Александр Рыбин

Паруса «Надежды»

Морской дневник сухопутного человека

Описанные события в романе носят вымышленный характер. Образы, созданные автором, являются собирательными. Любые совпадения имен, фамилий, должностей, учреждений, обстоятельств и сроков являются случайными.

Одиссея Александра Рыбина

Есть два разряда путешествий:

Один — пускаться с места вдаль,

Другой — сидеть себе на месте,

Листать обратно календарь.

А. Т. Твардовский

Когда открываешь незнакомую и хорошую книгу, то непосредственное впечатление иногда побуждает понять средства, которые использовал автор, ту особую литературную кухню, создающую эмоцию, мысль, послевкусие, наконец. И чаще всего такое исследование ведёт к традиционному классическому жанру, который каждый писатель использует своеобразно и всегда индивидуально. Эта основа — освящённый временем стержень стиля и приёмов, создающий поле и краску сюжета.

Тема странствий известна в мировой литературе с древности. Уже в античности существовали описания путешествий по морю — периплы. Греки знали в этом толк, их Таласа — совершенно сакральное понятие. Огромность и величие стихии вносит в такие произведения уникальное настроение. Вот и здесь читатель в него включён, становится в буквальном смысле субъектом произведения, в котором повествуется о путешествии в чужие, неизвестные или малознакомые края. Подлинность переживаний поддержана реальными впечатлениями автора. Масштабы действия сегодня растут, и сюжет повести охватывает треть земного шара.

Конечно, эффект присутствия относится только к талантливым книгам. При этом странствия, бывшие в действительности и вымышленные, могут сочетаться в причудливых комбинациях, и автор повести — «морского дневника сухопутного человека» — использует этот приём совершенно осознанно, делает его канвой повествования.

Александр Рыбин — человек очень разносторонних дарований и интересов, это ярко отразилось в его новой книге. Законы привлечения читателя выразились здесь и в том, что её фабула использует авантюрный сюжет как средство столкновения жизненных идей, психологий и остропроблемных ситуаций. Отсюда смещение и смешение пространственных, временных и психологических планов произведения, сочетание конкретной предметности с художественным гротеском ситуаций, стилистическая разноплановость многих её фрагментов. Роман вмещает в очень динамичной форме богатое и заманчивое содержание. Это отчасти географический экскурс, отчасти россыпь морских баек, отчасти фрагменты истории, отчасти отсылка к политике, или социальный срез, или лирика. Такое сочетание расширяет границы жанра, создаёт широкий спектр свойств и особенностей текста. Каждому читателю Рыбин даёт всё, что тот захочет найти. И всё это — день сегодняшний, то, что рядом на втором и третьем планах обычного человеческого внимания, но тесно увязано с жизнью всей планеты.

Динамизм. Это свойство живого выражено уже в названии книги. И первый пласт смысла — это, конечно, глубокая вера автора в то, что всё поправимо и для судьбы каждого, и для общечеловеческой. Лирическая струя, проходящая сквозь оба слоя сюжета, этому очень способствует. Кстати, параллельные реальности, ближайшая к автору и альтернативная, сплетены им мастерски. Интересно, что при естественном пересечении, перекличке многих событий, такой приём не оставляет впечатления избыточности. Может быть, А. Рыбин решает этим очень естественную для мужчины потребность — создание частичной альтернативы, проживание себя другого в соседнем пространстве. Не потому ли так захватывали — и теперь это для многих из нас не утрачено — Майн Рид и Жюль Берн.

В этом произведении дневниковые заметки трансформируются на глазах у читателя в некоторый идейно — художественный сплав. Именно живое личное впечатление создаёт эффект подлинности, ощущение причастности и присутствия. Не надо бояться значительных определений, если они точны. Это судно — частица Родины, и молодость плавсостава здесь тоже знаковая. Здоровье сюжета, определившее трансформацию судьбы лирического героя — тоже характерная черта авторского стиля Александра Рыбина — оптимизма несмотря и вопреки. Замечу, что тут нет следования шаблонам соцреализма.

Автор помещает основную часть действия в среду, ограниченную парусником, хотя и первая часть повести для главного героя психологически замкнута. Это делает построение фабулы в чём-то родственным произведениям Агаты Кристи, книга написана по законам ещё и детективного жанра. Но если произведения английской писательницы на мой вкус суховаты, с упором на схему и логику, то здесь произведение живёт полно кровно и полноценно. Подкупает конкретность портретов и характеров. Некоторые к тому же двойственны в силу замысла — и в этом есть своя философия. Каждой главе предпослан эпиграф из произведений писателей, родственных по духу, эта классическая традиция тоже делает повествование дружественным читателю. Последнюю главу предваряют слова Генриха Гейне: «Бог простит мне глупости…», один из интегралов этики А. Рыбина.

Роман «Паруса "Надежды"» надо судить по законам художественного жанра, многоплановым и разнообразным, и он выдерживает испытание. Отличный язык, все герои в ней не случайны, каждый имеет свою драматургическую ценность. И подвернувшийся автору вьетнамский рыбак, лицо бессловесное, выполняющее, по сути, служебную функцию и нарисованное короткими резкими ударами, вдруг становится трагедийной фигурой первого плана, метафорой неблагополучия нашего мира.

Но главное в книге — опять же оптимизм, не сводимый к хеппи-энду, живой и искренний, основанный на прочном фундаменте убеждений. Александр Рыбин ничего не утаивает в итоге, и поэтому к этой книге хочется вернуться опять, как к хорошему знакомому. Полноценное, радующее чтение. Рекомендую.

Александр Соболев

Морской дневник сухопутного человека

7 января 20… года

Копался рассеянно вчера в своем письменном столе, пытаясь, навести хоть какой-то порядок, и, что называется, нарыл в самом нижнем ящичке то, без чего когда-то я не мог прожить и дня. Это мой дневник. Подержал в руках, полистал. Страниц двести, а может, и больше, исписанных аккуратненьким, ровненьким (почти всегда), каллиграфическим почерком. Засунул было свой юношеский дневничок, эдакий жилетик отрочества, сундучок умных слов и предложений начинающего ловеласа и повесы, опять подальше. Но тут же подумалось: «А и вправду, надоело выкладывать дребедень в твиттере и инстаграме, когда есть он — мой тайный исповедник. Тем более я же не карябал там, в электронных сетях, о чем-то личном, иначе бы это попахивало литературным эксгибиционизмом, а так, походя, в спешке, на бегу, о том, что лежит на поверхности, — бросал народу: нате, пользуйтесь. А сюда, на бумагу, в дневник, — пожалуйста, заноси, какой ты есть на самом деле; это же только для себя любимого.

Тут же засомневался: а не надоело ли мне? Но почему-то опять достал свою душегрейку и нежно погладил потертый кожаный переплет блокнота. Когда-то сюда я методично вбивал не только свои, но и чьи-то умные мысли (их гораздо более моих), чтобы при случае выдать за плод своего ума. Аккуратно выписывал целые фразы, кои можно было ввернуть при случае, чтобы барышня обратила на тебя внимание. Ну и всякие сопли… Блокнотик, родненький, тут много такого, что только для тебя, для твоих страниц, — ни для кого более. Я и не открывал тебя года три, а однажды, был грех, даже хотел тебя изничтожить на костре инквизиции, но что-то помешало — наверное, наша с тобой общая память… Что-то мне подсказывало, что ты еще пригодишься. К тому же полблокнота еще не заполнено и девственно чистые страницы покорно ждут своего хозяина. Да и событий изрядно поднакопилось за прошедшее время. Я, было, потянул за ляссе — шелковая ленточка услужливо подсказала, на каком моменте жизни я остановил свой письменный марафон, — но тут же осекся: пускай то, что было, останется в прошлом; не буду до поры до времени ворошить его… при таком изумительном настоящем!!!

Поставил точку, а потом, презирая все знаки препинания, воткнул, как копья и ли свернутые знамена, три восклицательных знака.

23 января

И вот оно, неожиданное по времени, но долгожданное по жизни приглашение! Теперь мне кажется, я ждал этого предложения и это было смыслом моего бытия. От такого подарка, конечно же, грех отказываться. И мне необходимо пройти эту юдоль, чтобы почувствовать себя настоящим мужчиной. Такое может быть раз в жизни. Интересно, а если бы мне предложили полететь на Марс в одну сторону с последующей возможностью организовать там первую колонию землян? Наверное, я бы тоже согласился. (Здесь я, правда, задумался и зачеркнул слово «согласился», а поставил вопросительный знак и вывел неровным почерком: «чуть — чуть подумал».) А тут вам не Марс, а наша старушка Земля, исхоженная вдоль и поперек, но от этого не ставшая менее притягательной для любознательных. Кто же не мечтает пройти по морям и океанам через полмира, да еще на паруснике, собственным корреспондентом… Красота!!! Осталось только доказать, что ты лучший. И что это именно твой шанс, а не чей-то еще.

10 февраля. 15.55

Надо непременно зафиксировать это время. Кажется, именно мою кандидатуру поддержали в Союзе журналистов. Искренне жаль Бубнова, которого «завалили»; он что-то там пытался острить в мою сторону, что посылают сопляков, — я ему в ответ порекомендовал перечитать «Пятнадцатилетнего капитана», а что касается соплей, они проходят у кого-то раньше, у кого-то позже. Он тут же осекся и воззрился на меня тяжелым и мудрым взглядом галапагосской слоновой черепахи.

Ну да, я молод, амбициозен, но именно ваш покорный слуга удостоился губернаторской премии за журналистское расследование. Да, я нескромен. Может быть, в дальнейшем, когда мне будет за сорок или за пятьдесят, как несчастному Бубнову, я буду неприхотливо почивать на лаврах и давать дорогу молодым. А сейчас я кричу во все горло! Ура!!! Я иду в плавание на паруснике «Надежда»! Накропал каракулями «в плавание» и вспомнил, что плавает только… Конечно, я ухожу в поход на настоящем трехмачтовом фрегате под названием «Надежда»! Что-то много появилось восклицательных знаков в последнее время.

Предисловие к будущему роману

В кабинете заместителя главного редактора газеты «Вечерний город» было прохладно. Сюда почти не проникал гул машин с Большой Садовой; правда, иногда доносились свистки маневровых электровозов и электричек: рядом находился пригородный желез нодорожный вокзал. Зам главного Татьяна Владимировна, близоруко щуря глаза, долго вглядывалась в улицу, будто там, за окном, происходило что-то ужасно интересное; потом неожиданно юрко развернулась, обратив к Илье свое красивое, ухоженное лицо. Смотрела она на него с легкой укоризной и грустью.

— Это, конечно, твой выбор, и я его уважаю. Кстати, ни для кого не секрет, что последнее время ты не очень-то утруждал себя работой… То, что ты писал, мягко говоря, меня не совсем устраивало. Тем не менее, я, наверное, пойду тебе навстречу. Но у меня есть условие…

— Да, я очень признателен. — Илья попытался приподняться из глубокого кресла.

— Сиди, — она поморщилась. — И тут нет заслуг твоих дедушки и бабушки. И мамы, — добавила она, чуть помолчав. — Просто я верю в тебя! А что касается… — Споткнувшись в середине фразы, она нервно стала перебирать какие-то бумаги на столе, потом, спохватившись, продолжила чуть язвительно: — Ты же знаешь, как я люблю вашу семью. Господи, какие родственники за твоей спиной!.. Думаю, догадываешься, почему я напомнила вашей милости, о твоей родне.

Татьяна Владимировна знала, о чем говорила, так как дружила с матерью Ильи с пятого класса и своими близкими, почти родственными отношениями они отвергали сентенцию, что женской дружбы не бывает.

— Они, твои родные, я знаю, тоже в шоке. Кошмар! Четыре месяца — сплошная вода! С ума можно сойти. У тебя же нет опыта в подобных делах, никакого! И опять же, бывают кораблекрушения…

— Даже в ванной можно захлебнуться, — сыронизировал на язвительный тон шефа Илья, но тут же осекся, увидев, как ее задела его шутка.

— Не надо оттачивать сардонический стиль разговора подчиненного с начальником на своем руководителе. Все — таки по отношению ко мне это запрещенный прием.

Она снова замолчала, перебирая бумажки на широком редакторском столе. Потом украдкой взглянула на него:

— Повторяю, я почему-то верю в тебя. У тебя есть несомненный талант! Когда тебя накрывает, на тебя любо — дорого смотреть. Ты только не очень-то зазнавайся. Это всё я тебе авансом говорю. Так вот… — Она опять подошла к окну. — Я тебя, конечно, отпущу в это опасное путешествие, только с одним условием: что ты готовишь материал, и не просто про природу и голубые моря и океаны с чайками и пингвинами, а непременно с экскурсами в историю. И еще добавь туда интриги, драматизма и экшена. Ты это умеешь. Хотя я думаю, что там будет и так много чего такого… Сможешь каждую неделю присылать мне материал на пятьсот — семьсот строк?

Она повернулась и испытующе посмотрела на него.

— И главное, чтобы привязка всей истории имела отношение к Ростову, чтобы было предельно ясно, откуда всё началось. У меня даже идея одна есть… Ну, как, сможешь?

— Семьсот строк — легко.

— Смотри, нужно выдержать этот темп. Мне надо не просто пустое описательство, а…

— Почувствовать себя ковбоем.

«Почувствовать себя ковбоем», любимое выражение Татьяны Владимировны, подразумевало всё: и драйв, и напор, и необычный сюжет, и неожиданную развязку… В общем, всё, чтобы газетную страницу открывали с нетерпением, чтобы ее ждали и обсуждали. И всё это было в биографии газеты «Вечерний город». Конечно, не всегда. Но Татьяне Владимировне, когда она видела, что интерес к газете стал угасать, а тираж — падать, всегда удавалось нащупать нить Ариадны и вывести «Вечерний город» из очередного тупика, подняв издание на новый уровень.

— Я знаю, ты сможешь. — Она вдруг посмотрела на Илью с материнской заботой, и голос ее потеплел. — Ты, главное, береги себя… Итак, в каких странах у вас намечаются во время пути стоянки?

— Если вкратце, из Новороссийска идем в Румынию, порт Констанца, — это будет гонка, регата. Там мы пробудем два дня. Потом Сочи, Севастополь, там меняется часть команды и через Стамбул — парусник идет на Лемнос. Что касается Стамбула, не очень уверен, что мы там остановимся, а вот на Лемносе у нас точно стоянка три дня. Я уже получил необходимую информацию из Владивостокского морского университета.

— Лемнос, Лемнос… — Татьяна Владимировна смешно наморщила носик, пытаясь что-то припомнить. — Ах да!

Лемнос, греческий островок… Что-то припоминаю… Точно, ну, конечно же, там, наши кадеты ухаживают за русским кладбищем. Я где-то об этом недавно читала.

— Там упокоилось много наших казаков с Дона и Кубани, бежавших от большевиков. Я, когда готовился, читал материалы, был просто поражен, сколько судеб, сколько разбитых сердец!

Татьяна Владимировна пересела к нему поближе, на диванчик.

— Неплохо бы обширную статью об этом написать в нашей газете, в рубрике «Далекое — близкое». Мой прадед тоже где-то сгинул: то ли в Турции, то ли в Сербии. К сожалению, в нашей семье на этот счет противоречивые сведения. Бабушка всю жизнь таилась и поделилась с нами уже в конце жизни. Эта тема у нас всегда была под строжайшим запретом: боялись, что он воевал с красными и за это всех репрессируют. Когда она была девчонкой, очень пугалась кожаных тужурок: на ее глазах во дворе их дома расстреляли деда и родного дядю. Ладно, вернешься — обсудим. Я думаю, по итогам твоего путешествия, помимо твоих репортажей с парусника, много о чем можно будет потом написать. — Она тяжело вздохнула и переменила тему: — Давай, молодой и перспективный, докладывай, куда дальше ваш парусник держит путь.

— Предположительно маршрут такой: Хорватия, порт Задар, там мы тоже стоим три дня, потом Тунис, кажется, Бизерта, потом, может быть, заглянем в Гибралтар, но это неточно, и с попутным ветром — через Атлантику, там мы проследуем через Панамский канал прямиком на Штаты, Сан-Франциско, Гонолулу — стоянки в портах там тоже предусмотрены — и, наконец, Владивосток…

— Впечатляет! — Татьяна Владимировна переместилась с диванчика за редакторский стол. Тон вновь стал официальным.

— Так вот, первый материал я жду из Румынии. Немного напишешь о гонке. Мы тебя позиционируем как собственного корреспондента, так что зарплату надо отрабатывать… И, собственно, о жизни на паруснике и не только о ней — всё интересное. Не мне тебя учить. О жестких сроках выхода материала не смей забывать… Потом Лемнос, — она смягчилась. — Может быть, удастся добыть о наших земляках какие — либо подробности, было бы просто здорово! И тему, тему разрабатывай, чтобы путешествие на крылатом паруснике было искренне, живо и талантливо подано нашему читателю!

1 июня. 10 часов утра

Привет! Мне самому. (Я стал уважительно относиться к себе и даже здороваюсь на страницах дневника.) Не кажется ли тебе, что ты самонадеянный болван, если ввязываешься в эту авантюру? (Но как же мне далеко до совершенства! И главное, отказаться уже невозможно. Следующим вопросом я ставлю самого себя в тупик.) Кому и что ты хочешь доказать? Наверное, прежде всего себе, хлюпику и не очень смелому человеку, что я что-то могу. Это я-то не смелый? Ух, какой смелый! Но тебе — то, дневник, я могу сказать по большому секрету: поджилки у меня все равно трясутся. Я попросту авантюрист. И становится даже стыдно за писанину, что накорябал в порыве эмоций 23 января. Ухарь! Самонадеянный идиот!

Тот же день, только вечер

В Ростове еще не жарко. Молодая зелень. Цветут акации. Впереди целое лето. Но это лето город проведет без меня. Я уже в автобусе, который не спеша пробирается из городских пробок на трассу. Впереди неизвестность… Нет, что я такое говорю! В перспективе меня ждет всемирная прославленность: я эдакий современный Тур Хейердал, Семенов-Тян-Шанский, Пржевальский, Федор Конюхов и еще кто там местного разлива… Осталось только пройти эти моря и окияны.

Написал для себя, чтобы всегда эта запись была на виду: мысль материальна, и материальна вдвойне, ежели она изложена на бумаге, — кто-то очень умный сказал, но не я, а жаль…

Итак, моего героя тоже зовут Илья. Отныне я его создатель, повелитель, и от моего умонастроения зависит его судьба. Она будет тесно переплетаться с моей историей, но не настолько, хотя это всё в руках Господа! Аминь.

Татьяна Владимировна прочитала мое предисловие: «Конечно, спасибо, что находишь и мне место в твоем романе, только, может быть, изменишь имя — отчество?» Полемизирую с вами, моя дорогая. А зачем? Хватит вам и того, что я изменил название газеты. Будьте неким мостиком… Нет, слово нужно другое — может быть, звеном? Нет, все — таки мостиком между моими дневниковыми записями и романом. И на этом точка… нет, многоточие…

2 июня. 6.15 утра

Написал первые строчки. И еще эпиграф, который был мною зафиксирован для чего-то сто лет назад и вот теперь нечаянно пригодился.

Вот он:

Колыхается океан ненастный,

Высь небесную кроет сумрак серый.

Удалой пловец держит путь опасный

С твердой верой.

К. Павлова

История должна быть обязательно не только о море, но и о любви. Или не так: не только о любви, но и о море.

Но, еще не увидев парусник, что называется, вживую, а только его многочисленные снимки, выложенные в Интернете, я уже влюбился. Потому что невозможно в него не влюбиться.

Нашел опубликованные в Сети основные характеристики парусника:

Фрегат «Надежда» — трехмачтовый трехпалубный парусник неограниченного района плавания. Он предназначен для учебных целей.

Корпус, мачты и реи стальные. Парусное вооружение полное, типа корабль (фрегат). Двадцать шесть основных парусов, из которых четырнадцать — прямые, а двенадцать — косые, имеют площадь около двух тысяч семисот семидесяти квадратных метров. Паруса изготовлены из крепчайшего дакрона. Обслуживание такелажа и парусов — как в девятнадцатом веке, то есть вручную.

Длина с бушпритом — сто десять метров, если уж быть точным, то сто девять метров и сорок сантиметров, наибольшая длина корпуса чуть меньше девяноста пяти метров, ширина — четырнадцать. Осадка — шесть целых шесть десятых метра, высота грот — мачты — сорок сантиметров не дотягивает до пятидесяти метров. Фок — мачта и бизань чуть поменьше. Кроме парусов фрегат «Надежда» оснащен двумя двигателями, каждый четыреста шестьдесят восемь киловатт; скорость под машиной — одиннадцать узлов. Водоизмещение судна — около трех тысяч тонн; запасы пресной воды — триста тридцать две тонны, топлива — двести шесть тонн.

Потом допишу, как состоится наше с ней свидание. Спросите, с кем свидание? Ну конечно, с ней, с красавицей «Надеждой».

3 июня. 22.40. Ночь в Крыму

Сижу в своей каюте (у меня собственная каюта!) и кроме бесконечного: «Это потрясающе!!!» — ничего конкретного не могу написать. Просто, когда я «Надежду» увидел воочию, поймал себя на мысли, что пишу о паруснике, а подразумеваю девушку. Так вот, когда я увидел эту красавицу девушку, пришвартованную у причала, мое сердце ёкнуло. Белоснежная прелестница — глаз не оторвать. Как бы сосредоточиться и писать в тему…

Наконец отправил первые пятьсот строк в «Вечерний город». А помнится, обещал семьсот, но где их взять, если я постоянно чем-то занят? На самом деле — суета. На что-то вечно отвлекаюсь. Что напишет мне в ответ Татьяна Владимировна?

Кстати, услышал первое же неизвестное мне слово — шильдик. Слово-то какое — с негативной окраской: шильдик, шильдик… Похоже на «шибздик». А оказалось — номерок на двери с названием помещения. Надо бы слова новые записывать, словарь терминов морских завести для себя, чтобы не облажаться.

И еще… Кажется, меня здесь не ждали… или, мягко говоря, не очень рады моему прибытию на корабль. Про душевный прием я написал бы так: «Он вступил на палубу «Надежды», как когда-то на нее же, лет эдак под двести назад, пожаловал барон Лансдорф, — его никто не ждал, не ждали и вашего покорного слугу…»

На самом деле я не очень-то обиделся на такой камуфлет. Помнится, прошлой осенью к нам из районной газеты пожаловал один чудик, набираться опыта; лез везде, вот тут даже уместно выражение — совал свой нос, так как шнобель у него был отменный. Так скажем, вся редакция встретила его с большой прохладцей… С таким же радушием на корабле встретили и меня. Возможно, ждали кого-то другого, а приперся я. Нос свой, правда, никуда не сую, пока. А там видно будет. Ладно. Приняли, как приняли. Не велика птица. Лишь бы провожали хорошо. Прием этот я уж как-нибудь переживу.

Итак, я начинаю свой роман.

Мажор и форс-мажор

Ни счастья, ни страдания,

Ни друга, ни врага…

Пуститься бы в скитания,

Удариться в бега!

Наталья Атланова

Окна спальни выходили в тихий дворик. Шум машин, людской гомон с Пушкинской сюда не долетали. Солнце показывалось ближе к вечеру, и поэтому в комнате царил вечный полумрак. Летом здесь было прохладно, а зимой тепло и сухо: ледяной ветер, прилетавший с Дона, не облизывал стены своим шершавым языком даже в самую промозглую погоду.

Сотовый телефон заерепенился на прикроватной тумбочке. Через некоторое время из — под одеяла вынырнула рука, нащупала его и утащила. Чуть погодя одеяло улетело на пол.

Молодой человек лет двадцати трех — двадцати четырех, со всклоченной пшеничного света шевелюрой, порывался что-то сказать в трубку, но ему, видимо, не давали слова. Он в нетерпении вскочил, по-прежнему держа сотовый у уха, тщась при этом еще и закурить. Руки у него заметно дрожали. Зажигалка выскользнула и улетела под кресло. Разломив в ярости сигарету, он попытался открыть бутылку с минералкой, но тут же весь облился.

— Мама! Ты мне дашь вставить слово? — заорал он наконец в трубку. — Я всё знаю! Кто я и что я! На следующей неделе все проблемы будут решены. — Он отключил телефон и со злостью швырнул на постель.

Тут в дверь решительно постучали:

— Илья, мальчик! Ты пробудился, наконец, открой же дверь.

На пороге стояла бабушка.

— Я проснулся и получил очередную порцию промедола от твоей дочки. — Молодой человек картинно поклонился и развел в стороны руки, одновременно присев в шутовском книксене.

— Прошу тебя, прекрати паясничать и разговаривать со мной в таком тоне. Я так понимаю, ты вчера опять что-то натворил.

— Наверное. Впрочем, еще не знаю.

— Прекрати немедленно! У дедушки опять высокое давление, и я бы не хотела…

— Хорошо, не буду! — Молодой человек завалился в глубокое кресло и вытянул жилистые, покрытые густым рыжеватым покровом ноги.

— Иди завтракать. — Интеллигентного вида старушка, одетая так, будто ей идти на прием к губернатору или в дворянское собрание, поджала губы. — Тем более, Илья, уже два часа пополудни.

— Как два часа! — Илья вскочил.

В подтверждение ее слов из гостиной раздался характерный щелчок и послышался бой старинных напольных часов.

Илья рассеянно ковырялся в тарелке, изредка искоса поглядывая на свое отражение в зеркале. За спиной застыла статуей старуха; изредка поправляя старинную брошь на груди, она зорко наблюдала за рукой внука, который лениво издевался над остывшим бифштексом.

Ему очень хотелось выпить, и он даже знал, где стоит бутылка в буфете, но домашний полицейский твердо стоял на посту. Любой взгляд в сторону буфета был бы немедленно прочитан «гроссмутер», как иногда любил он называть свою бабушку.

Пришла эсэмэска: «Выйди на связь». Илья повертел в руке дорогой смартфон. Опять посмотрел на свое отражение в зеркале. Вид был неважнецкий.

— Привет, Влад! — Илья оставил основательно препарированные полбифштекса на тарелке и продефилировал в ванную комнату, где на всю мощь включил кран с холодной водой.

— Привет, привет! — донеслось с другой стороны. — Уже доходит три часа, а ты молчишь. У тебя проблемы, а ты их…

— Я сейчас об этом думаю.

— Об этом поздно думать, Илья; их надо уже закрыть, срочно. Ладно я, как твой друг, могу подождать. Мои, скажем так, затруднения… фиг с ними, можно повременить. Ты не парься. Но Арсен… он не хочет ждать ни минуты. Что ты молчишь?

— Арсен вчера говорил про сто тысяч гринов, но мы были пьяные, не стоило всё это таких денег.

— Ты же машину видел.

— У меня есть знакомые автомеханики, они…

— Илья, ты, наверное, не понял. Арсен хочет сто тысяч штук. А ты вчера сказал, что это фигня-вопрос. И перед всей компанией расписался.

— Мы же были поддатые.

— Ты не отвечаешь за базар?

Илья помолчал.

— Послушай, Влад, мы же знаем друг друга с пеленок.

— Да я ведь не требую от тебя бабло. Мою машину ты можешь чинить, где хочешь, я тебя не тороплю. Главное — Арсен. Если ты не достанешь деньги сегодня к вечеру, у меня и, особенно, у тебя начнутся проблемы. Я советую: набери Арсена сейчас же…

Связь прервалась. В дверь постучали:

— Илья, выключи воду…

Парень засунул в уже полную ванну голову и, открыв глаза, смотрел на рой белесых воздушных пузырьков, образованных от водопада, несшегося из открытого на всю мощь крана холодной воды. Воздуха стало не хватать, но он всё держался из последних сил, пока не помутнело в глазах и он не хлебнул воды. Закашлялся. В дверь опять забарабанили. Он закрыл воду. Отдышался и набрал номер Арсена.

— А, дорогой! А я уже заволновался: что-то случилось… Ты не отзвонился, как обещал. И уже должен быть с баблом у меня.

— Арсен, давай не по телефону.

— Вези деньги! Ты же сто процентов виноват… Что еще обсуждать?

— Вчера ты назвал нереальную сумму, я могу машину починить гораздо дешевле…

— Ты хочешь починить ее сам?

— Да!

— Не вопрос. Ты у меня ее купи за те деньги, что я купил. Сто пятьдесят штук. Это я тебе как другу уступаю, хотя с тюнингом она мне обошлась в сто шестьдесят. Я согласен.

— Но, Арсен…

— А если нет, то принеси мне сто сегодня, чтобы я не был посмешищем дня. Ты меня понял? — На том конце отключились.

Илья выскочил из ванной с мокрой головой, с выпученными глазами промчался к себе в комнату. Так, вчерашнее происшествие стало обретать ужасный оборот. Никогда еще не слышались так четко финальные аккорды его дурацкой «мажорной» жизни. Какого черта он сел в машину Влада, ради чего фестивалил?! Все эти гонки стритрейсеров по ночному Ростову, вся эта бравада, коктейли, сучки в коротких юбках… О, Господи! Влад сам попросил дожать; он уже был никакой, еле держался на ногах. Сзади на кожаных сиденьях его «мазды» расположились две хохотушки. Дуры, которые смеялись как ненормальные над любой их шуткой. Может, они даже были обдолбанные. Илье тоже предлагали пару раз курнуть, но он и без этого сам себе казался крутым мачо. Когда вырвались вперед, ему вообще представилось, что он сидит у компа и проходит трассу Need for speed. Влад, сидевший рядом, тупо твердил: «Сделай всех, сделай! Завтра «У борца» на Малиновского накрою поляну».

Илья и «делал» всех. Вот и финиш. Они первые. Какого черта он тогда не вышел из-за руля! Всё было бы хорошо. Но сзади визжали эти матильды, открывали шампанское, наливали ему шипучую, искристую жидкость в рот прямо из бутылки. Влад, чуть пошатываясь, вышел из машины, театрально раскланялся и застыл в томном реверансе. Все бурно зааплодировали. Илья же вдруг решил напоследок сделать «карусель». Выжал одновременно газ и тормоз; машинка крутанулась один раз, второй, обдав всех белесым облачком, запахло паленой резиной. Девчонки на заднем сиденье завизжали пуще прежнего. Народ расступился и устроил овацию. Но Илье этого было мало, он раскручивал машину раз за разом. Рванув в завершение изо всей силы руль, он на секунду потерял концентрацию; от этого машину развернуло в другую сторону, кинуло на тротуар, а оттуда, чуть взлетев, «мазда» влепилась в припаркованный «Лексус LX», возле которого стоял обалдевший от всего про исходящего хозяин внедорожника Арсен.

Арсен в гонках не участвовал, он обычно подъезжал сначала к старту, а потом не спеша подруливал к финишу. Не то чтобы он был в стороне, нет, он был вместе с компанией. Вроде такой же, но его от других мажоров отличало одно обстоятельство: у Арсена был свой бизнес. Два ресторана — один на Левбердоне, другой на Малиновского — и несколько саун. И, соответственно, он деньги тратил не папенькины, а свои. В общем, он был не совсем мажор. Арсен любил считать деньги. Остальные в их компании бабло не считали, они его тратили. Редко кто из них бывал на мели более двух дней. Мамы и папы покупали им крутые тачки, дорогие шмотки, деньги они брали в тумбочке, а тумбочки у папы и мамы были забиты доверху купюрами нежно — зеленого или розового цвета.

Их было пятеро, счастливчиков по жизни, как они тогда про себя думали: Илья — журналист, Влад — лаборант в мединституте, под покровительством своей маман, Сергей по кличке Агроном (папаша занимался скупкой зерна), Паша по кличке Пистолет, отец которого был ментовским начальником, и Арсен. Все они, кроме Арсена, дружили, чуть ли не с детского сада, потом закончили четырнадцатую гимназию; все прошли мученический путь в институтах, не посещая лекции, беря то и дело академические. Но судьбинушка «вьюношей» как-то хранила: ни у кого из них не было, по большому счету, проблем с законом. Так, по мелочи: штрафы, вызовы наряда на квартиру по звонку рассвирепевших от постоянного гогота соседей, когда они оттягивались по-черному. Но обычно Пистолет звонил папе — менту и тот всё как-то утрясал.

4 июня. 10 утра

Что там про романтику говорить! Про неё позже. А сейчас немного о странностях бытия. Капитан как-то несообразно ко мне отнесся. Будто я ему в карман плюнул. Или задолжал. Смотрит с хитрецой и подозрением. Тут какая-то тайна есть: расставаясь, он что-то буркнул по поводу журналистов… Видать, наш брат уже ему основательно насолил до меня. Так и хочется вывести его (в отместку) в какие-нибудь отрицательные герои в моем романе. Стал пробивать его по своей базе. Приличный человек. Четверо детей. Закончил Владивостокский морской университет, чем-то там награжден, в море рвется, как домой, а не наоборот. Ну да ладно…

Пишу дальше. Начало вроде Татьяне Владимировне приглянулось: ответила, что ждет продолжения. А я и сам в нетерпении, например, кого-нибудь замочить в порыве ярости, но знаю, еще рановато. Пишу — строчу, ждите, дорогой шеф. Будет вам и море, и…

Что меня повеселило от души, так это первое знакомство с местным населением — встреча на палубе с одним курсантиком. На мой вопрос, что привело его в море — может, романтика и всё такое, — получаю полуответ, полувопрос, который был довольно странен для меня:

— Романтики никакой. Все в семье моряки, а я куда пойду?

Фиксирую для себя: «Курсант Дима Серый (Серый — это у него фамилия такая), 38-й кубрик».

Сказал он это мне с какой-то обреченностью и безнадегой. Мол, не мне решать. Судьба. Наверное, введу этот персонаж в свою книгу.

Как будет дальше, я не знаю, но пока на корабле скучно и однообразно. Говорят, что завтра наконец мы выходим в море и начинается гонка. Поскорее бы уж!

Года три назад Илья, Влад, Агроном и Паша — Пистолет кутили на левом берегу в ресторане. Когда же пришло время оплачивать счет, Пистолет стал заигрывать с официанткой. Любезничал он с ней, как всегда, специфически, как сынок ментовского начальника. Заглядывать в разрез блузки, лапать за попку — это еще самое невинное в его так называемых шутках. Делал он это без улыбки, со взглядом наивного школяра. Девчонка пыталась перехватить его руки, но он застенчиво шептал ей пошлости и предлагал расплатиться за компанию где-нибудь в укромном месте. Официантка была, видать, неопытная: расплакалась и убежала в подсобку. Тут неспешно подрулили двое охранников, потребовали заплатить по счету побыстрее и подобру уносить ноги. В ответ на это Пистолет достал какую-то корочку и помахал ею перед физиономиями бульдогов. Ксива не произвела на них никакого впечатления. В общем, невинные шутки загулявших тогда еще начинающих мажоров конкретно стали перерастать в конфликтную ситуацию. Публика за столиками, подогретая спиртным, с интересом следила за переговорами двух сторон с демонстрацией зверских физиономий и жонглированием столовыми приборами. В общем, запахло жареным.

Народ, конечно, жаждал зрелища. Субтильные музыканты, повидавшие всё, продолжали лабать что-то из раннего Элиота Картера. Джаз придавал стычке пикантность: будто это происходило в тридцатые годы прошлого столетия где-нибудь в Нью — Джерси.

А когда один из охранников насильно стал усаживать худосочного, с длинным носом, с прической «Я Гоголь» Сергуню, которого категорически, когда он выпивши, трогать было нельзя, что и требовалось доказать, Агроном тут же полез на обидчика с кулаками. И наконец на авансцене появился Арсен. Отослав охранников, он предложил всем мировую. Пузырь войны сдулся, драки не последовало, и публика тут же потеряла к инциденту интерес.

Арсен оказался хозяином заведения. В этом парне чувствовалась внутренняя сила. Миндалевидные восточные глаза смотрели чуть с прищуром и иронией, грудная клетка рвалась из белоснежной рубашки. Уши у Арсена были изломаны и представляли собой два галушка, прикрепленные кое — как на красивое и мужественное лицо. Чувствовалось наследие борцовского ковра. Так они познакомились. А потом и подружились.

С двух карточек Илья еле наскреб семьдесят тысяч рублей. Еще в карманах брюк и курток он насобирал пятнадцать штук; с этими деньгами он и приехал к Арсену. Тот долго рассматривал рыбок в аквариуме, предложил кофе. Но деньги не взял.

— Я сказал, сто тысяч зеленых. Или покупай тачку.

— Арсен! У меня проблемы. Ты же знаешь, я сегодня не потяну такую сумму.

— Неделя тебя устроит? И то это за то, что мы в одной компании. У меня к тебе ничего личного. Больше я повторять не буду.

— Ты же знаешь, я еще разбил «мазду» Влада.

— Это твои проблемы.

— Может, как-то по-другому разрулить… — Илья замялся.

— Без денег не приходи… будет плохо! — оборвал его Арсен. Глаза у него сузились.

— Что ты заладил: «это твои проблемы», «ничего личного»!.. Как в дешевых американских боевиках.

— В отличие от тебя, я бабки зарабатываю. И тачку у меня должны были забрать в среду. А ты, б…, сидишь на мамочкиных подачках и вообще не понимаешь, что происходит.

— Что ты сказал?

— Ты тут кулачки не сжимай! Если бы ты с этими ссыкухами не пижонил, всё было бы ничего. А так, ты не представляешь… Хотя постой… При тебе приезжали из Моздока за точилом. И я взял предоплату. Илья, ты попал, потому что попал я!

6 июня. Севастополь. Вечер

На баке собралось человек двадцать курсантов и с ними одна девушка — Настя. Все ее звали Настена. Прыщавые пацаны с развевающимися на шаловливом ветру гюйсами неуклюже шутили, обращаясь к ней, иногда с легким матерком; она же в ответ им как-то по-доброму, почти по-матерински, улыбалась. Я даже и не предполагал, что на паруснике могут находиться курсанты женского пола. Нет, я, конечно, за гендерное равноправие, но меня это поначалу немного смутило.

И ясно, что свора здоровых молодых кобелей не просто так перед ней кружила, задыхаясь от переизбытка тестостерона; она же смотрела на них чуть грустно, даже печально, всё понимая, и улыбалась при этом улыбкой Джоконды. Одета она была так же, как и все: в черные брюки и синие фланельки (в обиходе говорят фланки) с белыми гюйсами. А все же это была девушка, угловатая, не совсем сформировавшаяся, но прекрасная в своей чистоте и молодости. Потом я узнал — оказывается, на паруснике полно баб: буфетчицы, кастелянши, поварихи, уборщицы и врачиха. Только как-то они первое время были незаметны.

Вот и Настену я увидел только на второй день своего пребывания на паруснике. Была она с копной черных волос, с цыганским, непокорным, но исполненным какой-то затаенной тоски взглядом. Мила и грациозна, даже одетая в курсантский наряд, но ей бы пошли цветастые юбки-мануш. Где-то я уже видел такой поворот головы. На портрете Леонардо. Да-да! Я увидел молоденькую представительницу рода Герардини — Джоконды! А может, мне это и показалось. Во всяком случае, у меня проснулся профессиональный интерес — выудить всё о ее родословной: не затесались ли у нее в роду свободолюбивые предки — флорентийцы…

В жизни всё зашифровано, даже то, что на первый взгляд кажется простым и обычным. Вот споткнулся я сегодня, когда шел на завтрак, и что вы думаете — минут через тридцать заработал от Бабы Яги нагоняй… Я еще подумал — не к добру это, и вот нате, получите трендюлей… Написал про Бабу Ягу и подумал: а что, хорошая женщина, в судовой роли она значится помощником капитана по учебно — воспитательной работе — УВР. Любовь Ивановна Ширшова на метле не летает, но не хуже любого мичмана на военном корабле имеет привычку придраться к внешнему виду курсанта, к его поведению и соблюдению всех правил прохождения учебной практики на учебном паруснике. Больше того, как один из пострадавших от ее сложного характера, я все — таки как-то быстро сообразил, что без таких людей, как она, эти двадцатилетние жеребцы из 101-й роты морского университета превратились бы в банду…

Один из братьев-близнецов Орликовых — кажется, Саня, а может и Ваня, я их пока не очень различаю, 14-й кубрик, монументальные получились ребята, — рассмеялся, так по-доброму, когда увидел, как я на автомате, пытаясь не столкнуться с Бабой Ягой, юркнул якобы по делам к ним в кубрик.

— Что, тоже достала?

Я ничего не ответил, что-то промычал невразумительное, типа «спутал адрес», и вылетел вон.

Догнала меня волна гомерического курсантского хохота из четырнадцатого кубрика секунд эдак через пять.

Медянников Лев Аркадьевич, старший руководитель практики, чуть приоткрыв завесу корпоративной таинственности, как — то, в самом начале моего путешествия по морям-окиянам, в кают — компании, за обедом, шепотком, между первым блюдом и вторым, поделился со мной своими наблюдениями и поведал вкратце о внутренней жизни на паруснике:

— Пацаны приходят разные. С разным жизненным опытом и воззрениями. С различными знаниями и моралью. Море быстро отсеивает. Был у нас такой эпизод года три тому назад. Украли у капитана во время плавпрактики бутылку коньяка. Выстроили всех курсантов на палубе: «Кто спер?» Все молчат. Потом в порту Владика просятся двое списаться на берег. В чем причина, не говорят, мнутся, отводят глаза. Задерживать их не стали. Потом выяснилось: эти двое и сперли; один зашел в каюту капитана, другой стоял на шухере. Вместе пили, другим предлагали. Ребята потом поняли, чей коньячок, поэтому пригрозили: или уходите подобру — поздорову, или ребра переломаем. Молодцы ребята!

Со всеми курсантами я за ручку не здоровался, но экземпляры попадаются колоритные. Потом как-нибудь опишу.

Море забирает слабых, сильные выживают. Впитываю в себя сентенции, аксиомы и метафоры местной жизни. А еще слабых духом, списывают на берег и они там греются на солнышке…

7 июня. 20.30

Начало похода. Отвалили от причальной стенки 143, как-то обыденно и без особой помпы. Хлопотали ради этого два расторопных трудяги — буксирчики, которые аккуратненько вывели парусник из Южной бухты и развернули нас посередине Севастопольской бухты в сторону открытой воды.

Проходя мимо Приморского бульвара, поставили все паруса. Грянул марш «Прощание славянки», праздничная толпа махала платочками. Шли вдоль Севастополя. Вот уже остались позади набережные Корнилова, Клокачева и пляж «Хрустальный». Когда удалились от берега настолько, что лиц было не рассмотреть, из корабельных динамиков полились звуки вальса «Амурские волны», а потом уже над притихшей бухтой разлилось знаменитое «На сопках Маньчжурии». Почему-то захотелось всплакнуть. Что-то я рано становлюсь сентиментальным. Оглянулся: никто не видит? А на меня никто и не смотрел…

Уже в открытом море нас еще долго провожали дельфины. Когда вышли из Севастопольской бухты, навалилась смертельная усталость, будто на тебе пахали…

8 июня, воскресенье. Троица

Пал Палыч (какой-то начальник, не разобрался пока в иерархии на паруснике) ввалился утром рано в мою берлогу, предупредил, что теперь принимаем пищу в кают — компании, у каждого свое место. До этого принимали пищу вместе с боцманами, матросами и обслуживающим персоналом в столовой. Ну и, уходя, поздравил с праздником. «Троица», — пояснил он. «Ага!» — ответил я. Переглянувшись с отражением в зеркале, я ему, своему отражению, подмигнул: мол, усекаешь, парень, — жизнь-то налаживается.

Потом, после завтрака, тупо ходил за курсантами, которые внимали боцманским наставлениям, что обозначает тот или иной канат. Я еще удивился: это же морские волки, а не курсанты, что им-то рассказывать, они же из Владивостока сюда, в Севастополь, как-то пришли. Оказывается, курсанты прилетели на замену пацанам — второкурсникам. Произошла ротация: второй курс, прошедший путь на «Надежде» от Владика до Севастополя и покинувший свои дома три месяца назад, улетел домой, а свежие и более грамотные пришли на смену. Эти-то уже все здоровяки, считай, третий курс закончили. И на паруснике уже были не раз, только в таком дальнем походе им не довелось побывать. Боцман им вводную дает, чтобы освежить всё в памяти. Хожу бледной тенью за ними, пытаюсь фиксировать всё в памяти, но не запомнил ни черта.

Из подслушанного на баке:

— Это только начало; потом начнешь играть на губной гармошке, потом пить начнешь.

— Какое-то слишком брутальное объятие.

Разговаривали о судьбе России. Что, поговорить больше не о чем? Русские то и дело пекутся о мировых проблемах, обсуждают, ссорятся, даже дерутся. Ищут противоречия во внешней и внутренней политике и на самом деле думают, что от их умозаключений мир изменится к лучшему. Святая простота!

Тут мне подумалось: а я о чем? О бабах, о выпивке?

Врач на корабле Валентина Васильевна — надо запомнить имя — отчество, подойти и познакомиться: мало ли что там дальше будет? Может, чиряк где вскочит…

Начало 9 июня. Два часа ночи

Стояли у входа в Босфор. В зоне ожидания еще два сухогруза. Мы двигаемся малой скоростью. Проход через пролив в 9.45 утра.

Всю ночь в голове мысли о книге, концепция меняется. Парень — оболтус в Ростове на чердаке находит старый портфель, набитый бумагами, полуистлевшими страницами какой-то книги с сопроводительным письмом, где пишется, что произведен обыск у гражданина, и там… Полный бред! Или…

Оболтус живет на Пушкинской, 32, родители — во Владике. У него проблемы с местными бандитами, а теперь в Ростове он пытается продать содержимое саквояжа антикварщику, но получил по башке и еле унес ноги. Созвонился с родителями, отец помог устроиться на судно фотокорреспондентом. Оболтус решает сдернуть с корабля где-нибудь ближе к Израилю или в Азии, но тут встречает ее. Королеву! Нелепица и ахинея. Хотя, казалось бы, если собираешься написать о морском походе, то именно о нем и надо собирать в кучку материал. А вместо этого какие-то разрозненные впечатления.

То ли еще будет!

В соседней каюте живет моторист. Рыжий хмурый детина, лет тридцати пяти, ходит опустив голову, на приветствия не отвечает. Странный тип. Мне кажется, он на пути к сумасшествию. А что, очень может быть. Я-то на корабле чуть меньше недели — и то… несу всякую околесицу. Главное, то, что пишу ночью, вроде как нравится, а утром уничтожаю рожденные мною ночные «шедевры». Тоже мне Гоголь выискался с его вторым томом «Мертвых душ»!

Интересно, как меня воспринимают, — наверное, тоже с легким недоумением: хожу, сую свой нос куда не следует, задаю детские вопросы: а это зачем, а это куда? Тут море, у пацанов третьего курса плавпрактика, у экипажа работа. Один я хожу праздно… Человек умственного труда…

9 июня. Девять утра

Прочитал, что писал ночью, — опять полный вздор. Хотелось порвать на мелкие кусочки и бросить в море! Страдания молодого моремана — от нехватки простой и ясной идеи книги выдуваешь всякую чепуху. Литота! Мне кажется, одним местом чую, что жизнь на корабле предоставит и без ходульных сюжетов захватывающую интригу. Тем более сегодня в кают — компании краем уха услышал, что мы уже не идем на Бизерту и Панамский канал. Вот это новость! И все как-то нехорошо молчат! А капитан… А что капитан? Он что, должен обсуждать со мной такие вопросы? Конечно, нет.

16.45. Прошли Босфор, Стамбул. Впечатление незабываемое. Вошли в Мраморное море где-то ближе к 12.00, в полдень, то есть через пролив шли два с половиной часа. Стамбул — красавец! Если Черное море — глубоко голубое, аж синее, то Мраморное — неопределенной расцветки, всего по чуть — чуть: чуть буроватое, чуть зеленоватое и где-то даже бутылочного оттенка…

— Баренцево море пахнет огурцом, — сказал зачем-то мне старпом, проходя мимо. Я спорить не стал. От него струился аромат не огурца, даже не одеколона, а хорошего коньяка, это мой нос отлично чует. К чему здесь огурец и Баренцево море? Надо потом переспросить, когда познакомимся поближе.

Из баек, подслушанных на баке и в кают — компании:

— Капитан Скалкин поручался, на подпись понесли, смотрит — букву «к» по неосмотрительности заменили в его фамилии на «р». Капитан был хладнокровным и вежливым человеком. До определенного момента, конечно.

— Кто заполнял судовую роль?

Четвертый помощник отвечает:

— Я.

— Так вот, моя фамилия не Сралкин, а Скалкин, — надо мной ржет весь «портнадзор». Еще раз ошибешься — спишу на берег.

Предчувствие неприятностей

Жить можно, если нет альтернатив…

Ольга Андреева

Город преждевременно цвел и пах. Сирень бушевала. Каштаны на Большой Садовой вот — вот должны были распуститься, у парка Горького газон горел кумачовым цветом от тюльпанов. Клоуны у входа на аттракционы раздавали детям шарики.

Праздная толпа дефилировала по Пушкинской. Илья уселся на скамейку. Набрал телефон Пистолета.

— А, это ты! Ну, как ты там?

— Хреново, — Илья нервно затянулся сигаретой. — Ты можешь подрулить на Пушкинскую?

— Не вопрос. Как всегда, на том же месте?

— Да.

— Жди.

Влад и Агроном тоже были через десять минут.

— Похоже, он тебя задавит. — Агроном открыл бутылку пива, отхлебнул и пустил по кругу.

— Да, я ему звонил. Он послал меня к черту, сказал, что адвокаты ему не нужны. — Пистолет осторожно опустил приконченную бутылку «Будвара» в урну.

Илья осмотрелся по сторонам. По Пушкинской, будто по подиуму, демонстративно — безразлично прогуливались красивые барышни. Из летних кафешек, тут же открывшихся тут и там, доносились звуки музыки. Светило солнце, щебетали птицы.

— Может быть, у кого — то…

Влад первый отвел глаза.

— Илья, я, конечно, понимаю, ты влип и всё такое! Мою «мазду» ты тоже превратил в металлолом, и я подожду. Не вопрос. Но деньги… что я мог у? Ну, пятьсот, ну, семьсот евро. Ты же знаешь, на что я живу, мне родители из Африки присылают контрибуцию.

Пистолет заерзал на своей толстой заднице.

— Если тебя устроит пять штук, дам на год или когда отдашь. И то придется идти к маман на поклон.

Илья повернулся к самому богатенькому Буратино — Агроному. Сергей, похожий на воробья, стал бегать вокруг скамейки, на которой уселась троица друзей.

— Ну и что? Пистолет даст пять штук, Влад семьсот, ну я, может, если постараюсь, десятку подброшу. Математики мои, считайте — я — то учусь на журфаке, — сколько это будет? Чего молчите? В лучшем случае с Илюхиными — шестнадцать. А где остальные брать?

— Может, грабануть кого?

— Фильмов насмотрелся, придурок! — Влад замахнулся на Пистолета. — Думаешь, твой папаша тебя отмажет? — И обратился к Илье: — Когда тебе последний срок?

— Сегодня десятое апреля? — Илья достал новую сигарету, пальцы у него тряслись. — Значит, семнадцатого.

* * *

— Мое солнышко вспомнило обо мне.

Илья поморщился и отодвинул трубку, оттуда неслось что-то мурлыкающе: «котик», «зайчик», «соколик» — хотелось тут же блевануть.

— Ты что молчишь, соколик? — забеспокоились на том конце.

— Тебя слушаю, затаив дыхание.

— О! Ты меня уже заводишь!

— К тебе можно?

— Мой старый козлик уже в рейсе, так что ты вовремя.

У Ильи было такое выражение лица, будто он съел целый лимон, вместе с кожурой.

Старая сука, «учительница первая моя». Если бы не ее раз говорчики — рассказы о муже, капитане дальнего плавания, что он неплохой в принципе человек, но всё равно ведет себя как козлик, тапирчик, баранчик и ослик… А вот Илюшечка — мальчик золотой, соколик, солнышко, зайчик, котик и иногда несносный жеребчик. Если бы не эти уменьшительно — ласкательные прозвища, сюсюканье и пустая говорильня, эту Катю еще можно было бы терпеть. Несмотря на то, что ей сорок семь, хотя, конечно, она клянется, что тридцать пять. Но Илья-то видел ее паспорт. Они два раза летали в Турцию, Катенька оплачивала.

Если бы она еще не намазывала себя кремами, не орошала духами и черт знает какими пудрами себя не гримировала, если бы при этом она не подкачивала, не подкалывала и не подкладывала… Если бы… Если бы! Но запретить ей это делать было невозможно. В постели Илье иногда казалось, что он лежит не с женщиной, а с забальзамированным трупом. Один раз, когда они вдвоем перепили «Хеннесси» в Сочи, он пошел ночью познакомиться с тем, кто живет в унитазе, а вернувшись, увидел при лунном свете ее, благоухающую, похожую на подложенную к нему в кровать мумию. Тут его мозг окончательно вынесло, и тогда он заорал на всю гостиницу:

— Открой глаза! А-а!

Она испуганно соскочила с кровати и заметалась по номеру. Потом он просто ржал как ненормальный, а она его била подушкой, не понимая, что произошло.

Теперь они сидели у нее на уютной, убранной цветами, лоджии, пили кофе.

— Подожди ты с кроватью! — Илья отбросил ее блудливые ручонки. — У меня большие неприятности.

— Котик, тебе нужны бабки?

— Нет. То есть да! — Илья поперхнулся. — А ты откуда знаешь?

— Зайчик! Я не совсем дура, — она надула свои и без того накачанные ботоксом вареники, отчего ее лицо навсегда приняло несколько глуповатое выражение. — Ты последнее время…

— Катя! Давай по делу. — Илья вдруг решил, что будет грубо в его положении начинать со скандала. — Я в душ…

Под струями воды он пытался сосредоточиться на предстоящем сексуальном преступлении. А как еще можно назвать состояние, когда не хочется совсем, а надо? Может, подвиг соития?

В голове у него вертелась одна и та же мысль: можно ли в двадцать три стать импотентом? Ему даже стало жаль этого козлико-тапирчикового капитана дальнего плавания, которого он орогатил три года назад: капитану-то с ней приходилось быть в постели поболее, чем ему. «А впрочем, он, наверное, и удирает от этого в рейс, — пришла к нему одинокая мысль. — Точно — точно! Я бы тоже от нее удрал», — жалел он себя.

Как же настроиться на нужную волну? И тут откуда-то выползла фраза Арсена: «Без денег не приходи». Надо! Ну, Катька, погоди!

Когда они уже отдыхали после его «подвига» в постели, она положила голову ему на плечо.

— Мальчик мой! Я знаю, ты используешь меня, ты меня не любишь и не полюбишь. Да?

И это извечное, после констатации факта, что не любишь… Откуда-то всегда вылезал женский вопросик, такой наивненький, скромненький: «Да?» С большим — пребольшим вопросительным знаком. Он всегда бесил его. Зачем тебе обязательно услышать правду, если ты и так знаешь ее?

— Перестань! — Илья закурил.

— Любимый, ты, конечно, порядочная сволочь, что пришел ко мне. Уверена, что, если я тебе дам эти деньги, ты их никогда не вернешь. Никогда. Ты же знаешь, я не возьму с тебя ни расписки, ничего… Молчи. — Она закрыла его рот своей мягкой ладошкой. — Мы с тобой никогда не говорили так. По душам. Ты думаешь, я падшая… Да — да, ты так думаешь. И это правда. А я молюсь, прошу у Господа прощения за всё… И когда мой уходит в плавание, я прошу Господа, чтобы он вернулся живым и здоровым; и про тебя всегда помню, ставлю свечку, чтобы у тебя было всё хорошо. Ты помнишь, как мы познакомились?

— Конечно, — Илья вздохнул в темноте.

— Тот год, когда Господь подарил мне эту встречу, я вспоминаю, как праздник всей моей жизни. Я стояла под дождем на набережной, вся промокшая, продрогшая, зареванная. Я в очередной раз поругалась со своим Петей. Никто не тормозил. А ты, такой элегантный, подъехал…

— У меня тогда был старенький форд «Туарег», — Илья закрыл глаза. «А, правда, мне ее было тогда очень жаль, — подумал он. — Стоит такая несуразная. Мокрая курица. В дорогом плаще, с хлопающим на ветру зонтиком».

Катя еще ближе прижалась к худому, жилистому телу Ильи. Потом они долго молча лежали с открытыми глазами. В форточку заглянула луна, окатила нежно-желтым светом двух неподвижных людей.

— Ты останешься? — спросила Катерина с надеждой в голосе.

— Нет. Ты же знаешь… — Илья показал на выключенный сотовый. — Маман… В общем, прости… Я не готов изменять своим принципам.

Когда-то он ее предупредил, что предпочитает просыпаться утром в своей постели.

— Я понимаю.

У порога она его сухо поцеловала, чуть прикоснувшись к щеке своими варениками. Заглянула в глаза.

— Сволочь ты, Илья! Ты же знаешь, не могу тебе отказать. Я найду для тебя эти деньги. Видно, за всё надо платить втридорога.

— Я отдам, — Илья вспыхнул. — Клянусь.

Она ласково прикрыла ладошкой его покривившиеся губы.

— Отдашь! Я знаю… — прошептала она еле слышно. — Отдашь. Иди. Я тебе позвоню завтра.

10 июня, 3 часа ночи

Прочитал в брошюрке «Организация учебного процесса», чем будут заниматься курсанты во время похода, и, честно говоря, зауважал и пожалел их.

Организация учебного процесса

Весь курсантский состав разделен на три группы согласно названиям мачт фок, грот и бизань. Одна группа обеспечивает суточный наряд и работы по судну, вторая на ходу занимается в учебной штурманской рубке (УШР), третья занимается мореходной астрономией и управлением судном. Ежедневно происходит чередование таких групп по графику.

Каждое утро в 7.55 и днем в 13.00 производятся построения курсантов, на которых объявляется план занятий и распорядок текущего дня, доводится другая информация, приказы и распоряжения по курсантскому составу.

Консультации и прием зачетов за практику производить во 2-й половине дня.

В начале практики провести рабочее совещание с командным составом судна о целях и задачах плавпрактики.

Ряд занятий по некоторым разделам программы практики проводят представители командного состава судна, о чем сделать соответствующие отметки в журналах регистрации практической подготовки курсантов.

В связи с подготовкой и проведением представительских мероприятий в п. Лемнос, п. Задар учебный процесс фактически начнется после завершения данных мероприятий, что отрицательно скажется на результатах плавпрактики.

В середине практики провести педагогический совет, на котором разобрать текущие моменты.

Выполнение программы практики по разделам:

а) навигация и лоция

Работу курсантов по разделу «Навигация и лоция» проводить в соответствии с программой практики и с учетом теоретических знаний курсантов на начало практики. Во время практики провести занятия с курсантами по следующим темам:

— судовые курсоуказатели — сличение компасов, определение поправок курсоуказателей навигационными способами;

— ОМС визуальными способами — подготовка к наблюдениям, производство наблюдений и получение места на МНК;

— аналитическое счисление и расчет локсодромического расстояния;

— использование навигационных пособий — лоции, огни и знаки, каталог карт и книг;

— гидрометеорологическое обеспечение мореплавания — чтение факсимильных карт, прогнозирование и анализ погодных условий, кодирование гидрометеоинформации;

— условные знаки на МНК;

— система ограждений МАМС;

— организация штурманской службы.

По каждой из этих тем провести лекционные занятия, групповые и индивидуальные, принять зачеты.

Во время плавания вдали от берегов на ходовых вахтах в УШР отработать навыки ведения навигационной прокладки, расчетов поправок магнитного компаса, аналитического и графического счисления.

При плавании вблизи берегов вахты в учебной штурманской рубке выставлять как в дневное, так и в ночное время. В дневное время курсантами отрабатывать навыки определения места судна различными визуальными способами в соответствии с программой практики. В ночное время, кроме выполнения ОМС, курсанты должны практиковаться в опознавании береговых ориентиров — огней и знаков, их характеристик, указанных на картах и в пособиях.

Для того чтобы привлечь к решению этих задач весь курсантский состав, курсанты каждой мачты разбиты на группы по 6–8 человек и должны отстоять ходовые вахты в УШР.

Из-за отсутствия в УШР магнитного компаса, работающего лага и эхолота некоторые разделы практики выполнить в полном объеме и на современном уровне не удастся.

б) мореходная астрономия

За время практики по мореходной астрономии провести теоретические и практические занятия по следующим темам:

1. Определение поправки индекса секстана по Солнцу с контролем и звездам.

2. Измерение серий высот Солнца и звезд и определение СКП высоты светила.

3. Определение поправки хронометра и ведение хронометрического журнала.

4. Расчет времени восхода и захода Солнца, кульминации Солнца, начала и конца гражданских и навигационных сумерек и расчет оптимального времени наблюдения звезд и планет утром и вечером.

5. Определение поправки компаса по Солнцу и Полярной звезде.

6. Определение места судна по Солнцу.

7. Подбор звезд для определения места судна и определение звезды с помощью звездного глобуса. 8. Определение места судна по звездам и планетам.

в) управление судном

Практические и теоретические занятия проводить согласно программе практики и разделов журнала регистрации плавательных практик.

В период практики проводить теоретические и практические занятия. Каждый курсант должен сдать мини-зачеты по следующим темам:

1. Устройство судна (набор корпуса судна, рангоут, такелаж и парусное вооружение).

2. Судовые такелажные работы (вязание узлов, сплесни, огоны).

3. Организация несения вахты ВПКМ: международные и национальные требования.

4. Судовые устройства:

1) Якорное устройство (подготовка к работе, отдача якоря на различных глубинах, маркировка якорной цепи, требования Регистра МС ПТЭ, ТБ).

2) Буксирно-швартовное устройство (подготовка к работе, подача швартовых при швартовке бортом к причалу, требования Регистра МС, ПТЭ, ТБ).

3) Рулевое устройство (требования Регистра МС, ПТЭ, переход на аварийное управление рулем, команды на руль на русском и английском языках).

4) Спасательные средства, их расположение и хранение. Требования МК СОЛАС, Регистра МС, ПТЭ к спасательным средствам.

5) Аварийное снабжение судов. Требования Регистра МС, использование аварийного имущества при установке цементного ящика.

5. МППСС — 72, МСС.

В период практики каждый курсант должен нести ходовую и стояночную вахты, готовить якорное и швартовное устройства к работе, использовать индивидуальные спасательные средства при оставлении судна и посадке в ПСН.

г) английский язык

Практические занятия по английскому языку проводить согласно программе практики и разделов журнала регистрации плавательных практик, с учетом рекомендаций кафедры МПА, в группах по 12–15 курсантов.

В процессе занятий произвести изучение стандартных фраз ИМО для моряков, в том числе разделы:

А 1/3.2 — «Навигационные предупреждения», 1–5, 7.

Изучение и активизацию полученных знаний осуществлять с использованием учебного пособия «Стандартные фразы для моряков».

Кроме того, в целях подготовки курсантов к чтению оригинальной лоции без словаря и чтению навигационных карт провести занятия по темам:

1) «Tides and tidal stream»;

2) «Ports and harbor»;

3) «Chart reading. Heading»;

4) «Directions»;

5) «Coast»

с использованием учебных пособий: «Learn to read pilot book», «English for navigator», словаря для чтения английских и американских навигационных карт и карт погоды, а также адмиралтейских карт.

Изучить следующие темы по деловому английскому языку для моряков:

1) «Таможенный досмотр судна»;

2) «Таможенная очистка судна по приходе и отходе».

Были повторены темы:

1) «Лоцманская проводка судна»;

2) «Медицинский осмотр судна».

В ходе занятий осуществлять развитие навыков аудирования при помощи аудиокурса «Utopia», а также прослушать пленку «Стандартные морские фразы». Просмотрены для показа и обсуждения на английском языке два видеофильма «Парусники мира».

Проводить как устные, так и письменные формы контроля знаний курсантов.

На конец практики по дисциплине «Английский язык» провести аттестацию курсантов.

Бытовые условия курсантов

Курсанты расселены по 11 человек в кубрик. Питание курсантов организовано в две смены. Смену постельного белья и помывку курсантов производить регулярно через 10 суток.

Сильная вещь — «организация учебного процесса»! Да осилит дорогу идущий! Я по сравнению с этими ребятами слюнтяй. Мне кажется, я бы не выдержал такого ритма. Невольно зауважаешь этих ребят…

Пишу дальше свой морской роман. За иллюминатором качается ласковая, легкая волна. Любой маринист видит проблему с берега. Пока же роман из моей двести четвертой каюты никак не выберется на морские просторы. Успокаиваю себя тем, что закрутить сюжет надо так, чтобы… чтобы соленая морская водица не утопила мои фантазии. Пока всё происходит на суше, все живы и здоровы. Пока я добрый писатель. Но это пока…

Дед

Дедушка и не ведает, где внучек обедает.

Народная пословица

Единственным человеком, которого бесконечно уважал и немножко побаивался Илья, был дед. С отцом было намного сложнее и противоречивее. Старику уже перевалило далеко за восемьдесят, он был кряжист, но подтянут по-военному, хотя военным никогда не был. Всю жизнь он был дирижером в театре и преподавал в консерватории. Когда Илья учился в начальной школе, они с бабушкой вечерами часто ходили в музыкальный театр; бабушка знала все спектакли наизусть, потому что она была когда-то звездой оперетты. Илья, тогда еще маленький, худосочный мальчик, жался к бабушке, хлопал огромными ресницами и удивлялся, откуда это бабушку все знают. Особенно ему нравилось появление деда из оркестровой ямы. Все аплодировали, а Илья громче всех.

И еще ему иногда позволялось находиться в оркестровой яме, но это на репетиции. Он сидел как мышка и наблюдал за одной виолончелисткой в синем бархатном платье, в которую был тайно влюблен. В детстве все думали, что он пойдет по стопам дедушки. И он тоже так думал, класса до шестого. А потом всё поехало в разные стороны… с уходом отца.

Дед ждал его в столовой. Он молчал, пил чай с медом и вздыхал. Илья при деде не курил, хотя ему очень хотелось сейчас сунуть в рот сигарету и с наслаждением затянуться дымом. Наконец дед прервал затянувшееся молчание:

— Ты же знаешь, Илья: ты одна моя надежда. Неизвестно, сколько там отмерено мне на небе для присутствия здесь, на земле. Это и неважно. Важно, чтобы я мог спокойно уйти туда, зная, что ты человек. Аспирантуру ты бросил.

— Нет. Я взял тайм — аут.

— Бросил, бросил. Ты мусолишь эту тему уже два года. Звонил твой отец, они о чем-то долго говорили с твоей матерью.

Ты продолжаешь катиться по наклонной плоскости… Так мне думается. Разве я не прав?

Вопрос повис в воздухе.

«Если бы ты знал, куда я качусь», — подумал Илья. Он почему-то сейчас сам ужаснулся тому, что с ним происходило. У него это иногда пробивалось. Но ненадолго. Обычно как-то всё рассасывалось само собой. Все передряги превращались в очередной анекдот для его друзей.

Дед уже в конце войны попал на фронт и считал, что в войсках он стал тем, кем стал. Это была главная его тема при воспитательных беседах.

— Каждый нормальный мужик должен служить в армии.

— Дед, какая армия? Что там делать?

— Я вот служил.

— Дед, у вас было другое время. Это… как его… коллективизация, индустриализация, коммунизм…

— Дурак ты! Не ёрничай! Время тут ни при чем. Мы просто любили свою Родину, и каждый уважающий себя мужик… Жалко мне смотреть на ваше поколение.

— Дед, не надо нас жалеть. Это нормальный процесс: отживающее поколение всегда критично; вам кажется, что приходящие на смену не хотят съесть пережеванную для них кашу, а пытаются сами всё прожевать. Это же нормально.

— Нет, это не нормально. Ты нигде не работаешь, нигде не учишься, клянчишь у матери деньги.

— Как нигде не работаю? Я журналист. Меня печатают в «Вечерке». Вчера вышла статья…

— Журналист! Что это за профессия? Для девочек! И еще, шляешься по ночам, приходишь выпивши… — Старик побагровел. — Что мне сделать, чтобы ты понял, что так жить нельзя?!

— Ну, это издержки нашей профессии, понимаешь…

— Хватит! — Дед стукнул кулаком по столешнице. — Фигляр!

Илья сник. Еще случится удар… Он приобнял деда:

— Знаешь, мне всё это и самому осточертело. Пока не влипнешь конкретно, наверное, не поймешь… Вот я смотрю на вас с бабушкой и понимаю, что вы святые. В кого я такой юродивый? Помнишь, как ты упрашивал не бросать скрипку, а я бросил?

Глаза у старика налились слезами:

— О, Господи! Ладно, не всем быть музыкантами.

— Да — да! Не всем. Теперь вот заказные статейки и пиар. Скажу тебе честно, я там тоже белая ворона, дед! Хотелось бы писать не про депутата — ворюгу, а про светлую чистую любовь. Вот как у вас с бабушкой… А сейчас, наверное, и нет такой любви. Всё продается! Только бабло… это сейчас так деньги называют, дед. Лучше бы ты ничего не знал…

Илья открыл окно настежь и посмотрел в звездное небо.

— У тебя есть твоя музыка: Чайковский, Григ, Стравинский…

— Ладно, Илья, никогда не поздно начать всё сначала, никогда! Не помню, кто это сказал, что «жизнь задыхается без цели»…

— Думаешь?

— Уверен. Ладно, иди спать. Утро вечера мудренее. — Старик прикрыл за собой дверь в столовую.

Илья постоял у закрытой двери, потом просунул голову в проем:

— Дед, слышишь меня? Это Достоевский.

— Что Достоевский?

— «Жизнь задыхается без цели» — сказал Достоевский.

— Тоже пакостник был еще тот!

— И я о том же…

Сплошные треволнения

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

Народная пословица

За завтраком Полина Евгеньевна с тревогой посматривала на сына. Тот рассеянно ковырялся ложкой в тарелочке с мюсли, залитыми теплым молоком. Что-то было не так. Во — первых, обычно он спал до обеда, а тут вскочил ни свет ни заря. Во — вторых, поцеловал в щечку: «Мамочка, привет! С добрым утром!» Нет, тут определенно что-то не так! Или нужны деньги, или что-то опять случилось, решила она.

Но Илья ничего не просил и ничего не говорил. Создавая острова из мюсли в тарелке с молоком, он уронил голову на подставленную ладонь; следил, как молочные волны в тарелке поглощают непрочные берега из изюма, сушеных бананов и овсяных хлопьев.

— У тебя всё нормально? — наконец не выдержала она.

— О чем вы говорили с отцом?

— О да! Твой папаша там, во Владивостоке, пытается воздействовать на тебя через меня. Только он попутал: мы не его матросы, боцманы или еще кем он там командует на своем крейсере.

— Мама, какие крейсера… — и тут же осекся под ее взглядом. Он прекрасно знал, что мать вообще не любила говорить об отце и тем более обсуждать его карьерный рост. И была осведомлена, что тот уже более пяти лет, как возглавлял подразделение в силовых структурах ВМФ.

— Не перебивай мать! — не унималась она. — Давать советы ему оттуда, за десять тысяч километров, легко… Не скрою, мы все: бабушка, дедушка, вот и твой отец — обеспокоены твоим туманным будущим. Ну да, я еще терпела, когда ты якобы учился, но ты теперь, как бы это сказать, сов сем съехал с колеи… Я уважаемый в городе человек, депутат, главврач. Мне главный редактор позвонила: «Дорогая Полина Евгеньевна, пусть он хотя бы придет на планерку, хотя бы придет…»

— Мама, не начинай… Я работаю, я пишу.

— Прошел февраль, март, уже половина апреля позади… А ты, по-моему, все еще празднуешь Новый год! Тебя выпрут из газеты!

— За неделю я решу свои проблемы и обещаю, начну жизнь с чистого листа.

— Учти, я прекращаю финансировать все твои пижонские выходки. Все. Я посмотрела твои счета: обе карточки пусты. Ты вчера снял около восьмидесяти тысяч… Спрашивается, зачем?

Илья нахмурился:

— Мама! Мне отчитываться перед тобой, куда я деваю деньги?

— Сынок, не хмурься; меня очень раздражает, что ты такой… нехороший… Мы же договорились, что ты не будешь тратить больше пятнадцати тысяч в неделю.

— Что?

— Твой папаша вообще просил заблокировать твои счета. Чтобы ты полностью зарабатывал деньги сам.

— Успокойся! Я тоже зарабатываю! Мне не надо больше от тебя ни копейки.

Илья швырнул тарелку; та шайбой крутанулась по полированному столу и, немного подумав на крае столешницы, рухнула вниз на пол, разбившись вдребезги о дорогую испанскую плитку.

* * *

У Пистолета, который жил по соседству, дома никого не было. Телефоны, ни домашний, ни сотовый, не отзывались. Агроном сразу взял трубку.

— Заезжай, — сонно зевнул он.

Сели в гостиной. Агроном был в халате, весь помятый, с красными глазами.

— На вот, это от нас… что могли, — он протянул тощую пачку купюр, — двадцать четыре тысячи семьсот евро и двадцать тысяч рублей. Простодушно похлопал глазами. — Конечно, это тебя не спасет.

— Спасет, спасибо, — Илья, нервно потер скулу. — Вот что, Серега, как ты думаешь: что, если отдать побыстрее твою тачку на разборку?

— Ты чё, Илья? — Агроном поперхнулся кофе, который только — только отхлебнул.

— Мне кажется, мой «ниссан» стоит твоей «мазды». Насколько я помню, он нравился тебе. Я отдаю свою машину тебе, а твою быстро продаем, раз уж я и ее разбил. Ты-то не против? Думаю, штук десять за нее дадут: ну, левая сторона всмятку, но рулит, зато вторая целехонькая: ну, шаровые, то, сё… Пожалуй, это выход и для тебя, и для меня.

Агроном оживился и повеселел. Дали шесть с половиной тысяч на разборке, и спорить было бесполезно: могли и вообще ничего не дать. И то повезло, что ребята были с Богатяновки, свои. Отвалили по максимуму.

«Насколько щедра будет Катька? — сверлил один и тот же вопрос. — Почему она не звонит? Звонила мать. Извинялась за то, что давит. За утренний инцидент. Господи, я виноват, а она у меня еще просит прощения! Это же я козел!»

Хотелось бы, чтобы позвонил отец, но он не звонил с февраля, когда узнал, что сын в очередной раз бросил аспирантуру. Связался по скайпу, наговорил кучу гадостей, сказал, когда бить ремнем уже поздно, надо лечить презрением к трутням. С тех пор напрямую они не общались, только через мать. Далась им эта аспирантура! Эта прихоть матери и бабушки выходила для Ильи боком и спорадическими скандалами.

Ближе к вечеру позвонил дед; он долго дышал в трубку, потом заговорщицки сказал:

— Знаешь, иногда проблемы лечатся любовью. Ко мне приходит очаровательная девушка, я с ней занимаюсь сольфеджио. Она будет сегодня в семнадцать сорок пять. Я готовлю ее на конкурс, девочка просто чудо. Может, забежишь к этому времени?

— Ты что, дед, сводничаешь?

— Осел! Ты же не по тем тропинкам ходишь.

— Хорошо, дед, я постараюсь.

«Мне сейчас только лав стори не хватало, — думал Илья, крутя в руках сотовый. — А все — таки дед — это человечище!»

Позвонил Пистолет.

— Ну как ты? Агроном деньги передал?

— Спасибо, пацаны! Извини, кто-то прорывается на другой линии.

Это была старушка Катя.

— Приезжай, — сказала она усталым голосом и отключилась.

В прихожей она обняла его, прижалась.

— Я сняла всё что смогла; тут тридцать пять зелени, больше нету… Ты меня не бросишь?

Она была какая-то потерянная.

«Какая я сволочь! Мог бы я поступить аналогично по отношению к ней? Ведь она даже не спросила, зачем мне столько денег». Илья смотрел на нее, на эти ошлепки губ, на рисованные глаза, на копну старой меди волос, на пальцы, нервно теребящие шелковый поясок халата. Она всё искала его взгляд. Господи, что же ей сказать? Еще вчера ему казалось естественным ободрать ее без сожаления и печали, еще вчера она для него была старой шлюшкой, никчемной и пустой. А тут он почему-то вспомнил, как она читала ему свои стихи, скучливые, дамские… Она не читала их никому, никогда. И там не всё было удачно с рифмой, но стихи были посвящены ему. Он ухмылялся в темноте, а она хлюпала носом. «Дура какая! — думал он тогда. — Это же надо, ведь она и вправду меня любит…» Что-то шевельнуться должно было внутри… должно, но не шевелилось. Он в такие моменты презирал и ее, и себя.

Он прижал ее голову с копной медных волос к своей груди, чтобы не смотреть ей в глаза.

— Верну! Не знаю когда, но… и не…

Она ближе прижалась к нему всем телом.

— Молчи. Только не соври.

— Хорошо.

Дефолт

А что до свершения воли Небес, –

Она не промедлит с расплатой…

Валерий Рыльцев

За разбитую машину Агронома добыли, стало быть, шесть с половиной тысяч, Катя дала тридцать пять, в обменнике он обменял все имеющиеся у него рубли на евро, и, вместе с дружеской помощью пацанов, у него на руках оказалось семьдесят семь тысяч. Не хватало двадцати трех тысяч, чтобы расплатиться с Арсеном. Сумма приличная. Даже неподъемная в нынешней ситуации. Можно, конечно, толкнуть часы в ломбард. Что еще — планшет? Илья вспомнил про фотоаппарат «Кодак», который подарил ему на двадцать лет отец; он специально прилетал тогда из Владивостока. День рождения праздновали у Арсена в кафе, было полно народу. Отец сидел с матерью, они о чем-то говорили и весело смеялись. Илья тогда еще подумал: а вот бы здорово, если бы они опять сошлись!

«Кодак» как-то ему не понадобился, валялся в шкафу. Штука большая, профессиональная, огромный объектив. Куда его таскать? Пару раз брал его с собой, когда писал заказуху про местных депутатов на выборах. Но снимки оказались не очень удачными. Илья невольно тяготел к гротеску — все на планерке ржали от его художественной съемки. Переснимал потом редакционный фотограф. Обычно же если что и снимал, то на сотовый. Илья в задумчивости повертел в руках фотоаппарат. Сейчас, конечно, не до сантиментов, но его он все же оставил, не предполагая, что «Кодак» ему еще здорово послужит.

Утром следующего дня снес всё, что отобрал, в ломбард. Сволочи, крохоборы! Дали за всё, если перевести на валюту, полторы тысячи евро. Прошерстил всё в доме. Бабушка, чопорная, с ермоловской осанкой, в черном платье, с огромной старинной брошью, ходила за внуком по пятам:

— Что ищешь, Илюшечка?

Илья смотрел на старинную брошь, загадочно поблескивающую. Ночью стащил и ее.

На улице было зябко. Небо затянуло серыми облаками, с под ложки темно — синего мокрого драпа срывался мелкий противный дождик. Молодая апрельская зелень на клумбах стала еще ярче, дороги кипели лужами. Ростов оделся в зонты, машины проносились, обдавая зазевавшихся прохожих волнами из — под колес. Казалось, вот — вот все эти бурлящие потоки перерастут во что-то большее… Но к вечеру солнце выглянуло из-за края тучи; весенний ветер разогнал, разбросал, разодрал это облачное одеяло и выгнал прочь, в степь. Показалось темно — синее глубокое небо. Город залило фантастическим голубовато-зеленоватым фосфоресцирующим светом; воздух, насыщенный озоном, стал прозрачен и свеж. Город сразу как-то притих от этого природного чуда. Замер.

Илья вышел на балкон. Пушкинская была почти пуста. Солнце, только что одарившее город своим присутствием, утонуло за горизонтом, оставив только кровавую пену из остатков разорванных облачков.

Надо быть последней сволочью, чтобы стащить эту брошь у бабушки. Оставив нательный крестик, Илья сдал в ломбард тут же недалеко, на Пушкинской, массивную золотую цепь, золотой браслет, принадлежавший матери, и бабушкину старинную брошь, которая оказалось самой ценной. Молодой кровопивец в ломбарде долго разглядывал через лупу брошь, камешки на ней и еле сдерживал восхищение от обладания такой вещицей.

Наконец необходимая сумма была собрана и кирпичиком лежала в простом полиэтиленовом пакете.

Утром Илья позвонил Арсену. Договорились встретиться через полтора часа в его ресторане на левом берегу.

— Приезжай один.

И Агроном, и Пистолет, и Влад сокрушались: они даже и предположить не могли, чтобы Арсен поступил так жестоко. Знали, что он непростой перец, но чтобы так… Часто, когда они гуляли вместе, Арсен делал щедрые жесты, платил за стол, охотно давал взаймы деньги, но никогда не подпускал к себе близко настолько, чтобы раскрыть душу, не приглашал к себе домой, хотя дом у него был большой и красивый. Но у себя в ресторанах он был необыкновенно хлебосолен.

На левом берегу было пустынно. После дождя, который накануне шел целый день, шоссе превратилось в небольшую реку, и машины шли тихонько, боясь попасть в дорожную яму. Когда Илья подъезжал к ресторану, то попросил таксиста подождать пару минут. Он хотел швырнуть Арсену пакет с деньгами, развернуться и уехать.

«Ничего личного, сволочь!» — сжимал кулаки Илья. Ну да, он виноват, что попортил машину, но никак там не было ремонта на сто тысяч «зеленых». Ровно вполовину или даже меньше. «Забыть его, забыть эту историю, закрыть страницу! Потом разберемся. Главное, и пацаны, и Катька оказались людьми».

На стоянке у ресторана, чуть в сторонке, припарковалась одинокая, убитая, вся забрызганная хорошей весенней грязью «мазда». Видно, в это апрельское утро с посетителями было туго. Таксист взял задаток и предупредил, что ждет пять минут.

— Не беспокойся, — Илья вымученно улыбнулся, — долго не задержу.

Проходя мимо старушки «мазды», он обратил внимание на еле проявившиеся из — под налета грязи номера: машина была не здешняя, 34-й регион.

Официантов в такую рань еще не было в зале; может быть, они сидели в подсобке. За барной стойкой его встретил улыбкой Иван, голубоглазый блондин, по кличке Артист, похожий на молодого Жерара Депардье. Если у него было хорошее настроение, он жонглировал бутылками, рюмками и бокалами. Илья в приветствии поднял руку.

— Арсен у себя?

Иван пожал плечами.

— Сказал, занят, никого не пускать.

— Даже меня?

— Слушай, я его давно таким злым не видел. Приехали трое. Уже полчаса сидят у него.

— Кажется, я понимаю, в чем дело.

— Тебе кофе налить или рюмочку? — равнодушно спросил бармен.

— Нет, — покачал головой Илья и набрал номер Арсена, но тот не отвечал.

— Что за черт, что они там решают?

Таксист просигналил. Илья выскочил.

— Возьми еще пятьсот и стой, куда ты дергаешься?

Водила зевнул.

— А кто вас знает, что вы хотите. Может, ты уже забыл про меня.

На пустой приресторанной веранде он столкнулся с тремя заросшими многодневной щетиной мужиками, те не спеша выходили из зала. Они расступились, пропуская Илью; один что-то сказал, но слов он не разобрал.

Илья закурил. Смотрел, как те, особо не суетясь, усаживаются в машину и отъезжают. От наплывших брюхатых облаков стояли утренние сумерки, но ему все равно казалось, что он видит из-за тонированного стекла недобрый, тяжелый взгляд одного из этой троицы.

Илья вернулся в зал.

— Больше там никого нет?

Иван опять пожал плечами.

— Входили трое, и вышли трое. Иди.

В маленьком коридорчике по левую сторону был небольшой банкетный зальчик для приватных гуляний, где они с друзьями не раз зависали с девчонками. Дальше — туалеты для обслуги, подсобки и кабинет Арсена.

Илья открыл дверь в кабинет. Посередине комнаты стоял большой полированный стол с двумя тумбами, вдоль стен — кожаные диваны, напротив стола — стеклянный шкаф с кубками, медалями, сувенирами — всё, что Арсен выиграл за спортивную борцовскую карьеру. Хозяина в офисе не было. Что за черт!

Илья опять набрал номер его телефона. Раздался мелодичный звонок, он шел из-за стола. Илья подошел поближе: за массивным кожаным креслом в неестественной позе, с полуоткрытым ртом лежал Арсен. Всё, что находилось ниже лица, было залито кровью. Только сейчас Илья понял, что у того перерезано горло.

«Мне крышка!» — У Ильи закружилась голова. Он никак не мог сообразить отключить свой телефон, мелодия вызова всё играла и играла.

Выскочив из офиса, он стремглав пронесся мимо оторопевшего бармена. Появившаяся парочка официантов уже стояла в позе «чуть болит спина» перед расположившейся в глубине темного зала интеллигентной компанией, внимательно изучавшей меню. Все повернулись на хлопнувшую дверь и высочившегося с выпученными глазами Илью. Притормозив на веранде, он развернулся и опять ворвался в зал.

Иван удивленно вскинул глаза, перестал протирать белоснежной салфеткой бокал.

— Ты чего?

— Ничего! Сделай так, что вы меня не видели. — Он пони зил голос, чтобы его не услышали посторонние. — Вот пятерка, — Илья дрожащими руками достал пятитысячную купюру. — И вот еще, — он достал вторую банкноту того же достоинства, — на троих достаточно. Меня здесь не было. — И швырнул деньги на стол.

— Да что случилось, Илья?

— Зови ментов, Ваня. А меня здесь нет. И главное — не было. Только сильно не шумите. Я тут совсем не при делах, — прошипел он оторопевшему бармену в ухо и, пытаясь держаться спокойно, покинул ресторан.

Илья плюхнулся в машину.

— К Пистолету. Тьфу, на Пушкинскую и Семашо, — поправился он, еще стараясь держать себя в руках.

Водила нехотя включил зажигание. И тут Илью прорвало — он завизжал, как резаный поросенок:

— Быстрее, черт возьми!

— Будет сделано, — невозмутимо ответил водила, видимо, много чего повидавший на своем шоферском веку, и не спеша переключился на вторую скорость.

На лбу Ильи выступила испарина; он сообразил, что совсем некстати оставил пакет с деньгами на письменном столе у Арсена. Спокойно! Спокойно, без паники!

— Поворачивай обратно.

— Ты чё, парень, обкурился?

— Поворачивай обратно, приятель. — Голос куда-то пропал; ему казалось, что он себя не слышит.

Ворвавшись в ресторан, Илья увидел, что бармена за стойкой нет. Заскочив в офис, бросился к столу: пакет лежал на том же месте, где он его и оставил. Ивана и тут не было. Вдруг он услышал трубные звуки из мужского туалета. Оттуда показался зеленый бармен с перевернутым лицом. Он уставился на Илью с плохо скрываемым страхом.

— Ты! Ты опять здесь! — Он пробуксовал ногами, пытаясь убежать от Ильи, но у него это не получалось. Иван привалился к стене и тихонечко, соплей сполз вниз.

— Тихо, тихо! Придурок! Это же не я. Эти трое, понимаешь, трое! Что были до меня.

Кажется, к бармену возвращалось сознание.

— Слышишь, Иван, выпроводи под любым предлогом тех за столиком, под любым предлогом! Чтобы было меньше свидетелей. Хочешь, я тебе дам еще червонец, только выпроводи клиентов до приезда полиции. И попроси ребят, чтобы они сказали, что не было меня тут. Вот еще червонец. Это не я Арсена завалил! Неужели ты не понимаешь?

Бармен встал, отряхнулся. Видно было, что он наконец пришел в себя.

— Лида! — закричал он прямо из коридора, ведущего в зал. Официантка тут же выглянула из-за двери.

— Отправь быстро посетителей…

— Я уже приняла заказ, Ваня.

— Придумай что-нибудь. Извинись, скажи, нас закрывают… Проводи гостей, и идите скоренько с Виктором сюда.

Когда парочка официантов узнала, что произошло, они совершенно этому не удивились. Лида лишь побледнела и удивленно чуть приподняла левую бровь. Вот это выучка!

Отлучившись в зал, она извинилась перед посетителями, сообщив, что их ресторан накрыла санэпидемстанция и обслуживание временно невозможно. Ну и выдержка у мадам, подумали все трое, когда та, невозмутимо постукивая каблучками, вернулась в кабинет Арсена. Илья повторил свою просьбу и протянул им по две красненькие, хрустящие банкноты. Второй официант, Виктор, начинающий лысеть толстяк, без возражений взял деньги из его рук. Лида чуть помялась и тоже взяла…

— Илья, мы тебя сегодня не наблюдали. Разберемся без тебя, — Иван это сказал на прощание так обыденно, будто хозяев тут резали пару раз в неделю.

Пистолет забегал по комнате, когда Илья рассказал ему о том, что произошло в ресторане на левом берегу.

— Хреновое дело! — Лицо Пистолета сморщилось и приняло на мгновение вид печеного яблока. На самом деле, он плохо видел и сейчас пытался разыскать зачем-то свои очки.

— Мама, — заорал он растеряно, — где мои очки?!

— Не кричи. — К ним в комнату вошла полненькая, улыбчивая, миловидная женская копия Пистолета. — Ты их оставил в ванной; на, недотепа! — она провела своей мягкой ручкой по кудрям сына. — Вы чего такие мрачные?

— Ой, мама! Я потом всё расскажу.

— Когда придумаешь? — Хохотнула она.

— Мам, не начинай!

Она, напевая какой-то мотивчик, вышла из комнаты. Водрузив очки на конопатый нос Пистолет уставился на Илью.

— Может к папе, за помощью…

Илья гордо замотал головой…

Мать, открывшая Илье дверь, хмуро сказала:

— Тут тебе весь вечер названивали. Спрашивают тебя и вешают трубку.

— Кто?

— А я знаю…

Илья выпил стакан воды и грохнулся на кровать.

В четыре часа утра за ним приехали.

Его встретил хмурый капитан, который постоянно сморкался и закапывал себе что-то в нос.

— Аллергия замучила, — пожаловался он по свойски и вздохнул. — Ты уж прости, что рано так; домашние небось волновались. Мы для твоего же блага, чтобы ничего не случилось. Дружков убивают, а ты понимаешь дрыхнешь.

— Я-то тут при чем?

— Да мы знаем. — Он смачно, на весь кабинет, чихнул. — Тут понимаешь, какая штука… Машину ты видел. Случаем не рассмотрел номер?

— Нет.

— А подумать?

— Тридцать четвертый регион, кажется.

— Хорошо. Вот уже гораздо лучше… Что же ты нас не дождался? Ладно. Номер вспомни.

Илья закрыл глаза: номер, номер, он еще… да, точно, как номер квартиры Кати. Точно.

— Сто двадцать три, но не уверен.

— «Мазда» черная?

— Да убитая совсем.

— Ага, под Сальском в лесополосе сожженная стоит. Что еще запомнил, описать сейчас можешь?

Илья рассказал всё, что помнил.

— А зачем к Оганесяну приезжал-то?

— К какому Оганесяну? — Илья встрепенулся, не сразу сообразив, что капитан спрашивает про Арсена. — Просто поболтать.

— А что у тебя за история с его машиной? Илья молчал. Блин, они уже всё разнюхали!

— Ты знаешь… — Капитан опять полез за платком, долго сморкался. Глаза у него налились и стали красными. — Ты знаешь, — повторил он после затянувшейся сопливой процедуры, — что у тебя возникают проблемы с уголовным кодексом? Большие проблемы. И не только с ним.

— Я-то тут при чем? — повторил Илья. Он дрожащими пальцами мял сигарету до тех пор, пока из нее на пол не посыпался табак.

— Что ты заладил: «я-то тут при чем, я-то тут при чем»! Сейчас поймешь… Семья покойного Оганесяна считает, что если бы ты не протаранил машину Арсена, то… Он, оказывается, взял за нее задаток. Какого хрена ты себе думаешь дальше? Парень, ты так попал…

Илья еле воткнул другую сигарету в рот.

Капитал уселся за стол, долго что-то писал, потом протянул протокол бледному парню.

— Подписывай вот здесь. — Он протянул исписанный лист. — Домажорились, пацаны! Типа золотая молодежь. Ты в курсе, что это за семья? В какое говно ты вляпался? Ты просто исчезнешь, и всё… Не сразу: может, через месяц, может, через полгода. Потом тебя родственники объявят в федеральный розыск. Ну, поищут тебя, так для проформы. Но вряд ли найдут.

Илья пытался прочитать капитанские каракули, ничего не получалось.

— Я же не виноват в смерти Арсена.

— А родственники считают иначе. Ладно, парень, подписывай протокол и проваливай домой, спрячься под одеяло и никому не открывай. Понял?

11 июня. День

Вчерашний вечер закончился в каюте Пал Палыча Цымбалюка распитием великолепного румынского вина, да под красную икорку, королевские креветки, медведку (страшную креветку) и мясо краба. Пал Палыч, в судовой роли, как и Ширшова, помощник капитана по УВР, откликнулся на мою просьбу взять у него интервью. Собственно, интервью не получилось. Интервьюируемый постоянно меня перебивал, но был хлебосолен, вежливо — насторожен и пытался сам больше задавать вопросы, чем отвечать на мои.

По старой «расейской» традиции, выпив за знакомство, плавно перешли к разговору о работе, то бишь о проблемах на корабле, но не глобальных, а так, по пустякам. Все — таки я чужак. Кто меня знает, что я за человек. Тем более журналюга. Тут, на «Надежде», я уже заметил, особое отношение к нашему пишущему брату. И, как все русские, в конце беседы мы скатились к общемировым проблемам, которые пытались разрешить часов до двух ночи. Проблемы не разрешили, вино закончилось, разошлись по каютам.

Стоим у острова Лемнос. Фордевинд — ветер прямой. Это я всё фиксирую в дневнике, чтобы что-то запомнить.

Моряк весь в ракушках — это про Пал Палыча; даже не верится, что человек родился на Украине, где-то под Кировоградом, а море увидел, лишь когда призвали в армию, на флот.

Тут, конечно, не военный корабль, но порядки почти военные. Мне, не пившему солененькой забортной водички, не всегда эти порядки понятны, поэтому иногда спорю с теми, с кем не надо бы спорить. Меня успокаивают: «Ничего, парень, это по молодости. Это бывает».

Тут вот прочитал: «Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и чуть придурковатый, дабы разумением не смущать лица начальствующего. Устав флота российского. Петр Первый».

Учту, Петр Алексеевич.

Не пускают нас на Лемнос, потому как считают шпионами, закамуфлированными под учебный корабль. Не знаю, как насчет шпионов, но что тут, в Мирине, можно нового узнать? Тихий курортный городок окружил бухточку, в глубине которой стоит пара штук довольно старых военных катеров, непрезентабельных, с потеками ржавчины, — вот и все натовские тайны.

Кончил править главу, которую намеревался отправить Татьяне Владимировне. Лиха беда начало.

Вот вам и первое убийство. Вышел на палубу, после того как убил собственными руками Арсена, и как-то даже не по себе стало. Хожу тут незамеченный. Греческое солнце уже почти в зените, все что-то копошатся, фотографируются на фоне острова, а я будто Джек Потрошитель: кокнул человека — и ничего. Никто не подозревает, что в каюте номер двести четыре писатель начал свой кровавый отсчет.

Что узнал нового?

Желтый флаг — «мое судно не заражено, прошу разрешить свободное плавание». Это я узнал, когда поднимали желтое полотнище в голубое выцветшее небо Греции.

Пока идет неразбериха и согласование, когда и как мы сможем очутиться на острове, спустился в каюту творить дальше…

Тупик в конце тоннеля

Хоть стрижено, хоть брито — все голо.

Народная пословица

В гостиной собрались все.

— Что случилось, Илья? — Мать сидела в одной ночнушке, нерасчесанная, постаревшая.

— Арсена убили!

Бабушка ойкнула, схватилась за руку сидевшего у окна в глубоком старинном кресле тяжело дышавшего деда. Евгений Васильевич сверкнул глазами.

— Илья! Ты… что же… — он стал стучать кулаком по крышке стоявшего рядом с креслом кабинетного рояля, — ты что же… подозре… — Он умолк на полуслове и чуть обмяк…

— Нет! Нет! Вы что, с ума сошли все? Я просто приехал, черт мен я дернул… туда, где его… Ну, в общем, я видел их… тех, кто его убил.

— Какой ужас! — Мать заметалась по комнате.

— Полина, сядь! Не кричи на весь дом, соседей разбудишь. — Слова старика были сухими, хлесткими, как выстрелы.

Полина Евгеньевна тут же послушно бухнулась на стул.

— Я очень устал, прошу меня к телефону не звать, кто бы это ни был.

— Ты там совсем ни при чем? — Дед из своего кресла сверлил внука глазами.

— Я думаю, что нет.

— Ты нам всё сказал? — Мать стала вдруг говорить испуганно шепотом.

— Конечно мои дорогие родственники! А тебе мама, я напоминаю, — Илья тоже перешел на шёпот, — уже восемь утра, и тебе пора на работу.

Илья закрылся в своей комнате. Звонок домашнего телефона сбросил его с кровати, он подбежал к двери спальни.

— Нет его дома, — в голосе бабушки звучал какой-то необычный для нее металл. — Что вы сказали? Я вас не понимаю. Что вы сказали? Вам не стыдно говорить такие вещи пожилой женщине?

Клацнула брошенная на аппарат телефонная трубка. В дверь постучали. Илья, весь покрытый капельками пота, тут же открыл.

— Илья, — бабушкин голос дрожал от возмущения и страха, — Илья, я ничего не понимаю. Я в жизни не слышала таких слов. Я не понимаю, что они хотят, но они требуют тебя. Они говорят, что они родственники Арсена.

— Прости, бабушка. Больше звонков не будет. Я постараюсь всё разрулить.

Илья тихонько прикрыл дверь перед носом оторопевшей старухи.

— Ты не видел моей броши? Я ее не могу найти.

Илья прислонился к стенке и закрыл глаза. В дверь опять, словно мышь, поскреблась бабушка.

— Ты меня слышишь?

— Нет! — почти заорал Илья. — Нет, нет!

Он вытащил из кармана джинсов сотовый телефон. Долго крутил его в ладони, уставившись в лепнину на потолке, будто видел ее впервые. Потом нажал кнопку активирования. Экран сотового замерцал зеленым светом, и тут же посыпались тревожные сигналы эсэмэсок и неотвеченных вызовов.

Катерина так сжала его в объятиях, будто бы они не виделись тысячу лет.

— А я думала, ты не появишься уже. Почему без звонка? Вдруг мой был бы дома?

Илья уселся в кресло, потом вскочил как ошпаренный, увидав, что из этой уютности хорошо просматривается крыша сосед него жилого дома. Забившись в угол, он присел там на краешек стула и прошипел со злостью:

— Придумал бы что-нибудь. Ошибся дверью, например… сан техник, электрик… Да мало ли что.

— Он же тебя знает. Помнишь, тогда в аэропорту, как вы познакомились?

История была и вправду не очень хорошая тогда, еще в пору их романтических букетно — конфетных отношений. Он, не предупредив ее, хотел сделать сюрприз. В томлении, с охапкой алых роз, ждал в толпе встречающих в аэропорту.

Сюрприз на этот раз решил преподнести не только Илья. Капитан вернулся из рейса раньше и собирался свою благоверную поцеловать и заключить в объятия, как только та спустится с небес на землю. Петя, капитан сухогруза типа река — море, пришел тоже с розами, кроваво — красными и не в таком количестве. Три розочки капитана, упакованные в дешевенький целлофан, упали на каменный пол Ростовского аэропорта: на глазах у моряка какой-то щенок целовал его любимую. У Катерины глаза стали круглые, как иллюминаторы на Петином корабле, когда она увидела маячившую в толпе монументальную фигуру мужа. Немая сцена длилась недолго. Капитан был огромен, свиреп и кровожаден. Он схватил Илью за ухо. Тот заверещал, вывернулся. Потом была маленькая погоня. Победила молодость. Спринтер легко ушел от тяжеловеса.

Катерина устроила взбешенному капитану истерику; сказала, чтобы тот уматывал на свой сухогруз на всю оставшуюся жизнь, что это был нужный клиент, который покупал для банка дорогую картину Веласкеса, и что из-за этого позорного инцидента она потеряла пятьдесят штук баксов. Она трясла перед растерянным лицом супруга дорогими глянцевыми буклетами, рыдала, заламывая руки. И Петя сдался. Статридцатикилограммовая туша валялась у нее в ногах и лепетала что-то о море и о грёбаной светской жизни, в которой он ничего не понимает по причине своего полного умственного отсутствия.

— Делай что хочешь, только не плачь, я этого не переношу! — просил он, покрываясь потом и потупив глаза, как нашкодивший школьник.

Потом она ушла в спальню. Он пережидал в темноте кухни громы и молнии, которые всё реже и реже протуберанцами доносились до его ушей, и, опустив свою буйную головушку, шумно и прерывисто, как ребенок, вздыхал. Наконец стало по-настоящему тихо. Почему-то воровато оглядываясь, капитан проглотил залпом фужер «Хеннесси». Тихим зайчиком пробрался в альков и, устроившись под бочком у жены, уснул счастливый.

Илье совсем не хотелось окунаться в воспоминания. Почти грубо прервав ее, он начал без преамбулы:

— У меня опять проблемы.

Он сначала хотел поведать ей всё без утайки, как на исповеди, но потом решил, что хватит ей и нескольких голых фактов из его жизни за последние два дня.

Глаза у Катерины расширялись от ужаса, вызванного даже этой дозированной правдой любовника. Она бегала в черном с золотыми драконами халатике вокруг сидящего на стуле неестественно прямо, как статуя, гостя, вздыхала и по-бабьи охала.

— У тебя на даче в случае чего можно будет схорониться? Это, конечно, крайний случай.

Она утвердительно закачала головой и попыталась его поцеловать. Но он вывернулся.

— Вот что, купи мне на свое имя новую симкарту, чтобы знали этот номер только я и ты.

Пятница, 13 июня

Вчера поздно вечером покинули остров Лемнос. Прощай, Греция! Огни острова, тихая ласковая волна… Днем волна была пронзительно голубой и напоминала куски желе, лениво поднимающиеся и опускающиеся на гигантской тарелке океана. Идем, ползем, тащимся. 38 градусов. За сутки пройдены 94 морские мили, глубина 274 метра. Идем со скоростью 4 узла.

На траверзе с левого борта — остров Андрос в семи милях от нас. На траверзе с правого борта — остров Эвбея в четырех с половиной милях.

На паруснике вырисовывается интересный сказочный сюжет. Одиннадцатого числа решил, что Баба Яга, как сказочный персонаж, все — таки летает. А как тогда объяснить этакое? Одновременно человек не может находиться в разных местах: только что ее видели на верхней палубе, а секунд через двадцать она уже выходила из каюты капитана. Было это так. Я был захвачен ею на палубе, в районе бака, рядом с носовой рубкой, где принародно она пыталась научить меня, как надо и как не надо писать репортажи. А спустя эти самые двадцать секунд в районе капитанского мостика она же налетела на зазевавшегося курсанта и устроила ему головомойку за «неприличный» вид.

Злые языки поговаривают, что по ночам ее иногда видят сидящей на грот-бом-брам-рее или на выстрелах фок-брасов. Но в это я не верю. Хотя кто его знает… Глаза у Бабы Яги зеленые, с прищуром, смотрят они и вправду как-то нехорошо. Кажется, она сейчас мягкой лапкой с коготками раскрасит твою физиономию, скажет «мяу» и убежит. Баба Яга — это в первую очередь, конечно, помощник капитана по УВР, а потом уже женщина. Не знаю, какой она ему помощник, но мне иногда кажется, что капитан ее тоже чуть побаивается. Или мне это показалось.

Любовь Ивановна, крашеная рыжая бабенка лет пятидесяти пяти, гоняет курсантов за несоответствие формы одежды, за неопрятный вид, за то, что вообще появился не там и не в том месте. Курсанты ее боятся, экипаж не связывается — в общем, злюка та еще. И к тому же мне приходится все материалы посылать в контору через нее. А когда выяснилось, что она любит поупражняться в красноречии, а ее сентенции надо обязательно слушать открыв рот, то у меня уже после второй встречи отпало желание с ней общаться.

Баба Яга — фигура, конечно, колоритная. Я уже примеривался, куда ее вставить в романе, а после нескольких довольно бурных ссор стал подумывать о том, чтобы по ходу сюжета ее пристрелить, но потом опомнился: ну что же я с женщиной так — то! Есть же разные способы устранить неугодного. Пока решил повременить, присмотреться. Но это пока. До удобного случая. Наваждение, одним словом.

Теперь о Лемносе.

Уютная, домашняя Мирина… Городок расположился на берегах двух бухточек, разделенных скалистой горой, на которой горделиво возвышаются останки византийской крепости. Остров стал для экипажа на три дня маленьким, тихим раем на земле. Жители Мирины часто голубоглазы и светловолосы; как рассказывал нам местный священник, это привет от славных моряков — флотоводцев графа Орлова и вице — адмирала Сенявина, избавивших местных греков от турецкого ига.

Видно, что здесь нет туристических троп и городок живет тихой провинциальной жизнью. Зубцы опустевшей, полуразрушенной крепости, охраняющие его покой, придают ночному городу сказочный вид. Я с курсантами поднимался к ее стенам, познакомились с нынешними обитателями крепости. Это дикие козы и косули. А еще говорят, что там живут совы.

Священник и представители муниципалитета по нашей просьбе отвезли экипаж на мыс Пунда, где покоится прах казаков с Дона и Кубани.

Покойников становится больше, а покоя меньше

Веером туман не разгонишь.

Пословица

Город стоял в пробках: и Большая Садовая, и Красно армейская, и даже Береговая были забиты машинами. Илья ехал по Береговой вдоль Дона. Река блестела и искрилась животворным золотисто — голубым светом, и, хотя было солнечно, дул холодный северный ветер. Молодая яркая листва берез и каштанов под его порывами сбрасывала алмазные капельки недавно прошедшего весеннего ливня на дефилирующих вдоль набережной прохожих. Рыбаки, не обращая ни на что внимания, азартно тащили донскую селедку, которая, видимо, так изголодалась за зиму, что шла на пустой крючок. Молодые мамаши с колясочками, укутанные, в свитерах, в модных курточках, но оголенные внизу так, что было видно, откуда растут ноги, важно, соблюдая некий женский регламент передвижения, оживленно делились друг с другом своими тайнами и секретами. Но это солнце, и этот дувший чуть резковато ветер, проникающий в открытое окно, и даже сверкающая донская водица не радовали Илью. Он рассматривал происходящее за окном как-то отстраненно, хмуро и даже враждебно.

— Я знаю, что делать, — твердил он как заклинание. — Или сейчас, или потом… потом уже ничего не будет. Надо идти самому.

— Ты явился. — Отец Арсена будто ничуть и не удивился. — В неурочный час ты пришел. Но ты пришел. Я готов порвать тебя на куски, но это будет тебе не очень больно. Больно не тогда, когда тебя убивают; больно, когда лишают жизни твоих близких…

Илья стоял перед ним, как двоечник. Арама Рубеновича он видел третий раз в жизни. Два раза до этого, по просьбе Арсена, отвозил его в Сочи и Кисловодск. Тогда в дороге он много смеялся, дружески хлопал Илью по плечу и спрашивал, чего это он пишет статейки про криминал, когда столько в жизни хорошего. Это был такой же невысокий коренастый мужчина, как и его сын, с тяжелым подбородком боксера, развитой мускулатурой и сломанным носом, чуть сваленным влево, который имел характерную горбинку. Волосы у него были кипенно-белые, седина буйно пробивалась на закурчавленной, но еще черной груди. В отличие от сына, на его лице поселилась щедрая для всех улыбка.

Теперь же горе, будто густо посолило его подбородок и щеки, заросшие трехдневной щетиной, и напрочь стерло доброжелательность с его лица. У него был такой же чуть прищуренный взгляд, как у Арсена, заметил про себя Илья.

— Ты завтра на похороны не приходи… не надо! Деньги забери, они мне не нужны, а его уже не вернешь. Я еще не решил, что с тобой сделать. У меня отняли сына, но это не значит, что я должен осиротить твоих родителей. И Лейла, моя внучка, ходит заниматься к твоему дедушке. Но я так думаю: приди ты чуть раньше, венки бы стояли и у твоей квартиры.

Илья потоптался на месте.

— Он был мне другом. Никакие слова соболезнования… — он споткнулся на слове. — Эти деньги за автомобиль, который я…

Слова его повисли в гнетущей тишине.

— Я же тебе ясно сказал, — еле сдерживаясь прошептал наконец отец Арсена, — эти монеты мне не нужны… — У него еще больше сузились глаза; оттуда из-за прищура, смолянистого и непонятного, будто кольнуло Илью чем-то острым. — Убери их. Илья стоял не двигаясь.

— Ты мужчина, я это оценил. Давай иди… Тебя никто не тронет, раз ты пришел сам. Когда понадобишься, за тобой придут.

Будто бетонная плита свалилась с плеч Ильи, когда он очутился на улице.

Девяносто девятая с тонированными стеклами, когда Илья побрел по направлению к Майской, резко газанула и, чуть не сбив его, умчалась прочь.

Кто это? У Ильи опять задрожали пальцы, он уронил только что прикуренную сигарету в лужу, стоял и испуганно оглядывался. Ему показалось, что все машины, прохожие, люди, выглядывающие из окон, — все так или иначе враждебны к нему.

«Эй, хватит, у тебя мания преследования. Всё хорошо. Просто это какой-то придурок. Ты сделал это. Ты сам пришел. Сам!»

У дома его уже ждали. В следственном комитете он увидел того же хмурого капитана с распухшим носом и слезящимися глазами.

— Ты что, сотовый выключил?

— Нет. Я его просто потерял, — соврал Илья.

— А! Ну да, бывает. — Капитан загадочно улыбнулся. — Ты вот что, деятель. Насколько я информирован, ты в газетке своей сраной пишешь о криминале. Наверное, тебе лучше узнать это от меня. Бармена Ивана Петухова убили.

Илья побледнел.

— Ты сядь. — Капитан комкал мокрый платок. — Тех троих хорошо видели вы двое, он и ты. Усекаешь?

Капитан подвинул стул к поникшему парню.

— Дело дрянь, я тебе так скажу. Не высовывайся без дела на улицу, не надо.

Илья хватал воздух, как рыба, которую вытащили из воды. Он ничего не мог произнести.

— Скажи, чем помимо своих двух ресторанчиков занимался Арсен?

— Не знаю.

— Так и не знаешь? Вы же были друзьями. Тут, мне кажется, дело не в его разбитом «Лексусе», за который он взял аванс. Как думаешь? Может, вспомнишь чего?

Илья замотал головой:

— Нет… Мы только тусили вместе.

— Что делали?

— С девочками развлекались, рестораны и всё такое…

— С этого места поподробнее. «Всё такое» — это случаем не наркотики?

Илья побледнел.

— Дайте воды.

— Так что было? — Голос капитана стал жестким и злым. — Отвечай. Ты меня не зли!

— Нет, — Илья сжал кулаки. — Рестораны, сауны, девочки были… Больше ничего. Можно стакан воды?

— Послушай, парень, как ты понимаешь, простого совпадения тут быть не может. Позавчера на тот свет отправили Арсена, сегодня утром бармена — собачку выгуливал в роще. Ты лучше колись.

В комнату вошел человек в штатском, сел напротив Ильи за стол и, наклонив голову набок, желто — зелеными, будто стеклянными глазами стал молча его разглядывать.

Капитан мерил шагами кабинет позади допрашиваемого. Гнетущая пауза затянулась. Наконец молчаливый гость с кошачьими глазами, вытащив из внутреннего кармана пачку фотографий, кинул их на противоположную сторону стола, ближе к Илье:

— Посмотри, той троицы тут нет?

— Я их и не рассмотрел, как следует, — промямлил Илья.

— Ты это потом им расскажешь, если успеешь… Они-то тебя хорошо запомнили. — Гость улыбнулся, обнажив лошадиные зубы, чем сразу испортил свою кинематографическую внешность.

На фотографиях были сплошь сыны гор, но знакомых лиц Илья что-то не нашел.

— Ладно. Ты, если что вспомнишь, позвони. Или сюда бегом, к капитану. Дело-то твое, по-видимому, дрянь.

Он встал, потянулся. Стрельнув на прощание зелеными стрелами по углам комнаты, не спеша собрал разложенные веером фотографии. Аккуратненько убирая их во внутренний карман пиджака, чуть завозился с этим процессом, и Илья увидел, что под мышкой у него прилепилась кобура с пистолетом. Гость перехватил взгляд парня, улыбнулся опять своей лошадиной улыбкой и вышел.

— Из города никуда без моего ведома… Пока ты проходишь как свидетель. Пока… Сиди тихо как мышь, пока я не разберусь. Только ты их и можешь опознать. — Капитан уселся на насиженное только что гостем место. Хлюпнул носом.

Илья поежился и вышел вон.

С городского таксофона Илья позвонил Кате.

— Ты одна?

— Да — да, мой предупредил, что будет завтра в десять вечера. Он стал под погрузку в Таганроге, так что смело приезжай. Телефон я тебе купила.

— Сейчас буду. — Илья облегченно вздохнул и повесил трубку.

Через пятнадцать минут на такси он примчался к ней.

— Теперь самое время, помнишь о моей просьбе? Надо перекантоваться на даче.

Катя его по-матерински обняла.

— Осунулся, — она поцеловала его в лоб, как покойника.

Илья отстранился от нее.

— Ты не представляешь, как всё закрутилось.

У них давно было заведенное правило: не требовать друг у друга отчетов о другой жизни, что происходит у них отдельно, не задевая их роман. Нельзя было задавать вопросов до тех пор, пока противоположная сторона сама не решит, рассказать ли ей что-то из того, что происходило за линией их совместно прожитых мгновений. Сейчас это время настало. Он неожиданно для себя рассказал всё, что произошло за это время: как они устроили гонки на машинах, как он «сделал» их всех, решив чуть — чуть похулиганить. Как, не справившись, агрономовской «маздой» буквально смял крутейший «Лексус» Арсена. И весь калейдоскоп случившихся затем событий был доложен любовнице в хронологической последовательности, без запятых и двоеточий и даже внутреннего волнения.

Илья заметил: чем больше он рассказывает, тем больше успокаивается. Вдруг откуда-то взялась какая-то отстраненность от тех событий, о которых он рассказывал застывшей от ужаса Катерине. Будто это происходило совсем не с ним. Ему даже казалось, что он рассказывает ей какой-то едва начавшийся телевизионный сериал и ему теперь просто интересно, чем же всё это закончится.

Когда в шесть вечера Илья вызвал к дому такси, он вспомнил, что не сделал самого главного: не отдал деньги, которые одалживал у своей спасительницы.

Катерина расчувствовалась, сентиментально промокнула платочком капнувшую слезку:

— Мне же плакать нельзя. Прости. Если честно, то я уже распрощалась с ними, с деньгами. Главное, я отменила тут одну важную сделку. Я тогда подумала: за такого мальчика надо платить соответственно, а теперь вижу — ты стоишь намного больше.

Сам того не ожидая, он ласково, совершенно не в тему, что-то пробурчал ей в ответ о весне, новых эмоциях и настоящем чувстве. У них никогда не было таких разговоров прежде.

Они вышли на огромную лоджию. Был апрельский вечер, слышался звон колоколов из храма на Портовой. Свежий ветерок приносил дурманящий запах зацветшей по всему городу вишни.

Илья обнял ее за плечи, эту маленькую хрупкую женщину. Спина ее подрагивала; руки, как всегда влажные от переизбытка кремов, нашли его торс, она прижалась еще ближе, и они так стояли вдвоем.

Когда Илья садился в такси, он посмотрел на ее окна: он знал, что она стоит там и смотрит вниз.

Единственное, чего он не заметил, — как за ним тут же увязалась старенькая, но довольно резвая «восьмерка». На хвосте у него сидели ребята из седьмого отдела.

Об этой связи не знал никто. Ему было стыдно признаться в этом друзьям и тем более родным. Это была его самая большая тайна; даже уже случалось так, что он упоминал в разговорах ее имя, но интерес друзей никогда не был удовлетворен. Она была по-настоящему его первой учительницей; то, что узнал он с ней, ставило его вровень с профессорами интимной близости. Таких молодых павианов обычно не бросают, бросают они.

Мать первая заметила эту томную ленивость молодого самца, который с прищуром смотрит на женщин. Но на вопросы о девушке сын нехотя цедил сквозь зубы, что еще погуляет маленько. Потом, вкусив от пуза, он потерял к немолодой кудеснице животный интерес, стал появляться всё реже, и она тогда притянула его деньгами. Он ненавидел себя, когда звонил ей и назначал очередную встречу. Сначала просил взаймы, потом так… уже не обещая вернуть. Она давала ему эти проклятые деньги, целовала его, прижималась к нему, заглядывала в глаза. А он просил выключать везде свет, потому что только темнота могла скрыть истинный ее возраст. На ощупь не было всё так очевидно.

И мгла иногда скрывала его брезгливую усмешку; когда она заканчивала, он наслаждался властью над ней и тут же презирал себя. «Тварь продажная! Жиголо!» — ругал он себя. Но он уже не мог без ее финансовых вливаний. Денег не хватало на его почти еженедельные «кадрили».

Мать практически перекрыла источник финансирования; двадцать — тридцать тысяч, которые были у него на карточке, не удовлетворяли его возросшие аппетиты. Катерина же опять дарила ему финансовую свободу. Но тем самым он от нее зависел. И этим она вызывала иногда его тихую ярость. Уезжая от нее, он клялся себе, что больше к ней не вернется, и смотрел при этом на ее окна, как провожающий смотрит на самолет, зная, что там внутри сидит человек, с которым он больше не встретится. Никогда.

Сейчас было не так. Он смотрел на ее окна с теплотой и сожалением. Она не зажигала свет, но он знал, что она там, смотрит на него. И в первый раз ему захотелось почему-то вернуться. Он даже попросил таксиста остановиться.

«Побегу и поцелую ее… Нет! — решил он через секунду, замотав головой, — это будет выглядеть как прощание».

— Поехали! — он повернулся к удивленному бомбиле.

— Поехали, коль не шутишь, — озадаченно покрутил тот ус и включил первую скорость.

Когда он открыл дверь в парадное, то заметил тень, метнувшуюся наверх. Может, особо стеснительные влюбленные, Вика из третьей квартиры и Прохор из пятой, решил он и бодренько побежал по лестничным маршам. Вдруг кто-то сзади набросил ему что-то на голову, и тут же жесточайший удар в район солнечного сплетения лишил его не то что способности связно произносить какие-то слова, а самой возможности дышать. Электрический ток из грудной клетки пронзил его конечности, выгнул тело в дугу. Кто-то быстро обшарил его, вытащил из кармана уже не такой увесистый кирпичик — упакованные в полиэтилен евро… Аккуратно обшарили все карманы, связку ключей не взяли. Сотовый тоже не стали брать, а просто раздавили каблуком. На прощание второй из нападавших размахнулся, целясь, видимо, по почкам, но нога запуталась в тряпке, которая была накинута на голову Ильи, и только скользнула по ребрам несчастного. Но и этого было достаточно. Удар изогнул тело казачьей шашкой в другую сторону. Нападавшие тихо растворились в тишине подъезда, так и не представившись.

Минут десять Илья приходил в себя, сидя на ступеньках; перед глазами летали белые снежинки. Выковыряв из почившего айфона чудом оказавшуюся в живых «симку», он доковылял до дверей и, тихо поохивая, пробрался в свою комнату.

— Илья, это ты?

— Да, мама, я вернулся, — выдавил он из себя. И провалился в небытие.

Вечером следующего дня пришли Владик, Агроном и Пистолет.

— Старик, почему у тебя телефон постоянно в отключке?

— Так надо! — Илья кривился: ужасно болела спина и правый бок.

— На похоронах было человек триста. — Пистолет примостил свой толстый зад на кресло, вертя в руках дорогую зиповскую за жигалку.

— Похоронили на аллее Славы. Полгорода встало в пробке — давненько я такого не видел. — Агроном хмурился и переглядывался с Владом. — За моей тачкой вчера увязались одни, подрезали, на Днепровском догнали — спрашивают, где ты. Почему, мол, на твоей машине разъезжаю. Я говорю: «Братаны, он мою тачку угробил, свою отдал взамен». Те ствол достают: «Если врешь — завалим». Реально, пацаны, мне страшно стало.

— Рожи у них какие? — Илья цедил слова отдельно и не торопясь.

— В смысле… бандитские рожи.

— Русские или…

— Да вроде наши… Номера я вчера Пистолету передал…

— Пробил я эти номера… Из Батайска они, на деда какого-то оформлен «краузер». — Пистолет чуть приподнялся из уютного кресла. — Валить тебе надо, Илюша. Чем быстрее, тем лучше. На время.

— Сам знаю. — Илья проковылял к окну. — Хреново мне, пацаны. Давайте так… Я не хочу, чтобы вам досталось то, что мне принадлежит. Вы как-то дистанцируйтесь от меня… Я вас сам найду.

Безвыходное положение

Разум не знает безысходности.

Марсель Пруст

Каждый звонок, каждый шорох, скрип тормозов на Пушкинской, громкий неожиданный смех — всё заставляло сжиматься его сердце от страха.

Илья время от времени тихонько выглядывал из-за занавески в окно. Угол обзора был небольшой: он видел только противоположную сторону Пушкинской и приткнувшуюся к нему часть переулка Газетного, целый день под завязку набитую машинами. Наконец он обратил внимание на припаркованную тонированную девяносто девятую баклажанного цвета. Уж больно она напоминала машину, которая чуть не сбила его у дома Арсена. Иногда пара пунцовых точек гуляла по салону машины: явно кто-то находился там и курил. Выход из подъ езда просматривался идеально, незамеченным никто бы выйти не смог.

Тогда Илья вспомнил еще недавно, в восьмом — девятом классе, применявшиеся им ночные исчезновения из квартиры. Его комната выходила в колодец двора; тут с балкона, имея ловкость и сильные руки, практически не рискуя, можно было подтянуться и по козырьку, нависшему над балконом, через слуховое окно на чердаке попасть на крышу. Всё было излазано довольно основательно: здесь с Пистолетом, Агрономом и Владом они учились курить; тут, раздобыв старенький бинокль, они подсматривали за Жанкой, которая купалась в ванной. С балкона комнаты Ильи ванная Жанны не просматривалась, да и можно было попасться, а из слухового оконца — в самый раз.

Жанна была старше лет на пять, и была, по мнению пацанов очень даже ничего. Она стала как-то роднее и ближе. Первая платоническая любовь Ильи, на период отрочества. Он видел, как она готовилась к сессии, как лениво завтракала, как одевалась, как раздевалась; он видел всё, что происходило с ней. Он даже видел книги, которые она читала. И он изнывал, если не удавалось обезьянкой вскарабкаться по балкону наверх, пробраться к заветному запыленному, в вечной паутине, слуховому оконцу и приникнуть к окуляру.

Это продолжалось весь восьмой класс и почти до четвертой четверти девятого. Когда у Жанки случилась любовь, она изменила ему. Это была катастрофа. Она, конечно, не знала, что изменяет: ведь ей было невдомек, что она является божеством и идолом для пятнадцатилетнего мальчика. Не зная этого, она привела к себе какого-то прыщавого, с длинными волосами. Кусая губы, Илья был третьим в ее комнате. Они не знали о присутствии его и вытворяли такое, что обычно делают молодые, здоровые, не очень-то отягощенные моралью люди, тем более в отсутствие родителей. Он не мог ей этого простить, не мог простить мучительной смерти своего чистого, святого чувства к ней…

Его чувство оказалась униженным, растоптанным, рас плющенным. Он же ее любил, он же ее боготворил… Встречая ее на улице, дрожал как осиновый лист, не смея глянуть ей прямо в глаза. Были мгновения, когда он даже хотел сознаться в своей любви к ней. А она с каким-то прыщавым изменила ему. Ему!

Он тогда даже заплакал от злости, хотел запустить камень в ее теперь уже ненавистное окно. Но сдержался. Потом он порвал все стихи, которые писал по ночам от безысходной любви к ней. В общем, много чего было связано с этим чердаком и этим слуховым оконцем.

По чердаку можно было попасть в третий подъезд, который выходил на переулок Газетный. А можно было, выбравшись на крышу и спустившись по пожарной лестнице, оказаться на крыше следующего дома и дворами выйти почти к переулку Семашко. Всё было здесь хожено и перехожено, но все эти пути были давно заброшены, вряд ли кто-нибудь забирался сюда за последние пять лет. И вот пришлось всё повторить.

Препятствие возникло из-за того, что все выходы с чердака в подъезды были закрыты; пришлось использовать пожарную лестниц у.

Илья вышел из подъезда совсем другого дома и сделал круг, пройдя по Максима Горького, потом по Семашко, спустился по переулку Малому и опять вышел на Газетный, только теперь со стороны Большой Садовой. Машина стояла на том же месте. Илья прислонился к стене дома вполоборота, натянув капюшон куртки почти до носа. Это была та же самая машина, без сомнения.

Надо валить из города. Чем быстрее, тем лучше. Добром это никак не закончится. Только сейчас он почувствовал противную дрожь в ногах.

Он набрал телефон Катерины.

— Я в Москве, на вернисаже итальянской живописи.

— Как насчет дачи?

— Буду послезавтра. Потерпишь? Как у тебя дела?

— Ну, раз говорю про дачу…

— Хочешь, я брошу…

— Не надо, — перебил ее Илья. — Потерплю. Ладно, я еще позвоню.

Он увидел, что из машины вылезли двое, и тут же заметил, что из его подъезда вышел среднего роста спортивный парень в кожаной куртке; он явно шел по направлению к ним. Илья согнулся, втянул, как черепаха, голову в капюшон. Сердце колотилось. Он шел не по тротуару, а среди машин, которые как будто навечно застряли здесь в полуденной пробке. Чутье его не обмануло: парень подошел к тем двоим, а Илья стоял всего в двух метрах от них.

— Его дома нет, — донеслись до его ушей слова того, кто вышел из подъезда.

— Точно?

— Точнее не бывает.

Они не обращали внимания на фигуру чуть прихрамывающего парня, который натянул капюшон на голову и заглядывает в салоны автомобилей, изнывающих в «пробке». Мало ли сумасшедших бродит по улицам весеннего Ростова-на-Дону.

Возвратившись домой тем же путем, каким покинул его полчаса назад, Илья увидел бабушку. Та возилась на кухне, напевая вполголоса третью арию Далилы из оперы Сен-Санса. Это была невоплощенная мечта Адели Александровны — спеть сию арию в опере «Самсон и Далила», которую она, по ее словам, исполнила бы с блеском, не хуже Марии Каллас, на главной оперной сцене страны. Но, по ее намекам, недоброжелатели, коих было так же много, как и поклонников, плели такие интриги, что в конечном итоге она попала в неприятную ситуацию — «trouble», — понизив голос, добавляла она, и даже на время потеряла голос; собственно, из-за этого и покинула Москву, вернувшись в пыльный Ростов. Если историю своего бегства из столицы она пыталась рассказать кому-нибудь, обычно из малознакомых, дед всегда морщился и дергал ее за рукав платья. Тут была какая-то тайна, одна на двоих.

— Обедать будешь? — обрадовалась она приходу внука. — Не слышала, когда ушел. Не слышала, когда вернулся. У тебя всё нормально?

— Почти.

— Ладно, милый мой. Будешь голубцы? — Она потрепала угрюмого внука по заросшей рыжеватой щетиной щеке. — Я тут напугалась: свет отключили. Звоню Клавдии Ивановне из семнадцатой — у нее тоже света нет. Петровым в двенадцатую квартиру — есть, а у нас нет. Не знаю, что и делать… Тут стук в дверь. Оказывается, электрик прозванивает все розетки в доме.

— Что делает? — Илья чуть не поперхнулся. Вилка застряла в теле голубца.

— Ну, я не знаю, как это называется. В общем, такой интеллигентный молодой человек. Проверил все наши розетки. Я расписалась в квитанции, что проверка произведена, сопротивление нормальное.

— Сопротивление, говоришь…

— Через минуту свет опять включили. — Она поставила перед ним стакан с чаем. — Тебе лимончик нарезать?

Илья вскочил.

— Спасибо, бабушка. Без лимона.

Его не очень грела мысль обращаться за помощью к отцу, но сейчас был не тот случай: он загнан в угол. Сию минуту ему вдруг захотелось его поддержки, совета; он чувствовал, что без отца не справится с ситуацией. Рассказать всё матери — это значит слезы, истерика. Он бы рассказал деду, но у того и так было уже два инфаркта. Бабушка вообще могла хлопнуться в обморок.

Оставался только один близкий человек, который был способен повлиять на ситуацию. Илья понимал, что над ним нависла смертельная опасность. Те, что экспроприировали у него деньги в подъезде, и те, что караулят его в машине, — разные ребята. И зачем его ждут не дождутся, становится ясным в свете того, как закончил свой небольшой жизненный путь бармен Ваня, давший показания. Конечно, можно было бы позвонить в полицию, этому хмурому капитану, но где гарантия, что информация каким-то образом не дойдет до этих ребят, что пасут его? Илья свет не включал, хотя его спальня находилась на противоположной стороне Пушкинской и выходила в квадрат домового колодца. Дед и бабушка были предупреждены, что его нет дома. Осторожно выглянув в сумерки, он увидел, что девяносто девятая по-прежнему стоит на своем месте.

«А может, это менты, — вдруг осенило его, — и я у них вроде наживки? Вроде червячка на крючке: вдруг какая рыба клюнет. Может, все же позвонить капитану, прояснить, спросить напрямик: “Ваши ребята? Я их вычислил, грубо работают». И что тогда? Наверняка кто-то сливает информацию налево. Нет, нужно валить из этого города — чем быстрее, тем лучше».

Включив комп, он вышел в скайп; тут же поползла информация, кто его домогался, кому он нужен. В основном по редакционным делам, а также вопли, что он давно не заглядывал в соцсети.

Отец вышел на связь не сразу. Наконец на экране показалось его лицо, несколько помятое.

— Ты смотрел на часы?

— Прости, отец, что-то я и вправду запамятовал…

— Что-то случилось? — отец потер переносицу. — Или так, поболтать? Молодец, конечно, что вспомнил.

Этот чуть ироничный тон отца по отношению к нему всегда выводил Илью из равновесия, но тут он стиснул зубы: сам виноват. И сразу же внутренний голос саркастически заметил: «Давно ты не был таким самокритичным, обычно виноваты другие».

Отец поморщился.

— Раз уж разбудил, потерпи чуток: я себе кофейку сварю. Ты, надеюсь, не против? Помнишь, как когда — то: ты у себя крепкий чай с лимоном, а я у себя кофе? Лады?

— Лады.

Пока отец делал себе кофе, к компу подошел Вагон. Здоровенный сибирский кот получил свое прозвище потому, что с малолетства доставлял кучу проблем и забот. Мало того, что он хулиганил и пакостил, так еще и болел и частенько смывался из квартиры по своим мужским делам. После этого он появлялся весь покалеченный, но по его важному виду было понятно, что это победитель, а не побежденный.

Поначалу Вагон носил кличку Кузя, на которую почти не реагировал. Кто-то из отцовских друзей пошутил, что с Кузей отец возится как с писаной торбой и тот доставляет ему проблем вагон и маленькую тележку. Кот, до этого слушавший гостя вполне мирно, вдруг бросился на него и довольно сильно укусил за руку. Так и приклеилась кличка — Вагон и маленькая тележка. Маленькая тележка куда-то укатилась, а Вагон остался. С течением времени он стал толстым котярой со свирепой физиономией, которого боялись все коты в округе. Был он любопытен и разговорчив. Мурлыкал, ежели кто-то с ним начинал вежливо разговаривать. Не любил фамильярности, но гладить себя позволял. Впрочем, до тех пор, пока ему это нравилось. Вот он и впрыгнув на стол, заглянул в комп.

— Привет, Вагон! — Илья улыбнулся. Кот в ответ мурлыкнул. — Ага, тоже пришел наши мужские разговоры послушать?

Появился отец с дымящейся чашкой кофе.

— Ну, выкладывай, что у тебя за проблемы?

Когда Илья описывал все события последних дней, у отца лицо мрачнело всё больше и больше. Кофе так и стоял нетронутый. Отец не перебивал сына, только иногда сжимал в пальцах карандаш так, что он вскорости, не вынеся издевательства, переломился пополам.

Закончив свое повествование, Илья вздохнул с видимым облегчением и потер виски: голова разболелась в одночасье.

— Если всё, что ты мне рассказал, правда, эпизод с аварией ну никак не тянет на два трупа. Тут что-то очень серьезное. Можешь еще что-то добавить?

Илья покачал головой.

— Очень скверная история… Пока они развернутся… — Отец наконец отпил уже остывший кофе. — Ты не под подпиской?

Илья отрицательно мотнул головой:

— Формально нет.

— Наверное, тебе лучше приехать ко мне во Владивосток. Я с матерью поговорю. Вот стариков надо бы тоже отправить, от греха подальше, — размышлял он вслух. — Потом посмотрел на него изучающее. — Скажи, ты мне точно всё рассказал?

— Как на духу.

Отец помолчал.

— Вот что, давай… Я подумаю… Утро вечера мудренее.

— Да! — хлопнул себя по лбу Илья. — У меня другой телефон, тот я заблокировал. На всякий случай.

— Вот это правильно. — Отец аккуратно записал новый номер. — Ладно, — он улыбнулся, но улыбка получилась вымученной… — Не переживай. Не бывает, конечно, безвыходных ситуаций. Помнишь, как я тебя учил? Если препятствие нельзя обойти, его надо постараться перепрыгнуть.

— Слушай, батя, ты прости меня за то, что…

— Давай кисель попьем позже! — оборвал он жестко. — Завтра я тебя наберу, — и отключился.

Илья сидел перед выключенным компьютером с закрытыми глазами, головная боль не проходила. Не раздеваясь, он улегся в постель. И тут до него дошло: первый раз отец не заорал на него, не стал читать нотации и презрительно щурить глаза. Первый раз он его выслушал до конца, не перебивая, и, главное, без всяких условий собирался помочь.

Утром на пороге стояли двое в штатском; не очень церемонясь, они прошли в комнату Ильи. За их спиной стояли мать, дед и бабушка. Дед держался за сердце.

Один из пришельцев, в сером пиджаке, белоголовый как лунь, пытался успокоить всех:

— Вы же в курсе, он идет как свидетель. Ничего такого, чтобы вы волновались. Просто сделал дело с утра и целый день свободен.

В коридоре прокуратуры он столкнулся с Пистолетом и Агрономом; видно было, что их тоже подняли раненько с кровати. Они были какие-то обмякшие и совсем не гламурные.

Илью встречал тот же капитан, а в углу сидел папаша Пистолета, попыхивая трубкой. Он демонстративно отвернулся от Ильи. Капитан улыбался и листал какую-то папку.

— Пока как свидетель. Усекаешь? Пока. Ежели будешь чистосердечно, как на исповеди…

Илья кивнул головой.

— Кажется, я уже в прошлый раз всё…

— Не перебивай! — вдруг заорал капитан. — Зачем ты гонял машину Оганесяна в Москву? И главное, к кому?

Илья попытался взять себя в руки.

— Как бы вам это объяснить… Раза три или четыре Арсен просил меня поехать в столицу, показать тачку покупателям в Москве, солидным людям.

— Как это происходило? — Следак придвинулся поближе, так, что Илья ощутил, как от него несло одеколоном «Пети». — Поподробнее, паря, давай, не стесняйся.

— Сделка почему-то срывалась… после того как машину…

— Машину вы показывали…

— Короче, Арсен просил показать тачку покупателям. Я пригонял ее в Москву, в автосервисе они ее осматривали…

— А вы? Где были вы?

— Ну, обычно в баре… Напротив…

— Так, а дальше?

— Обещали подумать, говорили, что аппарат хороший, но хозяин дорого просит за тачку. Передавали Арсену конверт…

— Конверт?

— Ну да… В конверте была всегда пятитысячная купюра.

— Конверт был запечатан?

— Да. Я один раз… не удержался, вскрыл конверт… — Илья наклонил голову. — Странно, конечно, всё это было. Почему они ему передавали пять тысяч? Второй раз, когда поехал, опять на просвет конверт посмотрел, любопытно стало, — там тоже лежала пятитысячная купюра. Я еще подумал: что-то тут не так. А потом махнул рукой: что я-то заморачиваюсь? Не мои это проблемы. На такой тачке прокатиться в Москву и обратно — одно удовольствие. А тут еще с бабами… Потом Арсен обязательно накрывал поляну и за беспокойство давал десять — пятнадцать штук. Я первый раз даже отказался, но он почему-то сильно разозлился и сказал, чтобы деньги взял.

— А ребята? — Следак наконец перестал пытать Илью запахом французского одеколона и отодвинулся.

— Они тоже катались, кажется, два раза в Питер, один раз в Казань и в Нижний… Но в основном он просил меня. — Илья побледнел, и по спине у него ручейками пошел пот. Похоже, он понял, куда клонит следователь.

— Тоже показать машину?

Илья кивнул головой.

— Адрес сервисного салона помнишь?

— Нет. Но могу вспомнить, как ехал.

— Пиши координаты.

Илья, напрягая память, стал описывать район, крупные магистрали и улицы, которые находились вблизи автомастерской. Увы, точного адреса он не помнил.

Майор сел за стол напротив вдруг поникшего Ильи. Еще не были предъявлены никакие факты, но уже было ясно, на что направлены эти на первый взгляд нелепые вопросы следака, и зловещность выводов казалась уже очевидной.

Он и сам с друзьями поначалу задавал Арсену этот вопрос: почему так упорно он хочет продать машину на стороне? Объяснял он им так, что подавал объявление на АВТО. ru и ему нет никакой разницы, кто даст бабло за его «лялю», а так как «Лексус LX» — полный фарш, то и просит он очень много. Просил он и вправду какие-то умопомрачительные суммы, скидки покупателям не делал, и при этом его ничуть не расстраивало то, что сделки постоянно срывались.

Потом этот идиотский случай. Арсен был в ярости, как никогда: ведь все эти кульбиты и, главное, убийство его машины — всё произошло у него на глазах. Таким его никогда не видели.

Капитан уселся рядом с Ильей.

— Слушай, вы сорвали операцию федералов, которую они готовили полгода. И так получается, ты последний свидетель… Как ты думаешь, кто за тебя заступится?

Когда Илья с пропуском направился к двери, капитан его окликнул:

— Сечин, а ты не будешь писать заяву, что на тебя напали в подъезде вчера поздно ночью?

Илья оглянулся:

— А смысл?

— У тебя ничего не пропало? — Капитан зло ухмылялся.

Илья покачал головой:

— Нет, товарищ капитан, телефон вот только разбили. Но я уже купил новый.

Когда Илья, Агроном и Пистолет вышли из прокуратуры, солнце уже стояло в зените. Папаша Пистолета усадил всю троицу в служебный «мерседес». Сам сел за руль.

— Идиот! Машина Арсена, оказывается, была с двойным дном. — Обращался он к сидящему рядом Илье. — Вы были почтальонами: ты, мой балбес и Агроном. Усекаешь? Мало того, что Арсена вели федералы. Они же осуществляли его прикрытие. Через транзитную точку проходило до полутонны героина и амфетамина. Им нужны были поставщики, распространители и производители. Мало того, что вы сорвали операцию, вас еще и использовали… И то, что вы были баранами и ничего не знали, надо доказать. Вы, как дешевые проститутки, без мозгов купились за червонец, подставили свою задницу. Но я думаю, что тебе в первую очередь не позволят доказать, что ты ни при чем. Лучше тебя убрать и списать всё на тебя. Этого захотят и те, кто тебя прикрывал, и те, кто тебя использовал, и, наверное, те, кто это разрабатывал. Им же надо отчитаться о проделанной работе. Мой тебе совет: исчезни из города, из страны месяца на четыре-пять. Лучше на полгода… И не обольщайся насчет себя… Факт и чески тем, что ты загубил посылочный ящик на колесах, ты подписываешь себе обвинительный приговор. Линяй, растворяйся, и чем быстрее, тем лучше. Своего мерзавца я отправлю в армию. И ты, Сережа, уезжай, — обратился он к Агроному. — Или, может, с моим в войска?

— Да нет, спасибо, Вячеслав Анатольевич. Я в глушь, в Саратов, к тетке.

Полковник посмотрел на Илью уже чуть теплее:

— И знай: я думаю, они захотят избавиться от тебя так, чтобы тебя не нашли ни живым, ни мертвым. Может, это люди из полиции, — прости, Господи! — тут он степенно, с достоинством, перекрестился и повернулся опять к Илье. — А может, еще кто — то, кого ты видел. Допуск к материалам дела строго ограничен. Даже я мало что знаю. Видишь ли, ты их не опознал. А они тебя опознали уж точно… И, ребята, не дай вам Бог, если вы об этом деле начнете трепаться!

Ангелы и грешники

Быстрая вошка первая попадает на гребешок.

Народная пословица.

Утром первый звонок был от Катерины.

— Я прилетела, не выдержала! — Она дышала в трубку так, будто долго бежала. — Давай я быстро разберу чемодан и за тобой заскочу.

— Не раньше чем в двенадцать. — Илья глянул на часы: было девять утра. — Только жди меня не у дома, а на Красноармейской.

Второй звонок был от отца.

— Загранпаспорт у тебя в порядке?

— Да. — Илья окончательно проснулся.

— Попробую тебя отправить в небольшое путешествие. Тут неразбериха может сыграть нам на руку. Ну, если всё получится. Ты вот что, записывай, что сейчас срочно надо: ксерокопии российского паспорта, заграничного паспорта и диплома. Пока всё. И срочно отправляй ксерокопии по электронке. Я жду.

Через пятнадцать минут пришла эсэмэска: почта получена.

Мать вошла без стука.

— Ты не спишь? Подлец! Опять я последняя узнаю всё, что происходит, от твоего отца. С матерью посоветоваться у тебя не хватает смелости.

Все — таки ангел — хранитель, что курировал этого засранца по имени Илья, не дремал.

Два старых (не в смысле поживших, а в смысле давно знавших и друживших между собой) кунака сидели в забегаловке на окраине Владивостока. Под водочку хорошо шло заливное с мало сольными огурчиками, ждать третьего другана было не так скучно. Из сырых окон задувало — апрель был холодный, над портом висели лохматые тучи, в бухте полно белых барашков. Собственно, ждали третьего, которым гордились; ожидали терпеливо и с неким даже пиететом, так как тот выбился в большие начальники и с ним они теперь виделись от случая к случаю, что нисколько не мешало их панибратству и дружбе. Наконец, когда он появился, из графинчика с запотевшими боками в три пузатенькие рюмки была разлита водочка — за встречу. Трепались ни о чем: о житье — бытье, о детях, бабах и трудностях на работе. Но так, поверхностно.

Николай Робертович грустил, что международную регату, которая должна стартовать через три недели в Сочи, он проводит дистанционно. Из Владика курировать непросто из-за разницы во времени и удаленности. И, честно говоря, ему было очень жаль, что самому не пришлось на начальном этапе присутствовать на паруснике «Надежда», который шел под флагом Владивостокского государственного морского университета.

Иногда случайно оброненная фраза решает всё дело в чью-то пользу. Один из друзей, который носил черные усы, имел кругленький животик и чуть жабьи, но доброй жабы, глаза, причмокнув и не покривившись от принятой внутрь жидкости, хохотнул, услышав о нарисовавшейся проблеме у приятеля с отпрыском.

— А я как раз вчера тут извелся, как вывернуться из положения. Как он умудрился лодыжку сломать, паршивец, корреспондент хренов? Тут гонка на носу, до старта две недели, а там международная регата, приемы и всё такое… Так что весьма кстати. Только это надо сделать красиво. Давай из нашего ведомства сочиним письмецо в газету, где работает твой меньшак. Так, мол, и так, давно следим за успехами, хотели бы… ну и так далее. — Он подливал водочки, сглатывая слюну, и почти влюбленными глазами смотрел на своих друзей.

Второй, солидный капитан второго ранга, с красными, будто ошпаренным руками, вопросительно глянул на остальных. Те кивнули: чего тянуть? Сразу же налили по третьей. Опрокинули.

— В общем, что касается университета, я дам команду, все приказы будут. Там, в Ростове, пускай медкомиссию пройдет и главное — получит удостоверение личности моряка.

Проректор по конвенционной и морской подготовке Николай Робертович Ченцов посмотрел на друзей: мол, за мной не заржавеет, вы же знаете, теперь ход за вами.

Капитан второго ранга встрепенулся:

— Я позвоню в Ростов. Есть у меня один старинный корешок, который поможет прокурировать парня. Он и знать не будет, да ему и не надо. Без чинушных проволочек всё пройдет. Только смотри, чтобы всё было нормально.

Вот что значит старинные друзья: была проблема — и нет проблемы. В том, что Россия — страна широких возможностей, никто не сомневался: если что-то быстро надо, могут и не медлить. Даже бывает так, что бюрократическая волокита, ойкнув перед напором аргументов «надо», убегает прочь.

Через два дня Полина Евгеньевна, что-то шепча про должностные преступления, в очередной раз без стука ворвалась к сыну в комнату.

— Флюорографию прошел, могу и кровь за тебя сдать. Ты же сейчас страдаешь! А вот мазок придется сдавать самому, уж извини. И еще психиатр лично хочет с тобой познакомиться. Невзирая на то, что он мой подчиненный. Предупреждаю, ты ему рожи не корчи и язык не показывай, а то он принципиальный, подпись не поставит.

— Что я, совсем идиот? — нахмурился Илья.

— Ладно, ладно, я во всем виновата; глупость не порок, а несчастье — так твой прадедушка говорил. Всю жизнь я узелки твои развязываю, которые ты мне подсовываешь…

Она уходила, оставляя сына в подавленном состоянии. Он пытался вспомнить, когда видел свою мать улыбающейся. И не мог.

Если у человека где-то чиряк и сидеть ему больно, то он постоянно ходит.

После того как документы на получение удостоверения личности моряка были сданы в Азово-Донское пароходство, прошло пять дней. Чиряк в виде проблем болел всё сильнее и сильнее. Илья носился по комнате, как загнанный зверь, попавший в клетку. После домашнего совещания дед с бабкой собрали чемоданы и уехали в Дом творчества композиторов в Репино. Бабушка так и не нашла свою любимую брошь, которая, стараниями внука, лежала в ломбарде.

Матери отец посоветовал взять билеты в Испанию.

Наружку не сняли. Илья уже точно знал, кто шел за ним. Даже страх чуть притупился: ну ходят и ходят…

Документы были готовы, билеты куплены на мать и на Илью. Регистрация подходила к концу. Дежурившие ребята довели объект, в лице матери, до аэропорта. Этого недоноска не было и в помине. Ребята забегали.

Толстозадый опер с одышкой докладывал в отдел:

— Этот крысенок в аэропорту не появился. Мать, как ни в чем не бывало, сдала багаж, прошла паспортный контроль и улетела.

— Ну как, она сильно нервничала? — спросили наружку.

— Да нет…

— Прохлопали, отбой.

Кажется, все были этому рады. Почему-то никто никуда никого не вызывал на ковер. Не было разборок — почему упустили, куда делся. Мало того, вызвали начальника следственного отдела; сказали, что дело забирают в Москву и чтобы они тут не парились.

Подполковник хотел было спросить о перспективах, но его тут же пресекли. Мол, тебе же сказали — забираем, раз обосрались…

Подполковник на всякий случай документы давно отксерокопировал, а папку с дубликатами положил в свой секретный сейф, тоже на всякий случай. Подполковник был тертый калач, за что и носил кличку Вован-Хитрован.

Перед тем как исчезнуть из Ростова, Илья заскочил в редакцию, написать заявление о творческом отпуске и попрощаться. Татьяна Владимировна, когда они уже расставались на пороге кабинета, попросила его спуститься в редакционный подвал, где его ждали, и при этом отвела в сторону глаза. Это был большой, довольно уютный подвал со сводчатыми старинными кирпичными потолками и огромным, в пол-стены камином; здесь обычно в неформальных беседах проходили встречи корреспондентов с будущими героями газетных публикаций, а также различные праздничные посиделки сотрудников газеты.

На диване Илью поджидал мужчина лет сорока пяти, черноволосый, хорошо выбритый, в сером, чуть помятом, устаревшего покроя костюме. Был он невысок ростом, непрезентабельной внешности; если встретить его на улице, то он не вызвал бы к себе никакого интереса из-за своей безликости. Это если не заглядывать в его глаза. А глаза у него были серые, стальные, и если чей-то взгляд пересекался с его взглядом, то хотелось побыстрее отвести свой, так как возникало ощущение, что на тебя смотрят глаза змеи. При появлении Ильи гость мгновенно поднялся с дивана и, вытащив «корочку», протянул ее Илье. ОКРО — та структура, которая захотела последней попрощаться с собственным корреспондентом на паруснике «Надежда» перед его уходом в плавание.

— Владимир Гургенович, — представился он. — Мы внимательнейшим образом ознакомились с вашим делом. Несомненно, вы очень ценный для нас человек. Ситуация вовсе не проигрышная для вас. А то, что вы контактировали с МВД и прокуратурой, в части разработки резонансных дел на Дону и в части публикаций статей, натолкнуло нас на мысль, что операция под кодовым названием «Паруса «Надежды»» очень перспективная в отношении реализации. Вам практически ничего делать не придется. Вас будут вести. От вашего согласия или несогласия будет зависеть, пригласят ли вас люди отца Арсена на разговор. Если вы откажетесь, то вы просто пассажиром пересечете два океана. А если… тогда вам придется практически в одиночку… — он не договорил.

Илья в изнеможении бросился на диван.

— Я могу подумать?

— Можете. Пять минут.

— А эти, которые следят за мной?

— А, это так положено… Не обращайте внимания. Тут большая шахматная партия. Поверьте, я бы не стал с вами откровенничать, если бы не рекомендации Татьяны Владимировны и еще нескольких товарищей.

Илья молчал.

— Хорошо, — гость повернулся к нему спиной, собираясь уйти, — не буду давить. Только для информации: кое-кто полетел в Испанию, будут находиться рядом с вашей матерью. И это не люди клана Оганесянов.

Илья вскочил с дивана:

— Что вы сказали?

— Я сказал, что в этой истории задействованы не только наркодельцы, а кто-то из МВД, и даже из областных структур на уровне замов губернатора. И тут получается, что на тебя указали, что ты сможешь реализоваться… А мать оказалась заложницей, хотя этого она пока и не понимает. Она не выедет из Марбельи, пока это дело не закончится.

— При чем здесь моя мать? — У Ильи дрожали руки.

— Ты не понимаешь, дружок, что происходит. Мать совсем конечно ни при чем, но на тебя поставили, как на человека, который был близок с Арсеном, вхож в дом к Оганесянам и вдобавок должник их до гроба. Ведь они считают, что ты стал невольным виновником смерти Арсена. И нужные люди только и ждут, чтобы палец старшего Оганесяна указал на тебя, чтобы следующий контракт не прошел мимо. Там все это выстраивалось годами. То, что не сделал Арсен, или кто-то еще, кого мы не знаем, предстоит, по всей видимости, сделать тебе. Потом тебя, скорее всего, уберут, за ненадобностью.

— Уберут?

— Уберут, сольют, убьют. Это не важно. Это потом. Если мы не вступим в игру. Но мы-то обязательно вступим. И раскрутим этот клубок до конца. А насчет Полины Евгеньевны не переживай: пока ты будешь в игре, волос не упадет с ее головы, а когда всё закончится — ее реабилитируют, дело против нее закроют.

— Какое дело? Что вы несете?

— А ты еще не в курсе? О мошенничестве депутата городской думы, главного врача поликлиники Сечиной Полины Евгеньевны, о покушении на взятку в особо крупном размере и так далее…

— Бред какой — то!

— Согласен, бред. Но это ей пока во благо. Чтобы мама, живая и здоровая, обняла вас, Илья Сергеевич, вернувшись на родину, как ни в чем не бывало…

— Я согласен.

— И не думай, что на тебе сошелся клином белый свет… Впрочем, думай. Такая ситуация. Может, даже и хорошо, что ты вспорол брюхо тачки Арсена. Ведь мы никак не могли выйти на зарубежные связи. А тут ты… Я бюрократ. — И достав из-за спины папочку и листочек, Владимир Гургенович вдруг стеснительно улыбнулся и превратился в довольно милого человека. — Вот тут подпись надо, ты прочитай и подпиши.

Когда прощались, «окрошечник», как-то вяловато пожав руку Илье, посоветовал:

— Никуда не суй свой корреспондентский нос; запомни, что на корабле есть наш человек. Когда надо, он проявится и передаст привет от меня. Когда груз будет на корабле, напиши, что на вантах висит неизвестно откуда взявшаяся летучая мышь. Фотографию я тебе пришлю. Сохрани ее у себя на компе.

Ночью позвонили в дверь.

Арам Рубенович Оганесян, отец Арсена, ждал его у себя дома.

— Ты хотел уехать, не попрощавшись. А я ведь тебя не отпускал. Мне доложили, что у тебя командировка; мои люди проверили, это так.

Илья пожал плечами:

— Просто повезло, там у них собственный корреспондент, освещавший…

— Я в курсе, — жестко перебил его Оганесян. — Не начинай говорить, пока я не закончил.

При этом он так посмотрел на Илью, что, если бы у него был хвост, он был бы сразу поджат к брюху.

— Так вот. Сын к тебе относился хорошо, говорил, что ты человек слова. И еще, ты сможешь… И это будет тебе прощением. Меня заверили, что ты сможешь… Корабль хороший, парус ник. Наверное, романтично. Там же дети. Почти дети. Курсанты, будущие капитаны. Никто не будет особо проверять. Идете издалека, домой. Очень хорошая идея. Очень хороший маршрут. Тебе передадут флешку. Всё будет очень просто. Ты, главное, не думай: за тебя всё уже решили… Я тебе завидую немножко. Совсем немножко. Парусник — это романтично. Но я уже немолод. К сожалению, я уже не идеалист. Ты помни, что уходишь туда, в океан, а мама в Испании, а дедушка с бабушкой в Подмосковье ждут твоего возвращения живым и здоровым…

Отвезли его домой под утро.

Коррида

Ты к нему, чтоб живот поправить, а он кишки вон теребит.

Народная пословица

Весело чирикали воробьи, устроив купание в луже, что образовалась после майского дождика на аллейке, у входа на веранду. За их веселой возней Катерина Семеновна и Илья наблюдали с каким-то детским восторгом, попивая вечерний чай. Ветерок нагонял волнами дурманящий запах от кустов сирени, которая пустила обильную поросль и расцветила весь палисадник маленькими белыми и сиреневыми облачками кипящих взрывов соцветий. Воздух был пропитан ароматами цветущей весенней донской степи.

Послышался шум мотора. Машина остановилась у их ворот. Скрипнула калитка. Катерина с Ильей онемели. Вечерним гостем был муж Катерины Евгеньевны собственной персоной. Он, не оглядываясь по сторонам, по-хозяйски протопал на веранду, к жене и ее гостю, остолбеневшим от неожиданного визита. Для полноты картины надо сказать, что визитер был в морской форме с погонами капитана торгового судна, а застигнутые врасплох — в совершенном неглиже. На Екатерине был фривольный ночной халатик, куда еле умещались накачанные груди четвертого размера, а на ее молодом любовнике кроме труселей был только нательный крестик. Когда бравый капитан появился на дорожке, ведущей к веранде, Илья не торопясь намазывал на хрустящую горбушечку белого батона сливочное маслице, намереваясь туда же потом ровной широкой дорожкой уложить красную икорку. Он так и застыл со столовым ножиком наперевес.

О чем в первую очередь подумал капитан, неизвестно, но для начала он издал рык, которому бы позавидовал пустынный лев где-нибудь на краю Сахары. Взгляд капитана быстро сканировал морду молокососа; память услужливо сравнила вытянутое лицо с радостной физиономией, которую он когда-то видел в аэропорту. Всё сложилось.

— Я так понимаю, — прорычал он, — у вас опять сделка по картинам Ренессанса. Вам эксперты не нужны?

Путь к отступлению был отрезан. Илья, выскочив из-за стола, прижался к стене, а потом ринулся в дом. У капитана, как у собаки, сработал охотничий рефлекс, он бросился за донжуаном. Так как Илья был моложе на тридцать лет и, как оказалось, обладал навыками не только бегуна, но и паркура, а капитан в силу профессии в беге напоминал больше озабоченного селезня, гоняющегося за уткой, то жертва легко ушла от поругания. Какое-то время они наматывали круги вокруг обе денного стола, потом Илья бросился вон и пробежал по инерции метров сто по направлению к железнодорожной станции. За ним давно уже никто не гнался. Наконец спринтер остановился, тяжело дыша. Он тут только почувствовал, что по гальке без обуви бегать, может, и полезно, но не очень комфортно. И, хотя дорога была продолжительное время совершенно пустынна, ему было как-то не очень приятно идти в одних трусах. И он юркнул в жидкие кусты придорожной сирени, чтобы обдумать создавшуюся обстановку. Когда мимо него проехал припозднившейся велосипедист, Илья не успел спрятаться совсем, а стоял с идиотской улыбкой застигнутого за чем-то нехорошим эксгибициониста. Велосипедист долго оглядывался на несчастного любовника, пока наконец не угодил в канаву.

В доме у рогоносца Илья оставил все свои вещи: чемодан, документы, сотовый — ну всё. Но если бы даже он вздумал отправиться в таком виде в Ростов на электричке, у него бы это уже не получилось: последняя электричка ушла час назад. И еще одна напасть стала напоминать Илье о его несчастном положении: комары. Донские комары — это особые твари; они, перед тем как напиться кровушки несчастного, договариваются между собой и действуют толпой. А тут перед ними было настоящее пиршество в виде голенького и такого аппетитного городского жителя с тонким, а не продубленным солнцем и суховеем эпителием, как у сельчанина. Какая там кожа — так, кожица изнеженного горожанина, в которую вдвойне приятно окунуть, почти без усилий, свой хоботок. Если соревнование в беге и паркуре с капитаном Илья выиграл, то в битве с крылатыми упырями он явно терпел поражение. Эти любители кровушки, видать, свистнули всем, кого знали, а те своим друзьям, родственникам и знакомым, — в общем, прилетели на ужин, наверное, даже из соседних районов.

Если бы капитан вознамерился поискать этого прыткого юношу, то он бы его легко нашел в невдалеке по целому рою обрадовано пищащих кровососущих, кружившихся над ним. Но тот, покрутившись чуть — чуть вокруг дома, сипло, протрубив уже больше для проформы рыком издыхающего льва, наконец, совершенно выдохся.

Пока он топал ногами, сотрясал воздух и уничтожал домашнее имущество, изворотливый мозг застигнутой врасплох Екатерины Семеновны проделывал большую и, главное, продуктивную работу. Когда муж выдохся, она сама пошла в наступление.

Иногда отступление бывает настоящим наступлением, особенно в домашних сражениях. Катерина поднялась по лестнице в мансарду, где находилась спальня, закрылась там и стала голосить, выкрикивать бессвязно всякие слова, междометия и иногда даже пробуя подвывать. Сама же при этом хладнокровно собрала барахлишко Ильи в пакет и швырнула из окна вон, но на беду тот, брошенный неумелой женской рукой, не перелетел через забор, как хотелось начинающей метательнице, а повис на ветках молоденькой березки, которую они с мужем с такой любовью посадили позапрошлой осенью. Сумерки и молодая листва скрыли от чужих глаз одежду донжуана.

Катерина Семеновна, думая, что избавилась от главной улики в спальне, приступила к следующей фазе своего наступления. Она замолчала. Капитан никогда не обижал и тем более не бил свою жену. Эпизод, когда он, пытаясь остановить пропеллер ее рук, хотел схватить ее в охапку, но не сумел, а она неудачно вырвалась, стукнулась то ли о его локоть, то ли обо что-то другое, не в счет. Об этом синяке потом можно было написать несколько медицинских монографий, пару томов следственных дел, поэму и роман о несчастной любви. После того случая капитан как огня боялся применять какие — либо действия к своей благоверной. И, ко всему прочему, он ее любил. Всегда. Даже теперь, когда на голове он ощутил покачивание больших ветвистых рогов. Главное — в каждой истории найти шокирующие эпизоды или хотя бы придумать их, а уж потом можно уводить беседу в тихую заводь совместных обвинений до тех пор, пока кто-то из них не согласится на аргументы другого. Капитан всегда проигрывал в аргументациях. Он это знал. Даже если у него на руках была куча козырей, он проигрывал.

Он долго стучал в дверь, Катерина Семеновна не отвечала. И только тогда, когда атмосфера тишины достигла такой силы, что темнота в доме стала потрескивать и постреливать от энергетических ресурсов, она приоткрыла дверь и, заламывая руки, трагическим голосом драматической актрисы поведала, что бедного мальчика преследуют бандиты, что он бежал от них, что она сжалилась над ним, что больше некуда было ему прийти, кроме нее, что он снял окровавленную одежду, а капитан — идиот, который на своем корабле думает только о том, что она с кем-то ему изменяет, и поэтому она решила подать на развод, если он тут же не извинится. И опять захлопнула перед ним дверь.

Она зажгла свет ночного бра и бросилась на не застеленную постель. Лежала она картинно, и в ее позе угадывались мотивы модного на Западе концептуалиста Бреме; он ей очень нравился. Не могла же она лежать, просто так, не концептуально. Морской волк, которого беспрекословно слушалась команда сухогруза, который ни разу не спасовал перед морской стихией, дал слабину перед женским натиском, совершенно не подкрепленным обыкновенной логикой, но тем не менее показавшимся ошалевшему мужу чистейшей правдой.

Он сидел за столом на веранде и с тоской ерошил свой седеющий ежик на голове. По всему выходило, что надо было идти на перемирие. Притом на коленях.

В это же время Илья, основательно поеденный местными комарами, потерявший всякое терпение от непрекращающегося зуда, не обнаружив в окрестностях ни одного открытого садового домика, где можно было разжиться хоть какой-то одежонкой, не найдя даже пугала, которое с удовольствием раз дел бы, наконец решил попробовать разведать обстановку в разрушенном им семейном гнезде капитана. Он надеялся, что тот сядет в машину и умчится, куда глаза глядят от злости и безысходности, но автомобиль благополучно продолжал стоять у ворот. Илья не без труда перелез через забор. В мансардном окне, где находилась опочивальня, горел свет. Там два раза мелькнула всклокоченная голова Катерины. Заглядывая с опаской, он увидел, что капитан, сгорбившись, обхватив ладонями голову, сверлил очами блюдце, где лежал бутерброд, который Илья не домазал маслом полтора часа тому назад.

Илью посетила гениальная на первый взгляд идея. Он с ловкостью обезьяны по водопроводной трубе взлетел к коньку мансарды и тихонько, цепляясь за малейшие выступы, стал подбираться к заветному окошку.

Капитан, шумно вздохнув, решил, наконец, попросить прощения у благоверной за свой дикий поступок. Катерина Евгеньевна соизволила приоткрыть дверь рогоносцу, чтобы приступить к последнему акту вечерней мелодрамы — акту катарсиса, обновления, искупления и помилования. Потому что капитан ей был так же дорог, как и любовник, и она его по-своему даже любила и жалела, хотя в порыве гнева иногда била чем попадя по голове. Всё же совместно было прожито двадцать три года из ее сорока семи.

Он даже не постучался, а поскребся в дверь; она его милостиво впустила. Упав на колени, он уперся седой щеткой волос в ее упругий животик и в таком положении пытался пробормотать что-то нечленораздельное в свое оправдание, вдыхая при этом с наслаждением аромат ее такого родного тела… Именно в этот момент Илья дотянулся до окна и тихонько постучал, так, чтобы капитан, который, как он полагал, находится внизу, не услышал. Невиданная сила отбросила капитана от родной жены. Он подскочил к окну, распахнул его и увидел ненавистное лицо, которое заставляло его так мучиться последние полтора часа. Он схватил несчастного донжуана за тощую шею городского мажора и хотел его тут же загрызть, но передумал и лишь прорычал:

— Так ты опять здесь?!

Илья, не ожидавший увидеть своего старшего «молочного брата», растерялся. Он только и успел пролепетать:

— Извините. Можно забрать свои вещи?

Но вместо вещей получил страшнейший хук. Воспарив на время, аки птица, он приземлился плашмя на ромашки, незабудки и что-то еще, росшее под окнами. Перед глазами у него возникли цветные узоры, какие бывают в детских калейдоскопах. Он на прощание почему-то умиротворенно улыбнулся. Так обычно улыбаются, уходя в мир иной. Губы его довольно внятно прошептали:

— Я же только за вещами. — И отрубился.

— Убийца! — завопила несчастная любовница, оказавшись невольной свидетельницей, как ее бой-френд спланировал на клумбу.

Капитан, который только после того, как удар был нанесен, осознал, что он наделал, выскочил вон из комнаты. Большим мешком картошки он на заднице скатился по довольно крутой деревянной лестнице на первый этаж и, переворачивая стоявшую на пути мебель, рванул к убиенному. Катерина Евгеньевна мчалась за ним скорой помощью и голосила так, как голосят бабы в деревнях по покойнику. На веранде она обошла на повороте увальня и трясогуза, мужа-убийцу и первой оказалась у бездыханного тела убранного уже в цветы. Через секунду тут же был и он. Безутешная незаконная вдова упала на грудь погибшего. Капитан, имея от рождения довольно зверскую внешность, тем не менее, обладал добрым сердцем и был начинающим «непротивленцем злу насилием». Глаза у него тоже заплыли слезами.

«Все-таки у них что-то было», — мелькнула у него в голове крамольная мысль, когда он увидел, как убивается супруга, но он тут же отогнал эту гаденькую мысль прочь. — Надо было остаться на корабле. Кто заменит меня завтра утром, когда все узнают, что я в тюрьме?» — с тоской подумал он, как о свершившемся факте своего попадания в казенный дом.

А во всем был виноват портнадзор, который не выпустил его корабль из порта, придравшись, что судно перегружено. Утром должен быть представитель грузоотправителя для разборки, но по всему выходило, что капитан присутствовать при этом уже не будет. Безупречная биография морского волка разбилась, как волна о волнорез, об обыкновенную бытовуху. Соленые, будто морская водица, скупые слезы капитана оросили осунувшееся лицо «убиенного». Но Илья открыл глаза. Сознание постепенно возвращалось к нему, пелена спала, расплывчатые лица обрели четкость, и он увидел над собой двух ангелов, прилетевших за ним. Оба ангела плакали, но, когда они увидели, что он открыл свои очи, всхлипы сразу же прекратились.

— Слава тебе, Господи! — возликовали все трое, притом возликовали они каждый по-своему и в такой последовательности: сначала капитан, потом его жена, а уж потом неудавшийся «покойник». Притом капитан и его супруга славили Господа в голос, а обретший жизнь любовник — про себя, под колокольный звон, поселившийся у него на время в ушах.

Икара, совершившего полет поневоле, повезли в больницу под бабский вой грешницы. Ближайший стационар был в Азове. Переполошили по приезде весь сонный персонал, так как была уже глубокая ночь, после чего Икара госпитализировали. Предварительно проверили, просветили несчастного в рентгене, пощупали, посмотрели в глазки и констатировали, что переломов не наблюдается вовсе. Есть только явное сотрясение мозга, небольшая гематома на скуле, а также ненадлежащий общий вид. Организм был основательно продырявлен комарами.

Когда записывали пострадавшего, то записали на фамилию капитана как сына. Так что Илья на время обрел новых родителей — папу и маму. Через два дня, когда он немножко очухался на больничной койке в ВИП — палате, названая мать вызвалась повезти его в Севастополь. Конечно, с благословения папы — капитана. Морской волк на прощанье даже чуть — чуть похлопал паршивца по плечу, пожелав ему доброй дороги, и примирительно поцеловал сердобольную жену: мол, прости меня, ревнивца; вижу, что опять неправ.

Июнь. Хорватия

Наконец приступаю к событиям на море. Настроение приподнятое. Наверное, оттого, что мы сможем прогуляться по старинному европейскому городку. Лоцманский катерок бережно препроводил нас к причальной стенке порта Задар. Перед этим весь день экипаж и курсанты наводили марафет: драили палубу, подкрашивали, отмывали, начищали, чтобы всё блестело и горело на солнце. Чтобы праздник был уж совсем настоящим, на судне вывесили флаги расцвечивания. Ну а уж при заходе в порт курсанты показали нашу традиционную коронку — расхождение по реям.

Российскому паруснику выделили самое что ни на есть козырное место — центральную стенку главной городской набережной. «Надежда» стоит так, что не увидеть ее просто невозможно. Туристы с разных концов Земли просто атаковали его. Всем хотелось сфотографироваться на фоне нашего корабля и познакомиться с ним поближе, поднявшись на его борт.

Вечером на борту парусника оказалась небольшая делегация во главе с мэром Задара. После небольшой экскурсии по судну был показан концерт. Флагман похода, проректор по конвенционной и морской подготовке Р. Н. Тепцов, и капитан парусника С. А. Синицын пригласили гостей на маленький фуршет.

Всё это я отправил как собственный корреспондент в газету, а также во Владик, в морской университет имени адмирала Г. И. Невельского. И наконец с удовольствием констатирую, что преамбула в романе закончена: мой герой попадает на корабль. И там, как я полагаю, его ждут в дальнейшем настоящие испытания.

«Надежда»

Иже на мори управи.

Путешествующим спутешествуй.

Молитва

Расстались они с Катериной в восемь утра на Приморском бульваре в Севастополе. Прощание было какое-то скомканное, театрально — патетическое. Встрепенувшись, будто, что-то вспомнив, она попросила его, будучи в Бизерте, в Тунисе, передать агенту флешку с умопомрачительными работами наших молодых донских художников, которые обязательно должны его заинтересовать. Дала номер его телефона, агента звали Мисраб. И еще настоятельно просила не забыть про ее эту просьбу, потому что это очень важно, это ее бизнес. И тут же заторопилась, закусала губы, глаза вдруг наполнились слезами. Она что-то еще хотела сказать, но не смогла больше ничего произнести.

Ей надо было сломя голову нестись обратно, у нее были неотложные дела. Она его поцеловала, перекрестила и, как всегда, не выдержав, все — таки разрыдалась. Была она постаревшая, осунувшаяся. И Илья распереживался, как она обратно проглотит эти семьсот километров крымских и краснодарских дорог, забитых донельзя машинами.

Беззаботно сунув флешку в карман джинсов, он еще немного посидел на скамеечке, наслаждаясь тишиной, ласковым июньским бризом, чириканьем воробьев и любовным воркованием голубей. Потом вспомнил: отец Арсена предупреждал, что ему передадут флешку, но никто не передал, и тут Катерина с ее неожиданной просьбой. «Нет, нет же! — пытался он прогнать закравшиеся крамольные мысли. — Какая связь может быть между Катериной и Арамом Рубеновичем? Теперь будет лезть в голову всякая чепуха».

От отца пришла эсэмэска: «Капитан судна — Синицын Сергей Алексеевич. Капитан обещал тебя в наряды не ставить и вообще беречь. За консультациями можешь обращаться к учеб. пом. Пал. Пал.». Илья сообразил, что Пал. Пал. — Это, скорее всего Павел Павлович.

Илья спросил у спешившего по своим делам бравого морского офицера, как пройти к морвокзалу.

— Так вы уже практически на месте, вам туда, — показал он рукой, усмехнулся по-доброму в усы и рванул дальше.

Парусное учебное судно «Надежда» прикорнуло своим белоснежным правым бортом у 143 — го причала морского вокзала Севастополя. Ее мачты были видны еще с площади Нахимова. Как Илья их сразу не заприметил?

Вахтенный, белобрысый курсант, одетый по форме номер два, в белую форменку с синим гюйсом, мельком глянул в протянутые Ильей документы и показал, как пройти к капитану. До этого Илья был знаком только с одним настоящим капитаном — мужем Катерины, сейчас же ему предстояла встреча с другим — капитаном фрегата «Надежда». Честно говоря, Илья ожидал увидеть кого-то похожего на того, с кем расстался сутки назад, но увидел полную противоположность грузному увальню с седеющей щеткой коротко стриженных волос, походкой и обличием напоминавшему разжиревшего селезня.

В каюте, дежурно улыбаясь, его встретил человек в летней форме капитана, среднего роста, лет сорока пяти, поджарый, с острым носиком и несколько преувеличенным выражением чувства собственного достоинства на лице. Во всяком случае, Илье так показалось. Ознакомившись с документами, он протянул руку для рукопожатия. Сними он форму, напоминал бы доцента кафедры иностранной литературы или на худой конец банковского служащего, но никак не бравого капитана знаменитого парусника «Надежда».

— Да, мне о вас звонили. Просили в наряды не ставить и вообще беречь, — пересказал он точь-в-точь содержание отцовской эсэмэски и добавил с плохо скрытой иронией: — На счет нарядов — право смешно. Ну, да ладно. Мы, конечно, безмерно рады такому приобретению. Если вы и вправду умеете четко излагать свои впечатления на бумаге, прошу пожаловать на борт!

Что это было: флотский юмор или что-то еще? Илья пока не понял. Но по всему видно было, что ему тут не очень-то рады. Уж больно неискренней была улыбка у капитана. А вот рукопожатие было крепким, Илья даже чуть поморщился.

В капитанской каюте кроме них присутствовала женщина, тоже в морской форме. Ярко — рыжая, стремительная и резкая в движениях, с доброй, ободряющей улыбкой человека, который всегда спешит кому-то на помощь. «Женщина на корабле?» — удивился про себя Илья.

— Помощник капитана по учебно — воспитательной работе Любовь Ивановна Ширшова, — представилась она и тоже протянула руку ладошкой — лодочкой. Пожатие у нее было мягкое, кошачье и какое-то предварительно обнадеживающее.

Она обрадовалась, когда узнала, с какой целью Илья прибыл на корабль. Капитана тут же чуть оттерла в сторону и стала живенько расспрашивать подрастерявшегося Илью, в каких газетах он работал, о чем писал и был ли он до этого в море.

— Сергей Алексеевич, — она повернулась к капитану, который в это время не очень внимательно продолжал просматривать сопроводительные документы Ильи и с плохо скрываемым раздражением иногда поглядывал то на прибывшего, то на нее, — если вы не возражаете, я введу его в курс дела.

Капитан не возражал. На лице его читалось: «Ребята, давайте без дипломатических экивоков. Освобождайте помещение. Мне нужно работать».

— Сергей Алексеевич, — повторила она, увидев выражение его лица, — с вашего позволения, я расскажу, введу в курс дела, проинструктирую.

И, не дождавшись его согласия, довольно цепко схватила Илью за куртку и буквально выволокла из каюты капитана.

— Подчиняетесь вы только мне, ну и немножко капитану, — она благодушно рассмеялась. — Но мне в первую очередь.

Они долго, как показалось будущему моряку, бродили по каким-то коридорам и переходам, спускались по крутым лестницам и наконец очутились у дверей одной из кают.

— Это ваш дом, на четыре месяца. До Владивостока. — Она открыла ему каюту. — Вот ваше место. Тут до вас жил Лев Николаевич. — Голос у нее стал чуточку трагическим.

— Лев Николаевич? — Илья заглянул с некоторым пиететом в приоткрытую дверь каюты, на которой, почему-то по-английски, было написано: «Dо not enter».

— Не Толстой, конечно. Лев Николаевич Бессонов, наш университетский корреспондент. Он ногу сломал, полторы недели назад. Улетел вчера домой, так что вся надежда на «Надежде», как вы понимаете, на вас. Вот такой каламбур. А вы пока располагайтесь, осматривайтесь. Если что, спрашивайте, не стесняйтесь. Чем могу, помогу, тем более я тоже журфак заканчивала. По молодости даже на Владивостокском теле видении засветилась. Примерно вот так: «Добрый вечер, уважаемые зрители! Работники промышленности Приморского края досрочно, двадцать восьмого декабря, выполнили задание плана экономического и социального развития на тысяча девять сот восемьдесят третий год по объему реализации промышленной продукции». Меня даже на Центральное теле видение приглашали, но я не поехала.

Она опять улыбнулась доброй улыбкой человека, всегда спешащего на помощь, и исчезла, напоследок бодренько хлопнув дверью, оставив Илью в легком замешательстве.

Каюта была небольшая и находилась в самом низу чрева корабля; через два круглых иллюминатора проникал свет, и всё пространство наполнялось прыгающими солнечными зайчиками. Было слышно, как о борт бьется мягкая ленивая волна. Всё убранство каюты — небольшой диванчик, письменный стол, умывальник и деревянная двухэтажная койка, подпертая платяным шкафом.

Илья еще не успел разложить вещи, как кто-то позвонил по телефону, который был намертво прикручен над письменным столом.

— Товарищ Сечин, — раздался в трубке знакомый голос помощника по УВР Ширшовой, — не забудьте: в двенадцать — обед в кают — компании. У нас не принято опаздывать. А на досуге посмотрите каютную карточку, сейчас вам ее принесут. — На том конце отключились.

Тут же раздался стук и в дверь просунулось заветренное, прыщавое лицо курсантика:

— Это вам, велено передать.

На листке А4 было отпечатано: «Каютная карточка. Судовой номер: 54. Место сбора: грот — мачта. Каюта № 204». Дальше, в небольшой табличке, было указано, какие бывают тревоги: при пожаре, при пробоине, при оставлении судна, а также общесудовая и тревога «человек за бортом»; отдает распоряжения во всех случаях какой-то пом. по КМ по ВРУР. Кто это такой, новосел не знал.

«Ага, вот и первые документы!» — почему-то обрадовался Илья и грохнулся на заправленную койку. Хотелось спать, ужасно болела голова. Полеты и приземления на клумбы не проходят даром. Тем более за этим последовала ужасная гонка по крымским дорогам до Севастополя.

Проснулся он ближе к вечеру, набрал по сотовому телефон отца. Тот долго не поднимал трубку, наконец на той стороне недовольно пробурчали:

— Ты в своем репертуаре. У нас же четыре часа ночи.

— Прости, папа, я просто хотел сказать, что я уже на корабле.

— Я знаю, мне всё доложили. Ты вот что: без фокусов. Прояви свои лучшие качества. Я за тебя поручился. Тебе если что и надо делать, так только фотографировать, ну и, как мне подсказал при вчерашней встрече ректор, в первую очередь комментировать с позиции журналиста знаменательные и незнаменательные события на паруснике «Надежда» всё это время. Я думаю, это будет непростой поход. Вот я тебе и рекомендую. Не лезь на рожон. Ты меня понял? Давай, дружище, дерзай! А теперь можно я еще чуть посплю?

Илья вздохнул:

— Можно. Я тебя очень люблю. — И отключился.

Нет, всё как-то не так. — Илья задумался. Ему показалось, что отец что-то недоговаривает… Или он был не один и попросту не мог с ним разговаривать.

С выпуском материала в редакции газеты у Ильи обычно проблем не было. Случалось, конечно, пару раз, что он задерживался и не приносил вовремя статью главреду, но это были так, эпизоды… Ну, может быть, еще можно вспомнить случаи, когда он ругался с выпускающим из-за обидных сокращений и купюр, но в принципе всё это были рабочие моменты. Никто ни разу не усомнился в его профессиональных качествах, а профессор Смирнов с кафедры журналистики, с которым у него сложились дружеские отношения, и после того, как Сечин простился с альма — матер, продолжал ненавязчиво патронировать начинающего журналиста: давал советы, звонил ему частенько после выхода материала, чтобы похвалить бывшего своего студента или указать на небольшие неточности, которые случаются в работе каждого: и маститого щелкопера, и начинающего обозревателя.

На третий день стоянки в порту Севастополя Ширшова, поймав на верхней палубе Илью, как-то странно, с некоторой долей издевки, стала размахивать перед его лицом только что переданным им капитану листком с заметкой о предстоящем продвижении судна.

— Что это такое, товарищ корреспондент? Вы где этому учились? — У нее пропала чарующая при первой встрече своей буддийской отрешенностью улыбка, а вместо нее вдруг появилась презрительная гримаса, исказившая до неузнаваемости ее лицо. Из томной, располагающей к себе женщины она постепенно превратилась в рыжую фурию.

Ничего толком так и не объяснив, она бросила листок и исчезла в недрах корабля. Невдалеке стояла кучка курсантов; они наблюдали за инцидентом, и Илье показалось, что тихо посмеивались над происходящим.

«Быдлятина! — разозлился он на нее. — Что за манера вести таким образом разговор?»

Догнал он помощника капитана по УВР у библиотеки. Разговор о профессиональных качествах Ильи они продолжили в каюте капитана.

— «В этот же день наши курсанты посетили ряд официальных и неофициальных мероприятий, связанных с предстоящей черноморской регатой больших парусников, — вслух прочел Илья. — Хочется отметить, что экипаж «Надежды» следует глав ной цели проведения будущих состязаний — физически и духовно развивается, воспитывает настоящий «морской» характер, знакомится с морскими традициями других стран и с честью представляет МГУ имени адмирала Г. И. Невельского и Россию на международной арене. Так держать!» — Илья испытующе глянул на капитана. — Я специально вам этот кусок прочитал. Вам нравится? Это мне напоминает приснопамятные восьмидесятые годы. — Он победно глянул на Ширшову: ну что, уел?

Она демонстративно отвернулась.

Капитан нахмурился:

— Вы-то откуда знаете про восьмидесятые?

— Преподаватели на примерах нас учили, — легко парировал Илья.

Тот замялся.

— Ну, не шедевр, но понятно, что происходит.

Ширшова вырвала листок из рук Ильи.

— А в чем, собственно, дело? — не мог понять капитан.

— Да это же махровая плесень, от которой даже через бумагу можно заразиться слабоумием. Неужели вы не видите, что, прочитав это, можно вообще потерять интерес к морю? Не знаю, кто это накропал, но это писал не я. Скорее всего, это ваш Лев Николаевич, во всяком случае, его наследие мною было обнаружено в ящике письменного стола, и, насколько я помню вашу подпись, вот ваш росчерк пера с резолюцией «отправить».

— Любовь Ивановна, кто их знает, этих журналистов… — Капитан помолчал, глаза у него сузились и стали нехорошими. — Пускай пишет, — тут он опять сделал паузу, — пускай пишет, все равно отправляете отчеты вы. Ну, подкорректируйте, в конце концов, коллегу. А вы, молодое дарование, все — таки научитесь находить с коллегами общий язык. Я понимаю, что за вас просили большие люди, но уж вы тут, на корабле, как-то адаптируйтесь.

— Мимикрировать предлагаете?

— Соблюдайте субординацию! — резко оборвал его капитан. — Тут вам не редакция, а учебное судно! Нам же еще вместе идти и идти.

— Тем более я тоже заканчивала журфак.

Ширшова победно взглянула на Илью. «Ну что, малыш, — читалось в ее глазах, — тебе показали твое место?»

Сечин иногда мог промолчать, чтобы не накалять обстановку. Подавив в себе желание продолжить пикировку, он опустил глаза. Теперь он узнавал в ней собрата по перу, в худших его проявлениях.

Договорились, что впредь будут вести себя по отношению друг к другу более корректно. Правда, Илье показалось, что капитан ее тоже побаивается. Или ему это только показалось.

Расстались они холодно или даже враждебно. При встречах она улыбалась по-прежнему, но Илье почему-то теперь казалось, что за его спиной раздается тихое змеиное шипенье.

У него даже появилось подозрение, что она за ним следит. Мелкие, колкие замечания, в чем ему находиться на верхней палубе, в кают — компании, где ее искать при случае — и это всегда с какой-то полуулыбкой, на бегу, не останавливаясь, пролетая мимо и тут же исчезая. Маленький словесный укол — и мгновенный отход на дистанцию. Так с ним еще никто не разговаривал. Иногда это напоминало игру кошки с мышкой, иногда бой на шпагах, где один, более ловкий, соперник доставал другого своими ударами, а сам ускользал с проворством обезьяны. Но и в первом, и во втором случае победителем всегда выходила она. «Ну, ничего, — злился Сечин, — еще поквитаемся».

Расставание с Севастополем было патетическим, насколько возможно. Тут были и бравурные марши, и толпа праздношатающихся, приветственно махавших вслед выходящему из бухты паруснику. И даже бодрая четверка афалин, неутомимо скользя по водной глади и раз, за разом выпрыгивая перед форштевнем, праздничным эскортом провела фрегат далеко — далеко в море. «Надежда» спешила в Сочи, к старту международной регаты.

Выход

Попутный веет ветр. — Идет корабль.

Во всю длину развиты флаги, вздулись

Ветрила все, — идет, и пред кормой

Морская пена раздается…

А. С. Пушкин

Утром, после всех этих протокольных мероприятий и парадов экипажей по центру Сочи, совместных вечеринок и ночных фейерверков в порту, перед началом гонки все участники регаты выстроились парадным ордером и продефилировали в открытое море, приветствуя нарядную публику, столпившуюся на набережной, гудками тифонов и туманных горнов и поднятием вымпелов.

Накануне судейская коллегия совместно с портовым капитаном определила очередность выхода судов в район ожидания.

«Надежда» заняла наиболее выгодную позицию относительно линии старта, что в конечном итоге позволило ей стартовать в преимущественном положении относительно «Мира», «Седова», «Крузенштерна» и других парусных судов. Всего рванули к победе девять вымпелов. Особенно все ждали соперничества «Надежды» и «Мира», так как это фрегаты-близнецы, но приписанные к разным портам: «Мир» к Питеру, «Надежда» — к Владику. Почему-то все ждали борьбы именно от них. Хотя, конечно, не сбрасывали со счетов ни «Седова», ни «Крузенштерна», ни «Калиаккра» из Варны, ни румынскую «Мирчу», ни баркентину с поэтическим названием «Бегущая по волнам», пришедшую на регату с Кипра. Могли о себе заявить и баркентина «Роял Хелена» из Болгарии и пакистанский бриг «Рахнавард».

За час до начала гонки на «Надежде» объявили аврал, отдали развязки, сезни на парусах, взяли паруса на гитовы и гордени, разнесли снасти и подняли косые паруса. Потом поставили прямые на бизань, фок и первыми пересекли линию старта. Ветра почти не было, пришлось лавировать… Лавировали и соперники. Тут, наверное, всем вспомнилась скороговорка: корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали… Всем хотелось первыми поймать хоть какое-то дуновение, хоть какой-то ветерок.

Рядом покачивались на ленивой волне, почти в дрейфе, «Мир», «Роял Хелена» и другие соперники. Но «Надежда» нашла ветер первая, первая и рванула.

Авралы шли за авралами, «Надежда» под всеми парусами неслась по Черному морю. Финиш был в порту румынской Констанцы.

Все на корабле были при деле. На мостике старпом, голенастый загорелый мужик в белых шортах и рубахе, с лицом морского адмирала восемнадцатого века, потерявшего свой парик и двууголку в бинокль увлеченно наблюдал за действием соперников. Чуть подотстав, параллельными курсами шли «Мир» и «Крузенштерн».

При очередном аврале Илья попал под раздачу от боцмана. Тот со свистком, в который он иногда громко свистел, проносился мимо, задрав голову вверх, и чуть не столкнулся с зазевавшимся Ильей.

— Прочь с дороги! Не мешай! — заорал он. — Корреспондент, твою мать!

Илья и сам понимал никчемность и ненужность своего пребывания на красавице «Надежде». Пытаясь поймать какой-либо момент, он нащелкал уже, наверное, с сотню кадров, но всё это было не то, по его мнению. Так, какие-то фрагменты борьбы со стихией: то курсанты со зверскими лицами тянули канат по команде главного боцмана, то какие-то другие люди, по виду совсем не курсанты, что-то рассматривали на фок — и бизань-мачтах, переговариваясь при этом друг с другом, как Джеймсы Бонды, по рации, дублируя команды. То, что они выкрикивали, было совсем непонятно Илье. Главный боцман Артем Мухин, худой, невысокого ростика, насквозь просоленный морскими ветрами человечек лет сорока пяти, оказалось, командовал этими людьми — боцманами мачт. От его умения быстро распределить имеющиеся людские резервы многое зависело; иногда и боцмана, выплюнув свисток, подхватывали конец, чтобы помочь растерявшемуся, запутавшемуся в собственных ногах курсанту. Победа в гонке зависела не только от ума и опытности капитана и старпома, стоявших на мостике, но и от силы и сноровки пацанов и всего экипажа парусника.

А с мостика между тем неслось по громкой связи:

— Бом-кливер поднять!

А один из боцманов тут же орал:

— Бом-кливер-нирал отдать! — И тут же: — Пошел бом-кливер-фал! Подветренный бом-кливер-шкот тянуть!

В первую же ночь, как они вышли из Севастополя, Илью напугала команда, которая вырвалась из мирно дремавшей до этого радиоточки, висевшей в его каюте. Он уже сладко потягивался, полузабытьё и успокоение наконец посетили его, как вдруг ожившая радиоточка проорала:

— Аврал! Все наверх, паруса поднять!

Илья выскочил из каюты с документами и фотоаппаратом наперевес. Никогда в жизни ему не приходилось вскакивать и нестись как угорелый. Команда «Все наверх» заставила его ненароком вспомнить судьбу приснопамятного «Титаника»; именно только сейчас он вдруг ощутил, что от многометровой толщи воды его отделяет лишь несколько сантиметров металла. И поэтому ночной вопль «Все наверх» он воспринял как угрозу собственной жизни. Хорошо хоть другие не обратили внимания на растерянного пассажира, выскочившего на верхнюю палубу в футболке, надетой шиворот — навыворот. Или сделали вид, что не обратили.

Постепенно он привык к воплям, которые время от времени неслись из радиоточки на стене: в конце концов, ему не надо было сломя голову мчаться по трапам из самого чрева корабля наверх. Он ведь собственный корреспондент Владивостокского морского университета, а не матрос, боцман, курсант и кто там еще. Он даже мог проигнорировать все эти вопли, но какая-то сила заставляла его подниматься на верхнюю палубу из трюма. И сейчас он, конечно, не так живо, как в первый раз, но все равно с определенной долей прыткости поднимался наверх. Кто его знает, чем морской черт не шутит, а чем может позволить себе и пошутить.

Теперь, когда он являл из трюма на белый свет себя родимого, курсанты уже давно сидели, как ласточки, на реях. Ставились прямые паруса, поднимались косые. «Надежда» послушной женушкой неслась вперед, в сапфировую даль, важно переваливаясь с бочка на бочок.

Что ни день, то открытия

И вдруг накрыла синева

Все времена и расстоянья,

Все распри, противостоянья,

Все рассужденья и слова.

Н. Атланова

Прошло уже три дня. Илья как-то обвыкся, даже стал понимать некоторые команды и разбираться, к какому маневру предназначался тот или иной аврал.

Однажды, стараясь запечатлеть интересный момент гонки, он оказался на пути курсантов, которые должны были тянуть канаты. Дул слабый ветерок, и последовала команда: «Пошел кливер — фал!» Илья увлеченно делал снимок за снимком, не особенно оглядываясь по сторонам. Ракурс, на его взгляд, был потрясающим: ласковый ветер, пойманный врасплох, натянул парусину и выгнул косой парус, так что он очутился на фоне малинового заката. Он не услышал команду «Кливер — шкот слева тянуть!» и, будто оказавшись на пути стремглав несущегося курьерского поезда, был тут же отброшен сопящими от натуги курсантами, тянущими фал. Все споткнулись о растянувшееся между канатов тело неудачника — фотографа.

Главный боцман зарычал уссурийским тигром:

— Вы что там разлеглись? Кливер — шкот слева тянуть!

Все курсанты были для Ильи на одно лицо. Но тут, в этой куче-мале злых на него пацанов, он вдруг увидел огромные голубые глаза и прядь соломенных волос, выбившуюся из — под оранжевой косынки. Небесно — голубые очи смотрели на него с легкой укоризной: мол, ну что ты разлегся, — не видишь, что тут люди работают?

Девчонка! Илья не мог поверить: среди этой толпы мокрых от пота, суетящихся, сосредоточенных, одетых в синюю робу пацанов затесалась девушка. Точно так же одетая, как и парни, она ничем не выделялась бы среди них, так как роба почти скрывала особенности женской фигуры; единственное, что выдавало ее, это миловидное лицо и глаза, чуть подведенные карандашом. Они, эти очи девичьи, казалось, разбрызгивали вокруг себя синь. И, когда их взгляды встретились, Илья тут же безвозвратно утонул в ее небесных глазах. Это продолжалось одно мгновение. Илья отполз к фальшборту, чтобы не попадаться больше под ноги этому локомотиву из курсантских потных тел. А она вместе с парнями, упрямо ухватившись за канат, наравне со всеми тянула его что есть мочи.

Потом оказалось, что девчонок — курсанток на «Надежде» четыре. У них был отдельный кубрик, держались они особняком и в огромной массе гогочущих, веселых синеблузочников терялись, как иголка в стоге сена; поэтому их было не видно и не слышно.

«Крузенштерн» сошел с дистанции рано утром. Потом оказалось, что у них там случилось ЧП. Курсантик промаялся с животом целую ночь, пока корабельный врач на утреннем построении не обратил на него внимание. Тот уже стоял зеленый, скукоженный, но уверенный в том, что без него гонку они не вытянут. Оказался банальный аппендицит. «Крузенштерн» тут же развернулся и ушел к берегам Турции: надо было спасать мальчишку.

«Надежда» неслась к своей победе в гордом одиночестве. Остальные безнадежно отстали.

Легко писать о победах, даже если ты к этому сам не приложил усилий. Все светились от счастья. Выиграть гонку по результатам двух этапов среди парусников класса «А» — честно говоря, они и сами в это не сразу поверили. А тут сообщение от международной судейской коллегии, что именно российский экипаж «Надежды» из Владивостокского морского университета имени Невельского уверенно одержал победу.

На рейде Констанцы море напоминало большое озеро, на которое слетелись белые чудо-птицы; это парусники со всего света пришли сюда вслед за «Надеждой». Илья на компьютере набрал материал, добавил с десяток, как ему казалось, удачных кадров и отправился визировать нашу победу к Ширшовой. На удивление, та подписала не глядя и попросила отправить электронку во Владик немедленно.

На паруснике было приподнятое настроение. Курсантов ждало увольнение в город, экипаж тоже рассосался. Было начало лета, праздничная публика прогуливалась по набережной, играли оркестры, реяли флаги стран — участниц регаты. А Илье стало почему-то невыносимо скучно; ему хотелось собрать чемодан, заказать такси до трапа и умотать в какой-нибудь шикарный отель. В люксовом номере отлежаться морским котиком в огромной ванне, с фужером шампанского, и послать к черту это море. Нет, это не для него. Настроение испортилось окончательно, когда он понял: если такие мысли его посетили через неделю пребывания на паруснике, что же будет дальше? «Какие отели, какие ванны с шампанским?» — ругал он себя за слабоволие, и тут же опять в голову лезли всякие мерзкие мыслишки о том, зачем ему это было надо и кому вообще пришла в голову эта идея. Он как загнанный зверь побегал по каюте и грохнулся в койку.

Вспомнились слова полковника: «Парень, у тебя есть возможность не загреметь на зону только таким способом — помочь следствию. И учти: даже там, в море, за тобой будут наблюдать наши люди». Какие люди? Полковник явно блефовал, так ему казалось тогда. Тот узел был так затейливо стянут, что нарочно захочешь придумать — не получится. Просто надо постараться сыграть свою роль, даже если тебе ее навязали.

А сейчас у него появилось смутное подозрение, что тот говорил правду. Просто после знакомства с «окрошечником» все события, происходившие с ним, включая и попадания на разговор к следователю, вызывали у него двойственное впечатление: они как будто не могли или не хотели договаривать все детали до конца. И от этого ему казалось, что все они были, не очень искренни с ним. Особенно Илье не нравился тот тип с лошадиными зубами. Хотя, усмехнулся презрительно Сечин, и он не распахнул им свою душу полностью. А здесь, на корабле, он как будто чувствовал, что за ним кто-то все же присматривает. А может, это паранойя. «Тебе же сказали, — убеждал он себя, — до поры до времени вести себя тихо, особенно не высовываясь. А ты пытаешься что-то изменить. Поздно, дружок. Поздно».

Пить в одиночку нелегко, но можно. Особенно если хороший коньяк. После принятия «лекарства» сны были совсем не тревожные, а очень даже ничего.

Июнь. Где-то в Средиземном море

Вчера в узкой компании встретил свой день рождения. Утром, до завтрака, — скорее наверх из душной каюты. На палубе почти рай. Легкий бриз.

На баке нашел тенечек под громадами парусов бизань — мачты и уставился в голубую даль в размышлениях. Замысел замыслом, но что-то происходит поми мо моей воли. Литературные персонажи как-то сами собой переплелись с персонами на корабле и свободно вступили в контакт. Все это довольно неожиданно. Короче, легкая форма шизофрении.

Ох уж этот Пал Палыч с его терпкими румынскими и парфюмерными французскими винами! Но зато потом наступило ощущение полнейшей безопасности. Не может ничего случиться ни со мной, ни с нашим парусником, ни с экипажем. Будь хоть бури, ураганы и тайфуны, мы все останемся живы. И даже километровая глубина под тобой ничуть не пугает. Что может произойти, ежели ты чуть — чуть подшофе? Как там сказал кто-то из древних: «Юноша! Скромно пируй и шумную Вакхову влагу с трезвой струею воды, с мудрой беседой мешай».

Мудрая беседа заменила закуску, которой было маловато, а вот вино и не думали мешать с водой, — следование вкусам древней Эллады не входило в наши планы, а… наоборот, по старинной русской традиции, приняли еще коньячку на посошок. Главное, все мои будущие персонажи в счастливом неведении, что произойдет дальше; лишь я благодушно смотрю на них и, ничуть не смущаясь, берусь за следующую главу, где есть место всему, и не только преступлению, но и любви…

Бак, конечно, проходной двор, долгого одиночества не предполагает.

Как всегда некстати, появилась мадам Баба Яга, сунула в подарок томик Шекспира. Поздравила с прошедшим днем рождения. Докучать не стала, удалившись так же стремительно, как и появилась. Открыл книгу, на авантитуле было написано её округло — девичьим почерком: «Что значит человек, когда его заветные желанья — еда да сон? Животное и все» В. Шекспир. И чуть ниже. С днем рождения! С несомненным дружелюбием Ширшова Л. И.

Забавно! Оригинальное поздравление, ничего не скажешь! А, что, быть может Гамлета поставить здесь на корабле? Смешно!

«Я встретил вас, и все былое…»

Огонь, женщина и море — три бедствия.

Эзоп

Вторая встреча Ильи с обладательницей голубых глазищ, произошла вечером следующего дня, когда парусник, покинув гостеприимную гавань Констанцы, мчался на всех парусах к турецким берегам.

Девушка расположилась на бухте из канатов, на баке и читала книгу. Солнце уже утонуло в океане, оставив на прощание малиновый кисель на горизонте. Илья долго наблюдал, сначала издали, за незнакомкой. Та, ничего не замечая вокруг, медленно, в какой-то задумчивости переворачивала очередную страницу, иногда пытаясь убрать под платочек непокорную прядь соломенных волос.

— Привет! — подсел, наконец, он к ней.

— Привет. — Она на мгновение оторвала глаза от страницы и опять погрузилась в чтение.

— Меня зовут Илья.

— Я знаю.

— Журналист! — отрекомендовался Илья и нехотя снял очки «Рэйбан». — А тебя, детка?

— Курсант Фуфаева Маша, — представилась она в ответ, сухо и официально.

— А что читаешь?

— «Бесы» Эф Эм Достоевского. — Она прикрыла книгу, оставив вместо закладки свой пальчик, и серьезно посмотрела на Илью.

— Не рановато? — попытался он все же перевести разговор в шуточную тональность. При этом улыбнулся и скосил оба глаза к носу. — В вашем юном возрасте.

Обычно фокус с косоглазием удавался, даже самые серьезные дамы велись на это и улыбались.

— Журналист, говорите? — Маша не улыбнулась. — А мне показалось, что клоун. — Она встала и пошла, продолжая разливать вокруг себя своими глазищами волны василькового света. По крайней мере, ошалевшему Илье именно так казалось, что гладь морская, до самого горизонта, — это отражение ее бездонных небесных глазищ.

Илья Сечин, до этого считавший себя профессором в общении с молоденькими старлетками и теми, кому чуть за двадцать, почувствовал себя на этот раз прыщавым десятиклассником, которому дали от ворот поворот. Он украдкой оглянулся по сторонам: на самом носу, у бушприта, кучковалась небольшая компания курсантов; они курили в рукава, дружески толкались и посмеивались. Было непонятно, что их развеселило: что-то свое или показательное выступление Маши.

Илья еще для приличия посидел на бухте канатов, потом поднялся и ленивой походкой пошел вдоль левого борта, придерживаясь для устойчивости лееров. В районе шкафута его догнал один из курсантов.

— Ты вот что, журналист. К Маше не лезь, — и похлопал Илью по плечу. — А то хуже будет. — Он улыбнулся тепло и дружески, подмигнул: мол, сам знаешь, о чем я. И первым нырнул в проем, ведущий на главную палубу.

Илья же остался стоять в легком недоумении на чуть танцующей от невысокой волны верхней палубе.

Собственно говоря, решил он, хоть он и курсанты недалеко ушли друг от друга по возрасту, но, черт возьми, нужно соблюдать элементарную субординацию. «Кто они и кто я? Серая масса, быдлятина, пусть даже с мускулами. По первому взгляду не отличающаяся большим интеллектом компания будет ставить мне условия, с кем разговаривать, а с кем нет!»

И еще. Не было такого случая в его практике, чтобы девушка, на которую он положил глаз, не сдалась и не уступила, в конце концов, его напору. И кого останавливало чье-то предупреждение? Многое значит, если ты родом из Ростова — на — Дону и прошлялся все детство и юность на отрезке Пушкинская, Газетный и Чехова. И особенно ежели с тобой даже с Богатяновки здороваются все местные хмыри. А тут кто-то тебя предупреждает, что будет хуже. Илья грыз удила от наглости этого курсанта. И бил копытом. Настроение, конечно, чуть подпортилось. Не хотелось начинать знакомство с курсантами с конфликта из-за какой-то там белицы. Что касается женщин — он вообще не привык уступать, чувствуя, что представительницы прекрасного пола на него западают.

Череда легких побед постепенно превратила в простую, обыденную процедуру, то таинственное, скрытое от посторонних глаз волшебство, когда одно слово или нечаянное прикосновение вдруг рождает бурю чувств. Бессонные ночи, отказ от еды, особая глухота, когда весь мир вдруг сублимируется в одном человеке и человечества как такового уже не существует вовсе… Мир вообще может превратиться в глоток воздуха, каплю воды, жажду или голод. Само существование порой зависит от его или ее взгляда в твою сторону. Муки ревности, бессмысленность существования без второй половинки и еще много такого, что и не выразишь словами, что всегда было главным мерилом болезни под названием любовь, — всё это напрочь отсутствовало в Илье. Казалось, навсегда. А тут было удивление: с тобой даже не хотят говорить. И кто? Девчонка. Одета в робу, тельняшку, ногти без всякой пилки… Что она возомнила — морячка! И эти — курсантики…

Чем больше Илья об этом размышлял, тем больше раздражался. Выходил он из себя оттого, что все мысли почему-то возвращались опять к ней — курсанту Фуфаевой. К Маше. Память услужливо вытаскивала файлик с изображением беззащитной жилки, пульсирующей на ее белой, незагорелой шейке, и чуть испуганных лазоревых глазищ. И как она гордо встала, как пошла легкой походкой…

Он отгонял эти образы, возникающие перед его глазами, пытался настроиться на деловой лад. Но это удавалось с большим трудом. Он сам на себя за это злился. В конце концов, это обязательство в пятьсот-семьсот строк для «Вечернего города» он бы раньше выполнил за один присест, а тут всё давалось с таким трудом и досадой на самого себя.

Илья тащился от одного борта к другому, с верхней палубы и обратно в трюм как неприкаянный, среди вечно занятых чем-то курсантов, боцманов, матросов, и ему казалось, только он один здесь, на паруснике, лоботряс и изжога. Ему первый раз в жизни показалось, что никчемность — это он. А эти ребята в синих робах — будущая гордость морской России. Ну ладно. Это пацаны, им можно покорять моря и океаны, а что делает здесь она — Маша Фуфаева? Наконец он понял, почему ноги сами собой гонят его по палубам. Он опять искал встречи с Машей.

Ну вот, кипятился он еще больше, неужели он заболел особой морской болезнью? На суше он никогда не думал о дочерях Евы в превосходной степени. Никогда! «А не называется ли этот приступ любовной лихорадкой? Лечить ее надо работой, — решил Илья. — Вперед, к "клаве"! Мой друг комп, спаси меня!»

Работа его, до этого не очень-то утомительная, — написать сколько-то строк о дне, который прошел, подкрепив его двумя-тремя фотокадрами, — превратилась в сущий ад. Ему казалось, что он разучился писать. Исчезла «легкость пера», которой он так гордился. Он буквально выдавливал из себя по строчке репортажи, чтобы отнести их на подпись Ширшовой и на утверждение капитану для отправки рожденного в неимоверных муках творения в контору, во Владивосток. Стыдно было перед профессором Смирновым и Татьяной Владимировной за то, что он стряпал в тиши каюты под номером «двести четыре», которая находилась в кормовом отсеке на твиндечной палубе ниже ватерлинии, всякую лабуду на морскую тематику.

В море не очень-то наскребешь новостей, которые были бы интересны университету, пытался жалкими аргументами усыпить он свою совесть. И сам же не соглашался с собой. Надо было искать неожиданные ракурсы и подключать аналитику. Тем более с тобой никто особенно не хочет делиться информацией. Иногда внутренняя полемика с самим собой повергала его в депрессию, но он недолго поддавался унынию и хандре: ему обязательно хотелось разобраться, что на самом деле происходит на паруснике. Тут была какая-то тайна, пока не очень понятная ему. Но, как истинному журналюге, ему хотелось докопаться до истины…

Каюта № 204, 23–57, на краю сознания и чего-то еще…

Посылаю, как борзописец, на мой взгляд, бесполезную информацию. Кто ее читает? Ну, может быть, родители курсантов, которые в онлайн — режиме следят за своими чадами в походе. Пишу снова и снова одно и то же: спустили косые и брасопили на фордевинд. Следующим утром с фордевинда на бакштаг; впрочем, недолго музыка играла — обратно идем на фордевинде. Ах, я расширяю свой кругозор! А на самом деле хожу с поклоном к боцману Роме, и он разъясняет, чего мы убирали, чего поднимали, но тем не менее я умнею на глазах: операция, которую курсанты сделали в какой уж раз, называлась «убрать паруса на гитовы и гордени», чтобы снова через два часа поднять паруса и идти на фордевинде.

Мне кажется, в это время уже все ненавидели старпома, который командовал на мостике. Ан нет, никого это не напрягает, кроме меня, который, впрочем, ничего не делает, а только путается под ногами. Уже чуть позже начинаешь соображать: это же морская выучка, в море ты не можешь действовать в одиночку, а то погибнешь. Пацаны действуют как единый организм. Что бы представляла собой красавица «Надежда» без экипажа, предоставленная сама себе? Риторический вопрос.

Немного о наших буднях.

Вечерами идут шахматные поединки в рамках судовой спартакиады, а также подтягивание. Некоторые монстры типа братьев Орликовых подтянулись более чем по пятьдесят раз. Конечно, смотришь на них — аполлоны. А что у них в голове? Оказалось, они и по учебным дисциплинам не на последних ролях.

Тут недавно обнаружил, что в учебной штурманской рубке идет работа с навигационным оборудованием и картами. Как-то сунулся туда вечером, а там, оказывается, сдают зачет по огням маяков. Во как! Приперся в радиорубку предложить Александру партийку в шахматы, а там он курсантам показывает, как подавать — тьфу — тьфу, конечно, — сигнал бедствия в экстренном случае. Тут же почерпнул совершенно ненужную мне информацию, что международный позывной нашей «Надежды» — UABA, под этим именем её знают в эфире. Ретировался из рубки. Тащусь дальше. Один я неприкаянный, без особых обязательств и дел. Если не считать, что выдавливаю из своего мозга по капельке несколько фраз по поводу, где идем (а хотел сначала написать, как сухопутный джентльмен, «где плывем», но вовремя вспомнил, что я почти моряк). Итак, выжимаю каждый раз с огромным трудом: где идем, что произошло и что намечается. Всё это умещается в четыре — пять предложений. А когда-то я живописал бы это с большим чувством и восторгом на нескольких страницах. Что-то мне опять плохо. Неужели все — таки незаметно подкралась морская болезнь?

Что касается живности морской, есть ли она или нет, склоняюсь к мысли после вчерашнего случая, что есть. К нам на утрешнюю волглую палубу спланировали пара штук из отряда сарганообразных. Летучие рыбы потому и называются летучими, что стаями выныривают из воды и несутся над барашками волн довольно продолжительное время, чтобы опять исчезнуть в пучине морской. Я сначала вообще их принял за стайки каких-то мелких пташек. Рыбка сия — величиной с две ладошки, с большими прижаберными плавниками, по облику отдаленно напомнившая мне скумбрию, — именуется «азиатско — американский короткокрыл». Это я в инэте нарыл…

Также нами частенько интересовались дельфины. Но интеллект свой ни как не проявили, дружбы с нами не завели, уплыли восвояси. А однажды, в Индийском океане к паруснику подошла совсем близко, правда ненадолго, очевидно для знакомства, китиха с китенком. Сделав круг почета, мама, наверное, была удивлена, что такой большой корабль совершенно не производил шума, так как мы шли под парусами.

А вот еще, чуть не забыл: немецкая субмарина на приличном расстоянии в надводном положении встречала нас у Мальдив, а может, и не нас. Но мы ее хорошо видели в бинокли, и, соответственно, я так думаю, они нас тоже.

Описал я свои впечатления, поставил подпись — И. Сечин, обозреватель ЦИО МГУ им. адм. Г. И. Невельского. Борт ПУС «Надежда». Баба Яга скривила губы, но резолюцию поставила; это означает, что вся эта лабуда будет выложена в Интернет.

Перечитываю Шекспира, и все больше одна идея увлекает меня. Захватила настолько, что я уже распределяю роли и репетирую, правда, пока лишь в дреме. Тут вот неожиданно госпожа Ширшова ко мне явилась во сне.

— А что же ты про постановку «Гамлета» молчишь? — полюбопытствовала вдруг она, жеманно улыбаясь. — Поставил бы, подогрел интерес, к своей персоне. А то ходишь, тут, как неприкаянный.

Но я стоически покачал головой, не удивляясь, совсем её вопросу. А зачем: вдруг из этого ничего не получится? Или получится… Не ваше это дело, госпожа Баба Яга. Вам ступу подать? Баба Яга хмыкнула и испарилась из моего сна. Долго потом, после её визита, не мог уснуть. Что бы это всё значило?

Итак, продолжаю роман дальше…

Фрегат и его обитатели

Как приятно, когда есть с кем поговорить, кроме самого себя и моря.

Эрнест Хемингуэй

Издалека Илья наблюдал за курсантами, как те копошатся с утра до вечера: то что-то красят, драят, висят на реях при авралах, то спешат на учебные занятия, то стоят на вахте. Он не сразу смог отличать их одного от другого. Они вечно спешили, не очень-то были разговорчивы с ним и не выказывали никакого интереса к нему.

Прочитав вывешенный на доске объявлений, подписанный капитаном парусного учебного судна «Надежда» распорядок дня, Сечин, как новоиспеченный моряк, даже пожалел их: выходило, что жизнь у них на корабле не мед и не сахар, а сплошное рабство на галерах. Подъем в 6.50, обязательная физзарядка, после личной гигиены все спешили на завтрак. У курсантов была своя столовая. Туда в семь тридцать забегала толпа здоровых бугаев; с хохотом и насмешками, совсем не злыми, но порой очень острыми, курсанты гремели тарелками, успевали во время приема пищи поделиться местными новостями, горестями и радостями и бежали на построение, где флегматичный Петрович проводил утренний осмотр.

Владимир Петрович Есеенко, по прозвищу Петрович или Батя, когда-то боевой офицер, а сейчас командир учебной роты, курсантов любил, как собственных детей, по старой морской привычке старался привить им некие «симбурдистские» законы. Один из законов гласил: когда идет начальство мимо курсанта на корабле, тот должен симулировать бурную деятельность. Отсюда и название — симбурдист.

Батя вечно хмурил брови, но, по сути, был добрым малым и вправду заменял многим курсантам отца. Он, конечно, делал замечания зазевавшемуся или провинившемуся курсанту, но с отеческим благодушием, и если даже дело доходило до «разбора полетов», то нравоучения были почти домашними и редко заканчивались большими выволочками. Курсанты любили своего Батю за незлобивость и добросердечие.

Ровно в восемь утра на баке курсант душещипательно выдувал из начищенной до блеска валторны российский гимн, а сонный барабанщик при этом отбивал палочками ритм, тихонечко взглядом провожая в голубое небо Российский стяг. Подъем флага осуществлялся при любой погоде — и в дождь, и в шторм, — и в нем был особый смысл, особая морская философия, которая всегда с особой теплотой вспоминалась старыми, замшелыми морскими волками, ежели те на излете жизни оказывались вдалеке от морских просторов.

Из всего распорядка дня для курсантов, если они были не на вахте, более-менее спокойное время наступало с 19.30, после вечернего чая, — это было личное время. И тут до десяти часов вечера они были предоставлены самим себе, если, конечно, на их пути не возникала зловещая фигура Ширшовой. Она запросто могла испортить любой праздник души зазевавшемуся ненароком курсанту.

Курсантики на корабле были разные, и с некоторыми Илья даже не против был бы познакомиться поближе, чтобы расспросить подробнее о нелегкой курсантской жизни, да и вообще поболтать о том о сем, но всё как-то не удавалось: те почему-то сторонились его.

Он условно поделил курсантов на четыре категории: «качки», «ботаники», «капитаны» и «отличники». «Качков» было много, они каждую свободную минуту то отжимались, то подтягивались, то качали какие-то трицепсы и тому подобную анатомическую хрень… Они навряд ли станут капитанами или даже старпомами: спишутся на берег или вечно будут ходить четвертыми или третьими помощниками капитана. «Ботаников» было не много, они как-то растворялись в общей массе, но когда выныривали, то с ними интересно было пообщаться: они разбирались в музыке, ориентировались в художественной литературе и много чего знали всякого, играли в шахматы, были воспитаны и добропорядочны. «Капитаны» сразу бросались в глаза: подтянутые, целеустремленные и даже уже сейчас, будучи курсантами, чуть высокомерные, но высокомерие их не казалось обидным, — просто голову они держали не так, как остальные, а с неким достоинством, подбородок чуть приподнят. Тут была и особая осанка. И не то чтобы они учились на круглые пятерки, но они «шарили» в том, что должен знать любой моряк, и эти знания добывали сами, без подсказки преподавателей. Последняя категория — это «отличники», которых, почти всех, ждала административная работа в портах и управляющих структурах. В глазах их уже читалась усталость от общения с «материалом», с которым им придется всю жизнь работать.

Но, конечно же, всех курсантов объединяла общая «болезнь» — любовь к морю. Просто одни со временем переболеют ею, как ветрянкой, и заживут дальше, а у других болезнь примет хронический характер, и они будут жить с этим недомоганием всю жизнь. Илья это понял не сразу, а к концу третьей недели на паруснике. Когда вдруг с какой-то внутренней тоской и нарастающим чувством щемящей пустоты ощутил, что без моря, без этого колыхающегося, то мягкого и ласкового, то рассвирепевшего от непонятного приступа злобы Н2О Земли под названием «океан» он уже, наверное, тоже не сможет жить. Болезнь эта передавалась, видать, не только визуально и тактильно, но и, судя по всему, воздушно — капельным и иным путем. Немудрено, что большинство курсантов и членов команды на паруснике были из семей моряков.

Всю ночь «Надежда» простояла у входа в Босфор. В зоне ожидания еще были два сухогруза и контейнеровоз. Легкая рябь, слабый ветерок. Огромный парусник чуть покачивает, он двигается малой скоростью. Проход разрешен в 9.45. Потянулись пригороды Стамбула. Развеваются по обоим берегам, на огромных флагштоках, полотнища Турецкой Республики. То тут, то там — бесчисленные минареты. Мосты, переброшенные через Босфор, легкие и изящные, без опор. «Надежда» проходила один за другим три моста, которые связывали европейскую и азиатскую части прекрасного в своей утренней свежести, белоснежного, сказочного города. Домики казались игрушечными. Одним словом, Византия. Все свободные от смены — команда, курсанты, преподаватели — столпились по обе стороны корабля, наслаждаясь потрясающим видом древ него города. Утреннее солнце буквально всё облило нежным желтым светом. Воздух чистый, прозрачный. Народ в спешивших мимо катерках и пароходиках приветственно машет, фотографирует. А «Надежда» лебедушкой, не спеша, проходит Босфор, направляясь в Мраморном море.

Вода в Мраморном, под полуденным солнцем приобретает цвета небесной сини, будто подсвечивается со дна. Брызги из — под форштевня серебряными мухами разлетаются в стороны и погибают тут же, в ленивой волне. Солнце припекает так, что уже хочется спрятаться в тенек. Но ветерок еще свеж и приятен. Впереди только бесконечная перспектива, беспощадное солнце и небо, такое же ультрамариновое, как и море.

Полюбите паруса

Как часто юные поэты,

Плетя на твой узор цветы,

Кончают рифмами твоими

И рады б знать твои грехи,

Чтоб исповедоваться ими.

Эраст Петров

— Ты только не так быстро, я постараюсь запомнить. — Илья просительно заглянул Маше в глаза. Он надеялся, что она улыбнется ему, панибратски или хоть как-то ободряюще похлопает по плечу, — мол, не трусь, пацан. Но нет, она была очень серьезна и даже, как ему показалось, немного надменна.

Она подвела его к брасам.

— Вот видишь, всё очень просто: тянут за конец и поворачивают реи мачты на ветер…

Илья кивнул головой.

— Все снасти уложены на нагеля; видишь, они все разные. — Она чуть прищурилась и смахнула с лица непокорную пшеничную прядь волос, выбившуюся из — под сиреневой косынки. — Как думаешь, почему одни стальные, а другие деревянные?

Илья потрогал канаты, уложенные на нагеля восьмеркой, и пожал плечами:

— Может, от нагрузки всё зависит, какая снасть должна быть…

— Умница! — ободряюще улыбнулась ему Маша. — А ты, корреспондент, не такой у ж пропащий… Пойдем на бак, — потащила она вмиг осчастливленного Илью, — там находится кафенагельная планка, — запоминай, — на которой расположены, в зависимости от борта, два или три фала косых парусов. Да, чуть не забыла: еще шкот фок — паруса.

— Я никогда это не запомню! — Илья благоговейно смотрел на Машу.

— Ничего, — успокоила она, нисколько не смущаясь от его восторгов, — пару раз побегаешь с нашими ребятами по палубе, а если допустят, то и по реям, и запомнишь как миленький. Не забоишься на верхотурку-то, а? — Она рассмеялась и, не дожидаясь ответа, схватила его за руку и увлекла дальше…

Они прошли мимо кучки курсантов, которые раскрыли рты от удивления и долго еще провожали их взглядами.

— Как видишь, — Маша, наконец, вырвала свою ладошку из сделавшейся вдруг потной руки Ильи, — мы с тобой идем по левому борту, где ты можешь наблюдать длинную кофель-нагельную планку. — Голос ее вдруг опять стал суровым и чуточку похожим на голос усталого экскурсовода. — На этой планке расположены гитовы и гордени прямых парусов фок-мачты. — Она запрокинула голову вверх и долго разглядывала беременные от фордевинда серые паруса. — Понятно вам?

Она почему-то стала путаться и переходить с ним то на «вы», то на «ты», но он этого даже не заметил.

Илья всё так же восхищенно смотрел на нее и молчал, так что она смущенно, чуть помедлив, переспросила:

— Хоть, что-то понятно вам?

Маша опять серьезно, будто изучая, посмотрела на него, даже слишком серьезно. Что-то произошло, но она не понимала, что. Зачем она согласилась рассказывать этому молодому надменному чужаку про снасти бегучего такелажа? В его взгляде, в его серых глазах было что-то завораживающее, а его рука, которая еще минуту тому назад держала ее ладошку, вдруг вызвала у нее незнакомый ей до этого трепет в груди. Она ни с того ни с сего стала говорить ему «вы» и отворачиваться от его взгляда. Сердце её вдруг забилось испуганной птахой. Она почувствовала, что рядом находится не мальчишка-сокурсник, а молодой, сильный мужчина.

— Учите. Если забыли, надо записывать… — И, помолчав, облокотившись на леера, тоном учительницы, не терпящим возражений, добавила: — Пока всё. Мне некогда. До свидания…

И она пошла от него, чуть покачивая бедрами. Даже ей самой было непонятно, почему она вдруг так идет: может, оттого, что палуба накреняется от небольших волн то влево, то вправо, а может, от первородного инстинкта, чувствуя при этом, что ее оглядывают с ног до головы, и ей это нравится. А, поймав себя на этой крамольной мысли, когда заметила за собой этот невинный «грешок» — ходить, покачивая бедрами, — рассмеялась, обозвав себя дурехой. Обернувшись, она показала Илье язык и нырнула в темную прохладу носовой рубки.

Илья же продолжал стоять, держась за поручни, немного обалдевший от выходки Маши.

— Что, корреспондент, снасти с Машей изучаешь?

За спиной вдруг откуда-то возник незнакомый курсант. Он был кряжист, круглолиц и безобразно прыщав. На нагрудной нашивке в левой стороне выцветшего синего блузона значилась фамилия и инициалы нахала — курсант Куянцев О. А.

Илья обезоруживающе братски ухмыльнулся и скосил глаза: мол, иди своей дорогой, я тебя не трогаю, и ты меня не тронь. Но курсант продолжал стоять, набычившись у него на пути, насвистывая мелодию «Тореадор, смелее в бой». Что тут говорить, морское воспитание. Надо принимать их такими, какие они есть. Илья от щедрот своих еще больше растянул губы в дружеской улыбке, надеясь, что этот непонятливый субъект скроется из виду.

Куянцев же улыбку не принял. Когда Илья попытался пройти мимо него, тот, притормозив его за край футболки, прошипел прямо в ухо:

— Тебя же просили по-хорошему: отстань от наших девчонок. Слышишь, корреспондент, не возражаешь, ежели я тебя тоже кое — чему поучу? Не забздишь ночью на грот — мачту со мной прогуляться? За жизнь поговорить на бом-брам-рее. Хотя для тебя хватит и грот — реи! Ну что? — Он смотрел на Илью зло, испытующе, по-волчьи чуть оскалившись. — А то приходят сюда, девчонок чужих донимают…

У Ильи побелели скулы.

— Слышишь, Куянцев О. А., — он сразу как-то весь подо брался, будто к прыжку, — ты не меряй на себя-то других! Хочешь поучить меня — давай прогуляемся, поучи, если сможешь! — В Илье проснулся дворовый забияка, руки у него непроизвольно сжались в кулаки. — Только ночь-то очень длинная, конкретно время называй…

— В два часа, и не опаздывай. Встречаемся у грот — мачты. А если не придешь, то… — Он не договорил и намеренно враскачку, как настоящий мореман, пошел прочь.

«Пижон, всё лирическое настроение испортил!» — огорчился Илья. Он глянул вверх, вспомнил, как Маша, чуть с улыбкой согласившись познакомить его с парусным вооружением «Надежды», рассказывала увлеченно, будто читала поэму, о грот — марселях нижних и верхних, таинственных, по названиям крюйс — брамселях и поэтичных, так ему почему-то чуди лось, грот-бом- и фор-бом-брамселях. Поэтическое настроение куда-то вовсе испарилось. Где-то там, под небе сами, на бом-брам-рее, он должен встретиться с этим Куянцевым. Такая высота и вправду была не его конек. Это не на чердак лазить с балкона, тут в темноте, на скользкой от ночной влажности рее… Представил себя на высоте, и у него от страха зашевели лись волосы на голове. А что с этим придурком на пистолетах стреляться, что ли. Перед глазами услужливо возникла сцена дуэли на Черной речке, Пушкин и Дантес; как они сближаются, как тот урод голландский целится и попадает в наше всё, в нашего Сашу Пушкина. Илья вдруг физически ощутил полет той пули, ему даже хотелось увернуться от нее; он развернулся и побежал по палубе в сторону юта. И вдруг ему показалось, что палуба уходит из-под ног, он еле удержался. День как-то померк. Только сейчас он ощутил, какая смертельная опасность подстерегала его. Куянцев был, конечно, Дантес; он, конечно, Пушкин, наше всё для отечественной журналистики. В роли Черной речки — бом-брам, и название у него какое-то музыкальное, у этого рея, как Брамс… От самого слова «Брамс» веяло таким минором… Если оттуда вниз спланировать, будет не Брамс, а бамс. Высота грот-мачты — около пятидесяти метров; если он сорвется, то… Об этом не хотелось думать.

За ужином он был рассеян, и ему показалось, что все как-то с усмешкой посматривают в его сторону. Будто давным-давно всё знают и о бом-брам-рее, и о тех треволнениях, что терзают его душу.

«Ну, уж нет! — решил он вдруг. — Буду я из-за каждого молокососа-курсантика, возомнившего себя моряком, обросшим ракушками, подвергать свою жизнь опасности! Надо пойти и доложить всё капитану. Или вызвать этого недоноска к учебному помощнику и…» И тут он представил, как этот Куянцев осклабится, скажет: «Товарищ учебный помощник, я пошутил: какие бом-брамселя, мне бы выспаться, как следует…» И потом, проходя мимо, шепнет: «Ну что, обосрался, корреспондентик?»

Аппетит совершенно пропал, и Илья, оставив в тарелке почти всё нетронутым, спустился к себе в каюту.

Илья ворочался в койке и почему-то поминутно смотрел на часы. Время тянулось так медленно, как, наверное, оно может притормаживать, когда ждешь обещанного подарка в детстве или любимую девушку у городских часов.

Без десяти два Илья выполз на верхнюю палубу. «Надежда», романтичная, устремленная вперед, на всех парусах неслась по серебристой морской дорожке в неведомую даль, совсем не подозревая, что сейчас на ней произойдет обыкновенная, банальная потасовка. Ласковый ветерок чуть полоскал кливера. Прохлада еще не наступила, но была необыкновенная свежесть. Казалось, что это не фрегат, а какая-то неведомая сказочная птица, расправив крылья, распушив белые перья, под ярко-желтой луной летит куда-то…

Из темноты проявились четыре тени.

— Корреспондент, молоток, что пришел! — Тень говорила голо сом Куянцева. — Только мы с ребятами посоветовались: рано вато тебя на грот тянуть. Пойдем, на баке покалякаем.

— Это ты группу поддержки прихватил?

— Ты не бойся, — успокоил Илью курсант, — мне помощь не нужна. Это так, зрители.

— Трус ты, Куянцев! Что ж, на бак так на бак. А вы, товарищи курсанты, оставайтесь на своих местах. Мы ненадолго.

Илья решительно схватил за рукав робы оторопевшего на секунду Куянцева.

— Ты руку-то отпусти! — вырвался он, придя в себя.

На баке не было ни души.

Илья, когда война оказывалась неизбежной, становился дерзким, агрессивным и непредсказуемым. Отец его наставлял, когда он был еще худосочным и чуть трусливым десятилетним шкетом: «Если на тебя нападают — иди на таран». Тогда он показал ему пару приемов, которые пригодились потом в его внешкольной пацанской жизни. Это батя записал Илью в седьмом классе в секцию бокса, чтобы он не был слюнтяем и маменькиным сыночком.

Апперкот и тут же удар в район печени — этот прием у Ильи был доведен до автоматизма. И он всегда был благодарен отцу за то, что тот настоял, чтобы он пролил свою кровушку и пот на ринге. Великим боксером он в районе не стал, но те, кто его знал, предпочитали с ним не связываться. В секции бокса будущий повеса приобрел некоторые приемчики, нырки и уходы за спину противника, которыми иногда не без удовольствия пользовался, оставляя противника в дураках. В Ростове, если ты, припозднившись, идешь ночью по Богатяновскому или по Чехова или даже по витринной прилизанной Пушкинской без ножа или не обладаешь определенными навыками рукопашного боя, большая вероятность нарваться на неприятности. В лучшем случае можешь быть просто ограблен, а в худшем еще и избит. Это Ростов-папа.

Корреспондент не очень-то был расположен вести беседу под луной с курсантом по фамилии Куянцев, тем более он ему был глубоко несимпатичен. Да и что, собственно, можно было с ним обсуждать — кто виноват и что делать? Его сильно раздражала надменность и прыткость этого морского щегла. И поэтому не терпелось посмотреть того в деле.

Прием был применен незамедлительно, в лучших традициях жанра. Курсант даже и не понял, как он оказался на сохранившей еще горячий солнечный эфир палубе.

Илья склонился над поверженным врагом, жадно, по-рыбьи, хватавшим ртом соленый морской йодированный воздух.

— Ты чего… офонарел? — еле выдавил тот из себя.

— Извини, не рассчитал. Что-то с нервами. Не люблю, когда мне угрожают. Если, что обращайся… — Интерес к врагу сразу пропал; впрочем, жалости к нему тоже не было.

— Мы еще поговорим. — Куянцев молча уполз в темноту.

Победа была бы полной, но триумфатор в темноте споткнулся о кнехты, не удержался на ногах и впечатался левой стороной лица в дверь кладовой такелажа. Настроение было вконец испорчено. Он постоял, перегнувшись через перила, рассматривая, как форштевень «Надежды» вспарывает серебристую ткань Эгейского моря. Оторваться от этого завораживающего действа было совершенно невозможно. «Эх, Куянцев, Куянцев, надо было меня на грот потянуть: там бы ты со мной точно справился», — почему-то грустил победитель.

Сплошная хиромантия!

Вконец отощавший кот

Одну ячменную кашу ест.

А еще и любовь.

Басё

В приоткрывшихся неожиданно обстоятельствах, появилась возможность, познакомится с подружками Маши.

Илья поскребся в кубрик к девчонкам.

— Погодите, — донесся тихий девичий голос.

Он приоткрыл было дверь, заглянул в полутьму.

— Я так, случайно шел мимо; узнал, кто-то тут у вас болеет.

Дверь перед ним резко захлопнулась.

— Кто же это на паруснике слухи распускает? — Глухой шепот у Кати был за дверью строгим: мол, ходят тут всякие…

— Петрович мимоходом сообщил, что собирался к вам заглянуть с инспекцией: вроде как Настя плохо себя чувствует. — Оправдывался визитер.

— А тебе какое дело? Ты же не доктор.

— У меня мед есть. — Илья в нерешительности потоптался у дверей.

— Ну, заходи, раз уж пришел. — Из темноты проявилось лицо Кати. — Настя и вправду расхворалась, температура у нее. Где мед? — Отвернувшись от застрявшего в дверях гостя, пояснила иронично в темноту каюты: — Девчонки! Беспокоятся о нас. — Голос у неё внезапно потеплел. — Мы сейчас, подруженька наша, чаю тебе с медом сделаем. Ты же хочешь чаю с медом, правда, Настюха? И пойдешь у нас быстренько на поправку…

Ольга сбегала к баку с кипятком, что стоял в кубрике рядом с дневальным. Илья между тем быстренько сгонял к себе в каюту за баночкой меда. Сели пить чай. Гость скромно примостился на краешке стула, держал чашку в ладонях, будто грел ее.

Настя и правда была какая-то серая; ее черные цыганские глаза потухли, будто покрылись пеплом. На чуть подернутом оспинками от подростковых прыщиков узком лобике появилась испарина. Улыбка хоть и поселилась навечно на ее лице, но была сейчас какая-то вымученная.

Маша, намазывая на галетное печенье тонким слоем янтарь меда, серьезно рассуждала:

— Вот видишь, Настя, слухи все равно дойдут до ушей Владимира Петровича.

— Если вы не проболтаетесь, — слабо отбивалась Настя.

Ольга хихикнула. Это была девушка небольшого роста, похожая на подростка, притом мужского пола: вторичных половых признаков за ее робой не угадывалось совершенно. Была она угловатая и чуть медлительная, но, когда начинала говорить, сразу расцветала и хорошела. Тараторила она — будь здоров.

— Ты посмотри! — Она подтолкнула плечом самую строгую среди подруг, Катерину. — Мы проболтаемся? Сама упала в обморок в наряде, а мы проболтаемся. Видел четвертый помощник. Видели мальчишки из восемнадцатого кубрика… — И затараторила так быстро, что добрая половина ее речи благополучно проскочила мимо ушей Ильи.

Маша на нее шикнула:

— Ладно, не шуми! Это она так, переживает. — Попыталась она успокоить приболевшую подругу.

— Ага, — Настя отодвинула недопитую чашку с дымящимся зеленым чаем, — вам хорошо… А вдруг меня спишут на берег из-за температуры?

— А какая температура? — Илья поинтересовался, чтобы поддержать разговор у постели больного. — У меня мама, между прочим, главврач поликлиники.

Маша брызнула взглядом своих голубых глаз в его сторону:

— Главное сбить не получается.

Катя, опять вдруг перешла на шепот.

— Вы вот что, товарищ эскулап, никому не болтайте только, ладно? Тридцать девять уже, однако. — Она трагически вздохнула. — Понаблюдаем еще до завтра конечно, может кризис и минует, и пойдем мы быстренько на поправку. Да, Настёна?

— Вы чего, обалдели? — Встрепенулся, тревожась, Илья. — Надо позвать срочно врача; может, укол какой сделать, таблетки…

Настя тихонечко, жалобно кашлянула из своего закуточка.

— Таблетки я пью, мне мама дала с собой. Не надо врача. Тогда точно спишут на берег. Я этого Петровича знаю. А мне никак нельзя. Мне тогда плавпрактику не засчитают.

«Вот дура! — подумал Илья. — При чем тут плавпрактика, море-океан, качка эта, когда речь идет о самочувствии, о здоровье? Неужели можно так любить море, чтобы думать не о себе любимом, а о том, сдашь ты плавпрактику или нет? Ненормальные!»

У Насти закипали слезы в уголках глаз.

— Ты вот пей, — Катя строго, по-матерински смотрела на подругу, — всё будет хорошо. Мед, он очень полезен при простудных заболеваниях. Я знаю.

Она была среди них всегда главной, вроде учительницы; защищала от поползновений пацанов, всегда стояла на первой линии обороны девичьей чести. При ней даже отъявленные хохмачи, хулиганы и сквернословы утихали на время. Была в этой угловатой девушке какая-то не по годам мудрость и серьезность. И все приняли ее главенство сразу же, еще при первом знакомстве, когда они поступили на первый курс.

Пока девчонки пили чай, Илья наблюдал за ними. Так как настольная лампа освещала только стол, а весь кубрик утонул в полутьме, ему было довольно легко разглядывать их, оставаясь незамеченным. С особенным интересом он наблюдал из полутьмы, как руки Маши не спеша доставали из плотно уложенных друг на друга пластушек галетного печенья одно из них, как она с каким-то ребячьим восторгом смотрела, как из ложечки на поверхность печенья тоненьким ручейком прямо на середину стекает жидкое золото майского меда. Наблюдал, заворожено, будто руки девушки — руки не курсанта Фуфаевой, а заезжего иллюзиониста, совершающего некий магический ритуал. Смотрел и не мог оторвать взгляда.

— Эй, журналист! — Ольга опять хихикнула. — Девчонки, он совсем малахольный. Раз пришел в гости, не молчи. Расскажи нам, что ты пишешь?

«Надо же, всех интересует, что я пишу. Если бы вы знали…» — усмехнулся он про себя, вспомнив, что именно сегодня в своем дневнике закончил лирическую часть про Машу. — Илья, наконец, оторвал свой взгляд от Машиных рук, глянул на нее украдкой. У него было непреодолимое желание взять ее ладони в свои! Хоть ненадолго, хоть на мгновение.

— А хотите, я вам погадаю? — неожиданно предложил он девчонкам.

— «Погадаю»… Тоже мне гадалка! — хмыкнула Катерина, строго посмотрев на гостя. — У нас и карт нет. И вообще… Глупости это.

Глаза у Кати были чуть раскосые, азиатские, и недоверчивые. Они как бы говорили: «Видим тебя, голубь сизокрылый, насквозь, но знай: не получишь ты того, за чем пришел».

— Карты тут ни при чем, — Илья загадочно улыбнулся. — Я потомственный хиромант.

Маша бросила печенье на блюдечко и засмеялась:

— Кто-кто, хиромант?

Ольга, сидевшая до этого нахохлившимся воробышком, откинулась на подушки.

— Ой, не могу, хиромант! — хихикнула она на всякий случай. — Кто это — хиромант?

Настя, укутанная в одеяло, зашевелилась в своем коконе:

— Тише, экипаж разбудишь! Хиромантия — это гадание по руке, что тут смешного?

— Ой! Не могу. Экстрасенс выискался! — продолжала хихикать Оля.

— Не экстрасенс, а хиромант. К вашим услугам, всё честно, прямо при вас всю судьбу и предскажу, — Илья и бровью не повел.

— А я говорю, глупости это. — Катюха продолжала сверлить прокурорским недоверчивым взглядом ночного гостя.

— Нет, не глупости. — Настя чуть покхекала и вытащила вторую руку из кокона, протянула ее Илье ладошкой кверху. — Ты правда умеешь или прикалываешься?

— Правда! — Илья взял сухую горячую узкую ладошку Насти в свои руки. — Бабушка по линиям ладони всему театру предсказывала, что и как у них будет в жизни. И всё сбывалось. Так что не сомневайся.

— Ну, бабушка, может, у тебя и… — разочарованно пробурчала воробышек Ольга и надула капризно свои губки. — Ты-то тут при чем?

— А она меня и научила, — нагло врал Илья, — честно-честно! Настя, ты мне потом расскажешь, сошлось у тебя или нет.

Илья глянул украдкой на Машу: та с любопытством чуть наклонилась вперед и затихла. Поводив указательным пальцем по линиям, Илья нахмурил брови, придвинул ближе к глазам ставшую, казалось, еще горячей согнутую лодочкой Настину ладошку.

— Ну, что ты молчишь? — первой не выдержала Катерина. — Что там у нее?

Илья, наконец, оторвал свой взгляд от хитросплетений на мягкой девичьей длани.

— К сожалению, должен огорчить… — он для солидности добавил в свой регистр бас, — больная крошка не протянет… — он сделал небольшую многозначительную паузу; девчонки отпрянули от него, Настины пальцы затрепетали в его руке, — не протянет и ста двадцати лет. Не больше. — Он счастливо улыбнулся.

— Дурак! — Маша хлопнула его по лбу подвернувшемся учебником по навигации.

— И это всё? — Катерина упрямо сжала свои пухлые губки. — Врун несчастный!

— Нет-нет, это прелюдия, сказка будет впереди. Дальше всё серьезно.

Он посмотрел на Настю: та как-то осела в своем коконе из одеяла и превратилась в могильный холмик.

— Ты расскажи честно, — страдальческая полуулыбка застыла на ее бледном личике.

— Ну вот… — Илья опять посмотрел на всех девчонок. Те затаили дыхание.

«Верят, дурехи», — усмехнулся про себя Илья.

— Вот-вот, не тяни, товарищ корреспондент, что там написано? — Ольга подсела ближе к Илье и доверчиво заглянула в Настину ладошку.

— Правда, правда. — Илья пытался вспомнить, как в таких случаях начинала говорить бабушка. — Линия жизни у тебя, Настя, очень длинная. Будет у тебя один ребеночек…

Настин холмик ответно встрепенулся:

— Мальчик?

— Скорее всего, мальчик. Но это не скоро. Ты будешь плавать на большом корабле, сначала помощником капитана, а потом капитаном. На сухогрузе…

— Эх ты, хиромант! «Плавать»! — Катя трагически вздохнула.

— Да-да. Извините. Ходить ты будешь на большом океанском корабле, — тут же поправился начинающий ведун и прорицатель.

Ольга опять наивно заглянула в безвольно лежавшую ладошку подруги.

— Там так и написано. Сухогруз. — Илья счастливо вздохнул, что хоть кому-то поднял настроение. — Если умеешь читать линии, то всё можно прочесть.

— Спасибо тебе, Илюха! Я знала, я знаю, что буду капитаном. Несмотря на то, что мне не везет в жизни. Всё будет именно так! Потому что море — мой дом.

— Погадай мне, — Ольга доверчиво протянула свою маленькую ручку.

Илья и той наплел с три короба, пообещав, что она станет каким-то большим начальником в порту.

— А дети? — Ольга заглянула в выжидательном нетерпении в честные глаза великого хироманта.

— А что дети? Помнится, кто-то говорил, что не собирается выходить замуж, — припомнил ей Илья их мимолетный, на бегу, трёп. Илья тогда поинтересовался, верит ли она в любовь. Ольга ему прочирикала, что в любовь она не верит категорически, а стало быть, и замуж вовсе не собирается выходить. Катя, присутствовавшая тогда при этом разговоре, оттерла его от малюсенькой, но гордой Ольги, строго погрозила Илье пальчиком и попросила не задавать девчонкам провокационных вопросов.

— Так можно и без замужества. — Ольга покраснела, будто сказала что-то недопустимое, выдала личное, девичье, и скромно опустила глазки. — Ведь так бывает, для себя.

— Ладно, тут у тебя всё в порядке. Пацан. — Илье почему-то казалось, что девчонки любят рожать мальчишек. — Ты его будешь холить и лелеять.

— А может, девочка? — Ольга затеребила Илью за плечи. — Ты посмотри хорошенько.

— Видишь, вот хвостик. Ну, ты понимаешь? — Илья серьезно посмотрел на растерявшуюся Ольгу, хотя ему это удалось с трудом. Ему казалось, что сначала прыснет от смеха кто-то из девчонок, а потом уж заржет и он сам. Но никто и не думал смеяться. — Так что решительно мальчик и только мальчик. — Он прямо с каждой минутой всё больше и больше вживался в свою роль.

— Мальчик, Оль, тоже хорошо. — Маша посмотрела на Илью. Воробышек вздрогнул:

— Я его любить буду. В платьишки наряжать.

— Ты что, голубого хочешь вырастить? — недоуменно выдохнула из своего гнездышка Настя и повалилась от смеха на кровать.

— Нет, что вы, девчонки! Я так, иногда, когда он будет совсем маленький, — испугалась Оля.

— Не надо. Чем черт не шутит, — серьезно посмотрела на подругу Катя. — Сама же знаешь, что в мире творится.

— Ну, хорошо, хорошо, — согласилась та сразу же. — Тогда я ему матроску куплю. Шортики такие, блузку, гюйс.

Катя убрала руки за спину:

— Мне гадать не надо.

— Кать, надо, надо! — запротестовали Оля и Маша.

Только Настя молчала. Лицо у нее стало мечтательное, она улыбалась и смотрела в потолок, будто там проплывали счастливые картины ее будущего.

— Ладно, — сдалась Катерина, — смотри, только я все равно не верю. — Она с деланным безразличием протянула свою руку. На лице у неё читалось: «Ну что ты, парень, я же тебя знаю как облупленного…»

Илья уткнулся в протянутую ладошку. Пальчики у Кати почему-то все-таки подрагивали: может, от внутреннего волнения, а может, они, эти чуть огрубелые коротышки с ровными, хорошо подточенными ноготками, были тоже с чем-то не согласны, как и их хозяйка.

— У тебя будет две девочки и один мальчик.

— Это я знаю, — Катя сузила свои восточные глаза, — ты говори по существу.

— Ничего себе! — Илья даже растерялся. — Откуда знаешь?

— От верблюда. Не отвлекайся.

Илья наговорил ей еще с полкороба, на что Катя неизменно отвечала: «Я знаю».

Когда же наконец вырвала руку из цепких пальцев Ильи, она трагически вздохнула:

— Хитрый. Ой, девчонки, хитрый! Змей-искуситель. Но меня не проведешь.

Маша смеялась и руку не давала. Потом нахмурилась и, посмотрев многозначительно на Илью, сказала:

— Девчонки, а не пора ли нам спать?

И подруги, почему-то переглянувшись, не стали настаивать, чтобы Илья рассмотрел хитросплетения на ее ладошке. Но Илью как заклинило, он попытался схватить Машу за локоть, но тут же получил легкую пощечину.

— Ты иди, Илья, — у Маши зарделись щеки, — как-нибудь в другой раз. Спокойной ночи.

Пощечина отрезвила павиана и задаваку. Он увидел, что у неё вдруг зарделись щеки так, будто пощечину получил не он, а она.

У него вдруг забилось сердце так, будто он без остановки пробежал пару сотен метров. И главное её реакция, совсем не казалось ему обидной.

«Неужели еще есть девчонки, у которых выступает румянец на щеках? Что это такое? Что это за феномен природы? Маша, Машенька, Машуля! Господи, что это я всё фантазирую! Подумаешь, щеки порозовели; подумаешь, взгляд бесхитростный… Деревня! Что я, не знаю все их уловки? А со мной что? Я никогда так не волновался… Это всё море и одиночество. Надо выбросить это из головы…»

Но симпатичные немногочисленные и такие завораживающие в своей простоте конопушки, поселившиеся у носика Маши, то и дело всплывали почему-то в его сознании как наивысшее по красоте явление на девичьем лице. Они, эти конопушки, так его умиляли, что у него даже появилось непреодолимое желание потрогать их пальцем: настоящие они или нет? Какие глупости лезут в голову, злился он на себя, но ничего поделать не мог.

Происшествия со многими неизвестными

Когда сомнений жизнь полна,

Спешим мы упирать на честность,

Не столько правда нам нужна,

Сколько пугает неизвестность.

В. Щедрин

В душе было душно и скользко от разлитого кем-то шампуня. Илья подставил голову под потоки теплой воды и, закрыв глаза, стоял так пять минут, а может, и больше…

«Что это, — спрашивал он себя, — что это за явление? Смотреть не на что, одни глазищи… да конопушки. Интересно, она вообще знает, что такое платье, или эта роба темно-синего цвета — предел ее мечтаний? И почему я о ней вдруг стал постоянно думать? Зачем поперся к ним в кубрик? Хиромант… Что это она себе воображает? Хотя… воображаю все-таки я… Что ж, посмотрим! Не такие крепости брали. А впрочем, какие крепости… Чушь!»

— Кретин! — неожиданно со злостью выругался он вслух. — Рассуждаю, как последний идиот. Крепости! Это же, это же… — Он никак не мог придумать эпитеты к ней, а потом прошептал: — Она же, как солнышко на умытом после дождя небе! А настроение улучшается, так же когда увидишь на небе радугу.

«Наверное, начну стихи писать, раз влюбился», — поставил он сам себе диагноз. И от этого признания самому себе ему вдруг стало хорошо и радостно.

Илья мочалкой растер тело до красноты, так что оно стало гореть; потом, постояв еще чуть под струями воды, закрыл кран. Насухо вытершись и еще не одевшись, он зачем-то толкнул дверь. Дверь не открывалась… Он еще раз попробовал. Но та стояла насмерть. Замерев в растерянности перед неожиданным препятствием, не зная, что предпринять, так как было уже далеко за полночь, Илья в нерешительности стукнул несколько раз кулаком в дверь. Потом прислушался. Но, кроме приглушенного шума дизель-генератора и одиноких капель из душа, ничего не было слышно… Благостное настроение улетучилось.

Что бы это означало? Кто-то подшучивает над ним или…

Попробовав еще раз дверь на прочность, Илья опять включил душ и просто так, подставляя лицо под упругие струи теплой воды, зажмурившись, простоял, как ему показалось, целую вечность…

Конечно, будут хихикать, злорадствовать: корреспондента за крыли в душе! Наверное, будут наблюдать, как он себя поведет. А как надо себя вести с невидимым врагом? А может, и не врагом, а так, хохмачом и придурком, которому делать нечего… «Ладно. В любом случае орать не буду и биться головой о стенку тоже», — решил он.

Натянув шорты и футболку на мокрое тело, он с надеждой, что свершится чудо, опять с остервенением толкнул дверь… И чудо произошло: она открылась без особого труда. За дверью стоял седой, худосочно-жилистый и слегка обросший щетиной электромеханик. Он с интересом разглядывал Илью, будто тот только что совершил перед ним какой-то необыкновенный трюк.

— Аккуратнее, вы могли меня зашибить!

— Да я… — закричал в ярости Илья и тут же осекся. — Я задумался о бренности жизни; извините, не рассчитал свои силы, — проскулил он неожиданно жалобно. Но для верности посмотрел по сторонам: нет ли тут еще кого-нибудь, кто злорадно хихикает над ним?

— Не рано ли вам думать об этом? Смотрите, так можно и свихнуться. Думайте, молодой человек, о хорошем.

Илья в недоумении взлохматил мокрую после душа шевелюру, не зная, что ответить. В общем-то, электромеханик был, конечно, прав… Но если не он его закрыл, то кто? Кто этот тайный недоброжелатель? Гнев постепенно улетучился, но остался вопрос и еще досада на самого себя. Кто-то же это сделал! Если это была и шутка, то очень злая. Спаситель же в ответ улыбался по-доброму и ободряюще, увидев, что Илья чуть подрастерялся.

— Значит, не спится, молодой человек… — Он то ли спросил, то ли констатировал. — Это в юности бывает. От любовных терзаний и треволнений хочется в омут головой. Или под холодный душ. — Электромеханик при этом продолжал обезоруживающе, по-детски, улыбаться: мол, чего уж, понятно, с кем не случается.

Илья сообразил, что человек с такой улыбкой, наверное, не способен на подлость и оказался перед дверью душа, скорее всего, совершенно случайно.

И он в ответ тоже растянул губы в вынужденной ухмылке, хотя еще пару секунд назад хотел заехать в челюсть первому встречному.

— Не могу уснуть что-то… Вот решил искупаться.

— А мне на вахту заступать в четыре часа, — поддержал электромеханик затухавший было разговор. — Еще полтора часа, а Морфей напрочь забыл про меня. Взял курс на прогуляться по палубе, а тут вы. Эх, молодость, молодость! У меня идея! Может, чайку, молодой человек? Я что-то последнее время тоже мучаюсь от бессонницы, хотя, в отличие от вас, слово «молодость» могу применять только в прошедшем времени. Но мой возраст тоже имеет побочные проблемы. Знаете, замучил артроз. Незнакомое вам состояние. Если хожу, вроде и ничего, а прилягу на шконку — начинает ломать. Вы, я слышал, журналист; нас толком-то друг другу и не представили. Юрий Иванович, — он как-то по-светски, старорежимно шаркнул ногой. — А вас, стало быть, Ильей зовут. По-моему, я не ошибся. Так что, по стаканчику чайковского за знакомство или что-нибудь покрепче предпочитаете?

Каюта Юрия Ивановича Лужина напоминала одновременно чулан антикварного магазинчика, радиомастерскую и бакалейную лавку. И при небольших габаритах она была необыкновенно уютна, функциональна и звала своими мягкими диванчиками к неуемному сибаритству. Атмосфера холостяцкого бардака и одновременно какой-то театральности располагала к доверительной неспешной беседе.

Чай в исполнении Юрия Ивановича был превосходен. Предметы, сопровождавшие быт хозяина, имели каждый свою историю. Делился он этими историями весьма скупо, фрагментарно, но даже за этой легкой недосказанностью угадывались тысячи и тысячи миль на паруснике, встречи и впечатления. На стене висело несколько старинных гравюр, эстампов и африканских деревянных масок. Иллюминаторы были задрапированы тяжелой золотистой тканью. В углу стоял тамтам. Медный чайничек с драконами, стоявший на столе, наверное, когда-то служил в чайных церемониях китайских императоров, а песочные часы и несколько старинных колб принадлежали, скорее всего, какому-то алхимику.

Разговор всё никак не подходил к стадии эндшпиль. При расставании выяснилось, что оба любят передвигать фигуры на шахматной доске; порешили непременно встретиться в ближайшее время, чтобы разыграть партийку-другую. На том, довольные, и расстались.

Июнь. Ночь

Пишу главу о «начальнике света» и размышляю: а может быть, он преступник? Мягкий, интеллигентный человек. Помнится, профессор Владислав Вячеславович Смирнов рассказывал нам, будущим журналистам, одну античную басню. Мышь предостерегала дочь об опасностях, которые могут быть в ее жизни. А тут случай: встретила она петуха, который разгребал солому и громко кричал: «Кукареку!» Мышь в ужасе совсем уж решила было ретироваться в норку, но тут увидела кота, ступавшего в ее сторону медленными тихими шагами. Мышь на всякий случай помчалась к матери и поведала ей, что видела петуха, похожего на дьявола, и котика, который был, на ее взгляд, полной противоположностью петуха — добрым и пушистым, в общем — воплощением святости. Та, узнав, в чем дело, предупредила неразумную: «Кто злым кажется, того не бойся, а вот кто святым кажется, того остерегайся».

При чем тут Юрий Иванович, пока не знаю.

Лемнос

«Если только жив я буду,

Чудный остров навещу…»

А. Пушкин

Издалека Лемнос напоминает пшеничный кренделек, только что извлеченный из русской печки. Островок лежит на голубой скатерти Эгейского моря. Это первая остановка «Надежды» после Констнцы. Впереди — уютная бухта, вокруг которой расположился малюсенький городок Мирина. Это столица Лемноса, и носит она свое название в честь дочери царя Иолка, которая стала женой сына Диониса и Ариадны. Да-да, именно того Диониса, который пришел из варварских земель и любил возлияния, и той самой Ариадны, дочери критского царя Миноса. Так вот, Фоант, сын Диониса и Ариадны, и стал первым царем Лемноса. Как же, по-вашему, должна называться столица острова? Ну конечно, Мирина.

Над Мириной нависает разрушенная крепость, которую когда-то брали русские солдаты во главе с князем Потемкиным. И, хотя русские здесь были недолго, уж очень много здешних жителей имеют голубые глаза… А может, это только от цвета моря, которое в этих краях будто небесная синь, как небо где-нибудь над Рязанщиной в апреле в ясную погоду, — глубокое, манящее и свежее в своей каждодневной новизне. Бухта такая маленькая, что трехмачтовому паруснику длиной больше ста метров только и оставалось, что стоять на внешнем рейде. Власти не разрешили «Надежде» зайти: своим присутствием в бухте она не позволила бы безопасно принимать паромы с материка.

Экипаж очутился на берегу благодаря катеру, предо став ленному властями острова. Катером управлял кряжистый, седеющий сын Эллады. Он чуть говорил по-английски и знал несколько фраз по-русски. Этого вполне хватило, чтобы завязать с ним какой-никакой диалог.

Илья бродил по узким улочкам Мирины, и ему казалось, что он обязательно кого-то встретит из прошлой жизни. Это ему еще во сне привиделось. Ночью он проснулся в холодном поту, пошарил рукой на столе, нашел сотовый и посмотрел время. Было три часа ночи. Дурацкий сон с Арсеном и с мужем Катерины не выходил из головы. Весь сон за ним гонялся капитан дальнего плавания, грозился перерезать ему горло. И тут возникал Арсен и шеп тал ему так вкрадчиво: «А что, это и не больно совсем». Илья мотал головой, мычал что-то, а Арсен не соглашался: «Странный ты какой-то; ты же знаешь, что я контракт нарушил… Так было всем хорошо: вы товар возили, вместе тусили, а сейчас только тебе хорошо. И это неправильно. Капитан, зарежь его!» И муж Катерины опять, рыча, несся за ним, а Илья пытался спрятаться. Когда капитан не находил его, он кричал: «Я, кажется, знаю, где его искать: он на Лемносе! Я знаю это место!»

Теперь, когда Илья один как неприкаянный ходил по узким улочкам греческого городка, ему всё время казалось, что за ним кто-то следит.

После бесцельных блужданий по крохотным сувенирным лавочкам, где он так ничего и не приобрел, он увидел в небольшом сквере несколько столиков под зонтиками. За одним из них сидела парочка влюбленных, которые томно смотрели друг на дружку. За вторым восседал старый вислоносый грек с седой бородкой, тяжело дышавший и что-то быстро-быстро тараторивший в сотовый телефон. Чуть поодаль, под древней, артрозной средиземноморской сосной, за столиком рас положилась небольшая компания с парусника. Один из них был Владимир Шнаурин, боцман бизань-мачты, крепко сбитый, плотный дядька лет сорока, с серьгой в ухе, больше напоминавший постаревшего боксера: вид у него всегда был такой, что казалось, он сейчас ринется в бой. Сейчас он улыбался, слушая соседа. Тот сидел спиной, и Илья его сначала не признал, но, когда он обернулся, это оказался Рома, боцман грот-мачты. С ними еще была буфетчица Светлана, которая на судне обслуживала экипаж. Про нее на паруснике ходили не очень при личные слухи, но Илье она представлялась серьезной и нелегко доступ ной женщиной; таких на флоте называли «ложкомойками». Увидев Илью, Рома замахал рукой: мол, давай подваливай к нашему столику. Илья подсел к ним. Вся компания потягивала местное пиво, и было видно, что все уже изрядно навеселе. Подбежавшая официантка приняла у Ильи заказ. Тот, отказавшись от пива, попросил чашечку кофе.

Боцман Шнаурин мрачно прокомментировал:

— Корреспондент, ты и на корабле ходишь особняком, и здесь выпендриваешься. На, выпей пива, я угощаю.

— Не трогай его, Вова: может, он больной… — хихикнула буфетчица.

Тут за Илью вступился Роман:

— Хватит базарить, ребята! Илюша мой друг. Он нормальный крендель!

— А чего не пьешь? — не унимался Шнаурин.

— Да что-то не тянет, — ответил совсем уж скучным голосом Илья и закурил сигарету. «Зачем я сел к этим обормотам?» — подумал он с тоской, искоса наблюдая за компанией.

Почему-то этого «пространного» ответа боцману хватило, он потерял интерес к корреспонденту, пьяненько насупился и опять стал с вожделением, нет-нет да посматривать на Светлану. Та же явно кокетничала с Романом, иногда настороженно стреляя глазками в сторону Ильи, а то вдруг начинала беспричинно заливаться смехом.

— А вот скажи, Илья, что ты там пишешь? Может быть, и меня отобразишь в своих мемуарах, а? Я ведь симпатичная и еще молодая, мне только тридцать пять. — Тут она опять залилась веселым, но каким-то неестественным кудахтаньем.

Официантка наконец принесла дымящийся кофе. Илья чуть-чуть пригубил и поставил чашку на маленькую тарелочку. Кофе был атомный.

— Ты мне тогда о себе что-нибудь подробно расскажи…

— Наедине? — продолжала она жеманно подхихикивать.

— Какая ты настоящая…

— И ты напишешь? — вдруг стала серьезной Светлана.

— Непременно, — ухмыльнулся он, уже зная наверняка, что сейчас она начнет истерить. Так и произошло.

— А что ты хочешь узнать?.. А я знаю, что ты хочешь узнать… — глаза у нее вдруг зло сузились в ответ на его ухмылку, — с кем я тут… — она не договорила. — Это, корреспондент, не твое собачье дело! Ты приехал сюда, поковырялся в нашей кашке и растворился на просторах нашей родины. Что ты можешь знать о море, о людях на море?! Ничего!

— Ладно, Света, хватит! — Роман схватил ее за локоток. — Подсел человек кофейку попить, а вы набросились на него.

Пятница, Средиземное море. Почти рай…

Вчера подняв паруса, довольно резво, сначала, рванули в сторону Хорватии. Нас ждал древний, сказочный Задар! Цепочки огней неизвестных нам островов, тихая ночь, тихая ласковая волна…

За сутки пройдено 123 морские мили, глубина 577 метра. Идем с сумасшедшей скоростью, аж 4 узла.

На траверзе с левого борта столпилась кучка островков, в десяти милях от нас. Там тоже кто-то живет, наверное. На траверзе, в четырех с половиной милях от нас, с правого борта гигантская океанская посудина, вся в ярких огнях. До нас доносятся звуки танцевальной музыки и даже, как мне кажется, чей-то смех и обрывки фраз, на английском. У них свой праздник, у нас свой.

Записал, чтобы не забыть интересную байку, от электромеханика Юрия Ивановича, вот она, почти без купюр.

Лоцман.

Эта занятная история случилась в начале двухтысячных годов. Парусник спешил в Японию на открытие международной регаты. И вот показались небольшие живописные изумрудные горы острова Кюсю, задернутые сеткой мелкого дождя. В заливе Нагасаки на пологой маслянистой волне парусник встречал лоцманский катерок. Помогал войти в гавань города Нагасаки старый лоцман. Он был невысок, кривоног и строг взглядом. Общались на международном английском, но японские слова у него будто бы выдавливались английскими. Выходило это, вроде лоцман недовольно что-то бурчал. Широкое, плоское, его лицо было испещрено морщинами, смотрел он гордо и с прищуром, и было ему не менее восьмидесяти лет. Церемониально раскланиваясь, он, так же, как и английские слова, выдавливал из себя улыбку. Будь он одет в кимоно, то перед нами бы стоял настоящий самурай.

Лоцманов принято благодарить небольшими сувенирами. По своим каналам капитан парусника знал, что старый лоцман с удовольствием принимает в качестве подарка пару блоков папирос «Беломорканал». После швартовки в каюте капитана старик задержался надолго, все выспрашивал, откуда тот родом, есть ли дети. Показал фотокарточки и со своими внуками. Их оказалось семь. Когда капитан на прощание протянул лоцману сверток с папиросами, первый раз тот улыбнулся по-настоящему и опять церемониально поклонился. И тут же засобирался. Капитан его проводил до дверей каюты. Выйдя от капитана, старик нетвердой походкой пошел к трапу, чтобы спустится на пирс, но неожиданно притормозил у фигуры одинокого дневального, скучавшего у сходней. Курсант взял во фронт, провожая старого лоцмана, но старик резко развернулся к дневальному и на чистейшем русском языке, нахмурив брови спросил:

— Почему не работаешь?

Дневальный опешил. Оправившись от неожиданного вопроса, он пояснил лоцману, что он стоит у траппа не просто так, а несет вахтенную обязанность у сходней парусника.

Когда дневальный растолковывал это японцу, тот с благодушной улыбкой слушал, кивая благосклонно головой, а потом когда курсант умолк, опять нахмурился и недовольным тоном на чистейшем русском языке переспросил:

— Почему не работаешь?

Дневальный, дипломатично и, как ему казалось, доходчиво, объяснил, что работа его заключается в том, чтобы нести вахту у трапа парусника и на судно не проник ни кто из посторонних.

Лоцман опять благожелательно выслушал бедолагу. На лице его блуждала далекая от повседневности улыбка. Но лишь курсант, закончив объяснение умолк, как старик тут же рассвирепел, глаза его превратились в щелки и он недобро опять поинтересовался, почему тот не работает.

Курсант покрылся испариной. Старый японец, продол жал, добиваться, ответа, почему дневальный не работает. Добрая улыбка сменялась гримасой неподдельной злобы. Назревал международный скандальчик. Он понял, что со стариком, что-то случилось и вызвал по рации на подмогу старпома. Тут и открылось, что лоцман во время войны попал молодым солдатиком к нам в плен. Валил лес в дальневосточной тайге. Единственно, что он запомнил на всю жизнь, это как в сорокоградусные морозы наши солдаты в валенках и тулупах чуть, что, наставляли ППШ на пленных японцев и строгим голосом вопрошали: «Почему не работаешь?»

Эти воспоминания, как ни странно, вызывали у старого лоцмана, непонятную ностальгию по русским и ему всегда хоте лось послушать, их непонятную речь. И, конечно, продемонстрировать, при случае, единственную фразу, которую он запомнил на всю жизнь.

Кстати, тут же выяснилось, что в Нагасаки существовал клуб «Беломорканал», где собирались японские ветераны, побывавшие в наших лагерях и культивировавшие удивительную любовь к России и ко всему, что с ней связано. А папиросы «Беломорканал» были одним из фетишей, которые связывали сегодняшнюю жизнь японских стариков с их молодостью в сибирских лагерях и на Дальнем востоке.

Безымянный листочек цвета полыни скукожился от средиземноморского пекла и стал вдруг прямо на глазах невыносимо зеленым. Он лежал в придорожной пыли, и эта внезапная, неистовая, буйная зелень и была проявлением окончательной его смерти. Илья взял его в руку, положил на ладонь, чуть-чуть потер указательным пальцем — и тот тут же превратился в прах.

Сечин огляделся вокруг: метрах в тридцати стояло одинокое чахлое оливковое деревце; скорее всего, листочек-сыночек оттуда. Суховей почти наполовину раздел деревце, которое, наверное, перестало бороться и готовилось тихо умереть. Или это была только видимость…

На иссохшей, задубелой глинистой земле проявлялись какие-то замысловатые линии, образуя узор. Казалось, что этот узор — не работа средиземноморского беспощадного солнца, а плод труда неизвестного гончара, который когда-то, давным-давно, по мокрой глине палочкой-резцом начал чертить орнамент, да по какой-то причине бросил свою работу.

Илья походил по территории антантовского кладбища, читая полустертые надписи на надгробных плитах. Видно было, что кладбище пытались привести в порядок, но буйная все проникающая лемносская колючка тоже не дремала и прилагала все силы, чтобы опять закрепиться.

Тут же находился отдельный сектор. Там лежали останки его земляков, у которых была своя судьба, своя планида, и объединила их только смерть на чужой выжженной земле.

А нашли они вечный покой на англо-французском кладбище у крошечного городка Мудроса. Здесь были похоронены и простые казаки войска Донского, и урядники, подхорунжие и сотники. Был даже какой-то Кумшацкий Петр Николаевич, военный чиновник лейб-гвардии Сводного донского полка, и военный врач, некто Митропольский Георгий, который служил в Донском казачьем корпусе, в корниловской тяжелой батарее. Всего наших могил было двадцать девять. Илья скрупулезно переписывал все фамилии, намереваясь дать в газету статью о земляках, а может быть, и найти кого-то из родственников, сложивших свои головушки донских казаков, пока не наткнулся на надгробье Корякиной Марии Николаевны, почившей, как явствовало из надписи на непрочной, потрескавшейся, вырубленной из известняка могильной плите, двадцать девятого мая тысяча девятьсот двадцать первого года. Он сначала даже и не понял, что привело его в ступор, пока не сообразил, что Татьяна Владимировна, главный редактор его газеты, тоже носит фамилию Корякина. Вот это новость! А вдруг эта дама, у которой, наверное, и дети уже были взрослые, а может быть, она была к тому времени и бабушкой, так как умерла в пятьдесят лет, являла собой недостающее звено в генеалогическом древе Корякиной Татьяны Владимировны…

Илья беспомощно оглянулся по сторонам, будто ища поддержку от кого-нибудь, кто мог бы подтвердить или опровергнуть его предположение. Но никого не было вокруг. Лишь пожилой грек с седыми бакенбардами стоял у своего старенького «фиата», наблюдая за этим странным русским, который за тридцать пять евро подрядил его смотаться из Мирины в окрестности городка Мудрос и обратно.

Во время всего путешествия грек постоянно смолил вонючие сигареты и тяжело вздыхал, посматривая своими черными оливково-маслянистыми глазами в зеркало заднего вида. Кого он там хотел увидеть, непонятно: по дороге ни в Мудрос, ни обратно им не встретилась ни одна машина. Водила чуть говорил по-английски и всю дорогу нахваливал русских моряков, а также графа Орлова, который спас греков от турецкого владычества. Говорил он это с таким жаром, будто граф лишь неделю назад покинул бухту близ Мирины. Оказывается, раньше, до выхода на пенсию, он был учителем истории и с большим пиететом относился ко всему русскому. По-русски, правда, он знал только два слова — «друг» и «водка».

Когда уже подъезжали к Мирине, грек остановил машину и стал показывать своим узловатым, с черным ногтем, пальцем в сторону моря. Илья всё никак не мог понять, чего от него хотят, пока не разглядел, что до этого будто сбитый фокус постепенно выровнялся и явил его взору величавую гору, покрытую вечными снегами. Это была святая гора Афон.

Простились с греком чуть ли не родственниками. Илья расплатился с ним, сунув ему сорок евро, и получил презент — аккуратно свернутую тряпицу с кусочком сыра:

– Ως δώρο ένα κομμάτι τυρί «Καλθακυ Λίμνη»[1]. — Грек на прощание долго тряс руку Ильи и заглядывал ему в глаза.

14 июня

Движемся в Ионическом море с координатами 36°20’ северной широты, 22°20’ восточной долготы, скорость 7,8 узла. За сутки пройдено 165 морских миль. До порта Задар 616 морских миль, глубина 730 метров. Огибаем Пелопоннес.

Прощайте, Тунис, Гибралтар и Панама! Мы идем через Суэцкий канал.

Пал Палыч

Артель атаманом крепка.

Русская пословица

Все свободные от вахты высыпали на верхнюю палубу. «Надежда» шла по лучезарной Адриатике. Справа по курсу виднелись меловые возвышенности в проплешинах. Все острова причудливой формы, с живописными заливчиками и проливами, с небольшими рыбацкими поселками по берегам. То и дело попадались роскошные яхты, круизные корабли. Ласковый ветер уносил легкую завесу сиреневых туч в сторону Италии. В воздухе пахло озоном, разнотравьем Далмации и горьковатым дымком. С ясного неба срывался, как чудо, мелкий редкий слепой дождик, который доставлял особое наслаждение всем, кто находился на верхней палубе.

Илья щелкал затвором фотоаппарата то в одну сторону, то в другую, пока не нашел себе местечко на «крыле» ходового мостика, где был отличный обзор. Рядом присоседился невозмутимым кыпчакским идолом, смотрящим в сторону уходящего за горизонт солнца, Цымбалюк.

— Здравия желаю, товарищ Пал Палыч! — обрадовался соседству Илья. Ему давно хотелось раскрутить Цымбалюка на серьезный разговор.

— И тебе не хворать, — ответил тот нехотя. Потом, будто очнувшись, покосился на Сечина: — В армии небось служил?

— Нет, не довелось. Маман отмазала. А почему вы спрашиваете?

— Да голос уж больно командирский.

Илья навел объектив на Цымбалюка; ему показалось, что фас Пал Палыча с презрительной ответной улыбочкой на фоне уползающих грозовых облаков будет очень даже ничего смотреться и займет достойное место в его маринистской коллекции.

— А зачем? Каждый должен заниматься своим делом, наверное.

— Ну да, кесарю — кесарево, — неожиданно миролюбиво согласился с его доводом Пал Палыч. — А то был у меня в боевом расчете матросик, тоже тот еще синьор Помидор! Как ты. Так повесился на стволе А-192М. Нам, понимаешь, стрелять надо, у нас учения, а он, понимаешь, висит — мешает, значит, прицелиться. Не вынес позора мелочных обид.

Говорил Пал Палыч голосом тихим, чуть усталым, даже скучным, с еле заметным украинским акцентом. И было не всегда понятно, шутит ли он, или говорит серьезно.

И хотя словесные уколы по сути были уничижительные, и про «синьора», и про «не вынес позора», а еще улыбка эта, но Илья почему-то не обиделся на такой камуфлет. Напротив, даже вздохнул свободнее.

— Теперь вот, посмотрев на твоих пацанов, даже жалею, что не попал на срочную. — Сознался он неожиданно для самого себя, совсем не лукавя.

Пал Палыч в глаза не смотрел, намекая на безразличие к персоне собеседника, и всё пялился на безбрежную гладь Средиземного моря, изредка подбрасывая колкие вопросики и по безучастному же виду своему давая понять, что он не очень-то и ожидает услышать какой-нибудь вразумительный ответ. Так, мол, для проформы, паря, я тебя спрашиваю; хочешь — отвечай, хочешь — нет.

А Илья, напротив, неожиданно для себя стал более-менее подробно рассказывать о своем житье-бытье на паруснике. Вернее, постарался по полной выплакаться. И как ему непонятен настрой к нему капитана и агрессивность Бабы Яги, и как тревожит его то, что он никак не может наладить контакт с курсантами, с которыми у него вообще-то разница в возрасте в какие-то три года. И событий, на его взгляд, на паруснике маловато, а писать отчеты надо. От этого он чувствует свою ущербность и ненужность.

«А он психолог, — вдруг удивился своему открытию Илья, — как он ловко развернул всё, и получилось, не я у него беру интервью, а он у меня. Из чего можно заключить, вроде как я жалился ему тут», — ругнул он себя.

Наконец Цымбалюк снизошел и развернулся всем корпусом к нему.

— Ты не переживай. Это всё тебе кажется. Просто ты пришлый. Ну и к тебе присматриваются. Что касается капитана, скажу тебе прямо. Мастер не очень-то любит, когда ему присылают людей по блату. А тебя навязали нам, это я точно знаю. Почему тебя, уж не ведаю. У нас свой корреспондент был ничем не хуже тебя, с морской выучкой. На ПУСе верные люди нужны. А ты пока что терра инкогнито. Так что особой любви и не жди.

Доказывай делом. Что касается Бабы Яги, так Любовь Ивановна шипит тоже не зря. Знаешь, был у нас случай. Заслали к нам москвича, журналиста, писателя, такого-растакого, с регалиями. И что ты думаешь? Тот все полгода в каюте просидел, пока мы шли кругосветку, что-то там кропал под одеялом. Сидел как мышь. А потом сия мышь родила гору. Такого наверстал, что к нам комиссии месяцев пять, как к себе домой приезжали. Всё интересовались, выполняем ли мы методические предписания, или так, дурака в море гоняем. Вот так вот.

Цымбалюк, опять отвернувшись, засопел, будто это сейчас его кто-то сильно принародно оскорбил-обидел, обвиняя лично в профнепригодности.

— Вы-то сами как на паруснике оказались? — вырвалось у Ильи невольно.

Он еще хотел добавить: «А сами-то вы чего так разволновались, раз правы?» Не совсем, впрочем, и ожидая услышать ответ, он вдруг понял причину переживаний Пал Палыча. Тот просто очень любил свою работу.

— А я с Украины, с Кировоградчины. До восемнадцати лет вообще моря не видел, а вот волею случая забрали в морфлот, — ни с того ни с сего разоткровенничался он. — Отслужил три года, как положено, на Тихом окияне, потом поступил в Макарова, пятнадцать лет на боевом дежурстве на большом десантном корабле «Александр Николаев». Тут кто-то сверху решил, что мы не нужны… Болтались в порту года четыре, как дерьмо в проруби; я даже пить начал по этому поводу. Правда, пил недолго, надоело. — Он засмеялся. — Хотел вообще с морем завязать. А куда идти? Я же на земле и ходить-то уже не могу. Качает.

Илья украдкой посмотрел на бравого Пал Палыча, у которого вдруг, неожиданно прикипела на краешке глаза маленькая прозрачная слезинка.

— И вот как-то иду домой через морвокзал, а тут лебедушкой в гавань «Надежда» входит, оркестр играет на берегу, курсантики по реям прилепились, будто ласточки на проводах. Эх, дальше как по мановению волшебной палочки всё получилось: через месяц я уже принимал учебную роту. Хлопчики, что приходят в университет, все птенцы, несмышленыши, а как в море побывают, так вижу: мужиками настоящими становятся. У нас же хоть и не военное училище, а порядки — будь здоров.

— Да я уж видел, — кивнул, согласившись, Илья. — Я бы так не смог.

— Ты приглядись хорошенько: это же будущее Тихоокеанского флота палубу драит да конспекты штудирует. Тут характер выковывается… Через два года, будь здоров, восемьдесят процентов будут третьими, а то и вторыми помощниками капитанов. Ну а уж через десяток лет, я думаю, половина из них точно будут капитанами.

Июнь. Средиземное море. На пути в Задар

Приземистый, мордастенький, с необыкновенно голубыми глазами четвертый помощник капитана, поднимаясь на мостик, первый раз заметил меня и посоветовал идти незамедлительно в кают-компанию, на обед. И тихонько добавил: «Новости из первых рук пропустишь». Я помчался…

Сегодня же, поздно вечером

Ну вот. Планы меняются… Что же это, хорошо или плохо? Послал две главы романа в «Вечерний город», радист Артамонов приносит ответ: «И это всё?» Какой позор! Ничего не понимаю!

Татьяна Владимировна, вы знаете, что такое кризис жанра, или нет? Руки выламывать себе хочется. Не могу ничего делать, когда по палубе ходит голубоглазое существо женского полу. Говорят же, быть беде, если женщина на корабле. Неужели я, как мальчишка, влюбился? Я и пишу-то своего героя, постепенно перелицовывая из мажора в хорошего парня. Разве такое бывает? А потом посмотрел на себя со стороны. И вот, если мне чего-то раньше не хватало, так это способности следовать поговорке «торопись медленно»; здесь я уже остановился, отдышался и наконец стал обдумывать, размышлять, раскладывать по полочкам факты и — о боже! — анализировать. Но анализирую я, смешно сказать, только ее ответы на мои наивные вопросы, ее взгляд, ее улыбку. Если раньше мне удавалось абстрагироваться от любых внешних обстоятельств, то теперь… А всё очень просто. Тут ко мне пришла счастливая мысль: то, что она не замечает моих чувств или делает вид, что не замечает, это совсем не важно. Ты хотел больших чувств в книге, и ты их получишь. Оттягивать нельзя, страницы зарождающегося нежного чувства и преображения главного героя впереди. Татьяна Владимировна, в Задаре, я думаю, начнется самое главное… А может, и нет, — посмотрим. Хочется верить. Засим я засыпаю с именем Маши на устах…

Хасиды, Шнеерсон и «Надежда»

К добру гребись, а от худа шестом суйся.

Русская поговорка

В кают-компании обычно всё было чинно и благородно. Обед — дело святое. Во главе стола — капитан, по правую руку — старпом, по левую — старший механик, далее — старший преподаватель Лев Рудольфович Олейников, главное учебное око на корабле. Лев Рудольфович имел вид несколько потертый, носил очки в старомодной оправе и напоминал скорее еврея-скорняка, чем кандидата математических наук. Несмотря на несколько непрезентабельный вид, он пользовался и в университете, и на корабле непререкаемым авторитетом. Как многие, кто имеет отношение к точным наукам, он был неряшлив, весь засыпан сигаретным пеплом и пожизненно имел в учетной карточке отметку — «холост». Университет, курсанты и море для него были всё, это заменяло ему все другие радости в жизни. Хотя была у него еще одна страсть, которая сидела напротив него, по другую сторону обеденного стола, — это преподаватель английского Светлана Анатольевна Тузикова, с которой у него был продолжительный морской роман. Они всегда так «умело» шифровались, что об их связи не знала только бизань-мачта. Хотя и Льву Рудольфовичу, и Светлане Анатольевне было уже за пятьдесят, но вели они себя как дети. Романтические отношения у них продолжались уже более двадцати лет и всё никак не перерастали во что-то большее. Впрочем, на них уже никто не обращал внимания. Что называется, совет им да любовь!

Дальше по нисходящей за столом сидели третий помощник, преподаватели и другая корабельная элита пожиже. Такая, напри мер, как прикомандированный к судну корреспондент Сечин Илья Сергеевич.

Принимали пищу обычно не особо общаясь между собой, перебрасываясь иногда несколькими малозначащими фразами. Официантка убирала грязные приборы, приносила тарелки со вторым и зорко следила за тем, чтобы никто не остался необслуженным.

В тот приснопамятный день, когда Илья спустился с верхней палубы и вошел в кают-компанию, респектабельная атмосфера была нарушена. Капитан держал какую-то бумагу в одной руке, в другой у него была вилка, и время от времени он довольно опасно жестикулировал ею.

Оказалось, что получен приказ изменить маршрут следования фрегата. Теперь он после Задара не идет в Бизерту, не спешит через Атлантику к Панамскому каналу, а направляется в сторону Египта, где ему предстоит пройти через Суэцкий канал и Красное море и войти в воды Индийского океана.

Получение приказа на изменение маршрута было до того странным, что капитан Синицын, обычно спокойный и даже несколько флегматичный, сначала, как показалось всем, пожалуй, чуть вышел из себя, повысил голос, но быстро взял себя в руки.

Капитан многозначительно оглядел всех присутствующих:

— Индийский океан, несколько ухудшит наше положение… Особенно на начальном этапе. В первую очередь меня тревожит Аденский залив. Обстановка там, между прочим, не очень спокойная. Сейчас в управлении срочно прорабатывают маршрут в связи с новыми реалиями и возможными заходами в порты. На данный момент подтверждение получено от порта Сингапура. Теперь, после Задара, сойдем на берег, скорее всего, только в Сингапуре. А это сорок пять суток в море. Ничего дополнительно сообщить не могу. Пока. — И он как-то странно посмотрел на Илью. Или ему это показалось.

Оказалось, красноречивый взгляд Синицына был не зря направлен в сторону Ильи. После трапезы, проходя мимо, он попросил его заглянуть к нему в каюту.

— Ты вот что, товарищ корреспондент, скажи мне: ты еще что-то пишешь помимо того, что мы отправляем на сайт университета?

— Это я так, для себя. Путевые наблюдения, — встревожился Илья, не очень понимая, что капитан имеет в виду.

И ругнулся про себя: «Что-то ты, парнишка, нервничаешь, как будто тебя застали за каким-то неприличным занятием. Веди себя спокойнее и уравновешеннее».

— Для себя ли? — переспросил, улыбнувшись доброй и открытой, почти детской улыбкой капитан. — А я просто хотел тебе тему подбросить. Для твоих путевых заметок.

Сечин сразу сделал стойку, как охотничья собака, тут же повернувшись и чуть подавшись вперед всем телом к капитану. Но при этом все же попытался сдержать свои эмоции.

— Буду признателен, если поделитесь…

Синицын бросил изучающий взгляд на Илью, будто еще раздумывая, говорить с ним по существу или нет.

— Тогда присаживайся к столу, — предложил он, после того как включил ноутбук. — Слышал ли ты что-нибудь про библиотеку Шнеерсона? Она находится в Москве, в государственной библиотеке. Что я тебе рассказываю, тут мне по электронке вот что прислали… — Капитан подвинул к Илье ноутбук, приглашая его ознакомиться с материалами. — Открой папку «Шнеерсон».

Илья поводил курсором по рабочему столу монитора, пока, наконец, не наткнулся среди целого стада папок на нужную. В папке было несколько файлов.

Библиотека собиралась с XVIII века в местечке Любавичи Могилевской губернии. Во время Первой мировой войны любавичский ребе Йосеф Шнеерсон перевез ее Москву, где после революции 1917 года она была национализирована. Книги поступи ли в библиотеку Румянцевского музея, а затем — в библиотеку имени Ленина, нынешнюю РГБ. Она насчитывает около 12 тысяч книг. Любавичские хасиды с 80-х годов настаивают на передаче им национализированной большевиками коллекции.

Американская сторона считает, что коллекция книг должна перейти хасидам из США. В январе 2013 года федеральный суд Вашингтона постановил передать оставшиеся в фондах РГБ книги библиотеки Шнеерсона последователям ребе. За каждый день неисполнения судебного акта российскую сторону обязали выплачивать по 50 тысяч долларов.

Илья недоумевающе оторвал взгляд от экрана.

— Какое это имеет отношение к нам? — спросил он у капитана.

— Оказывается, самое прямое. К нам поступила закрытая информация, что при заходе в любой американский порт нашу «Надежду» арестуют. Готовится самая настоящая провокация. А мы, как ты знаешь, должны были посетить с дружеским визитом Сан-Франциско.

— Хорошо, хоть мы это узнали сейчас, а не в Атлантике.

— Это проблема не сегодняшнего дня и даже не вчерашнего, как ты читал. Просто именно сейчас кто-то решил устроить грандиозный скандал. А представляешь, учебное судно арестовывают в порту! Сотня курсантов на борту конфискованного судна, плачущие родители во Владивостоке. Всё это снимают на ТВ, приправляют соусом, что русские не отдают хасидам принадлежащие им раритеты. Очередное вдалбливание в головы простых людей, что Россия — это исчадие ада.

— Это же ненормально!

— Это нормально, — жестко перебил его капитан. — Для них нормально! Твоя задача — нарыть в Интернете побольше информации по этой проблеме и грамотно представить ситуацию с борта парусника. То, что экипаж, все как один, ничего не боится: ни трудностей, ни провокаций, ни пиратов… И гордо идет в свой порт приписки, в славный город Владивосток. Всё остальное по линии МИДа разъяснят. Наши сейчас быстро решают все проблемы по возможному заходу в Сингапур, в Хайфон; может быть, еще в Корею заглянем. Так что я тебе буду напрямую ставить задачу…

— А подпись?

— Что касается материала по поводу скандала с американцами, всё проходит через меня, а потом уже будешь выкладывать. Остальное можешь в прежнем режиме визировать у Ширшовой и размещать в дневнике похода на сайте морского университета.

Спустившись к себе в каюту, Илья попытался еще что-то узнать о возникшей проблеме, и на него обрушилась лавина информации, одно интереснее другого. Кое-что он переписал в дневник, а что-то «увековечил» в своей новой папке в компе, которую он так и обозначил: «Шнеерсон и “Надежда”», где разместил интересные, на его взгляд, статейки.

17 января 2013 года обыкновенному окружному суду города Вашингтона удалось вписать принципиально новую страницу в историю мировой юриспруденции. Региональный суд одного государства обязал оштрафовать другое государство в пользу религиозной организации. Более того, штраф является не единовременным, а постоянным. Его размер составляет кругленькую сумму в 50000 $ в день. Такая система ежедневных штрафных санкций называется «astreinte», она при звана законно исполнять заветы знаменитого дона Корлеоне — сделать стороне ответчика такое предложение, от которого эта сторона не сможет отказаться. И пусть проигравший плачет и платит.

Внесем конкретику — победившей стороной в вашингтонском процессе является крупнейшая из мировых хасидских организаций «Хабад Любавич». Проигравшей — Российская Феде рация. По оригинальной задумке вашингтонского суда Россия обязана спонсировать хасидов до скончания времен. Либо прислать за океан на блюдечке с голубой каемочкой сам источник претензий «Хабад Любавич». Правда, блюдечко для таких целей понадобится размером с океанский лайнер. И это циклопическое блюдце будет не самой абсурдной деталью во всей фантастической тяжбе.

Предметом судебных претензий иностранной религиозной организации к суверенному государству стал архив 6-го ребе любавичских хасидов Йосефа Ицхака Шнеерсона. Сей архив состоит из 380 рукописей и порядка 12 000 книг, посвященных (естественно) хасидизму. Архив хранится в Москве уже почти 100 лет. В начале XX века Й. И. Шнеерсон перевез свою богатую архивную коллекцию подальше от ужасов окопной мировой войны. Частично документы оказались в Москве, частично — в Польше. В России книги и манускрипты после революции 1917 года подверглись национализации, что никак не отразилось на их библиографическом статусе.

Менялись названия библиотек, где в полном порядке и с должной ответственностью хранился и хранится архив Шнеерсона. Румянцевская библиотека была переименована в «Ленинку», та в Российскую государственную библиотеку, — а с исторически ценными документами ничего не случилось. Более того, после Великой Отечественной архив пополнился «польской» частью, с боями отбитой у фашистов при кровавом штурме Варшавы. Со времен перестройки к архиву был открыт доступ всем желающим, в режиме «читального зала». Сам владелец коллекции, Й. И. Шнеерсон умер в 1950 году, не оставив в своем завещании ни словечка об этих рукописях и книгах. Хотя даже наличие специального пункта об архиве в завещании 6-го любавичского ребе вряд ли бы что-то изменило. Библиотека стала общегосударственной собственностью Российской Федерации, неотъемлемой частью российского библиографического фонда. Она имеет ощутимую материальную стоимость и большую нравственную ценность. Она сохранена в годы воинствующего атеизма, ее часть отбита у фашиствующих адептов холокоста. За это заплачено ранами и гибелью советских солдат. Архив хранится не в закрытых «запасниках», а в свободном для посещения доступе — разумеется, на бесплатной основе. Ни одна из книг или рукописей не имела и не имеет отношения к США.

Зато непосредственное отношение к США имеет «Хабад Любавич». Возглавляемая зятем покойного Шнеерсона организация объявила себя «духовной наследницей» и материальной правопреемницей его заветов и его архива. И вот уже лет двадцать добивается пересылки книг и рукописей в Америку. Разумеется, в американских судах в 2010 году многолетняя тяжба увенчалась успехом, упорство все превозмогает. Суд обязал вернуть архив с чудесной формулировкой: «…библиотека перешла в собственность РФ… дискриминационно… без справедливой компенсации… и не для общественных нужд…» МИД России еще тогда назвал решение «юридически ничтожным» и «безусловно, неисполнимым». Сейчас, в 2013, в связи с неисполнением мании величия американских судов, на Россию наложен ежедневный штраф.

На тему «Как хасиды Россию засудили» можно написать десяток фельетонов, и все они будут хлесткие и актуальные. Проблема в том, что несмешными получаются последствия таких вердиктов. Естественно, Россия не будет выполнять предписания зарубежного суда, будь он хоть трижды вашингтонским. Но уже с 2010 года обмен музейными выставками между РФ и США полностью заморожен — именно ввиду опасений ареста ценных экспонатов каким-нибудь ретивым судьей. До сих пор в России нет утвержденной процедуры отмены неадекватных решений иностранных судов, когда те позволяют трактовать юрисдикцию по своему усмотрению. К сожалению, теперь архив Шнеерсона из собрания библиографических раритетов превратился в инструмент устрашения. С его помощью реинкарнация скандальных арестов российского имущества стала не менее вероятной, чем во времена печально известной швейцарской фирмы «Noga». Тогда дело дошло до задержания парусника «Седов» при его заходе во французский порт и попыток ареста российских авиалайнеров. Теперь в арсенал материальных претензий удалось протащить и религиозный аспект.

Ситуация с рукописями раздора похожа на минное поле. Знаешь, что рванет, — но не знаешь, где, когда, кого и с какой силой. С учетом интернационального характера организации «Хабад Любавич» полем антироссийской судебной провокации может стать и Европа, и Азия. И не стоит думать, что речь обязательно пойдет о государственной собственности РФ. Частный российский бизнес ничуть не застрахован от оригинальности мышления заокеанских судей.

P. S. По информации персонала Российской государственной библиотеки, даже в дни крупных форумов и съездов хасидов на территории Москвы число желающих ознакомиться с собранием Шнеерсона не превышает усредненных показателей и в целом крайне невелико. Это так, для информации о «безусловной необходимости» воссоединиться с архивом предков и духовных наставников…

Было уже далеко за полночь, когда Илья наконец оторвался от изучения материалов. Путешествие всё больше напоминало запутанную историю, где, казалось бы, давно оконченная трагическая мелодия Гражданской войны в России двадцатого века, с ее национализацией буквально всего, вдруг зазвучала с новой силой в веке двадцать первом. И если раньше это был горн, когда одинокий трубач выдувал революционный марш, то сейчас это сложная оркестровая партитура с неведомым дирижером и довольно слаженным американским оркестром джаз-банда. По всему выходило, что красавица «Надежда» чуть не попала в западню, ловко кем-то поставленную. Еще немного — и ее экспроприировали бы со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Утром следующего дня судовое радио грозно всех предупредило, что после ужина экипажу и руководителям практики необходимо собраться для срочного сообщения.

Всем было известно, что в повестке дня стоял один вопрос — изменение маршрута, но волновало в первую очередь то, что «Надежда» заходит в неспокойные воды Аденского залива, где, хоть это и нелепо звучит в двадцать первом веке, до сих пор хозяйничают пираты. Все почему-то надеялись, что капитан скажет что-то новое и более позитивное.

Еще хорошо помнилось майское выступление флагмана похода, проректора по конвенционной и морской подготовке Романа Николаевича Тепцова, на рейде Сочи. Это было за день до начала международной регаты:

— Когда гонка закончится, смею вас заверить, вместе с победой, — а я верю, что в этой гонке мы будем первыми, — нас ждут удивительные приключения.

Тут все дружно захлопали. Что уж говорить, проректор умел зажечь экипаж.

А как он живописал совсем не протокольную встречу, которую готовят власти Сан-Франциско! Там предполагалось много интересного: концерт, спортивные соревнования. Обещали также показать знаменитый остров Алькатрас, где сначала находилась тюрьма для военных преступников, а потом содержались особо опасные преступники. В планах стояло посещение района Чайнатаун, поездка к мосту Золотые ворота, променад по набережной с почти домашним названием Рыбацкая пристань, где сосредоточились магазины и магазинчики, кафешки и рестораны, музеи и кинотеатры. В общем, тогда на собрании проректор обещал экипажу большую сладкую конфету. Но, так уж получилось, в Задаре Тепцов передал флагманские полномочия старшему преподавателю Олейникову, а сам улетел по своим проректорским делам во Владивосток.

Отдувался за новый маршрут капитан. Сладкой конфеты не было никакой, даже маленькой. В этом отношении капитан был прямой, как грот, фок и бизань; он не умел или не хотел лавировать. Говорил обычно всё прямо, без особой дипломатии, как своему экипажу, так и вышестоящему начальству. За это его любили и те и другие.

Получалось так, что «Надежду» ждали кровожадные сомалийские пираты, шторм в Индийском океане и полная безнадега. Ведь не было даже точно известно, какой порт пустит парусник «переночевать» в нелегком пути домой, во Владивосток.

15 июня

Из всех новостей, больших и маленьких, выбрал эти.

Утром по общесудовому радио заорали: «Внимание экипажа! Приступить к скатке палубы, всем задраить иллюминаторы!»

Написать бы что-то лирическое о нашем паруснике, ну, например, рапсодию для «Надежды». Я до этого не знал, что можно влюбиться в корабль. Оказывается, можно.

И, наконец, очередной маленький скандальчик: что написал, как написал и как надо писать в дневнике похода. Я, конечно, пытаюсь выхолостить весь мой литературный жаргон, заменив его на морские термины, но не до такой же степени. С виду Ширшова милая, ласковая и улыбчивая, но что-то выдает в ней сказочные темные силы. Недаром на корабле ее называют Бабой Ягой. Женщина на корабле не беда; плохо, когда над палубой пролетает Баба Яга. В очередной раз уступил женщине; что-то мне подсказывает, так будет лучше, — и тут же в голову засело гаденькое слово «конформист». Ну и ладно, подумал я и лег спать. Уснуть не мог, поэтому решил продолжить.

Стармех — «начальник говна и пара». Говорит он красиво, много и с зарисовками и кого-то мне напоминает. Долго думал и, наконец, вспомнил: ага, Ираклий Андроников, точь-в — точь. Не по облику, конечно, а по манере держаться. Мы на журфаке специально смотрели несколько циклов передач этого вели кого говоруна тридцатых тире шестидесятых годов прошлого столетия. Так уже и витийствовать не умеют. А если и начнут изъясняться, то лучше их не слушать. Я думал, таких уж нет… А вот и есть — на корабле.

Перлы морских начальников, подслушанные мною на баке:

— Открываю тумбочку, а там конь не валялся; там столько дерьма, что в голове не помещается.

— Щит ветром сорвало. Командир видит, что после его команды не исправили. Орет на весь плац: «Как висело раком, так и висит!»

Слоняясь по палубе, не могу понять, почему от меня шарахаются, как от прокаженного, все, кого ни встречу на пути. Потом уже узнал: командование решило, что я «засланец» из Москвы; кто-то пустил слух, что журналист не просто журналист, а проверяющий.

Впрочем, это даже интересно: «К нам едет ревизор!» А почему бы мне не сыграть ревизора из Москвы?

16 июня

Парусный аврал в 8.20 утра.

Передвинули время на час назад вчера в 12.00 ночи, то есть на 11.00; получилось, встали на час позже.

В 10.00 утра брюхатые тучи барражировали вдалеке, заполонив пол-горизонта. Над мачтами пока — лишь серенькая хмарь. Но к обеду всё изменилось. Оторвавшись от своей стаи, одинокое облако, вроде огромной курицы-наседки, распушило свои синевато-фиолетовые перья прямо над нами, присело и тут же, кудахча громами, окропило палубу первыми крупными, тяжелыми каплями дождя. Капли сначала были редкие, потом всё чаще, стали шлепать без разбора, и наконец ливень встал чернильной стеной, на несколько минут притушив день, устроив настоящие сумерки. Хлынувший дождь остудил прекрасное металлическое тело «Надежды», прохлада вернулась на палубы, в кубрики и каюты. Одним словом, красота! Под пышными парусами «Надежда» мчит между Албанией и Италией в порт Задар, Хорватия.

Координаты: 41°45’ северной широты, 17°25’ восточной долготы. За сутки прошли 245 морских миль, глубина под нами 1025 метров. От Севастополя нас отделяют уже около 1100 морских миль.

Побережье Албании находится в 35 морских милях.

К вечеру передали: ко всем метеорологическим безобразиям еще прибавится шторм и порывы ветра.

Кстати о шторме: — стулья в кают-компании, при качке, особым способом привязывают к палубе (на морском сленге эту звучит, как всегда весьма загадочно — принайтовывают), а скатерти на столах смачивают, чтобы они были влажными и тарелки с кружками не скользили по столешнице.

17 июня

Упрямо идем в Задар. Справа по борту уже видны берега Хорватии. Небольшая гористая местность с редкими пятнами леса и проплешинами пустого пространства. На небе хмарь, вода — как из стиральной машины после того, как ты прокрутил там джинсы.

Адриатика. Скорость — 7,8 узла, за сутки прошли 198 морских миль, глубина под нами 65 метров.

На траверзе всего в 8 милях находится берег Хорватии.

По подходу Задар, с правой стороны остров Углян.

После победы в черноморской регате нам предстоит нелегкий путь домой из славного Севастополя в порт приписки — родной Владивосток. А почему нелегкий? Пока сие путешествие похоже на легкую морскую прогулку, в которой мне выписана роль стороннего наблюдателя. Ничем, собственно, не обремененный, сам себе предоставленный. Нельзя же назвать обременительным ведение дневника и сочинение на корабле первого серьезного произведения, которое ваяю даже не оттого, что у меня есть некие обязательства перед своей газетой, а просто сюжет помимо моей воли всё больше закручивается. Мои герои вот тут, на корабле, я их вижу каждый день, они выполняют волю автора и об этом даже не догадываются. Знает, конечно, кое-что капитан, я это по его физиономии вижу. Прозорливый малый. Мастер и должен быть таким. Не один же я такой умный.

Да вот незадача: я не знаю пока, чем мой лихо закрученный сюжет закончится, на какой фразе оборвется. Наверное, эта фраза — «я люблю море». Или — «я полюбил море». И точка. Или нет, многоточие…

Иногда ночью, когда смотрю в звездное небо, мне кажется, что оттуда, из черной глубины, на меня тоже кто-то смотрит. Тут вспомнился Ницше: если долго смотреть в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя…

А бывает, представляется и такое, когда случится полный штиль и вдруг заглохнут сразу оба движка, мы очутимся не на краю Ойкумены, а внутри ее. И все поймут, что океан — это огромная пустота. Огромная пустота океана лишь изредка загадочным мерцанием маяков обозначает свои границы.

20 июня

Сегодня в 18.00 покинули гостеприимный Задар, курс на Суэцкий канал. Курсанты выстроились на верхней палубе, заиграли марш «Прощание славянки». На пирсе куча народа; фотографируют наш отход, машут руками в приветствии. Трогательно и немного грустно. Хорваты явно братья-славяне: многие слова схожи с нашими, а если изъясняемся с ними, то в конце концов понимаем друг друга.

Про сам Задар напишу в романе; думаю, этого будет достаточно. А может, и нет.

22 июня

Идем по морю, аки посуху. Гладь голубого шелка.

Сегодня много-много лет назад началась война. Где-то в под сознании тот страх сидит занозой, наверное, у всех людей. Баба Яга на построении поинтересовалась у курсантов, что означает для нас всех этот день; оказалось, некоторые не знают об этой трагической дате. Вернее, она у них стерлась из памяти после школьного курса. Как же так?

«Победу мы добыли, но война не закончилась, пока жив хоть один ветеран». — Кто-то очень точно сформулировал генетический код целого народа.

Смотрели вечером на верхней палубе фильм «Отец солдата». Когда фильм закончился, все сидели притихшие, не хотелось расходиться. Я посмотрел на небо, где светили мириады звезд; казалось, что это души наших солдат, погибших на той войне, светят нам.

Семнадцатого июня накропал в дневнике, чем закончится, по моему мнению, роман и фразу выковал такую — «я полюбил море». А сегодня ночью изменил концовку, и получилось: «Поцелуй Маши был легкий, едва осязаемый, как касание волны легким крылом чайки», — именно эту фразу я приберегу для моего героя, а может быть, и для себя. Самонадеянный болван! Большая радость — ходить влюбленным идиотом, когда объект твоего обожания даже не подозревает об этом. Никогда не думал, что меня так сильно накроет… При встрече с ней я начинаю пороть всякую чепуху. Неужели это я?

P.S. В романе я конечно же буду намного решительнее.

Задар

Не ложь, не обман из далеких стран

Привели меня к вашим стенам

М. Ю. Лермонтов

Так уж получилось, что в толпе гуляющих по узким улочкам Задара туристов Илья нос к носу столкнулся с Машей. Безнадежно влюбленный сделал вид, что это была совершенно случайная встреча.

— Следишь? — сузила девушка в подозрении свои васильковые очи.

Илья молча улыбался. И повинно кивал головой.

— Значит, следишь, — констатировала со вздохом Маша.

— А где остальные девчонки? — оглянулся он, ища взглядом Катю, Олю и Настю.

— Настя осталась в кубрике, ее что-то опять лихорадит. А Катя с Олей вот тут, в сувенирной лавочке, магнитики выбирают. — Она смешно сморщила свой носик с конопушками. — А мне хочется успеть старый город посмотреть, а то я в два часа на вахту заступаю…

— А давай сбежим, — заговорщицки перешел он на шепот, не очень то, веря в удачу.

Маша в ответ лишь растерянно заулыбалась, беспомощно посмотрела в сторону лавочки, где скрылись ее подруги. И было непонятно, хочет ли она этого, или нет.

Илья приблизился к ней близко-близко и преодолевая воскресшую вновь, давно забытую уже робость, взял за руку. Пальцы у нее вздрогнули, но руку она не убрала.

— Мы ненадолго. А кто же тебе город покажет, если не я? Я тут всё знаю, — врал он напропалую. — Тут такие античные развалины…

— Лгунишка ты, — счастливо рассмеялась она. — Ты же мне говорил вчера, что в Хорватии впервые. — И опять облила, как ему показалось, всё вокруг светом своих небесно-голубых очей.

— Так я в Интернете интереснейшую информацию почерпнул о городе. Представляешь, городу более трех тысяч лет, и он существовал еще до прихода сюда римлян. Кроме римлян здесь жили иллирийцы, франки и венецианцы. А вообще-то, в конце концов, здесь каким-то чудом очутились славяне…

Совершить вдвоем прогулку по Задару… Как же это здорово! Само собой получилось, что они взялись за руки. И больше Илья уже не выпускал узкую ладошку Маши из своей ладони. Она и не вырывалась. Странно, но в старом городе, когда они вдвоем с Машей гуляли по узким улочкам, время от времени заходя в сувенирные лавчонки, Илье вдруг показалось, что за ним кто-то следит; он почувствовал чей-то недобрый взгляд. Ерунда, решил он, оглянувшись между прочим пару раз и не найдя чьих-либо недобрых глаз.

Сплошь и рядом попадались свои, с парусника. Центр города был маленький, с узкими кривыми улочками-проулочками, тупичками, крошечными сквериками и уютными барчиками, кафешками и ресторанчиками. Маленький, почти сказочный средиземноморский хорватский городок. Пути-дорожки членов экипажа парусника то и дело пересекались. Может, кто из них и глянул криво и неприязненно на него; может, кого и выводит из себя его счастливая физиономия.

Курсанты в увольнение на берег оделись в праздничное: белые рубахи и фуражки; синие, как штормовое море, гюйсы; черные, чуть расклешенные брюки. Местное население, увидев русских морячков, частенько выражало им свое восхищение, пыталось завязать разговор и даже сфотографироваться на память.

Странное чувство одолевало Илью. Когда он пытался с кем-либо поговорить на английском, на котором он изъяснялся довольно сносно, местные откликались, но скучнели глазами. Но если он переходил на русский, в глазах собеседника вспыхивал интерес и на лице появлялась улыбка. Иногда ему даже казалось, что он понимает, о чем говорят люди. Почему-то еще и еще тянуло пройтись просто так по этим уютным улочкам, послушать, о чем говорят местные чопорные старухи на рынке, продавая спелую, почти черную, матово поблескивающую черешню, домашнее вино и белый козий сыр.

В полдень Илья проводил Машу почти к самому паруснику. Когда они остановились на немноголюдной набережной, то вдруг услышали грозный окрик:

— Фуфаева!

Удивленно оглянувшись, они увидели, что их догоняют тяжело дышащие Катя и Оля. Глаза у подруг грозно сверкали праведным гневом.

— Маша, как ты могла?!

Маша вырвала свою ладошку из руки Ильи и молчала. Щеки ее порозовели. Она опустила глаза, будто была в чем-то сильно виновата.

— Катя, не кричи! Маша просто потерялась. — Оля обняла подругу. — Ты же потерялась?

— Пойдемте, девочки. До свидания, товарищ журналист. — Катя уничижительно осмотрела оторопевшего Илью с ног до головы, будто искала на нем следы какого-то ужасного преступления. — Мы как-нибудь без вас.

И они пошли по набережной в ту сторону, где у пирса пришвартовалась «Надежда». Илья ждал, когда Маша оглянется, чтобы махнуть ей ободряюще рукой. Но она так и не оглянулась.

Было уже семь вечера, когда он вспомнил, что ему надо совершить эту странную для него встречу, которую ему организовала старушка Катерина, прислав накануне крайне скупую и на первый взгляд даже загадочную эсемеску. Но Илья понял, что от него хотела Екатерина.

Хотя старый город был небольшой по площади и за целый день он его неплохо изучил, прогуливаясь полдня с Машей, а потом, вторую половину, без нее он убил время на блошином рынке, все же он, оказывается, не знал, где находятся городские ворота.

— Kopnena vrata? — переспросила у него довольно упитанная дама, к которой он обратился с вопросом. — Русский? — она сверлила его взглядом. — Русский — плохо, — сказала она почему-то с грустью. — И пошла от него походкой тяжелоатлета, только что поднявшего тяжеленную штангу. Оказывается, не все к нам относятся по-братски. Илья проводил ее удивленным взглядом. Хотя, наверное, это все-таки нормально, решил он и поспешил по тому направлению, куда она указала.

Городские ворота оказались рядом. В уютной бухточке, на ласковой сонливой волне, качались несколько яхточек и катерков, чуть отретушированных малиновым закатом.

Тут же, на берегу, приютился малюсенький ресторанчик. Илья вдруг подумал: а как бы здорово посидеть тут с Машой! Заказать морепродукты, местное вино и слушать умиротворенный шелест морской волны.

Он заказал себе чашку чая и кусочек торта. Официантка казалась такой знакомой, будто она его не один раз обслуживала в ресторане «У борца». И улыбалась она ему как старому знакомому. Илья огляделся: на веранде было с десяток столиков, почти все уже занятые. Огромный мужик в красной рубахе и синих, довольно потертых джинсах, на вид далеко за пятьдесят, выдувал что-то очень личное на саксофоне. У него были глаза чуть навыкате и бородища, которой, наверное, позавидовали бы Карл Маркс и Фридрих Энгельс, вместе взятые. Она у него была единственно ухоженная, а всё остальное, что росло на голове хозяина, имело весьма потрепанный вид: волосы были нечесаные, из ушей торчали пучки средиземноморской растительности, под носом — полнейший бардак. Вот играл он хорошо. Саксофон страдал то тихо, то громогласно, презирая наступившую вечернюю пасторальную тишину.

Тут к Илье подсел гость. По виду хастлер или гомик, моложавый, весь напомаженный, элегантный и чуть нервный.

— Привет! — поздоровался он, вертя в руках мобильный телефон. — Ты будешь Илья? Как дела? — Выговаривал он все слова артикуляционно очень правильно, что выдавало в нем иностранца. — Красивый корабль, правда? Мне надо воды. — И тут по-английски повторил это же подскочившей официантке, притом с неожиданной злобой.

Повернувшись к Илье, он опять ему дружески заулыбался.

— Ты очень много должен… Смотри, путешествуй осмотри тельно. Для тебя будет всё хорошо. Всё будет хорошо. — Он перестал улыбаться. — Где флешка? Давай.

Этот тип сразу не понравился Илье. Какая-то плохо завуалированная опасность исходила от него. О чем это он, по поводу «много должен»? При чем тут его путешествие? Флешку, в которой было несколько файлов, он должен был просто передать агенту по скупке картин. Кто этот человек? Как говорила Катерина, просто передай — и все… не вступай ни в какие контакты.

Почему она была такой растерянной и почему педалировала, настойчиво глядя на него, — «не вступай ни в какие контакты»? Ему тогда показалось, что она что-то недоговаривает.

Илья достал флешку и повертел ее в пальцах, как фокусник. Незнакомец тихо выругался по-английски, должно быть, не предполагая, что Илья неплохо знает этот язык.

— Как тебя звать, красавец? — спросил Сечин с тихой угрозой, зажав флешку в кулаке. Скулы у него задвигались.

— О, да-да, Илья! Надо представиться. Мисраб… Мы должны были встретиться в Бизерте; это плохо, что всё меняется. Мы еле успеваем… Ты должен… — не договорив, что Илья должен, он нехорошо осклабился. — Давай я еще встречусь, может быть, с тобой… — Он вырвал из его потной ладони флешку, залпом выпил из фужера поданную официанткой воду, швырнул на стол монетку и пошел, не оглядываясь, от оторопевшего и ничего не понимающего Ильи.

Непонятное волнение охватило Илью; ему вдруг стало казаться, что он где-то, в чем-то совершил непоправимую ошибку, что ему вообще не надо было покидать корабль, тем более встречаться с этим придурком — щеголем со злыми глазами. Флешка с работами местных художников не вызывала у Ильи каких-то вопросов: мало ли какая мазня нравится западным галеристам. Ничего особенного там не было, кроме одного файла, где были размещены копии с полотен Магритта «Человеческая ситуация» и Морзе «Умирающий Геракл»; третьим по списку шел осенний пейзаж японского художника Сэссю, потом еще копия с удивительной работы Охара Косона, тоже японца, — на первый взгляд непритязательный сюжет с птицами, клюющими из-под снега оранжевые плоды, и в довершение-еще одна работа Сэссю, теперь уже зимний пейзаж. Илья просто ради интереса просмотрел все файлы еще в Севастополе: обычные предложения, списки, цены, какие-то сертификаты, разрешения и так далее. Но этот файл его ввел поначалу в ступор. Дело в том, что все работы, выложенные в нем, были для него и еще для одного человека неким шифром; никто, кроме его самого и отца, не знал истинного смысла размещения картин под этими номерами. Как всё это оказалось на флешке, которую передала ему Катерина, было совсем непонятно. Точно такой же файл сидел уже давно в его компьютере; это что-то означало, но что?

Всё это его насторожило и постоянно мысленно возвращало в Ростов. Что, он и сам не знал. Это как-то связано с отцом, но ни он, ни Катерина и словом не обмолвились об этом. И все-таки связь есть, решил он. Несомненно. Это было на уровне интуиции.

На Лемносе он пытался связаться с Катериной, но сотовый телефон не отвечал. На домашний он не рискнул позвонить. Отправил эсэмэску с вопросом, всё ли у нее нормально. Получил неожиданно короткую, заставившую его еще больше задуматься и заволноваться отписку: «Всё хорошо». И больше ничего.

Никаких вопросов. Это было так не похоже на Катерину, что, когда он получил ее ответ, у него похолодело внутри.

Вот он смылся из Ростова. Несколько раз через радиста получал короткие письма от отца, что всё идет нормально: дед с бабушкой в санатории, с мамой всё в порядке, с ним тоже. Тчк. «О тебе я узнаю из своих источников. Тчк. Молодец. Тчк. Я тобой горжусь». В этом узнавался стиль отца. Но Ростов его не отпускал после этой встречи. Ему уже стало мерещиться черт те что. «Еще немного, и я сойду с ума», — решил он. Но, на удивление, не сходил. Помогала иногда припасенная бутылка коньяка, которую он время от времени тревожил, и внутренний голос, к которому он стал чаще прислушиваться.

Поздно ночью, отсматривая в компьютере кадры прогулок с Машей по старинным улочкам Задара, которые он снял фотоаппаратом, он обратил внимание, что на фотографиях раза три промелькнуло, как ему показалось, удивительно знакомое лицо. Он только никак не мог вспомнить, где видел этого человека, хотя у него была великолепная память на лица. Субъект, который мелькал на снимках, то скучающе смотрел по сторонам, то жевал пиццу, то без особого интереса рассматривал сувениры у торговцев. Везде он был в профиль и на некотором отдалении, но тем не менее Илье всё время казалось, что за секунду до этого он смотрел на него.

Илья еще раз стал просматривать вереницу снимков, которые он нащелкал в Задаре за два дня пребывания в Хорватии. Вот контур этого человека в тени средневековой стены собора святого Доната, когда Илья фотографировал остатки римского форума. Тот просто не успел отвернуться и смотрел на него. Илья попробовал приблизить фигуру человека настолько, чтобы хорошо разглядеть его лицо. И тут на него глянули глаза из той разбитой, заляпанной грязью «мазды», тот волчий взгляд, который и сейчас заставлял его содрогнуться. Илья отскочил от компьютера, будто это была противопехотная мина, готовая рвануть. Сомнения исключались. Даже если бы не было лица, а только глаза, он бы их обязательно узнал. Такие глаза не забудешь. И хотя, в отличие от той встречи на веранде ресторана Арсена, этот человек был теперь модно подстрижен и прилично одет, — суть не менялась: он был один из тех троих, которые убили Арсена. Это не могло быть простым совпадением.

Илья задумался. И все-таки, неужели его используют как мормышку, как приманку? Как он мог узнать, что Илья находится в Хорватии? Значит, кто-то его навел. Тот фээсбэшный полковник, больше никто, решил он, — ведь, кроме родных и Кати, никто понятия не имел, где он находится.

Это просто наваждение. Он вскочил и заметался по каюте. Потом остановился. Его прошиб озноб от еще одного открытия: вспомнились слова того вычурного Катерининого агента: «Мы должны были встретиться в Бизерте; это плохо, что всё меняется». Он-то это откуда знает? И эта странная, на первый взгляд, фраза — про то, что он много должен, но что теперь всё будет хорошо… Илья достал из шкафчика початую еще в Черном море бутылку коньяка.

Как замечательно всё начиналось! Он практически забыл ту свою прежнюю жизнь. Ему даже уже казалось, что тот, кем он был до этого, — не он, а какая-то вымышленная фигура, а этот, сегодняшний, Илья — вот он настоящий, неиспорченный, не отягощенный грузом мелких моральных преступлений, совершенных по отношению к своим близким. Илья даже зачем-то посмотрел на свои ладони: они были в мозолях от канатов, которые он таскал вместе с ребятами по палубе.

«Может, бросить всё к черту и устроиться куда-нибудь матросиком на всю оставшуюся жизнь?» — шевельнулась у него в голове мыслишка. Только перед этим повиниться бабушке, что это он украл у нее фамильную брошь, поцеловать ее руки, стать на колени и уткнуться, как в детстве, в ее юбку, ожидая прощения… Тут же в памяти всплыли и дед, никогда не ругавшийся с ним, а лишь тяжело вздыхавший после его очередного «подвига», и мать, вечно спешащая то на заседания, то на совещания, то еще куда-то, и отец, в военно-морской форме, с кортиком, — все тут же явились к нему. Ждали, видать, когда он скажет им что-то…

Дрогнувшим голосом Илья неожиданно для себя прошептал:

— И вообще, наломал столько дров! Простите!

Из глаз полились возмутительные, постыдные для мужчины слезы. Но он их совершенно не стеснялся. Если бы еще месяц назад кто-нибудь сказал, что он может распускать нюни, он бы в ответ лишь зло и цинично рассмеялся ему в лицо. А теперь он почувствовал, что наступил катарсис и он стал другим человеком. Во всяком случае, в эти минуты ему так казалось. Это были не слезы страха или отчаяния, — это были слезы очищения от скверны.

Бутылку коньяка он, наконец, прикончил. Илья посмотрел на свое отражение в зеркале. Ну, что «перековка» в лучших традициях соцреализма, на лицо, констатировал он. Он внимательно продолжал рассматривать свою физиономию. Да, в концептуальном аспекте идея о том, что шалопай, попавший в здоровый коллектив, исправляется и становится положительным героем, на лицо. Но не хватило еще грамм двести. А пока: — «Не верю!» Он показал себе язык и грохнулся в койку.

Весь следующий день Илья находился в каюте. Ближе к вечеру заглянул Пал Палыч.

— Ты куда пропал? — он улыбнулся. — Что-то неважно выглядишь. На обеде не был, на ужин-то собираешься?

И Илья решился:

— Пал Палыч, у меня разговор есть.

— Хорошо. После ужина, после отбоя и поговорим. Согласен? Но после ужина желание поделиться с Пал Палычем своими переживаниями у Ильи пропало. Ему на глаза случайно попался листок со списочным составом экипажа, так называемая судовая роль, которую он испросил у Любови Ивановны на второй день по прибытии на парусник. Лениво пробегая глазами списочный состав экипажа и курсантов, он наткнулся на фамилию Кривой: под этой фамилией кашеварил кок. Оказалось, что тот тоже на паруснике новичок. Тоже прибыл на корабль за неделю до выхода фрегата в открытое море. И тут ему пришла мысль проверить, кто еще только-только появился на борту парус ника. Таких оказалось трое: четвертый помощник Данильченко, повар Кривой и он сам. Остальные, кроме курсантов, конечно, имели довольно внушительный стаж пребывания на корабле.

— А что, наш кок всегда так паршиво готовит? — как бы невзначай спросил он за обедом у трудившегося ложкой радиста.

Тот удивленно поднял глаза:

— Кто его знает. Тут принцип: не нравится — не ешь. А впрочем, вы правы. — Он презрительно хмыкнул. — Прежнего списали на берег, без объяснений. Что-то он кому-то из руководства заявил… или написал. В общем, в замену ему в кругосветку прислали этого.

— Да уж! — Илья в сомнении пошевелил котлету вилкой, будто хотел убедиться, живая та или нет. — Не знаю, как предыдущий кок готовил, но пока из всех блюд, что готовит маэстро Кри вой, мне нравится в его исполнении только компот.

— Согласен! — Радист подхватил шутливый тон Ильи. — А так как компот у него получается не хуже, чем у прежнего, предлагаю перейти по этому случаю на «ты». Не чокаясь. — Он отхлебнул из своей кружки и опять хмыкнул. — Правда, хороший, холодненький. Но хочу предупредить: если будешь воротить нос от первого и второго, то скоро не сможешь таскать ноги. Ты, я смотрю, из интеллигентиков, но это со временем проходит…

Что это было — ирония или… Поди разбери этих морячков. Итак, кок, который попал на парусник тоже при ротации курсантов, вызывал у Ильи некую настороженность своим непрофессионализмом. Еще хотелось бы поближе познакомиться с четвертым помощником, и случай представился на следующий день. У стенда с морскими узлами и схемой парусника с обозначением парусов, рангоута и такелажа он нос к носу с ним столкнулся.

Четвертый помощник оказался почти свой, вернее, не пришлый. Он ходил в плавание на паруснике три навигации подряд, будучи старшим матросом, потом боцманом, учился на заочном в морском университете, защитился и вернулся на родной парусник уже в ранге четвертого помощника.

Получается, ничего такого, люди и люди. Кок, конечно, вызывает чувство брезгливости: какой-то белёсый, незагорелый, весь будто бы обсыпанный белой мукой. Почему-то он напоминал своим обликом мучного червя. Четвертый помощник Данильченко, крепыш со светлым, наивным взглядом, вообще не тянул на кого-то из органов или разбойника. Тут была загадка, которую не так просто разгадать.

Середина июня. Эффект Цукерторта

Смеркалось. Особо делать было нечего. Главное дело к ночи — предвкушение вечера и сам вечер, и это всё уже было завершено. А венец каждого вечера — ужин. Потом, после принятия пищи, все сытые и разомлевшие вываливаются на верхнюю палубу, кроме вахтенных конечно, чтобы совершить вечерний променад. Это уже некий ритуал. Это уже традиция. Тут тебя природа напоследок награждает всегда разным и почти всегда потрясающим по красоте закатом. И даже не будучи любителем прекрасного, ты все равно на несколько минут становишься пленником феномена, как мастерски и разнообразно Всевышний использует палитру красок, чтобы усладить твой взор погружением солнца в воды океана.

Я тоже прогуливался по верхней палубе, подставляя лицо хоть и не очень прохладному, но все же чуть освежающему ветерку. Тут на мою беду с шахматной доской под мышкой мне встретился начпрод Кругляк. Кругляк — это фамилия данного гражданина. Дяденька лет под пятьдесят, одетый в рванину, рыжеватый, лупоглазый, с наколкой разъяренного тигра на левом предплечье, больше похож на бомжа, чем на начпрода. Сказать по правде, я был не очень высокого мнения о его умственных способностях, а заподозрить его в изощренности ума — это и вовсе из области фантастики. Мне казалось, что теорию Ломброзо никто не отменял. Как же я ошибался!

Чтобы позабавиться и скоротать вечер, я предложил ему сыграть в шахматы. Надо заметить, в редакции я был чемпионом этой древней игры. Расставляя фигуры, я скептически улыбался, так как он перепутал, где должны стоять кони и слоны. Первую партию я продул, вторую тоже. Меня это сильно разозлило. Особенно то, как он комментировал каждый свой и мой ход нарочито грустным голосом хирурга-операциониста, не сумевшего спасти пациента во время операции:

— После того как сюда была поставлена пешка, Алехин принципиально проиграл всю позицию. А эта конфигурация мне напоминает раннего Цукерторта. Тут вас, молодой человек, через два хода несомненно ожидает эффект Цукерторта. — Он невозмутимо смотрел на меня и чесал себе то спину, то лодыжку, то за ухом.

Про Алехина, чемпиона мира по шахматам, я слышал, а вот кто такой Цукерторт, не знал.

— Вы не знаете Венечку Цукерторта? Мы вместе с ним учились в ПТУ. Еврей в ПТУ, это очень смело, но он не мог ослушаться папу-краснодеревщика, папа мечтал, чтобы Венечка сам делал скрипки, как Гварнери. Бедный Венечка, он рано прекратил своё существование на этой планете, а то бы его знали многие. Как он играл в шахматы, практически так же гениально, как и на скрипке. А убила его любовь к наркотикам. — Он с удивлением смотрел на меня, не понимая, как это, кто-то не знает Венечку Цукерторта.

К большому сожалению, я не знал, ни Венечку Цукерторта, ни позиции и решения тех или иных положений на шахматной доске, играя всегда по наитию. С начпродом это не проходило: тот попросту издевался надо мной, невзирая на мои жалкие интеллектуальные потуги при сооружении заградительных редутов, — от неприятельской конницы и атак слонов у меня не было никакого спасения. Большим счастьем я считал свести партию с ним вничью.

На этого начпрода я затаил… «Я тебе придумаю место злодея в моем романе! Глава будет называться «Эффект Цукерторта», и ты ответишь за всё», — решил я.

Конечно, я не должен так реагировать, но, с другой стороны, я хозяин-барин: хочу — казню, хочу — милую. Пускай читатель не знает изнанки моего творчества, я сам — Я САМ! — волен награждать своих героев той или иной биографией, судьбой и решаю, жить ли им, или умереть. Всё решено. Начпрод Кругляк — злодей, и я, конечно же, с ним расправлюсь. О, а я, кажется, злопамятный; а я, оказывается, мстительный… Конечно, авторский произвол противопоказан литературному творчеству. Герои в серьезном литературном произведении действуют не по прихоти автора, а в соответствии со своими характерами и жизненными обстоятельствами. Как писал Пушкин другу: «Представь, какую штуку удрала со мной моя Татьяна! Она — замуж вышла! Этого я никак не ожидал от неё». Ну, что я могу поделать. Времена уже не те. Полемизируя с самим с собой, я становлюсь нерешительным. Посмотрим, что будет дальше.

Цукерторт. На всякий случай прогуглю про «эффект «Цукерторта»», может, что и нарою. Что же так тупит комп? Чтобы прочитать про этого Цукерторта, приходится перезагрузить компьютер, прийти к Артамонову в радиорубку, потому что только у него вай-фай, и испросить у хозяина качнуть килобайты с информацией. Он обычно не отказывает, так как я пользуюсь Интернетом с разрешения флагмана похода и капитана.

Болезнь под названием «любовь». Любовь — неизлечимая болезнь…

Написал эту сентенцию и рассмеялся. Батюшки, до чего же может довести особь женского пола особь мужского! Потеря аппетита, бессонница, неуемные фантазии, наконец, графоманство — не самое худшее, что ожидает свежего и на вид совершенно здорового парня. Пишу практически параллельно о том, что происходит на паруснике, в свой старинный дневничок и в заветную тетрадочку, которая называется «комп». Вчера отправил Татьяне Владимировне в газету пятьсот строк. А чувствую ответный немой укор: «И это всё»? Да, это всё, пока всё!.. Я вам не Татьяна Устинова или как там вторую мадам — не помню фамилию еще одной новомодной писательницы. Мне для действия нужна мотивация. Мотивацию я придумал — трепещите, читатели! Ух, как сейчас напишу! И все-таки как хочется лирики… Как хочется простой, безыскусной любви, и не на фоне трупов и преступлений, а на фоне мирного, ласкового океана. Но газета требует не просто моря, а море крови, для поднятия тиража…

Засим пока кончаю. Пора бежать стремглав в кают-компанию, на ужин…

Опережая события

Приключение того стоит.

Аристотель

Небольшое суденышко прикорнуло к правому борту «Надежды» и, как приблудная кошка, терлось о него, поскрипывая и попискивая, слегка танцуя на пологой волне. Была темнотища, хоть глаз выколи. Лишь лучи двух прожекторов, будто из небытия выныривая, освещали то погрузившиеся в полудрему корабли, застывшие на внешнем рейде, то гребень, будто сказочного дракона, далекого волнореза, то абрисы словно подсвеченных изнутри портовых кранов. Только теперь можно было понять смысл выражения «тьма египетская»… Сигнальные огни на кораблях, далекое зарево дрожащих огней не спящего и ночью южного города только подчеркивали опустившуюся на парусник кромешную тьму.

По штормтрапу поднимался не совсем опрятного вида, в рубашке навыпуск, довольно упитанный, в раздавленных жизнью сандалетах, как потом оказалось, египетский переводчик. А за ним не спеша, почему-то озираясь по сторонам, — пограничники. Тут же у трапа их встречали старпом и начпрод. Казалось, что он был знаком и с погранцами, и с переводчиком; жестикулируя и выпучивая глаза, он пытался что-то объяснить гостям. Стар пом тихонечко оттер его от погранцов и увел в каюту капитана.

Дела у Кругляка были не очень хорошие, в том смысле, что акт на списание полутонны сока в упаковке «тетрапак» лежал на столе у капитана со вчерашнего вечера. Это напоминало эко логическую бомбу уже не замедленного действия. В Констанце мелкий жулик начпрод заработал на операции «Сок» четыре сотни баксов, приняв на борт явно просроченный яблочный и персиковый сок. Он надеялся, что в недрах трюма, в холодильниках, сок чудесным образом доживет до того момента, когда он исчезнет в недрах ненасытных курсантских желудков.

Но уже в Мраморном море начались проблемы с холодильной камерой, а через пять дней, когда «Надежда» покинула гостеприимный остров Лемнос, произошел первый взрыв. Взрыв был маленький, малюсенький, можно сказать, микроскопический, и его никто, конечно, не заметил, кроме буфетчицы, которой отпускал продукты Кругляк. Тетрапак с яблочным соком эффектно пукнул, будто нарочно дождавшись момента, когда она принимала по накладной продукты. Она и забила тут же тревогу, увидев необыкновенную пузатость соков. Начпрод забегал, заволновался: с соком надо было что-то срочно предпринимать.

Более-менее нормальные упаковки он велел немедленно раз дать команде и курсантам. Но тут случился второй конфуз: сок явно напоминал своим вкусом бражку. Дело дошло до капитана… В общем, после объяснительной и акта на списание надо было срочно избавиться от постоянно взрывающегося груза и пополнить запасы новым соком. Решили это дело исправить побыстрее. В порту ночью, при свете неяркой, кем-то запуганной луны, к правому борту, почти бесшумно вынырнув из мглы, прислонился пузатый, замызганный, плохо пахнущий баркас. Что на нем перевозили раньше, неизвестно, но сейчас он подвез четыре поддона с соком. Начпрод, выпучив глаза, шипел и суетился; заваренные в полиэтилен по шесть штук тетрапаки с арабскими вензелями исчезали в трюме с невиданной скоростью. Пять тщедушных, одетых в лохмотья арабов носились как угорелые; они выносили забродивший сок, который то и дело выпускал дух, разнося по палубе запашок молодой бражки, а обратно в чрево парусника заносили новую партию.

За ними следил высокий молодой человек в форме полицейского. Он немного говорил по-русски и, когда останавливал снующего то в трюм, то обратно начпрода, шептал ему:

— Всё дольжно бить хорошо, Вася. Правда, Вася!

Начпрод вытирал платком взмокшую шею, шипел ему в ответ:

— Быстрее надо, что они возятся…

После чего тот что-то быстро-быстро говорил по-арабски, не очень громко, но выразительно, несчастным грузчикам, которые испуганно оглядывались на него и ускоряли шаг.

В эту египетскую ночь произошло много интересного, что чуть не прошло мимо острого глаза журналюги Ильи. Он бесцельно болтался по верхней палубе и решил сделать пару кадров замученных арабов, таскающих в чрево парусника коробки с соком, на вспышки камеры последовал грозный окрик начпрода.

— Не сметь! Это не наши люди, их нельзя фотографировать. — Кругляк тяжело дышал и пытался изобразить улыбку. — Идите Ильюша, они это не любят. — Видно было, он еле-еле сдерживал себя.

Вот и настало такое время, когда события в романе, развиваются почти, не соприкасаясь с волей писателя…Опережая мои мысли…

Мчимся через Средиземное море в Порт-Саид. Должны эвакуировать Настю Соломко. Наконец-то чувствуется дыхание Сахары: больше тридцати трех градусов, и оттого, что нет совсем никакого движения воздуха, а солнце, презрев все законы астрономии, сидит с самого утра и до позднего вечера в зените, кажется, что градусник врет и убавил градусов десять от настоящего показателя. К часу ночи будем в Порт-Саиде.

Никогда не видел такого субтильного серпа луны, как в небе над Суэцким каналом, — будто тонким резцом Творца филигранно сделан изящный разрез на черном полотне вечернего небосклона.

Желтые пески, тянущиеся вдоль канала, уже погрузились во тьму; над ними серо-мышиная мгла, постепенно переходящая в размыто-акварельные краски персиковых оттенков, а выше висит нежный полумесяц. Фантастика!

Днем, при входе в канал, вместе с лоцманом подсели на корабль пять арабов, притащили на борт кучу коробок и устроили настоящий базар на верхней палубе. Просили какие-то нереальные деньги за свои сувениры: кожаные сумки с изображением пирамид, футболки, платки-арафатки, латунную и медную посуду. Тут же спали, подстелив картонку, играли в нарды. Говорят, что предлагали матросам «хаббли-баббли» из кальяна, но потом улыбались и заявляли, что пошутили.

Из Африки налетели мухи. Лишь бы не мухи цеце. А может быть, их принесли арабы-торговцы в своих коробках. Кстати, африканские цокотухи очень похожи на наших доморощенных мушек. Такие же назойливые. Один из арабских бизнесменов мог объясняться по-русски. Он у них был за старшего. Представился Мишей. Вел себя нагловато. К обеду торговцы стали сбавлять расценки, ближе к вечеру отдавали за полцены, а к ночи, когда им надо было покидать корабль, уступали уже за треть той цены, которую объявляли с утра, невзирая на утренний прификс. Но я обратил внимание: все цены они всё равно согласовывали с этим нагловатым Мишей.

Ночью лоцмана и торговцев забрало небольшое суденышко, мух они оставили нам.

Страсти кипели и в каюте капитана, когда готовили курсанта Соломко Анастасию к высадке под покровом ночи на утлое суденышко с местным эскулапом во главе. Насте было так плохо, что речь уже шла о том, как бы не потерять ее совсем. Судовой врач Валентина Васильевна, проморгавшая состояние девчонки, грузная, медлительная пенсионерка, неизвестно какими путями очутившаяся на учебном паруснике, сама хваталась за сердце. Не зная, чем она может помочь Насте, она стояла, вертя в руках ненужный уже теперь стетоскоп.

Когда на носилках к штормтрапу вынесли Настю, будто нарочно две чайки устроили свару за дохлую рыбу. Их гогот, клекот и пронзительные выкрики в темноте были какими-то особо зловещими.

Катя, Оля и Маша молча глотали слезы. Сопровождать курсанта Соломко до родины была назначена Баба Яга. Это оказалось единственной позитивной новостью для всего экипажа за последнее время.

Выписка из судового журнала № 61/4217

29 июня 20… г. Район: п. Порт-Саид

На борт судна прибыли агент и карантинные власти для оформления прихода судна. Закончив оформление судна, агент и карантинные власти покинули борт судна. С борта судна убыли практикантка Соломко А. С. и сопровождающий, помощник капитана по УВР Ширшова Л. И.

Выписку подготовил:

3 помощник капитана Микишкин М. Ю.

Выписка верна:

капитан ПУС «Надежда» Синицын С. А.

30 июня 20_г. Район: п. Суэц

08.00. Курсант 3 курса СВФ Соломко А. С. оставлена в порту Порт-Саид для дальнейшего излечения. Предварительный диагноз: крупозное воспаление легких. В качестве сопровождающего в порту Порт-Саид оставлена пом. к-на по УВР Ширшова Л. И.

Выписку подготовил:

3 помощник капитана

Микишкин М. Ю.

Выписка верна:

капитан ПУС «Надежда»

Синицын С. А.

Из дневника уже бывалого моремана

Порт-Саид (Египет)

Слушаешь стармеха и наслушаться не можешь, хоть записывай за ним истории. Сначала думаешь — как складно врет. Потом даже завидуешь его способности вытащить из файлов памяти именно эту историю… Стармех Виктор Иванович Шипулин — эдакий увалень, сорока пяти лет, с мощной шеей и слоновьими ногами. На скуластом татарском волевом лице — добрые, чуть с грустинкой глаза. По утрам обычно хмур и немногословен, говорит по делу и оживляется, когда разговор вдруг каким-то боком коснется истории. Видно, что это его любимый конек. Тут он частенько подбрасывает собеседникам такие интересные факты, что хочется после этого узнать еще больше нового о предмете разговора. Вот и про Порт-Саид он как бы ненароком за ужином в кают-компании поведал историю, которая никого не оставила равнодушным.

История от стармеха. Царь персов Камбиз, перед тем как напасть на город Пилузу (сейчас это Порт-Саид), приказал в окрестностях города переловить всех кошек. Когда это было сделано, он каждому впереди идущему воину велел взять в руки по кошке и двинул свое мяукающее войско на город. Египтяне дрогнули и сдались, так как кошки для них были священны, и они не могли даже ненароком убить одну из них.

30 июня

Вышли в Красное море. Ночью была бункеровка, в 24.00 подошел грязный, вонючий и ржавый заправщик; от него почему-то несло больше дерьмом, чем топливом.

«Внимание! Производится скатка палубы (то есть отливается водой). Задраить все иллюминаторы!»

И всё же Бабу Ягу отправили. Ночью забирает катер ее и больную. На борту ее осмотрели трое арабов, как минимум один из них был врач. Судовой врач В. В. Даниленко с большой радостью спихнула с себя всю заботу о пациентке. Ширшова сходила по трапу с лицом, с каким Паулюс сдавался нашим под Сталинградом. Зато к нам подсели пять арабов с кучей коробок, разложили товар прямо на верхней палубе, базар был знатный. (Иногда, скорее всего от жары, я повторяюсь. Но это ничего…)

Где-то посередине пути, при прохождении Суэцкого канала, пришлось пропускать встречный караван. Мы прижались к берегу, подтянулись. Стоим на привязи, на кнехтах. Вокруг пустыня. Когда снимались, оказывается, сели на небольшую мель. Снялись с некоторым трудом. Я возьми и отрази это в отчете. Обычно резолюцию ставила Ширшова, но она-то осталась в Египте. Руки развязались — пиши что хочешь. Вот и написал, что во время проводки встречных судов мы сели на мель, благополучно снялись и пошли дальше. И отправил в Москву и Владик. Теперь с капитаном разбираются, что да как, объяснительные и тому подобное. Выходит, я стуканул, сам того не ожидая. Капитан смотрит на меня волком, но ничего не говорит. Во выдержка! А мне хоть под землю провались, только где ее взять, везде вода. Впредь буду умнее.

На завтраке обнаружились новые люди на корабле: к нам ночью подсели трое бравых ребят из сопровождения на случай нападения. Какая-то международная военная компания. Оказывается, пираты — это не миф. Оружие у ребят самое что ни на есть настоящее. Всем лет по сорок пять, кряжистые, коротко стриженные, чуть поседевшие, с довольно развитым торсом и изучающим умным взглядом. Все наши — россияне. Капитан рассказывал, что могли подсадить и англичан и голландцев, кого угодно. Тоже бизнес. Проводка и охрана судов в неспокойных местах, стоит немалых денег.

Мы из Суэцкого канала вышли в Суэцкий залив. 28°25’ северной широты, 33°7’ восточной долготы; скорость 8,9 узла; глубина 55 метров. Синайский полуостров слева, справа Египет. Идем по заливу целый день.

На верхней палубе вечерний променад. Командиры тихо ведут беседы о своем на юте. Свободные от вахты тоже здесь, тихонько дышат воздушным кипяточком, приправленным песком аравийской пустыни. Тут же курсанты в вечном движении. Кто во что горазд: хохочут, толкаются; иногда, покуривая, бросают бычки в ленивую фосфоресцирующую волну. По двое, по трое о чем-то беседуют, эмоционально спорят. Отдельно от всех — спортсмены. Наблюдаю издалека. Небольшая группка курсантов, которые в сгущающемся сумраке продолжают, истязая себя, наращивать бицепсы и трицепсы, молчаливо тягая двадцатикилограммовую гирю, само дельную штангу и увесистые гантели.

Красное море

В синем небе звезды блещут,

В синем море волны хлещут.

А. С. Пушкин

Суэцкий канал поражал всех какой-то обманчивой калейдоскопичностью. С африканской стороны на канал надвигалась желтым саваном пустыня, и все, высыпав на палубу, втайне надеялись увидеть кого-то из великолепной пятерки животного мира. Солнце палило нещадно; всё живое, если оно и было на этой выжженной земле, попряталось. Естественно, ни львов, ни слонов, ни тем более бегемотов со страусами и крокодилами никто не увидел. Другая сторона канала, азиатская, почему-то казалась более обжитой. То ли оттого, что по ночам там слышались призывы муэдзинов на молитву, и голос был завораживающий, он будто заполнял всё пространство ночной пустыни. То ли оттого, что, как ни странно, берег не напоминал такую уж выжженную солнцем планету, и иногда взору представали кусочки зеленого ландшафта. Силуэт мечети и абрис только что народившейся луны будоражили воображение и отсылали к таинственным арабским сказкам.

Лоцман, который сопровождал парусник, наверное, был не совсем мусульманин: он не искал взглядом, в какой стороне находится Мекка, не слушал Азан, а, равнодушно уставившись вперед, пыхтел невозмутимо сигареткой. Гордая «Надежда» при голых мачтах, на дизеле тихо двигалась в сторону Красного моря.

4 июля. Послевкусие

19°04’ северной широты, 39°14’ восточной долготы. По левую сторону — Саудовская Аравия, по правую — Судан. Идем в сторону Баб-эль-Мандебского пролива. Два часа ночи, где-то посередине Красного моря. Тридцать два градуса жары, сумасшедшая влажность, как в бане; покрываемся потом, палуба волглая, и одежда становится мокрой через пять минут. Курсанты уже и забыли, как слаженно и быстро во время гонки скакали по реям. Все разопрели от ночного адского пекла и духоты, от постоянного поиска несуществующего, хоть какого-то ветерка, чтобы наполнить серые, безвольные паруса жизнью. Наконец капитан принял решение идти на дизеле. Идем на одном моторе, второй что-то барахлит.

5 июля

Идем по бульону синевато-серого цвета, всё это называется Красным морем.

Воздух прогрет до тридцати трех градусов, солнца не видно, дрожащее марево. Откуда-то взялась летучая мышь, висит пыльным мешочком, бедолажка, на бегучем такелаже фок-мачты.

Красное море совсем не казалось красным, оно было выцветше-голубым, с легким налетом пепельности на гребешках волн.

— Библейские места, — вздохнул Пал Палыч. — Что-то тут не так, с этим переходом. — Он покосился на стоявшего рядом с ним Илью. — Как думаешь? Ты же всё должен знать.

Тут его довольно строгое лицо посетила скромная улыбка, впрочем, сразу же спрятавшаяся в усы. Никто не мог понять, когда Пал Палыч шутит, а когда говорит всерьез. Нет, догадаться, конечно, можно, но по конечному результату.

Как-то он рассказывал, что, уволившись с ВМФ, не смог и дня прожить на гражданке, а тут, как это часто бывает, — случай. Случай — великая вещь. Когда, кажется, стена, дальше идти некуда, — бац, разворот на сто восемьдесят градусов и простор. Красота! «Обязательно напишу, как он очутился на «Надежде»», — подумал Илья.

— А что, и вправду библейские места, — поддержал он Пал Палыча. — Кажется, здесь Моисей провел израильский народ по дну моря: оно расступилось, пропустило людей и опять сомкну лось. Вот ведь тоже метаморфоза: за тобой гонятся, кажется, всё, — а тут его величество случай. И целый народ спасен.

— Когда за тобой гонятся, можно бежать так, что не увидишь очевидных вещей. Иногда нужно остановиться. Мне кажется, перед тем как пройти аки посуху, Моисей остановился. Или не так? Кстати, и не здесь это было, а гораздо севернее, и не на море был этот инцидент, а на озере с камышами. Эх, корреспондент, чему вас только в институтах учат?

Он развернулся, загадочно подмигнул и пошел по палубе в сторону мостика, оставив недоумевающего Илью.

Мимо проходил старпом. Притормозил рядом с Ильей и, оглядев задумавшегося корреспондента с ног до головы, заметил:

— Скучновато у нас, это да. Читал я твои опусы, что шлешь в контору; преснятиной отдает. Добавил бы чего.

— Да, веселого мало. Я тут морские истории собираю. Не подкинете при случае какую-нибудь?

— Некогда мне истории рассказывать. Может, когда вечерком что вспомню. — Он вздохнул. — Ох, бедолага, намаешься ты тут от безделья. Мой совет: найди какое-нибудь занятие, а то завоешь от тоски. Или на рее повесишься. Шучу, конечно. — И пошел, что-то насвистывая.

«Ничего себе шуточки! — Илья посмотрел вслед удаляющему старпому. — А что-то и вправду как-то невесело тут. Даже враждебно. Начпрод этот при погрузке психовал, будто.… И тут Илью, как током ударило…Дело, дело надо найти!»

7 июля

Ребята из охранения, расположившись на юте, разобрали на составляющие пару «калашниковых», чистили, смазывали их. И проводили небольшой ликбез для всех интересующихся: что за оружие, дальность, надежность и так далее. Так как курсанты сплошь ребята, не проходившие еще воинской службы, то импровизированная лекция имела определенный успех.

Тут подходит курсант, говорит, легонько заикаясь:

— К корме кто-то несется на всех парах; в общем, наблюдается какая-то лодка.

Николай, прошедший Афган, знающий, что пуля может прилететь откуда угодно, тут же положил всех на просоленную палубу, осторожно выглянул: метрах в четырехстах-пятистах к паруснику стремительно приближалась ржавая посудина, которая, несмотря на свою кажущуюся неплавучесть, резво преодолевала волны, сокращая расстояние между «Надеждой» и собой. Уже хорошо были различимы бородачи. Ребята трясущимися руками собрали один автомат, другой…

Подбежал третий помощник капитана, уже успевший потерять к своим тридцати годам часть шевелюры, компенсируя это, правда, благоприобретенным небольшим животиком; он был тоже явно встревожен:

— Прямо по курсу пять лодок. По-моему, это пираты.

— Знаем уже, — хладнокровно ответил ему Николай. — Уводи всех пацанов с верхней палубы вниз. И вдруг неожиданно заорал: — Только быстро! — И зло передернул затвор.

На горизонте мчатся параллельно нашему курсу уже две моторки. Судя по тому, как их подбрасывает на волнах и какие за ними буруны, становится понятно, что нас догнать для них плевая задача.

Неужели я наконец дождался подлинной драматургии сюжета?

Как учил меня профессор Бурляев, избегаем стереотипов, стараемся абстрагироваться от принятых штампов, и главное — первая фраза, чтобы она захватила читателя и уже не отпускала его до последней строчки… Финал, финал…

Я ранен, но не убит… Маша видит, как я последним усилием воли… Солнце, палящее солнце в зените, голова вся в крови… Нет, это плохо. Затылок чуть в крови, что не портит моего общего вида, да еще порвана тельняшка и исцарапаны руки, даже до крови… И я пинком отшвыриваю последнего пирата, он летит за борт… Тут же убитый Николай… Нет, Николая жалко убивать, пусть живет; он просто тяжело ранен. Вот Жимайло, того убили, вернее, он пропал, еще вернее — он упал за борт, и его съели акулы… Кровищи… Фу, какая дурость! Ну, ты даешь! Жив, конечно… Что это я рассвирепел так? Эх, курсант Жимайло… Знал бы ты, что только сейчас я вернул тебя с того света! И не надо мне никакой благодарности, просто ты, бодренький толстячок, и не ведаешь, какой я бываю добрый и отходчивый человек!

«Грязные инсинуации, пасквиль», — поставила бы резолюцию Татьяна Владимировна на страничках моего дневника. Я же понимаю, дорогой мой начальник, что всё должно быть похоже на правду. Читатель не настолько глуп, но его обмануть нужно и, главное, можно, тихонечко так, одной запудренной фразой, оборотом речи, цитаткой, вытащенной неизвестно откуда. И я это сделаю…

Пишу дальше. Ох, и несладкий все же писательский труд!

Предчувствие неприятностей

А шторм, безобразный седой коновал, хохочет истошно и яро…

Александр Соболев

«Парусный аврал! Все наверх! Реи брасопить, паруса поднимать!!!» — так начиналось утро в Аденском заливе…

Рогоносцами обычно объявляют мужчин, и если бы это была не некая констатация факта прелюбодеяния, а отклик природы на измену супруги, то некоторые представители сильного пола красовались бы с ветвистыми рогами. Тихим июньским вечером у доблестного капитана сухогруза, мужа Катерины, на огромных рогах проклюнулась еще одна веточка.

После отъезда Ильи и в отсутствие супруга Катерина окунулась в работу — вернисажи, выставки и торги. И вдруг она почувствовала себя такой одинокой, такой несчастной в праздничной толпе клиентов, заказчиков, художников и посетителей… Она ощутила себя вдовой при живых муже и любовнике. Ее сердце от осознания такого открытия сжалось; она смотрела на себя в зеркало, находила новые морщинки, складочки у губ и плакала навзрыд, повторяя:

— Меня все бросили! Все!

От такого расстройства, натянув на себя сексуально короткую юбку, подчеркивающую и ее стройные ножки, и неоплывшую фигурку нерожавшей женщины, она отправилась в музыкальный театр на премьеру оперы. Рядом совершенно случайно оказался юноша, стройный, с модными рыжеватыми бакенбардами, с непокорной челкой… чертовски аппетитный. Выпив в антракте по бокалу шампанского, они не пошли на второй акт «Пиковой дамы», а прямо из буфета отправились к Катерине смотреть новый буклет итальянской живописи. До буклета дело не дошло…

Если добрый Петр Николаевич не почувствовал проклюнувшийся отросток на своих ветвистых рогах, то Илья, почему-то плохо спавший эту ночь в бурных водах Аденского залива, проснулся с чувством непонятной тревоги. Посетив гальюн, он мимоходом заглянул в зеркало, висевшее над умывальником, и, рассматривая свою заспанную физиономию, вдруг решил, что ужасно зарос и надо срочно подстричься.

Вечером следующего дня курсант, которому было не лень потренироваться в оболванивании ближнего, подстриг начинающего мореплавателя под ноль. Первый раз, начиная с шестилетнего возраста, Илья увидел свои чуть оттопыренные уши, и если бы история с рогами была не метафорическим обобщением измены, то он бы явно увидел молодые рожки, поставленные ему и нашему доблестному Петру Николаевичу.

Одно может порадовать в этой истории с рогами. Обычно рогоносцами объявлялись мужчины. Но если бы женщин природа одарила этим символом супружеской неверности, то соотношение было бы не в пользу женщин: целый лес рогов заполонил бы всё пространство. И свои рога женщины носили бы так же величаво, как они носят, например, бриллианты.

8 июля. Шторм. Ночь

Видимо, оттого, что не могу уснуть, мысли возвращаются снова и снова к сюжетной линии. Хожу какой-то отрешенный, жду событий, которые не происходят. Наблюдаю за всеми. Иногда пытаюсь примерить сюртучок «главного героя» и понимаю: он мне пока глубоко несимпатичен. Мне так хотелось бы, чтобы он осознал свою никчемность… Написал и сам засмеялся. Мужчина осознаёт свою значимость только в присутствии женщины. А вот никчемность, ну уж дудки, не признает никогда.

Ведь мужчина, надо понимать, по природе своей как был охотником, так им и остался, даже в семейной жизни. Это основная причина, почему мужчины изменяют женам-красавицам, умницам, прекрасным хозяйкам. В силу этого обстоятельства они продолжают искать приключений на стороне. Я написал это не для того, чтобы утвердиться в своей мысли, а только чтобы подискутировать с самим собой. Потому что основные постулаты я вывожу почти всегда эмпирическим путем. И навряд ли они будут интересны мне самому, когда мне стукнет лет тридцать пять. Ой, я что-то отвлекся! Итак, Илья…

Илья почувствовал какое-то волнение, но списал это на погоду, на качку. Катерина к нему не являлась ни во снах, ни в мыслях. Он погрузился с головой во все свои новые заботы и треволнения, и всё, что осталось там, за бортом, его перестало тревожить. Ему даже стало казаться, что другой жизни у него и не было, а эта еще не начиналась… И это его забавляло.

Вечером он садился писать дневник, чтобы не упустить ничего — никакой мелочи, ни одного мгновения, ни одной прилетевшей мысли. Разглядывал отснятый материал. Ловил себя на мысли, что фотографий с Машей всё больше и больше, а других эпизодов из жизни парусника «Надежда» всё меньше и меньше. Правда, кадры, которые он снимал и отправлял в контору, во Владивосток, хвалили, и репортажи, почти без купюр, были размещены в Интернете, в дневнике похода ПУС «Надежда». Потом, скрипя зубами, он писал очередной отчет, нес на подпись капитану…

Путешествие превращалось в рутинную работу, надо было во что бы то ни стало написать что-то в контору. А что писать, когда ровно ничего не происходило? Ничего. Прав был старпом. Ну разве что волнение на море усилилось. Но какое же это событие? По его наблюдению, это ни прибавило, ни убавило настрой экипажа. Всё происходило в обычном режиме. До тех пор, пока парусник шел на фордевинд. Но чем дальше он уходил в зыбкую даль Аденского залива, тем чаще, при направлении ветра с бакштага, паруса ставили на галфвинд. «Надежда» всё больше и больше заваливалась то на один бок, то на другой. Пятиметровые волны заливали верхнюю палубу. Часть курсантов позеленела и отправилась знакомиться с унитазами.

Капитан принял решение идти пока только на дизеле. Стало еще душнее, но об этом как-то даже неприлично писать в отчетах. Никто не падал за борт. Никого не спасали, ни с кем не боролись. На паруснике шла размеренная жизнь, с построениями, зарядками, авралами, учебными занятиями. Море чуть успокоилось, вымпельный ветер был, как говорят моряки, наш.

Опять объявили аврал. Все поползли ставить паруса. Красавица «Надежда» вдруг резво понеслась в двенадцать узлов по кипящему супу Аденского залива. Палило солнце, как последний раз. У всех на зубах скрипел песок, — вот какая на вкус Африка, а может, и не Африка, а Аравийский полуостров. Все были потные и скользкие. По глазам читалось, что они мечтают о зиме. Всем эта жара надоела до чертиков. Единственным, кому, казалось, все равно, где стоять — у мартеновской печи или у атомного реактора, — был капитан. Мастер, как всегда, гладко выбритый, свежий и чуть ироничный, стоял на мостике и долго вглядывался в морскую даль через окуляры бинокля. Тут же стоял старпом Садовников, подавая команды.

Всё это продолжалось уже довольно длительное время — одно и то же, день за днем. Пока, наконец, Илья не почувствовал, что на корабле что-то изменилось. Это стало ясно, когда охрана не появилась на завтраке. Потом объявили: на верхнюю палубу не выходить. Пираты. Но он пропустил тот самый момент, когда это случилось. Проспал.

Гости

Опасность тем страшней, чем она маловероятней.

Д. Голсуорси

Наблюдать за смертью в бинокль — интересное занятие. Это как рассматривать бациллу холеры через микроскоп. Конечно, надо соблюдать необходимые правила; в случае с холерой это дезинфекция, маски, резиновые перчатки. Что касается того момента, когда смерть мчится на катерах параллельно курсу корабля и ты отчетливо видишь корсаров с «калашами», которые тоже наблюдают тебя в окуляры с расстояния в полторы мили, — тут масками и перчатками не спасешься. Потому что катеров пять и моторы, которые установлены на них, развивают сумасшедшую скорость. А худые темнокожие рожи с горящими ненавистью глазами, обращенными на тебя, всем своим видом говорят: пощады не жди.

Лицо капитана было встревожено, он не покидал мостик с самого утра. Ветер, который с поспешностью наполнил паруса, ставшие настолько пузатыми, что снасти от натуги нежно попискивали, что позволило паруснику иногда идти со скоростью до десяти узлов в час. Но ему все равно было не тягаться с сомалийскими флибустьерами, так что пришлось запустить один из двух движков, и парусник иногда ухитрялся развивать скорость до восемнадцати узлов. Это при волнении в пять балов. Лопнул один из парусов. Старпом хрипло кричал: «Крюйс-марсель нижний порвало! Он сейчас все антенны нам порушит!» Курсантами не рисковали; старший боцман и боцмана бизань-, грот- и фок-мачт, матерясь, полезли на бизань, чтобы как-то закрепить хлопающую на ветру парусину. Было совсем не сладко, так как на одном перегретом движке фрегат полз бы как черепаха. Группа сопровождения, в бронежилетах, с автоматами наизготовку, курсировала то по правому, то по левому борту.

Как только в мареве жаркого июльского утра при довольно-таки большом волнении была обнаружена первая лодка, шедшая с огромной скоростью на сближение с парусником, курсантов, которые были заняты на верхней палубе хозяйственными работами, тут же отправили вниз. Сделав гигантскую петлю, моторка то появлялась издалека, то опять возникала среди белых барашков волн совсем близко. Ветер усиливался, волны росли; парусник с креном в пятнадцать-двадцать градусов шел, торопясь, в сторону Мальдивских островов.

Когда, будто волки из-за снежных барханов, с двух сторон появились еще пять моторок, палуба опустела совсем. Всем была дана команда не высовываться. Старпом сам стал за штурвал. Так и шли под конвоем, пока солнце не замерло в зените. Сплошные нервы…

Закончился обед. Илья сидел в кают-компании и допивал компот. Все, как-то обыденно и скупо, делились информацией, не особо комментируя происходящее. Старший механик Шипулин, не дотронувшись до первого, быстро проглотил котлету с картофельным пюре и, залпом осушив кружку прохладного компота, ушел на своих слоновьих ногах, сокрушенно вздыхая. Что-то там у него не ладилось с мотором.

Илье, как журналисту, хотелось быть ближе к источнику информации, то есть к капитану, но с капитаном у него были натянутые отношения.

— Ты, пиши, что тебе надо писать, — улыбнулся он ему зло. — Где мы находимся, координаты, погода и так далее. А проблемы… Что проблемы, они всегда есть. У нас же учебное судно.

Состав знаешь какой, третий курс, пацанам по двадцать лет. Всякое бывает. А ты всё жареное выискиваешь. Ты это брось. Тебя не для этого вписали в судовую роль.

Если бы он знал, для чего на самом деле он на корабле… Капитан сделал вид, что ничего не заметил, хотя скулы у него порозовели.

Около пяти часов пираты наконец исчезли с горизонта. Как ребята из группы сопровождения ни просматривали море в бинокль, кроме серебристых гривок, которые подгонялись довольно приличным юго-восточным пассатом, ничего обнаружено не было.

Ночь выдалась неспокойной. Казалось, что вот-вот из-за следующей водяной горки покажутся лодки пиратов. Но обош лось. А утром напряжение возросло: нежданные гости появились снова. Танцуя на крупной волне, они параллельно с двух бортов небольшими галсами, то приближаясь, то отдаляясь, шли с парус ником, продолжавшим ни шатко ни валко двигаться курсом на Мальдивские острова. И хотя шторм усиливался, а волны становились всё круче, пиратские лодки упрямо шли вместе с парусником.

Первым неизвестный объект над кораблем обнаружил боцман Рома, старший грота. Он тайком высунул нос, чтобы перекурить. Потом, выбросив недокуренную сигарету, на прощание глянул в загустевающее на глазах небо. Сначала он подумал, как потом рассказывал капитану, что это кружит чайка, неизвестно откуда появившаяся в вечернем сиреневом небе. Но потом, приглядевшись, он увидел некий объект, который передвигался зигзагообразно, то перемещаясь в сторону юта, то уклоняясь довольно резво от крюйс-бом-брамселя, то зависая на несколько десятков секунд над шкафутом. Зоркий боцманский глаз сразу отмел разные несуразицы типа НЛО и определил тут же, что раз это не птица и не плод внеземных цивилизаций, то это самый настоящий дрон.

На шкафуте в это время дремал Неволин из группы прикрытия. Дремал он так, на один глаз, сжимая АКМ. Ему всё время снился Афган, все эти двадцать лет, как он оттуда вернулся, и всё как-то по-доброму. Не по-боевому. Просто ребята снились, которых уж нет в живых, и иногда китаец-инструктор, которого он зарезал. Он тоже иногда приходил во сне. Сон всегда был неспокоен и зыбок, как трясина, поэтому, когда майор запаса Неволин услышал, что кто-то пробежал по палубе, он сразу открыл глаза и навострился. Поискав по периметру цель и не найдя ее, он перевернулся на другой бок и тут же заметил бесшумный объект, угрожающе, как большая осенняя муха, которой уже всё равно, попадать в паутину или нет, пролетал, впрочем, не задевая их, снасти брам-бакштага.

Неволин лениво наблюдал за дроном. Ему казалось, ну вот еще немного — и он, зацепившись за снасть, обязательно упадет. Роман тоже сначала с каким-то спортивным интересом наблюдал, как он ловко лавирует между снастей. Первым очнулся боцман. Поискав глазами на всякий случай управленца летательным аппаратом на палубе и не найдя его, он помчался на капитанский мостик. Мастер склонился над штурманской картой, что-то выискивая вместе с четвертым помощником. Он поднял голову, глянул усталыми глазами на хорошо про жаренного тропическим солнцем боцмана.

— Дрон, говоришь? — Он нисколько не удивился известию. — Пойдем, посмотрим.

Они долго вглядывались в быстро темнеющее небо, пре вращающееся из сиреневого в темно-бордовое, потом цвета хорватской сливянки, которую оба недавно дегустировали, но, правда, в разных компаниях. Летательного аппарата нигде не было видно.

— Может, тебе показалось, Роман? — Капитан Синицын обло котился на поручни для устойчивости, потому что качка усиливалась. Волна била в правый борт всё злее и злее.

— Может, и показалось, — не стал с ним спорить боцман. — Тогда, товарищ капитан, предлагаете перекур с дремотой?

Вопрос он задал с некоторой долей фамильярности, но это было, скорее всего, от внутреннего волнения, в ожидании чего-то дурного.

И тут они оба его увидели. Дрон чуть подотстал, он уже не нависал высоко в небе над грузно переваливающимся с правого на левый борт фрегатом, а сместился за корму. И находился в почтительном отдалении, практически над уровнем капитанского мостика.

— Не делай резких движений, Рома! Если там установлена камера, то они нас сейчас видят. А по всему, камера там есть… Что-то мне подсказывает, это не просто игрушка.

Боцман удивленно посмотрел на капитана.

— Ты вот что, — продолжал Синицын, отвернувшись от Романа, — краем глаза наблюдай за ним, что-нибудь говори мне, засмейся, что ли. Ты меня понимаешь? Сделай вид, что мы его не видим и не знаем о его существовании. Я ненадолго отлучусь… — Он прислонился спиной к стенке рулевой рубки и, чуть продвинувшись, исчез в дверном проеме. — А ты привлекай его внимание, — донесся до ушей боцмана приказ капитана.

Дрон между тем продолжал беззвучно парить в вечернем небе. И тут прямо за кормой Роман опять обнаружил несущиеся в белесых волнах фарватера три моторные лодки. Они явно пытались, как волчья стая, их достать. Неожиданно дрон пошел чуть вверх, развернулся, и боцману даже померещилось, что там наводили фокус прямо на него. Вдруг аппарат описал небольшой полукруг и, жужжа, будто черная навозная муха, стал тихонько уходить к левому борту, постепенно притормаживая; еще чуть-чуть — и он растворится в вечерних сумерках. И тогда Рома в ярости, сам того не ожидая, повернулся к нему спиной, резко сдвинул шорты вниз и оголил свой зад. Чуть нагнувшись, он похлопал себя по ягодицам и из подмышки оглянулся назад. Натренированный боцманский взгляд сразу уловил какое-то движение; ему даже показалось, что загорелась лампочка-рэк на дроне. Аппарат остановился, завис на мгновение и поплыл в сторону кормы. Он явно приближался, заинтригованный увиденным. Рома злорадствовал:

— Ну что, придурки, как вам задница российского моряка?

Дрон завис на месте, он будто размышлял. Потом стал приближаться к мостику. Рома криво ухмыльнулся. И тут он услышал выстрел: это Николай из охраны мастерски, одиночным выстрелом, снял дрон, который развалился на куски и спикировал в волны.

— Ну, ты умница! — похвалил он Романа, подскочив к нему. — Мы смотрим, по левому борту — тишина, по правому борту — тоже, а они вперед заходят и прут. А тут Анатолий говорит по рации, что над нами мухи летают… Или сейчас всё начнется, или мы вырвемся… Шорты-то подтяни, концерт окончен! — Он тихо засмеялся. — Я, будет время, историю тебе расскажу про Афган: там тоже пришлось отвлекать духов нетрадиционными методами.

— Да, пираты нынче пошли продвинутые… — Капитан, успевший к этому времени вернуться, вздохнул. — Я так понимаю, с координацией у них будут теперь похуже дела…

Вдруг по спутниковой тарелке простучала барабанная дробь; потом по капитанскому мостику, под самую крышу, будто ударило чем-то тяжелым, несколько раз: бау-бау-бау! С визгом и оттяжкой. Зазвенели стекла. Курсанты, стоявшие с третьим помощником у штурвала, даже не успели ничего сообразить.

— Ух ты! — заорал во всю глотку Николай. — Все легли на палубу! Не двигаться!

Только сейчас ветром занесло сухой треск, потом будто кто-то застучал молоточком по наковаленке — па-па-па! По дакрону бизани пошли гуськом дырки, будто огромный дырокол аккуратненько понаделал в парусе отверстия.

Рома понял, что убит; правда, не сразу. Глаза заливало соленой морской боцманской кровью, будто и не кровь это. Только когда он попытался протереть глаз, увидел, что ладонь вся красная и липкая.

— Вот блин горелый! — сокрушался он.

Анька, невеста, ждавшая возвращения Романа из рейса, увидит его теперь в холодильнике, замороженного. Не очень-то это приятно, размышлял он, прощаясь с жизнью.

Перед его глазами возникли матерчатые светло-коричневые сандалеты, но тут же куда-то исчезли, и появилось невозмутимое лицо капитана Синицына.

Увидев окровавленное лицо Ромы, он схватил его подмышки и потянул в штурманскую рубку. Капитан, хоть и невысок и совсем не похож на атлета, был жилист и крепок; он довольно ловко оттранспортировал раненого боцмана подальше от пиратских пуль.

Николай мигом взобрался на крышу ходового мостика и, спрятавшись за бухту канатов, открыл ответный огонь из «калаша». Впереди, на баке, тоже послышалась автоматная очередь. Там вступил в перестрелку старший, подполковник ВДВ в отставке Анатолий Матешов. Его тут же поддержал Неволин. Продолжалось это минуты три-четыре. Короткие очереди то и дело вспарывали вечерние сумерки. Кровавая юшка заката, неспешно явившаяся из-за горизонта, уже застилала полнеба.

Потом вдруг наступила тишина. Она длилась секунд тридцать. И после этого будто у всех вытащили вату из ушей или кто-то включил звук у телевизора: сразу стало слышно и поскрипывание снастей, гитовых и горденей, и как похлопывает фок. Снова начал повизгивать ветер, снова стали различимы удары волн о металлическое тело фрегата. «Надежда» продолжала величественно идти, будто всё, что произошло, нисколько ее не касалось.

В штурманской рубке Рома умирать разсобирался: оказалось, ему досталось не от пиратской пули, а от осколка стекла. Когда стрельба поутихла, раненого подхватили и утащили вниз, на главную палубу. Учебная аудитория, где собрались практически все курсанты, встретила героя с нескрываемой завистью: всем хотелось поучаствовать в боевых действиях и прославиться, а может, и подвиг совершить. Но командир учебной роты Владимир Петрович с ходу пресекал все курсантские поползновения совершить хоть какой-нибудь героический поступок в этом направлении.

— За это и наградить могут!

— Ничего. Главное — жив.

— Рома, ты как?

Боцман жмурился, то ли от боли, то ли от осознания значимости своей персоны.

— Нормально всё, пацаны, — цедил он сквозь зубы.

Петрович еле сдерживал напирающих на страдальца, пышущих гневом ребят:

— Давайте, хлопцы, гуляйте отсюда! Без вас тут нехорошо, так вы еще галдите.

На обветренной скуле был глубокий порез, будто медвежья когтистая лапа вскользь задела боцманскую щеку; мочка уха вообще болталась на кожице. Правда, кровь уже не хлестала. Рома, полулежа, щурился и пытался улыбаться. Тут, на миру, пришла пронзительная боль, но он её стоически терпел.

Валентина Васильевна, врачиха, которую вызвали по рации, суетилась над боцманом, и казалось, что в ней сейчас преобладает не врачебный долг, а материнский инстинкт. Она пустила слезу, по-бабьи поохала, а уж потом, взяв себя в руки, принялась обрабатывать рану. Илья, оказавшись рядом с Романом, представил себе, что это не Роману оторвало пол-уха, а вот ему и над ним хлопочет не Валентина Васильевна Даниленко, а Маша. Она ласково и осторожно обрабатывает ему рану и при этом своими пальчиками едва касается его лица. От этого наваждения у него покрылся мелким бисером пота лоб.

Потом, когда старший охраны по сопровождению судна Анатолий Матешов, поднявшись на мостик, доложил обстановку, капитан облегченно вздохнул. По всему выходило, что ребята из сопровождения дали внушительный отпор морским бандитам.

Хотя никто сигнал тревоги не отменял и почти все курсанты находились в учебной аудитории, а команда, свободная от вахты, по своим кубрикам и каютам, быстро прошел слушок, что атаку отбили, что всё, в принципе, нормально. И все сразу засуетились, забегали, обрадовались. Только вот есть раненые. Вернее, раненый. Все гадали, кто же попал под раздачу и насколько серьезно. Но когда увидели чуть побледневшего Рому с повязкой на голове, который наотрез отказался идти в лазарет, живого да еще и отшучивающегося — мол, я согласен на медаль или хотя бы на премию, — волнение поутихло, спало, и даже некоторым стало несколько досадно, что не получилось особой войны.

Всем очень хотелось выйти из душных кают наверх, на палубу. И хотя моторные лодки с пиратами давно скрылись за горизонтом, команде и курсантам все еще не разрешалось появляться на верхней палубе.

Старший охраны Матешов был почти уверен, что если к завтрашнему утру ничего не случится, то можно уже расслабиться. Утром корабль выходит в Индийский океан, и пираты обычно так далеко не заходят. Да еще и шторм разгулялся не на шутку. Пятиметровые волны захлестывали палубу.

Волнение нарастало, поэтому ближе к полуночи объявили парусный аврал. Пошли под дизелем, сначала довольно резво, потом одну машину остановили — потекла форсунка, и «Надежда» поползла в сторону Мальдив, не делая больше трех с половиной узлов. Ребята из охраны всю ночь провели на верхней палубе.

Из корявых записей в моем дневнике

Выдрав из какого-то морского журнала полстраницы, чтобы не забыть, зачем-то переписал в свою душегрейку.

Плавание в штормовую погоду

Управление кораблем во время шквала представляет известные трудности, которые большей частью бывают относительно кратковременными. Корабль или пробивается сквозь порыв ветра, или удирает прочь, в соответствии с обстоятельства ми. В шквале ветер более или менее постоянного направления, хотя время от времени может изменяться по силе. Если предполагается, что шторм будет достаточно продолжительный и суровый, способный принести значительные неприятности, капитан всегда имеет выбор — лечь в дрейф или нестись с попутным ветром.

Волны достигали восьми, а то и девяти метров. Максимальный крен — 36 градусов.

Еще несколько обрывочных и незаконченных мыс лей и маленьких сценок, подсмотренных мною на паруснике, которые я зафиксировал в своем дневнике.

После утреннего осмотра и подъема флага, только прозвучала команда «разойдись», все, еще сонные и вялые курсанты, разбрелись по палубе. Маша, опустив голову, пошла в сторону бушприта. Я догнал ее, чуть придержал за локоть, она повернулась…

— Почему, ты не пришла на наше место?

— Знаешь, тебе не кажется, что я тут, на паруснике, не на отдыхе?

Кто сказал, что женщина на корабле — к беде? Смотря, какая женщина! А вообще-то не к беде, а к победе…

Начинаю хоть чуточку понимать действия экипажа во главе с капитаном. Мы прямиком несемся в пасть к дьяволу. Мамочка! Я не хочу быть моряком. Кажется, шторм продолжается вечность. Всю ночь пытался уснуть, а утром с трудом соображал, удалось мне это или нет. Хожу как сомнамбула…

Поздно вечером попробовал продолжить описывать свои впечатления, но понял, что во время шторма, когда тебя выворачивает наизнанку, ничего, кроме занудства и брюзжания, из-под моего пера не выйдет. Никчемное занятие! Прекращаю до лучших времен…

Аврал

Не тратьте время в поиске препятствий: их может и не существовать.

Франц Кафка

Опять объявили аврал.

— Стоп бом-брам!

— Нижний стоп! Закрепи! И — раз! Всё! Переходим!

Илья крутился тут же. На него смотрели и не видели. И тогда он оставил свою роль наблюдателя и вцепился в канат вместе с курсантами.

— Шаг назад! — не своим голосом заорал крепкий, с серьгой в ухе, боцман бизань-мачты Шнаурин. — Что спите?

Курсанты тяжело дышали. От мокрой робы парило. «Надежду» кренило то в одну, то в другую сторону, и всем казалось, что ежели они что-то сейчас упустят, что-то не поставят, то всё полетит в тартарары…

А над самым ухом боцман ревел:

— Шаг назад, я сказал! Слабина есть. Закрепи! Взяли нижний! На верхнем есть слабина. И-ра-а-аз!

Все помчались по мокрой палубе, глотая судорожно горячий, соленый воздух открытыми ртами.

— Так, назад! — слышалась команда боцмана. — И стопор! На браме есть слабина. По чуть-чуть потравливай! — И уже совсем ласково: — Закрепи. И тут же зло заорал снова: — Готовимся на косые лезть! Шаг назад!

— На фоке приготовиться поднимать косые! — прозвучала команда старпома с мостика.

И одновременно кто-то крикнул Илье почти в ухо:

— Пошел фал!

Звучало это как ругательство; от этого возгласа хотелось бежать, выпучив глаза, в любую сторону.

Но бежали все вместе и в одну сторону. Только потом Илья понял, что такое команда тяжело дышащих, мокрых, злых, но сильных духом курсантов, мчавшихся курьерским поездом с канатом наперевес; казалось, они в этот момент способны сокрушить и железобетонную стену, если бы она возникла у них на пути.

Опять всей гурьбой помчались по неверной от постоянной качки палубе, и тут у Ильи на мгновение потемнело в глазах. На одно мгновение. Ему просто показалось, что он получил удар в солнечное сплетение. Ноги подкосились, и он рухнул на палубу, не выпустив каната. От этого задние, не видевшие ничего и напиравшие на тех, кто был впереди, тоже не удержались на ногах и образовали кучу-малу.

— Уберите, к чертовой матери, корреспондента! — орал старпом с мостика.

— Ничего, ничего! — Над ним стоял боцман грот-мачты Роман. — Лиха беда начало. — И улыбнулся незадачливому морячку.

Боцман грот-мачты

Зачем вступать в военно-морские силы, если ты не можешь быть пиратом?

Стив Джобс

Боцман протянул Илье руку:

— Вставай, что разлегся? Илья поднялся.

— Ты тут не крутись под ногами, журналист. А то, не ровен час, ребята тебя затопчут и фамилию не спросят. Ты вот что, вечерком загляни ко мне в триста седьмую каюту. Покалякаем с тобой. Может, ты чего и уразумеешь. — И оттолкнул его без церемоний к трапу, ведущему на мостик.

Вечером Илья, после долгих блужданий по коридорам, наконец, обнаружил дверь под номером «307».

— Входи, не заперто, — донеслось оттуда, когда Илья постучал.

Илья уселся на маленький диванчик у иллюминатора и вытащил из бумажного пакета бутылку коллекционного «Хеннесси», баночку греческих оливок и полпалки финского сервелата.

— Ого! — обрадовался хозяин каюты. — Да ты просто Дед Мороз. Откуда столько богатства?

— Из личных погребов. Сопьешься тут, ради налаживания контактов.

Когда выпили по первой, боцман закурил и уставился на гостя. После непродолжительного молчания он заговорил первым:

— Я тут наблюдаю за тобой в свободное от вахты время. Ты, как говно в проруби, — извини, конечно, — путаешься под ногами; ни с курсантами у тебя завязки нет, ни с плавсоставом. Что у тебя тут за задание такое — с фотоаппаратом бегать, снимать, записывать? — Он пускал струйки дыма чуть ли не в лицо Ильи.

— Помимо репортажа по прибытии надо сделать фотоальбом с моими комментариями.

— Это-то я, как раз сразу уяснил. — Роман удовлетворенно качнул головой. — Тогда наливай по второй, сейчас будет вопрос номер two.

Роман плеснул из бутылки в пузатые глиняные пиалы еще по чуть-чуть. Выпили.

— Я, вот не очень соображаю, как ты этого хочешь достичь?

— Как?.. — Илья пожал плечами, не очень понимая, куда клонит боцман.

— Ну, как-как… — его толстые губы расплылись в доброй улыбке, — каком кверху наверняка. Ты бы бросил на время фотоаппарат да впрягся в работу. Раз, два, взяли! Побегал бы по реям, поставил бы паруса, натер бы мозоли. Тогда, может быть, у тебя бы получились классные фотки. Тебе же за просто так позировать никто не собирается…

— А что, можно? — обрадовался Илья. — Старпом сегодня орал, как потерпевший.

— Старпома я беру на себя. Тем более это мой батя. Если ты не в курсе. У нас тут небольшая семейственность. Так что разрешаю, — Роман улыбнулся.

Он сидел в одних шортах, с наколками на груди, по плечам. Татуировки все были нечитаемые, то ли иероглифы, то ли арабская вязь, но смотрелись потрясающе. Илья не очень-то приветствовал эту накожную живопись, а тут смотрел с нескрываемым интересом. Ему даже самому захотелось наколоть что-нибудь этакое… Боцман был весь черно-коричневый от загара, белые только зубы и белки глаз. Молодой, здоровый, позитивный. Казалось, он только что вышел из киностудии «Парамаунт Пикчерз», где играл пирата, и вот теперь, сняв шмотки из пыльного бархата, китайского шелка, кружев, скинув шляпу со страусиным пером и отстегнув с кожаного ремня шпагу, вальяжно развалился на диванчике и не спеша попивает «Хеннесси».

Сходство с корсаром усиливала марлевая повязка на лбу, закрывающая пол-уха, да еще свежая царапина на щеке — память о настоящих, а не киношных пиратах.

Боцман был первым на судне, кто заговорил с Ильей на нормальном, понятном ему языке…

Особый словарь в моем дневнике:

Симбурдист-человек, симулирующий бурную деятельность

Холостяк — просверленное в корпусе деревянного судна отверстие для постановки нагелей и болтов, оставшееся по недосмотру (а тут внимание!) неиспользованным.

Трепач — деревянный нож, которым треплют пеньку.

Середина июля. Везде синь, …синее не бывает…

Вечная жара, качка. Диагностирую у себя небольшую депрессию.

Постоянно хочется что-то проглотить или зажевать. Может, это от безделья, или порции маленькие, или так море на меня действует. Вспомнилось: «Торопыжка был голодный, проглотил утюг холодный».

Овсянка, сэр!

Спасибо нашим поварам, что очень вкусно варят нам.

Рэп пионерских лагерей.

Не то что Илью всю жизнь кормили лакомствами, но, можно сказать, он был откормленным ребенком. Не в смысле упитанности, а просто в детстве ему досталось поесть всех буржуйских деликатесов, и черной икорки в том числе. И не в виде припорошенных ею бутербродов, в три десятка икринок, а обильно удобренную на маслице, заботливо перед этим намазанном на черный бородинский свежий хлебушек, специально купленный еще теплым в магазине «Хлеб» на углу Чехова и Большой Садовой. И красную маленький Илюшенька едал, и осетринку откушивал, и чего там еще, даже и не вспомнишь. В общем, он был настоящий внук примадонны ростовской оперетты и дедушки-дирижера и профессора консерватории, которые во внуке души не чаяли, да еще и привыкли, как в старых ростовских семьях, жить хлебосольно, по-купечески…

Был и такой период жизни у начинающего журналиста, женского угодника и ловеласа, когда появилась возможность потусить в питейных заведениях Москвы, Питера, Рима или Парижа, попробовать гастрономические изыски, а потом, между прочим, при разговоре ввернуть, эдак сладко потягиваясь: «Я бы сейчас с удовольствием отведал рамен», или как бы невзначай: «Что-то это мне по вкусу отдаленно напоминает кальдейраду». Ага! А можно еще упомянуть фуагра с артишоками, чиабатту, кус-кус, закатить глаза, припоминая: «Ароматный такой, с овощами и мясом…» Но это так, для понта. А в жизни он всегда любил бабушкины пирожки с яйцами и зеленым луком, холодную окрошку и селедку под шубой.

На корабле, конечно, всего этого не было: ни чиабатты, ни фуагра, ни рамена; не было и пирожков с яйцами и луком. И хотя блюда, представленные здесь в меню, были самые что ни на есть традиционные и обыкновенные, почему-то одни названия их вызывали у него изжогу. Голод, конечно, не тетка, но уж точно враг моряка. Сытый моряк — это моряк, подготовленный ко всем передрягам, которые могут случиться на море, а человеку в тельняшке, да еще которому двадцать лет, всегда хочется что-то съесть. И тут уж кок — это будет фигура даже поважнее капитана. Илья поначалу как-то не заморачивался вопросом, кто готовит всё то, что официантка Наталья, худенькая, неулыбчивая женщина лет тридцати пяти, подает в кают-компании на завтрак, обед и ужин. А потом, когда он как-то мельком ознакомился с меню, вывешенным на доске объявлений, журналистское любопытство, будто изжога от странного на цвет, вкус и запах гуляша, попробованного им в предыдущую пятницу, позвало его познакомиться со старшим поваром с интригующей фамилией Кривой. Для того чтобы увековечить себя пока еще без будущей язвы желудка или других неприятных последствий, он сделал потрясающее, как ему тогда казалось, сэлфи — «Я и меню на корабле» — и выложил на своей страничке в фейсбуке и контакте…

Меню с 04.08. по 10.08

Понедельник 04.08

Завтрак: картофель отварной, сельдь с луком, чай с лимоном, хлеб, масло.

Обед: щи, отбивная со спагетти, хлеб, компот.

Вечерний чай: пирожок с черносливом, чай, масло, хлеб.

Ужин: суп грибной, гуляш с рисом, компот, хлеб.

Вторник 05.08

Завтрак: каша молочная рисовая, чай, хлеб, масло.

Обед: рассольник, окорочок куриный с гречкой, компот, хлеб.

Вечерний чай: корж молочный, чай, масло, хлеб.

Ужин: суп куриный с вермишелью, поджарка с перловкой, компот, хлеб.

Среда 06.08

Завтрак: оладьи, чай, хлеб, масло.

Обед: борщ, поджарка с рисом, компот, хлеб.

Вечерний чай: пирожок с повидлом, чай, масло, хлеб.

Ужин: суп гороховый, бефстроганов с гречкой, компот, хлеб.

Четверг 07.08

Завтрак: макароны с сыром, чай, хлеб, масло.

Обед: свекольник, курица с гречкой, компот, хлеб.

Вечерний чай: булочка, молоко, чай, масло, хлеб.

Ужин: суп рыбный, гуляш с рисом, компот, хлеб.

Пятница 08.08

Завтрак: сосиска, зеленый горошек, чай с лимоном, масло, хлеб.

Обед: рассольник, гуляш с гречкой, компот, хлеб.

Вечерний чай: булочка, сок, чай, масло, хлеб.

Ужин: суп куриный с вермишелью, чахохбили с рисом, компот, хлеб.

Суббота 09.08

Завтрак: макароны с тушенкой, чай с лимоном, масло, хлеб.

Обед: щи, отбивная с гречкой, компот, хлеб.

Вечерний чай: булочка, чай, масло, хлеб.

Ужин: суп рыбный, гуляш с перловкой, компот, хлеб.

Воскресенье 10.08

Завтрак: сыр, колбаса, какао с молоком, чай с лимоном, масло, хлеб.

Обед: борщ, окорочок с макаронами, компот, хлеб.

Вечерний чай: печенье, фрукты, чай, масло, хлеб.

Ужин: суп гречневый, бефстроганов с рисом, компот, хлеб.

Судовой врач Даниленко В. В.

Преде, профкома Лубнин Н. Ю.

Старший повар Кривой М. А.

Начпрод Кругляк B. C.

Фото собрало много лайков.

Было даже интересно: а где же обитает этот человек по фамилии Кривой, который так безобразно готовит, что есть это совершенно невозможно? А потом, между делом, Илья случайно заглянул в столовую, где обедал третий курс Владивостокского морского университета, и увидел, как там весело и непринужденно стучали ложками будущие капитаны и старпомы, как бодренько и со смехом они поглощали то же самое, что только что отвергал избалованный организм Ильи. И ему стало почему-то стыдно, хотя желание познакомиться с поваром не пропало. Ему все-таки хотелось разобраться, почему макароны по-флотски — это миф, придуманный на суше; щи, подаваемые в кастрюльке, своим видом навевали известное продолжение: «хоть портянки полощи», а чай, даже сдобренный ломтиками дряблого лимона, имел какой-то металлический привкус. Из всего перечисленного в меню единственное, что удовлетворяло капризного журналиста, — это компот. Прохладненький, сваренный на груше-дичке. При нынешней жаре его хотелось пить не переставая. Но официантка Наталья наливала ему полкружки, а когда Илья обращался за добавкой, получал вежливый отказ. Не отказывала она только старпому, которому явно симпатизировала.

Принимали пищу, если говорить казенным языком, в кают-компании, все без видимых эмоций и аппетита, но съедали всё без остатка. Ковырялся в тарелке только Илья, это было заметно со стороны.

— Послушай, парень, если будешь плохо есть, ноги будут подгибаться, — предупредил его как-то сосед по столу Александр Евгеньевич Артамонов, помощник капитана по РЭК (это по судовой роли, а по-простому — радист корабля).

Может, он так пошутил, специфически по-морскому, или ему было и вправду жалко журналиста, который мучился над поданной официанткой котлетой. Это уже не важно. Главное — эта полушутливая реплика позволила Илье в дальнейшем познакомиться с ним поближе.

Артамонов на вид был такой же уравновешенный, как практически все члены экипажа, но с какой-то затаенной искоркой в глазах, выдававшей в нем натуру взрывную и увлекающуюся. Так оно и оказалось. Разговорившись с ним, Илья обнаружил, что радист — изрядный меломан, имеющий огромнейшую коллекцию музыкальных записей, от тридцатых годов двадцатого столетия до различных течений в роке, джазе, свинге и многих других направлениях в музыке на протяжении последних восьмидесяти лет. Он буквально преобразился, стал размахивать руками и из меланхолика превратился в сангвиника. Говорил с таким жаром и напором, будто дело касалось не музыкального течения, а как минимум речь шла о чьей-то жизни и смерти. С ним и вправду было интересно. Илья нет-нет да забредал вечерком в каюту к новому знакомому, на чаек-кофеек. Неторопливые беседы о музыке иногда перерастали в импровизированные концерты: Артамонов брал гитару и начинал петь. Именно у него в гостях Илья почувствовал себя на корабле по-настоящему комфортно и легко.

А что — он оглянулся на первые три-четыре недели, прожитые на паруснике, — можно смело ставить их к себе в актив. Даже счастливо улыбнулся: всё не так уж плохо, как показалось вначале… Приятельские отношения с боцманом, философские беседы с электромехаником, бесхитростные променады и музыкальные вечера с радистом неплохо дополняли его дневной рацион общения с командой. Конечно, основная масса курсантов была пока для него по-прежнему на одно лицо. Но лиха беда начало. Да как-то не сложилось с капитаном, помощником по воспитательной работе Ширшовой, с этим странным начпродом… Ну и пусть! Зато у него еще есть… он надеялся, что есть… возлюбленная по имени Маша Фуфаева.

9 июля. Индийский океан.

Пытаемся поймать ветер — что есть мочи брасопили. Как ни старались, ничего не вышло; сыграли очередной аврал, чтобы ползти на дизеле. Немного арифметики: в этот день было три аврала, один из них — после отбоя. Правда, до этого полтора дня вообще не вспоминали, что такое аврал, шли под пару сами. Ну вот теперь наверстали! Пришлось попрыгать по реям да немножечко добрасапливать под изменчивый ветерок. Там, в океанской дали, нас пасут: сначала в роли пастуха был французский военный корабль, потом еще какой-то, точно не раз глядели. Прямо интересно.

10 июля

Поднимали с утра косые паруса. Кто-то из курсантов на бегучем такелаже фок-мачты обнаружил летучую мышь. Это была самая большая новость на корабле, все приходили фотографировать ее. Лишь через некоторое время курсант Власов заметил, что, собственно, мышь не в единственном экземпляре, а на самом деле их две. На теле висящей вниз головой мамаши он заметил детеныша. А может быть, она от страха его только что произвела на свет. Паломничество продолжалось до вечера.

Настроение было приподнятое, пока учебный помощник Пал Палыч не подвел промежуточные итоги плав практики, на вечернем построении. Оказалось, что некоторым довольно много надо потрудиться, чтобы выйти на положительные результаты. Пал Палыч обещал всем, кто не сдаст вовремя зачеты, устроить килевание.

11 июля

Играем авралы как по нотам. Утром, после обеда и после ужина. Прямые паруса укутаны до сих пор.

И. Сечин, обозреватель ЦИО МГУ им. адм. Г. И. Невельского с борта ПУС «Надежда»

Последний из могикан начальник радиостанции Артамонов

Море полно сюрпризов, некоторые неприятны.

Многим из них не отыскать причины;

Ни свалить на луну, перечисляя пятна,

Ни на злую волю женщины или мужчины.

И. Бродский

То, что придумал Самуэль Морзе и что спасло сотни тысяч морских (и не только морских) душ, просуществовав счастливо около ста лет, окончательно почило в бозе. Казалось бы, и профессия радиста должна была уйти в прошлое, но нет, жив курилка. Уже не слышно стука клавиш БПЧ, и эфир уже совсем не тот. Спутниковые тарелки украшают палубные надстройки. Сейчас вроде бы с трафиком успешно справляются даже какие-нибудь замшелые судоводители, ходившие еще при царе Горохе в старых лаптях. И проблемы, на первый взгляд, легко решаются в порту, но не так-то всё просто. И не всегда знаний капитана (если он еще не везде испил забортной водицы) хватает, чтобы всё разрулить правильно и без финансовых потерь. А помощники по РЭ существуют, не выпячиваясь, но делая свое дело без шума, без пыли и вовремя. Они, если нужно, и по УКВ полялякают; в отличие от капитанов, могут поболтать не только по-аглицки, но и по-французски и по-португальски на длинных, средних и коротких волнах. Что особенно важно, где-нибудь в зоне, где не очень-то чтят Стандартный морской навигатационный словарь-разговорник, а таких мест на нашем голубом шарике еще хватает. Смешно, но факт: еще есть радиооператоры.

Тогда за столом они обменялись с радистом ничего не значащими фразами: Илье не терпелось побольше пощелкать уплывающие виды и он убежал с фотоаппаратом на перевес на верхнюю палубу.

Но потом они частенько случайно пересекались то за столом, то в душе, то на верхней палубе. Сначала просто перебрасывались дежурными фразами, какими-то замечаниями, а тут как-то разговорились о музыке. Вот тогда-то и обнаружилось, что Евгений Артамонов не обычный меломан, а просто профессор в мире рока, хард-рока и вообще хорошей, качественной музыки. На этом они и сошлись.

Радист был на самом деле не очень словоохотлив, если дело не касалось музыки. Обычно он предоставлял слово собеседнику, давая тому высказаться. При этом сам обычно изучающее поглядывал на оппонента; казалось, что он куда-то записывает все то, что было сказано, чтобы потом в тишине проанализировать полученную информацию. То, что за плечами у него была школа КГБ, и к бабке ходить не надо. Другое дело — сейчас. Может быть, он уже давно на покое, размышлял Илья. Хотя, как говорят, бывших «гебистов» не бывает.

Как-то так получилось само собою, не договариваясь, они после ужина частенько стали вдвоем совершать вечерний променад на верхней палубе корабля. При этом гуляли молча, лишь изредка перебрасываясь ничего не значащимися репликами.

Однажды Артамонов без обиняков пригласил ошалевшего с непривычки от страшнейшего вечернего пекла Илью для разговора в свою каюту:

— Вопрос один у меня к тебе есть, но не на воздухе. Может, нырнем в мою каюту, под кондиционер.

Язык Самуэля Морзе умер, прожив свои долгие и счастливые сто лет. С ним ушла в прошлое и сама профессия. Глупо это отрицать. Все эти сервисы-бумажки уже не имеют никакого отношения к треску эфира и стуку клавиш БПЧ. С грустью можно подтвердить, что судовые радисты нынче в запасе. Нынче они продают дурно пахнущие тормозные колодки. Но! У них над головой в кабинете висят часы с секторами SP, а на стене гордо красуется герб не существующего ныне государства с позывными не существующего ныне судна. С последнего СССРовского судна. Память. Снег.

Любой разговор надо когда-то начинать, если у тебя свербит. Илья в принципе привык ко всяким неожиданностям, так что приглашение принял легко и даже с удовольствием. Артамонов, как радушный хозяин, вытащил из холодильника бутылочку румынского каберне, нарезал дольками яблоко. У него было всё более чем пристойно. Уют в каюте, это тоже показатель характера живущего там многие годы моряка. Салфеточки, приборы, тарелки, все в одном стиле и со вкусом. Вплоть до красивых фужеров. Радист соблюдая, одну ему известную церемонию, разливал осторожно, чтобы и капля не разлилась на скатерть, красное вино. Илья выжидающе поглядывал на хозяина каюты, но тот не спешил с вопросом, а предложил выпить, за новых путешественников, то есть за Илью. Наконец отставив пустой фужер в сторону, радист откинулся вальяжно на спинку диванчика, и с легкой иронией заметил:

— Старичок, а тебя ведь ведут, как ВИП-персону. Всё время интересуется начальство на берегу, как ты, что ты, с кем ты… Вот я пытаюсь понять, ты кто?

И не дождавшись ответа, снял гитару со стены, обняв её будто девушку, он наивно хлопал белесыми ресничками, вопросительно поглядывал на него: мол, что скажешь, друг. Но, что на это мог ему ответить Сечин, да собственно ничего, это для него было в какой-то мере тоже откровением, что ему уделяется какое-то особое внимание. Так и не получив от корреспондента вразумительного ответа, Артамонов тут же съехал с темы, хотя, как показалось обескураженному Илье, тому главное было увидеть его реакцию на поставленный вопрос, а не получить хоть какое-то разъяснение.

— Ладно, расслабься. Мне глубоко наплевать, кто ты и почему о тебе так печется наше руководство. — Он бодренько ударил по струнам.

В общем, разговора по душам как-то не получилось. Даже после того как бутылка каберне почти опустела. Даже когда заговорили о музыке. Чувствовалось обоюдное напряжение. О чем он должен был рассказать радисту? Что он в Ростове вляпался по самое не хочу и его отправили в море корреспондентом на учебный парусник не просто так, что он тут находится с определенными задачами на самом деле? Что у него нет душевного равновесия и он, в конце концов, не знает как себя вести, так как не с кем посоветоваться и определить для себя, все ли он до этого делал правильно…

Артамонов перебирал струны, иногда пригубливал вино и чему-то продолжал странно улыбаться. Будто он знал всё-всё, но просто ему было лень сознаться об этом Илье. Что собственно дальше говорить, показывал он своим видом, когда есть, чудный вечер, музыка, вино и кондиционер.

А Илья и сам иногда размышлял, ворочаясь по ночам в койке: кто же он на самом деле? Если приманка, то, что ж, это не его выбор, точно не его. Или просто ради спасения свидетеля, но явно не за шедевральные заслуги перед журналистикой его определили на парусник «Надежда». Можно было, конечно, придумать что-то попроще. Значит, все-таки приманка. Значит, как в шахматах: жертва ради победы.

Конечно, если радист вывел его на разговор о том, что «ты непростой парень», то, вполне возможно, у него были на то полномочия. Притом такие люди раньше работали на органы. Это Илья уже точно для себя определил. Не уверен он был в одном: сейчас, когда времена изменились, сохранилась привычка ставить особых людей или нет на эти должности?

«Прощупать меня — вот его первая задача, если он из органов, — размышлял Илья ночью, ворочаясь и сбивая в комок простыню. А если он совсем другого поля ягода, ему вдвойне интересно, кто я есть и откуда и что я тут всё вынюхиваю».

— Тоже неплохая версия, — прошептал он сонно. — А вынюхивать тут есть что: журналистское чутье не может меня подвести, не может.

Компьютерный гений

А мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось.

Русская народная сказка

Информация, которую он получил от радиста, конечно, интересная и интригующая, про него не забыли и его ведут. И это в конечном итоге немного сняло его внутреннее напряжение. Если бы не сегодняшнее происшествие, которое перевернуло всё вверх тормашками. Отсутствие хозяина в каюте до обеда странным образом повлияло на ее внутреннее убранство. Мало того, что каюта была не закрыта, — оказался включенным ноут бук, хотя Илья точно помнил, что не включал его с утра. Уборщица, через день прибиравшая каюту Ильи, женщина грузная, пожилая, но необыкновенно легко и непринужденно снующая по внутреннему телу парусника при любых штормах, сделала круглые глаза, когда Илья ненароком ей сообщил, что она его каюту не закрыла на ключ. Этого не может быть, уверяла она.

Пришлось сочинять Маше, что у него проблемы с компьютером, и она, откликнувшись на просьбу Ильи, познакомила его с невысоким флегматичным курсантом со взглядом потерявшейся собаки и интересной фамилией Серый.

— Компьютерный гений, — отрекомендовала она его Илье и убежала зубрить астрономию.

Раньше Илья уже сталкивался с ним и вначале предположил, что того зовут Сергей и потому его имя так «склоняли». Оказалось, имя у курсанта было Дмитрий, а фамилия — Серый. Курсант Серый был обычным университетским тихушником, никуда не высовывался, ни в чем экстраординарном замечен не был — так, средняя арифметическая морская личность. Но стоило его каким-то образом зацепить в том, что касалось компов, он преображался, полусонный взгляд «ботаника» тут же оживал. Он сыпал терминами так скоро и с таким восторгом, что создавалось впечатление, будто кое-что из названного он придумал сам.

Выслушав просьбу Ильи посмотреть, болен ли чем компьютер, Серый быстро, словно он джазовый музыкант, прошелся по клавиатуре и погрузился в драйвера.

— Кто-то еще получает твои репортажи, и главное, там постоянно идет какая-то странная переписка, — радостно преподнес он Илье первую новость. — Что это? Вот видишь, тут всё не открывается, а сразу сбрасывается в мусорное ведро. Посмотри.

Илья даже и не догадался заглянуть туда.

Все репортажи фигурировали в отправленных по Владивостокскому адресу, в морской госуниверситет, а потом каким-то неведомым образом письма копировались и уходили на непонятные адреса: 2008YR@ и 2008VK@zzzo.

— И как давно это у меня?

— А сейчас мы посмотрим. — Серый азартно застучал по клавишам. — Так, выходит, с 23 июня. Если мне не изменяет память, в это время у нас была стоянка в Задаре. — Он вопросительно посмотрел на ошалевшего Илью. — Тебе это о чем-то говорит?

— Пока нет.

— Чтобы к тебе войти и запустить программу, надо от силы минут пять. Насколько я понял, и пароль у тебя так, для отвода глаз, для чайников. Всего делов-то.

— Послушай, Дима, ты можешь держать язык за зубами? — Илья взял его за плечи. — На самом деле это всё не просто так. Но я сам не могу еще сообразить, зачем всё это… Пообещай, что ты никому не сболтнешь.

Серый качнул головой утвердительно:

— Мне это ни к чему. Можешь быть спокоен. Если что-то еще, обращайся. А с этим как быть? — он кивнул в сторону ноутбука и внимательно, с прищуром, посмотрел на Илью. — Я, в принципе, могу это переформатировать, и он будет или посылать какую-нибудь ерунду, или вообще… Я могу это.

— Пока не надо… — До Ильи стало доходить, что кто-то намеренно всё разбросал так, чтобы он стал рыскать и наткнулся на всё это. Но для чего нужен был этот цирк, он еще не знал…

— Пускай будет всё как есть… Ты иди.

Дима Серый пожал плечами:

— Как хочешь. — И растворился за дверью, оставив за собой легкое ощущение обиды и недопонимания: мол, я для тебя старался, а ты…

Из моих дневниковых записей.

Немного совсем уж личного, но о котором надо написать, чтобы не забыть…

Конфуз случился на первой неделе похода. Зашел в гальюн, уселся, с толком, чувством и расстановкой, со старым журналом. Посидел так душевно. У дверей уже ждала крайне раздраженная врачиха. Увидела меня, выходившего из гальюна, и у нее поползли вверх брови:

— Вы что, молодой человек? Это же для дам, — она ткнула пальцем в еле-еле различимую, полустертую букву «Ж» на двери.

— Извините, Валентина Васильевна, — пролепетал я и юркнул в коридор.

Оказывается, на корабле есть женские и мужские гальюны. Смотреть надо в оба.

Из услышанного на юте трепа:

Повариха стала ругаться с кастеляншей, врачиха с уборщицей. До этой свары на корабле было всё спокойно. А тут визг и шум, постоянные истерики и слезы, объяснительные и заявления. В общем, большой корабль стал напоминать коммунальную квартиру. Сурьезные мужики в морских робах забеспокоились и занервничали. Старпом думал, ну повоюют чуть да успокоятся, но нет, война принимала затяжной характер, и кто-то из баб уже пытался потаскать товарку за волосья. И старпом решил принять удар на себя. Стал притеснять и привязываться ко всем четырем по отдельности. Так их достал, что им небо с овчинку показалось. Самодурствовал до тех пор, пока женщины не объединились в своей ненависти к нему. Общая беда сблизила их настолько, что к середине рейса они стали лучшими подругами. А на корабле опять воцарилась тишь и благодать. Что старпому и надо было.

— Я не хочу, вам читать морали. Бог вам судья. Но! Если, кто забыл, то напоминаю. Пароходная семья заканчивается, как на горизонте увидите остров Аскольд. Я не допущу, выяснения отношений на корабле с вашими женами…

Остров Аскольда, небольшой островок, порядка 14 кв. км. Находится в заливе Петра Великого Японского моря. В 50-ти км. от Владивостока и 40-км. от Находки. Славится своими пятнистыми оленями.

После того как отбили атаку пиратов, на паруснике наступили однообразные, похожие друг на друга дни. С утренними построениями, завтраками, редкими авралами, так как ветер был «полный бакштаг», обедами и ужинами. Одно озадачивало командование корабля и поднимало настроение экипажа: время от времени на горизонте появлялся корвет ВМФ США. Создавалось впечатление, что он следил за продвижением российского парусника. Потом корвет исчез, но «Надежду» по очереди эскортировали то германские, то французские эсминцы. Они то возникали в дрожащем мареве, будто призраки, то исчезали.

Капитан относился к этому без особых эмоций и в кают-компании, обычно за обедом, чуть-чуть опустив голову, с полуулыбкой сообщал комсоставу о том, что парусник опять стерегут. При этом он наблюдал реакцию присутствующих. Илья это заметил. На какую-то секунду они встретились взглядами, и он вдруг понял, что капитан что-то знает, чего не знают другие, и ждет от кого-нибудь из них неожиданной реакции на его информацию. И это становилось всё более и более интересно. Что-то происходило, но что? Илья отвел глаза от капитанских зениц, и правильно сделал, так как у него постоянно зудело в одном месте, хотелось спросить: что, в конце концов, всё это значит?

Но спросил за него неунывающий Кругляк.

— Уж не хотят ли они в нейтральных водах нас арестовать? — хохотнул дурашливо начпрод, но тут же осекся под ледяным взглядом капитана.

Вечером в каюту к Илье постучался курсант Серый:

— Тут я еще кое-что нарыл; может, тебе надо для полной информации.

— Валяй! — Илья оживился.

— Только об этой проблеме знает капитан.

Илья бросил свое тело на хлипкий с виду диванчик, пожизненно прикрученный к бакборту, и уставился на Дмитрия.

— Илья, а что мне надо было делать? У капитана оказалась та же проблема, что и у тебя, точь-в-точь, — оправдывался он, сконфуженно продолжая топтаться у дверей каюты.

Оказывается, Серый был на паруснике вроде компьютерной скорой помощи. Все знали, что он с легкостью разбирал и собирал планшеты, компы и другие гаджеты, устраняя легкие технические неисправности; для этого у него имелся особый походный чемоданчик. Что касается программного обеспечения, то он вообще щелкал все проблемы, как орешки, несмотря на пароли и коды.

Когда его вызвал к себе в каюту капитан и показал на компьютер, который стал подолгу «виснуть», ничто не предвещало, как обоим думалось, каких-либо больших сложностей. Но оказалось, что Серый сам «завис» в гостях у мастера на целый день. При этом уже через час он стал удивленно поднимать брови и шептать себе под нос:

— Ничего себе посылки! Какой-то процесс подключается к сер веру с китайским IP-адресом и передает зашифрованные данные. Интересно!

— Что ты там бормочешь? — Сергей Алексеевич напрягся. — При чем тут китайцы?

— Китайцы? — переспросил Дмитрий. — А китайцы могут быть тоже ни при чем, — сказал он и загадочно улыбнулся. — Тут, товарищ капитан, довольно оригинально всё устроено. Всё маскируется под стандартный сетевой процесс svchost, и даже, представляете, цифровая подпись Мicrosoft есть, только не верифицированная.

Не обращая дальше внимания на капитана, Серый застучал пальцами по клавиатуре. При этом он вдруг стал общаться с компьютером так, как воспитательница детского сада разговаривает со своими воспитанниками, когда они на горшке, — тоненьким, нежным голоском, чтобы не напугать:

— Интересно-интересно, к каким объектам этот процесс обращается? А где же эта утилита Procmon? Ах, вот она…

Минут через сорок он опять повернулся к капитану и радостно доложил:

— Процесс просматривает директории на дисках, копирует файлы с документами со странными названиями, спрятанные в системной папке Windows. Да еще и картинки копирует. В этой папке больше десятка файлов и архивы с паролями. Посмотрите.

В обнаруженных файлах были карты с маршрутом за последние три дня, служебная записка, которую капитан готовил в морской университет. Там оказалась даже схема, на которой механик неделю назад показывал место неисправности в системе вентиляции, когда вдруг обнаружилось, что вентиляция не справляется и половина кубриков, где проживают курсанты, просто задыхается от тропической жары.

Синицын не потерял самообладания.

— Дима, как прокомментируешь ситуацию?

— Товарищ капитан, есть основания полагать, что кто-то за нами шпионит, а если еще и сказать, что я тут встретился со знакомыми файлами… — Он запнулся и посмотрел своими честными глазами на мастера.

— Говори, говори, — подбодрил тот его, — чего уж там. Вали всё до кучи.

— Три дня назад почти то же самое было у корреспондента. Но он просил никому не говорить.

— У Сечина. Вот оно что… Так ты больше никому и не говори. Дима кивнул головой. Он вообще любил соглашаться с людьми, если его просили.

— На мой комп приходит вся почта, и возможно…

Серый, не дав договорить, перебил его:

— А не припомните каких-нибудь странных писем, без рекламы, но от неизвестных адресатов и, главное, когда?

— Точно, когда мы стояли…

— В Хорватии? — опять нетерпеливо перебил капитана Серый.

— Правильно, Дима, в Задаре. Откуда такая прозорливость?

— То же самое было у корреспондента. А когда попытались открыть приложенный файл, то появилось сообщение о сис темной ошибке…

— Далеко пойдешь. — Капитан даже не улыбнулся. — Но дальше — под моим контролем. Личным. Ты понял? А можно в принципе узнать, куда всё это сливается?

— Конечно, можно, но мне нужно хотя бы пару часов устойчивой связи… Ну, может быть, три часа.

Капитан задумался.

— Давай так. Станция у нас слабенькая, а вот в Индии можно будет постоять, так, профилактически, два-три часа. Там мы дотянемся… И повод есть. Мы там охрану сопровождения отпускаем в обратный рейс. Вот так.

Курсант заякорился, похоже, надолго у дверей.

— А что же с Ильей?

— А ты сам как думаешь?

— Если у вас общие проблемы…

— Ты ему скажи. — Капитан сузил глаза и достал сигарету, но закуривать не стал. — Ты ему расскажи, но только так, что я об этом якобы не догадываюсь. Но только ему. Не расколешься, товарищ курсант?

Серый покачал головой. Ему вдруг показалось, что он ввязывается в какую-то интересную компьютерную игру. Страха не было. Или он просто-напросто перешел в любимой своей игре «World of tanks» от интеллектуальной в реальную схватку с противником. Капитан, видимо, почувствовал настроение курсанта и остановил его, когда тот уже приоткрыл дверь каюты, чтобы выйти:

— И еще вот что. — Он прикрыл дверь. — Без шпиономании. Понял? Просто нештатная ситуация. Уяснил?

Серый молча кивнул головой. Капитан на прощание так сдавил руку курсанта чуть повыше локтя, что тот поморщился. Вот тут он прочувствовал серьезность момента.

Когда Серый без утайки поведал всё, что касалось проблем капитана, даже не обладая большими интеллектуальными способностями, можно было сделать вывод, что тут одна собака порылась.

Илья долго молчал. Ему казалось, что Дима что-то недоговаривает: все-таки он был неплохой психолог.

— И что капитан? Тоже попросил тебя никому не говорить об этом? И даже мне?

Серый молчал. Илья рассматривал на стене над столом небольшой офорт; на нем был изображен какой-то мрачный замок. И настроение у него было тоже мрачное: просто так пройти пол земного шарика, наслаждаясь красотами Мирового океана, явно всё-таки не получалось. Скорее всего, пошла настоящая поклевка. Душа журналиста чувствовала это. Нервы напряглись до предела — и это была уже не минутная слабость. Его стало знобить, холодный пот тоненькой струйкой прополз вниз по позвоночнику.

Груз на корабле. Кто его курирует — почти доказано. Конечно, это начпрод, а если не только он? И самое главное, человек, который должен был выйти на связь, здесь, на паруснике, так и не проявился. Все связи с Ростовом полностью обрублены.

Хотя и предупреждали: «Ни во что не ввязывайся, жди команды». Но когда на тебя давят необъяснимые на первый взгляд обстоятельства, хочется от злости погрызть хотя бы угол подушки. И еще, ведь явно кто-то присматривает за ним. А может быть, это просто нервы. И всё же…

Жаль, что случайно во всё это он, сам того не подозревая, впутал Серого. И если с ним что-то случится, это полностью может быть на его совести. Как бы дальше исключить компьютерного гения из всего процесса?

— Ты понимаешь, дружище, тут совсем не всё однозначно. Можешь молчать и только кивать в ответ мне головой. — Илья перешел на шепот: — Но я прошу тебя об одном: постарайся сохранить всё это в себе. Или может так случиться, что на паруснике появятся трупы. Я не хочу тебя пугать. Но пусть всё, что ты случайно узнал, умрет в тебе, до Владика.

Серый тихо прикрыл дверь за собой. Молчать он умел. Он вообще был по натуре молчун. Но он был любознательный молчун.

Когда Илья остался один, он опять принялся мерить шагами свою небольшую каюту. Хотелось с кем-то обсудить создавшееся положение. Получалось так: что бы он ни посылал по электронной почте, тут же это дублировалось и отправлялось в другую сторону. Судя по всему, то же самое происходило и с судовым компьютером. Можно, конечно, набрать заветный номер и больше не предпринимать вообще никаких шагов. Во Владике встретят и дальше поведут дело без него: он сделал всё, чего от него требовали. Что ему удалось выяснить почти наверняка, так это то, что груз отгружали в Порт-Саиде. Что как минимум один из группы сопровождения, бывший майор-спецназовец, каким-то образом контролирует сам процесс перемещения. Что он не выяснил точно, один ли начпрод в этом деле замешан или еще кто на корабле. Очень не нравился ему повар, несколько распаренный субъект, который своим видом напоминал мучного червя.

У Ильи, оттого что он пытался каким-то образом сконцентрироваться и выработать хоть какой-нибудь алгоритм дальнейших действий, вдруг закружилась голова, и, покинув гостеприимный диван, он плюхнулся на застеленную кровать.

В дверь каюты кто-то тихо постучал. Илья глянул на наручные часы — шел второй час ночи.

— Кто? — спросил он с легкой тревогой.

— Свои.

На пороге стоял капитан собственной персоной.

Трудно делать вид, что ничего не происходит, когда на борту, возможно, притаилось с полтонны смертельного наркотика. Главное, что мастер скорее свой, чем чужой. Ведь чужой не стал бы интересоваться его проблемами и рассказывать о том, что ему и так давно известно от Серого. Конечно, если это не разведка. А сыграть роль беззаботного, чуть шалого корреспондента, далекого от морских и других проблем, ему удалось, он в этом уверен. У него и план, разработанный заранее, сработал. Хотя он до последнего наделся, что капитан передаст привет от Владимира Гургеновича и… Но этого не произошло. Как жаль!

Лежа на жестком матрасе, Илья прокручивал в голове весь разговор с капитаном, и на душе становилось все же спокойнее. После ночного разговора с Синицыным он был как на иголках и только сейчас он понял, что кажущаяся простота в его личном участии, оказалось сложнейшей шахматной партией с неизвестным конечным результатом. Нет, капитан, сам того не ведая, находится, скорее всего, совершенно не в игре. А может, это и не надо. Его задача — живыми и здоровыми доставить сотню мальчишек в бухту Золотой Рог. Что же, остаток пути придется изображать беспечность и легкомыслие. Что это сулит лично ему? Пока перспективы были не очень радужные. И как ни странно, отсутствие выверенных решений и исконно русское — «Авось пронесет» подействовало на него как транквилизатор.

Наконец-то пришел сон. Первый раз глубокий и спокойный. Чувства улеглись, полный штиль и покой, как и в океане. А «Надежда» между тем шла по умиротворенному, спящему океану со скоростью восемь узлов. Трехлопастный винт, приводимый в движение нереверсивным среднеоборотным дизелем мощностью четыреста двадцать киловатт, отдувался в одиночку, второй движок барахлил, а паруса были убраны по причине полного безветрия. В сорока днях пути судно ждал Сингапур.

Офелия на корабле

Аль забыли,

Как в старину любили?

Старинная пословица

Умиротворение, покой, полный небосвод звезд… Ночь обняла Илью ласково, по-матерински. Умирающий огонек виднелся по левому борту. Казалось, что кто-то большой и немощный улегся далеко на берегу и тихонечко смокчет сигаретку. Это был безымянный, затерянный в океане кусочек суши с маячком. Ветра в теплом и влажном воздухе почти не было, паруса обвисли серыми тряпками, и «Надежда» лишь благодаря поперечным парусам шла со скоростью не более четырех узлов.

Илья прошелся по палубе. Маши нигде не было видно. Неужели не придет? Сердце билось так, что казалось, его стук разносится по всей верхней палубе. «Что тебе надо? Ты что, сумасшедший?» — спрашивал он себя, но ответа не находил. Ему хотелось остаться с ней наедине во что бы то ни стало…

Страдания начинающего моряка прервал тихий окрик, который послышался откуда-то сверху, с крыши носовой рубки:

— Эй, журналист! Я здесь…

Илья не без труда забрался к ней наверх. Она сидела на какой-то бочке, чуть покачиваясь и улыбаясь так, как умела только она: ее улыбка была одновременно и грустная, и наивная, и в чем-то по-матерински ободряющая. В общем, эта улыбка сводила Илью с ума.

Они помолчали, будто заколдованные этой океанской тишиной, легким ветерком и звездным небом.

— Можно я тебя поцелую? — наконец спросил он робко, даже жалобно.

— Ага! — тихонечко рассмеялась она. — Я что-то подобное и ожидала. С места и в карьер. Я сразу заметила, что ты матерый ловелас. Ты так сразу начинаешь, на свидании? С поцелуев? Соври еще, что у тебя до меня никого не было.

— Если честно, то были. Но это всё не то. Это было, как будто не со мной. Это был не я. Понимаешь, я только на паруснике, когда увидел тебя, осознал, для чего я живу. Если тебе всё рассказать… Просто я, когда встретил тебя в этой робе синей, в платочке и как ты у фальшборта сидела и читала книгу… И как ты подняла тогда недоуменно свои синие глаза, когда я пытался острить. И всё. Я пропал.

Илья почувствовал, наверное, то, о чем он так бессвязно ей сейчас бормотал, не имело никакого особенного смысла, потому что ему и самому всё это казалось неправдой. Вернее, не всей правдой. Ведь он сначала взглянул на нее, по привычке, с прищуром, оценивающе, как всегда смотрел на женщин. Лишь потом, когда она закатила ему пощечину, он стал смотреть на нее другим взглядом. Но это же было в другой раз и в другом месте. А всё выпаленное им сейчас, на одном дыхании, было подготовлено заранее, прошлой ночью, в каюте, но так бездарно исполнено, потому что его трясло, как школяра на экзамене. И поэтому он боялся, что, не дай бог, он сейчас хоть на йоту соврет и собьется — и тогда всё провалится в тартарары.

«И зачем я ввернул «у фальшборта»? Это же явный перегиб, влюбленные так не говорят, — корил он себя. — Притом влюбленные сухопутные корреспонденты. Она же не дура, она же всё-всё понимает».

Чтобы хоть как-то сдержать свои эмоции, он присел у ее ног. Маша беззаботно, сидя на бочке, как на троне, продолжала улыбаться.

— А хочешь, — тихо спросила она, — я расскажу тебе про тебя?

— Про меня? — удивился пылко влюбленный журналист.

— Ага.

— Даже интересно.

— Ты тут маешься от безделья. Как это называется у вас… мажор? Да-да. Пристроили мальчика, покататься на кораблике, родители. Ведь мальчику нужны эмоции. Ведь так. Побегал он, попрыгал и решил разнообразить свой моцион, чтобы поволочится за курсантками. Так все? Думаешь, я дурочка? Думаешь-думаешь… — Она хитренько улыбнулась. — Что-то пишешь, пишешь… Выдумываешь, сочиняешь жизнь! А её, сочинять не надо, надо постараться просто жить! Эх, ты! Журналист, одним словом.

Она произнесла всё это таким тоном, будто поставила больному тяжелый диагноз.

— Потом прибегаешь с безумным взглядом, — продолжала она, грустно искоса посматривая на обалдевшего, от ее умозаключения, Илью, — что-то себе напридумав. А море, понимаешь, этого не любит. Тут всё по полочкам. Без чувств. А если будет по-другому, то погибнешь. Зачем тебе это надо?

Илья хотел, было ей возразить, но Маша решительно прикрыла ему рот своей теплой ладошкой.

— Ты же знаешь, что на берегу будет всё по-другому. Всё. И эта ночь будет смотреться по-другому. — Она вдруг зашептала быстро-быстро, с детской непосредственностью: — В море, понимаешь, одно, а на земле всё иначе. Там много таких, как я. Ты понял? И ты, скорее всего, просто уйдешь. Исчезнешь. Испаришься! Тогда все твои игры окончательно убьют мою веру в… — Она замолчала и смотрела на ошалевшего Илью теперь кротко и застенчиво, будто решая для себя неимоверно трудную задачу, сказать ему это застрявшее в горле слово или нет, а потом с вздохом всё же повторила: — Твои игры убьют окончательно мою веру в любовь.

Илью позабавила ее детская, на его взгляд, логика и рассудительность. Какой она еще ребенок! Наивный. Милый.

— Ты говори, говори… — Он попытался найти ее руки.

Но она, будто предчувствуя это, тут же спрятала их за спину. И заторопилась:

— Извини, если я тебя обидела. Мне обязательно надо было тебе это сказать. Обязательно. А теперь мне надо бежать, а то Катька меня ругать будет. Она не разрешает мне с тобой видеться, насквозь тебя видит. Видит-видит. Это она определила, что ты матерый ловелас. А я думаю, что ты не совсем пропащий. Поэтому и дружу с тобой. Ладно. Пока.

Чтобы спрыгнуть с бочки, она схватилась своими цепкими пальцами за его плечи и вдруг, сама не ожидая, не убрала руки, а, закольцевав их на шее Ильи, притянула его голову к себе и поцеловала в губы.

— Красивый ты… — прошептала она с какой-то тоской в голосе и растворилась в темноте.

Здравствуйте, я принц датский

Я сумею и так, ну, хотя бы смогу постараться

эти ритмы понять и словам провести аудит.

Знай, сверчок, свой шесток: я не Гамлет, скорее,

Гораций, -

и моя голова, как усердный компьютер, гудит.

Борис Вольфсон

Вообще с Машей они встречались не часто. У курсантов был довольно жесткий график, и ей было непросто выкроить время таким образом, чтобы это не бросалось всем в глаза. А тут еще Катерина, близкая подруга, заподозрив что-то, ходила за Машей как привязанная. Встречаясь на людях, они отводили глаза, будто нашкодившие первоклашки, но не было случая, чтобы, пройдя мимо, Илья не обернулся ей вслед. Как-то само получилось, что они стали применять систему сигналов. Обычно, когда Илье было совсем невмоготу и хотелось что-то сказать, он появлялся в дверях аудитории на нижней палубе, где обычно курсанты готовились к зачетам и экзаменам, штудируя штурманские карты и учебники по морской навигации.

Он со скучающим видом оглядывал аудиторию, а когда они встречались взглядом с Машей, он лениво поднимал руку вверх и, опираясь на косяк, показывал два пальца, это означало: «Прошу встречи немедленно». Если же он как будто просто кого-то искал глазами, следовало понимать: «Давай встретимся вечером, очень соскучился». Им казалось, что никто этих сигналов не замечает. Но это было не так. Пару раз Петрович, интеллигентно покашливая, спрашивал:

— Послушай, Илья, что ты трешься здесь? Что вы с Фуфаевой всё перемигиваетесь? Девчонке учиться надо, а ты ей голову от безделья морочишь. Не порть мне курсанта!

— Что это вы, Петрович, фантазируете? А с Машей мы просто дружим.

— Сам то веришь, в то, что сказал. Знаю я вашу дружбу, — ворчал незлобиво командир учебной роты.

Когда на баке они встречались, будто бы случайно, Маша облокачивалась на леера и смотрела, как форштевень режет волну.

— Чего тебе?

— Да так, соскучился. У тебя всё нормально?

— Ага. А у тебя?

— И у меня, — вздыхал безнадежно влюбленный корреспондент.

— Ну, тогда пока? — спрашивала она.

— Пока, — отвечал он.

Вечерами иногда тоже удавалось встретиться, но тоже в основ ном мельком, на бегу. Везде маячила Катя, или нарисовывался Петрович, или, еще хуже, Пал Палыч, который, увидев парочку, укрывшуюся от чужих взглядов на полубаке в темноте, спешил туда с видом разбитного моряка.

— О чем шепчетесь, курсант Фуфаева, с корреспондентом? Говорите, поскорее: что без мэнэ, то брехня. — И тут же строго: — А в роте отбой. Еще увижу на верхней палубе после отбоя с незнакомыми мне лицами мужского пола — пойдешь в наряд!

Маша молча исчезала.

— Ты чего, Илья? — напирал на него Пал Палыч. — Скучно стало?

— Пал Палыч! — свирепел влюбленный. — Вы что, белены все объелись? Вы представления не имеете о философском диалоге. Я рассказывал об учениках Сократа, и Машу очень заинтересовала ксенофонтовская вещь «Воспоминания о Сократе». Вы только помыслите: мало того, что это происходило более двух тысяч лет назад, так то, что там исповедуется, очень важно для того, что происходит у нас на паруснике.

— Чего-чего? — вылупил в недоумении глаза Пал Палыч.

— «Чего-чего»… Ксенофонт в образе Исхомаха показывает нам правителя, которого любят рабы. Ведь, Пал Палыч, вас за что-то любят курсанты? И я к вам отношусь, как к боевому офицеру, с пиететом и уважением. А вы — «с незнакомыми мне лицами мужского пола». Если хотите, я и вам о сократовской теории диалога расскажу. У меня коньяк неплохой к философской беседе имеется, специально берег, для беседы с тобой о Ксенофонте… А с Машей мы просто друзья.

Помощник по учебной работе остывал.

— Ладно, ладно. Это я так, для профилактики, — щурился он и уходил. — Коньяк у него! Ишь ты, философ! Вечером зайду.

Если тебе скучно и хочется общения, то тебе не место на корабле. Потому что корабль, если это, конечно, не круизное судно, — что-то несколько иное; тут особые, сугубо рабочие взаимоотношения, и тут, в основном в силу ограниченного пространства и того, что одни и те же люди-человеки, все не особо-то словоохотливые. А что говорить, когда нечего говорить. Четыре часа вахты, восемь часов отдыха, еще четыре часа вахты — и опять восемь часов ты свободен. Хочешь — спи, хочешь — читай. Иногда, попадая в одни и те же часы вахты, люди не видятся месяцами, находясь на одном судне. И лишь где-нибудь на берегу, во время стоянки, встретившись в местном баре, перебросятся несколькими словами: «Ну как ты там?» — «Нормально». — «Ну молодца!»

Общительному Илье было даже сначала не по себе от кажущейся враждебности. Но потом как-то пообвык, втянулся. И не очень-то болтал. Его даже перестало волновать, что анекдоты из его прошлой мажорной жизни здесь, на паруснике, воспринимались, мягко говоря, с удивлением. Он понял, что и шутят здесь как-то по-особому, но пока не понял, как.

Очень сильно расстраивало отсутствие хоть каких-то вестей из Ростова. Правда, удалось связаться с отцом, когда проходили Суэц; связь заработала так, что казалось, будто отец где-то рядом. Но разговор был какой-то странный; может быть, отец торопился или еще что-то. Но он без здрасте и других церемоний, не спросив ничего, будто поджидая звонок сына, чуть грубо вато поздравил его с тем, что тот нежданно-негаданно стал моря ком, похвалил за репортажи, которые Илья выкладывает в дневнике похода. И, не давая сыну вклиниться в свою тираду, сказал, что с матерью всё в порядке, дед с бабушкой до сих пор в пансионате. В общем, всё нормально. А в конце разговора как-то неожиданно бросил фразу: «Первая часть марлезонского балета, как бы парадоксально это ни звучало, прошла без сучка и задоринки. Я верю, что и вторая пройдет гладко». — И разъединился.

Что это за монолог? И явное нежелание его выслушать. Что он имел в виду, говоря с иронией про первую часть? И еще эта очевидная отстраненность… Следуя своему скверному характеру — всегда докапываться до сути происходящего, Илья попытался связаться с отцом еще раз, но тот был в недосягаемости. И все-таки того, что родитель изрек, хватило, чтобы почувствовать себя увереннее; это дало ему надежду, что о нем там не забыли, что всё идет нормально, по плану, надо просто сейчас постараться никуда не лезть и нигде не светиться, чтобы не спугнуть добычу. Скорее всего, отец был просто не один. Или их разговоры прослушивают. А может, то и другое, решил Илья.

Но главное — оставалось ощущение одиночества на пере полненном человеками корабле, и всё представлялось нереальным, недостоверным: и окружающий его морской пейзаж, и окружающие его люди. Ему иногда всё это казалось фальшивым и враждебным. Хандра накатывала и так хватала за горло, что хотелось панически закричать на всю океанскую гладь: «Мама!» Надо срочно придумать себе дело, или можно окончательно рехнуться, решил он, гуляя по шаткой палубе под звездным небом, где-то на пути к Малаккскому проливу. Тут и пришла счастливая мысль…

Из новостей, которые удалось подслушать

Заходит на мостик заспанный капитан:

— Какой курс?

— Третий курс Ростовской мореходки.

Курсанты стырили банку элитного кофе и пару упаковок сока в тетрапаках. Искать бесполезно: всё сразу выпили…

Курсанты на стоянке в Задаре ушли в самоволку целым кубриком. Капитан их застукал в три часа ночи. Утром писали объяснительные. Объяснительная: «Мы, курсанты 2-й роты Старостин, Пыреев, Ярцев, Шутов и Дранко, хотели посмотреть достопримечательности древнего римского города, так как днем у нас была вахта». В общем, любители старины…

Или вот еще история:

Два молодых козлика, будущих капитана, решили биться головой о потолок у кубрика девчонок, подпрыгивая по очереди; кто сделает больше подскоков и у кого дробность ударов лучше, тот и молодец! Черепные коробки были свои, но им почему-то их было не жалко. Стучались радостно, с веселым молодым ржанием.

Казалось, что рыба-молот просится в гости. Спрашивается: мозги у них на месте? Если и были, то, судя по всему, нейроны, прописанные в их башках, пере жили несколько апокалипсисов. Вакханалия продолжалась минут пять, пока на горизонте не замаячила расплата. Увидев учебного помощника, ребята ломанулись в свой кубрик, от греха подальше.

На вечернем построении учебный помощник вычислил «козликов» и потребовал объяснения.

Литературным дарованием оба не страдали, да и с фантазией было тоже бедновато ввиду отбития мозгов. Что получилось, то и получилось.

Объяснительная: «Мы, курсанты 2-й роты Иванов и Петров, с целью пошутить над нашими товарищами, стучались к девушкам в кубрик. Затем, увидев пом. по УВР и испугавшись физической расправы, мы скрылись. Число, подпись».

Пал Палыч, помощник капитана по учебной работе, перед строем не очень-то довольных курсантов прохаживался гоголем-моголем. Наконец он остановился, как всегда, чуть косолапя, — сказывалась многолетняя морская привычка, — так сказать, утвердился на палубе, широко расставив свои коротенькие ноги. И стал перечислять все проступки и происшествия, случившиеся в роте за последние три дня. Говорил он это радостно и даже весело, и со стороны казалось, что после перечисления всех недочетов и передряг он наградит, ну не медальками, а хотя бы похвальными грамотами пару-тройку нахмуренных курсантов.

— Вот, — он внимательно оглядел лица будущих капитанов. — Во-от! — повторил он с видимым восторгом, растягивая букву «о». — Закончим с мерзавцами и негодяями, позорившими наш флот, с лентяями и тугодумами и перейдем к позитивному в нашей жизни. От нашего корреспондента, которого вы наверняка уже все знаете, а кто еще не знает, докладываю — Илья Сечин собственной персоной, тут вот перед вами. Так вот, от него поступило предложение, интересное до изнеможения. Он предлагает свои услуги в постановке на нашем корабле спектакля. Грозится, что может организовать тут нам шедевр!

Курсанты настороженно молчали.

— Спекта-а кль! — еще раз повторил он нараспев, послав эту чудную новость куда-то в океан, поверх голов удивленно поднявших брови ребят. Спектаклев мы бачили немало, но это так. Это не те спектакли. А вот настоящих постановок у нас еще не было. Да что я вам тут рассказываю! Он сам всё сейчас и доложит.

Илья вышел вперед. Строй почти враждебно, чуть набычившись, смотрел на него: мол, что еще этот корреспондент удумал? Тут учеба, авралы бесконечные, а он от безделья мается. Или перегрелся малёхо.

Илья долго что-то мямлил, как ему казалось, умно, о Шекспире, при этом почему-то еще на второй фразе ужасно оробев. Потом ударился в воспоминания о том, как в университете ста вил спектакли с однокурсниками. Слушали его невнимательно, а некоторые смотрели как будто с подозрением и даже презрительно: что несет этот балабол?

Одно вселяло надежду: поначалу, когда он озвучил Пал Палычу свою идею, тот тоже взвился, заерепенился и, не поддержав, замахал руками: «Какие спектакли, какой Шекспир? Тут, понимаешь, океан, шторма, пираты, вахты и куча предметов, которые необходимо сдавать пацанам. Учебный процесс, понимаешь. Тем паче и сцены у нас никакой нет». А уж потом стал прислушиваться к аргументам. Походив кругами, чуть поостыв, стал даже проникаться бредовой, на первый взгляд, идеей корреспондента, расспрашивать и уточнять.

Илья надеялся, что, в конце концов, сможет зажечь и в глазах курсантов огонек интереса. Но что-то перед строем у него не очень это получалось.

И еще ему мерещилось, будто они все поголовно знают, зачем он тут перед ними выкруживает, зачем устраивает это представление, ради чего затеял этот цирк. Все эти ухмылки, наверное, служили доказательством, что они его давно раскусили.

Ну, всё, надо, кажется, закругляться, решил он. И уже хотел, было развернуться и уйти: мол, получили от меня необходимую информацию, и ладно. Я вам предложил — думайте. Но тут опять вмешался Пал Палыч.

— Сколько человек нужно? — спросил он у него деловито.

Из строя неожиданно прозвенел вопрос:

— А женские роли найдутся?

— Две. Даже три. — Илья обрадовано повернулся на почти родной голос.

Катя тянула руку:

— Мы с Машей и Олей согласны. Как пьеса-то называется? Все в строю тут же оживились, будто бы ждали еще чего-то от девчонок. Все зашевелились, завертели головами.

— Тебе же сказано было — Шекспир. Значит, Дездемону душить будут! — крикнул кто-то из второго ряда, прячась за спины товарищей, стоявших впереди.

Все тут же поддержали остроту, ехидно хихикнув в ответ: знаем, читали.

— Ну, в смысле «молилась ли ты на ночь, Дездемона?» — не унимался хохмач из-за могучих плеч братьев Орликовых.

— Дездемона у нас, к сожалению, не предусмотрена, — пояснил, поморщившись, Илья. — У нас будет Офелия. И Гамлет.

— В бесплодье умственного тупика

Так погибают замыслы с размахом,

Вначале обещавшие успех… —

продекламировал всё тот же курсант. Все в восхищении задвигались и зашумели.

Пал Палыч нахмурился:

— Галеев, два шага вперед! Будешь играть в спектакле.

— А что, и буду. Только Гамлета! — весело отозвался тот. Гренадеры Орликовы расступились, явив миру курсанта Галеева. Это был стройный черноволосый красавец среднего роста. Его темно-карие восточные глаза смотрели на мир чуть насмешливо и с вызовом. Он выступил из строя и вдруг, неожиданно для всех, едва заметно сделал несколько па ножкой и жестов ручкой, изображая средневековый поклон.

Все опять дружно, одним выдохом, смачно заржали. Иго-го было таким громким, что стоявший на вахте третий помощник выглянул из рубки. Двое курсантов у штурвала вытянули, как гуси, шеи и гагакнули в знак солидарности, но от колеса управления не оторвались.

— Хватит глотки рвать, господа моряки! Кто еще изъявит желание поучаствовать в спектакле, того освобожу от вахты. На время тренировок. — Пал Палыч был по-прежнему невозмутим.

— На время репетиций, хотели вы сказать, — поправил его с ехидцей Галеев.

— Во-во, репетиций, — поправился он, не поведя и бровью. — А ежели еще и сыграете хорошо, то и все ваши грехи прощу.

Пал Палыч слов на ветер обычно не бросал, курсантам это было известно. Все в строю еще более оживились.

Илья оглядел колыхнувшуюся от переизбытка эмоций публику.

— Будем ставить «Гамлета». Не всего, конечно, отрывок, — уточнил он. — Но так, чтобы было понятно всем, о чем идет речь. Нужны еще Розенкранц и Гильденстерн…

— Какие еще Розен с Гильдией? — раздались недоумевающие вопросы.

— Розенкранц и Гильденстерн, — повторил еще раз Илья.

Он взглянул украдкой на Машу. Та смотрела на него не таясь.

Взгляды их встретились. Кто будет Офелией, он знал точно. Вернее, они вдвоем знали.

А вот кто будет принц датский? Еще утром Илья был уверен, что он сам будет с черепом бедного Йорика произносить шепотом: «Я знал его, Горацио. Это был человек бесконечного остроумия… неистощимый на выдумки». Но теперь всё изменилось. И кто будет играть Гамлета, это еще вопрос.

Накануне вечером Илья посвятил Машу в свои театральные планы, пообещав, что она будет Офелией, а он Гамлетом. Идея была такой заманчивой, что Маша счастливо засмеялась и захлопала в ладоши. Договорились, что она девчонкам рассказывать об этом не будет, чтобы никто ничего не заподозрил. И вот первый сбой, с Галеевым. Тот оказался не робкого десятка и уже серьезно предложил свою кандидатуру на роль Гамлета, когда они в тот же день собрались вечером в каюте у Ильи. Его тут же поддержала Катя.

«Ладно, — раздосадовано размышлял про себя несостоявшийся Гамлет, — я его выгоню под предлогом несоответствия роли…» А Маша-то знает, что это всего лишь его «личный интерес». И тут он еще больше разозлился, теперь уже на себя: «Что она подумает? Еще и постановки никакой нет, а я уже плету интриги. Тоже мне театральный деятель выискался!»

Из записной книжки, отрывки из обрывков, которые быть может, пригодятся… 7 августа

Откуда пришла вдруг эта дурацкая мысль? Наверное, от пресыщения одиночеством, созерцательностью. И вот нереализованная до конца мечта построить из человеческих душ некую конструкцию, которая объяснила бы наконец другим твое мироощущение, что ты чувствуешь и видишь…

Всё это подвигло когда-то тебя стать журналистом. Твои экзерсисы, может, и доходили до ума читающих, но ты не видел мгновенной реакции на их лицах. Тебе всегда хотелось большего. Ты это сейчас учуял, как охотничья собака, когда она делает стойку, уловив своим мокрым носом запах. Так и я почувствовал настроение окружающих. Что мне позволят втереться, после совместно пережитого, в доверие. Что мне наконец-то распахнут свою душу. Что я смогу преодолеть полосу отчуждения между ими всеми и мной. И для этого я на время становлюсь Станиславским. Нет, Вахтанговым, а может, Товстоноговым или еще кем. Это я пока не решил. Как я раньше не вспомнил свое студенческое увлечение театром? Ну, конечно же, чтобы понять, что такое морская душа, мне придется стать режиссером.

И главное, всё это должно в одночасье понравиться другим, захватить их мысли хотя бы ненадолго. Чтобы я стал властелином хоть на миг, властелином их душ. Это главное для меня самого. Я уже чувствую, что почти незаметно для меня начинает меняться мое мировоззрение. Это еще где-то глубоко-глубоко, но я становлюсь другим, не таким снобом, каким был раньше, по отношению к другим людям…

Странная ситуация со мной, когда нахожусь в своей каюте: я люто ненавижу море, я ненавижу даже воду, которая капает из крана, я презираю даже чай в своем стакане. И притом прекрасно сознаю, что все мы состоим на семьдесят процентов из воды. Оставшиеся тридцать процентов бунтуют против этой пропорции. Тошнота преследует меня, не дает спать, в голове образовался какой-то внутренний волдырь, а может, холодец, который ежесекундно реагирует на океанскую качку. Но стоит выползти на верхнюю палубу — и куда-то исчезает неприязнь к этому величественному сооружению, которое прозывается Мировым океаном. Сначала Господь сделал воду, и это Его первое произведение потрясает не меньше, чем горы, реки и долины. На океанскую гладь, на океанскую волну можно смотреть бесконечно, и тут семьдесят процентов, из которых ты состоишь, начинают тебе петь о великой любви к H2O в любом его проявлении.

Написал это и побежал в гальюн, на свиданку с унитазом. Как беременная женщина после ночи любви, которая закончилась у нее великим и сакральным событием, стоически переносящая токсикоз с его постоянной тошнотой и рвотой, так и я вследствие постоянной разболтанности моего вестибулярного аппарата почувствовал приближение морской болезни. А так как я действовал всё более по наитию, я понял, что мой организм на верхней палубе более-менее адаптируется к качке. И я решил вообще не спускаться в свою конуру, которая находится ниже ватерлинии, а поселиться наверху. И тошнота постепенно отступила. Морская болезнь утонула где-то ближе к Мальдивам. Тут уж я почувствовал себя настоящим мореманом.

Какие-то отрывочные записи в моем дневнике, которые мне должны были где-то пригодиться, но, наверное, не все понадобились. На первый взгляд, совершенно бесполезные. Но от них был, несомненно, толк, так как они несут в себе некий код, известный только мне, искания образов и формы подачи материала и наконец — настроение, которое было у меня во время пребывания на учебном паруснике…

Шмулик Тряпка — имя боцмана.

Эффект Цукерторта.

…очутился один во тьме…

…водяной соленый поток сорвался с крыши рубки и пенным шипящим серебристым руном расстелился по палубе…

…голый, сквозящий парк…

…крепкий ветер…

…срочно дуй к капитану…

…всё укрывал тяжелый, влажный туман…

…растелешился…

Фиалкою, расцветшей в холода… Откуда это? Я это знал… знал! О, память! Ты, как капризная служанка, то вдруг приносишь то, что не просили, то вдруг тебя не дозовешься…

Шнеерсон и «Надежда». Конечно, есть взаимосвязь.

Из молочного тумана показались башни Сингапура.

Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… Грустная история, закончившаяся трагедией. Ничему нас не учат сказки; мы все равно уходим, чтобы самим проделать свой путь…

Может, я чуточку еврей? Судя по тому, как я взаимодействую с… наверное…

Ночной звонок.

Разборка с дедом.

Жил отважный капитан, он объездил много стран, бросил мою маман! Не будем осуждать своих отцов.

Я не еврей. Прокалываюсь на пустяках.

А не повисеть ли мне на рее?

Папа, спаси меня от мамы!

Кто такой Шнеерсон?

Я фотограф и журналист.

«Надежда» уходит. Что там плавает, по терминологии морячков?

Севастополь. Город русских моряков!

Я пью до дна! И довольно часто…

К портрету капитана Синицына: неизменная выдержка и само обладание. За время похода не видел его растерянным или даже сомневающимся. Настоящий русский моряк.

Настя… Она появилась в начале романа, и что-то должно было произойти. Но она заболела. Зачем она, хрупкая, беззащитная, пошла в этот опасный, наполненный морской экстремальной спецификой и грубыми мужиками мир? Что она себе напридумывала, чтобы стать старпомом или даже капитаном? Как она всё это должна была преодолеть? Она была и на вид-то болезненным ребенком. Что-то с ней, наверное, могло произойти, но очень скверное. Очень скверное. И болезнь ее — как спасение, как знак свыше. Дальше пусть случится с ней что-то хорошее, но увы, уже не в в моем романе, а за страницами его. И мне почему-то кажется, она совершит матримониальную карьеру, банально нарожает детей, а море-окиян у нее останется таким же воспоминанием, как и у меня… Нострадамус новоявленный… ваш покорный слуга.

То ли десятое, то ли двенадцатое июля.

А может и не июля. Ночь.

Запутался, лень уточнять. Пускай будет почти как у Гоголя — десятодвенадцатое июля. Первые признаки моего тихого помешательства.

Наконец дошел до лирических отношений моих героев. Выискиваю какие-то фразы и думаю: может, я сам влюбился?.. Но этот вопрос только для страниц, которые я держу за семью печатями…

Вот некоторые фразы: «Лишь обласканные жгучим, холодным ветром звезды смотрели на них»; «Глаза полыхнули необыкновенным ярким светом»…

Старушкой-вдовушкой выглянув из-за занавесок туч, посмотрела на них желтая луна. Кто эти двое? Что они делают на этой планете, не замечая вокруг никого? Тоска охватывает тебя, ты потягиваешься, крутишь свое ухо так, что оно начинает полыхать. Ты ведешь себя, как примат при виде самки. И при этом единственное отличие — что не пытаешься совокупиться тут же. Хотя сознание вдруг начинает услужливо рисовать одну пикантную картинку за другой. Я обзываю себя сексуально озабоченным павианом, но ничего поделать не могу.

Я ищу встреч с ней, ее фото заполонили мой комп. Те недолгие встречи, которые проходят на виду у всех, заставляют меня всё больше размышлять о ней. Еще немного — и я начну писать стихи. Боже мой, что я для себя нагородил! Прототип моей героини — вот он, не подозревая ничего, гуляет по верхнему крюйс-марселю. Какая из них лучше: та, которую я вижу каждый день, или возникающая на страницах моей рукописи и уже тоже получившая право на существование? Никак не могу для себя решить, кого я люблю больше.

А из газеты требуют продолжения — всего пятьсот строк… Ах, как хочется просто расслабиться и не жить жизнью героев, тем паче всё более и более возникает раздвоение моей личности. Где же существует настоящая правда, о которой я повествую, — в моем дневнике или в романе, выходящем по главам в «Вечернем городе», — это большой вопрос уже и для меня. Татьяна Владимировна по электронке спрашивает: «Это у вас произошло, или ты это сочинил?» Кажется, этот вопрос она задает не в первый раз. Сплошное deja vu…

Итак, закручиваю сюжет по полной. Отрицательные персонажи у меня на корабле и в жизни, и в романе одни и те же. Одно радует: что первые не прочитают дневник, а вторым ежели что и померещится, ежели они что-то углядят, то получат ответ: «Описанные события носят вымышленный характер». Образы, созданные мной, — собирательные; любые совпадения обстоятельств и жизненных коллизий случайны, а совпадения имен, фамилий и учреждений, а также названий кораблей и дат могут лишь в полной мере отображать полет фантазии автора. То есть моей. Эту заготовку я сразу предусмотрительно отправил главному редактору. Я калач тертый, хоть и молодой…

Всё только начинается

Надо мной в лазури ясной

Светит звездочка одна.

Справа — запад темно — красный,

Слева — бледная луна.

А. С. Пушкин

Маша наивно спрашивала его:

— Почему одни и те же слова мужчины могут говорить разным женщинам? Я хочу, чтобы мой избранник сказал их только мне одной. И никому больше…

Девчонка! Наивная! Илья смотрел на нее и не мог поверить, что в принципе возможны подобные создания природы. Ну не может в нашем мире существовать женская иррациональность в двадцать лет. Когда она говорит «я хочу» — это понятно, это по-женски: хочу, и всё! А вот дальше — из романов девятнадцатого века. Если ей сознаться, что он уже применял кое-что из своего словесного багажа в деле охмурения разных особ, но придыхание и волнующий шепот были деланными… И попробовать объяснить, что тут совсем иное. Сердце и вправду билось раненою птицей, и слова, слетающие с его губ, были эмоциональны и искренны. Совсем не хотелось врать. Хотелось просто смотреть на нее. Как она что-то говорит. Как смотрит на небо, закинув голову, так что пшеничные волосы рассыпались по плечам. Наблюдать, как она, упираясь и закусив губу, стоит за штурвалом, на вахте, а волны не на шутку решили сбить ее с курса, яростно накатываясь на правый борт. Маша сердилась, когда Илья, слоняясь, якобы случайно, у рулевой рубки, успевал сделать пару снимков, как она уверенно по команде третьего помощника капитана совершала поворот пера руля, перекладку на соответствующий угол, чтобы изменить курс парусника.

Встречались они нечасто, украдкой, пару раз она была у него в каюте, но у Ильи и мысли не возникало, оставшись с ней наедине, попробовать зайти в их отношениях на запретную пока для них двоих территорию. Ему казалось, что он обидит ее этим, предаст их чувства, и, наконец, совсем не хотелось подтвердить ее неведомо откуда взявшиеся стереотипы про похотливых мужиков.

Всё должно было произойти не здесь и не сейчас, а на берегу. Он рисовал себе в воображении отель в Сингапуре, в Марина-Бее, на последнем эта же с видом на фантастический по своей красоте город. Он готов был потратить кучу денег, (благо у него была валютная карта, с кругленькой суммой на счету) чтобы это было все по настоящему красиво: элитное шампанское, тропическая ночь, сверкающие огни города, он и она… А не в его убогой каюте под номером «402». Или, может быть, это будет во Владике… Но это будет на берегу. И эта встреча будет долгая, на всю жизнь. Наверное, на всю жизнь…

А пока, встретившись, они все время говорили, и наговориться не могли. Маша удивленно, чуть склонив голову к левому плечу, слушала Илью. У него, записного рассказчика, была в запасе куча историй, забавных, трогательных и поучительных. Обладая феноменальной памятью, он мог бы поспорить в части познаний с компьютером и гуглом. Но главное, свои истории он выкладывал так интересно и захватывающе, что иным казалось, будто он сам принимал участие в описываемых событиях. Недаром в институте его за глаза называли Ростовским Гиляровским. Сама же девушка если и говорила что-то, то коротко и по делу. Но у нее был свой конек: она вдруг, тихо и будто невзначай, начинала читать стихи. Цветаевой, Ахматовой и танка Ёсано Акико, с творчеством которой Илья до встречи с Машей совсем не был знаком.

— Всего-то половинка любви —

Любовь без ответа, —

Но разве она пылает не ярче

Слепящего солнца…

В высоком небе?

Она вопросительно смотрела на него, пытаясь понять, дошел ли до его сознания смысл танка японской поэтессы. Обычно расставаясь, они пожимали по-братски друг другу руки; иногда, правда, Маша неуклюже целовала Илью в щеку и тут же убегала.

Но были у них и один жаркий поцелуй, как раз, после того как Илья предложил ей сыграть Офелию в спектакле. Маша обхватила его голову руками, долго-долго смотрела в его глаза.

— Ты меня не обманешь? — спросила она очень серьезно. — Не надо, хорошо? — Голос у нее дрогнул.

— Нет, что ты! Конечно, нет!

— Давай будем долго-долго дружить. Чтобы привыкнуть друг к другу.

— Давай, — согласился Илья.

И тут она поцеловала его в губы. Но не для проформы, а горячо и ненасытно. Наконец оторвавшись друг от друга, они взялись за руки и замерли, тяжело дыша.

— Это поцелуй дружбы, слышишь? — Отскочив, будто чего-то, испугавшись, она повернулась и выскочила вон из его каюты.

Время в океане — это не то же самое, что на суше. Бескрайняя водная равнина действовала на Илью раздражающе, глазу хотелось хоть за что-то зацепиться, но серебристая чешуя волн была пугающе однообразна. Если долго всматриваться, пытаясь углядеть что-то за горизонтом, то муть раздражения осаживалась, и наступало умиротворение. А тут еще над тобой две-три сотни квадратных метров парусов; ветрила убаюкивающе шелестят и вздыхают под дуновением ласкового пассата. Веки прикрываются, и бухта канатов, на которой расположился морячок, уже не давит в бока своими кольцами, а превращается в уютный гамак. И только солнце, беспощадное в этих широтах, может выгнать разомлевшего лоботряса с насиженного места в поисках спасительного тенечка.

Илье никак не удавалось выиграть у Кругляка. И вроде бы он даже видел, откуда исходила очередная угроза, и вроде уходил от искусно расставленных ловушек, но тут же попадал в западню и терпел сокрушительное поражение. Лупоглазый начпрод флегматично расставлял фигуры и выжидающе посматривал на пыхтящего от импотенции новых идей в шахматах журналиста: ну что, мол, сыграем еще? Илью особенно бесило не очередное фиаско, а деланное равнодушие начпрода к своей победе. Как же так: его бахвальство и заносчивость в редакции, где он был записным чемпионом по шахматам и настольному теннису, оказались иллюзорны, когда он столкнулся с настоящим противником.

Обычно они играли молча, хотя у Ильи от бессильной ярости белели скулы; ему так хотелось вылить ушат дерьма на своего соперника… Их игра превратилась в некий ритуал, как будто борьба шла уже не на шахматной доске, а на уровне биополей.

И это их затянувшееся молчание было еще страшнее всяких разговоров. Илье казалось, что Кругляк всё знает наперед и о то, как тот ищет возможность проникнуть на склад, чтобы удостоверится, что там наркотики, и тем более он знает, какая роль ему была уготована в этом походе и кто он на самом деле… И вот сейчас, изогнувшись, он поскребет себе спину в районе лопатки и, хохотнув, скажет: «Плохой ты игрок Илюша. Пошел вон. Без тебя тут уже все схвачено и за все заплачено. Ставлю тебе мат!»

Больше всего он ненавидел начпрода, за то, что тот называл его Илюшей. Иногда ему хотелось, схватить Кругляка за грудки и обматерить.

Но ничего этакого конечно не происходило.

Начпрод предложил ничью. Илья видел, как ему казалось, зубодробительный ход слоном и поэтому от ничьей отказался. Но это была ловушка: после смертельного удара ферзем получалось, что хитрюга начпрод ставил мат пешкой.

Сколько ни ходи в своей каюте, она ни длинней, ни шире не станет. Три коротеньких шага от шконки к диванчику и полтора от умывальника до письменного стола — туда-сюда. Ты даже можешь зарычать, замычать, захохотать — ну всё что угодно. Сосед, конечно, всё услышит, но ничего не скажет, а на другой день пройдет мимо и даже не спросит, что это с тобой вчера было. Нет, не спросит. Не принято. Сходи с ума в одиночку. А тут и сойдешь. Скорее на верхнюю палубу: сто метров от бака до юта и столько же от юта до бака, получается двести метров. Идешь неспешным шагом, потом срываешься на бег трусцой, потому что мысли постоянно обгоняют тебя, всё время перебивают одна другую, и получается эдакий муравейник из мыслей, маленьких, никчемных, — не мыслей, а мыслишек. Но ты откидываешь их все, потому что совершенно не ведаешь, что предпринять, потому что открытым текстом посылать материал о том, что на борту груз, ты не можешь: запорешь дело, которое поставит точку в череде преступлений там, в России. А эти мыслишки, как их ни гони, опять начинают вылезать и попискивать, повизгивать и наконец — в нетерпении орать. Илье уже казалось, что если он сейчас остановится и, не дай бог, подойдет к кому-нибудь, то его мысли тотчас услышит рядом стоящий человек. Наверное, так и сходят с ума, решил он. Так вот, от собственных мыслей.

Океан, когда он добрый, ужасно скучный. Однообразие пустоты голубого пространства вверху и внизу, разделенного невнятной чертой горизонта, будто говорило: «Ты-то, зачем здесь очутился?» и порождало у Ильи синдром полной никчемности. Скрашивало это вселенское одиночество, и то лишь изредка, появление на горизонте очередного «чемодана», который быстренько догонял парусник, превращаясь при этом в огромнейший сухогруз, газовоз или контейнеровоз — это выяснялось только по мере его приближения, — и тут же молчаливо уходил вдаль, за горизонт. Происходило это так быстро и бесшумно, что иногда грезилось: это один и тот же корабль-призрак шутки ради появляется из-за горизонта и за горизонтом исчезает.

На ходовом мостике, за штурвалом, днем обычно парились два курсанта; тут же с ними находился второй или третий помощник капитана. Солнце над Индийским океаном было беспощадным. В это время если кто и появлялся на палубе, то тут же и исчезал, ныряя в прохладное чрево корабля.

Илья был удивлен, как беден, на первый взгляд, окружающий мир. Зачитанная в отрочестве до дыр книга Тура Хейердала «Путешествие на Кон-Тики» являла тогда в его сознании другую картину, отличную от увиденного на паруснике. Конечно, и ему случалось находить на палубе летучих рыб, а также наблюдать, как те серебристыми стайками, выпрыгнув из невысокой волны, несутся над гладью океана. Время от времени парус ник сопровождали дельфины, изредка одинокий альбатрос уныло, нехотя пролетал параллельным курсом и скрывался в дрожащем мареве. Иногда несколько птиц, внешне напоминавших наших ласточек или стрижей, барражировали в воз душном пространстве парусника, охотясь за вездесущими мухами. Они несколько дней составляли кораблю компанию и бесследно исчезали, чтобы потом вдруг возникнуть вновь. По всему выходило, что за те неполные семьдесят лет, прошедшие с тех пор, как была написана книга норвежского путешественника, животный мир, населяющий океанские просторы, ужасно поредел.

Зато на протяжении всей одиссеи на пути фрегата то и дело попадался мусор: будто разноцветные медузы, возникали в воде полиэтиленовые пакеты; пластиковые обломки столов и стульев проплывали мимо; картонные коробки, джутовые мешки, деревянные ящики, обрывки канатов и еще куча иной дребедени… Иногда неприятным серым лишаем, образовавшимся на соленом теле океана, проплывало мазутное пятно. Однажды мимо продефилировала хорошая дверь, с глазком и блестящими медными ручками, на которой отдыхала небольшая и по виду смертельно уставшая птичка с желто-оранжевым клювом; она чем-то была похожа на чайку, если бы не длинный хвост. Как потом определил главный механик, это была птичка под названием фаэтон.

Время от времени фрегат входил в морские поля, где жили медузы разной расцветки и габаритов; некоторые были довольно больших размеров, чуть ли не с письменный стол. Но всё это не особенно оживляло, а лишь подчеркивало бедность населения вод океана, где проходила «Надежда». Но, возможно, бедность на поверхности не означала то же самое и под толщей воды. И вообще путь парусника пролегал там, где глубина океана достигала более километра, вдалеке от берегов, а вся живность сосредоточена на шельфе и вокруг островов, на мелководье.

После ужина всё население парусника, исключая вахты, высыпало на верхнюю палубу. Все вожделели прохлады. Курсанты обычно располагались в районе грот-мачты и на баке. Командование и плавсостав облюбовали себе ют. Изредка сюда выходил и капитан, но ненадолго; обычно он перекидывался парой фраз со старпомом, Пал Палычем или радистом и опять исчезал в своей каюте.

Остальные же наслаждались хоть и довольно теплым, но все же ветерком. Сюда же, на корму, подползали и две буфетчицы, коим было далеко за тридцать, не очень миловидные от природы, не очень прилично одетые, видно было, что они не заканчивали институтов благородных девиц, но при том, до поры до времени вели себя довольно скромно. Кастелянша и докторша иногда составляли им компанию. Обычно буфетчицы помалкивали; иногда, правда, бросали недвусмысленные взгляды на мужиков и, переглядываясь между собой, начинали вдруг громко смеяться, чем выводили из себя учебного помощника Ширшову, которая терпеть их не могла. Она же частенько, хитрой лисой, приближалась к какой-нибудь группке мирно беседовавших и ничтоже сумняшеся встревала в разговор. Но это было только до Порт-Саида, где ей пришлось покинуть парусник с больной курсанткой.

Июль. Индийский океан

Еще одна вечерняя байка, услышанная на юте:

Из первого отдела пришла телефонограмма: «В Сидней движется авианесущая группировка. Номера нам перепишите, если получится». Мы болтаемся на рейде, вне двенадцатимильной зоны, над нами два шара, вроде бы с мотором проблема…

В четыре часа утра америкосы тенью прошли мимо нас. Что ты там увидишь в предрассветных сумерках? Одни силуэты. А утром видим — австралийское телевидение показывает, как авианосец, две под лодки и несколько кораблей сопровождения проходят строем. Так всё чудесно видно на экране, какие номера, — всё крупным планом камера берет. Мы сразу докладываем: так, мол, и так; как вы просили, номера переписали. Правда, не сказали, что видели на ТВ, главное же-что переписали.

Нам ответ: «Молодцы! Родина вас не забудет. Появится возможность — узнайте, куда они следуют». Тут ночь, смотрим — прямо по курсу идет авианосец. Ну и остальные, видать, следом. Заприметили нас; запрашивают, что случилось. Мы — так и так, вроде как машину запустили, всё нормально… Нам в ответ: «Да вы не беспокойтесь, мы проходим в миле от вас, идем на Сан-Диего». О, думаю, опять удача! Буржуины сами сказали свой курс. Докладываем быстренько: «Курс узнали, идут на Сан-Диего». Приходит телеграмма из Москвы: «Молодцы! Что бы мы без вас делали?!»

А что, нам не жалко. Спрашивали — отвечаем. Правда, не наградили, премию не дали. Но хоть похвалили, и то неплохо.

Репетиции

Нет, поминутно видеть вас,

Повсюду следовать за вами,

Улыбку уст, движенье глаз

Ловить влюбленными глазами…

А. С. Пушкин

Наконец жизнь Ильи наполнилась содержанием, поэзией, вдохновением и ежедневной сладкой болью предчувствия любви. Всё, что было до этого, — пираты, перестрелка, а еще раньше — жизнь мажора, Катька с силиконом по всему телу, убийство Арсена, ресторанные ночные забеги, — всё это кануло в прошлое, осталось где-то там, за Мальдивами, за райскими островами, за горизонтом. Вечерами, не замечая духоты и полунасмешливых взглядов курсантов, театральная группа во главе с Ильей репетировала Гамлета.

Гертрудой была Оля; маленькая, некрасивая, она вдруг во время прогонов преображалась и становилась настоящей короле вой, волевой, надменной и даже порой непредсказуемой. Девчонки на репетициях смотрели на нее даже с какой-то опаской. Откуда-то прорезался властный голос, и до этого невзрачная, худенькая девочка, которую никто и не называл иначе как «воробышек», вдруг превращалась во властную королеву. Илья специально давал ей полную волю, чтобы вытащить из ее импровизаций основную мысль о «гибельной» любви порочной женщины.

Клавдия вызвался играть Костя Онищенко, курсант из двадцать второго кубрика, среднего роста брюнет с умными серыми глазами. До этого он был как-то незаметен, и Илья с ним познакомился только тогда, когда Пал Палыч перед строем озвучил предложение о постановке. Рукопожатие у Кости было крепкое, мужское. Он сразу вызвал у Ильи симпатию, и они быстро нашли общий язык.

Галеев, черноволосый, чернобровый красавец, оказался совсем не кривлякой, а очень даже серьезным на поверку человеком. У него обнаружилась масса достоинств: в школе он вел литературные вечера, знал множество стихотворений и как-то по просьбе учительницы литературы выучил монолог Гамлета. Он внимательно слушал Илью, который на первой репетиции рассказывал о внешней интриге и о внутреннем конфликте героев пьесы. Оказалось, кроме Кати, никто пьесу не читал. Фильмов же ни со Смоктуновским, ни тем более с Оливье и Мелом Гибсоном тоже никто не смотрел. Поэтому, когда вече ром собрались на первую читку по ролям у Ильи в каюте, все сидели тихо и даже чуть зажато. Илья пробегал глазами по тексту, потом останавливался на отдельных персонажах, характеризовал каждого, как понимал их сам. Щедрой режиссерской рукой он раз давал роли, кто какой образ будет творить.

— Гамлета придется сыграть мне самому, — напоследок со вздохом объявил он — мол, что делать — и посмотрел на Машу. Та опустила глаза.

И тут Богдан Галеев вдруг решительно стал тянуть вверх руку, как школьник, выучивший домашнее задание. Оказалось, что перед строем он вовсе не шутил и тоже хотел, во что бы то ни стало сыграть Гамлета. Илья решительно замотал головой:

— Нет, Богдан, я хотел дать тебе роль Лаэрта.

Все почему-то усомнились в режиссерской руководящей роли Ильи и попробовали вступиться за Галеева.

Первой, как всегда, начала Катя.

— Илья, — она сузила свои прекрасные восточные глаза, — мне непонятно: кто тогда будет Гамлета играть, если Богдан сам вызвался, и ты перед строем промолчал?

— Я же только что объявил свое решение; оно выходит из логики, что кто-то должен тянуть основной груз. — Он сделал многозначительную паузу и посмотрел на Машу, сидевшую на краешке диванчика, который располагался вдоль бортовой стенки с двумя иллюминаторами. — Принца датского буду играть я.

— Ну вот! Только ты будешь тянуть не основной груз, а одеяло на себя! — вскочила разгневанная Катя. — Я так и знала! А я не согласна.

— Ну почему? — Маша умоляюще посмотрела на подругу.

— Потому что Илья не должен отвлекаться: он и режиссер, и… — она уничижительно посмотрела в его сторону, сделав паузу, — и я знаю эти режиссерские штучки…

— Какие штучки? — Режиссер еще не созданного театрального шедевра рассвирепел. — А больше никто и не потянет, там же оголенный нерв должен быть.

Тут вдруг Богдан тоже вскочил со стула и сверкнул своими черными очами:

— Правда! Илья! Я! Я! Ты уж не раздваивайся! — Он вдруг приостановился. — «Быть или не быть — вот в чем вопрос…» В общем, справлюсь. Обещаю.

И хотя сказал он это как-то нерешительно, все ободряюще ему зааплодировали… даже Маша.

Тут же за будущего Гамлета вступились Игорь Саранцев, получивший роль Розенкранца, и Вадим Максименко, который собирался воплотить в спектакле образ Гильденстерна. Они, как истинные однокурсники, наперебой стали уговаривать Илью утвердить Богдана на роль Гамлета.

— Чудак-человек! Тебе же легче будет! — Уверяли они, совершенно искренне его.

Лицо у Ильи пылало, а может, это ему так казалось. Всё на его глазах рушилось — всё, что он задумал, всё, что затаилось в его сердце и должно было выплеснуться на сцене, — всё это в одночасье гибло. Скверно и дешево! Он не мог даже посмотреть в сторону Маши. Даже Оля, которая до этого своими маленькими мышиными глазками с симпатией смотрела на хитро-мудрого режиссера, уже, видимо, войдя в роль Гертруды, раздосадовано сучила ножками, развалившись на режиссерской кровати.

— Тогда некому играть Лаэрта, — резонно заметил Илья, пожав с деланным безразличием плечами. — Ведь вы совсем забыли, что там еще есть брат Офелии.

Все растерянно замолчали и посмотрели на Диму Серого, но тот замахал руками:

— Нет, ребята, я это не умею и не хочу, и не просите, — я не актер. Я у вас технический персонал, музыка, световые эффекты. Это я вам обещаю обеспечить в лучшем виде.

Илья победно улыбнулся:

— Ну вот! Так что я бы с удовольствием, но Лаэрта…

Но его перебила Катерина:

— Брата Офелии давайте сыграю я!

Все засмеялись. Даже Оля прыснула в ладошки.

— Катя, ты шутишь. Лаэрт — это же, это же… — Она не знала, что сказать еще, и задумалась, потом вдруг покраснела как рак и прошептала: — Ведь ты такая красивая!

Всех это почему-то еще больше развеселило. Первым расхохотался надутый от злости Илья, потом подхватили все. И гоготали так, что в стенку постучал сосед, электромеханик.

Все, конечно, согласились с Олей: что за глупость играть Катерине мужские роли? Но тут она, к удивлению всех и особенно Ильи, предъявила последний аргумент.

— Сара Бернар играла Гамлета? — спросила она вдруг с усмешкой, поразив всех, и в первую очередь Илью, неожиданным вопросом, и своей несомненной эрудированностью.

— Играла, и еще как играла, — не дала она растерявшемуся Сечину и рот открыть. — Так что, господин главный режиссер, позвольте и мне попробовать.

— Ну, Катюха! — захлебнулась от восторга Оля. — Откуда ты всё знаешь?

Та на это ничего не ответила, а только гордо повела плечиками.

На том и порешили. Катя будет играть Лаэрта. С благословения режиссера, который к своей кислой физиономии пытался приладить улыбочку, Богдан был утвержден Гамлетом. Правда, с определенным условием: если он не произнесет правильно «быть или не быть», роль у него тут же отберет несолоно нахлебавшийся Илья. Но это уже никого не волновало. Всех настигла театральная лихорадка. Эмоции зашкаливали. Договорились, что роли будут учить быстро, невзирая на постоянные вахты, авралы, занятия и зачеты.

Богдан оказался на удивление способным учеником: он довольно быстро выучил роль и с каждой репетицией всё больше и больше вживался в образ. Еще на читке по ролям Илья рассказал, что на сцене в образе Гамлета блистал сам Владимир Высоцкий, поразив Богдана, который об этом ничего не знал. Оказалось, что он очень любит творчество Высоцкого, и как-то на репетиции, принеся гитару, исполнил пару песен из его репертуара. После этого открытия у будущего Гамлета появилась характерная хрипотца и он стал очень органичен.

Совместное творчество так всех захватило, что, даже встречаясь просто так, вне репетиции, ребята начинали обсуждать проблемы, возникающие во время репетиционного процесса. Посте пенно и весь экипаж проникся театральной темой; у артистов пытались выудить, «что там у вас происходит» и «а будет ли смешно». Но те держались стойко и всё больше многозначительно отмалчивались: мол, скоро сами увидите, что тут говорить…

Во время вечернего променада на верхней палубе капитан окликнул Илью:

— Тут весь экипаж в нетерпении и ожидании. Когда же премьера?

Илья на секунду задумался — вопрос застал его врасплох. И вправду, конечно, репетировать ужасно интересно, но он и сам уже чувствовал, что надо обозначить какие-то сроки.

Капитан помог ему:

— Если бы мы показали это на рейде Сингапура…

— А когда вы планируете там быть?

— Прибытие в порт планируется на тридцатое августа. Успеете?

У Ильи почему-то похолодело внутри. Неделя. Успеют ли? В принципе, что касается ребят, он за них не тревожился. Даже за Гамлета. Тем более за Офелию. Единственное, что его беспокоило, это костюмы. Катя с Олей взялись сами попробовать их сшить и пропадали вечерами в каморке у шкипера, у которого была швейная машинка. Он ворчал, но девчонок не прогонял, а сам из своих запасов подкинул им матерьяльчика на пошив «одежи» для представления.

Так что премьера спектакля должна состояться на рейде Сингапура.

Из записной книжки.

25 июля.

За стеной у соседа электрика будильник, который по утрам не трезвонит, как нормальные будильники, он просит, жалобным голосочком: — «Хозяин, вставай! Ну, вставай, пожалуйста! Пожалуйста, я прошу тебя!» — Потом начинает истерить: — «Вставай, вставай, вста-а-а-вай!»

Слышится прокуренный кашель, слышу, как сосед за стеной ворочается в постели. Встает. Поднимаюсь и я.

Капитан, за обедом объявил, что в Малайзию не заходим…. Зато в Сингапуре будем три дня.

29 июля

1°40′ — Северной широты,

102°41′ — Восточной долготы,

Глубина — 38 метров,

Скорость -8,3 узла

Остров Бенкалис по правому борту в 16 милях, по левому борту в 14 милях Малаккский полуостров. По левому борту маяк — Мудах-Салатан

Где-то рядом Сингапур, в переводе город Льва, температура 26–27 градусов, хмарь, чуть накрапывает дождь, встречные корабли, будто размытые акварели художника-мариниста.

В воздухе улавливается дымок, будто где-то в деревне крестьяне палят опавшую листву и засохшую, чуть подопревшую от недавних дождей ботву. Чудно!

30 июля, 7-30 утра.

По правому борту показался Сингапур. По левому, небольшой маяк и островки, крохотные, покрытые кустарником. Пролив узкий, корабли, большие и маленькие, снуют туда-сюда, как по оживленной улочке.

Вечером забрел в гости к радисту, говорили с Евгением Александровичем о душе моряка и верности. Начальник радиостанции, под гитару и вино, разоткровенничался, извинившись за явную банальность, уверил меня, что каждый моряк живет надеждой, что его на берегу ждет верная жена и эта самая надежда и есть главная ценность, которую они хранят из поколения в поколении в семьях моряков.

Никогда не предполагал, что эти суровые моряки такие сентиментальные.

1 августа

Побывал в Сингапуре, в составе небольшой группы, Пал Палыч, врач и я. Все-таки мы поколение, испорченное Интернетом и телевидением. Город состоит из сплошных дорогих отелей, небоскребы подпирают небо. Сплошной хайтек. А мне ни холодно и не жарко, мне все равно. И все тут втридорога. И ничего не радует мой замыленный глаз. Мне бы м-а-а-ленький островок, горячий песок и минимум цивилизации. Фотографирую, так, все больше для отчета.

Ложусь с мыслю, что просыпаться надо с верой в то, что утро будет добрым, день интересным, а встречи эпохальными…

2 августа

Я понял, почему, вчера меня не вдохновлял Сингапур. Сегодня все по другому. Какая архитектура, какие витражи, везде городская скульптура, цветут тропические цветы, деревья. Поют песни. На берег озерца выползла морская черепаха. Посмотрела осуждающе на нас с Машей и опять ушла на дно. У черепахи было такое же настроение, как у меня вчера. Какой удивительный город Сингапур!

Премьера

У нас режиссеры научились читать в пьесах между строк то, о чем автор и не подозревал.

Фаина Раневская

Наконец настал тот день и час, когда весь личный состав во главе с командиром и старпомом занял места на верхней палубе, в «партере». Публика, как говорится, пребывала в большом нетерпении. Сцену от зрителей отделял занавес из белой двунитки, на котором краской были нарисованы кроваво-красная корона и три розы. Задником служил урбанистический пейзаж Сингапура с его упирающимися в небо небоскребами и заревом огней.

Старший электрик освещал двумя прожекторами импровизированную сцену, которая расположилась между амбулаторией и средней рубкой, как раз рядом с угле кис лот ной станцией. Отдельным софитом ожидаемое действо подсвечивала луна. Небо над голо вами нетерпеливых зрителей было уже усыпано мохнатыми южными звездами. А вот будущие театральные звезды, с благословения врачихи оккупировав ее хоромы и превратив их на время в гримерку, поправляли прически, наклады вали грим, подшивали подол платья у королевы и лихорадочно пытались на всякий случай еще раз повторить выученные назубок роли. Заглянувший было к ним Петрович прикрыл в недоумении дверь, увидев галантное английское общество шестнадцатого века. Костюмы и вправду получились на славу, а у Лаэрта и Гамлета были настоящие рапиры. Где их достал Илья, он никому не распространялся. В общем, попахивало сенсацией, и все это чувствовали, даже злейшие враги Ильи и злопыхатели.

Режиссер, как и подобает моменту, нервно бегал по палубе и ждал сигнала. Ребята продолжали что-то бормотать себе под нос, — наверное, повторяли роль или молились театральным или морским богам. Девчонки заламывали руки и иногда нервно хихикали.

Лишь Катерина и Галлеев были спокойны, но, будто бойцы, сдерживающие себя перед рингом, дичились друг друга и держались на расстоянии. Катя была в белой рубахе навыпуск, в лосинах, мягких серых сапожках и при оружии. На голове у нее был черный бархатный берет с настоящими страусиными перьями. Главный электрик, достав из рундучков свои богатства, помог актерам с реквизитом и всякими интересными штучками.

Над губой она пририсовала себе еле заметные усики и стала напоминать обликом романтичного юношу с портрета Рембрандта. Сходство добавили вьющиеся волосы, которые она выпустила из-под берета. Это была уже не Катерина, а Лаэрт, жаждущий отмщения за смерть отца.

Мрачный Галеев держался особняком, стоял за занавесом, укутавшись в плащ, и смотрел на небо. Вер нее, это уже тоже был не курсант Владивостокского морского университета, а настоящий принц датский, размышлявший, за что положить свою жизнь, стоявший перед выбором между честью и долгом. У Гамлета, как и у Ильи, вертелось в голове сакраментальное «быть или не быть», но каждый из них вкладывал в это свое понятие.

Начало задерживалось: ждали капитана и пом капитана по УВР Ширшову, которая накануне появилась на паруснике, ошарашив всех своим появлением. Она, оказывается, определив списанную в Суэце с корабля по болезни курсанта Соломко в медицинский стационар, убедила руководство морского университета, что должна непременно, дабы дисциплина на парус нике не упала окончательно, остаток пути до Владивостока пройти вместе с ребятами. И, когда парусник находился в Малаккском проливе, в сутках хода до рейда Сингапура, где уставший эки паж и курсанты должны были сделать трех суточную остановку для отдыха и пополнения запаса пресной воды, она тут же вылетела самолетом в это государство-остров. Появление ее на утреннем построении курсанты встретили угрюмым молчанием. Не успев еще заглянуть к себе в каюту, она первым делом устроила головомойку дневальному за непотребный вид. А уж от него раз неслось по кубрикам — Баба Яга вернулась.

Наконец капитан и она появились и уселись рядом со старпомом и главным механиком. Ширшова, будто зная, что Илья на нее смотрит, качнула голо вой: мол, ну что же ты, братец, — мы здесь, начинай. Илья толкнул Диму, чтобы тот включал музыку, а сам полез на надпалубную надстройку, где еще с прошлого вечера было смонтировано несколько прожекторов, чтобы освещать его предполагаемый режиссерский триумф.

Серый включил музыку, и занавес с кровавой короной посередине пополз в разные стороны, тем самым разорвав монаршую тиару на две части. Взорам зрителей предстал во всем своем великолепии ночной Сингапур, а перед ними на почти всамделишном троне восседала Королева с рыжими, как у Бабы Яги, волосами. Она засучила ножками, и тут же все узнали, кого Оля Лесогоркина пародирует. По рядам прошелестел тихий неуверенный смешок. Королева спрыгнула со своего трона и прошлась по палубе. И так она это сделала, что курсанты уже дружно заржали. Но дальше произошло настоящее чудо и чудо это игра актеров. Кровавая история о борьбе за престол, о безумце Гамлете, любви и отмщении, так всех захватила, что заставила всех сидящих на палубе, от капитана, до послед него курсанта и кастелянши, буквально замереть, в сопереживании главным героям.

На импровизированной сцене творилось что-то невообразимое. Страдания Лаэрта, ужимки и гримасы Полония, полная драматизма сцена встречи Гам лета с Офелией были встречены такими громкими аплодисментами, что казалось, вспыхивающие над ночным городом огни фейерверка тоже принадлежат до бесконечности счастливым актерам.

Когда спектакль закончился, овации продолжались минут пять. Почему-то требовали автора на поклон. Так как Шекспир по известной причине выйти не мог, выволокли Илью в свет прожекторов. Реформатор и интерпретатор вели кого драматурга неуклюже кланялся и от счастья принялся целовать всех актеров; правда, Маша вырвалась и не позволила себя облобызать. Катя с Олей, расчувствовавшись, даже пустили слезу. А курсанты и матросы с боцманами и обслуживающим персоналом неудержимо продол жали хохотать, узнав в образе Королевы помощника капитана по УВР Ширшову, в Короле — характерные покачивания головой и при щур, напомнившие всем бравого капитана парусника, ну а образ Полония был весь слеплен из изречений Пал Палыча, умело вживленных в шекспировский текст саркастическим режиссером и автором хулиганской переделки самого великого драматурга.

На следующий день только и разговоров было, что о премьерном спектакле. Илья ходил с видом скромного победителя или первооткрывателя: «К чему эти овации и восторженные взгляды вслед? Как я устал! Ребята, а я и завтра, и послезавтра что-нибудь поставлю, открою, преодолею. Просто я такой — Илья Сечин, не больше и не меньше».

Но недолго ему пришлось почивать на лаврах. Баба Яга на следующий день, когда они выходили после обеда из кают-компании, привела его в нормальное состояние. Надо сказать, по прилете из Владивостока она привезла кучу каких-то инструкций, приказов и вдобавок новых идей, которые непременно нужно быстро и без проволочек воплощать в жизнь. Она прихватила воспарившего над серой повседневностью режиссера за локоток и заглянула ему вопросительно в глаза:

— Я, конечно, восхищена игрой наших ребят, тем более такого у нас еще не было. Я даже не обижаюсь на некие намеки. И от всего руководства вам гран мерси. Но! — Тут она, сделав паузу, легким движением руки убрала прядь своих рыже-медных непокорных волос со лба. При этом она чуть нахмурилась, а улыбка тут же перестала быть чарующей. Но! — повторила она вкрадчиво. — Я и руководство морского университета не очень довольны вашими репортажами, а еще более возмутительными считаем ваши грязные инсинуации в отношении Владивостокского учебного судна, на котором вам была оказана честь — да-да, честь — пройти вместе с экипажем весь этот непростой маршрут. Бестактность — вот диагноз вашему поступку. Вы же, оказывается, пишете в своей Ростовской газетке разные маргинальные сюжетики, не отдавая себе отчета, что это, что это… — тут она запнулась.

К ним не спеша, подходил капитан.

— Что это может повлиять на реноме нашего университета. — Закончила она, наконец, свою фразу. — Ладно, договорим после. Если вы, господин корреспондент, не возражаете, я посещу вас сегодня в десять вечера. И будьте, пожалуйста, на месте. — Она быстро ретировалась.

Капитан улыбнулся, провожая ее взглядом. Видно было, что он эту рыжую бестию знал как облупленную, но мирился с ее скверным характером, так как она могла управлять этими двадцатилетними жеребцами не хуже фельдфебеля. И главное, приструнить пацанов у нее получалось легко и непринужденно, да так, что и Петрович и Пал Палыч иногда просто цокали от восхищения языком и переглядывались: ну, бой-баба!

— Что же, Любовь Ивановна опять недовольна тобой? Судя по всему, у нее настроение не очень. Ну-ну, не обращай внимания. А у меня разговор серьезный. Жду тебя ровно в десять у себя. И прошу, не опаздывай.

Илья задумчиво кивнул. Лишь вечером он сообразил, что и Баба Яга, и капитан назначили ему рандеву на одно и то же время.

С большим успехом, в декорациях Сингапура прошла премьера «Гамлета». Оказывается, текст В. Шекспира довольно легко укладывается в современные реалии, существующие на флоте. В сценке, представленной курсантами, собрался «педагогический совет», то есть Король, Королева и Полоний, с большим намеком на руководителей практики и офицерский состав парусника. Бесподобны были и Гамлет, и Офелия! Была и любовь, злодейство и интрига. Не обошлось и без режиссерской эксцентричности. Судите сами: — в спектакле, возникали и новые персонажи и совсем не шекспировские коллизии. Дошло до того, что разбирали на «педсовете» два дела.

Курсант Витренко совершил серьезный проступок — забыл… побрить ноги. За это его предложили списать прямо в море. На радость акулам.

Ребята в новом амплуа руководителей королевства Датского сыпали остротами, которые, будь жив классик драматургии, он бы обязательно оценил. А курсант Гаврилов, отъявленный нарушитель, посмел держать руки в карманах! Строгий «педсовет» решил, что за такой проступок его нужно протащить под килем (способ наказания в эпоху парусного флота) или как минимум отрубить ему руки.

— Килевание, он должен пройти килевание, а не психологические тестики! — неистовствовали кровожадные члены «педсовета».

Персонажи получились характерные и довольно похожие на своих прототипов. Зрителям, шутки очень понравились, правда, после этих сценок подшучивали уже над «актерами»:

— Ну, все, допрыгались, дошутились вы, господа курсанты. Завтра, ну в лучшем случае, послезавтра, все отчислят!

— Не отчислят, — уже вполне серьезно защитил смелых артистов капитан парусника Синицын, поддержав ребят веским словом, и энергично махнул при этом рукой. И сделал этот жест именно так, как его только, что изобразили в одной из сценок. Что вызвало бурную реакцию и гомерический хохот среди податливых на смех зрителей.

Что особенно интересно; в 1607 году на корабле «Красный дракон» следовавший из Англии в Индию, матросы развлекали себя тем, что тоже ставили «Гамлета». Так, что, к великому сожалению, мы не первые, кто в море пробует себя в искусстве. Но зато мы можем смело объявить о некой преемственности поколений моряков.

И. Сечин, обозреватель НИО МГУ им. адмирала Г. И. Невельского, с борта ПУС «Надежда»

Вьетнам

И те же люди, да не те нравы.

Русская поговорка.

Парусник не спешит, осторожничает. Идет на моторе. Крутая волна и свежий ветер. Лоцман, молодой, улыбчивый вьетнамец, с золотыми зубами, почти во весь рот, знает свое дело. Все песчаные банки, камни и другие неровности дна он знает на зубок. «Надежда» тоже это все узнала, то и дело, цепляясь брюхом, за илистое дно. Мелководье. Уже давным-давно море не синее и не голубое, а коричневое. Залив Бакбо, напоминает больше болото, то тут, то там, пучки зеленой травы, ветки, а то и стволы деревьев попадаются на пути. Дельта реки Хонгха и реки Киньмон, довольно непрезентабельна, вьетнамский трудолюбивый народ превратил их берега в грузовой порт, который тянется на многие километры. Народ высыпал на палубу, отвык ший нос, несмотря, что парусник идет по рабочей и не очень чистой речке, улавливает незнакомые, пьянящие запахи тропических цветов. Божественное благоухание доносит ветер, с невысоких гор, покрытых тропическими лесами. На подходе уже был Хайфон — предпоследний порт, куда должна была зайти «Надежда», преодолев почти три тысячи миль, после того как она покинула гостеприимную гавань Сингапура. В Хай фоне намечались представительские встречи с местным морским университетом и трехдневный отдых экипажа. Побывавшие до этого не раз в Хайфоне, ребята из экипажа советовали всем попробовать личи, дуриана, морских гадов. Но предупреждали, все, что на тебя смотрит и ты хочешь это попробовать, с дуру пробовать не надо, можешь очутиться в больнице, а то и на том свете. Есть надо только в больших и серьезных ресторанах, а не на базаре, или на улице, в частных заведениях, где запросто можешь, что-то подхватить нехорошее.

Купить же здесь было особенно нечего, это был не туристический маршрут. Моряки, которые волею случая оказались здесь, в основном приобретали, матерям, женам и любимым, в качестве подарка, нитки жемчуга и дешевые изделия из серебра.

Местные собаки, удивленные появлением белых людей на улочках Хайфона, довольно бурно реагировали, облаивая со всех сторон вальяжных морячков с парусника.

Илья хотел, было прошвырнуться по городу, но через пару часов бесцельного болтания, решил вернуться. Его мучила совесть. Маша готовилась к экзаменам, да еще была на дежурстве.

Так и проторчал в некотором отдалении, от нее. Она грозила ему кулачком, когда он невзначай попадался к ней на глаза: — Что ты, мол, тут бродишь, дискредитируешь меня.

Нет, любовь это трудное испытание, решил Илья. Окончательно обидевшись, ушел в каюту и завалился спать. Давно он уже так крепко не спал. Во снах они гуляли вместе с Машей по Ростову. Он выступал в роли гида. Но дорога, почему упорно приводила его к кафе, где был убит Арсен.

11 августа.

Южно-Китайское море. Залив Бакбо. Вода в заливе, будто кто глину намешал. Появились комар, коих не было до сих пор. Докторша в обязательном порядке предлагает всем выпить таблетку от малярии. Схожу к ней в носовую рубку в амбулаторию, в гости, заодно таблетку проглочу.

Из записной книжки.

Конец августа. Сплошной «андестенд»

Третий курс — это уже практически все выкованные и вылепленные мужики, настоящие мореманы. Для них нет свободной минутки, потому что каждую они используют по назначению: что-то учат, повторяют, оттачивают мас терство. Не все, конечно, есть и лоботрясы. Их немного, но тут особый случай, и они тоже поднапряглись. Особенно сейчас, в связи с посещением Хайфонского морского университета, все как-то подналегли на разговорный английский. Тут большая заслуга преподавателей, которые вдалбливают своим подопечным, что представительские задачи в недалеком будущем в первую очередь нужны им и только им. Настоящим покорителям морей и океанов придется не раз и не два, а может быть, тысячу раз заходить в порты Китая, Вьетнама, Лаоса, Сингапура и других приморских стран, где очень тяжко без разговорного «аглицкого». Всё это они отлично понимают, потому с таким остервенением и зубрят, даже самые махровые лентяи. Наблюдаю и радуюсь. Во, молодцы!

Написал эту писульку… Надеюсь, это понравится Ширшовой. Тут я представил лицо Татьяны Владимировны: «Илья, ты дискредитируешь звание журналиста». А что делать, Татьяна Владимировна, это вам там, в кабинете на Большой Садовой, легко и комфортно, а я тут такого наворотил, что и сам не разберусь… Мама! Хочу домой!

Тем же вечером. Вернее, уже ночь

Оказывается, сегодня понедельник. Осталось меньше двух недель до порта Владивостока. Давали на завтрак вареную картошку и какие-то ошметки селедки в ужасной уксусной подливке, сдобренной черным перцем. На корабле второй случай заболевания ветрянкой. Скорее всего, не будем заходить в южнокорейский Пусан. Вода из крана идет рыжая. В общем, как-то это всё грустно.

Все еще август…

Идем в Южно-Китайском море. С утра пасмурно, ближе к трем часам пополудни пошел дождик. Есть надежда, что мы все-таки зайдем в Пусан. Когда встречаюсь со старпомом, отвожу глаза. Он-то не ведает, что я его записал в главные преступники…

Еще несколько страниц из записной книжки.

20 августа.

Идем через Тайваньский пролив. Глубина 20 метров. Накрапывал с утра дождь. Вчера пролетел рядом с парусником одинокий альбатрос. Чего они по одиночке летают? Повсюду окружают нас небольшие рыбацкие ржавые посудины, под китайским флагом. Тралят рыбу.

23 августа. Восточно-Китайское море.

С утра дождь. Первый раз проспал зарядку, не слышал радио.

23 августа. Ночь.

По периметру океана, будто огни театральной рампы. Это зажгли свои прожектора десятки рыбацких суденышек, таким способом они ловят кальмаров. Довершала эту грандиозную картину бархатный занавес звездного неба. Тихий шелест волны и почти художественное посвистывание ветерка в снастях.

Преподаватель английского

Ученость — это сладкий плод горького корня.

Исократ

Как известно, каждый морячок должен уметь достаточно прилично изъясняться на английском языке. И тут не поспоришь. Если уж вышел в международные воды, будь готов на вся кие там provide your contact information. И если ты не ответишь, затупишь — от этого зависит не только твоя жизнь, но и, может быть, сотни других. И в принципе если бы только по этим показателям выбирались будущие судоводители, то пацаны, познавшие море через парус, курсанты третьего курса морского университета, в основной массе были уже готовы. Они могли говорить почти свободно, не роясь в разговорнике, знали специальную терминологию на английском языке — в общем, в случае чего не посрамили бы честь русского моряка и родного Владивостокского морского университета.

Светлана Анатольевна Тузикова, преподаватель английского языка, была строгой, но справедливой. Курсантов она гоняла своим особым способом: увидев, что кто-то из них «плавает» по теме, она ласково, но при этом довольно нудно на чистейшем английском объясняла попавшемуся, что от возмездия никто не уходил и что язык выучить придется, если он хочет стать настоящим моряком. Кто бы спорил с ней!

Была она не красавицей. Приближаясь к возрасту «ягодки опять», пыталась найти свою любовь в стенах университетской кафедры, но что-то не сложилось. Разуверившись в том, что у нее будет своя семья, она погрузилась в учебный процесс и выныривала из него, только когда замечала какого-то особо тупого экземпляра, пытающегося овладеть ее любимым английским, без видимого энтузиазма. Тут у нее просыпались материнские чувства, она наседала на тунеядца до тех пор, пока тот, сам того не ожидая, начинал лопотать по-английски. Она была неудержима в том, чтобы дать лентяю шанс исправиться и постараться понять и выучить грамматическое значение, форму и ее синтаксическую функцию языка Байрона и ее любимого Уильяма Блейка. Получившие от нее «черную метку» становились отверженными; они всего боялись, даже собственной тени, они с криком убегали от нее в мужской гальюн или выпрыгивали из окна, лишь бы не встречаться с Тузиковой. В стенах родного университета им это с трудом, но удавалось, но плохо приходилось тому, кто попадал в ее нежные пухлые ручки на паруснике. Бежать было совершенно некуда, разве лишь на дно морское.

Когда курсант Курханов на первом же занятии, еще когда «Надежда» прокладывала себе путь в Черном море в сторону Босфора, не ответил на простецкий вопросик преподавателя, он даже и не понял, что его песенка спета. Тузикова тогда всех ласково опрашивала и наконец, обратив свои лучистые, цвета фисташки глаза на него, задала невинный вопрос: «How are you doing?» Курханов, в это время грезивший о своей девушке, вспоминавший последнюю их встречу на пирсе перед расставанием на долгие шесть месяцев и пытавшийся воспроизвести ее образ на обложке тетради, даже и не понял, что обращаются именно к нему, и тем более не смог сообразить, чего от него хочет эта тетка с дулей из соломенных волос на голове. Тузикова еще раз обратилась к нему и, не получив ответа на такой легкий вопросец, поставила в журнале возле фамилии Курханова галочку. Судьба-злодейка криво улыбнулась от предчувствия дальнейшего нелицеприятного факта в биографии курсанта Курханова. Если бы у него теперь спросили, как его дела, — он бы, вероятно, с тоской ответил: «Очень плохо».

Первый месяц ласковой пытки он еще как-то терпел, пытаясь скрыться от надоедливого преподавателя: просился в наряды, прятался в чужих кубриках, но постепенно Тузикова, поняв алгоритм его увиливаний от нее, стала настигать его. Эту мягкую, интеллигентную экзекуцию она проводила почти в каждом походе. Нельзя сказать, что Курханов не учил язык. Он его учил. Но дело было в другом: «возлюбив» очередного курсанта, Тузикова полагала, что теперь он должен догнать и перегнать всех, — тогда и только тогда она сможет отпустить его в свободное плавание.

Однажды ребята застали бедолагу плачущим. Они даже не сразу поняли, что произошло: здоровый двадцатилетний парень плакал навзрыд. Оказалось, что до этого два часа Тузикова мучила его сентенциями и стихами Одена Уистена Хью, оказавшего влияние на всю литературу двадцатого века и на нее лично. Она заставила его выучить одно стихотворение поэта, потом другое и третье, после чего у бедного Курханова случился нервный срыв.

Кульминацией их отношений стал Сингапур, когда она через старшего преподавателя не пустила Курханова в увольнение в город, полагая, что поэзия Одена Уистена Хью с лихвой заме нит ему знакомство с достопримечательностями Син гапура. Когда перед строем зачитали списки курсантов, увольняющихся на берег, и выяснилось, что Курханов не попадает в число счастливчиков, он побежал к Петровичу узнать, за что ему такая жизнь. Тот сказал: «Парень, учи английский язык, у тебя там образовался хвост. Ты, по-моему, такой единственный».

Курханов скрипнул зубами и помчался к себе в кубрик.

Но всё бы ничего, если бы все не повторилось в Хай фоне. Фамилия Курханова, вновь была вычеркнута из списков на увольнение. От такого вероломства он бросился вон из строя и побежал, куда глаза глядят. И надо же было такому случится, что он наткнулся на нижней палубе на Тузикову, которая как раз выходила из своей каюты: она спешила к трапу, чтобы отправиться в город очередной мечты Курханова. Дверь каюты никак не закрывалась; подслеповато тыкая ключ в замочную скважину, она не могла его туда вставить.

Курханов сначала пролетел мимо нее, потом резко затормозил и, повернувшись к милейшей Светлане Анатольевне, на чистейшем английском языке разразился тирадой, где упоминалась в уничижительном свете сама Тузикова, ее мама и далее по нисходящей. А также напоследок Светлану Анатольевну послали далеко и еще подальше на английском портовом жаргоне. Курханов особо при этом поблагодарил преподавательницу, что ему не удалось увидеть мечту его жизни Сингапур и благодаря её стараниям он не познакомился с жизнью вьетнамцев в городе Хайфоне.

Что касается знания английского, то курсант Курханов проявил при этом недюжинные способности, так как, заканчивая свой монолог, он аккуратненько применил и выдержки из любимого Уильяма Блейка, так как по настоянию англичанки ему приходилось учить и его произведения. Труд Тузиковой не пропал даром: Курханов стал болтать по-английски очень бегло и, главное, правильно и понятно.

Смысл услышанного незамедлительно дошел до сознания бед ной Светланы Анатольевны. Она, не ожидавшая услышать такое в свой адрес, побледнела и упала в обморок.

Курханов же забился в кубрик и не выходил. Тузикова даже готова была его простить — все-таки английский он одолел; требовалось только, чтобы отщепенец сам подошел и попросил прощения. Но Курханов уперся и идти просить пощады не хотел. В жидком тумане оставались за бортом «Надежды» сначала небоскребы Сингапура, а теперь и пестрый мир Хайфона. Города мечты Курханова, в которых он хотел побывать с самого детства, постепенно растворялись в серо-голубом пространстве, как сказочный град Китеж. А этого он простить ненавистной преподавательнице никак не мог.

После этого вышел приказ.

Приказ № 179/14-К

августа 201… года Южно Китайское море

ПУС «Надежда»

Содержание: О наложении дисциплинарного взыскания на курсанта 11 роты СВФ МГУ им. адм. Г. И. Невельского Курханова Алексея Константиновича.

Основание:

1. Объяснительная курсанта Курханова А. К.

2. Рапорт преподавателя английского языка Тузиковой С. А. августа 2014 года, во время построения для списания на берег порта Хайфон, курсант Курханов А. К. позволил себе грубое обращение по отношению к преподавателю Тузиковой С. А.

На основании вышеизложенного

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Курсанта 11 роты СВФ МГУ им. Г. И. Невельского Курханова А. К. за грубость, проявленную к преподавателю Тузиковой С. А., СПИСАТЬ С ПЛАВАТЕЛЬНОЙ ПРАКТИКИ по недисциплинированности по прибытии в базовый порт.

2. Обращаю внимание всех курсантов на недопустимость подобных случаев.

3. Приказ довести до всего личного состава, а курсанту Курханову А. К. под подпись.

4. Копию приказа направить начальнику ОРСО МГУ им. адм. Г. И. Невельского.

Капитан ПУС «Надежда» Синицын С. А.

В приказе, конечно, закралась ошибочка, так как во время списания на берег курсант ничего криминального не кричал в адрес англичанки. Всё случилось потом, с глазу на глаз, но это сути дела не меняло: вода, что называется, хлынула и грозила смыть несчастного Курханова за борт университетской жизни…

Под колпаком

До самых простых истин доходишь иногда окольными путями.

Э. М. Ремарк

Дима Серый влез туда, куда бы ему совсем не следовало совать свой нос. Глобальная система «Эшелон» хоть и упоминалась в открытых источниках, но неохотно впускала в свои серверы непрошеных гостей. Всё это напоминало ситуацию с мышонком, пытавшимся стянуть кусочек сыра у дремавшего кота. Agreement, AUSCANNZUKUS или Five Eyes Lackland Air Force Base, Medina Annex (Сан-Антонио, Техас, США) — все они в разной последовательности «вели» парусник, то и дело получали всю информацию о его передвижении, прослушивая телефонные переговоры, скачивая электронную переписку и информацию с факсов. Они легко и, главное, незаметно подключались не только к телефонной сети общего пользования, но и к закрытым кана лам связи, спутниковым и СВЧ-соединениям. Почему такой неуемный интерес к гражданскому учебному судну — напрашивался вопрос. Серый смотрел на капитана, как смотрит на учительницу ученик, случайно узнавший о ней некие интимные подробности и застуканный на месте «преступления». Капитан не знал, как реагировать на открывшуюся ему информацию. То, что докладывал курсант Серый, всё меньше и меньше нравилось обоим. Сергея Алексеевича тревожила лишь одна мысль: что курсант может по наивности, по неопытности, да и просто так обронить пару фраз, в конце концов, просто сказать под большим-пребольшим секретом своему другу.

Шпионская программа, как и предполагал капитан, упаковывает все найденные ею на дисках компьютера файлы в архивы, шифрует эти архивы паролем и отправляет на почтовый ящик на китайском сервере. И еще Серый узнал, что к этому же почтовому ящику с июня получила доступ некая компания из штата Виргиния.

«Шибко умный парнишка, — Синицын свел брови к переносице, — шпарит как по писаному».

— Я еще два года назад как-то залез туда, куда не надо было залезать. Честно говоря, товарищ капитан, дурной был, молодой и зеленый. Денег хотел отчекрыжить у америкосов.

— Так ты, братец, хакер! — усмехнулся Сергей Алексеевич.

— Был грех. Но это в прошлом. Одумался. Хорошие люди подсказали.

Про хороших людей это была сущая правда. Как-то его, когда он еще учился на первом курсе, вызвали на беседу в управление федеральной службы безопасности по Приморскому краю. Человек в штатском долго его расспрашивал о родителях, об учебе, о том, какие фильмы он любит смотреть и какие книги читать. Говорил он неторопливо, щурился, ласково дергал свои рыжие усики и посматривал искоса на недоумевающего курсантика. Это было очень странно: и разговор ни о чем, и эта его медлительность, и кажущаяся мягкость… В конце разговора, когда бедный начинающий хакер готов был упасть на колени и в чем-нибудь сознаться своему визави, тот предложил ему, ухмыльнувшись, не мочить ноги, когда тот ходит под дождем, а то может простудиться и, заболев, угодить в больницу.

После посещения такого заведения Серый с еще большим энтузиазмом засел за учебники, а «Защита программного обеспечения» Д. Гроувера стала на время его настольной книгой. Когда его сокурсникам на лекциях преподаватель рассказы вал о знаменитых российских флотоводцах Макарове, Ушакове, Сенявине, он бредил программистами всех мастей: Дювалем, Карло Гецци, Левенталем, Линусом Торвальде и в конце концов выбрал себе в качестве гуру Мартина Фоулера. Но и тут он не удержался, а поспорил с его сентенцией, которую тот когда-то изрек: «Любой дурак может написать программу, которую поймет компилятор. Хорошие программисты пишут про граммы, которые смогут понять другие программисты». В его интерпретации это звучало несколько иначе: «Любой дурак может написать программу, которую поймет компилятор. Хорошие программисты пишут программы, которые не смогут увидеть или понять другие сторожевые программы». Совсем обнаглев, он послал эту свою сентенцию, ему на его электронку в Бостон, выудив адресок из интернета, с тайной надеждой, что он ответит ему. Но ответа не последовало.

На самом деле ему так хотелось, чтобы всё, что он делал во всемирной паутине, не привлекало ничьего внимания. И это ему почти всегда удавалось. Просто в университете не подозревали, что у них учится компьютерный гений, который полемизирует с самим Мартином Фоулером. Правда, Фоулер тоже не догадывался, что у него есть оппонент во Владивостоке или все-таки делал вид, что это так.

Теперь Серый стоял перед капитаном и размышлял, как бы попроще объяснить, что ему удалось нарыть, и при этом не показаться уж слишком умным. Многоопытный капитан с интересом разглядывал курсанта, давно поняв, что перед ним стоит настоящий тихушник и умняга.

— А дальше по нашему делу что-то конкретно ты скажешь?

— Вы что-нибудь слышали о комнате 641-а?

— Нет, — капитан отхлебнул из чашечки остывший кофе.

— А вот я случайно влез в одно дело. Там система работает над тем, что занимается поиском и возможной нейтрализацией террористических баз и маршрутов наркотрафика. Комната 641-а очень любопытная, на мой непрофессиональный взгляд. В нее заведены оптические каналы связи от оптических делителей, что дает шанс прослеживать любой интернет-трафик, а это, как вы понимаете, дает потенциальную возможность быть в курсе всех событий напрямую. Я могу сказать точно, что дяди, которые интересуются конкретно нами, сидят где-то в Сан-Хосе. Это достаточно точно.

— Нами интересуются, чего бы? Готовят еще провокацию. — Капитан выжидающе глянул на курсанта: всё ли он сказал?

Компьютерный гений пожал плечами, мол, делайте выводы сами. Серый переминался с ноги на ногу. Честно говоря, его совсем не грела информация, которую он нарыл. Уже не грела. Его всегда интересовал не результат, а действие. Именно это его когда-то остановило на полушаге от преступления, когда ему нужно было ударить на клавишу «энтер» — и два с половиной миллиона долларов пошли бы в путешествие по миру, пока не приземлились бы в его кармане. Но в последний момент он этого не сделал. Это был страх. Он был не совсем безбашенным. Вернее, он был очень любопытным мышонком, но не любил дергать уснувшего на время кота за усы.

Наркотики

Несть греха в курении табака.

Д. Фонвизин

Времени оставалось все меньше и меньше, до прихода в порт приписки парусника и Илье казалось, что он вот-вот упустит самое главное, для чего он собственно здесь. Почему, на него не выходит, тот, кто здесь с ним. И главное, нет до сих пор точной информации, что же там в трюме. Может это только его больное воображение, и в трюме ничего нет. Или все-таки есть.

Как-то после ужина заманил Серого к себе в каюту.

— Хочешь, холодненьким апельсиновым угощу. — Как только тот выдул целых два стакана, он включил музыку и перешел на шепот.

— Вот бы, достать ключ от холодильной камеры. Сока попить! — он выжидающе посмотрел на Серого. Я тут веду журналистское расследование. Начпрод курсантам и команде сок не в полной мере отпускает.

— Илья, тут осталось десять дней до берега…

— Мне очень надо! Заглянуть в закрома начпрода. Как бы это провернуть. Может, поможешь мне. Одному ни как.

Серый замялся. Это все-таки не компьютерная игра, тут могут и по башке надавать.

— Давай я подумаю…

Илья вдруг испугался. Зачем он взваливает свои проблемы на ничего неподозревающего юношу. Что-то я и вправду заигрался в шпионов.

— Димыч! — давай так, ты только постарайся меня понять. Вся эта кутерьма, с компом, не просто так. В камере, может быть не совсем сок. Ты понимаешь меня. Верно, там не задекларированный товар! Проверка, на вшивость, как друга прошу, если, что сможешь меня выручить.

— Не вопрос конечно. Как только это сделать, не очень понимаю. — Серый, разомлел. Просили, его как друга. И, в конце кон цов, интересно все-таки. Я не последняя птица на корабле. То капитан, просит меня, не болтать языком, то этот странный корреспондент, с непонятными идеями. Расстались они с тем, что строжайшая конспирация и помощь по первому зову будет обеспечена. Сам того, не ожидая, впечатлительный курсант стал тенью ходить за начпродом. Просто так. Иногда пытаясь подслушать, о чем тот ведет разговоры…

Ага! — размышлял курсант, лежа в кровати, — так я тебе товарищ режиссер и поверил. Стал бы ты соком заниматься. Тут дело почище будет. Так, как террористов на судне не наблюдалось, то если верить америкосам из комнаты 641, то у нас на судне наркотики, тут и к бабке ходить не надо, решил задачку умный Дима Серый. И как настоящий естествоиспытатель он решил проверить свою теорию, и помочь другу, тем более Илья, так много говорил о соке, то проверить надо в первую очередь именно пачки с соком. Не будут же они хранить наркотики просто так, в полиэтиленовых мешках.

И тут его величество случай, подвигнул Серого не дожидаться особой просьбы в помощи от Ильи, и предпринять решительные действия.

Накануне Серому удалось проникнуть в каюту начпрода: тот опрометчиво оставил ключ в дверях каюты.

Как Димка и предполагал, четыре запасных ключа от продуктовых камер лежали в недрах письменного стола с про нумерованными бирками: одна пара ключей под номером «один» и вторая пара — под номером «два». Трясущимися руками, оглядываясь — а вдруг начпрод вернулся, — Серый снял с кольца ключ под номером «два» и, высунув нос в коридор, огляделся. Палуба была пуста. Кругляк в это время сражался с Ильей в шахматы на юте. И дело близилось к финалу. Илья в очередной раз тер пел полнейший разгром.

Серый решил сам проверить для начала возникшие в его голове предположения. А к Илье заявится уже с конкретным результатом.

Весь последующий день он ходил как тень, боясь теперь попасться начпроду на глаза. Он представлял, как, встретившись с ним, от страха закричит: «Мама!» — и выпрыгнет за борт. Ему казалось, будто у него на лице написано, что он мелкий воришка. День тянулся так медленно, словно не должен был кончиться никогда. Но вот кончился и день, и долгий пустой вечер, когда Серый, сидя в кубрике, пытался готовиться к экзамену по астрономии. Ничего не лезло в голову, только назидательные сентенции старого капитана, ныне преподавателя астрономии Бориса Ивановича, всплывали в сознании и звучали рефреном, почти убаюкивая: «Основное на практике — научиться измерять высоты светил. Готовить секстан к работе, измерять высоты, исправлять измеренные высоты поправками… По формулам или с помощью таблиц рассчитывать счислимые высоты и азимуты светил». Серый смотрел на свои конспекты, формулы роились у него перед глазами малюсенькими таракашками и разбегались в разные стороны. Форменная шизофрения! Заглядывал командир роты Петрович, поинтересовался, почему он не спит, похвалил за трудолюбие и упорство и бесшумно растворился в полутьме. Серый продолжать зубрить как ни в чем не бывало. Наконец, когда в кубрики и каюты заползла глубокая, влажная, душная и немая субтропическая ночь, все угомонились, даже качки, побросали свои снаряды, уснули все, не спала лишь вахта и наш герой.

Дима тихо, стараясь не скрипеть, поднялся с кровати. Его товарищи безмятежно дрыхли. В соседнем кубрике тоже не было движения, лишь как-то с подвыванием, жалостливо храпел толстяк-неваляшка курсант Бабаев. На удивление, мандраж закончился. Из дверей он шагнул уже совершенно спокойным и даже уравновешенным донельзя человеком.

На всякий случай у Димы с собой была кружка; ежели кто-то из вахтенных встретится с ним на главной палубе, у него железная отмазка: иду, мол, к титану, за кипяточком, кофейком побаловаться, а то все равно не могу уснуть…

Дневальный на посту, надев наушники, что-то увлеченно бубнил, — оказалось, совершенствовал свои знания английского.

— These are neutral waters. It is very interesting… — повторял он монотонно одно и то же. Почувствовав присутствие кого-то, оглянулся.

— Что, не спится? — спросил он, сонливо позевывая и поглядывая на гостя недоброжелательно. В его взгляде читалось: бродят тут всякие лунатики…

Серый разорвал пакетик с кофе, высыпал содержимое в кружку и невозмутимо в ответ утвердительно кивнул головой:

— Кондиционер совсем не тянет, душно.

— Ага, — прямодушно и без каких-либо эмоций откликнулся дневальный и опять уставился в толстенный потрепанный англо-русский словарь.

— Пойду-ка я на верхнюю палубу, полюбуюсь на звезды.

— Чеши, — снова монотонно отозвался курсант и безразлично повернулся к нему спиной.

Пройдя дальше по коридору, Серый еще раз внимательно посмотрев в его сумеречную перспективу, осторожно толкнул дверь и тут же ее за собой захлопнул. Постоял, затаив дыхание, и в два бесшумных прыжка очутился у проема. Лестница, которая вела вниз, на камбуз и к холодильным и продуктовым камерам, была совершенно пустынна. В полутьме тамбура он пытался услышать какие-либо посторонние звуки, но, кроме монотонно гудевшего дизель-генератора, ничего не было слышно. И уже, собравшись с духом, он хотел, было ринуться вниз, но чуть не нарвался на идущего на встречу вверх по лестнице начпрода. Тот закрыв камеру на висячий замок и, тихо насвистывая какую-то незамысловатую мелодию, поднимался на главную палубу. Вальяжно следуя по направлению к своей каюте, он иногда притормаживал у чьей-нибудь двери, прислушивался и не спеша двигался дальше. Наконец он остановился у своей каюты и вдруг резко развернулся, так что Серый едва успел скрыться за углом.

Громко хлопнула дверь. Выждав несколько секунд, Дима выглянул из своего убежища.

Палуба была пуста. Для того чтобы окончательно убедиться, что Кругляк заполз в свою нору, он остановился у его каюты и, нагнувшись, стал перевязывать шнурки на кедах. За дверью довольно фальшиво прозвучала «Песенка Герцога» из «Риголетто» и скрипнул стул. Потом в каюте зашумела вода, льющаяся из крана, и раздались какие-то булькающие звуки. Серый не сразу сообразил, что начпрод чистит зубы. Наконец стало окончательно тихо; видимо, тот уже завалился спать. Да и пора уже: стрелки на наручных часах показывали двадцать минут второго.

И вот перед ним массивная металлическая дверь, запертая на висячий замок. Дима еще чуть-чуть постоял, а потом достал из кармана ключ. Ладони были липкие от страха. Негромко щелкнул замок.

В камере, после душной каюты, было прохладно и свежо — просто рай. Серый стал осматриваться: в углу на поддонах стояли в упаковках соки.

Открутив крышечку у тетрапака, он потянул серебряный язычок фольги. Прислушался. Всё так же мирно тарахтел движок, было тихо и спокойно. С опаской глотнул из пакета. Это был прохладный, божественный апельсиновый сок.

Дмитрий стал переставлять упаковку за упаковкой, потряхивая у уха и проверяя, булькает или не булькает там, внутри. Прошло уже минут двадцать, и в холодильнике, хотя температура там была плюс пять градусов, Серому стало даже жарковато. Мышцы начинали ныть, а того, что он надеялся найти, не было. Неужели он всё себе напридумывал и начпрод просто-напросто не очень симпатичный, скверный по характеру человек, а не какой-то наркоторговец? Через полчаса уже должны были спуститься повара и курсанты из наряда на камбуз чистить картошку. Надо было проваливать, и чем быстрее, тем лучше. Отхлебнув еще раз из начатого пакета, он стал выставлять пачки в обратном порядке. Но что-то все-таки его не отпускало.

В каждой упаковке было шесть пачек сока, плотно запеленутые в полиэтилен. А что, если в упаковке, скажем, четыре пачки сока и две пачки с тем, что он предполагает? Недаром же начпрод не разрешает никому даже заходить в холодильник, а сам выдает сок уже не в упаковках, а по отдельности.

Дмитрий вытащил из угла очередную упаковку и решительно надорвал полиэтилен. Потряс над ухом одну пачку, вторую, третью… В четвертой явно ничего не плескалось и не булькало. Да, так и есть. Кирпичик тетрапаковой упаковки с надписью по-английски «Апельсиновый сок» был довольно увесистый, и там могло быть всё что угодно, только не сок. Осторожно вскрыв пачку, Серый накренил ее, пока из нее тонкой струйкой не посыпался белый порошок.

— Вот это да! Отрава! Что и требовалось доказать, — выдохнул он облегченно, без всякого удивления. С тревогой взглянул на часы. Было уже без четверти три. Поставив всё на место, он захлопнул камеру холодильника, повесил замок и собирался уже незамеченным взбежать по ступенькам наверх.

Но тут от стенки, из темноты, отделилась две фигуры. Серый от неожиданности даже ничего не успел произнести, как у него неожиданно схлопнулось сознание.

Ночью Илье снился сон. За столом сидели отец с матерью. Оба с тревогой смотрели на него и молчали.

— Ну что же вы всё молчите и молчите? Подскажите, как мне быть? Предположим, пойду я сейчас к капитану, скажу: так и так, у вас тут на корабле полно наркотиков. Он, конечно, вызовет, скажем, старпома и еще кого-нибудь, а может, и не вызовет, а скажет: «Присядь, дорогой», а сам достанет пистолет из ящика стола — и бамц меня пулей в глаз! Потом мое тело — в ковер и ночью — в море к рыбкам.

Илья заметался по измятой простыне и проснулся. Несколько минут полежал, прислушиваясь, как гулко стучит сердце.

— Параноик!

Илья мельком взглянул на себя в зеркало: и вправду, на него смотрело не очень симпатичное существо. Он даже сам удивился своему виду: легкая небритость, уголки губ обвисли вниз, на переносице глубокая морщина, сухой блеск глаз — ни дать ни взять сумасшедший. Он выпил остывший чай из стакана и опять завалился в кровать. Такое впечатление, что сон стоял, как в видеомагнитофоне фильм на паузе. Стоило ему только прикрыть глаза — опять появились родители, сидевшие за столом и с печалью взиравшие на собственное чадо.

Тут вдруг заговорила мать своим, как всегда, безапелляционным, не терпящим возражения тоном:

— Не многовато ли для тебя экстрима за последние три месяца? Зачем же ты ввязался в это дело? Ты, как твой отец, все время лезешь на рожон.

— Это проклятое журналистское чутье не подвело меня и сейчас.

— Я требую, чтобы ты все свои действия согласовывал…

Тут ее перебил отец. Во сне он был в морской форме и с кортиком:

— Ты нарыл опять на десять томов расследования. Но тебе от этого не легче. Тут ты не спрячешься, как в городе, и тебя так аккуратненько приберут, а потом напишут: пропал при невыясненных обстоятельствах. Предположим, 15 градусов 47 минут северной широты и 109 градусов восточной долготы; слева Вьетнам, справа Парасельские острова.

— Шли мы тогда, товарищ следователь, узла четыре с половиной. Глубина — метров восемьдесят.

Из темноты эфира сновидений вдруг возник ночной гость, штатский, который инструктировал Илью в полной темноте у него в спальне. Он почему-то держал за рукав официантку Наталью.

— А вы что скажете, Наталья? Вы ведь его обслуживали.

— Конечно. Но я ничего не знаю. Поужинал он, как обычно, плохо. Так, поковырялся в тарелке. У нас была гречка… нет, вру, макароны с сыром. Он носом своим поводил-поводил, а есть не стал. Он же у вас, как это… ну, из этих… мажоров. Утром я его не видела. Но он частенько к завтраку не появлялся. Журналист, одним словом. — И голос у нее почему-то был очень похож на голос Маши.

«И скажет это следователю, — с издевкой подумал Илья. Открыв глаза, он заметался по всклоченной простыне от удушья, захватившего его во сне. — А потом еще задаст вопрос, очевидно, ожидая утвердительного ответа. Мол, что вы еще хотели, журналист? Интеллигент, одним словом! И улыбнется своей ядовитой улыбкой. Ведь так, товарищ из органов?»

— Да, это было в конце августа. Мы к Хайфону подходили, — зашептали губы Ильи за официантку. Он физически чувствовал, как она ломает себе руки в нервной судороге.

И следователь запишет: пропал где-то в Южно-Китайском море.

Затереть и убрать все следы до прихода в порт Владивостока, времени хватит с головой. Самое главное, нет сотовой связи. До Сингапура не было, а после — в редкие минуты, в основном вечером. Идти к тому же добряку-радисту нет никакого резона: где у тебя уверенность, что он не в доле? Или вообще капитан — это так, для отмазки, а главный совсем не он…

Тут Илья окончательно проснулся. Болело горло, его бил легкий озноб. «Зачем я посвятил в свое дурацкое расследование Серого?» — корил он себя. Хотя он прекрасно знал, зачем это сделал: ему уже осточертело нести этот груз одному; тем более Димыч косвенно, конечно же, понимал, после «интересного» инцидента с компом, что корреспондент не просто так на корабле, «семечки пощелкать», что тут во время продвижения к родному Владивостоку творится какая-то нелицеприятная история. История со многими неизвестными. И надо играть на опережение, но с кем и, главное, как играть?

Единственное, чего Илья не мог предвидеть, — что Серый сам отправится проверять его версию, при этом, не посвятив его в детали собственного расследования. И конечно, он не мог знать, что Серому в данную минуту угрожает смертельная опасность.

Спаситель

Если ты и далек от Господа нашего,

Но Он-то то всегда рядом с тобой.

Просто ты этого пока не понимаешь…

Динь, как и все вьетнамцы в массе своей, был невысок ростом, худощав и смуглокож. Но, что сильно отличало его от соплеменников, у него были светлые волосы и курносый, хотя и довольно длинный нос. Это ему досталось от американского морпеха, переспавшего с его матерью в сайгонском борделе. И имя он получил соответствующее — Динь, что означало «встреча». Видать, свидание было и правду для американского парня и молоденькой вьетнамской блудницы чем-то особенным, так как из борделя он ее вытащил, снял дешевые комнаты в десятом квартале, и они зажили как муж и жена. Он ее звал Тина, потому что это было созвучно ее имени Тиен. И обещал, как закончится война, забрать с собой в Штаты. Но не случилось. Парня убила не пуля, не снаряд, не мина, а желтая лихорадка. Свалила она его быстренько, не желая подождать, когда над ним похлопочут военные эскулапы, и на десятый день гроб, укрытый звездным флагом, с телом морпеха по имени Энтони Уокер Джуниор отправился по воздуху в Колорадо.

Плоду любви Энтони и Тиен было тогда всего восемь месяцев, и насладиться лаской американского папаши он, естественно, не успел. А поскольку последующие три года прошли у него под кроватью или в бамбуковом рундучке, чтобы не мешал маме зарабатывать на пропитание своим телом, он привык быть один. Ощущал он себя одиноким всю сознательную часть своей пятидесятитрехлетней жизни. Он и не знал ничего другого. Оттого что был постоянно один, он практически не научился говорить. Не разучился, а именно не научился. Когда ему хотелось петь, он что-то мычал себе под нос, и этого ему хватало. Иногда, так, для себя, выдавит какую-нибудь фразу: «что-то холодно» или «что-то жарко» — и всё.

На его не очень-то красивом лице, будто вдавленном от удара молотом, застыла выразительная гримаса боли. Она отпечаталась у него на лице с детства, да так и не прошла, не исчезла. Это когда его вместе с матерью били палкой какие-то коммунистические фанатики. Как «американскую подстилку», маму били особенно жестоко. Тиен тогда умерла, и ее тело пролежало рядом с ним несколько дней, а его нашли грязного, голодного, крепко вцепившегося в материнскую холодную руку. Кругом бегали крысы и пищали. Его отправили в детский дом, так как родственников у него не оказалось: всю их деревню сожгли напалмом америкосы со светлыми волосами, такими же светлыми, как у него. Динь не очень жаловал людей, он их боялся. Для него все они были непонятны и, как ему казалось, враждебны. Он не знал, чего от них ждать.

Когда ему исполнилось десять лет, он сбежал из детского дома и поселился на крохотном кусочке островка в дельте Меконга. Жил он тем, что удавалось поймать в воде или на суше. И тут он, который мог быть примером кажущейся медлительности, становился очень даже расторопным и прытким. Ни ящерка, ни лягушка, ни рыбка на перекате ручейка не смогли бы скрыться от его ловких рук.

К пятнадцати годам он обзавелся старенькой лодкой, которую нашел на утреннем берегу после бушевавшего две недели тайфуна. Теперь он навсегда ушел от людей в море. Возвращался Динь на сушу лишь изредка, чтобы поменять улов на деньги и купить что-нибудь из одежды или немного риса. Море стало его домом. И его это устраивало. Но плохие люди, как он считал, поделили неделимое: они поделили морские просторы, и теперь просто так рыбу ловить было нельзя. Диня гнали отовсюду, лодку дырявили, его несколько раз били. Артели, которые поделили всю морскую гладь, не очень-то терпели конкурентов, даже если конкурент хотел выловить всего десятка два рыбин. Динь уходил в море ночью, он стал рыбным пиратом — потрошил чужие сети, раз ему не разрешали ставить свои. И брал он немного, так, чтобы эти плохие люди не догадались. И ему это удавалось. Жил он где придется, его не интересовал быт; ему вполне хватало того, что он мог подложить под голову старую кастрюльку, а укрыться куском выцветшего брезента от кузова военного автомобиля, чтобы почувствовать себя на верху блаженства. А чтобы блаженства было больше, он пел нескончаемую песню из набора гортанных звуков. Тихо, под нос, чтобы никто, кроме него самого, не слышал.

Тихой августовской ночью его старая, пропахшая рыбой лодчонка скользила по водной глади в двадцати милях от острова Лишен. Удача была сегодня на его стороне. Пол-лодки было завалено живым селедочным серебром. И, хотя ночная вылазка пришлась Диню по душе, на его лице, морщинистом и небритом, не было ни йоты удовлетворения; оно оставалось таким же скорбным и печальным, как всегда.

Море всё искрилось под мягкими волнами таинственного лунного света. Мириады звезд безмолвно смотрели на него, одинокого рыбака, затерянного в морской пустыне. Иногда казалось, что по каким-то неведомым законам небо превращалось в море, а море — в черное мерцающее звезд ное небо… И тяжелый, влажный и теплый воздух тут же пере рождался в морскую водицу, а парившая, искристая водная поверхность тяжелой шелковой сизой скатертью, переходящей в черноту по краям горизонта, уползала в небеса.

Вдруг Динь увидел, как на него, будто из белесого тумана, из дурманного сна, откуда-то из небытия, надвигается большой белый корабль. Шел он, несмотря на размеры, почти так же тихо, как и его старая посудина. Лишь слабое шипение разрезаемого форштевнем полотна уснувшего ночного моря можно было услышать чутким ухом. И вот, когда судно подошло совсем близко, Динь понял, что это не мерцающий туман окружает корабль-призрак, а огромные кипенно-белые паруса, поймав ленивый попутный ветерок, движут его величаво по лунному фарватеру погрузившегося в сон моря.

Диме трудно было дышать: рот ему заклеили скотчем, к тому же из носа сочилась кровь. Ноги были связаны, руки тоже — за спиной. Ему хотелось разглядеть мучителей, но мешала глубоко надвинутая вязаная шапочка. Он почти не сомневался, что один голос принадлежал коку Кривому, а вот второй… он слышал этот баритон не раз, и это знакомое, чуть окающее произношение… Что-то не срасталось в его голове, не идентифицировалось с конкретным человеком, как он ни напрягал свои мозги.

Почему-то не было никакого страха; казалось, что вот сейчас, в последний момент, кто-то ударом ноги выбьет дверь — и его спасут. Он задыхался еще и от бессилия, от досады на себя за то, что неосмотрительно повернулся спиной, не бросился первым на них, не закричал, в конце концов. Ведь он всё знал наперед, весь вечер перед этим моделировал ситуацию, и по всему выходило, что он только своим хладнокровием и бесстрашием одержит победу. И ему — нет, не посмертно, — а на плацу морского университета, при всех, прочитают указ и наградят орденом. Молоденькая корреспондентка попросит: «Расскажите, как это было». — «Я прочитал в его глазах испуг и понял, что этот испуг — залог моей победы», — ответит он ей, совсем при этом не рисуясь.

«Куда же он кинется бежать с парусника, когда я почти Джеймс Бонд? — думал он. — Я ему скажу: "Ну вот, пройдемте!" — и не торопясь, конечно, настороже, пойду за ним, сопровождая его в каюту капитана». И эти наверняка дрожавшие руки, и всамделишный испуг в глазах, и эта почти мольба дать ему сигарету… И этот, как ему показалось, дрожащий фальцет: «Отпусти меня…»

Он был готов к победе, а не к поражению. Потом — окрик из темноты. Он рефлекторно повернулся и даже увидел мельком чью-то руку, скорее всего, начпрода, но почему-то не бросился, чтобы рывком обломить — этот прием они много раз отрабатывали с отчимом, — а, наоборот, неожиданно для себя уклонился вправо, считая, что трусливый удар пролетит мимо. Удара оттуда и не последовало вовсе; кто-то резко осадил его прыть, обрушившись на затылок. Это была молния, это была сконцентрированная горная лавина, это было метеоритное попадание в голову. Мозг Димки отключился, он упал как подкошенный. И вот теперь, обнаружив себя на стуле, в каюте, связанного по рукам и ногам, он не думал о трагической раз вязке. Ужасно болела голова, хотелось пить, то и дело перед глазами мелькали вперемежку оранжевые и красные круги. Он попытался трепыхнуться, но руки и ноги были завязаны мастерски. Пробовал сосредоточиться на том, что говорили эти мерзавцы, но никак не мог разобрать, о чем они совещались, совершенно не обращая на него внимания. Звенело в ушах. И еще все время он разгадывал этот дурацкий ребус: кому принадлежал второй голос? Но ответа не находилось. И вот эта петля — кто же второй — затягивала его, он от злости стал сучить ногами, но получил несильный пинок в бедро:

— Сиди уже, тварь!

— Погоди. Скажи, кто еще знает, что ты здесь?

Димка замычал.

— Что? Открой ему рот.

Кто-то с силой рванул скотч, запечатывающий рот. Юноша с жадностью стал хватать воздух, будто рыба, выброшенная на берег, широко щерясь синюшными губами.

— Подонки! Я вас узнал…

— Ну, молодец, парень! Кто еще в курсе? Корреспондент, да? Он тебя послал? Говори! Корреспондент? А может, Ширшова или… Говори!..

— Я скажу… я вам всё скажу! Я шел за соком, холодненьким! А если бы знал раньше, что тут у вас спрятано, обязательно бы доложил, чтобы вы сгнили в тюрьме…

Та же рука бесцеремонно опять залепила ему рот.

— Найди мешок, осталось не больше сорока минут. Его мы не можем оставить…

— Но мы же так не договаривались… — Голос второго звучал нерешительно.

— Это, на самом деле, даже счастливый шанс. Если даже и есть наблюдение, мы это сразу узнаем… я это узнаю. Пропал курсант ночью в море. Никаких следов нет. Но будет следствие… Всё внимание — в эту сторону. Конечно, жалко пацана. Жалко.

Чего он полез? Придурок! Но у нас другого выхода нет. Придет комиссия: будут трепать капитана, Палыча… Нам это на руку. У нас несчастный случай: свалился за борт, смыло волной. Всё! Сконцентрируются на этой проблеме. Я не думаю, что при таком положении вещей кто-то будет сверять декларацию судовых запасов с их наличием в холодильнике.

Второй голос, мягко окая, что-то возражал, но слов было не разобрать. «Где-то я слышал этот говорок», — опять отметил про себя Дима.

Спорящий что-то быстро, скороговоркой выпалил и при этом грязно выругался.

— Ты знаешь, что поставлено на карту. Не хочу тебе напоминать, но… Вспомни, во сколько обошлась операция в медицинской клинике Шиба в Израиле, твоего сына буквально вытащили с того света. Кто тебе помог? Молчишь… За всё надо платить. И потом, от тебя зависит, будет ли твой сын жить замечательно в Германии, или ему и твоим внукам оторвут все причиндалы.

— Ладно! Я понял!

— Тащи живо мешок из подсобки.

«Зачем им мешок?» — вяло соображал Димка Серый. Что-то он помнит про мешок, но что? Как болит голова, просто раскалывается на части… И еще совсем нет возможности дышать.

Мешок, мешок… Пленник опять заерепенился, замычал. Решил, надо выиграть время, дождаться, когда кто-то, наконец, выбьет дверь ногой и спасет его. Обязательно! И это будет Илья, конечно же, Илья! Кто же еще? Он знал, что Илья собирался играть с начпродом в шахматы. Серый от предчувствия удачи даже облегченно засмеялся, но, так как у него был заклеен рот, смех не получился, а из глотки вырвался победный клекот. Да-да! Он, наверное, уже проснулся среди ночи, у него забилось сердце, он почувствовал беду… Илья, где же ты?

Дима сильнее замычал и засучил ногами; извиваясь, он не удержался на стуле и упал. Задел виском краешек стола и на время опять отключился. А когда сознание вернулось к нему, первая пришедшая мысль была как открытие: «Я знаю хозяина этого окающего говорка! Ну, как же, это, конечно, он, Николай — «афганец», капитан из службы сопровождения». Но откуда он здесь взялся? Серый ведь лично видел, как тот усаживался, вместе с группой сопровождения, на катер у берегов Шри Ланки, чтобы пересесть на китайский контейнеровоз, проходящий в обратную сторону, в порт Суэц.

Тут же картинка услужливо всплыла в его мозгу во всей красе. Парусник тихо покачивался на пологой голубой волне, поджидая мощный катер, который должен был забрать Николая и еще двоих из сопровождения. Те с баулами, с двумя тяжеленными металлическими ящиками, где хранится оружие, перебрались на катер и, помахав на прощание руками, помчались к поджидавшему их огромному «чемодану», заслонившему собой часть береговой черты с будто нарисованными пальмами. Контейнеровоз, дождавшись их, подал сигнал, неожиданно нежно хрюкнув, и пошел-пошел утюжить голубую скатерть океана, разведя за собой нешуточную волну.

И вот теперь он явственно слышал голос Николая; сомнений быть не могло, это он.

Вошел кто-то еще. Он подошел почти вплотную к лежащему на полу пленнику и, наклонившись, пошевелил его за плечо. Дима застонал. Резко, будто нашатырь, проник в его нос удушающий, терпкий запах дорогого парфюма.

— Идиоты! — зашептал обладатель элитного одеколона. — Тут же кровь. На полу. Затирай всё к чертовой матери! Слюнтяи… Живее, я вас прикрою. Скоро все зашевелятся.

— Ладно, давай. Шустрее, шустрее!

На квелую фигурку бедолаги натянули мешок и куда-то потащили. Он стал извиваться в своем коконе, но тут же получил увесистый удар по голове и опять улетел в неизвестность.

Тем временем Динь тихонько подрулил к правому борту парусника, идущего тихо, без всплеска, будто бы по облаку, а не по воде. Увидел, что почти у поверхности воды подвешен балкончик, который, видимо, забыли убрать с борта. Он уже перекинул конец линя, чтобы подвязать свою посудину и, словно рыба-прилипала, не обременяя себя усилиями, пройти треть пути в сторону Хайнаня. Это была хорошая идея. Утлая лодчонка была полна под завязку селедкой, а его сегодня ночью что-то совсем скрючило, всё тело ныло, суставы полыхали огнем. А тут подвернулась оказия. И почему бы этим не воспользоваться?

Только он об этом подумал, как сверху кто-то послал ему подарочек. Мешок угодил прямо в центр его посудины, в приснувшую селедочную кучу. Лодка даже бортом испила круто посоленной морской водицы, но вовремя прекратила раскачиваться, решив, что ежели она еще отхлебнет, то отправится на морское дно.

Динь, которому редко судьба посылала какие-нибудь подарки, подумал, что мешок, сброшенный сверху, навряд ли содержит что-то стоящее и заинтересует его. Он ничему уже не удивлялся и сейчас довольно хладнокровно рассматривал неожиданный презент. Что бы это ни было, посмотреть не мешало, и он достал из кармана зяо — большой складной нож.

Димке Серому повезло: когда он летел вниз, то вошел в рыбную кучу не головой, а плашмя. Большой морской улов Диня спас ему жизнь. Удар все же был такой силы, что парень застонал. Занесенный складень рыбак опустил и уж хотел было от греха подальше столкнуть мешок в воду, но потом, подумав, осторожно вспорол мешковину.

Повезло Димке еще и в том, что лиходеи очень торопились; бросив мешок за борт, они не проследили траекторию его полета, а спешно покинули верхнюю палубу, потому, что до этого беспросветная мгла вдруг стала быстро расползаться, как гнилая черно-угольная мешковина. Из-за тучи выкатилась румяная, желто-розовая, как колобок, луна.

Когда Динь вспарывал мешок, он почувствовал, что вместе с материей он вспарывает и живую плоть. Серый замычал. Сталь рыбацкого ножа прочертила на предплечье неглубокую борозду длиной сантиметров десять, не задев, к счастью, никаких органов, но этого Дмитрию хватило, чтобы выйти из оцепенения от пронзительной боли.

Несколько страниц из дневника, которые я хотел удалить (как мне тогда казалось, за ненадобностью, а потом…), а потом все же оставил…

21 августа

Получили предупреждение, что китайцы на три дня перекрывают прохождение судов через Формозский пролив в связи с тем, что устраивают соревнование по плаванию между островом Тайвань и материком. Я кинулся к карте. Китайцы с ума сошли: ширина пролива составляет от 130 до 380 километров при длине самого пролива около 400 километров.

25 августа, понедельник

Вечером вошли в западный проход на Корею. С правой стороны тянется остров Симосима — один из Цусимских островов, где в 1905 году разыгралась трагедия русского флота. Только сей национальный позор произошел в левом проходе. Идем 8,4 мили в час. Координаты — 33°13’ северной широты и 128°04’ восточной долготы.

28 августа, далеко за полночь

Мы продолжаем идти вдоль Цусимских островов. Утром был слабый шторм. С островов дует холодный ветер. К вечеру волнение улеглось. По правую сторону видны огни небольших рыбацких деревень. А за кормой весь горизонт, вся чернота небесного пространства поделена на равные промежутки столбами яркого света. Это малюсенькие суденышки используют прожектора для ловли кальмара.

29 августа, после обеда

Посылаю уже маленькими пулеметными очередями вести о том, что происходит на паруснике. Всеобщая усталость. Это не видно на лицах, это не видно по глазам и делам. Это становится понятно, когда до тебя доносятся обрывки чьих-то разговоров. Все они, так или иначе, связаны с домом, с родными. Вот образчики моих вестей в контору:

21 августа. Всю ночь и утро идет мелкий, противный дождь. Парусник идет под машиной, так как паруса пришлось укутать, чтобы они не намокли.

22 августа. Появилась надежда, что мы не совсем отсыреем: после обеда решили сыграть аврал. Реи брасопили на фордевинд, и что же? Вместе с ветром ушла и надежда, что разгонимся до деся ти-двенадцати миль в час; ползем еле-еле, опять на одном движке…

26 августа. Бросили якорь на рейде, на берегу раскинулась панорама южнокорейского города Пусан. Перед прибытием в порт приписки, в родной город Владивосток, у нас есть возможность чуть-чуть пере дохнуть и насладиться красотой и величественностью второго по величине города Республики Кореи, который не без гордости носит название «морской столицы» страны.

Несмотря ни на что, учебные вахты у курсантов идут своим чередом: одни учатся определять координаты судна по заданным ориентирам и по кар там; другие штудируют МППСС — преподаватели, не делая никому скидку, продолжают принимать зачеты на знания о сочетании огней и сиг налов, которые могут подавать суда; третьи сдают контрольные по навигации. И главный бонус тем, кто не имеет хвостов, — это экскурсия по городу и знакомство с удивительной культурой корей ского народа.

И. Сечин, обозреватель ЦИО МГУ им. адм. Г. И. Невельского, с борта ПУС «Надежда»

30 августа, 23.40 по Владивостокскому времени

Мой дневник переполнен впечатлениями, но не видно еще развязки моего романа, всё так неочевидно… Я вижу, что мои главные герои любят друг друга, тянутся друг к другу, но… увы, я ничего не могу поделать. Потому что не всё пройдено и я еще сам не решил, что с ними должно произойти. Меня терзают сомнения, что делать? С одной стороны, они мне очень симпатичны и я к ним благоволю, но, с другой стороны, они такие разные… Пускай пока побудут вместе без меня. Я на время отложил финал.

P.S. Ловлю себя на мысли, что я как Господь то дарую им радость бытия и счастья, то оставляю один на один с проблемами. Я уже сам порядком устал, мне хочется побывать на их свадьбе в качестве… в качестве кого?

Я вышел на палубу. Мерзопакостная погода — дождик, ветер — по идее должна испортить мне настроение, а оно у меня на подъеме. Мне так надоели тропики, испепеляющая жара, что я готов весь свой отпуск провести где-нибудь на южном берегу Северного Ледовитого океана.

Еще неделя пути — и мы во Владике. И кажется мне, что эта неделя будет самой сложной: ведь впереди финал моего путешествия и финал моего романа…

Тревожная ночь

Тревоги дня не облегчает ночь.

А ночь, как день, томит меня тоской.

Уильям Шекспир

Ночью океан светился огнями, дальними и ближними, еле заметными затухающими и яркими, сочными. То там, то здесь возникали неясные тени маленьких и не очень маленьких островов. При полной луне издалека виднелась даже кипень прибоя.

Невольно Илье вспомнилась древняя легенда… Самурай Изанаги своим копьем ударил по колыхавшейся пучине. Несколько сотен капель скатилось с древка, образовав цепь островов. Эти острова называются Японией.

Илья, отодвинул ноутбук, посмотрел на часы: было без четверти три. Странно, Димка вечером не зашел к нему. Обычно он заглядывал на пять-десять минут, пили кофе. Какая-то необъяснимая тревога накатилась вдруг на него. Он улегся, полежал, потом вскочил. И еще минут пять вдоль и поперек померил шагами каюту. Наконец, решив, что утром, после развода, обязательно встретится с Серым, бросился в шконку и через минуту забылся тяжелым сном.

Потрепанный, побитый и изрезанный, но, как истинный русский моряк, непобежденный, — так можно было сказать о курсанте Сером, который еле стоял на полусогнутых у дверей каюты капитана. В голове у него так шумело, будто фантом шторма, бушевавшего когда-то в Аденском заливе, переселился к нему под черепную коробку. Более того, он не слышал практически ничего, только этот шторм, который накатывал, раз за разом волны боли и тошноты.

Внутреннее чутье правильно ему подсказывало, что ни в коем случае нельзя больше появляться у Ильи. Это было бы очень опасно. Конечно, гибельно для него было сейчас практически всё. И не только для него, но и для корреспондента, в это самое время тревожно ворочавшегося на матрасе у себя в каюте. Он, чудом ускользнувший от морской пучины и небытия, это прекрасно понимал. В данный момент только капитан мог его защитить; во всяком случае, ему очень хотелось на это надеяться. Прокравшись по верхней палубе, в тени палубных надстроек, он тихонько поскребся в дверь каюты капитана, при этом испуганно оглядываясь, не оказалось ли ненароком кого рядом.

Всё, что он поведал заспанному хозяину каюты, повергло многоопытного и почти не поддающегося стрессу капитана Синицына в состояние грогги — знакомое для него ощущение после кулачных боев в детстве. Когда-то он был записным драчуном, приходилось драться с приятелями стенка на стенку. И не всегда они побеждали. Но что касается духа, то его было не сломить. Тогда в мальчишечьих боях выковывался капитанский характер. Никогда не впадать в панику и держать удар. Капитан быстро пришел в себя. Он хладнокровно попытался проанализировать создавшуюся нештатную ситуацию. Итак…

На корабле, на вверенном ему паруснике, орудует банда мерзавцев, и он об этом узнал совершенно случайно. Такое с ним было впервые. Кто эти двое? А может и не двое, а больше. Лишь одного Серый довольно точно обрисовал, это был Николай из бригады охраны парусника во время прохождения через Аденский залив. Спортивный сорокапятилетний боец спецподразделения, улыбчивый «афганец», как мог он оказаться на судне после того, как покинул парусник в районе острова Шри-Ланка? Загадка. То, что второй нападавший начпрод совсем не факт. Серый был не уверен. Совсем не уверен. А вот факт, наличие в трюме смертельного груза… Сок им отгрузили в Суэце. «Сок»-то оказался с начинкой, со смертельной начинкой.

Капитан понимал одно: что бы ни произошло, ему надо при вести «Надежду» в родной порт, во Владивосток. Судно с командой должно дойти до цели во что бы то ни стало. Так его учили в морском университете, такое у него было жизненное кредо. Надо взять паузу. Главное — в дальнейшем не допустить оплошности. Он не мог рисковать ни пацанами-курсантами, ни экипажем. Необходимо найти верное решение. Теперь, когда на паруснике затаился враг, он пока не может доверять никому, даже тем, с кем проработал не один десяток лет и не раз прошел вокруг земного шарика. Не имеет права, когда за спиной столько душ.

Капитан готовил документы; он уже завизировал морскую декларацию о здоровье экипажа, теперь вот застрял на одном документе:

Оригинал данной судовой роли в единственном экземпляре находится на борту ПУС «Надежда».

Копия верна.

Штамп ФПС Россия КПП

06 11 094>

Владивосток ТП 25

Цвет штампа оранжевый

Члены экипажа

№ 83. Соломко Анастасия Сергеевна, курсант-практикант. 30.01.199_.

МВФ 0172320. Отправлена из п. Суэц (Египет) по состоянию здоровья без замены в Россию.

№ 102. Серый Дмитрий Владимирович, курсант-практикант. 17.03.199_.

МВФ 0138433. Пропал без вести.

Капитан отнял руки от клавиатуры и откинулся в кресле. Там, за стенкой, спал курсант Серый, живой и здоровый, насколько это возможно после тех злоключений, что с ним произошли в Южно-Китайском море… «Пропажа» дрыхла, и об этом знал только он; все же на паруснике считали, что он исчез в результате несчастного случая, а вот несколько человек совершенно точно знали, при каких обстоятельствах он пропал на самом деле, они были в этом уверены…

И если он сейчас наберет один номер, то… Но капитан гнал эти мысли прочь. Не время. Нет-нет, он еще подождет. Он выждет… Потому что он сам ждал звонка из Москвы. Время таяло, время просто уходило, будто песок, сквозь пальцы. Главное — парень жив. А в трюме, на борту, затаилось то, что может дать неожиданный поворот всему этому походу. На карту была поставлена и его репутация. Почему не звонил Гапонов? Неужели он прокололся? Неужели он все же ошибся в Вадиме Гапонове? В голову лезли всякие дурные мысли; он их пытался отгонять, но они незаметно опять заползали… Кому-то можно доверять безоговорочно. Конечно же, Вадиму, который сейчас при должности засел в Москве. А когда-то они вместе бороздили «моря-окияны». Уйдя на повышение, в Москву, Гапонов не зазвездился. Они частенько перезванивались, а если случалась оказия, то Синицын передавал своему другу в Москву что-нибудь из Владивостокских деликатесов.

Позвонив ему той же ночью на свой страх и риск по спутниковому, Синицын вкратце обрисовал ситуацию. Тот молча выслушал. Потом, после непродолжительной паузы, попросил никому больше не докладывать о нештатной ситуации и ждать звонка.

Задача любого мастера — поставить корабль к причальной стенке и сохранить экипаж. Это уже почти сделано: вот он, Владивосток… А с остальным будут разбираться, никому все равно не удастся удрать от ответственности.

Они не зашли в корейский порт Пусан, хотя это было запланировано, а два дня стояли на рейде, на виду всего города. До этого уже грустно парусил приспущенный наполовину флаг «Человек за бортом» в связи с исчезновением курсанта, а тут еще вывесили флаг — «Прошу предоставить свободную практику». Капитану это было на руку, чтобы до прихода в родной порт все оставались на корабле. И повод был не придуманным: заболели краснухой две курсантки; их срочно изолировали, поместив в лазарет. Катя с Олей, до этого ходившие в театральных звездах, теперь грустно томились в «застенках» у докторши. Под покровом ночи их навещали друзья, хотя это категорически запрещалось. В общем, на паруснике последние несколько дней перед прибытием в порт приписки Владивосток творилось что-то невообразимое. Пропал курсант, заболели девчонки, да еще завелись привидения. Несколько ребят клялись, что видели Димку Серого, правда, не вблизи и в полутьме коридора. И утверждали это на полном серьезе. Якобы появлялся он на главной палубе у сушилок и у кают-компании команды.

Никто, конечно, в мистику не верил. Но для общего психологического климата это было не очень хорошо. Еще приведений тут не хватало. Кастелянше Ольге Алексеевне Мишкиной, дородной женщине с добрым простоватым лицом, всю жизнь проходившей на паруснике, капитан лично сделал замечание, чтобы не распространяла слухи о том, что она на следующую ночь тоже якобы видела тень курсанта Серого. Ольга Алексеевна поджала губы и не стала перечить капитану.

Исчезновение курсанта Дмитрия Серого было четко запротоколировано в вахтенном журнале. Во Владивосток отправился подробный отчет о произошедшем ЧП. Тон начальства сразу резко изменился, явно после такого происшествия последуют определенные оргвыводы. Все ходили как в воду опущенные. То, что будут неприятности вселенского масштаба, чувствовали все. Это понимал и помощник по УВР Пал Палыч, и командир роты Владимир Петрович, и капитан, конечно, в первую очередь. Баба Яга заперлась после происшедшего у себя в каюте и почти сутки не выходила, сказавшись больной. Появилась она лишь на следующий день в кают-компании с красными от слез глазами.

При внутреннем расследовании выяснилось, что последним, кто его видел, был дневальный. Он рассказал, что глубокой ночью приходил Дима Серый за кипяточком к водогрейному баку, чтобы заварить себе кофе, и после этого отправился на верхнюю палубу подышать свежим воздухом. По словам дневального, он не заметил каких-то особых изменений в поведении Серого. Вел он себя как обычно, без особых эмоций. Больше он его не видел, так как сменился и ушел спать. Ни старпом, ни рулевой мат рос, который находился в это время на мостике и управлял судном, при этом не заметили на палубе ника кого движения.

Ребята тоже ходили притихшие, всех глубоко затронуло это происшествие. Никто не мог поверить, что вот так, в почти полный штиль, курсант мог свалиться за борт. Неужели Димка Серый сам решил свести счеты с жизнью? В это тоже верилось с трудом. Но факт оставался фактом. Человек исчез.

Сам того не подозревая, Димка чуть не подставил капитана еще раз. Когда тот стоял на мостике, Серому приспичило следующей ночью прокрасться к каюте Ильи, надеясь, что он ни с кем не столкнется, нос в нос. Он хотел его предупредить об опасности и о грузе, который таился у начпрода в одной из провизионных камер. Но какой-то шорох его напугал, и он зайцем помчался обратно. Следующая вылазка случилась уже через ночь; он не стал рисковать, а просто засунул записку Илье под дверь. Так Сечин узнал, что с его другом все в порядке. Этой же ночью кастелянша, стиравшая постельное белье в прачечной и увидела юношу, удивительно похожего на пропавшего курсанта Серого, кравшегося по темному коридору главной палубы в сторону салона комсостава.

Гапонов вышел на связь с капитаном Синицыным ближе к полудню, когда парусник давным-давно оставил за бортом, задернутым занавесками из угрюмых сиреневых туч, корейский остров Уллындо. Сказал спокойным голосом, что всё находится под контролем, и порекомендовал не предпринимать никаких действий самостоятельно. На корабле, как он выразился, есть «наш человек», который мониторит всю ситуацию с момента ее зачатия. Подсевшего на парусник «пассажира» нейтрализуют в порту.

— Ни во что не вмешивайся, делай свое дело, Сергей Алексеевич, — посоветовал он в конце их краткого телефонного разговора.

Хотя голос у Гапонова был спокойный, он капитану Синицыну очень не понравился.

Остаток пути «Надежда» шла на всех парах. На утренних построениях и при подъеме флага курсанты ежились от пронизывающего холодного норда. До родины оставалось совсем немного. Счет уже шел на часы.

Конец августа. 6.30 утра

Координаты: 27°38’ северной широты, 122°27’ восточной долготы. Идем со скоростью восемь с половиной узлов в час. ГКК (гидрокомпасный курс) — сорок градусов. Под нами толща воды в восемьдесят метров. Над нами воды еще больше, спрятанной в прохудившиеся резервуары облаков. Мимо нехотя прошлепал крыльями одинокий, озабоченный чем-то альбатрос. Куда он полетел? Где его дом? Какие-то странные вопросы стали рождаться в моей голове. Иногда кажется, что всё это никогда не закончится — ни море, ни дождь, ни полет одинокого альбатроса. Так будет всегда. Так начинается… Не хочу писать это слово! Повсюду окружают нас небольшие рыбацкие суденышки под китайским флагом — тралят рыбу. Пасмурно. И на душе тоже…

Начало сентября, хмурое утро

Как хочется хорошего, крепкого чаю, с лимоном, с двумя ложками сахара, но непременно чтобы использовали при этом не Н2О из цистерн нашего парусника, а настоящую, живую колодезную или родниковую воду…

Уллындо — по правому борту. Остров выглядит мрачным и безлюдным в сетке непрекращающегося мелкого, холодного дождя. Кажется, сама природа, сами небеса нахмурились и помрачнели, когда здесь проходила «Надежда». Ведь именно здесь, на прибрежных скалах, 16 мая 1905 года закончил свою жизнь крейсер «Дмитрий Донской». А перед этим была неравная схватка с превосходящими силами японцев. Снаряды закончились, и японцы, по сути, могли уже взять крейсер голыми руками. Вторая эскадра почти полностью погибла в Цусимском сражении. Прорвавшийся крейсер пытался дойти до Владивостока, но получил большие повреждения. Отважный командир Иван Николаевич Лебедев, раненный в бою, как оказалось, смертельно, чтобы корабль не достался врагу, дал команду бросить его на скалы острова Уллындо. Вернее, в те годы остров носил другое название-то ли Дажеле, то ли Дажелет — и при некоторых исторических перипетиях мог принадлежать Российской империи. Быть может, тогда и история с крейсером «Дмитрий Донской» была бы не так печальна. Но, как известно, история — дама суровая: что случилось, то уж не вернешь. Увы, остров не наш и даже не японский, а принадлежит Корее, и, говорят, там теперь шикарный курорт. Но сейчас в это верилось с трудом; за сеткой дождя угадывались лишь серые высокие и обрывистые берега с белой накипью прибоя. От прибрежного влажного штормового ветра, гнавшего на остров отряд за отрядом тяжелые, свинцовые, с белыми гребешками волны, закладывало уши и ныло сердце. Где-то здесь находится братская могила наших русских моряков, погибших больше сотни лет назад.

Последние мили

Господи, сделай так, чтобы я ему не разонравилась!

О. Генри

Иногда в жизнь парусника врывался какой-нибудь инцидент, о котором судачили потом начальство в кают-компании за завтраком и за обедом и курсанты в аудитории при учебном прокладывании курса и который позволял забыть на время о таинственном исчезновении Димки Серого.

В учебной аудитории все с большим вниманием слушали старого преподавателя Бориса Ивановича Бузукина, бывшего капитана, ушедшего на пенсию и сменившего капитанский мостик на учебную кафедру. Он наглядно, с подробностями и главное — с тяжеловесным морским юморком разбирал случившееся накануне происшествие на мелкие составляющие. Кто не услышал сам, перебивались слухами и пересказами. В общем, шуму было много. И даже работники обслуживающего персонала вечером на юте друг у друга переспрашивали, что же такое случилось.

На верхней палубе кипела жизнь. Небольшая группка курсантов, устроив «качалку» в районе шкафута, под сенью парусов бизань-мачты, с остервенением тягала штангу и наращивала бицепсы и трицепсы тяжеленными хромированными гантелями. Остальной народ, свободный от нарядов и вахты, кто на юте, кто на баке, наслаждался теплым вечерком.

Третий помощник нашел свободные уши двух боцманов и тройку скучающих курсантов, пытался рассказать анекдот, но то ли он подзабыл эффектный конец, то ли просто не умел рассказывать анекдоты, — когда он закончил, слушатели не рассмеялись.

Никто на палубе поначалу и не обратил внимания на огромный китайский «чемодан», странно вильнувший в сторону парусника, который, лениво переваливаясь с волны на волну, шел курсом прямиком на родной Владивосток.

— Куда его несет?! — заорал разом взопревший от волнения и тревоги старпом.

Он пытался связаться по рации с китайским сухогрузом, опасно идущим наперерез паруснику, но оттуда в ответ доносилось что-то нечленораздельное, мало напоминающее английский, и тогда старпом завопил в эфире на старом добром русском мате. Там как-то сразу забеспокоились и прибавили прыти. Курс «Надежды» они проскочили буквально метрах в тридцати и скрылись в темноте…

В древнем Китае моряки считали, что в морской пучине обитают злые духи, вызывающие волнение на море, насылающие тайфуны и бури. Но они искренне верили, что духов можно подкупить или обмануть. Для этого надо как можно ближе пересечь курс следования другого судна, желательно большего размера, и тогда духи, преследовавшие китайское суденышко, набросятся на большой корабль, а маленькое судно оставят в покое. Может, эти моряки действовали по тому же принципу. Слава Богу, «Надежда» с ними разминулась, и катастрофы не произошло.

Но эту тему недолго «обгладывали», а вернулись к происшедшей на судне трагедии: после таинственного исчезновения с парусника курсанта остальные происшествия казались мелкими и никчемными. Только и было разговоров, что о пропавшем Димке Сером. Оля с Катей ходили с красными глазами. Маша в последние дни как-то осунулась. По-детски, кулачком, нет-нет тоже утирала украдкой со щеки неожиданно оброненную слезинку и всё больше молчала.

В последний вечер они сидели с Ильей в пустынной аудитории, в кромешной темноте, друг напротив друга. Илья заметил, что даже сидеть и ни о чем не говорить с Машей здорово: всё как-то успокаивалось внутри, и наступало умиротворение. Он взял ее горячие, чуть шершавые ладошки в свои. И они вот так молча просидели с полчаса. Не хотелось ни о чем говорить. Обоим было почему-то тяжело. Наверное, от осознания того, что ничто не вечно под луной и им вскоре придется расстаться. Атак не хотелось… И ему, и Маше хотелось вот так сидеть, чувствуя, как пульсирует жилка у запястья, долго-долго, не шелохнувшись, хоть тысячу лет.

«Неужели всё закончилось?» — вздыхал безнадежно влюбленный. Машу раздирали неясные сомнения: что же это с ней? С одной стороны, ей очень нравился стройный, ужасно умный и чуть хвастливый Илья, а с другой — она побаивалась своих чувств и решила, наконец, что в них поможет разобраться только время.

— Надо подождать, — неожиданно для себя произнесла она эту родившуюся мысль вслух.

— Что ты сказала? — переспросил Илья.

— Помнишь, в Сингапуре мы с тобой гуляли по городу, и ты мне сказал, что у тебя для меня есть сюрприз?

— Помню. — Илья так сжал ладони Маши, что она вскрикнула и отдернула руки.

— Мне больно, дурачок! Нам надо подождать. Чуть-чуть. Когда там, во Владике, мы с тобой встретимся, я тебе, может быть, совсем по-другому покажусь… Всё по-другому. Понимаешь? — Она осеклась и закусила губу. — Я так боюсь, что ты просто не узнаешь меня и пройдешь мимо…

Илья попытался её поцеловать, но она вырвалась.

— Или, как в Сингапуре, начнешь…

— Молчи! Я прошу тебя, не надо… — Илья соскочил со стола, на котором сидел. — Хватит напоминать мне про Сингапур! Ну, идиот я. Прости, но я не хотел тогда тебя обидеть. Я просто…

— Просто хотел воспользоваться простодушной девчонкой и совратить. Ведь так?

— Я же тебе уже говорил, что в гостинице мы бы просто провели целый день, искупались в бассейне, который находится на крыше гостиницы, пофотографировались и поужинали вместе. Ничего такого.

— За кого ты меня принимаешь? За дурочку? Несчастный соблазнитель! — Она довольно увесисто наградила его тумаком. — Ладно-ладно, я уже всё забыла и не обижаюсь…

И тут же приползла женская, крамольная, как ей казалось на тот момент мыслишка, что она боится Илью потерять навсегда. Смутившись, она взяла его ладошку в свою.

— А у меня тоже для тебя будет сюрприз, только там, во Владике. Илье и самому было не очень приятно вспоминать тот эпизод, когда он, оплатив шикарный номер на пятнадцатом этаже в гостинице, потащил беззаботную, улыбающуюся, ничего неподозревающую девушку в отель. Номер стоил бешеных денег, но это его не остановило. За три дня до этого, с помощью Димки Серого, через Интернет он снял в гостинице люкс на один день, решив по-настоящему шикануть и показать Маше, что такое «лакшери» у золотой молодежи в Ростове-на-Дону с омарами, шампанским, и наутро — пирожные «профитроли» и кофе со сливками. Но, когда Маша узнала, зачем он ее притащил к гостинице, тут же залепила ему звонкую пощечину и чуть не разрыдавшись, убежала. Илья её догнал и минут двадцать шел чуть в стороне, не упуская из виду. Потом они молча ходили по городу, убивая время до того момента, когда катерок должен был доставить их обратно на корабль.

Хорошо, что на следующий день состоялась премьера спектакля. Гамлет их и помирил, что не мешало, впрочем, Маше от случая к случаю вспоминать тот злополучный его «сюрприз».

— Надо еще чуть-чуть подождать, — повторила она строгим голосом учительницы. Легко соскочила со стола, она приобняла совсем загрустившего неудачника-ловеласа и, слегка коснувшись губами его щеки, прошептала: — Ты подожди, уже недолго, хорошо?

Дружески потрепав Илью на прощание за чуб, она тихонько прикрыла за собой дверь учебного класса, оставив влюбленного одного в кромешной темноте.

Чем ближе были родные берега, тем свежее становилось по утрам и вечерам. На утреннем построении курсанты поеживались и прятались за спины друг друга от налетавшего холодного ветерка. Пал Палыч зябко потирал руки, покрикивал незлобиво на пацанов, назначал в наряды. Ветер всё свежел и раз вел уже нешуточную волну. Парусник в белых одеждах горделиво шел, вспарывая океан. С каждой морской милей наш парусник идет все живее и живее. Холодный норд-ост напомнил, что грядет осень; стало заметно прохладнее. Экипаж и курсанты по утрам меняют легкие футболки и шорты на свитера и штаны. Во время утренних и вечерних парусных авралов, когда нужно долго находиться на ветру, ребята достают из сумок теплые вещи. Тем более удивительно, что как-то рано утром на бегущем такелаже фок-мачты была замечена лету чая мышь. Днем солнце выглянув не надолго, еще отрабатывает свое. Но и тучи, и вода стали свинцовыми, а налетающий время от времени ветер пронзителен и резок. Много островков в кипени прибоя. Скалы, будто клыки дракона, то тут то там, торчат из водоворотов, все в серой пене и брызгах. Берега пустынны и неприветливы. Чувствуется, довольно приличное течение. Ни малейших признаков жизни. Ночь, сплошная темень, нет ни луны, ни звезд, все в сплошной сетке дождя. Кажется, по ночам, будто мы идем по своей воле в морскую преисподнюю к Нептуну. Только мысль о том, что до Владика с каждым днем, с каждым часом остается все меньше морских миль, дополнительно греет всем душу.

Илья закончил статью; она шла отдельным файлом, помеченным 29 августа. Сформировал с десяток фотографий, где было несколько снимков, в том числе и с летучей мышью, которые он посылал с надеждой, что те, кто следит за его посылками, поймут их тайный смысл. На них впервые мелькнула и фигура кока, который вообще не светился. Было большой удачей ухватить его в кадр. Начпрод тоже фигурировал. Он, в отличие от Кривого, фотографировался с удовольствием. Его мерзкая физиономия и до этого не раз мелькала в фоторепортажах, но в университете отсеивали многое из того, что присылал Сечин, оставляя в основном общие планы, ну и работу курсантов на реях, за штурвалом или за учебниками во время занятий. Илья давно учуял эту тенденцию и уже не сопротивлялся, посылая то, что могло попасть в дневник похода, который вел международный отдел Владивостокского морского университета.

С распростертыми объятиями

К нам приехал наш любимый…

Из старинной величальной гостю.

На траверзе с правого борта показалась череда будто обуг ленных, угрюмых, в белой оборочке прибоя, островов Пахтусова.

До дома оставалось менее семидесяти миль. Синицын вызвал к себе в каюту старпома. Тот тотчас же явился, наглаженный, при полном параде.

— Все документы по курсантам, личному составу готовы, — доложил он и положил папку и журналы на стол.

От него несло за версту хорошим французским одеколоном и коньяком. Капитан поморщился, но ничего не сказал.

Когда старпом вышел, из смежной комнаты высунулся нос Димки.

— Я узнал, товарищ капитан, я узнал! — Побледневший курсант со страхом смотрел на дверь, за которой только что скрылся старпом.

— Что ты узнал? Ну-ка, спрячься! — зашипел на него Синицын. Он затолкал Серого обратно, туда, откуда тот появился. — Ну, говори!

— Одеколон! Я точно помню, я его никогда не забуду, этот запах. У старпома, который только что заходил, тот же одеколон.

Около полуночи капитан позвонил в службу порта Владивосток и заказал «власть». Погранцы, таможенники и роспотребнадзор соизволили откликнуться ближе к утру. Пока ждали «власть», команда и курсанты сидели по кубрикам и каютам; лишь старпом со старшим механиком то и дело поднимались на мостик, что-то рассматривали на лоциях и картах и о чем-то при этом довольно громко спорили, потом долго стояли на баке, жестикулировали и продолжали кричать друг на друга. Когда движимый журналистской любознательностью Илья приближался к ним, те, как по команде, замирали и хмуро смотрели в его сторону: мол, чего приперся, проваливай!

Илья, предоставленный самому себе, долго гулял по волглой от утренней сырости палубе, с любопытством вглядываясь в неясные очертания сопок и далекие, будто дрожавшие на резком ветру огоньки, — это был уже пригород Владивостока. На палубу вышел хмурый капитан и сделал замечание свободолюбивому корреспонденту, напомнив, что все должны до особого распоряжения находиться на своих местах. Илья ретировался, впрочем, успев заметить, как неспешно подошел пограничный катер, вынырнувший из белесого, подранного в клочья хулиганистым ветром тумана. Как подавали трап, он уже не увидел. А ему так хотелось для истории запечатлеть «государевых людей», взошедших на парусник!

То, что Илья застал в своей каюте, заставило его сильно занервничать. Всё было перевернуто вверх дном. Кто-то злонамеренно представлял дело так, будто хозяин ужасно психовал, пытаясь что-то скрыть накануне проверочных мероприятий таможенников и пограничников, и в спешке оставил кучу улик для проверяющих.

Вот сверток, который неизвестно откуда появился в бельевом ящике, нарочно просунутый между задней стенкой шкафа и перегородкой так умело, что если особо и не приглядываться, то ни за что не догадаешься, что за «подарок» тебя ждет. Это если не приглядываться. А кто-то специально засветил белый бумажный уголочек и приоткрыл ящик. В свертке оказался порошок белого цвета. Но это была липа, которая на ощупь больше походила на пищевую соду. А может, и не сода. Но это должно обязательно заинтересовать погранцов или таможенников. Вроде как прятавший был не особо аккуратен или уж совсем дебил. Репродукция на стене висела криво. Когда Илья попытался повесить ее прямо, он обнаружил полиэтиленовый конверт, скотчем приклеенный к обратной стороне репродукции. В конверте была толстенькая пачка долларов и пять листочков, исписанных текстом на незнакомом языке. Единственное, что там читалось более-менее понятно, это по какому-то явному разумению его имя на «аглицком». Гость или гости хаотично разбросали вещи, включили ноутбук, но не смогли взломать пароль, а может быть, и взломали.

Илья огляделся еще раз. Надо срочно прибраться, пока всё тихо и никого нет. И все-таки как было бы здорово узнать… Ведь если они влезли туда, то могли догадаться. Хотя… Илья облегченно вздохнул. Важно, что он жив, успокаивал он себя. И почти здоров. Почти. Нервы ни к черту. Зачем он вообще согласился принимать участие в этом представлении? Но сейчас и это почти не важно. Почти. Это «почти» везде преследовало его. Не хотелось думать о плохом именно сейчас, на финише.

Он еще раз внимательно огляделся. Всё было так демонстративно разбросано, сдвинуто и переставлено, что тот, кто это сделал, явно хотел, чтобы Илья поднял какой-то шум вокруг этого инцидента. И самое главное, была совсем непонятна конечная цель этой провокации. Что же делать, что делать?..

Обернувшись на шорох, он оторопел. В дверях стояла Любовь Ивановна, в руке она держала флешку.

— Ничего не надо трогать. Вас должны взять. При свидетелях, с описью и как полагается… Потерпите, Илья, так надо…

Она это прошептала ласково и утвердительно качнула головой: мол, не сомневайся…

— У вас есть еще не более пяти минут. Тут инструкция, я не могла вас ни о чем предупреждать, и вообще… Всё узнаете позже. Главное, вы должны сделать сейчас так, чтобы оттянуть внимание на себя. Понимаете?

Она вложила флешку в потную ладонь Ильи и ободряюще улыбнулась.

— У вас мало времени. Особо не скандальте, но и не молчите. Всё будет хорошо…

Дверь за ней тихо прикрылась.

Что за наваждение, что за бред? Илья в растерянности никак не мог вставить флешку в USB-разъем компа. Наконец ему это удалось. Открыв папку, он прочитал инструкцию, где ему следовало прикинуться «веником», подписывать все бумаги, не психовать, но постараться вести себя как можно более вызывающе. Главное, чтобы его взяли, с большим шумом и с помпой. Обязательно. После прочтения сего письма тут же его удалить…

Конечно же, Илья не знал, что этот отвлекающий маневр был рассчитан на то звено УФСБ по Приморскому краю, которое не курировало операцию. Но в том подразделении сидел человечек, координировавший и сливавший дальше всё, что происходило на данном этапе, и этот человек, очень большой начальник, уже был на прослушке. Стоило взять Илью, который формально был заслан как проводник, со счетами, но не отвечающий за груз, должен бы поступить звонок в Москву, где находились люди из оппозиции, к властям. Они должны были поднять большой шум. Очень большой. Но этого нельзя было допустить. Другие парни хотели заработать много «зелени», очень много. Россия бы просто бы захлебнулась от этой партии. На кону стояла операция с бюджетом в четверть миллиарда долларов. Притом в Штатах были люди, которых устраивал любой из сценариев: или продвижение партии и её реализация или вскрытие карт с подключением оппозиции к властям и создание бунта на корабле под названием «Россия». Третий сценарий — это обнаружение и купирование всех метастазов, проникших во властные структуры общества. Операция, была несколько раз под угрозой провала, и наконец, по приходе «Надежды» в род ной порт, должна была наступить развязка. Дальше уже вся цепочка — в Штатах, Египте, Панаме и в России, от Владивостока до Екатеринбурга, Питера, Москвы и Ростова-на-Дону — находилась под неусыпным контролем. Спусковым крючком был арест корреспондента, и дальше, по цепочке, начиналась спец операция. Когда генерал УФСБ по Приморскому краю сделал определенные «телодвижения», мышеловка захлопнулась. Сотни людей в разных концах света ждали сигнала. Для Ильи это был звездный час, но он этого не знал.

Когда Илью выводили, почти никого не было на верхней палубе, только капитан и старпом. Лица и одного и другого были вытянуты в недоумении. Капитана, перед тем как задержать корреспондента, пригласили в каюту, где находились двое понятых — моторист Вдовин, живущий по соседству, и электромеханик Юрий Иванович; оба стояли растерянные и совершенно не знали, как реагировать на происшедшее. Капитана ввели в курс событий. У старика электромеханика бугрились желваки на худых щеках, он сверлил Сечина уничижительным взглядом. Вдовин сжимал кулаки; казалось, что он сейчас саданет начинающего наркодилера в челюсть.

— Вот гад! — прошипел он. — На нашей «Надежде»… Да я тут… Да мы тебя на рее бы подвесили!..

— Тише, Вдовин! Без резких движений! — осадил его капитан. — Разберутся. — Он углубился в чтение протокола. В каюте стояла гнетущая тишина.

Илья сидел тут же на диванчике и блудливо улыбался. Это поразило всех.

— Что это такое? Ты с ума сошел, парень… — Капитан Синицын оторвал глаза от протокола.

Илья ничего не ответил, лишь нервно повел плечами.

Два погранца не спеша несли немудрящий скарб корреспондента — ноутбук, чемодан и баул, а также «вещдоки» в полиэтиленовом пакете. Когда по штормтрапу Илья спускался на пограничный катер, он пытался по-прежнему беззаботно улыбаться, но это у него уже плохо получалось.

— Вот те на! — озадаченно поскреб затылок старпом. — Никогда бы не подумал: вроде нормальный парень. А, поди ж ты…

— Да-а-а! — глубокомысленно протянул капитан. — Ему лет на семь светит эта заморочка. А меня, видать, спишут на берег… — Он с досадой махнул рукой.

Постояв чуть в раздумье, взлетел, почти не касаясь поручней, на капитанский мостик и, глядя в бинокль, еще долго провожал пограничный катер, пока тот не скрылся из виду за одним из островков.

Парусник покачивался на легкой волне. Впереди была бухта Золотой Рог. Там еще стелилась у лиловой воды предрассветная дымка, вдалеке виднелся сонный, только-только просыпающийся Владивосток. Из-за кромки воды выползало яичницей-глазуньей сентябрьское прохладное солнце. Начинался новый день.

Весть о том, что арестовали корреспондента и режиссера морского «Гамлета» Илью Сечина, мгновенно разнеслась по кораблю.

Пал Палыч сидел у себя в каюте, когда ему доложили о ЧП с корреспондентом. Тот чмокнул в удивлении.

— И такэ бывае, що свиння спивае… — глубокомысленно изрек он и полез в холодильник, где у него стояла початая бутылочка хорошего виски.

Маша сначала не поверила, потом разревелась в голос. Петрович попробовал ее успокоить. Приняв грозный вид, он прикрикнул на зареванную девчонку, а потом, сам испугавшись своего крика, прижал ее к груди и, как дочку свою, гладил по пшеничным волосам, шептал:

— Ну, не плачь шибко! Да ты, девка, влюбилась! — догадался он. — Упустил я из виду, не запеленговал! Любишь? Эх ты! Может, это ошибка какая. Не такой он парень. Не убивайся так. Всё образуется, вот увидишь.

Катя с Олей в темноте каюты вдруг тоже зарыдали. Петрович цыкнул на них.

— Нашла кого любить… Отбой аврала! Не наш он. Так, прибился. Мы тебе морячка найдем.

— Спасибо, Владимир Петрович, я уж как-нибудь сама… — Она утерла слезы. Глаза у нее сузились. — Не мог он это сделать, не мог!

Катя с Олей сидели на краешке койки, сцепившись руками, и молча, сострадающе смотрели на подругу.

19 сентября

Писать уже почти нечего. Всё уже произошло. Чистенький, аккуратненький дневник превратился в затертый брульяр, в увраж, забрызганный моими мужскими слезами. Затем я убрал все междометия и уж совсем сопли. И слезы. Я их полностью уничтожил. На мелкие кусочки разорвал все листочки, выдранные аккуратненько из дневника… на мелкие-мелкие… и рассыпал в море, в холодное Японское… Пусть оно и знает мои слабости… только оно, неласковое сентябрьское Японское море. Когда вот-вот, менее чем через сутки, должны были появиться погранцы… Вдруг кому-то из них захочется открыть мой душевный ларчик… Ну, чисто теоретически… Не надо им этого знать! Не надо.

P.S. Разве я это предполагал (О боже, как давно это было — целых восемь месяцев назад!), когда писал 7 января в своем дневнике, что ему и только ему могу открыть самое сокровенное, — и вот я рву доверенное на мелкие кусочки! Я стал слаб духом? Или, наоборот, сильнее себя тогдашнего, отвергая себя образца домореходного периода (не всего, конечно)? Философский вопрос, который будет меня несомненно какое-то время мучить, пока я не придумаю на него ответ. Одно я знаю: я стал другим. Надеюсь, я стал лучше…

Фиалкою, расцветшей в холода…

20 сентября, раннее утро.

Одно я понял: чтобы превратиться в настоящего моряка, каждый индивидуум проходит несколько этапов, и первый из них — это щенячий восторг от морского горизонта, от пустоты пространства, в котором месяцами нет ни возвышенностей, ни низин, ни лесов, ни полян — ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Написал это и засомневался: а понял ли я, что… Зачеркнул. Но зачеркнул так, с опаской, нерешительно, оставляя возможность прочесть позже тот сумбур, который выплескивал ранее на бумагу. Одно, наверное, я для себя уяснил: без морских просторов мне будет трудно жить. Хуже жить. Невозможно жить. И это главное. А второе, тайное, что когда-либо должно было выползти наружу, — я влюбился в свою героиню, которую нарисовал.

Вот уже оркестр на главной площади Владивостока, сверкая медью, выдувает нам радость прибытия в порт. Толпа родственников, друзей и просто зевак в нетерпении, а мы всё никак не пришвартуемся, буксир всё никак не приспособит нас к причальной стенке так, чтобы всем было хорошо. Я смотрю на Машу, она мне улыбается, но… Она уже приглашена на свидание, она уже сказала: «Я приду». Но мне этого мало… Мне всего этого мало, потому что завтра я уже лечу в Москву, а оттуда в Ростов-на-Дону. И завтрашняя встреча, завтрашнее рандеву, наверное, и определит, последнее ли это наше свидание, или нет. У нас была куча времени на «Надежде», чтобы поговорить о том, что будет с нами, когда мы ступим на землю. Но времени не хватило…

Владивосток

…Туда, где проспект Океанский

Впадает в большой океан.

А. Алексеев.

На площади, недалеко от 30-го причала, где пришвартовалась красавица «Надежда», собралась целая делегация во главе с мэром города, какие-то краевые чиновники, несколько бравых старших офицеров из морского собрания, седых и при полном параде, депутаты, руководство морского университета и, конечно, целая свора газетчиков, телевизионщиков и радиокорреспондентов. Всё внимание было обращено на прильнувший к причальной стенке трехмачтовый фрегат. Парусник занял первое место в Черноморской международной регате, прошел более сорока тысяч морских миль и вот теперь, наконец, прорвавшись через бури, тайфуны и ураганы, пришел к родным берегам.

Отдельную, довольно шумную кучку образовали встречающие парусник родственники, в основном родители курсантов, ну и, конечно, жены и подруги плавсостава и комсостава. Солнце стояло в зените и палило нещадно. Если бы не свежий ветерок, задирающий у курсантов гюйсы, было бы совсем невыносимо вот так, на солнцепеке, стоять в строю. Все в нетерпении ждали, когда же закончится официальная часть и все обретут настоящую свободу, когда толпа встречающих и только-только вступившие на земную твердь после дальнего плавания моряки смешаются и растекутся по площади.

Из моей записной книжки

Я первый раз обратился к Богу, когда наш корабль попал в жесточайший шторм. Иногда я видел, будто во сне, какие-то островки, даже коротенькие отрезки береговой линии, но я понимал, что случись что-то — мы не выберемся, не доплывем до этого золотистого пустынного пляжа. Становилось по-настоящему страшно. И тут я вспомнил о Тебе, Господи.

Несомненно, Господь меня подтолкнул к размышлению о жизни во всех ее проявлениях и конечно — о любви. Потому что в Евангелии, в моем понимании, всё так или иначе подчинено главному тезису, без которого, наверное, не было бы рода человеческого; этот тезис — о любви к ближнему.

Что же такое любовь? Как поведал мне один воздыхатель и начинающий пессимист на паруснике, любовь, конечно, бывает, но достаточно редко. Когда ты видишь на плечике загорающей рядом с тобой подруги маленький фурункул и он тебе кажется милым и родным, а не вызывает отвращение и ты не размышляешь — надо бы выдавить этот мерзкий фурункул, вот это и есть химическая реакция твоего организма на организм загорающей рядом девушки; эта химическая реакция и называется — любовь. А я не согласился с ним, хотя и не вступил в дискуссию. Я точно знаю, что любовь — это не только химическая реакция одного организма на другой, а в первую очередь соединение двух душ на небе под патронажем их ангелов.

В управлении Сечина стали обрабатывать майор и капитан. Илья, глядя в пол, уверял, что у него сильно болит голова и он не будет ни о чем говорить, пока ему не предоставят адвоката. У капитана чесались руки; ему, видимо, хотелось про демонстрировать свои садистские наклонности, и майор его еле сдерживал. Наконец, ничего не добившись, Илью отпустили, определив в тюремные апартаменты.

Теперь он сидел в одиночестве, в малюсенькой камере. Уже шесть часов; к нему никто не заходил, никто ни о чем не спрашивал, и вообще создавалось впечатление, что о нем уже просто забыли. Но это было совсем не так. Спецоперация началась еще накануне, когда «случайно» запеленговали выход в море небольшого рыболовецкого сейнера «Марина», который вел промысел в районе острова Большой Пелис. При проверке был обнаружен пассажир, не числившийся в судовой роли, а также гидрокостюм, ласты, маска. Документы отсутствовали. По словам капитана, неизвестный гражданин был ими спасен недалеко, у скал острова Матвеева. Объяснения задержанного были выслушаны с интересом: по его словам, он является гражданином Российской Федерации, живет в Уссурийске, а здесь отдыхал у родственников и занимался подводной охотой, но моторку унесло в море, акваланг он потерял и чуть не утонул.

У сейнера не было разрешения заниматься промыслом ни рыбы, ни краба. До выяснения обстоятельств «Марину» с экипажем и незарегистрированным пассажиром под конвоем пограничного катера отправили во Владик.

Пассажиром, которого выловили ничего не подозревавшие, как потом выяснилось, рыбаки с сейнера, был не кто иной, как Николай-«афганец», сопровождавший парусник в Аденском заливе, тот самый, что внезапно появился на корабле после отдыха парусника на рейде Сингапура и под покровом ночи так же инкогнито покинул его, когда парусник только-только вознамерился утюжить холодную сталь залива Петра Великого. Свою задачу «афганец» считал выполненной: груз в целости и сохранности прибыл в территориальные воды России. Теперь всё должно пойти по отработанной схеме, и он уже был не нужен. Дальше груз поведут другие. Он был уверен, что эта операция принесет так нужный ему миллион долларов. Сын в клинике Германии не должен был теперь погибнуть. Единственное, чего он не учел, что Гапонов, передав полную обстановку на паруснике, засветил всех, кто мог бы, по его мнению, принимать участие в операции, проходившей у спецслужб под названием «Номура». (Номура — одна из самых больших медуз; может достигать двухсот килограммов веса и двух метров в диаметре, опасна по своей ядовитости.)

Когда прокачали данные «афганца», нарисовались интересные подробности. Оказывается, в восемьдесят восьмом году он несколько месяцев провел в плену у моджахедов в Афганистане. И еще, по словам бывших сослуживцев, несколько эпизодов в Афгане и Чечне были для майора не совсем объяснимы с точки зрения кодекса офицерской чести. Говорили, его как-то хлопнули с «герычем», но он доказал, что наркотик ему подкинули, чтобы дискредитировать боевого офицера. В общем, это дело тогда замяли.

В первую чеченскую он сам напросился туда, в горы. Как-то раз, случайно, его видели мирно беседовавшим в одном из горных кишлаков с Даудом, отъявленным головорезом. Но не это было странным, а то, что он отрицал эту встречу, хотя ребята, лежавшие в «зеленке» на задании, находились буквально в полу шаге от него. И общался он с Даудом на пуштунском наречии, хотя утверждал, что совсем не понимает арабский. Майора взяли в разработку, но он вскорости получил в бою под Ачхоем тяжелое ранение, попал в госпиталь, а потом и вовсе ушел на гражданку. И вот он где всплыл — в Суэце, где сопровож дал гражданские суда, охраняя их от налетов сомалийских пиратов. Но, оказывается, у него был еще кое-какой бизнес. Это и хотели теперь выяснить ребята из третьего управления, занимающегося расследованием дел по контрабанде наркотиков.

Из дневника за сентябрь

«Окрошечники» (ОКРО — отдел контрразведывательных операций), совместно с Федеральной таможенной службой России и ОБЭП, вели борьбу с контрабандой наркотиков, осуществляли все средства технического контроля. Сначала пошла лавина задержаний в Штатах, Европе и Азии. Когда поняли, что лежит в трюме парусника, ужаснулись. Какие там наркотики, это уже мелочь. Собирались использовать скополамин — психотропное оружие, которое делает человека послушным в руках преступников.

Скополамин может вызывать подверженность убеждению и амнезию, чем и пользуются преступники в Колумбии. Самое страшное в этом наркотике то, насколько его легко принимать. Преступники из Колумбии дуют порошком в лицо жертв, которые после этого с удовольствием опустошают свои банковские счета или помогают ограбить свой дом. На следующее утро жертва ничего не помнит. Ходили даже слухи, что людей в США также пытались одурманивать через прикосновение к визитным карточкам, пропитанных скополамином, но слухи не подтвердились. К счастью, кажется, наркотик еще не используется нигде, кроме Колумбии.

Илье очень хотелось встретиться с Димкой Серым, бедолагой и счастливчиком одновременно, но он это оставил на потом. На десерт. Ему очень хотелось не терять с ним в дальнейшем связь и продолжить зарождавшуюся между ними настоящую дружбу.

Вечером за ним, наконец, пришли. В кабинете сидели отец и полковник Сдобин.

Илья даже не решился сначала обниматься с отцом.

— Ну, молодец! — Сдобин крепко пожал Илье руку. — Выдержка у тебя железная. Пока летел из Москвы, не хотел, чтобы тебя выпускали, хотя вот он настаивал, — он кивнул на отца и улыбнулся. У полковника Сдобина улыбка не очень получилась, просто он редко улыбался. — Ладно уж, обнимитесь, что ли, — разрешил он милостиво, — давно же не виделись.

Илья с отцом кинулись в объятия друг к другу.

— Так что, капраз, прости, что пришлось помурыжить сына в застенках, но уж лучше так, чем читать о нем в некрологе. Запросто могли убрать. Операция в самом разгаре; по каналам уже прошла информация из Лэнгли, Каракаса, наши ребята, тоже подчищают еще в Казани и Ростове. В Москве всё кончено, нейтрализация полная. Некоторые еще на свободе бегают. Но это до поры до времени. Это уже мелочи. Поэтому я здесь. Ну, жив-здоров, и это главное. Отчет к послезавтрашнем у у тру мне на стол. Ну и напиши, орел, о своих наблюдениях, постарайся ничего не упустить. Это важно!

Илья выглянул из-за плеча отца:

— Конечно, товарищ полковник.

Капитан первого ранга, отец Ильи, оглянулся.

— Не сомневайся, полковник, всё предоставит, всё вспомнит, в деталях и красках, ведь он же журналист.

Илье не терпелось узнать, как там мама, бабушка и дед, но отец предвосхитил его вопрос, вынув из внутреннего кармана кителя письмо.

— Это от мамы; просила передать, как встречу тебя. Таскаю уже вторую неделю. У них всё хорошо, ты не переживай; пока что в Испании, но, я думаю, к твоему приезду в Ростов они будут тоже там. — Он устало улыбнулся. — Кажется, они догадывались, что у тебя не всё так просто, как я их ни успокаивал. Я не имел права им ничего говорить конкретно. И еще я был уверен, что у тебя, в конце концов, всё получится. Ведь ты же мой сын.

Полковник Сдобин попытался пригладить свой непокорный седой ежик.

— А я, признаться, не очень-то доверял поначалу твоему разгильдяю. Хотя эта комбинация с флешкой была придумана блестяще.

Илья вопросительно посмотрел на отца, не понимая, о чем это говорит полковник.

— Да это я о том, как ты вовремя отправил мне файл, с работами Магритта, Морзе, Сэссю и Косона, когда болтались на внешнем рейде у Пусана.

— А вот как ты умудрился передать это Катерине, для меня большая загадка — недоумевал Илья. — Или она…

— Ну, уж нет, если я всем твоим… — отец рассмеялся. — Ладно, не будем задевать трепетную душу поэта. Как передал — это отдельная история, Катерина об этом даже не догадывалась.

— Понимаешь, там, в Севастополе, она и словом не обмолвилась…

Илья вспомнил странное поведение Катерины, когда она везла его в Севастополь, чтобы он сел на парусник. Он не мог знать, как круто сжималась пружина, когда он два дня валялся в азовской больнице. Не мог он знать и о смене настроения Катерины, у которой на теле был закреплен радиомикрофон, и тем более не знал, что флешку, которую ему должен был передать кто-то из людей Оганесяна, передали люди из органов, да еще намекнули запуганной любовнице Ильи, кто истинный хозяин и распорядитель ее жизни, и не только ее. Они же посоветовали ей разместить на флешке для отвода глаз информацию о работах молодых художников.

Илья ни сном ни духом не ведал, что отец, в эти же два дня с оказией вылетевший из Владивостока, приземлился на военном аэродроме и ни люди ФСБ, ни тем более Катерина не знали, как он умудрился не только сканировать всю информацию с банковскими реквизитами и счетами со злополучной флешки, но еще и засунуть туда файл, который лет семь назад дурачась использовали как интеллектуальную игру, которая на сленге отца и сына звучала очень просто — SOS, спасите наши души. Тогда же определенные люди из ОКРО в Москве и Владивостоке начали новую операцию под кодовым названием «Номура», в противовес операции «Паруса Надежды». На кону было полторы сотни людей на паруснике, международный престиж государства и политическая зрелость и компетентность силовых структур. Ни в коем случае нельзя было допустить сбоя: уход влево или вправо неминуемо означал большой международный скандал, который некоторые структуры в Ленгли специально готовили. Когда провокация не удалась, параллельные структуры в Вашингтоне решили все-таки пойти на обмен информацией с Москвой и разработку совместной операции по пресечению международного наркотрафика.

— Главное — сигнал был получен. Хотя, как оказалось, ты там напортачил с этим курсантом. Не сносить бы нам головы, если бы не чудеса, которые иногда с нами случается…

— Ладно-ладно, полковник, — осадил его то ли шуточно, то ли нет отец Ильи. — Если я поручился — значит, всё должно было пройти точно по расписанию.

Сдобин рассмеялся:

— Буду посылать ходатайство о твоем награждении, парень. А может, к нам в органы?

Илья отрицательно помотал головой:

— Мне батю все равно не переплюнуть.

Полковник оценивающе оглядывал их обоих.

— Ну, ты все же подумай.

Он чуть помолчал.

— Что это у тебя, серьезно на корабле… как ее… Фуфаева Мария Николаевна?

— Степановна, — хмуро поправил его Сечин.

— Вот. Верно, Степановна. Хорошая девчонка, как бы чего не вышло. А то мы переживать уже начали.

— Хорошее прикрытие, товарищ полковник. Влюбленный кор респондент лучше просто корреспондента.

— Ну-ну! Я наслышан о твоих подвигах с особями женского полу.

— Это не тот случай…

— Ладно, ты не зазнавайся. Было, конечно, у тебя несколько проколов, но это потом, на разборе полетов. Сейчас отдыхай. Тут недалеко база для твоей реабилитации, до окончания дела посидишь там. Там все условия, как в раю. Груз-то еще в трюме, вот-вот должны за ним приехать. Ну а дальше… не твое дело. Батю отпускаю на два дня с тобой, для полной релаксации. Ладно, пока, машина уже ждет. Отдыхайте, общайтесь.

Долгие проводы

Бог простит мне глупости…

Генрих Гейне

На Светланской в здании почтамта было пустынно. Илья достал из рюкзачка три небольшие, аккуратно завернутые в поли этилен коробочки, подержал их в задумчивости в руках, потом решительно направился к стойке. Но что-то его опять остановило. Нет, решил он для себя окончательно: все эти сувенирчики, которые он хотел отправить почтой Татьяне Владимировне в редакцию «Вечернего города», любимому учителю профессору Смирнову и бабушке, он должен передать им лично. Особенно бабушке. В антикварной лавке он обнаружил уникальную вещичку — старинную брошь. Старик-антиквар сказал, что брошь бесценная, с вензелем, так называемая брошь-маркиза, и не какой-то там винтаж, а настоящая работа конца девятнадцатого века. И, хоть безделица стоила кучу денег, Илья решил сделать бабушке подарок. Цепляло, конечно, предложение полковника Сдобина остаться во Владике и работать под прикрытием, но, с другой стороны, тянуло домой. Тем более и дома интересной работы хватало. Надо лететь домой, на Дон, а потом уж принимать решение: или начинать новую жизнь, с чистого листа, здесь, во Владике, или окончательно и бесповоротно — в Ростов. Одно он знал точно: домой возвращался совсем другим человеком.

Он неспешно вышел из здания почтамта. Огляделся. Куда-то спешили люди под зонтами, укрываясь от дождя. Ветер с сопок гнал по небу рваные жиденькие облачка, которые нет-нет и закрывали плавающий в белесом бульоне желток солнца. Хотел было расположиться в сквере на скамеечке, но она была еще волглой от поморосившего с утра сентябрьского дождика.

До этого весь день прошел в суматохе: надо было подписать кучу документов в бухгалтерии морского университета и утрясти кое-какие формальности в УСБ по Приморскому краю. Потом — встреча с деканом. Декан, кряжистый мужик, с носом картошкой, с виду простоватый, конечно, подозревал, что «казачок-то засланный», но виду не подавал, молчал, как партизан, лишь тряс в восхищении руку Илье.

— Может, и вправду давай оставайся. Будешь работать в нашем пресс-центре. И зарплату хорошую дадим, и для начала комнату в общежитии. А там, глядишь, и женишься… — улыбался он.

Хитрован, отметил про себя Илья. А вообще хороший мужик, морской волк.

Становилось прохладно; с бухты так задувало соленым ветром с мелким дисперсным дождичком в придачу, что Илье захотелось опять очутиться в ставшей ему родной за четыре месяца каюте под номером «204». Илья набрал телефон Маши, но на том конце поселилась другая барышня: «Абонент недоступен». Илье казалось, что компьютерная дама, оповещающая его последние полчаса по сотовому, общается с ним голосом всё более раздраженным и даже несколько хамоватым.

Наконец в начале аллеи появилась Маша. Она была в легкой белой курточке и синих джинсах — спортивная, стремительная, голубоглазая. Толком не объяснив причину своего опоздания, она потащила Илью на остановку. Оказывается, гуляние по городу, ужин в ресторанчике — всё отменяется, и они едут к ней в гости. Она непременно должна его познакомить с родителями, именно сегодня, именно сейчас.

— Только на общественном транспорте! — решительно пресекла она попытки Ильи вызвать такси. — И не спорь!

Она загадочно улыбалась.

— Я не знаю, о чем ты думаешь, когда вот так молчишь и улыбаешься.

— Потом, все потом.

В автобусе шептала ему в самое ухо:

— Ты произвел на мою маму своими репортажами с корабля неизгладимое впечатление, и она хочет с тобой обязательно познакомиться. Дело в том, что мама в молодости проработала несколько месяцев в районной газете и у нее к журналистам особое отношение…

Народу в старый автобус набилось под завязку. В толпе пассажиров они стояли, плотно прижавшись, друг к другу, так близко, как не были до этого никогда. От этого у Ильи побежали по телу мурашки, и появилось непреодолимое желание стиснуть ее сейчас же в своих объятиях и замереть от счастья. Маша, вдруг почувствовав эту автобусную близость с ним, попробовала руками оттолкнуть его от себя, но делала она это слабо и нерешительно. Вырваться у нее не получилось; потрепыхавшись, пойманной птичкой еще чуть-чуть, она доверчиво положила голову к нему на плечо и затихла.

Илье было даже интересно, как живет его морская Офелия, каков ее повседневный быт. Но то, что он увидел, повергло его в шок. Если бы он только знал, из какого сора, по Ахматовой, растут такие вот цветы, он бы, может быть, под благовидным предлогом и не поехал. Но теперь отступать было некуда.

«Двушка», в которой проживала Маша, была убогой, запущен ной и ужасно грязной. Было видно, что здесь поселилась не только бедность, но и пьянство. Мать Маши, еще неста рая женщина, при встрече полезла целовать Илью. Из спальни вышел мужичок с испитым лицом, в потрепанных джинсиках; брюшко, выглядывающее из-под порванной тельняшки, он постоянно почесывал.

— Степан Петрович, — представился он. Зачем-то, подумав, уточнил: — Папа. — И осклабился, показав несколько гнилых зубов. — Наслышан, наслышан… Читал, читал…

Единственное, что не вызывало отторжения в его облике, так это глаза. Они у него были голубые, синие — в общем, Машины глаза.

Мать бесцеремонно оттолкнула папашу и протянула гостю чистое вафельное полотенце.

— Заждались уже, — сказала она как-то по-домашнему ворчливо, будто Илья тысячу раз был здесь в гостях. — Идите, мойте руки, и прошу к столу: стынет же.

В ванной комнате, на кафельном полу, суетились местные жители. Тараканов не очень-то испугало появление Ильи; лишь несколько прусаков в панике бросились под ванну, другие же продолжали деловито сновать под ногами, шевеля рыжими усиками. Мамаша ждала ошарашенного увиденным ухажера у дверей и сразу потащила к столу.

За столом разговор поначалу совсем не клеился. Родители переглядывались меж собой и натянуто улыбались дочери и гостю. Мама оказалось искусницей в поварском деле. Всё, что она подавала, было аппетитно и вкусно приготовлено. Папа налегал на водочку; впрочем, мама от него не отставала. Столовые приборы все до единого были с морской символикой: якорями, чайками и скалами.

— Упер с подлодки, когда расформировали. Посуду-то. На память, — похохатывая, объяснила хозяйка Илье, когда тот стал с любопытством рассматривать оттиск на каёмочке тарелки.

— Козлы! Такой корабль — в хлам! — всхлипнул неожиданно папашка Маши и украдкой опрокинул внеочередную рюмку. На глазах у него появились свежие, незамутненные слезы. — Пойду курну. — Он нетвердой походкой ушел на балкон.

— Переживает, — объяснила Машина мать удивленному гостю. — Подлодка была новейшая, ее американцы боялись. Мой там был с самого спуска на воду. А тут… пришел этот, — она ткнула пальцем вверх, — развалил всё, народ поразогнал. Лодку на прикол, чуть у берега не потопили. Мой-то чем виноват? Он же ничего другого делать не умеет, кроме как под водой по полгода сидеть. А их всех на берег списали. А лодку на металлолом. Вот он и мучается.

— Я получу первую зарплату — папку вылечу. Я в Корее в клинику его свожу. Он пить и бросит. — Маша шептала это ему убежденно и спокойно, как о давно решенном. — Он очень хороший. У него руки золотые. И еще он стихи писал. У него три толстые тетрадки исписаны, он их прячет. Он эти стихи все маме посвящал. Я читала.

Илья смотрел исподлобья, с жалостью и стыдом, на суетливого, что-то бормотавшего пьяненького папашу, который вернулся за стол. Он мечтал побыстрее убраться из этой грязной квартирки, чтобы не видеть всего этого. Маша же ухаживала за озадаченным кавалером, совсем не обращая внимания на подвыпивших родителей, без тени смущения.

Над стареньким буфетом, в рамке, вся засиженная мухами, висела цветная свадебная фотография родителей Маши. Молоденький мичман с залихватскими усиками таращился на Илью Машиными голубыми глазами неотрывно и радостно, а молоденькая невестушка, будто предчувствуя свое незавидное будущее, смотрела, наоборот, грустно, куда-то в сторону, хотя улыбка и приклеилась к ее простоватому девичьему личику. Маша ушла ставить чайник на кухню. Отец, проводив ее взглядом, как-то сразу встрепенулся:

— Ты, ухажер, смотри, не обидь Машку! Мы тут в Чуркино знаешь какие — не хи-хи и не ха-ха! Ну, это тебя не касается. Ты главное уясни! Если что — под землей найду. — Папаша навалился всей грудью на стол и зашептал угрожающе: — Ты пялься на дочурку сколько хочешь, а не трожь… Понял? Я, может быть, и на самом деле тропическая грязная свинья, но запомни: моряк — это прежде всего специалист высокого класса, а уж потом пьяная и грязная скотина.

Он несколько секунд попробовал поиграть с Ильей, кто кого переглядит, но потом раздумал, зевнул широко и сладко и, подперев лицо рукой, заснул.

Когда они прощались на ветру, дувшем с ближайших темных сопок, он смотрел на Машу совсем другими глазами, еще не понимая, что, собственно, произошло.

— Я же специально тебя привела. Чтобы ты не питал особых иллюзий.

Илья курил и смотрел в черное небо. У него голова закружилась; ему показалось, что он опять стоит на палубе парусника.

— Ты мне ничего не говори. Не надо. У меня море. У тебя газета. Ты езжай. Иди, иди! — Она нерешительно подтолкнула его к машине. Когда он на неё глянул, она сжалась вся, задрожала и побежала к своему подъезду. Уже у дверей оглянулась:

— Я, наверное, не приеду в аэропорт тебя провожать.

Таксисту уже надоело ждать долгие проводы, он выглянул из окна машины:

— Мы едем или как?

Илья, перепрыгнув через лужу, бросился к ней, но она вскрикнула и захлопнула дверь перед его носом.

— Уезжай, я прошу тебя. — Голос ее надорвался и осип от рыдания. — Илюшенька, я прошу тебя! Утро вечера мудренее. До завтра.

Таксист рванул.

Илья откинулся на заднем сиденье и закрыл глаза. Он чувствовал себя так, будто его только что, сейчас, кто-то самым бес совестным образом облапошил, обчистил, обобрал и еще осла вил на весь белый свет. Ему казалось, что таксист блудливо ухмыляется и всё про них с Машей знает.

Самолеты то прилетали, то улетали. Рейс Ильи задерживался. Они сидели за столиком в аэропортовском кафе и, сцепившись руками, молча смотрели друг на друга. Потом Маша, вспомнив, достала свернутый гюйс и развернула его:

— Вот видишь, девчонки расписались, и ребята из нашего «Гамлета» тоже тебе тут понаписали. На память. В общем, это тебе.

Они еще посидели молча. Наконец Илья выдавил:

— Может, еще по кофе?

— Не-а! — почему-то засмеялась она и вдруг резко на несколько секунд закрыла узкими ладошками свое лицо.

Когда она открылась, на глазах были слезы. Она, как бы извиняясь, попыталась снова улыбнуться: мол, чего это я, — так, нервы, но улыбочка получилась горькой.

— Жалко, что всё кончилось… — Она, как ребенок, тяжело вздохнула.

Рядом за столом сидели морячки с гитарой, бренчали. Пели что-то про славный город Владивосток, потом парнишка низким голосом довольно уверенно затянул: «Моряк вразвалочку сошел на берег…»

Объявили рейс Ильи. Маша всхлипнула и вдруг быстро-быстро огорченно затараторила:

— Прости, Илья, но все же я выбираю море… не обижайся… Я просто не хочу, чтобы ты стал, — она наморщила носик, задумавшись на секунду, — ну, как же… вот, вспомнила, вроде, мифической Пенелопы! — она беспечно засмеялась, потом прижалась к нему всем своим трепетным упругим телом и поцеловала его крепко-крепко, как тогда на бочке.

— В синем небе звезды блещут, в синем море волны хлещут… — Илья осторожно взял в свои ладони ее зареванное лицо. — Морячка моя! У нас всё только начинается. Правда?

Она замотала головой:

— Нет! Нет! Ничего не начинается. Ничего. И не говори больше ничего! Давай расстанемся на моменте легкой недосказанности… Как в фильме. — Слезы у нее высохли. — А вообще я думала, ты будешь более настойчив. Но ты молодец. Ты очень хороший. Очень!

Объявили посадку. А они молча смотрели друг другу в глаза и не могли расстаться. Стояли и смотрели друг на друга.

— Ладно, я, как прилечу, позвоню тебе. — Илья, взялся за лямки рюкзачка, он еще пытался улыбаться, но выходило не очень-то и весело, и правдоподобно. Все эти расставания, недомолвки и слезы вызывали у него крайнюю степень огорчения.

Что всё это было? Он все-таки не так представлял себе сцену их расставания. Совсем не так. «Режиссер выискался… Ишь чего захотел: чтобы она валялась в ногах, голосила белугой, просила остаться, — корил он себя. — Да, конечно! Она же умная и цельная и, хоть натуральная блондинка, оказалась гораздо разумнее меня. Поделом тебе!»

Он прошел в зону контроля и, обернувшись, помахал Маше. Она стояла в платье малинового цвета, которое, оказывается, ей, как и линялая матросская блуза, очень шло. Длинноногая, с непокорной светло-пшеничной челкой, то и дело падающей ей на лоб… На нее обращали внимание, так она была красива и свежа в своей девичьей чистоте. Она смотрела на Илью своими васильковыми уже совсем не грустными глазами, и казалось, вот-вот засмеется. Или это ему показалось.

Разбег самолета был короткий, «Боинг» круто ушел в небо, в облака. Илья глянул вниз: ему так хотелось на прощание увидеть на синем блюде залива паруса любимой «Надежды»… Но внизу были раскрашенные ранними осенними холодными ветрами, пестрые, как шкура леопарда, сопки.

Он тотчас загорелся желанием достать из сумки затертый дневник, чтобы перелистать те страницы, где он описывал встречи с Машей, и погрузиться в воспоминания. Но тут он случайно обратил внимание на человека, сидящего впереди него наискосок через три ряда, то и дело нервно дергающего под локотник, пытаясь поставить свое кресло в вертикальное положение. Это пассажиру никак не удавалось; тогда он вызвал бортпроводницу, и они стали действовать уже вдвоем. Всё это время Илья с какой-то необъяснимой тревогой наблюдал за этим человеком. За спинкой кресла виднелась лишь часть его легкой серой ветровки, но прекрасно просматривалась мощная борцовская шея, на которую была надета непропорционально маленькая, горделиво посаженная голова с копной черных с проседью волос. Пассажир говорил стюардессе что-то нелицеприятное, но потом, наконец успокоившись, затих. Илье показалось, что этот профиль, мелькнувший несколько раз, он уже где-то видел. Какое-то внутреннее, ничем не обусловленное беспокойство нарастало. Илья определенно когда-то уже видел, и не единожды, профиль этого незнакомца. Ему надо было увидеть его лицо, непременно и прямо сейчас.

Когда самолет вышел на заданную высоту, и разрешили хождение по салону, Илья неторопливо направился в туалет, хотя в этом на самом деле у него не было особой нужды. Ему не терпелось сразу же обернуться и взглянуть в лицо заинтересовавшего его человека, но он нашел в себе силы и не сделал этого. Когда возвращался обратно на свое место, он как бы случайно, ненароком глянул на неугомонного пассажира, и их глаза тут же встретились. На него смотрели волчьи глаза человека, который убил Арсена и который следил за ним в Задаре. Это был, несомненно, он.

18 октября. Ростов-на-Дону

«Это был, несомненно, он». Так заканчивался мой роман, и, конечно, были претензии читателей: а что, да как, да почему? И вообще, это типично или нетипично? Кто он, этот главный герой, и главный ли он герой? Главного героя нет. Нет его! Не могу же я, скромняга, называть вылепленного из меня самого, с его сумасбродством, позерством и фанфаронством, Илью, который, в сущности, я и есть, рекомендовать на роль героя! Конечно, нет! Есть главная героиня — Маша Фуфаева. Она одна, непорочная, умная, красивая (эпитетов много), но совсем не беззащитная, а умеющая за себя постоять. Она наша современница! Она главный герой!

А тут еще и Татьяна Владимировна подлила бензинчика в костер общего недопонимания:

— Да, романтики хоть отбавляй, ешь, что называется, от пуза, но читатели требуют объяснения: почему Илья и Маша не вместе? — Главреду, как и народу, всё нравилось, кроме окончания. — Оставь, пожалуйста, свой цинизм при себе; я категорически требую любви!

Я до поры держал оборону, намекая, что любовь бывает и несчастная, но Татьяна Владимировна отвергала эту мою порочную, на ее взгляд, тезу. Ну что ж! Были у меня идейки и покруче, но я их не озвучил шефу, тем более всему народу.

Кое-что не вошло в роман по причине соблюдения некой авторской тайны и недосказанности, что и подвигло Татьяну Владимировну заставить меня объясниться на полях газеты; пусть, в конце концов, это останется на ее совести. Хорошо, я сдался под нажимом главного редактора: будет коротенький эпилог, я убираю всю интригу. Пускай все узнают то, что знал только я.

Эпилог

Листья падали вниз, шурша,

Как разорванных книг страницы,

Как распавшаяся душа,

Оперенье убитой птицы.

Наталья Атланова

В Ростове осенью еще совсем и не пахло, хотя на календаре значилось 18 октября. Город в это время года становился особенно шумным и крикливым. Просто в эти месяцы мегаполис опять превращался в пыльный провинциальный город, каким он был в девятнадцатом и весь двадцатый век. Куда-то вовсе исчезал его столичный лоск, а неистребимое купеческо-торгашечье, наоборот, выползало из всех углов. Происходила некая трансформация современной урбанистики в южный цветастый большой базар, и с этим ничего нельзя было поделать. Горы арбузов, полосатых и не очень, больших и маленьких, круглых и продолговатых, высились тут и там. Рядом бросались в глаза и оттеняли арбузную изумрудную палитру ярко-желтые дыни, будто их красил своей кистью сам Ван Гог или Сарьян. Везде продавались помидоры разной расцветки: красные, рубиновые и даже желтые. Пупырчатые, колючие и не очень огурцы, будто зеленые патроны от крупнокалиберного пулемета, были ссыпаны на прилавки сплошь и рядом небольшими курганами — бери-не хочу! Яблоки, груши, айва, здесь же свежесорванная петрушка, благоухающая кинза, нежный базилик и изумрудный сельдерей — всё вместе, всё рядом, всё спрыснуто заботливой хозяйкой для свежести водой из пульверизатора. Сливы, персики, баклажаны, зеленый и красный перец, и сладкий и горький — всего вдоволь на лотках торговых рядов, всё источает изумительный, неистребимый запах благодатной, прожаренной солнцем донской земли.

— Раки, раки, раки! — кричит молодая казачка, красивая, крутобедрая, с белозубой улыбкой.

— Виноград — дамский пальчик, изабелла, молдова! — Ее сосед, седой армянин, приехавший из Чалтыря с товаром, подкручивает ус; на покупателей не смотрит, вроде, как и не им бормочет, а себе под нос, в тихом удивлении от такого столпотворения.

— Рыба, лещ, рыбец! — старая торговка гундит устало и озирается по сторонам пугливо.

Молодые ребята, подмигивая при случае молодайкам, торгуют картошкой и луком, толкаются, балагурят; видно, что сам процесс торговли для них ничего не значит, им бы просто себя показать и на других посмотреть, а никакой не бизнес.

Тут же, рядом пристроился квелый дедуля, выставил на продажу старинный самовар и выложил на обрывке газеты столетние зализанные мельхиоровые ложки вместе с оранжевой калечной куклой-неваляшкой и подшивкой стареньких журналов.

Соседствующие с ним бабульки бойко торгуют поздней малиной и облепихой в пластиковых стаканчиках и повядшими на пронзительном еще солнце хризантемами и дубками.

Всё это изобилие продавалось повсюду с раннего утра до позднего вечера. Лишь Большая Садовая да Пушкинская сохраняли какую-то статусность и отстраненность от былой купеческой и торговой молодости Ростова.

Илья прогуливался не спеша по Пушкинскому бульвару, наслаждаясь утренней субботней тишиной. Деревья еще не потеряли свое желто-палевое убранство. Пожухлая было трава набрала опять зеленый цвет после нескольких теплых, почти летних дождей. Отблеск лучей утреннего солнца в окнах, яркие пятна цветочных клумб вкупе с золотом шевелюр кленов и каштанов на бульваре создавали особенную атмосферу. Всё было торжественно и празднично. Этот район Ростова еще сладко спал. Иногда попадались собачники, спортсмены и загулявшие с пятницы на выходные, помятые с лица, донжуаны. Но все равно идиллия одиночества в большом прекрасном городе сохранялась.

Все ушло и будто растворилось, за эти месяцы. Накануне папаша Пистолета, совсем не удивившись звонку Ильи, после долгого пыхения в трубку, пробурчал, что отпрыска, сам отправил в армию. Про других «подельников». в конторе на Большой Садовой ему намекнули, чтобы он постарался забыть об их существовании на какое-то время. О Катерине он и сам не хотел вспоминать, хотя и понимал, что по отношению к ней, это было не очень справедливо. Оставлю угрызения совести на старость решил он.

Это был первый выход Ильи в город. Позади, на небольшом расстоянии, двигалась серая «ауди» с тонированными стеклами; там сидели ребята из «семерки»: он был под охраной. Ему казалось, что прошло не четыре месяца, как он покинул, таясь, Ростов, а многие годы. Тогда он даже не догадывался, что ждет его и всю их семью. То, что произошло с ним за эти четыре месяца, перевернуло его сознание. Его жизнь. И судьбы многих людей. Жаль было покидать родной город, но это необходимо. В первую очередь потому, что оставаться здесь небезопасно. В сущности, это была прогулка-прощание по бульвару его детства и юности. Завтра самолет унесет его в Москву, где у него начнется новый период жизни.

Смартфон жалобно пискнул. Пришла эсэмэска. Сообщение было от Маши. На его три десятка эсэмэсок, пущенных к ней за последние десять дней, с мольбой: «Я не могу без тебя жить!» — пришел, наконец, ее ответ: «Я, оказывается, тоже. Прилетай!»

Краткий морской словарь

БАК — надстройка в носовой оконечности парусника. Часто баком называют носовую часть палубы.

БАКШТАГ — 1) курс, когда угол между диаметральной плоскостью парусника и направлением ветра более 90° и менее 180°; 2) снасть стоячего такелажа, раскрепляющая мачту к борту и в корму.

БЕГУЧИЙ ТАКЕЛАЖ — снасти, служащие для постановки подвижного рангоута и парусов, а также для управления ими.

БЕЙДЕВИНД — курс, когда угол между диаметральной плоскостью корабля и направлением ветра меньше 90°. Крутой бейдевинд — если угол меньше 45°, полный — больше 60°.

БРАСОПИТЬ — ворочать рей брасами в горизонтальном направлении.

БУНКЕРОВКА — заправка судна топливом и машинным маслом.

БИЗАНЬ — нижний косой парус на бизань-мачте.

БИЗАНЬ — МАЧТА — кормовая мачта на многомачтовых парусниках.

БИМС — подпалубная балка поперечного набора корпуса парусника.

БОРА — сильный, порывистый, холодный ветер, дующий со склонов гор у моря.

БОРТОВЫЕ ОГНИ — судовые навигационные огни, обозначающие борт судна (правый — зеленый, левый — красный).

БРАС — снасть бегучего такелажа, служащая для их разворота в горизонтальной плоскости и удержания под нужным углом.

БРИЗ — ветер в прибрежных районах, который в течение суток меняет свое направление под влиянием разностей температур поверхностей суши и воды (днем — с моря на сушу, ночью — с суши на море).

БУХТА — 1)небольшой залив, отделенный от моря мысами или островами; 2) трос или снасть, свернутые кругами или восьмерками; з) упаковка нового троса в виде полого цилиндра.

БУШПРИТ — горизонтальное или наклонное рангоутное дерево, выступающее вперед с носа судна и служащее для выноса штагов и галсовых углов кливеров.

ВАНТЫ — снасти стоячего такелажа, раскрепляющие мачту с бортов.

ВАТЕРЛИНИЯ — линия соприкосновения поверхности воды с корпусом судна, разделяющая борт на надводный и подводный.

ВЫСОТА СВЕТИЛА — угол между плоскостью истинного горизонта и направлением на светило.

ВЫСТРЕЛ — рангоутное дерево, упирающееся в другое рангоутное дерево, борт или корпусную конструкцию для отвода снастей или такелажа.

ГАЛС — 1) курс корабля относительно ветра без учета угла к ветру. Различают правый и левый галсы, по названию борта, в который дует ветер; 2) снасть, с помощью которой удерживается нижний, наветренный угол паруса — галсовый.

ГАЛЬЮН — туалет на судне.

ГАФЕЛЬ — наклонное рангоутное дерево, служит для растягивания косых четырехугольных парусов, а также для крепления шкотовых углов топселей. Паруса, поднимаемые на гафеле, называют гафельными, а оснастку судна с такими парусами — гафельным вооружением.

ГИК — горизонтальное рангоутное дерево, служащее для растягивания косого паруса (грот — гикё, бизань — гик и т. д.).

ГИТОВЫ — снасти бегучего такелажа для подтягивания к рею прямого или косого паруса к гафелю и мачте при его уборке.

ГОРДЕНЬ — снасть бегучего такелажа для подтягивания прямого паруса к рею при его уборке.

ГРОТ — косой парус, поднимаемый на грот-мачте (в корму) судна с косым вооружением, или прямой, самый нижний парус на грот-мачте судна с прямым вооружением.

ГРОТ-МАЧТА — вторая от носа и последующие, кроме кормовой, мачты на многомачтовом парусном судне; средняя мачта на трехмачтовом судне; более высокая, или вторая, при равной высоте, на двухмачтовом судне.

ГЮЙС — здесь — матросский воротник.

КАБЕЛЬТОВ — расстояние в 1/10 часть морской мили (185,2 м).

КАМБУЗ — кухня на судне.

КИЛЕВАНИЕ — искусственное наклонение до обнажения киля на стоянке (для очистки корпуса, ремонта и т. д.).

КИЛЬ — основная балка продольного набора, лежащая в диаметральной плоскости судна.

КЛИВЕР — косой треугольный парус, который ставится впереди фок-мачты.

КНЕХТЫ — парные трубы у бортов судна, служащие для закрепления швартовных или буксирных канатов.

КОНЕЦ — веревка, канат для причала судов.

КОФЕЛЬ-НАГЕЛЬ — металлический или деревянный штырь для закладывания снастей.

КОФЕЛЬ-НАГЕЛЬНАЯ ПЛАНКА — массивная, жестко закрепленная планка у мачты или борта с отверстиями для кофель-нагелей.

КУБРИК — помещение для экипажа и оборудования.

КУРС СУДНА — горизонтальный угол между северной частью меридиана и направлением движения. Различают компасный, магнитный и истинный курсы.

КУРС ОТНОСИТЕЛЬНО ВЕТРА — угол между направлением ветра и диаметральной плоскостью парусника. Различают бейдевинд, галфвинд, бакштаг и фордевинд (правого или левого галса).

ЛЕЕР — 1) металлический прут или трос вдоль рангоутного дерева для привязывания парусов; 2) ограждение верхней палубы судна.

ЛОТ — прибор (устройство) для измерения глубин с борта судна.

ЛОЦИЯ — 1) раздел судовождения, изучающий условия плавания в водном бассейне; 2) название навигационного пособия, содержащего подробное описание отдельных районов водных бассейнов, их берегов, навигационной обстановки и т. д.

ЛОЦМАН — специалист по проводке судов в определенном районе. Бывает обязателен к приему на борт, но ни в коей мере не подменяет капитана.

МИЛЯ (морская) — единица длины, равная одной дуговой минуте меридиана (1852 м).

ПЕРЕБОРКА — стенка, разделяющая внутреннее пространство судна на отсеки (помещения), а также наружная стенка надстройки или рубки.

РАНГОУТ — совокупность круглых деревянных или стальных трубчатых частей вооружения судна (мачты, стеньги, гафеля, бушприт и т. д.).

РЕЙ — горизонтальное рангоутное дерево, подвешенное за середину и служащее для привязывания к нему прямых парусов.

РЕЙД — открыта я, прибрежна я часть водной поверхности, предназначенная для стоянки судов на швартовных бочках, буях или якорях.

РУБКА — закрытое помещение на верхней палубе или надстройке судна, не доходящее до бортов.

СЕЗНИ — чехлы, в которые убирают паруса.

СНАСТЬ — растительный, синтетический или стальной трос, имеющий название и используемый для постановки, уборки и управления парусами и рангоутом на судне.

СТЕНЬГА — верхняя (вторая) часть мачты.

СУДОВАЯ РОЛЬ — список экипажа и пассажиров с паспортными данными и должностями, фиксацией времени и порта прибытия / убытия на бланке, где указано название судна и порт его приписки.

СУДОВЫЕ НАВИГАЦИОННЫЕ ОГНИ — основные огни, которые должны нести все суда в море бортовые, топовые, кормовой, буксирный, круговой.

ТАКЕЛАЖ — совокупность снастей для крепления и управления рангоутом и парусами. Такелаж разделяют на стоячий — для раскрепления рангоута (ванты, бакштаги, фордуны, штаги) и бегучий. Последний, в свою очередь, разделяют на бегучий такелаж рангоута (фалы, брасы, шкоты рангоута и пр.) и бегучий такелаж парусов (фалы, ниралы, шкоты парусов и пр.).

ФАЛ — снасть для подъема и спуска парусов, флагов и сигнальных знаков.

ФАЛЬШБОРТ — легкая обшивка борта судна выше верхней палубы.

ФАРВАТЕР — безопасный, в районе навигационных опасностей, проход для судов.

ФОК — 1) самый нижний прямой или косой парус на фок-мачте; 2) косой треугольный парус.

ФОК-МАЧТА — передняя мачта на парусном судне с тремя мачтами и более.

ФОРДЕВИНД — 1) курс парусника относительно ветра, совпадающий с его направлением; 2) поворот, когда парусник пересекает линию направления ветра кормой при смене галса.

ФОРДЕК — носовая часть палубы судна.

ФОРПИК — надстройка посередине корабля.

ФОРШТЕВЕНЬ — массивная часть судна, являющаяся продолжением киля и образующая носовую оконечность судна.

ШКАФУТ — надстройка на палубе.

ШКОТ — снасть для натягивания нижнего угла паруса, для управления парусом.

ЮТ — надстройка в кормовой части. На парусниках ютом называют кормовую часть палубы.

ЯКОРНЫЕ ОГНИ — отличительные судовые огни на якорной стоянке.

Примечания

1

В подарок кусочек сыра «Калфаки Лимну».

Content

Александр Рыбин
Паруса «Надежды»
Морской дневник сухопутного человека

Одиссея Александра Рыбина

Морской дневник сухопутного человека

Предисловие к будущему роману

Мажор и форс-мажор

Предчувствие неприятностей

Дед

Сплошные треволнения

Дефолт

Тупик в конце тоннеля

Покойников становится больше, а покоя меньше

Безвыходное положение

Ангелы и грешники

Коррида

«Надежда»

Выход

Что ни день, то открытия

«Я встретил вас, и все былое…»

Фрегат и его обитатели

Полюбите паруса

Сплошная хиромантия!

Происшествия со многими неизвестными

Лемнос

Пал Палыч

Хасиды, Шнеерсон и «Надежда»

Задар

Опережая события

Красное море

Предчувствие неприятностей

Гости

Аврал

Боцман грот-мачты

Овсянка, сэр!

Последний из могикан начальник радиостанции Артамонов

Компьютерный гений

Офелия на корабле

Здравствуйте, я принц датский

Всё только начинается

Репетиции

Премьера

Вьетнам

Преподаватель английского

Под колпаком

Наркотики

Спаситель

Тревожная ночь

Последние мили

С распростертыми объятиями

Владивосток

Долгие проводы

Эпилог

Краткий морской словарь

Примечания