Полина Луговцова

Избушка на краю омута

Сорок лет хан Кучум царствовал в сибирских землях. В золоте с головы до ног ходил, из золотой посуды ел-пил, богатство копил. Но однажды пришел Ермак, стал теснить войско хана, и пришлось тому спасаться бегством. Велел он воинам своим богатство несметное спрятать, не мог увезти все с собой. Спрятать-то спрятали, да только, говорят, хан за ним так и не вернулся. С тех пор ищут сокровища, да найти никто не может. Говорят, потому, что хан Кучум хитрый был. Те, кто богатство хоронил, и не знали, что сундуки с «обманкой» закапывают, гвоздями да подковами наполненные, а настоящее золото да камни драгоценные в другом месте покоятся, и где, никому неведомо. Лишь избранным. Кто те избранные, хранящие тайну клада, до сих пор неизвестно. Но слухами земля полнится, заставляя рыскать по просторам сибирским отчаянных мечтателей да искателей приключений. Отправляясь за сокровищами, многие и не подозревают, с чем придется столкнуться им в местах далеких, нехоженых, всеми богами забытых…

Старик

«В мутном омуте тихо-тихо…

Притаилось под ивой Лихо,

Под корягою дремлет сом,

Над водою склонился дом.

В доме этом одно окно,

Смотрит дед из него давно,

Древний возраст скривил лицо.

Обветшало в избе крыльцо,

В коромысло истерт порог —

В дом впустил он немало ног.

И не заперт дверной замок,

Только выйти никто не смог…»

Старик стоял на берегу и задумчиво смотрел на воду, покрытую желто-зелеными пятнами, зная, что прямо у его ног под неподвижной гладью на глубине носятся безумные вихри, затягивая все, что попадет: соринку, бревно, корову, человека. Омут — место страшное, хуже болота. Схватит и утянет в бездонную черную прорву любого, осмелившегося нарушить озерный покой. Закрутит, понесет, и поминай, как звали. Обратного пути нет. Омут ничего не отдаст. Все, что в утробу его попало, там и останется на веки вечные. Старик стоял и смотрел в непроглядную муть под ногами. Один шаг — и конец. Для любого, кроме него. Теперь он не боялся. Даже полюбил это прожорливое озерцо, став частью зла, таящегося в нем и вокруг.

В этот год вода в озере зацвела слишком рано, уже в конце весны. В суровом северном краю такое редкость. Еще в начале мая деревню душным одеялом накрыла жара, а с ней пришло и зловоние. Густой запах гниения стоял вокруг маленького, едва больше лужи, водоема, будто где-то на дне скрывался свежий могильник, и отпугивал все живое. Птицы облетали его окрестности стороной. Даже утки покинули облюбованные в камышах места. Но старик давно привык к запаху и почти не замечал его. Ведь жил он на самом краю нависшего над водой берега. Его избушка была намного старше своего хозяина, и он даже не знал, насколько. Но, несмотря на древний возраст, она совсем не обветшала. Толстые бревна были по-прежнему крепки, лишь почернели да в трещинах поросли мхом. Даже венец не прогнил от влажного озерного дыхания, хотя нависал прямо над водой. Предки старика, выстроившие дом на сыром берегу, знали, как сохранить древесину на века. Толковые были мастера. Жаль, что после старика жить здесь будет больше некому. И хотя на тот свет старик не собирался пока, однако рано или поздно избушка опустеет так же, как и два десятка домов вымершей деревни, расположенной позади. Все сгинули давно. Кто уехал в лучшие места, но большинство именно сгинули — по-другому не сказать. Люди исчезали постепенно, и все потому, что они не знали, как уберечься от зла, таящегося в этих местах. А старик знал, потому и жив остался. Знал, да никому не сказал, потому что клятву дал хранить секрет до смерти. А сказал бы — давно уж сгинул бы, как и остальные. В том секрете была его сила, его жизнь, могущество и власть. И нежити, наводнившей окрестности деревеньки, приходилось с ним считаться. Отчего-то много ее тут собралось, особенно в этой, с виду тихой, протухшей воде.

Нежить была здесь всюду. Он постоянно чувствовал на себе ее тяжелый взгляд, идущий из темной воды, из зарослей камыша, из дремучего леса. Нежить даже в избе его водилась, скрипела половицами по ночам, выла на чердаке, гремела горшками на печке. Часто ее было слышно, но увидеть непросто. Она ведь облика своего не имеет, в личинах ходит. Чем угодно может прикинуться: старой метлой в темном углу, например; тулупом, небрежно повешенным на толстый ржавый гвоздь, вбитый в стену; любопытной сорокой, заглянувшей в мутное, сто лет не мытое оконце. Подбирается. Вокруг да около бродит. Пусть. Он знает секрет, потому она его не тронет.

Издалека, из недр дремучей чащи, донесся хруст сухих веток. Старик насторожился. Кто-то большой и сильный продирался сквозь кусты малины и шиповника. Неужто медведь? Звук приближался, и старик подумал: а не сходить ли в избу за ружьем? Пока гадал, с чего бы это лесному зверю вздумалось направиться к человеческому жилью, послышались голоса. Люди! Давненько они сюда не захаживали. Даже почтальон из соседнего села попросил, чтоб старик сам за пенсией приходил. Боялся. Говорил, места тут гиблые, заболоченные, а он дорогу плохо знает. Эдак запросто в трясину угодить можно. Да еще говорил: «Слухи ходят, что в окрестных лесах нечистой силы развелось видимо-невидимо. Заморочит она, в дебри непролазные заведет. А об омуте болтают вовсе страшное, будто в нем водяной сидит, самый лютый черт из всей нечисти, жертву поджидает. Девушек молодых и красивых в жены берет, в подводное царство утягивает, а мужиков съедает, целиком проглатывает». Старик почтальону возражать не стал, согласился сам за деньгами раз в месяц являться. Все равно нужно было патронов докупить, да еще всякой мелочи — спичек, соли. А что касается нечисти, так он знал, что это не выдумки, а чистая правда. Еще когда мальцом был и в деревне люди жили, приходилось пешком в сельскую школу ходить. Шли толпой, держались вместе, но все равно было страшно. Тропинка вилась вдоль омута, и детвора мчалась бегом, чтобы поскорее миновать жуткое место. Тогда еще в избушке на берегу другой старик жил, все его как огня боялись. Был он странный, нелюдимый, неразговорчивый, а лицо его пугало кривизной: все перекошенное, будто он всем рожи корчил. Всегда стоял у своего черного дома и смотрел им вслед. Вот так же, как сам он теперь стоит, только смотреть ему не на кого. И старик тот помер давно, а он сам состарился, и теперь его от старого хозяина не отличить стало. Иногда казалось, что старик тот в его тело переселился. Даже отражение лица в ведре с водой во время утреннего умывания с каждым днем все больше искривлялось и перекашивалось, и он старался на себя не смотреть. Отражение пугало. Еще не хватало только самого себя начать бояться! И так всю жизнь в страхе прожил. Даже после того, как узнал секрет и стал неприкасаем, страх до конца не исчез. Слишком глубоко врос в него своими ветвистыми корнями.

Старик ждал, слушая нарастающий гомон. Вот уже и слова разобрать можно. Ругань и чертыханье. «А, зар-раза! Кругом колючки!» — прозвучал мужской бас. «Вот, блин, совсем штаны изодрал!» — тоже мужской, сиплый, будто простуженный. «Да кончится когда-нибудь этот проклятый лес?!» — женский, слезливый. «И где эта чертова деревня?! Может, карта врет?» — снова бас. «А может, мы заблудились?» — Женский, с истеричными нотками. Вскоре появились они сами. Четверо измотанных туристов, обливающихся потом и сгибающихся под тяжестью огромных походных рюкзаков, выбрались на берег омута из ивовых зарослей на расстоянии полусотни шагов от избушки.

— О, господи! Наконец-то человеческое жилье! — воскликнула высокая худая женщина в кепке с длинным козырьком. Старик принял бы ее за парня, если б не голос. Она заметила его и помахала ему рукой.

— Эй, дед! Привет!

Тот не ответил. Молча изучал появившихся. На первый взгляд они ему не понравились: шумные и дерзкие, глупые и злые. Хоть он и редко видел людей, однако за прожитые годы научился в них разбираться.

— Дед! Скажи, какая это деревня? Камышовка? — крикнул обладатель низкого баса — плотный краснолицый мужик с густой недельной щетиной.

— Мышеловка, — буркнул дед угрюмо. Наверное, тот услышал то, что хотел, потому что тут же радостно заорал:

— Пришли! Ох, блин, без ног остались, пока доковыляли! Ну и глухомань!

Шумная компания направилась к старику. Шли по краю омута, проваливаясь по щиколотку в зыбкую почву и сопровождая громкие чавкающие звуки ругательствами и проклятиями. Двое мужчин и две женщины. Молодые, не старше тридцати. Оба мужика упитанные, с круглыми животами. Сразу видно, работать не привыкли. А женщины — без слез не взглянешь — худющие, кожа да кости. Кому нужны такие? Подержаться не за что. Одна и вовсе дылда, ростом с мужиков. Плечистая, руки-оглобли, ноги-ходули, да и на лицо дурна. Другая — пониже и с виду поприятней. Старик услышал ее испуганный шепот:

— Смотрите, дед прямо страшилище!

— Точно. Совсем рожа кривая, — ответил басовитый пузан, не заботясь о том, слышит ли его тот, о ком идет речь. А слышно было хорошо. Над водой звуки всегда громче. Но старик виду не подал. Невозмутимо ждал, пока туристы подойдут ближе.

— Здравствуйте, люди добрые! — приветствовал их так, как родители учили.

— И тебе не хворать, батя! Пить охота! Невтерпеж! Дай водицы, — тяжело выдохнул сиплый.

— Там колодец, позади избы. И ведро в нем. — Сарик кивнул в сторону колодца, и мужик направился за водой. Остальные встали перед ним. Басовитый, наверное, был за главного, потому что первый начал знакомиться:

— Я — Павел. — И протянул старику рыхлую потную ладонь. Тот нехотя пожал ее и ответил:

— Дед Кузьма меня зовите.

— А по отчеству?

— Без отчества сойдет. Все так зовут. Кузьма, и все.

— А я — Даша, — заявила одна из девиц, та, что помиловиднее.

— Я — Люда, — добавила долговязая, улыбаясь во весь рот, отчего стала совсем безобразной. «Просто дочка бабы Яги, — подумал старик с усмешкой. — Интересно, чья это жена — сиплого или басовитого?» Сам он хоть и не женился, но с женским полом по молодости дела имел и к такой близко бы не подошел.

Вернулся сиплый с ведром воды. Протянул его уродливой, и старик понял, что это и есть его жена. Интересно, чем она ему приглянулась?

Вчетвером выпили не меньше половины ведра. Потом басовитый — тот, что назвался Павлом, — вытер рот тыльной стороной ладони и фыркнул:

— Невкусная у тебя вода. Тиной воняет. Да, Колян?

— Ага, — согласился сиплый.

— Другой нет, — буркнул старик.

— Это из-за болота, — вмешалась долговязая Люда. У нее и голос был неприятный — низкий и надтреснутый. Она вынула из кармана брюк пачку сигарет, выудила одну и, чиркнув зажигалкой, выпустила сизое облако дыма, от которого у старика защипало в глазах и запершило в горле. Он закашлялся.

— Ой, извините! — Она замахала рукой, разгоняя пелену, повисшую в воздухе между ними. «Что за гадость у нее в сигаретах? — удивился дед. Как такое курить можно?» Другое дело — самосад. Терпкий, душистый. Раньше-то он тоже подымить любил. Самосад в соседнем селе очень хороший продавали. Вспомнилось, как с другими деревенскими мальчишками в лесу курили тайком корявые рассыпающиеся самокрутки. Да, давно дело было. И жизнь тогда была совсем другая. Жизнь просто была, не то что теперь.

— Эй, батя, то есть дед Кузьма! А где тут остановиться можно? Неохота в палатке ютиться. Знаешь, кто может в избу пустить недорого? — спросил Павел, тоже закурив. Дышать совсем невмоготу стало. Старик еле выдавил, кашляя:

— Теперь все избы бесплатно. Выбирайте, какая больше понравится. Где крыша не провалена и окна целы. Все теперь свободны.

— Это как? — удивился тот.

— Да не живет никто в деревне, пустая она. Я один остался.

— Во дела! — Павел присвистнул. — А куда ж все подевались?

— Да кто уехал, кто помер. — Старик неопределенно взмахнул рукой.

— А как же вы один-то? — участливо поинтересовалась миловидная Даша. Вежливая. На «вы» обратилась. — Вдруг случится что, и помочь некому. Сюда и «скорая помощь» не приедет: дороги совсем нет. Переселились бы в село соседнее.

— Кому я там нужен? — ответил старик, не скрывая раздражения. Любопытные туристы ему уже порядком надоели. — Мне и здесь хорошо. Живу, годам счет потерял, и ничего никогда не случается. Каждый день одинаковый. Только времена года меняются.

— Одно слово — абориген, — произнес Колян и расхохотался. — Ну, молодец ты, батя, молодец! Крепкий, видать! Года тебя не берут. Ладно, спасибо за водопой! Пошли мы, посмотрим, где тут обосноваться можно.

— А зачем вы пожаловали-то? — спросил старик, спохватившись. Будто бы не знал! Ясно было, зачем. Спросил лишь для вида.

— Туристы мы. Отдых любим экстремальный. На природе, — ответил Колян и подмигнул остальным. — Точно я говорю?

Те заулыбались, закивали, а Павел добавил:

— Тесно в городах. Бетон и асфальт. Простора хочется. Зелени.

— Тут этого вдоволь, — кивнул старик и подумал: «Вот заливают! Природный отдых им нужен, как бы не так! Сокровища Кучумовские искать приперлись». Видал он таких. Они не первые. Приходят и рыскают, рыскают по лесам. Роют, металлоискателями землю щупают, а находят лишь смерть свою. И эти тоже не жильцы. День-другой, может, неделя, и все. Так всегда было и всегда будет. Сгинут, как все. Жаль только лес: нагадят ведь так, что месяц целый за ними убирать придется. В прошлый раз окурки и консервные банки повсюду валялись. А шума от них сколько! Одна головная боль, в общем. Ну, да ничего не поделаешь. Старик смотрел на их удаляющиеся спины, гадая, чей черед придет первым.

Четверо чужаков шагали меж двух рядов деревенских изб по единственной улице, заросшей бурьяном, и озирались. Наверное, уже почувствовали присутствие зла, хотя и не поняли, отчего им страшно стало. Наверное, и на одну ночь не остались бы, если б не клад. Вон лица как вытянулись, а глаза тревожно забегали! Боятся. Но не уйдут. Никто еще ни разу не ушел, и эти никуда не денутся. Нежить за зиму оголодала. В нынешнем году это первая партия. До осени еще много таких сюда явится. «Однако, пора», — подумал старик, глядя, как чужаки заходят в выбранную избу, пятую от края. Пусть пока устраиваются, отдыхают. А ему надо в село, на почту. Пенсию получить да письмецо новое отправить. До вечера успеет обернуться. Вечером-то самое интересное начнется.

Он зашел в дом, достал из тумбочки паспорт, бережно завернутый в полиэтиленовый мешок, и конверт, сунул все в охотничью сумку, перекинул через плечо ружье и вышел, оставив дверь незапертой. От кого запирать? И зачем? Брать у него нечего.

Широким уверенным шагом дед Кузьма направился по тропе, едва просматривавшейся в высокой траве. Ходили тут редко, а трава на влажной почве, да еще в жару, поднималась, как тесто на дрожжах, не по дням, а по часам. Вошел в сумрачный лес. Тот встретил его тишиной. Лишь ветки под ногами хрустели да сухая от жары трава шуршала об заскорузлые штаны. Никого. Ни одна пташка с ветки не вспорхнула. Мертвые места. Глухие. По обе стороны от тропинки — болото. Кто дороги не знает, в трясине увязнет, измотается. Вон и туристы пришли еле живые, в грязи по уши. Потому и не ходит в деревню никто, разве что по особому приглашению.

Шел долго, не меньше часа. Дорогу эту старик наизусть знал, с закрытыми глазами одолел бы опасный путь. С детства каждый день в школу с ребятами ходил. Длинной вереницей шли они гуськом. С каждым годом вереница становилась короче.

Но вот лес поредел и кончился, а вместе с ним кончилось и мертвое царство. Открылось просторное поле, колышущееся на ветру зелеными волнами и наполненное звуками жизни. После гробовой тишины черной чащи стрекот кузнечиков и жужжание пчел оглушали. Шума он не любил, раздражался от этого. Отвык. Старик пересек поле и вошел в редкую светлую рощу. Миновал опушку, заросшую тонкими осинками, и очутился среди белоствольных берез, свесивших к земле гибкие ветви в длинных сережках. Лес приветствовал его раскатистым стуком дятлов. Звук похож на тот, когда горох из мешка на пол сыплется, только громче гораздо. Движение жизни было повсюду: лесные пичуги метались в ветвях, под ногами то и дело шмыгали мыши, прямо перед носом проскакал заяц, ныряя в высокой траве, в щеку врезался мчащийся куда-то жук, кое-где вздымались горы гудящих муравейников. Суета, одним словом. Никакого покоя. Когда вышел на пыльную дорогу, ведущую к селу, вздохнул с облегчением. Хорошо бы по пути никто не встретился. Его в селе все знали и не любили. Здоровались, пряча неодобрительные взгляды. А потом (он знал, хоть и не видел) ему вслед оглядывались и шептались за спиной. Он не слышал, что говорят, но смысл сказанного был ему известен. «Тот самый… Отшельник… С нечистой силой спутался… Черный колдун… Не смотрите ему в глаза… Самое главное — не смотрите ему в глаза!» Боялись его, и правильно делали.

Дошел до почтового отделения, располагавшегося в обычной избе, обозначенной вывеской. Внутри — духота. Все окна открыты, и жара льется в них вместе с солнцем и мухами. Две толстые тетки за стойкой, клюющие носами, встрепенулись от звука шагов, распахнули сонные глаза, уставились на него оторопело. Узнали.

— Здравствуйте! — воскликнула та, что с желтыми кудрями. — За пенсией пришли? Вы последний у нас остались, все уж получили давно.

— Мне торопиться некуда, — ответил старик и зашуршал целлофаном, вытаскивая замусоленный паспорт. — Вот!

Документ шлепнулся на облупленную стойку. Желтокудрая брезгливо взяла его двумя пальцами, будто боялась заразиться чем-нибудь. Другая, черноволосая, с растрепанным узлом на затылке, тут же отвернулась, сделав вид, что пишет что-то в журнале. Старик не видел, но знал, что она там рисует цветочки и сердечки, а сама боковым зрением следит за происходящим и тайком рассматривает старика. Ни одного движения не пропускает. Любопытная, как и все. Он сложил в целлофановый пакет выданные купюры и немного мелочи, туда же отправил паспорт, спрятав все в висевшую на боку брезентовую сумку. Взамен выудил из ее недр белый запечатанный конверт и протянул желтокудрой:

— Вот. Письмо возьмите.

— Опять внуку? — поинтересовалась та и, не дожидаясь ответа, прострекотала по-сорочьи нагло: — Что-то вы все шлете и шлете, а он в ответ не пишет. Может, адрес неверный указываете? Кажется, в прошлый раз другой адрес был. — Она изучала надпись на конверте. — Ну, так и есть. Здесь у вас улица Войкова, а в тот раз была Войковская.

— Все правильно указано, — буркнул дед, сдерживая раздражение. Вечно они суют нос не в свое дело! Надо было к чернявой подойти. Но откуда ему было знать, что желтокудрая название улицы вспомнит? Месяц назад письмо отправлял!

— А что фамилию внука-то не написали? — Она ткнула в пустую строчку лакированным ногтем. — А?

— Не помню я его фамилию. Забыл. Дочь замуж вышла, а фамилия до того заковыристая, что никак выучить не могу: не то Жульников, не то Журиков.

— Как же так? Письмо потеряться может. И улица неправильная, и фамилии нет, — тарахтела желтокудрая, никак не желая отстать.

— Ничего, мне не трудно, еще напишу, — ответил старик и послал ей гневный взгляд. До нее наконец-то дошло. Она сникла, отложила конверт, пожала пухлым плечом и вяло произнесла:

— Да пишите сколько угодно! Может, вам ответы вообще не нужны… Мне-то какое дело!

«Вот так-то лучше! — подумал старик. — И правда, не ее дело. Нечего вопросы дурацкие задавать. Пусть письмо отправит, а кому оно предназначено, ее не касается». Не прощаясь, повернулся и ушел с почты. Почувствовал, как обе уставились на него через окно. «Нет, ты видела его рожу? Пугало огородное краше… А глаза его какие… Жуть… Как у мертвяка… Холодные и пустые!» — это шептала желтокудрая. Старик не видел, но знал, что ее потные от жары подмышки вспотели еще сильнее, и на белой рубашке выступили темные круги, а кожа покрылась мурашками, будто от холода. «Зачем ты смотрела ему в глаза? Говорят же, что нельзя… Все это знают… Теперь по ночам будет тебе в кошмарах сниться. Так и помереть во сне можно. Кондрашка хватит, и не проснешься», — отвечала черноволосая. Ей вдруг нестерпимо захотелось в туалет. «Не каркай!» — испугалась желтокудрая.

«Правильно испугалась», — подумал старик, направляясь в охотничий магазин за патронами. Он знал, что тетки с почты обязательно откроют и прочтут его письмо. Пусть. Они все равно ничего не поймут, потому что тупые. Посмеются, запечатают обратно и отправят по адресу. Он не видел, что как раз в этот момент желтокудрая разворачивала сложенный вчетверо листок, пожелтевший до горчичного цвета, — тот, что вырван был из старой школьной тетради, которая была всего на десять лет моложе старика. От любопытства и волнения тетка закусила нижнюю губу. Когда открылись кривые буквы текста, начала читать вслух:

— «Здравствуй внучек! Давно не видел тебя, очень скучаю. Приезжай скорее, ведь наступило лето. Ясно. Зной. Невмоготу. Аритмия. Юность где? Давно еле корячусь. Лечусь атварами». — На этом месте она рассмеялась: — Неграмотный, пишет «атварами», а надо «отварами». Ну-ка, что там дальше? «Думаю когда уже что ли умру. Маленько асталось», — фыркнула и повторила последнее слово. — «Асталось»! Мог уж попросить кого-нибудь на ошибки проверить.

— Думаешь, внук читать будет? — усмехнулась черноволосая. — Видишь, сколько писем старик отправил, а ни одного ответа ни разу не пришло. Забыли его давно родственнички.

— А мне его не жалко. Я б такого деда тоже забыла. Рожа, как из фильма ужасов, грязный весь, тиной воняет, а глаза злые-презлые.

— Ладно тебе. — Черноволосая забрала у желтокудрой листок и аккуратно сложила его обратно в конверт. — Хоть и страшный, а тоже человек. Жалуется, что здоровья нет. Наверное, чувствует, что помрет скоро, хочет внука повидать.

— Да он уж который год чувствует! — возразила та с презрением в голосе. — Я все его письма читала. Ты тогда еще здесь не работала. То же самое было написано. Всегда пишет одно и то же. Наверное, слов других не знает.

— Все равно. Жалко его. Живет один-одинешенек в страшном дремучем лесу у болота.

— А кто ему виноват? Мог бы в наше село перебраться, — возразила желтокудрая.

— И на какие шиши он избу выстроит? Это ж деньги надо платить. Бесплатно никто надрываться не станет.

— Ну, к властям бы обратился. Вон, в администрацию, к Петру Василичу.

— Да, Петр Василич сидит и ждет, когда ж к нему дед Кузьма за помощью явится! Дура ты!

— Сама ты дура!

— И письма чужие читать некрасиво.

— Еще у тебя спрашивать стану!

Потом до конца дня женщины будут дуться и демонстративно молчать, но на другой день снова начнут распивать вместе утренний кофе и сплетничать о своих мужьях-козлах и о соседях-идиотах. И хотя это еще не произошло, старик знал, что так будет, как если б увидел своими глазами.

Продавец в магазине тоже был любопытный.

— Дед Кузьма, а чего вы собаку не заведете? Какая без нее охота? У меня Найда как раз ощенилась. Возьмите одного. Даром отдам.

— Не возьму, — отмахнулся старик. — Помру вдруг, а пес на кого останется? Привык один. Сам справляюсь.

— Кто ж вам дичь приносит?

Он не ответил. Вопросы, одни вопросы. Как же они ему надоели! Отсчитал требуемую сумму, забрал патроны и молча вышел из лавки. Продавец, рыжий бородатый мужик, озадаченно смотрел ему вслед. Старик знал, что тот думал, глядя ему в спину. «Ага, охотится он, как же! Упыри в еде не нуждаются. Нечисть он самая что ни на есть. К душам людским подбирается». Смотри-ка, чувствует его, стариковское, темное нутро. Все они чувствуют, так же, как собаки чувствуют волка. Или чужака.

Старушка в бакалейной лавке едва не померла, когда старик вошел туда. Сердце ее вначале замерло, а потом затрепетало, заметалось, как пойманная курица. Она трясущимися руками выложила ему соль, спички и свечи, то и дело роняя товар на пол. И думала при этом: «Страшный… Какой страшный… Сколько вижу, а никак не привыкну… Уж почудилось, что смерть за мной пришла… Господи, сохрани…».

Старик пошел в обратный путь, мечтая больше никого не видеть. Но у самой околицы стояла женщина — старая, наверное, за шестьдесят ей уже было, но крепкая, статная. Алевтина. Он знал ее давно и ненавидел. Если все остальные жители села его лишь раздражали, то эта приводила его в бешенство. Когда остальные прятали глаза и отворачивались, эта смотрела прямо в упор. Вот и теперь встала, руки в крутые бока уперла и таращится. От взгляда ее старику дышать трудно стало. Поскорей бы мимо пройти. Но не тут-то было. Ноги вдруг ватными сделались, сила из них ушла, зашаркали по дорожной пыли. В глазах поплыло все. Зашатался, точно пьяный. Не упасть бы перед ней всем на посмешище. Собрал всю силу, напрягся. Трудно идти, будто телегу груженую тянет. От взгляда ее кожу жжет, как от крапивы. Ничего, еще немного осталось. Шаг, другой… Уф! Миновал бабку, и полегчало сразу. Отошел подальше, и отпустило совсем. Хотя и знал, что она по-прежнему на него смотрит. Приступ жгучей ненависти накатил вновь. Убил бы, если б мог! Да только с ней ему не справиться. Слишком много в этой бабке света. Не одолеть.

Заспешил, согнувшись, к своему темному лесу с таким чувством, будто получил хорошего пинка под зад. Не ходил бы в село, если б не письма. Даже пенсия ему была без надобности. И без свечей прожить мог, и без спичек. В темноте видел лучше, чем кот. И патроны покупал так, для отвода глаз. А то судачат ведь: «Интересно, что он там ест, в своем лесу? Чем питается?» Узнали бы — понос бы от ужаса прохватил.

Только оказавшись в привычном сумраке и вдохнув всеми своими усохшими легкими прелую душную сырость, он успокоился. Подумал о чужаках. Что, интересно, они там делают? Завалились спать? Пошли искупаться в омуте? Или, может, уже вломились в его избушку в поисках самогона? Скорее всего, последнее. Он приготовил для них то, что им нужно. Десять литровых бутылок с мутной жидкостью. Пусть отведают «волшебный напиток». Он им понравится. Всем всегда нравится. А потом начнется самое интересное.

Когда осталась пара сотен шагов до дома, старик почувствовал, что у него гости — те самые, чужаки. Шустрые, не стали откладывать в долгий ящик. Последние, те, что заявились поздней осенью прошлого года, почти неделю ходили вокруг да около. Ну что ж, чем скорее, тем лучше. Веселье начинается.

В избе пахло самогоном и тушенкой. Двое непрошеных гостей, Павел и Колян, расположились рядом с печкой на перевернутых старых ведрах. Увидев хозяина, шумно загалдели:

— Здорово, батя! Заждались мы тебя!

— Присаживайся, выпей с нами. Знатный у тебя напиточек, просто огонь!

— Извини, что без приглашения. Мы подумали, ты не обидишься.

Оба были пьяны. Старик покосился на валявшуюся на полу пустую бутылку. Вторая, початая, стояла у ног Павла.

— Ты того, правда, извини. — Он поднял ее и, плеснув в стакан, протянул старику. — Вот, выпьем за знакомство. — Увидев, что тот отрицательно качнул головой, выпил сам, залпом. Вытер рот, налил снова и отдал стакан Коляну. Продолжил, обращаясь к старику: — Похолодало что-то к вечеру. Днем жара такая стояла, просто жесть, а теперь вот зябко стало. Очень кстати горилка твоя оказалась.

— А что вдвоем, без баб? — поинтересовался старик.

— Мы женщин своих в избе оставили, пусть порядок наводят. Пришли к тебе поговорить. Ждали долго. Немного выпили. Ты же не против? У тебя вон много еще. — Непрошеный гость кивнул в сторону ряда из бутылок под столом. — Сам гнал? Хорош, нет слов!

— Пейте на здоровье, — проскрипел старик, устраиваясь на табурете у стола.

— А мы не просто так пришли. По делу. Смотри, чего у меня есть, батя. — При этих словах Павел вынул из-за пазухи мятый листок желтой бумаги. — Письмо. Из Камышовки от деда Кузьмы. Ты написал?

Старик взял протянутый листок, исписанный каракулями. Оно. Значит, сработало.

Павел продолжал допрос:

— Так твое, что ли, письмо?

Тот кивнул, ответил с притворным удивлением:

— Только не пойму, как оно к вам попало. Я внуку писал.

— Ты, похоже, дед, адрес перепутал. Письмо ко мне пришло. Я прямо переживал, думал, ну как же, дед больной внуку написал, а тот не знает. Вот, отыскал тебя, чтобы сказать, чтоб ты ответа от внука не ждал. Не приедет он, потому что не получал письмо твое.

— Ну, спасибо, добрый человек! — Руки у старика задрожали, но не от избытка чувств, а от напряжения. Он приготовился. И мысли не допускал о благих намерениях сидевших напротив мужиков. Интересно, долго они еще будут тянуть резину?

— Так что, батя, ты с адресом в следующий раз повнимательнее. А то пришлось переться с твоим письмом в такую глухомань! — вступил в беседу Колян, и язык у него здорово заплетался.

— Вы же сказали, на природу приехали, на простор, — напомнил старик.

— Это верно. Природу мы любим. Только вот, если б не твое письмецо, могли б и поближе место для отдыха найти, — возразил Павел. И вдруг упер руки в колени, нагнул голову, как бык, приготовившийся боднуть, и выдохнул с жаром: — Ну, рассказывай, батя, где клад Кучума зарыт?

— Чего? — Старик непонимающе вскинул голову, будто не ждал этого вопроса. — Какой клад? Какого Чума?

— Смотри, батя, лучше не юли! — Голос Павла, и без того низкий, перешел в глухое звериное рычание. — Скажешь сам — поживешь еще на свете, а если придется из тебя правду кулаками выбивать, долго не протянешь потом. Кулаки мои тяжелые. Врать не советую.

Он встал, подошел к старику и навис над ним, ткнув грязным толстым пальцем, измазанным в чем-то жирном, в лежащий на столе листок.

— Вот! Сам же написал: «Я знаю, где клад Кучума».

Старик уткнулся в текст:

— Где ж такое?

— Не дури! Я сразу понял, что сообщение зашифрованное. Вначале-то прочитал и выбросить хотел. Еще подумал, бредит старик, пишет абракадабру. Особенно те слова, что звездочками отмечены. Вот эти: «Ясно. Зной. Невмоготу. Аритмия. Юность где? Давно еле корячусь. Лечусь атварами. Думаю когда уже чтоли умру. Маленько асталось». Ишь, какой хитрец! Сразу-то и не поймешь, что тут совсем другое написано!

— Что ж написано? — спросил старик.

— Ой, брось! Не валяй дурака! — Павел понемногу свирепел. — Я взял только первые буквы от каждого слова, что ты звездочками пометил. У меня получилось: «я знаю, где клад Кучума». Вот что ты хотел внуку сообщить! Наверное, чуешь смерть скорую и решил тайной поделиться, чтоб в могилу с собой не унести. А раньше-то молчал, потому что жадничал. Так или нет?

— Ничего такого я там не шифровал, — сказал старик тихо и приготовился. Реакция раскрасневшегося от самогона здоровяка последовала сразу. Он сгреб в кулак клок стариковской бороды и дернул так, что подбородок деда стукнулся об стол.

— Говори, где клад, не то последние зубы щас выплюнешь!

— Ой, больно! — взвизгнул старик, схватив Павла за запястье обеими руками. — Пусти, вырвешь ведь!

— Вырву! И бороду вырву, и зубы выбью! Говори, где клад, ты, прогнивший пень! Тебе-то все одно, помирать скоро. Не унесешь на тот свет сокровища! Скажи, и отпустим с миром!

— Дык не ведаю, о чем толкуешь, — проскулил старик и зажмурился от звонкой оплеухи, прилетевшей тут же.

— А ну, не бреши! — взревел Павел и поднял худое стариковское тело за воротник. Потряс его и отпустил, отчего тот кубарем полетел под стол, застучав всеми костями о половицы.

— Э, поосторожней! — раздался испуганный сиплый голос Коляна. — Еще помрет вдруг.

— А ты отсидеться у печки решил, что ли? — прорычал в ответ Павел. — Помогай, давай! Клад пополам делить будем, или ты от своей доли отказываешься? Возьми вон кочергу рядом с заслонкой и пройдись ему по хребтине. Он нам просто так не скажет ничего. Будем пытать, как партизана. Что?! Боишься замараться? Решил, я все один сделаю?

Колян вскочил, опрокинув ведро, взял кочергу, шагнул и с размаху ткнул ею под стол, где лежал старик. Тот охнул. Острый угол пришелся как раз под ребра. Неприятно, но ничего не поделаешь. Придется потерпеть. Да ему не привыкать. Первый раз, что ли? Пусть гости позабавятся. А потом его черед придет. Долго он этого ждал. Всю бесконечную тоскливую зиму. Скоро уже, скоро.

Нескучная ночка

«Стоит на отшибе избушка,

Там в самом разгаре пирушка.

Льют без раздумий пьянчужки

Пойло хозяйское в кружки.

Плещется чертово зелье,

Нынче у бесов веселье:

Чудят над гостями, лукавят,

В живых никого не оставят».

Павел и Колян старались изо всех сил. Пинали, мутузили, трясли, колошматили стариковское тело, похожее на полупустой мешок с навозом, гоняя его, скрюченное, по полу. С каждым глотком самогона задор прибывал. Им было так весело, что они даже про клад позабыли. Лишь когда, упившись совсем, свалились рядом, Колян пробубнил, еле ворочая языком:

— Кажись, сдох дед.

— Ты ду-ума-аешь? — протянул в ответ Павел, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд. Желтый фонарь под потолком расплывался и походил на солнце, сияющее в ночи. Больше увидеть ничего не удавалось. — Да и х-хрен с ним!

Он в изнеможении закрыл глаза, чувствуя, как пол, на котором он лежит, раскачивается, точно плот в море, и вот-вот перевернется. Вдруг пронзительный женский визг заставил его вновь поднять свинцовые веки. Над ним в круге света маячило лицо Даши. Она что-то кричала ему, и где-то вдалеке ей вторил голос Люды. Что им надо? Чего привязались? Он больше не может ни говорить, ни шевелиться. Павел пытался послать их к черту, но вместо этого из его рта вырвалось лишь мычание.

— Убили! Убили! — Наконец, до него дошло, о чем они орут. А затем он услышал сквозь пелену голос Коляна: «Идите на хрен» и провалился в забытье.

Даша поняла, что мужики в глубокой отключке и от них ничего не добьешься. Но что же произошло? Неужели это они убили старика? За что?! Она с ужасом рассматривала тело на полу. Лицо старика опухло так, что он стал похож на китайца. Под узкими черточками глаз налились багровые кровоподтеки. Струйка крови, успевшая подсохнуть и потемнеть, тянулась от свернутого набок носа к подбородку, укрытому редкой бороденкой, превратившейся в мокрый, пропитанный кровью комок.

Продолжавшая орать Люда мешала думать, и она резко дернула ее за руку:

— А ну, хватит! Твои вопли нам не помогут!

Та замолчала и начала всхлипывать. Ее трясло. Даша подняла стоявшую на полу начатую бутыль с самогоном, удивившись, как та уцелела и даже не опрокинулась, и сунула горлышко под нос подруге:

— Выпей.

— Фу, вонь какая! Что это?

— Спиртное, судя по запаху. — Даша отхлебнула сама, зажала рот рукой, чтоб не выплюнуть все обратно, и снова протянула бутыль Людке. Та взяла и тоже сделала глоток.

— Ого! — выдохнула тут же с перекошенным лицом. — Там что, сто градусов?

— Зато сейчас полегчает.

Даша шагнула к столу и бессильно опустилась на стоявший рядом табурет. Второго не было, и Людка села на перевернутое ведро, придвинув его поближе к Даше. Они молча выпили около половины бутылки, глотая по очереди, прежде чем смогли разговаривать.

— Что делать теперь? — начала первой Людка, немного успокоившись и осмелев от самогона. — В тюрьму вместе с ними пойдем? — Она мотнула головой в сторону храпящих на полу мужиков.

— Никто не пойдет в тюрьму, — произнесла Даша медленно. — Никто ничего не видел и не слышал. Вокруг нет никого — ни соседей, ни прохожих. Никто об этом не узнает.

— Да? Думаешь, никто? — спросила та с надеждой.

— Если сами не проболтаемся, все будет нормально. — Даша решительно кивнула. — Старика искать не скоро начнут. Может, вообще не начнут.

— Что же мы, просто уйдем? А его куда? — Люда с опаской взглянула на труп старика.

— Спрятать надо. Вот мужики очухаются, за избушкой его закопают.

— Слушай, может, лучше все так оставить? Подумай сама: кто-то когда-то все равно к нему наведается. Найдет труп, подумает, что сам помер. Упал от сердечного приступа, например, и убился. К тому времени он сгниет уже.

— А вдруг слишком скоро найдут, а он весь избитый? Нет уж, так нельзя оставлять, — возразила Даша, отхлебывая самогон. В бутылке оставалось не больше четверти.

— Зато, если найдут его, закопанного в землю, тогда вопросы возникнут: — а кто его хоронил, если он один живет, и вокруг ни души? И почему нет ни гроба, ни креста? Поймут, что тело прятали, тревожно прошептала Люда и глотнула еще горячительного.

— Да кто его в земле-то найдет? — фыркнула Даша.

— Мало ли…

— Не найдет. Поглубже закопают.

— Может, лучше его в озеро бросить, а? — оживилась вдруг Люда, осененная, как ей казалось, блестящей идеей. — Тут от входной двери три шага сделать. Бульк — и нет его! И копать не нужно. Уж там его точно не найдут. Сомы сожрут, и никаких следов не останется.

— А что, идея неплохая! — Даша перевела взгляд на тело хозяина дома. — Жаль, камня нет, чтоб на шею повесить.

— О, смотри, вон топор в углу. Давай снимем с топорища и привяжем за веревку, — предложила Люда.

— Одного топора может быть мало.

— Щас, погоди, поищу. — Люда встала и пошла за топором, перешагивая через лежащих и при этом высоко вскидывая длинные угловатые ноги. Вернулась с топором и огромным молотком.

— Этого должно хватить. Молоток нашла. Тяжеленный!

— Ничего себе! Да это кувалда! Теперь веревку надо какую-то. — Даша наступила ногой на лезвие и сдернула с топора топорище, которое так усохло, что соскочило без труда. Потом то же проделала и с молотком. Люда в это время срезала ножом веревку, натянутую под потолком, наверное, для сушки одежды, хотя странно было думать, что грязный, вонючий старик когда-нибудь ее стирал. Вместе они соорудили два грузила.

— Пойдет, — решила Даша, взвесив их в руке. — Всплыть не должен. Мужики проснутся и утопят.

— Слушай, а давай сами? — предложила осмелевшая Люда. Хмель растекся по жилам, вытеснив страх.

— Еще чего не хватало — тяжесть такую таскать! — возмутилась Даша. — Кто укокошил, тот пусть и таскает!

— Да, но я не могу уже на него смотреть, — возразила долговязая. — Лучше убрать тело отсюда поскорее, а потом можно и расслабиться, да еще самогоночки выпить! Хорошо ведь сидим? А будет еще лучше!

— Ну, не знаю. Может, ты и права. Мне тоже неприятно, что мертвяк в избе лежит. Все настроение портит. — Даша снова взглянула на тело, оценивая вес. Не такой уж он и тяжелый, должно быть. Вон, высох весь, одни кости под одеждой торчат. Поди, весит не больше гуся. Хотя она и не знала, сколько весят обычно средние гуси, но почему-то именно такое сравнение пришло ей на ум при виде скрюченного стариковского тела. — Давай попробуем.

Вдвоем они легко подняли его, будто то был старый матрас, и понесли к двери. Люда, пятясь, наступила на руку спящего мужа, и Колян выдал во сне длинную нечленораздельную тираду, в которой угадывались нецензурные слова. Она раздраженно лягнула его ногой и проворчала:

— Нагадил, скотина, убирают за ним, а он еще недовольный! И так всю жизнь! И где были мои глаза, когда замуж выходила? Ведь паинькой прикидывался!

— И мой — скотина, — пропыхтела Даша, волоча ноги деда. — Разведусь после этого. Не хочу с убийцей жить. Вечно буду этот кошмар вспоминать. Хорошо, хоть детей не завели.

— Точно.

Снаружи было холодно. Даже выпитый самогон не согревал.

— Такое впечатление, что минус пять где-то, — стуча зубами, прошипела Даша, уже надевая грузы на труп, брошенный ими на траву у края обрывистого берега.

— Май все-таки. И север, хоть и не крайний. — Людка топталась рядом, наблюдая за манипуляциями Даши. Затем вместе они столкнули тело, и оно с глухим всплеском ушло под воду.

— Ну, все. — Даша потерла руки, будто не труп утопила, а пирог в духовку поставила и была довольна, что управилась. — Подан поздний ужин для сомов!

Они еще с минуту постояли, глядя, как успокаивается рябь на поверхности омута в свете луны. Царила мертвая тишина. Было странно, что даже лягушки не квакали.

— Интересно, здесь глубоко? — шепотом сказала Людка, сцепив руки перед собой.

— Да ладно! Вода такая мутная, что сверху все равно не видно. Никто его не найдет. Пошли уже, холодно как! — Даша потянула ее за полу куртки. — Давай. Хочу еще выпить. А бутылок в доме полно, я видела. Помянем усопшего.

Они вернулись в дом. Странно, теплее им не стало. Казалось, когда уходили, пар изо рта в избе не шел. А теперь при каждом слове перед лицом возникало мутное облачко. Пальцы заледенели и с трудом удерживали бутыль с самогоном, хотя в ней его осталось совсем мало. Даша сделала глоток и тут же выплюнула все на пол:

— Ф-ф-фу-у-у! Что это?! — Она поднесла бутыль к глазам, рассматривая содержимое, и вдруг брезгливо отбросила ее от себя. — Там головастики! Гадость какая! Бе-е! — Она высунула язык, собираясь изрыгнуть выпитое, но у нее ничего не вышло.

— Что случилось? — не поняла Людка. Подняла катающуюся по полу бутыль, понюхала горлышко и скривилась: — Боже! Тиной воняет, как из озера!

— Вот кто это сделал? — Даша с подозрением глянула на храпящих мужиков. — Вылили остатки самогона, налили протухшей воды, которую неизвестно где достали, потому что из дома не выходили, и снова легли на пол спать? Так, что ли? Просто невероятно! А другого объяснения нет. Ведь мы только что пили из этой бутылки, и там был ядреный самогон! Вышли на десять минут, вернулись, и вместо него — тухлятина! Что за чертовщина?

Пока Даша разорялась, Люда нырнула под стол и извлекла новую бутыль, наполненную мутной жидкостью, даже отдаленно не похожей на самогон. Зеленый налет, украшавший дно и стенки сосуда, свидетельствовал о том, что внутри — старая вода, долго простоявшая на свету или зачерпнутая из озера. Женщина удивленно отставила ее в сторону и полезла за другой, но та оказалась такой же зеленоватой. Люда, не сдаваясь, вытащила следующую, но и та отливала изумрудным оттенком. Она перебрала все бутылки, а Даша откупоривала их, нюхала и морщилась.

— Что за бред?! Что тут происходит? — бормотала она, качая головой. Убедившись, что самогона больше нет, обе сели у стола и загрустили. Поминки отменялись.

— Слушай, может, правда, наши мужики весь самогон в бидон какой-нибудь слили, пока нас не было. Сейчас встанут и начнут над нами ржать. А? Разыграть решили? Ну не может быть этого, я до сих пор еще пьяная, не от воды же! — Даша все никак не могла поверить в случившееся.

Люда подошла к мужу, присела на корточки, потрясла за плечо.

— Ну, пошутили, и хватит. Вставайте уже! — сказала она, повернулась к Даше и покачала головой. — В ауте полном. Даже веки не дрогнули.

— Тогда кто? Кто это сделал? — шептала Даша, схватившись рукой за лоб. — Или мы обе чокнулись, или же здесь происходит нечто сверхъестественное. И, знаешь, если уж выбирать, я бы лучше чокнулась.

— Ладно, успокойся. Давай печку затопим, а то меня трясет. Дубак-то какой! Вообще! — Люда поискала глазами дрова и вдруг испуганно вскрикнула, выставив руку в сторону:

— Там!.. Из-за печки кто-то выглянул!

— Да ну, показалось, — ответила Даша, но напряглась, уставилась в указанном направлении. Ничего особенного, черная бревенчатая стена и старый тулуп, висящий на гвозде.

— Я видела, видела, — шептала Людка, не отрывая глаз от угла печки. — Что-то страшное такое, черное, лохматое, и глаза красные!

— Да брось, пугаешь меня! — взвизгнула Даша. — Ты специально, да? И так хватает на сегодня ужасов. Показалось тебе.

— Но я, правда, видела. Там есть кто-то… Пойдем вместе, посмотрим?

— И с места не сдвинусь, пока утро не наступит! — Даша опустилась на скрипучий табурет. Она уже не шевелилась, но скрип почему-то продолжался, и раздавался он уже не из-под нее, а от входной двери, что была справа неподалеку.

— Ты слышала? — нервно спросила она, когда скрип прекратился.

— Что? — не поняла та, продолжая таращиться на печку.

— Дверь скрипела. Будто ее кто-то открыть пытался.

— Да ну? Может, ветер? — Обезумевший взгляд Людки метнулся к входу.

— Нет, она плотно закрывается. И тяжелая, — пробормотала Даша, бледнея.

— Тогда кто? — Долговязая подруга встала и шагнула вперед.

— Посмотреть хочешь? — Даша тоже встала. Обе вздрогнули от скрипа табурета, но дверь, которую они сверлили взглядами, осталась неподвижной.

— Мамочки, как страшно-то! — Людка сделала еще один шаг. — Мне кажется, там стоит кто-то.

— Где? — От напряжения глаза Даши заболели.

— Там. — Людка опять вытянула длинную, как жердь, худую руку. — Там, за дверью. На крыльце.

— С ума сошла! Ты же не можешь сквозь дверь видеть? — зашипела на нее Даша. — Нарочно пугаешь, издеваешься!

— Я слышу, как он сопит прямо за дверью.

— Ну, все, надоело! — Даша решительно пнула незапертую дверь, и та распахнулась настежь под заунывный вой ржавых петель. Никого. Черный проем был пуст, но на кривых рассохшихся досках старого крыльца темнело мокрое пятно, покрываясь на глазах ледяной коркой. Обе одновременно взвизгнули и отскочили в глубь комнаты.

— Видела? — воскликнула Люда, вцепившись в Дашину руку. — Стоял! Там кто-то стоял!

Дверь все еще покачивалась, издавая леденящий душу скрип.

— Почему доски мокрые? — Даша сверлила взглядом темноту, скованная ужасом. — Не мог же старик из озера выбраться! Он был мертвый, совсем мертвый… — бормотала она. — Но кто тогда?

Ветер ворвался внутрь вместе с мелкими колючими снежинками. Но о том, чтобы выйти на крыльцо, достать ручку и закрыть дверь, невозможно было и думать. Обе стояли, трясясь от страха и студеного ветра, задувавшего с улицы, не смея шелохнуться.

Колян вынырнул из забытья и почувствовал, что замерзает. Щеки и пальцы рук щипало от мороза. Было тихо. Под потолком тускло мигал фонарь, раскачиваясь от ветра. Вокруг метались снежные хлопья. «Что такое, зима, что ли?» — удивился он и задумался о том, где находится. С трудом вспомнил, что вместе с Павлом пришли к старику, про клад хотели разузнать. Самогон пили, пока ждали. Повернул голову, увидел спящего рядом друга. Одежду его снегом припорошило. Откуда снегу взяться в мае? Ведь май же на дворе, он вспомнил это. Посмотрел в сторону двери и оторопел. Подумал даже, что спит еще на самом деле, ведь не может наяву быть такого. Или горячка белая началась? Точно, пить меньше надо. Такие уродины только в пьяном бреду привидеться могут. Жуткие страхолюдины, будто из фильма ужасов выбрались. Встали у двери, не шевелятся. Длинные волосы висят сосульками, в них водоросли запутались. Лица зеленые, прогнившие. Глазищи мутные, белесые. Вместо губ — две кривые синие полоски, не рты, а шрамы. Кикиморы болотные самого тошнотворного вида. Интересно, что будет, если подойти к ним? Исчезнут или нет? Уверенный в том, что кикиморы не настоящие, Колян заворочался и поднялся на ноги. Те мгновенно взгляды с открытой двери на него переметнули и губами задвигали быстро-быстро, будто говорили что-то, но ни звука не издавали. Он шагнул к ним, шатаясь. Приметил кочергу, валявшуюся у стола. Очень кстати, сейчас она ему пригодится. Сон это или не сон, а кикимор из избы прогнать надо и дверь закрыть, чтоб снег не летел, да запереть покрепче, чтоб всякие мерзости больше внутрь пробраться не могли. Размахнулся кочергой, а те вдруг руками замахали, рты немые разинули. Не хотят уходить. Ну что ж, им же хуже будет. И всадил с размаху кочергу прямо в рожу одной. Она тут же на пол свалилась и скорчилась вся, задрыгалась. Другая выскочила наружу и умчалась в ночь. Колян подтолкнул к порогу ту, что кочергой огрел, но она руками в ноги его вцепилась, да больно так, будто клещами сдавила. Он пнул ее изо всех сил, та на крыльцо вылетела и кубарем по ступенькам скатилась на траву. Посмотрел — лежит, не шевелится. Другой не видать. Закрыл дверь и запер на засов. Так-то лучше. Обернулся и похолодел. Что за наваждение? Не успел кикимор прогнать, а тут черт рогатый откуда ни возьмись появился. Стоит посреди избы, шатается, лапы когтистые мохнатые к нему тянет. Страшный-то до чего! Рыло свиное на морде, черной шерстью покрытой. Рога на лбу торчат. Глаза горят, будто угли раскаленные. Ну и сон! Просто кошмар какой-то! Когда же он кончится? И Павел куда делся? Ведь в начале сна-то он был, спал на полу рядом с ним, а теперь исчез, нет его там. Что же с чертом-то делать? Идет на него, вот-вот схватит. Может, задушить вздумал? Нет, сон это или не сон, а бесу проклятому его не одолеть. Кочерга еще в руке. Хорошо, что не бросил. Взялся покрепче за рукоять да врезал с размаху прямо между рогов. Тот пошатнулся, но не упал. Еще врезал — не падает, мало ему. Но попятился. Колян пошел в наступление. Вдруг черт поймал кочергу да дернул на себя. Потеряв равновесие, Колян рухнул на пол, стукнувшись лбом так, что искры перед глазами взметнулись салютом. И провалился в темноту.

Даша в панике мчалась, не разбирая дороги. Колян сошел с ума. Людкино лицо с торчащей в глазнице кочергой стояло перед глазами. Надо было сразу удирать, как только увидели убитого старика. На что надеялись? Она всегда подозревала, что Людкин муж сумасшедший. Все время ее лупил. Зверел по пустякам, даже трезвый, а уж пьяный и подавно невменяемым становился, вот и укокошил. Господи, что делать-то? Куда бежать? Тьма непроглядная кругом, да еще метель поднялась, буря настоящая. Снег под ногами скрипит, вся земля усыпана. Даша помнила, что слева от избушки близко озеро. Не оступиться бы, не свалиться в воду. Остановилась оглядеться. Маленькое оконце светилось вдалеке. А больше ничего видно не было — лишь тьма да снежные хлопья. Слава Богу, сумасшедший Колян за ней не погнался. Людку-то как жалко! Но как ей помочь? Теперь ей, наверное, уже ничего не поможет. Вряд ли после такой травмы выживет. А Павел? Там же Павел остался! Хоть бы Колян его не тронул. Не должен. Ведь тот спит на полу, внимания не привлекает. С сумасшедшими самое главное — внимания не привлекать. Но ей-то что делать? За ночь замерзнуть можно, холод-то какой! Идти некуда. Решила подождать. Бежать еще дальше страшно. В такой глуши и волки, наверное, водятся, да и заблудиться можно, ведь близко лес. А тут хоть свет из оконца виден. Отдышалась, в себя пришла немного. Мысли бег замедлили. Стала думать. Наверняка приступ Коляна долго не продлится. Скоро очухается и поймет, что натворил. К утру, должно быть. Там Павел проснется, пойдет ее искать. Главное — не замерзнуть насмерть. Одежда не очень теплая. Курточка спортивная, шапки нет. Хорошо хоть кроссовки не снимала, потому что в избе пол грязный был, а то босиком убежала бы. Шанс выжить есть, только надо двигаться. Даша поприседала, потом запрыгала. Снег захрустел под ногами. Надо же, аномалия какая: снег в мае! А днем жара стояла градусов под тридцать. Устала прыгать, остановилась. Снег продолжал скрипеть. Рядом совсем. От страха обмерла. Кто там? Шаги. Будто вокруг нее ходит кто-то, но кто, не видно в темноте.

— Здравствуй, девица! — донесся из снежной бури мужской голос. Даша попятилась, повернулась и бросилась наутек, подстегиваемая волнами страха.

— Зачем бежишь? — послышалось сзади. — Неужто я такой страшный?

Голос не злой. Насмешливый немного и ласковый. Приятный. Остановилась, оглянулась назад. И тут — странное дело — ветер вдруг стих, снежинки, роящиеся в воздухе, на землю осели, а в небе луна из-за туч вышла и залила все вокруг серебристым светом. Сразу все видно стало. Оказалось, стоит Даша на самом краю обрывистого берега озера, с другой стороны нависает стена густого леса, а впереди, вдали, человек какой-то. Идет к ней. Любопытно стало, кто же это все-таки. И страх прошел. Такой голос только у хорошего человека может быть, подумала Даша. Стояла и смотрела, как он приближается к ней. Высокий, статный, и вот уже видно, что молодой, не старше ее. Улыбается. А лицо какое! Таких красавцев она лишь в рекламных роликах видела. «Джилетт, лучше для мужчины нет!» — вспомнился известный слоган. Парень будто с экрана телевизора сошел — та же густая темная щетина, блестящие волосы красиво зачесаны назад, мускулистое тело, облаченное во что-то спортивное и модное светлого серого цвета — хорошо сочетается с его смуглой кожей и темным цветом волос.

— Кто вы? — крикнула она ему. — Откуда вы здесь?

— У меня машина в грязи застряла. Буксовал, пока бензин не кончился. По карте посмотрел, что деревня недалеко, да пошел помощи просить. Думал трактор найти. Проплутал по лесу несколько часов, боялся, что не выберусь. Вот, наконец-то вышел к деревне. Обрадовался, как свет в избе увидел издали, так и шел на него. А тут вы.

Радость нахлынула на Дашу. Счастье-то какое! Нормальный человек, не маньяк, не монстр. Просто ехал куда-то и застрял.

— Вы местная? — спросил парень, продолжая шагать к ней. Она почувствовала аромат его парфюма. Дорогой!

— Нет, мы днем приехали, мы туристы. Только трактор вы здесь вряд ли найдете. Деревня вымерла совсем. Все избы пустые. Один старик тут был, и тот… — Она вдруг прикусила язык, опомнившись. Пожалуй, о старике упоминать не стоит.

Парень остановился в двух шагах от нее. Улыбка его стала шире. Даша отметила, что зубы у него очень белые, прямо как свежий снег. Почувствовала симпатию и одновременно горечь. Ну почему ей-то достался такой никчемный мужик, как Павел? И это еще не худший экземпляр. По крайней мере, не такой буйный, как Колян. Почему ей ни разу в жизни такой принц не встретился?

— Зачем такая красавица одна ночью гуляет? — спросил незнакомец.

— Подышать вышла, — ответила Даша первое, что пришло в голову. Ну, а что еще можно было сказать? Не выкладывать же с ходу всю правду. Надо же, красавицей ее назвал! Павел, тот ни разу не назвал. Но, может быть, она просто в темноте ему такой показалась? Не разглядел, как следует?

— Смотрю, замерзла совсем. — Он шагнул ближе и руки протянул, будто обнять собирался. Даша заметила, что пальцы у него все в грязи. Прямо капает грязь на снег.

— Вы руки испачкали, — пробормотала она, чувствуя растущую тревогу. Странно это все. Он будто не слышал, обхватил ее за плечи, вонзая острые ногти. В лицо смрадом дохнуло. Ни намека на ароматный парфюм, лишь вонь гнилого болота и тухлой рыбы. Даша инстинктивно отвернула лицо, и взгляд ее случайно упал на водную гладь. От увиденного отражения ноги ее подкосились, и она повисла на чужих руках, как безвольная кукла. То, что стояло перед ней, держа в объятиях, не было человеком. Нечто бесформенное, как оплывшая куча теста, нависало над ней, обволакивая по бокам. Уже через мгновение Даша больше ничего не могла видеть. Дыхание перехватило от недостатка воздуха. Тело обожгло ледяным холодом. Прежде чем потерять сознание, она почувствовала, как горячие слезы выплеснулись из глаз, и мелькнула мысль о матери, которая не дождется ее возвращения домой.

Старик стоял на берегу омута и смотрел на воду, по которой разбегались круги, качая большую желтую луну. Вот и все. Хозяин омута будет доволен. На этот раз он угодил ему и с едой, и с женой. Не часто бывает такая удача. Понравилась ему белобрысая. К себе забрал. Ух, и страшен он! Сколько раз видел старик его безобразный облик, а никак не привыкнет. Сердце трепещет, тело в дрожь бросает. Хоть и знает, что тот не тронет его. По крайней мере, пока он его кормит.

Старик повернулся и пошел к крыльцу, где скрючилось тело долговязой. Взял за волосы, разметавшиеся по траве, подтянул к краю нависшего над омутом берега и столкнул в воду. Вот и корм. Труп медленно скрылся в колышущейся тьме. Теперь пора и в избе прибрать.

Вошел в дом. Тихо. Хорошо. Наконец-то все закончилось. В этот раз совсем быстро. Насвинячили, конечно. Гостей старик не любил. Зато теперь еды надолго хватит — и ему, и хозяину, и прочей нежити. Он нагнулся и приподнял истертый тряпичный половичок, прикрывавший крышку люка с железным кольцом. Откинул его, открыв темный проем в полу. Одно за другим сбросил вниз два мужских тела. Там, внизу, прохладно, почти все лето иней с земляных стен не сходит. Долго пролежат, не испортятся. Старик почувствовал голод и усталость. Усталость была сильнее. Решил поспать, а после уж взяться за приготовление обеда. Давно он не хлебал горячего наваристого бульона. И мяса целую зиму не ел, все грибами сушеными перебивался да ягодами. Вот выспится и устроит себе пир.

Однако уснуть никак не получалось. Старик ворочался на скрипучей железной кровати, утрамбовывая сплющенный за долгие годы затхлый грязный матрас, но сон не шел к нему. Воспоминания давно ушедших дней наполнили голову. Так было всегда после завершения очередного дела. Что это? Неужели его мучают угрызения совести? С тех пор, как он узнал секрет, все человеческие чувства в нем притупились. Он забыл, что такое жалость, любовь, радость, сочувствие и сожаление. Но почему-то каждый раз, когда все заканчивалось, в его памяти всплывал один и тот же день. Тогда ему было лет пятнадцать, а в деревне еще не было ни одного заброшенного дома. Поля вокруг Камышовки — небольшие, с трудом отвоеванные у лесов и болот островки земли — засевались рожью, овсом и пшеницей, а из соседнего села приезжали комбайны и тракторы по дороге, проложенной сквозь сосновый бор. Жизнь кипела в окрестностях все лето и замирала лишь с наступлением первых заморозков. Родители Кузьмы были многодетными, как и большинство семей в деревне. Помогать содержать хозяйство — корову, уток и свиней — приходилось с детства. Да еще за младшими присматривать, пока мать с отцом трудились в колхозе. Вся деревенская ребятня собиралась толпой, малыши и подростки вместе, чтобы пойти в лес по грибы-ягоды или в соседнее село, где находились школа и продуктовый магазин. Идти приходилось не меньше часа через дремучий лес по отсыпанной поверх болот дороге для сельскохозяйственной техники. Пока шли, кто-то обязательно рассказывал какую-нибудь страшилку, нагоняя страху. И тогда от хрустнувшей поблизости ветки или внезапно раздавшегося за ближайшим кустом шороха все припускали бегом, оглушительно визжа. Казалось, что вот-вот на извилистую, покрытую рытвинами дорогу выйдет «черный дровосек» с окровавленным топором, выскочит на коне «всадник без головы», держа свою отрубленную голову в руке, или выступит из-за толстого кедра двухметровый леший, похожий на высохшее корявое дерево. Но испытанный в эти моменты страх не шел ни в какое сравнение с тем ужасом, который охватывал Кузьму, да и всех остальных, когда они проходили мимо избушки лесника, стоявшей на самом краю покрытого ряской омута. У крыльца всегда маячил костлявый силуэт. Даже издали было заметно, какое уродливое у старика лицо, похожее на высохшую кривую картофелину — такое же темное, бугристое, с наростом, лишь отдаленно напоминающим нос. Но ужаснее всего были его глаза — блестящие, глубоко спрятанные под нависшими бровями, круглые и сплошь черные, как у неясыти. Кузьма всегда чувствовал спиной его взгляд. Знал, что тот смотрит. Знал, что нельзя смотреть в ответ. Родители и бабушка с дедушкой всегда предостерегали его: «Только не смотри ему в глаза. Что бы ни случилось, не смотри в глаза!»

О леснике в деревне ходила дурная молва. Поговаривали, что тот — настоящий черный колдун и служит нечистой силе. Может быть, потому, что он никогда ни с кем не общался. Считали, что он причастен к исчезновению людей. В деревне часто пропадали люди — каждое лето по три-четыре человека. Как ни искали их, даже костей не находили. Кузьма считал, что люди могли пропасть по разным причинам. Места вокруг болотистые, гиблые, а самогон и бражку в деревне любили многие. Спьяну-то немудрено в трясину угодить, или в омуте утонуть (родители говорили, что омут бездонный и запрещали ходить туда купаться), а можно и в волчьи зубы попасться. А что костей не находили, так разве их в лесу найдешь? Иголку в стоге сена и то отыскать проще. Валяются где-нибудь под кустом или в овраге, в высокой траве, обглоданные добела, высохшие. Так думал Кузьма, но в глубине души слухам верил — ведь говорят же, дыма без огня не бывает — и боялся старика, как и все остальные. Вот только проходя по тропинке вдоль омута и зная, как тот буравит его взглядом, он очень хотел оглянуться, будто неведомая сила пыталась заставить его сделать это, нарушить родительский запрет. Или это было любопытство? А, может, и желание пощекотать себе нервы. В общем, однажды Кузьма оглянулся. И хотя старик был далеко, он все равно почувствовал, что встретился с ним взглядом. И знал, что старик ему… подмигнул! С того дня жизнь Кузьмы круто изменилась.

Лада

«Когда-то жила я

В зловещем краю.

Покинуть мечтая

Деревню свою,

Помчалась я, помню,

Сквозь вымерший лес,

Отправил погоню

Обманутый бес.

Спаслась я тропою

От алчущих стай,

А вместе со мною

Сбежал и мой край».

— Расскажите нам про сокровища хана Кучума! — раздался требовательный голос с последней парты. Как всегда, Неупокоев пытался сорвать урок. Лада вздохнула, подумав в очередной раз, что некоторые фамилии появились неспроста, хотя его отец, директор этой школы, носил ту же фамилию и являл собой образец отлично воспитанного и уравновешенного человека. Но ему уже было под сорок. Возможно, в возрасте своего сына он тоже срывал уроки.

— Я еще не закончила с новой темой, — ответила она, пытаясь прибавить голосу строгости, но на самом деле не сердилась. Неупокоев удивлял ее своей любознательностью. В этом возрасте подростки обычно теряют интерес к знаниям, переключая внимание на противоположный пол. А еще они начинают курить, хамить и прогуливать уроки. Некоторые уже пробуют алкоголь. Тринадцать лет — непростой возраст. Еще год-два назад это были озорные наивные дети, а теперь они пытаются отстаивать свою независимость и самоутверждаются перед взрослыми и друг перед другом.

Боря Неупокоев был другим: учиться любил, новые темы впитывал с жадностью, вгрызался в учебу, как короед в древесину. Но интересно, с чего это он заинтересовался сокровищами Кучума именно сейчас, в мае, когда близились итоговые контрольные, а эту тему они прошли еще в прошлом году и изучать ее не требовалось.

— Ну, расскажите! Вы наверняка знаете об этом больше, чем написано в учебниках и в Интернете. Вы же преподаете историю! — Парень не унимался. — И сами говорили, что жили в детстве в той самой деревне, где зарыт клад!

— А ты что, собрался на его поиски? Разбогатеть хочешь? — насмешливо спросила Лада. Класс разразился дружным хохотом, но звонкий голос Леры Красавиной перекрыл его:

— Ты опоздал, Неупокоев! Сокровища давно найдены, а тот, кто их выкопал, никогда никому об этом не расскажет. По крайней мере, я бы точно не стала трепаться о таком.

— Красавина, знаешь ли ты, что нашедший клад обязан передать его государству? Это же историческая ценность, которая значит намного больше, чем материальная, — возразила Лада и постучала указкой по столу, призывая всех к порядку.

— Ну, расскажите еще раз ту историю, пожалуйста! — взвыл Неупокоев. — Про омут и поисковую экспедицию!

— Вот видишь, ты и сам все знаешь, зачем рассказывать? — ответила Лада.

— Да я уже забыл все!

— Да, расскажите, я вообще ничего такого не знаю, — добавил Саша Разгуляев, сосед Неупокоева по парте. Вот парочка! Неупокоев и Разгуляев, друг другу под стать.

— Ладно, вы же не отстанете, — сдалась Лада и погрузилась в воспоминания. — Я тогда была вашего возраста или чуть младше. Жила я с родителями в деревне Камышовка Седельниковского района. И главной достопримечательностью там был омут. С виду небольшой, но очень коварный и опасный водоем. Говорили, что в нем мощные водовороты, которые могут утянуть человека на дно. Или в бездонные пропасти, которых там во множестве.

— В которых прячется водяной, да? — выкрикнул Неупокоев. — Расскажите, как вы его увидели!

— Так тебе про водяного или про клад? — В голосе Лады слышалось раздражение.

— Ну, простите, Лада Николаевна. Молчу.

— Водяного я и в самом деле видела, но до сих пор не уверена, что это мне не показалось. Шла я однажды с другими деревенскими детьми в соседнее село, в школу. Как раз был май, как сейчас. Жара стояла невозможная. Учиться совсем не хотелось. Решили мы искупаться в том омуте, хотя родители нам это строго-настрого запрещали. Но мы сразу договорились, что только у берега поплещемся, чтобы на глубину никто не заплывал. Залезли в воду прямо в сарафанах. Порезвились с полчаса да стали выбираться. И тут одна девочка как закричит дурным голосом: «Меня кто-то за ногу схватил! Помогите! На дно тянет!» Подумали вначале, что шутит она или из мальчишек кто-то нырнул, напугать решил. Но нет, все наши были рядом. Стали за руки ее вытаскивать, но ничего у нас не выходило. Девочку тянуло на дно, и она уже начала захлебываться. Тогда я решила нырнуть, посмотреть, что ж там такое. Может, зацепилась за что-то платьем? Вода в озере была совсем мутная. Смотрю на ее ноги, еле различаю, как в тумане. А рядом что-то большое, корявое, разлапистое, будто растопыренные корни поваленного дерева. И край сарафана ее вокруг одного из корней обвился, запутался. Я ткань дернула, а тот корень, как щупальце, вдруг извиваться стал, и остальные корни ко мне потянулись. А за ними что-то огромное в темноте двигалось. И будто два глаза смотрели на меня оттуда, на рыбьи похожие. Я еще сильнее дернула край платья, и удалось его высвободить. Всплыли мы с той девочкой на поверхность и как ошпаренные из воды выскочили. Остальные на берегу уже стояли. Решили, что мы обе утонули. Когда я рассказала, какое страшилище на дне увидела, никто мне не поверил. Только у той девочки синяк с ноги месяц не сходил. Выходит, держало ее за ногу что-то… или кто-то. Но, может, не водяной это был, а коряга просто, и синяк на ноге был от того, что ударилась она об нее. А то, что корни шевелились, мне почудилось просто от страха, и глаза на самом деле были просто сучками.

— Прикольная страшилка, но не пойму, при чем тут сокровища? — высказалась Красавина.

— Не все могут похвастаться хорошим логическим мышлением, — съязвил Неупокоев. — А сокровища при том, и потому их не нашли до сих пор, что их водяной охраняет. В славянской мифологии о водяном сказано, что это настоящий черт, бес, нечистая сила и что существо это способно любой облик принимать.

— Ты это сам только что придумал? — фыркнула Красавина, плавным жестом откидывая за спину длинные волосы.

— Нет. В Интернете написано.

— На заборе тоже написано.

— А, может быть, вы помолчите, если хотите услышать продолжение? — Ладе снова пришлось стучать по столу указкой, которая уже и так вся была в трещинах. Стало тихо, и она продолжила:

— Водяной там был или нет, а только в деревне все говорили, что в омуте нельзя купаться. Мы однажды нарушили запрет и чуть жизнью не поплатились. С тех пор в воду лезть больше нас не тянуло. Если и шли вдоль омута, старались на воду даже не смотреть. Но однажды приехали какие-то ученые из города и привезли с собой оборудование. Принялись омут наш исследовать, искали что-то. Штуковины круглые на тросах в воду окунали. Тогда и пошел по деревне слух о сокровищах кучумовских. Говорили, что, возможно, в омуте они спрятаны, на дне. Наверное, кто-то из приезжих исследователей проболтался местным, потому что в каждой избе об этом только и судачили. Однако экспедиция на озере недолго простояла. Через неделю случилась беда: двое участников пропали. Самое странное, что остальные их даже искать не стали. Вмиг собрались да уехали, половину оборудования своего бросили, будто бежали от чего-то или от кого-то. Больше не приезжали.

— А что за сокровища и кто такой Кучум? — раздался писклявый голос Вити Сомова. Его тут же осмеяли.

— Вечно считаешь ворон на уроках, — вздохнула Лада. — И зачем ты в школу ходишь, если все равно ничего не слушаешь?

— Хан Кучум правил в Сибири, а потом пришел Ермак и стал воевать с ним, — объяснил Неупокоев. — Ермак был убит в бою, но его воины гоняли хана по степям и лесам еще долгие годы, и тот, чтоб не таскать за собой сокровища и не растерять их по дороге, запрятал их в сибирских землях неизвестно где.

— И что, богатые у него были сокровища? — спросил Витя, удивив Ладу не свойственным ему любопытством к историческим фактам.

— Точной оценки его казны нет, но есть сведения о таких драгоценных изделиях, как трон на львиных лапах, отлитый из золота, алмазы чистейшей воды величиной с голову новорожденного ребенка, а уж золотых и серебряных блюд, перстней с изумрудами и рубинами у него было несметное количество, — сообщила Лада.

— Это круто, — кивнул Витя, явно впечатленный.

— Жаль, что убили Кучума, не узнав, где сокровища! — добавил Неупокоев, и тут прозвенел звонок. Все мгновенно сорвались с места, устроили, как обычно, в дверях давку, и через минуту класс опустел. Тотчас голоса учеников донеслись с улицы, врываясь в открытое окно. Урок истории был последним, и все двадцать пять подростков вихрем вырвались на волю, оглашая школьный двор радостными криками, девичьим визгом и нарочито грубым мальчишеским хохотом, больше похожим на лошадиное ржание. И топали они так же звучно. Подростки — такие юные — полные задора и радости. Лада вспомнила свое детство. Тогда у нее не было ни единого повода для веселья. Сдавленная тисками непрерывного страха, она не смела даже громко разговаривать, боясь, что ЭТО обратит вдруг на нее свой губительный взор. ЭТО было повсюду в той деревне, где прошло ее детство. Все знали об ЭТОМ и боялись. Умирали от ужаса в ожидании своей очереди, которая неумолимо приближалась с очередным исчезнувшим жителем. Кто мог, уехали в город или в соседние села, но большинство было не в состоянии купить себе другое жилье, а продать свой дом в таком захолустье было невозможно даже за копейки. Деревня вымирала.

В сельской местности населенные пункты пустели повсюду. Это было тенденцией времени. Города росли с каждым годом, а деревни исчезали одна за другой, и хотя это было грустно, но не было в том ничего ужасного. Люди просто уезжали в поисках лучшей жизни. С Камышовкой все было не так. Она вымирала в прямом смысле слова. Гибла, сжираемая ЭТИМ медленно, но неумолимо, по три-пять жителей за год. И хотя никто никогда не видел трупов или костей исчезнувших, все знали, что те мертвы. ЭТО заглянуло в каждый деревенский дом, оставив после визита горечь утраты и обжигающий пуще лютого мороза страх, лишающий разума. Об ЭТОМ Лада не рассказывала своим ученикам, лишь позабавила их страшилкой о водяном. На самом деле все было гораздо хуже, чем водяной, сидящий в омуте. Покинув деревню в тринадцатилетнем возрасте, она никогда и никому не рассказывала о своих настоящих страхах. Кто бы поверил ей? В то время сочли бы, что у нее богатая фантазия, как у многих бывает в юности, а если заявить о таком сейчас, когда исполнилось двадцать восемь, решат, что ей необходимо лечение у психиатра, и, скорее всего, отстранят от работы учителем. Поэтому даже ее родная тетя, которая увезла ее после того, как Лада осталась сиротой, ничего не знала о том, что творилось в деревне.

Тетя и мать Лады были сестрами и родились в городе, но мать, повзрослев, вышла замуж за деревенского. Познакомилась во время выездов на полевые работы. Тогда студентов посылали в помощь колхозникам, убирать урожай, и, встретив свою судьбу на картофельном поле, мать вышла замуж и осталась в Камышовке, несмотря на уговоры родителей вернуться в город вместе с мужем. Муж, отец Лады, хотел быть хозяином в своем доме. В то время Камышовка была еще многолюдной и зажиточной, а исчезновения людей считались несчастными случаями. И если поговаривали о нечистой силе, то отец Лады тогда над такими слухами лишь посмеивался, считая досужим вымыслом суеверных стариков. Сам не верил ни в Бога, ни в черта, как и положено было настоящему советскому человеку. Он был молод и мечтал о крепкой деревенской многодетной семье. Детей у них с матерью родилось пятеро. Лада была последней и — единственной, оставшейся в живых. Старшего брата Тимофея она не помнила: он исчез, когда ей было три года. Образ второго брата, Елисея, был смутным, еле уловимым. Зато Лада запомнила душераздирающие рыдания мамы. Тогда она не поняла, что случилось. Но с тех пор Елисей дома больше не появлялся.

Несколько лет прошло, Лада пошла в школу. В соседнее село через лес шли гурьбой. Она и две старшие сестры старались не отставать от остальных, помня строгий наказ родителей. Иногда это было непросто: лес манил то ягодной полянкой, то семейкой крепких подберезовиков, то пестрыми цветами, выглядывавшими из травы неподалеку. Ладе хотелось добраться до лесных даров, но она не смела и на шаг отойти в сторону. «Не вздумайте отойти, не то лесные буки вас сразу заберут!» — пугала мать. Кто такие эти буки, она объяснять не хотела. И каждый раз всю дорогу Ладе чудились ужасные страшилища, выглядывающие из переплетения ветвей, нависающих сверху, из кустов шиповника, густо разросшихся между сосен, из-за черных, будто сажей испачканных, стволов. Иногда ей казалось, что в темных дуплах светятся чьи-то злые глаза, следящие за ними.

Однажды после ночного ливня дорога превратилась в жидкое месиво, идти по ней было невозможно. Вдоль нее росли колючие кусты, и детям пришлось углубиться в лес, темный и густой, с торчащими острыми пнями и поваленными бурей деревьями. Было ветрено, и сосны скрипели, покачиваясь, отчего казалось, что пространство вокруг наполнено жалобными стонами. В то утро исчезла одна из сестер Лады, Ксения. Как это случилось, никто сказать не мог. Она все время была где-то рядом, но когда пришли к опушке, за которой начиналось зеленое поле, ее уже с ними не было. Она будто растаяла. Ни испуганных криков, ни звуков борьбы — ничего. «Ее унесли буки, — решила Лада. — Наверное, забрали в дупло или затащили в нору, вырытую под старым пнем, и съели там». Все потому, что шли они не по дороге, а лесом, что было категорически запрещено.

Когда Лада и другая сестра, Маша, вернулись домой без Ксении, они даже сказать ничего не успели. По их растерянным, испуганным лицам родители все поняли сразу. Отец рухнул на пол, как бревно, и побелел. Он умер мгновенно — как выяснилось, от сердечного приступа. Его похоронили на местном кладбище за старой заброшенной церковью. Могил там было мало: своей смертью в Камышовке умирали редко. Мать, выплакав все слезы и охрипнув от рыданий, слегла. Перестала есть, все время смотрела в стену и бормотала что-то невнятное. Хозяйство легло на плечи девочек. Ладе тогда уже исполнилось одиннадцать, Маша была старше на два года. Ох, и тяжко им пришлось! Поначалу соседи приходили помочь, но потом перестали: у всех свои дела и заботы, на чужое хозяйство нет ни сил, ни времени. Маша взяла на себя самое трудное: — хлев, курятник и огород. А Лада хлопотала по дому и присматривала за больной матерью, беспрестанно бормочущей жуткую несусветицу, от которой волосы вставали дыбом. «Старый упырь, жрет и жрет, утробу набивает, насытиться не может. Кровь пьет человечью, кости грызет, мясо жует. Сожрал всех моих деток, ручки-ножки объел, — и не подавился. Чтоб скрючило его, чтоб язвами продырявило, чтоб брюхо его бездонное разорвало, чтоб внутренности его сгнили, чтоб мучился он веки вечные и покоя не знал». Лада как-то рассказала об услышанном Маше, но та лишь отмахнулась: «Из ума она выжила, не видишь разве?» Но Ладе казалось, что мать говорит о каком-то человеке, которого знает. Спрашивать было бесполезно, та ее будто не слышала, лишь твердила одно и то же: «Кровь пьет, мясо жует, кости глодает… Изыди, лютый, изыди!» Лада старалась не слушать ее бред, но с каждым днем поведение матери ужасало ее все больше. Тихий ропот сменился криками: «Прочь, изверг! Не трожь мя! Пшел вон из дома, кровопивец!» При этом она исступленно махала руками в воздухе, будто хотела ударить кого-то. Теперь и подходить-то к матери было страшно. Однажды, дождавшись затишья, Лада приблизилась к кровати с тарелкой щей, чтобы накормить ее, и та вдруг ударила по миске кулаком, да так, что брызги по всей спальне разлетелись. Лада отпрянула и залилась слезами, не зная, что делать. Лучше б уж навоз в коровнике чистила да огород вскапывала, чем видеть, что с матерью творится. Та лишь к ночи затихала, когда Маша, уработавшись, возвращалась в дом. Лада жаловалась ей, но сестра отмахивалась: «Перестань. Делай, что должна. Мать о тебе заботилась, а ты, что же, отлынивать вздумала? Мне и так трудно, без твоего нытья. Вот, глянь, какие мозоли надулись. Дрова колола, землю копала, воду таскала. А ты сидишь в доме, не утруждаешься, еще и недовольна». «Но мне страшно, Маша», — сквозь слезы шептала Лада, зная, что та уже не слушает ее. И все продолжалось по-прежнему, но внезапно закончилось одной из летних ночей, пугающих тягостной мертвой тишиной.

Лада проснулась от скрипа отворяемой входной двери. Сон улетучился мгновенно, сменившись ужасом. Кто? Вошел или вышел? Прислушалась — шорох какой-то в сенях. Потом вторая дверь хлопнула — та, что на улицу ведет. Она вскочила с постели и к окну метнулась. Как раз мимо него проплыла сутулая фигура матери в ночной рубахе и с вилами наперевес. Куда это среди ночи идти вздумала? Зачем вилы ей понадобились? И вообще, не сон ли это? Мать уж год не вставала и подавно никуда не ходила после смерти отца. Не веря своим глазам, Лада побежала в материнскую спальню. Пусто. Смятое одеяло валялось на полу. «Маша!» — закричала она, бросилась в комнату сестры, попыталась растормошить ее, но та спала крепко. Тогда, боясь, что мать сотворит что-нибудь страшное, Лада выбежала на улицу. Белое пятно ночнушки маячило уже далеко, в конце улицы. Быстро же она идет! Лада припустила следом, но, как ни старалась, не могла ее не то что догнать, но даже хоть немного приблизиться. «Мама! Постой! Куда ты?» — кричала Лада, но отвечали ей лишь потревоженные собаки, мечущиеся за глухими заборами. Недоумевая, как матери удавалось так быстро передвигаться, она бежала что есть мочи, но расстояние между ними только увеличивалось, а белое пятно вдали уменьшалось. Вскоре оно совсем растаяло, исчезнув в ночи.

— Эй! Чего домой не идешь? — От тягостных воспоминаний ее отвлек знакомый голос. В класс ворвалась Лариса — именно ворвалась, а не вошла. Она всегда так перемещалась, словно на пожар спешила, создавая вихри в воздухе. Определение «темпераментная» подходило к ней во всех отношениях: шумная, резкая и всегда как будто на взводе. И хотя класс был пуст, в нем сразу стало тесно от ее громоздкого, пышущего здоровым жаром тела, от громкого низкого голоса, от облака тяжелых сладких духов, от взмахов полных рук, которыми она сопровождала свою бронебойную речь, способную оглушить даже тугоухого. Лариса всегда говорила много, умудряясь при этом не сказать ничего существенного. Выслушать ее до конца было невозможно. Поначалу Лада вежливо терпела ее бессмысленные тирады, произносимые с таким апломбом, будто ничего важнее в этот момент быть не могло, но потом поняла, что хоть перебивать и некрасиво, однако это единственный способ превратить монолог в диалог. Удивительно, но Лариса сразу замолкала, уступив право слова собеседнику. Потом Лада поняла, что та просто не любила паузы в разговоре и считала своим долгом заполнять их.

Вот и сейчас Лариса тараторила, собирая в кучу все, что в голову взбредет: об аномальной для мая жаре, о продуктах со скидкой в ближайшем супермаркете, о решении сесть на очередную диету, о последних новостях в мире шоу-бизнеса, потом вновь вернулась к теме продуктов, жалуясь на бесконечный рост цен, вспомнила о надоевшем отце-алкоголике и в который раз заявила, что в ближайшее время непременно выйдет замуж. К этому моменту Лада собрала свои бумаги, закрыла окно и вымыла классную доску. Теперь можно было идти. Она молча пошла к выходу. Неумолкающая Лариса не отставала ни на шаг. К несчастью, она была не только коллегой по работе, но и соседкой по подъезду. Ее квартира находилась на этаж ниже той, где жила Лада, поэтому назойливую трескотню придется слушать всю дорогу. Но Лада уже привыкла к этому за много лет, как и к тому, что Лариса заявлялась к ней в гости чуть ли не каждый вечер, если у нее не было свидания с очередным кандидатом в женихи. Замуж она рвалась страстно, готовая пойти за первого встречного, но почему-то никто ее в жены не брал. После нескольких торопливых встреч несостоявшийся муж сопротивлялся всем ее попыткам продолжить общение, ссылаясь то на занятость, то на болезнь, то просто игнорируя бесконечные телефонные звонки. Лариса атаковала до тех пор, пока не появлялся новый кандидат. Знакомилась по интернету, переписывалась, но до реальной встречи доходило редко. Жила она вместе с отцом-алкоголиком, каждый вечер напивавшимся вдрызг. Тихий незаметный человечек после полулитра горячительного превращался в дикое непредсказуемое существо: мог запустить в дочь тяжелым предметом, ругал матом, все время опрокидывал мебель, шумел — в общем, не давал жить спокойно. Наверное, поэтому Лариса так отчаянно стремилась к замужеству, не из-за желания обрести любовь и семью, а просто, чтобы вырваться из ада. Когда, обычно к ночи, ей становилось совсем невмоготу, она поднималась к Ладе, и при этом у нее было такое просительное и виноватое лицо, что та не могла ей отказать. Проболтав около часа ни о чем, они вместе спускались в квартиру Ларисы — одна она заходить боялась. Если отец спал, а обычно так и было, то Лада возвращалась домой. Но бывало, что, едва приоткрыв дверь, они ее тут же захлопывали, и что-нибудь тяжелое билось в нее с той стороны. Тогда Лариса оставалась ночевать у Лады, которая боялась, что когда-нибудь Лариса к ней переселится. Горемычная соседка и так не раз замечала то, что ей, Ладе, привольно живется одной в трехкомнатной квартире, доставшейся по наследству от тети. Семью Лада так и не завела. Она и не прилагала к поиску мужа никаких усилий, считая, что судьба сама исполнит предначертанное. Все мужчины, обратившие на нее внимание, казались Ладе чужими. Она ждала суженого, как героиня старомодного женского романа, будто не замечая уходящей молодости.

Едва они вышли на школьное крыльцо, как аромат едва пробившейся листвы вскружил голову. Солнечные лучи накрыли теплыми объятиями. Шум резвящихся во дворе детей оглушил. На душе у Лады сразу стало радостно, но радость была с горчинкой, с примесью тревоги. Наверное, это никогда не пройдет. Невозможно забыть то тягостное ноющее чувство, предвидение скорой беды, терзавшее ее в детстве с наступлением мая. Лада хорошо помнила, что с весенним теплом, с подснежниками и пением птиц в Камышовке начинался сезон горя. И хотя она знала и ждала, каждый раз это случалось внезапно. Однажды улица оглашалась воем, протяжным и жутким, означавшим, что в семье кто-то пропал. Потом в течение лета такое случалось регулярно, один-два раза в месяц. В чью-то избу приходила беда, заставляя остальных трястись от страха и гадать, не их ли черед наступит следом. Лишь с холодами деревенские могли вздохнуть спокойно, зная по опыту, что зимой бояться нечего. Говорили, что зло, истребляющее жителей, на зиму впадает будто бы в спячку, как медведь, и никого не трогает до весны.

— Смотри! — Локоть Ларисы больно ткнулся Ладе в бок. — Вон наши смутьяны, Неупокоев и Разгуляев, шушукаются. Опять каверзу замышляют, поди. Или курить собираются.

Лада узнала мальчишек, стоявших на углу школы. Неупокоев держал в руках мятый желтый листок, который оба рассматривали с таким видом, будто это было нечто диковинное. Лариса уже тянула ее за руку, увлекая за собой. Заметив приближение учителей, те вдруг перепугались, а листок, смятый резким движением, исчез в кулаке Бориса.

— Что это там у вас? — Лариса подозрительно посмотрела на спрятанные за спиной руки ученика.

— Это личное, — ответил Неупокоев. Страх исчез, взгляд стал вызывающим.

— Личное у тебя дома, а здесь территория школы. Показывай! — скомандовала Лариса, сгоравшая от любопытства.

— Да перестань, — тихо шепнула Лада, стараясь, чтобы мальчишки не услышали. Неправильно подрывать учительский авторитет, не могла же она при них сказать ей, что это, и правда, не ее дело.

— Любовное письмо у него, — сообщил Разгуляев и хихикнул. — Вам не интересно будет.

— А, так вы любовные письма вместе читаете, что ли? — не унималась Лариса, нависая над ними горой. — Вижу, что врете. Показывайте! Любовные письма давно пишут в электронном виде, а ваши физиономии говорят мне, что вы что-то нехорошее затеяли!

— Не на что смотреть, — Разгуляев невозмутимо убрал комок бумаги в карман. — Пойдем, Санек.

— Нет, не пойдете, пока не покажете! — Лариса уперла руки в бока. Ладе было стыдно за свою коллегу. Даже если у мальчишек репутация хулиганов, все равно нельзя так себя вести. Они же ничего плохого не сделали!

В этот момент за спиной раздался голос директора:

— Так! И что они на этот раз натворили?

Лариса вздрогнула и мгновенно перевоплотилась. Теперь вместо злобной «училки» возникла добрая фея, мечтающая осчастливить весь мир. Ее взгляд устремился в лицо директора, губы растянулись в улыбке, отчего ее лицо стало еще шире.

— Добрый день, Федор Гаврилович!

— Что происходит? — снова спросил директор, покосившись на сына, теперь уже не выглядевшего таким дерзким.

— Говорят, любовные письма читают. — Лариса хихикнула, и Лада готова была от стыда под землю провалиться.

— Ничего подобного! — буркнул Борис, глядя на отца.

Тот пожал плечами, усмехнулся и сказал:

— Ну-ну! Уроки кончились, почему домой не идешь?

— Иду уже.

— Хорошо. Я до пяти в школе. К ужину буду. Если хочешь, можешь пиццу заказать.

— О! Класс! — Борис не скрывал радости. — Пицца! А можно еще острые крылышки и фри?

— Это вредно, — ответил директор и посмотрел на топчущуюся рядом Ларису. Наверное, ему неудобно было обсуждать при них семейные дела, и Лада, взяв подругу за руку, повела ее прочь со школьного двора. Та повиновалась, но неохотно, и несколько раз оглянулась на высокого крепкого мужчину в строгом костюме, бормоча:

— Нет, ну какой мужик, только посмотри! Один, без жены, сына растит! А костюмчик, как с витрины! Аккуратист! И красавец! Ты заметила, как он на меня смотрел?

Лада подумала, что директор на Ларису вообще не смотрел, но вслух сказала:

— Ага.

— Сто процентов, он на меня глаз положил! — продолжала распаляться та, путая мечты с реальностью. — Скромный, сказать сам не может. Придется самой брать быка за рога!

Лада представила себе эту картину, и ей стало смешно. Наверное, бедному директору придется искать пятый угол, когда решительная Лариса ворвется в его кабинет, чтобы взять инициативу в свои руки, тем более что у Федора Гавриловича была репутация заядлого холостяка. Преимущественно женский коллектив школы часто обсуждал его неприступность, ведь попробовать завязать с ним отношения стремились многие. Он нравился даже Ладе, хотя она, наверное, была единственной, кто не предпринял еще ни одной попытки. Ну, разве что, позволила себе улыбнуться пару раз. И то улыбкой это было трудно назвать — лишь намеком, особенно если сравнивать с Ларисиной.

Минут за двадцать дошли до замызганной блочной пятиэтажки, одной из нескольких десятков таких же, расположенных в рабочем районе на окраине города. Дома здесь были обшарпанные, с захламленными старьем балконами, с изрисованными стенами, стайками облезлых кошек у подвальных проемов и пропахшими мочой подъездами. Но после жизни в Камышовке Ладе такое жилье казалось райским. Здесь были налаженный быт и спокойствие. И хотя безопасным район назвать было нельзя, все же это была совсем не та опасность, которая таилась повсюду в той маленькой глухой деревушке. Здесь по вечерам шныряла пьяная шпана, на глаза которой лучше было не попадаться, но эту опасность можно было увидеть и просто перейти на другую улицу или свернуть во двор и подождать, пока гомонящие шатающиеся личности уйдут подальше. В Камышовке же не было ни одного укромного местечка, где бы можно было расслабиться и перестать бояться. Там Ладе повсюду мерещились темные тени, злые глаза, жадные руки с когтями на скрюченных пальцах, жуткие странные морды неизвестных существ, то мелькающие в дальних углах дома, то заглядывающие в освещенное луной окно. Особенно тяжко стало после того случая, когда мать ушла в ночь, угрожающе выставив перед собой железные вилы — три длинных острых штыря, направленные на невидимого врага. Лицо матери, мелькнувшее в окне, было искажено гневом и казалось чужим, будто это была уже и не она, а нечто чужое, некая злобная сущность, спрятавшаяся под знакомой оболочкой. Ту ночь Лада старалась не вспоминать, гнала прочь мысли о случившемся, желая навсегда забыть пережитый кошмар. Но память время от времени подбрасывала ей картины прошлого, будто ЭТО продолжало преследовать ее, не отступая. Не позволяло забыть о себе.

У двери Ларисиной квартиры они остановились и прислушались. Убедившись, что внутри тихо, Лариса повернула ключ в замке и осторожно вошла. Пахнуло старым перегаром. Скрипнули дверные петли, и из глубины жилища тут же раздался жуткий утробный вой:

— Ить суды, лярва! Куда поллитра дела? А?

Лариса обернулась к Ладе. Лицо ее при этом сморщилось, будто она хотела заплакать, но сдерживалась.

— Пойдем ко мне, — со вздохом позвала ее Лада.

— Ладно. Переоденусь только и приду. — Лариса опустила виноватый взгляд. — Ведь не помешаю?

— Приходи, буду ждать. — Лада ободряюще пожала ее руку и заспешила вверх по лестнице. За закрывшейся дверью продолжал реветь пьяный Ларискин отец, и от его голоса мороз продирал по коже.

Ларисы долго не было. Лада успела принять душ, облачилась в уютную домашнюю пижаму, посмотрела новости и подремала. Проснувшись, заварила две огромные кружки какао, а соседка все не шла. Делая бутерброды с колбасой и сыром, она уже надеялась, что, может, Ларисин отец угомонился и она не придет, но в дверь позвонили. Когда Лада открыла, ей сразу бросилось в глаза то, что подруга выглядит как-то странно, не так, как обычно. В ней что-то изменилось. Взгляд казался напряженным и колючим, будто не Ларисины глаза, а чужие. И она не болтала. Молча вошла, сбросила тапки у порога и босиком прошлепала в кухню, будто шла на запах горячего шоколада, даже нос подняла кверху, как собака. Лада напряглась. Отголосок старого страха шевельнулся в глубине души. Возникло ощущение, что вслед за Ларисой в квартиру вошло что-то еще — зловещее и могущественное. Темная сущность, которая обитала в Камышовке во множестве, и которую Лада распознавала нутром и кожей. Здесь, в этом доме, в этом городе, Лада еще ни разу не сталкивалась с ЭТИМ, но теперь отчетливо почувствовала — ЭТО здесь.

Она стояла у окна и смотрела, как Лариса отхлебывает из кружки обжигающий напиток, уставившись в стену, как мелко дрожат ее руки, и казалось, слышала учащенное биение ее сердца, чувствовала, как ее кожа покрывается испариной, словно это было ее собственное тело. Что она натворила? Что произошло? Как человек всего за час мог так измениться? Лада не задавала вопросов. Это было страшно. Ждала. Лариса жадно глотала какао и вскоре опустошила полулитровую кружку. Заглянула внутрь, будто удивляясь, что там ничего нет, и отодвинула. За это время она не проронила ни единого слова, что было ей совершенно не свойственно. Это была другая Лариса, не та, с которой Лада совсем недавно распрощалась этажом ниже. Наконец, когда прошло не меньше часа и молчать стало невыносимо, Лада осмелилась задать вопрос, хотя и понимала, что это бессмысленно:

— У тебя что-то случилось?

Та вздрогнула, но не взглянула на нее. Только глаза вдруг забегали, будто она не знала, что сказать. Придумывала. Потом ответила совсем невпопад:

— Можно, сегодня у тебя переночую?

— Ладно. — От мысли, что всю ночь в ее квартире будет ЭТО, явившееся вместе с Ларисой, Ладе стало плохо, но причины для отказа она придумать не смогла.

— Тогда можно, я спать пойду? — спросила Лариса каким-то бесцветным голосом, по-прежнему не глядя Ладе в глаза.

— Да. — Лада кивнула, и Лариса сразу встала и пошла в спальню покойной тети, где ночевала уже не раз. Вскоре оттуда раздался скрип кровати и шорох одеяла. Лада в ступоре продолжала стоять у окна. Уснуть ей сегодня точно не удастся.

Вдруг Лада поняла, что Лариса пришла без ключей от квартиры. Она была в майке и спортивном трико без карманов, в руках у нее тоже ничего не было. А значит, дверь ее квартиры осталась незапертой. Вряд ли пьяный отец был в состоянии закрыть ее за ней.

Ноги сами вынесли Ладу в подъезд. Постояла на площадке, прислушиваясь. Тихо. Лишь негромкие звуки работающих телевизоров, покашливание, детский смех проникали в подъезд из квартир. Ничего необычного. Дом жил своей жизнью. Она начала спускаться вниз, осторожно ступая, хотя была в домашних тапочках, и без того делавших шаги бесшумными. Вот и дверь Ларисиной квартиры. Так и есть, не заперта. Сквозь приоткрытую щель виден свет электрической лампочки. Лада легонько толкнула ее. Дверные петли скрипнули, как и в прошлый раз, и она напряглась, ожидая, что сейчас раздастся пьяный возглас, но все было тихо — так тихо, что она слышала тиканье настенных часов. И звук работающего холодильника. И капающую из крана воду. Она медленно прошла по коридору и остановилась перед тремя дверными проемами. Несколько раз ей доводилось бывать здесь, — давно, когда отец Ларисы еще не уходил в длительные запои. В последний год его запой почти не прекращался. Но Лада хорошо помнила расположение комнат. Справа — кухня, такая же крошечная, как у нее. Прямо — комната Ларисы, такая же яркая и вызывающая, как сама хозяйка. В памяти всплыли детали интерьера: бордовые шторы, белый в алых розах диван, на ночь превращающийся в кровать, пурпурный ковер и аляповатые пестрые обои, как будто разноцветную краску по стенам разбрызгали. Изобилие всех оттенков красного нравилось хозяйке, но по мнению Лады, резало глаз. Слева была комната отца-алкоголика — единственное место в квартире, где она прежде никогда не была. Дверь в нее всегда была закрыта, но запах спиртного, немытого тела, нестиранного белья пробивался оттуда все равно. Лариса всегда извинялась, объясняя, что отец не позволяет ей поменять его постельное белье, не дает стирать свою одежду, не пускает, чтобы сделать уборку. Наверное, она и сама не горела желанием лишний раз к нему заходить. Как она, бедная, столько лет все это терпит? И уйти некуда: на учительскую зарплату собственное жилье не купить, вот и мается. Лариса рассказывала, что раньше любила отца, до тех пор, как он сроднился с бутылкой. А случилось это сразу после того, как от него ушла жена, мать Ларисы. На фотографиях это была шикарная женщина, жгучая брюнетка с голубыми глазами. Ушла к директору фирмы, где они оба с отцом работали. Отец сразу уволился. Устроился куда-то охранником на смешную зарплату и начал попивать с горя, но о дочери не забывал: приносил деньги на продукты, готовил кое-какую еду. Ларисе тогда было лет двенадцать. Пришлось быстро научиться вести хозяйство, потому что горелую картошку и яичницу есть было невозможно. Лада, оставшаяся без матери примерно в том же возрасте, сочувствовала ей всей душой и не осуждала, что та отзывалась об отце с брезгливостью и даже ненавистью. Еще неизвестно, как сама она вела бы себя, окажись в подобных условиях. Легко ли любить или хотя бы терпеть алкоголика, даже если это родной отец?

Теперь Ладе нужно было открыть эту дверь. От страха ее всю трясло. Но она должна была это сделать. И тогда либо страшная догадка подтвердится, либо она узнает, что больна паранойей. Пусть уж лучше последнее.

Толкнула ручку двери под оглушительный стук собственного сердца и отпрянула из-за тошнотворного смрада, хлынувшего из комнаты. Подавила рвотный позыв и окинула взглядом открывшуюся картину, освещаемую голой лампочкой, висящей под потолком на черном шнуре. Перед ней был хаос. Повсюду — на кровати, на стульях, на полу — валялись тряпки, которые с трудом можно было назвать одеждой. Из-за них она не сразу заметила тело. Оно сливалось с общим фоном, как правильно подобранный пазл, тем более что лежало лицом вниз. Руки раскинуты в стороны, ноги в драных трико согнуты в коленях. Неестественная поза для живого человека. В таком положении долго не пролежишь. Лада с ужасом смотрела на скрюченного на полу отца Ларисы, надеясь уловить признаки дыхания, но их не было. Превозмогая страх и омерзение от жуткой вони, она сделала пару шагов вперед. Увидела вокруг головы растекшуюся густую желто-красную массу, и до нее не сразу, но все же дошло, что это еще недавно было содержимым его желудка. Резко подкатившая к горлу тошнота заставила ее попятиться, и внезапно она столкнулась с кем-то, стоящим за спиной. Взвизгнув от ужаса, Лада обернулась и увидела Ларису. Вид у той был, как говорится, краше в гроб кладут. Лицо белое, глаза безумные, нижняя губа закушена, взгляд устремлен на тело.

— Папа, — прошептала она и вдруг завыла белугой. — Па-а-па-а! Папочка!

В два прыжка Лариса оказалась возле него, присела на корточки и резким движением перевернула его на спину. Лицо мужчины было искажено предсмертной гримасой. Рот был открыт, весь подбородок и грудь покрывала кровавая пена. Сомнений не было: он был мертв.

Лариса забилась в истерике. Лада вышла в коридор и достала телефон, дрожащими пальцами ткнула кнопку разблокировки, чуть не уронив его при этом. Тупо уставилась на вспыхнувший экран, не понимая, куда звонить — в «скорую» или в полицию? Потом все-таки набрала номер дежурной части. Приехали почему-то не только полицейские, но и медики тоже. И начались бесконечные расспросы. «Что вы делаете в квартире погибшего?» Лада растерялась. Что сказать? Пришла проверить, не умер ли отец соседки, которая пришла переночевать к ней? А с чего возникло подобное желание? В общем, пока Лада объяснялась, запутавшись в своих показаниях, несмотря на то, что говорила только правду и не пыталась ничего скрывать, наступило утро. Одновременно с ней допрашивали заспанных и ничего не понимающих соседей, а Ларисе сделали успокоительный укол, потому что она оглушительно выла и причитала. Лада была потрясена глубиной ее горя. Надо же, как убивается! А казалось, что она ненавидит своего отца.

Отпустили ее лишь с наступлением утра. Уставшая и одуревшая от вопросов, Лада поднялась к себе в квартиру. Из зеркала в прихожей на нее глянула растрепанная тетка с красными глазами, в которой она не сразу узнала себя. Нужно было собираться на работу, но мысли никак не хотели приходить в порядок, все время возвращаясь к Ларисе и ее отцу. Противное чувство омерзения не отпускало. Из-за него о завтраке нечего было и думать. Перед глазами стояла лужа кровавой блевотины. Но время начала ее урока неумолимо приближалось, и Лада, кое-как умывшись, одевшись и причесавшись, поспешила в школу, с грустью думая о том, что бедная Лариса сегодня там не появится. Решила, что после работы пойдет помогать ей с организацией похорон. Вряд ли сама она справится в таком состоянии. Интересно все-таки, от чего умер ее отец? В разговорах медиков с полицейскими звучали слова «отравление» и «метанол». Но случайно ли он купил «паленую» водку или кто-то специально подсунул ему ядовитый напиток? А если так, то кто? Кто мог желать смерти запойному пьянице, кроме собственной дочери, измученной его пьянством? Не Лариса ли отравила собственного отца? Не поэтому ли она была такая странная, когда пришла к ней вечером? Не из-за этого ли Лада почувствовала темное нечто, сгустившееся у нее за спиной? Но горе, скрутившее ее, было так неподдельно! Трудно представить, что она способна была на хладнокровное убийство!

Запыхавшаяся Лада влетела в класс вместе со звонком и с удивлением заметила, что детей мало. И это при том, что сезон гриппа давно прошел. Интересно, что за событие не позволило явиться на урок четвертой части ее учеников?

«Меркнет даже солнца свет в блеске золотых монет…»

Раиса распустила волосы и посмотрела на себя в зеркало. Раньше смоляные волны, обрамлявшие лицо, ее очень красили. Но не теперь. С возрастом щеки обвисли, от носа к уголкам губ протянулись некрасивые складки. И хотя волосы ее были так же густы и красивы, она прятала их, скручивая в узел на затылке. Постаревшее лицо они не спасали, а наоборот, словно подчеркивали увядание. Давно бы остригла, если б не Ленька. Он ей не разрешал. Ленька был моложе на пятнадцать лет, и она не понимала, почему он вообще обратил на нее внимание. Молодой тридцатилетний парень — такие теперь были в селе большой редкостью: все старались уехать в город. А он остался. Устроился электриком. Зарплата маленькая, чуть больше, чем сама Раиса получает на почте. Но зато «левый» заработок есть, и немалый. Правда, платят не всегда деньгами. Дают, кто чем богат: молоко, мясо, мед, варенье. Он все берет. Добрый. И делает на совесть, от души: не только розетки-лампочки, а еще и гвоздь прибить может, дров наколоть, огород вскопать — в общем, на все руки мастер. Для Раисы, муж которой сам ничего делать не умел, да и не хотел, Ленька был просто палочкой-выручалочкой. Часто приходилось его приглашать. Однажды заработался парень у них допоздна, а идти в другой конец села. Он на велосипеде быстро бы добрался, а тут дождь… Ну, не выгонять же на улицу человека? Остался Ленька на ночь, и с тех пор закрутилось у них. Муж, тот ничего и не понял, а в селе-то сразу все узнали. У местных жителей нюх на такие вещи. Раиса по улице шла и чувствовала, как ее из каждого окна взглядами сверлят. А уж обсуждали-то как! Наверное, мозоли на языках повздувались! «Гляньте на нее, при живом-то муже любовника завела! Да кого! В сыновья ей годится!» — шептали вслед. Ну и что? Мужу донести все равно не осмелятся. А и скажут, ему, поди, все равно: давно ее не замечает, а если и смотрит, то будто на муху назойливую, случайно в дом залетевшую. Ему бы на диване лежать и в телевизор пялиться. Лодырь, присосался к ней, как пиявка. Живет на всем готовом, палец о палец не ударит. Ест да спит. И выпить любит — на ее, между прочим, денежки. Тоска, а не жизнь была у Раисы до Леньки, а теперь новыми красками заиграла. Любовь вспыхнула. Ленька такие слова ей говорил, каких она раньше в жизни не слышала. Теперь, когда красота ее поблекла и скукожилась, она вдруг ощутила себя любимой, как никогда прежде и щедро благодарила своего воздыхателя. Чуть не всю зарплату ему отдавала. Эх, были б деньги, уехала бы куда-нибудь из этого прокисшего села, улетела б вместе с Ленькой на море, на заграничный курорт, какие в рекламе по телевизору показывают! Забыла бы опостылевшего мужа и двуличных соседей, которые в глаза улыбаются, а повернись к ним спиной, и у них яд с языков капать начинает. Вот бы они с Ленькой зажили! Дорогие отели, пляжи, бары-рестораны… Сказка!

Раиса вдруг снова вспомнила письмо странного старика, прочитанное вслух Светкой, с которой они вместе на почте работали. Почему-то оно запомнилось ей — особенно те слова, что были звездочками отмечены. Интересно, зачем старик их так выделил? Уж неделя с тех пор прошла, а письмо из головы не выходит. Странное такое! Она снова повторила слова, выученные наизусть: «Ясно. Зной. Невмоготу. Аритмия. Юность где? Давно еле корячусь. Лечусь атварами. Думаю когда уже чтоли умру. Маленько асталось». Раиса запомнила даже ошибки, сделанные дедом в помеченных звездочками словах. Вдруг это неспроста? Похоже на ребус. Что-то в этом есть. Какой-то секрет, она подозревала. Было у нее шестое чувство, в которое она верила, как и у сестры ее старшей, Алевтины. Это у них наследственное. Но только по сравнению с сестринским даром Раисе лишь крохи достались — так, чуть сильнее развита интуиция, чем у обычных людей. Ничего сверхъестественного. А вот сестра, та прямо ясновидящая. Всегда все про всех знает, но никого не осуждает. Добренькая. Раиса ее недолюбливала: слишком уж правильная, просто святая. Рядом с нею она особенно остро ощущала собственное несовершенство, хотя та никогда ее ничем не попрекала, на путь истинный не наставляла и даже любовную интрижку с Ленькой не упомянула ни разу! Но глаза у нее, господи… Глянет, и душу щиплет, будто крапивой ожгло. Раиса и сама знает, что живет дрянной жизнью, неправильной. Дочку родила, да отказ в роддоме написала. А как растить дите, когда муж-инвалид на шее? И вообще, зачем они, дети? Смотрит Раиса, как другие бабы своим детям жизнь посвящают, последнее отдают, а те вырастают — и поминай, как звали. Оперятся да упорхнут, а они, матери, к тому времени старухи уже, никому не нужные, даже собственным мужьям, потому что пока все внимание и любовь детям отдавали, тем не доставалось ничего, и они отвыкли. Не надо им теперь ни любви, ни заботы. А кому надо, те в другом месте нашли. Так-то вот. Жизнь, однако, один раз дается. Раиса считала, что эту ценность не стоит разбазаривать. Но стоило глянуть Алевтине в глаза, и сразу начинали ее мучить мысли о собственной никчемности. Вроде, хорошая сестра, добрая, но Раиса избегала ее.

«Но что же там с этими мечеными словами? — продолжала она ломать голову. — Что же в них спрятано? „Ясно. Зной. Невмоготу. Аритмия. Юность где?“ Кто так пишет письма? Чушь какая-то!» И вдруг ее осенило. Раиса схватила карандаш, валявшийся на туалетном столике среди кучи расчесок и помад, взяла газету и принялась писать на полях первые буквы из каждого слова. Получилось: «ЯЗНАЮ». Сердце подпрыгнуло и заколотилось, как бешеное. Что-то интересненькое вырисовывается! Продолжила: «ГДЕКЛАД». Ух, ты! И что дальше? «КУЧУМА». «Ах ты ж, боже мой! — Она даже карандаш выронила, уставившись на получившуюся запись. — Вон оно что! Клад Кучума!» Уж про этот клад в селе не говорил только немой, а не слышал только глухой. Давно слухи ходят, что в окрестных лесах зарыты сокровища татарского хана. Несметное там богатство. Но никто не знает, где. А старик-то, выходит, знает! Вот хитрец! Вот почему живет отшельником в заброшенной деревне! На золоте сидит! Внучку хочет секрет сообщить, все пишет, пишет, и без толку. Не едет внучок. Или дед совсем адреса не помнит, или внучок его тупой, как бревно. А она, Раиса, совсем не дура, если ребус его сумела разгадать. Конечно, может быть и так, что дед просто из ума выжил, но интуиция, которая ее никогда не подводила, подсказывала, что письмо это — не бред, не пустышка. Есть клад. Вот только как сделать, чтоб дед ей место это указал? С чего бы старику с ней тайной своей делиться? Что ж придумать такое? Как выспросить? Ведь не скажет по своей воле. А что, если прокрасться незаметно к деревне да затаиться, понаблюдать? Выждать? Так она сможет узнать, в какой избе живет старик. А потом дождется, когда тот отлучится куда-нибудь — ну… ходит же он охотиться, рыбачить, да или просто по нужде выйдет, — а она в избу прошмыгнет и пошарит там… Наверняка где-то близко к себе дед хранит сокровище. А если не найдет ничего, так еще понаблюдает. Рано или поздно пойдет старик свой схрон проверить, так и выдаст ей заветное место. Вся эта затея, конечно, рискованная… Но даже если обнаружит старик ее присутствие, ведь не убьет же? Может быть, даже сжалится, поделится золотишком… А ей много-то не надо. Она б взяла монеток и колечек, сколько войдет в косынку, чтоб узлом завязать, и все. Хватило бы всю оставшуюся жизнь прожить в достатке. С Ленькой.

Раиса прикинула, когда сможет отправиться в Камышовку. Получалось, что можно и завтра, прямо с утра: как раз выходной. Страшно, конечно. Дорога сквозь лес дремучий. Но ведь есть, ради чего рисковать. Решила, что прихватит мужнино ружье, которое давно висит в сарае без дела. Ни разу не выстрелило. Теперь может понадобиться: волков отпугнуть, если что, или медведя. С ружьем-то не так страшно. Правда, бабки местные болтают про нечисть, которая вокруг мертвой деревни водится. Ну, на то они и бабки, чтоб болтать. «Решено, спозаранку пойду, — подумала Лариса. — А Прохору скажу, что у сестры побуду, на огороде помогу. Он все равно проверять не станет, хоть и знает, что отродясь такого не бывало, чтоб я в гости к сестре ходила, да еще помогать».

Уже засыпая в своей одинокой спальне, в которую муж уже несколько лет не заходил, Раиса представляла, как с тяжелым тугим узлом побежит сквозь лес, к своему селу, мимо родного дома, в другой конец длинной улицы, к Леньке, как вытряхнет богатство к его ногам, как он вначале ошалеет, потом обрадуется, кинется к ней с поцелуями, на руки подхватит, закружит, засмеется счастливым красивым смехом. А потом они сразу уедут, ни на минутку не задержатся. Подальше отсюда, в новую жизнь, где ей не придется просиживать на почте, маясь от скуки, или ковыряться в огороде, а Ленька не будет больше крутить педали велосипеда и возиться с проводкой. Вместо этого они станут кататься на дорогом автомобиле по улицам города, заезжая в лучшие рестораны и модные магазины, а как надоест, улетят в самолете на белые пляжи с пальмами и будут нежиться в щедрых лучах южного солнца, лежа в удобных роскошных шезлонгах, и пить экзотические коктейли через изогнутые трубочки. Раиса даже заулыбалась, а потом вдруг откуда-то выскочила противная мыслишка, испортившая медовую сладость дегтярной горечью: муженек-то ее, Прохор, наверное, и не заметит ее отсутствия, пока соседи не хватятся и не спросят, куда это вдруг подевалась его благоверная. Да и обязательно добавят, что и Леньки след простыл.

До самого рассвета Раиса так и не уснула, лишь подремала немного. От предвкушения предстоящего приключения не получалось расслабиться. Поэтому, лишь небо слегка посветлело, поднялась и начала собираться. За стенкой храпел Прохор, а значит, не слышал скрипа половиц, шелеста полиэтиленовых мешочков и хруста фольги, куда она складывала бутерброды. Уйти удалось незаметно. Раиса на мгновение замерла на пороге, прижимая к груди корзинку, будто пытаясь остановить выпрыгивающее наружу сердце, и, собравшись с духом, шагнула в мокрую от росы траву. Проследовала вдоль некопаного огорода, пару раз оглянулась на входную дверь, боясь, что Прохор выглянет и крикнет, куда это она понеслась, в такую-то рань. Может быть, где-то в глубине души она этого даже хотела, просто, чтобы он хоть раз о ней побеспокоился. Но нет. Дверь оставалась неподвижной. Из окон никто не смотрел. Раиса осторожно откинула засов на калитке и протиснулась в узкий проем, стараясь не распахивать ее широко, чтоб не взвизгнули ржавые петли. Притворила за собой неплотно, чтоб не лязгнула задвижка, и засеменила сквозь утренний туман по улице вдоль кособоких изб, уставившихся на нее немытыми стеклами. Отрезок пути до окраины был самым неприятным. Раиса будто чувствовала пронизывающие соседские взгляды, устремленные ей в спину, будто слышала их неодобрительный шепот: «Куда это она пошла с корзинкой? По грибы? В пять утра? В мае? Когда еще даже земляника не поспела?» Поминутно оглядываясь, Раиса бесшумно, но быстро продвигалась вперед. Вдруг она действительно услышала шепот. Остановилась, прислушалась. Различила два приглушенных голоса, мужской и женский — недалеко. Но не разобрать, что говорят. Прошла еще немного, снова встала, навострившись. Теперь лучше слышно. Звук поцелуя! Интересно, кто это там милуется и шепчется? И где? Не иначе, у Светкиного дома. Да не Светка ли это там, у калитки, стоит? Ее кудри желтые виднеются. И фигура похожая — зад, точно корма у баржи. Светка это, так и есть. Но с кем же? Не муж ее, другой мужик. И тут обомлела Раиса, аж ноги подкосились: узнала Леньку своего, и от слез в глазах защипало. Стоит, со Светкой обнимается! А ведь еще только вчера ее так же обнимал, точно так же плечи поглаживал. Ах ты, кобель шелудивый! Ах ты, паскуда! Первый порыв чуть было не толкнул Раису броситься на разборки и учинить скандал, но она вовремя сдержалась, вонзив ногти в ладони. Нет уж! Еще не хватало, все село сразу узнает о том, что они со Светкой мужика не поделили! После такого пальцем начнут показывать. Одно дело, судачат, что у нее любовник есть, этим Раиса даже гордилась. Другое дело, выяснится, что любовник-то не только к ней, а и по другим избам шастает. И что она за него еще и в драку лезет. Сразу в посмешище превратится. Так не пойдет! Раиса отступила к краю дороги, пригнулась, скрывшись под нависшими ветвями рябины, затаилась. Снова раздался влажный чмокающий звук, от которого ее передернуло. Вот же тварь эта Светка! И куда ее муж смотрит?! Дрыхнет, наверное, так же, как ее собственный, пьяные сны досматривает. А Ленька-то каков стервец! Ишь, и тут пригрелся! Чем она его приманила-то? Не красотой же. Денежкой, не иначе. Наконец, Раиса услышала шаги. Мимо нее проследовали Ленькины ноги в кирзовых сапогах, и раздалось тихое бряцанье запираемого засова Светкиной калитки. Разошлись, наконец! Раису душили слезы, и она даже о кладе забыла, ошарашенная разоблачением своего ненаглядного. Некоторое время сидела на корточках под кустом, размазывая текущие по щекам ручейки. Но солнечный луч восходящего солнца заглянул в ее убежище и будто поманил. Она выбралась на дорогу и припустила бегом, чтоб поскорее добраться до леса, стоящего стеной за селом.

В березовой роще, наполненной утренней прохладой и птичьим щебетанием, Раисе вдруг полегчало. Она остановилась, обняла белый ствол в черных бороздках и почувствовала, как к ней возвращается способность мыслить. Ленька, конечно, подлец, но уж больно она к нему прикипела. Просто так Светке не отдаст. В селе бабка одна живет, намертво привороты делает. Раисиного мужа приворожила, вон, до сих пор дома сидит, на других баб даже не смотрит. Правда, и на нее тоже. Но ведь не гуляет же! С ней живет! И Леньку приворожить надо. Тогда про Светку он и думать забудет, никуда от Раисы не денется. Правда, бабка та берет дорого, знает, что лучше нее никто не колдует. За мужа Раиса ей тогда приличные деньги отвалила. Теперь у нее столько нет. Все до копейки любовничек выманил, то, что от Прохора спрятать удалось. Ну, если только повезет золотишком разжиться, то и бабке будет чем заплатить. Так что нечего ныть, надо вперед топать, ковать свое бабское счастье! И Раиса, подхватив корзинку с едой, направилась дальше.

За светлой рощицей открылось просторное зеленое поле, а дальше угрожающе темнел хвойный лес. От него веяло страхом даже издали. Раису бросило в дрожь от мысли, что ей придется войти в него. Ей туда совсем не хотелось. Она любила свет и солнце, простор и освежающий ветер. Дремучих лесов избегала, особенно этого, сквозь который шла дорога на Камышовку. За всю свою жизнь она каких только страшилок не выслушала о нем! Теперь вот проверит, правда ли то, что болтают в селе. В народе говорят, дыма без огня не бывает. Наверное, и впрямь нечистая сила обитает в лесных дебрях. Но ведь как-то же ходит старик из Камышовки, и ничего с ним не случается. Даст Бог, и с ней не случится.

Раиса вздохнула, глядя на пышные сосны, сцепившиеся друг с другом мохнатыми лапами, будто заслоняясь от солнечного света, перекрестилась и решительно нырнула под колючий полог, тотчас оказавшись в прохладном сумраке. Как-то неожиданно резко смолкли звуки. Вот ведь странно: еще два шага назад ее окружал стрекот кузнечиков и птичий щебет, а теперь воцарилась тишина — такая давящая и зловещая, что сердце в пятки ушло. Раиса сделала еще один шаг и вздрогнула от оглушительно захрустевшей под ногой сухой ветки. Звук был похож на выстрел и прозвучал гулко, как в колодце. Она испуганно оглядела неподвижные стволы сосен, бросила тоскливый взгляд назад, где в просветах между ветвями виднелся кусочек зеленого поля, снова тягостно вздохнула и, собрав волю в кулак, зашагала вперед. Сумрак сгущался вокруг нее с каждым шагом. Свет за спиной таял и вскоре исчез. Страх давил все сильнее. Казалось, что вокруг нее плавают странные тени, кружат, точно стая голодных ворон, выжидая удобный момент, чтобы наброситься. Раиса опустила голову и решила не смотреть по сторонам, тем более что ориентир — вот он, прямо под ногами. В траве то и дело выглядывали полусгнившие доски, едва заметные под слоем осыпавшейся хвои. Это была старая дорога. Раньше по ней в Камышовку можно было проехать на больших машинах — тракторах, комбайнах, грузовиках. Были времена, когда поля вокруг деревни засевались и обрабатывались, а затем с них собирали урожай. Это было давно. Уж лет двадцать, если не больше, никто дорогой не пользовался. Лес поглотил просеку, будто ее и не было. Затянул молодняком и кустами старые доски, которые теперь не облегчали путь, служили лишь указателями, метками.

В голову Раисе полезли жуткие байки о нечисти. В селе их любили рассказывать. Говорили, что бесовские отродья в разных обличьях являются. Это может быть черт рогатый с раскаленными углями вместо глаз, свиным рылом вместо носа, с копытами на козлиных ногах и длинным хвостом. Или леший — злой лесной дух, огромный и весь кривой, издали похожий на высохшее старое дерево, но, несмотря на это, резвый и юркий, ступающий незаметно по следам одинокого путника и загораживающий дорогу так, чтоб тому непременно пришлось бы свернуть с натоптанной тропинки. Леший может долго оставаться незамеченным, находясь прямо на виду. Медленно, но верно заведет в дебри нехоженые, да там и расправится. Душу высосет, а плоть звери дикие сожрут, и останутся в траве-мураве лишь белые косточки, которые никто никогда не найдет. Еще бывают кикиморы болотные, те обычно в топких местах водятся. Если грязь под ногами чавкает без дождя, жди беды. Появиться могут в облике знакомого человека, близкого родственника. Будут плакать, звать, умолять. Стоит лишь в глаза им глянуть — и все, конец. Не выбраться. Потому в глухих лесах лучше ни на чей зов не откликаться, даже если мать родная послышится. Но страшнее всех, говорят, водяной, болотный бес. Огромную силу имеет. Не дай Бог с ним встретиться — не уйти никак. Личины разные принимает. Красивым юношей может прикинуться или беспомощным стариком. Так заморочит, что и не поймешь, как попался на бесовскую уловку. А уж когда облапит, все безобразие его и проявится. Жуть такая, что от одного вида помереть можно! Однажды мужик один деревенский рассказывал, что еле ноги унес от страшилища болотного. Смеялись над ним, не верили. А он в ту же ночь помер. Медики сказали, приступ сердечный случился. Вот так! Водяной то был или нет, а что-то бедолагу до смерти испугало.

Сельские страшилки нагнали на Раису такой жути, что она готова была уже назад повернуть. Неизвестно еще, существует ли тот клад. Но даже если и так, погибать из-за него ей не хочется. Она замедлила шаг, раздумывая, продолжать ли путь. Впереди, чуть в стороне от тропинки, приметила толстый пень. Решила присесть на него, передохнуть да поразмыслить. Свернула, сделала с десяток шагов и обмерла. Встала, как вкопанная. Тело будто парализовало. Из пня на нее смотрели глаза! Таращились в упор прямо из потрескавшейся коры. Раиса моргнула, но виденье не исчезло. Хуже того, пень вдруг заворочался, заскрипел и начал менять форму, пополз вдруг вверх и в стороны. По бокам вытянулись две толстые ветки, похожие на костлявые руки. Поманили ее. Голова у Раисы закружилась от увиденного. Ей показалось, что она сейчас сойдет с ума. Ведь не бывает такого с пнями! Неужто и впрямь нечистая сила ей встретилась? Она перекрестилась, но пень по-прежнему шевелился и скрипел, невзирая на крестное знамение. Вдруг в том скрипе ей голос почудился. Позвал ее: «Раиса!» И еще слова какие-то послышались. Прозвучало отчетливо: «Что, Раиса, золото чужое ищешь? Разве не знаешь, что чужое брать грешно? От чужого добра тебе счастья не будет». Корзинка из рук выпала и ударила по ногам. Оцепенение, державшее мертвой хваткой, ослабло, и ноги сами понесли ее прочь. Бежала, не глядя, продираясь сквозь преграду из колючих веток, ломая кусты, спотыкаясь и все время падая. Оглянулась лишь тогда, когда выдохлась совсем. Кругом — лес, густой, хмурый, молчаливый. И тишина. Ни звука. Ни одна веточка не качается, ни одна пташка не голосит. Хотела вздохнуть с облегчением, да подавилась вздохом, испугавшись пуще прежнего. А где ж теперь выход из леса? Где дорога к родному селу? Присмотрелась — не видно спасительных дощечек в траве. Только шишки да желтая хвоя. Упала на колени и поползла, шаря по земле: вдруг где-то краешек втоптанной доски торчит? А сама понимала уже, что заблудилась. Искать выход из леса, что иголку в стоге сена. Тайга в этих местах бескрайняя, можно неделями плутать, пока волки не загрызут или силы от голода не иссякнут. Раиса с тоской вспомнила о потерянной корзинке. Еды в ней хватило бы, если растянуть, наверное, на неделю. Теперь придется шишки кедровые искать, прошлогодние. Из них уж все орехи или высыпались, или сгнили за зиму, а новых еще нет. Ягод, грибов нет. Спохватилась, вспомнив о ружье, которое всю дорогу висело за спиной. Его не было. Потеряла. Как теперь выжить? Никаких шансов. И так ей стало себя жалко, что она завыла в голос и рыдала с полчаса, пока не наревелась вдоволь. А потом обреченно побрела наугад. Вдруг Бог выведет? Решила, что будет ветки надламывать по пути, чтобы знать, где уже была, если вдруг кругами бродить станет. Слышала, что, когда человек идет без ориентира, всегда в сторону забирает.

Раиса не знала, сколько времени шла по лесу. Часов у нее не оказалось: забыла надеть в спешке. Телефон тоже не взяла. И о чем думала? О богатстве, конечно. Такой азарт охватил, как расшифровала письмо, что размечталась, как идиотка. Разве можно быть такой беспечной, отправляясь в глухую тайгу? Помчалась на поиски золота сломя голову. Теперь даже позвонить не может и сообщить, что в беде. Интересно, когда Прохор хватится ее? И хватится ли вообще? А Ленька? Вспомнила предательство любовника, и снова слезы ручьем побежали. Никому-то она не нужна. Сгинет в чащобе, никто ее и не вспомнит!

Лес вокруг изменился, странный стал какой-то. Деревья, будто больные. Хвоя желтая, а тонкие березки — совсем мертвые, без листвы. И земля стала пружинистая, волглая. Не грязь, но близко к этому. Еще не хватало в болото угодить! Раиса в страхе озиралась по сторонам. Места совсем нехоженые. Много бурелома. Сразу видно, что в эти края нога человеческая давно не ступала. Рядом с селом все поваленные деревья жители забирают на дрова, а тут их полным-полно — и старых, прогнивших, поросших мхом и лишайниками, и свежих, ощетинившихся обломками желтой древесины на месте слома. И вообще, такого захламленного, непролазного леса она еще в жизни не видела. Подол на сарафане превратился в лохмотья, сквозь которые выскальзывали при ходьбе исцарапанные до крови ноги. Косынка на голове вымокла от пота. Она сняла ее, вытерла лоб и лицо и убрала в карман. Есть хотелось нестерпимо. Раиса выбрала одну из валявшихся под ногами шишек, повертела в поисках орешков. Нашла несколько, выкрошила их на ладонь и принялась грызть. Скорлупа имела вкус плесени, а ядрышек не было — высохли. Выплюнула. Горестно вздохнула и заковыляла дальше. Показалось, что темнеет. Неужто целый день прошел? Видно, так и есть. Сил идти совсем не осталось. Надо искать ночлег. А где ж его здесь найдешь? Под деревом ночевать опасно. И не поймешь, как волки сожрут. На дерево влезть, так во сне свалиться можно. «Ох, горе-беда, горе-беда!» — бормотала Раиса, оглядывая неприветливый лес в поисках хоть какого-нибудь убежища. Может, найдется поваленное дерево над сухим овражком, куда можно будет заползти и прикрыться хвойными лапами? Тут ей бросилась в глаза сломанная сосна. Ее верхняя часть вместе с густой кроной рухнула, но не оторвалась от ствола окончательно, образовав подобие огромной палатки. Хвоя пожелтела, но еще не осыпалась. Раиса обрадовалась и нырнула под «навес». Внутри оказалось вполне уютно. Правда, сосновые иголки, подсохшие и затвердевшие, нещадно кололись. Зато ее не было видно снаружи. Улеглась на хвою и в изнеможении прикрыла заплаканные глаза. Все ж не на холодной земле, и то слава Богу. Только расслабила гудящие мышцы, как тут же подскочила с воплем: по всему телу ее сновали насекомые. Целые полчища метались по рукам и ногам, забрались на лицо и в волосы и при этом больно кусались. Раиса, визжа, стряхивала вездесущих букашек, не понимая, откуда их взялось так много. Выбравшись наружу, увидела, что это муравьи. Оказалось, она легла на муравейник, прикрытый ветками упавшей сосны. Побежала прочь, хлопая себя по плечам и щекам в попытках избавиться от неожиданной напасти, но споткнулась обо что-то и растянулась во весь рост, угодив в вонючую лужу. Мутные брызги метнулись в лицо. Остатки сарафана вмиг промокли. Поднялась, посмотрела на себя, на руки, покрытые толстым слоем черной жижи, на измазанный в грязи подол, и задохнулась от возмущения. Да что ж это, черт возьми, такое?! Так и завопила во весь голос: «Черт возьми!» Разве справедливо, чтоб на одного человека свалилось столько неприятностей сразу? Заблудилась, замерзла, устала, а тут еще и муравьи, и лужа! Откуда только лужа взялась? Дождя-то давно уж не было. Окинула взглядом местность и похолодела: впереди, среди тонких голых березок, желтели островки камышовых зарослей, между которыми поблескивала вода, покрытая пятнами зеленого пузырчатого налета. Болото, без сомнений. Раисе захотелось уйти поскорее от гиблого места, но взгляд зацепился за торчащую из воды ветку. Показалось, что ее растопыренные сучки шевелятся. Разглядывать ветку было страшно, но из-за любопытства не могла отвести глаза. И вдруг Раису как током пронзило: «То ж рука человеческая торчит! Живая рука. Вон, пальцы шевелятся. Ишь ты! Тонет кто-то! Вот-вот в трясине скроется навсегда!» Раиса бросилась вперед, перепрыгнув лужу, но сразу поняла, что к утопающему ей не подобраться. От руки, беспомощно хватающей воздух, ее отделяло несколько метров воды. Раиса поспешно огляделась в поисках длинной палки. Вокруг валялось множество сломанных березовых веток. Выбрав подлиннее, она подхватила ее и, осторожно ступая по зыбкой, проседающей под ее весом почве, подобралась к самой кромке воды. Присев на корточки, вытянула ветку вперед и ткнула в ладонь, которая тут же цепко схватилась за нее и дернула. Раиса чуть не потеряла равновесие, но сумела удержаться, упершись ногами в землю. Из воды выскочила вторая рука, а следом показалась голова, так густо облепленная грязью, что лица было не разглядеть. Непонятно даже, мужчина это или женщина. Тонущий открыл рот и жадно втянул воздух. Его руки перебирались вдоль ветки все ближе к Раисе, и ее стало стягивать в болото. Понимая, что рискует очутиться в трясине, она испуганно разжала пальцы. Человек тут же ушел под воду, а ветка взметнулась вверх и погрузилась вслед за ним. Круги разбежались в том месте, где скрылась голова несчастного. «Ой!» — вскрикнула Раиса и запричитала: «Не смогла я, не смогла… Не удержала… Утоп, бедняга!» Она все смотрела на темную воду, как завороженная, не в силах сдвинуться с места и не зная, что делать дальше. Так и сидела, поскуливая и подвывая, не замечая ни комариных укусов, ни сгущающихся сумерек, ни холода и постепенно впадая в оцепенение. Неожиданно совсем рядом, у самых ног, раздался всплеск и мгновенно прогнал навалившуюся, было, дремоту. Раиса вперилась взглядом в поверхность воды, едва различимую в сумерках. Что это было? Рыба? Разве водится рыба в болоте? И тут увидела, как из воды что-то круглое показалось. Испуганно подтянула ноги к себе. И тут ее тряхнуло так, будто водой ледяной окатили, как сообразила, что это голова. Человеческая голова высунулась из воды, а потом и плечи. Неужели утопленник? Но ведь этого быть не может! Прошло не меньше получаса! Он не может быть жив! Но человек, невзирая на законы физиологии, явно не был мертвым. Он плеснул водой себе в лицо, смывая слой грязи, и Раиса разглядела, что перед ней женщина, к тому же, она ее где-то раньше видела, но от ужаса не могла вспомнить. Женщина стояла по пояс в воде и не собиралась тонуть. Она улыбалась Раисе синими губами, глядя прямо ей в глаза.

— Т-т-ты к-к-т-т-то? — заикаясь, выдавила из себя Раиса, трясясь всем телом.

— Зачем ветку отпустила? — Голос женщины походил на змеиное шипение и звучал невнятно, но Раиса поняла.

— Я не смогла удержать, — пробормотала она виновато и тут же осознала абсурдность ситуации. Она говорит с утопленницей! С мертвяком! Господи, ужас какой! Или это сон, или она просто чокнулась. Крыша поехала, не иначе!

— Не ври. Ты меня на погибель бросила! — Шипение стало угрожающим. — Ты виновата! Ты меня утопила!

— Уйди прочь, нечистая сила! — Раиса принялась неистово креститься. Женщина в болоте расхохоталась, показав гнилые обломки зубов.

— Это тебе не поможет! — выкрикнула она, перестав смеяться так же внезапно, как и начала. — Здесь твоего Бога нет! Здесь другой хозяин! Скоро он и тебя приберет, чтоб не шлялась тут без дела… Вон он, за тобой стоит, — и вскинула руку с вытянутым указательным пальцем.

Раиса оглянулась, ожидая увидеть чудище лесное, но сзади никого не оказалось. Повернулась к женщине, но ее уже не было. Исчезла, растаяла, как дурной сон. Наваждение какое-то! Может, почудилось все? Только подумала, как знакомый шипящий голос произнес над самым ухом:

— Приберет и тебя, чтоб не шаталась всюду… Вот увидишь…

Раиса отпрянула и в ужасе уставилась на утопленницу, сидевшую рядом с ней. Грязь текла с той ручьем, собираясь в лужу. Кривая улыбка исказила странно знакомое лицо. Где-то Раиса ее раньше видела, но думать об этом не могла, вскочила и помчалась во всю прыть, не чуя ног под собой. Неслась, как ошпаренная, голося на весь лес. Чуть не влетела в березу, заметив белеющий ствол перед самым носом и едва успев отскочить в сторону. Мгновенно возникла идея взобраться на дерево. Наверняка утопленница там ее не достанет. Или кто это? Кикимора болотная? По крайней мере, Раиса никогда не слышала, чтобы призраки утонувших или кикиморы могли лазать по деревьям. Подпрыгнула, ухватилась руками за нижнюю ветку, ноги в ствол уперла и стала карабкаться. Сама от себя не ожидала, что так легко получится. Оседлав одну ветку, взялась за следующую. Лезла выше и выше, обдирая кожу на руках и ногах, подгоняемая страхом. Остановилась лишь тогда, когда почувствовала, что береза накренилась под ее весом. Замерла, прислушиваясь: тишина. Ни звука. Лишь сердце стучит, как молот о наковальню. Раиса прижалась щекой к прохладной шершавой бересте, обхватив ствол покрепче и сжимая бедрами тонкую ветку. Только бы не сломалась! Так решила сидеть до утра. В жизни своей она еще ни разу так сильно не желала увидеть восход солнца. Всю ночь бормотала молитвы под сердитое урчание голодного желудка и тряслась мелкой дрожью, не в состоянии успокоиться. А когда забрезжил рассвет, ей вдруг явилось чудо, будто сам Бог решил наградить ее за все пережитые страхи и лишения.

Как только начало светать, в переплетении ветвей Раиса разглядела огромное воронье гнездо, которого раньше из-за темноты не заметила. Сначала она и значения никакого этому не придала. Ну, подумаешь, гнездо! Что там может быть интересного? Писка птенцов слышно не было, значит, пустое. Но вот первые утренние лучи наполнили светом березовую крону, и среди нагромождения серых сухих веточек вспыхнули многочисленные желтые искры, будто в гнезде блестки засверкали. Раисе стало любопытно. Подобралась ближе, качаясь на угрожающе скрипящей ветке, и ахнула. Дно гнезда было сплошь усеяно драгоценностями. Кольца, перстни с разноцветными камнями, серьги, монеты, подвески пылали огнем в солнечных лучах. Она запустила обе руки, думая, что обнаруженное сокровище — очередное виденье, которое, как только она попытается к нему притронуться, сразу исчезнет. Но прохладный желтый металл был вполне осязаем. Раиса поднесла к глазам пригоршню золотых изделий (она и не сомневалась, что перед ней золото) и восхищенно уставилась на них. Чудо какое! И откуда только все это богатство взялось в брошенном вороньем гнезде? Ее вдруг охватила безграничная радость, затопила все нутро приятным теплом. Богата! Отныне она богата! Теперь у нее все будет хорошо. Сбудутся мечты о красивой жизни. Она будет плескаться в теплой морской воде и нежиться на мягком, прогретом солнцем песке заграничных курортов. Будет потягивать свежевыжатые соки из тропических фруктов. Будет окружена любовью и вниманием красивого мужчины. Раиса ликовала, позабыв о том, что сидит на березе посреди глухого леса, из которого не знает выхода.

Вынув из кармана скомканную косынку, она тщательно сложила в нее все, что удалось собрать, завязала в узел и, обмотав концы вокруг шеи, с увесистым грузом на груди принялась слезать с березы. Это оказалось гораздо труднее, чем залезть наверх. Ветки угрожающе трещали, и одна таки обломилась. Ноги Раисы повисли в воздухе, но она удержалась на руках. Перебирая ими, добралась до ствола и, обняв его, по-медвежьи сползла вниз, добавив прорех на изодранном сарафане. Коснувшись ногами земли, радостно выдохнула. Оставалось всего ничего: найти дорогу домой. И хотя она понятия не имела, как это сделать, отчего-то была уверена, что теперь с ней все будет хорошо. Ведь если на нее свалилась такая удача в виде золотого подарка, то уж дорога в родное село непременно отыщется. Ей казалось, что в ее жизни началась белая полоса, и теперь ее ждет светлое и бесконечное будущее.

Зажмурилась и крутанулась вокруг себя, решив испытать удачу и пойти в ту сторону, куда лицом окажется. Открыла и заорала благим матом, увидев прямо перед собой страшилище, казалось, возникшее прямо из воздуха. Косматый урод, лицо кривое и все в бороздах, как старая древесная кора. Похоже, сам леший явился к ней. Прогневался, что золото забрала. Вернуть хочет свое богатство. Раиса руки к груди прижала, накрыв узел с сокровищами, и попятилась, вопя, да коряга под ногой очутилась, и она опрокинулась навзничь, растопырив голые ноги, едва прикрытые лохмотьями подола. Леший на нее двинулся, что-то бормоча, но слов Раиса не разобрала, оглушенная собственными воплями.

— А-а, не трожь! Прочь уйди! — горланила она, пытаясь пнуть приблизившуюся фигуру, и вдруг замолчала сконфуженно. В лешем Раиса неожиданно узнала старика из Камышовки. Его корявое лицо маячило перед ней. Он миролюбиво протягивал ей руку, предлагая помощь. Женщина неуверенно взялась за костлявую ладонь, и старик легко поднял с земли ее грузное тело.

— Что ж я, страшный такой? — спросил он, глядя на нее и насмешливо скалясь.

— Я думала, леший за мной пришел, — пробормотала Раиса в ответ и вдруг поняла, что наконец-то ее блуждания по лесу закончились и она спасена. Наверняка старик выведет ее к селу.

— Вижу, стряслось что-то с тобой. Ишь, как измоталась! — заметил старик, разглядывая ее грязный изодранный сарафан и исцарапанную в кровь кожу.

— Заблудилась я, дедуля, — объяснила Раиса. — Со вчерашнего утра хожу. Всю ночь на дереве просидела, глаз не сомкнула. Сутки не ела.

— Твоя? — спросил дед, протягивая что-то. Опустив взгляд, Раиса увидела в его руке свою потерянную корзинку и радостно вскрикнула. Схватила ее, заглянула внутрь. Вафельное полотенце, аккуратно уложенное ею, прикрывало содержимое. Откинула его и подавилась слюной от ударившего в нос запаха колбасы и хлеба. Все бутерброды были на месте. Рядом лежал литровый стальной термос с чаем. Забыв о старике, Раиса поспешно вытряхнула еду из пакета и принялась жадно есть, набивая полный рот и проглатывая огромные куски. За пару минут умяла все, что было, и выпила залпом холодный чай. Только тогда опомнилась. Старик терпеливо ждал, глядя на нее изучающе.

— Ой, простите! Оголодала я.

Тот понимающе кивнул и посмотрел на узел, висящий у нее на груди. Раиса машинально прикрыла его руками, испугавшись, что дед догадывается, что в нем спрятано. Вдруг спросит, что там? Что соврать? Но он спросил о другом:

— Куда ж ты путь держишь? Ищешь кого-то?

— Да нет. Я травки собирала лечебные: конец весны ведь, самое время для этого. Домой мне надо. В село. Может, дорогу покажете?

— Не тяжелы ли травки? — Старик ухмыльнулся, глянув на тугой узел Раисы, но едва она приготовилась врать, как он будто потерял к нему интерес и сказал: — Вон она, твоя дорога. Близко совсем. Иди за мной.

Повернулся и пошел размашистым шагом. Раиса вприпрыжку помчалась вслед, удивляясь невиданной для его преклонного возраста прыти. Вскоре они вышли к знакомому дощатому настилу. Приметив в траве серые доски, Раиса радостно вскрикнула: «Спасибо, дедушка!» и помчалась дальше, не оглядываясь. Поэтому не видела, что тот пристально смотрит ей в спину.

Старик провожал взглядом мелькающую в соснах женскую фигуру до тех пор, пока она не исчезла из виду, и только потом повернулся и пошел обратно. Он не жалел, что дал ей уйти. Пусть. Все равно от нее никакого толку, как от гриба-чернушки, черного груздя: вроде бы, съедобный, но с горечью. Голод утолить можно, а никакого удовольствия. Все из-за дурной крови. Они с Алевтиной родные сестры, а та вообще ядовитая, как бледная поганка. Съешь и отравишься. Помрешь в мучениях. Эта не такая, попроще, но все равно, одна порода. Старик брезгливо сплюнул, будто почувствовал горечь во рту. Пусть идет себе. И золотишко, что взяла, пусть унесет. Не так уж много, не убудет от него. Зато сработает, как приманка. Скоро в его Камышовке много гостей появится, куда аппетитнее горьковатой Раисы.

Старик знал, что золото, найденное в вороньем гнезде, вскоре сгубит ее. Золото это было нехорошее, многократно омытое кровью и слезами людей, злом пропитанное. Больше трехсот лет назад оно сюда попало, когда везли казну хана Кучума в сибирских землях прятать. Спрятать-то спрятали богатства несметные, да, похоже, по дороге один сундук-то потеряли. Лежал он где-то до тех пор, пока дерево, из которого тот был сделан, не сгнило. А как развалился и рассыпалось содержимое, вороны тут золото и приметили. Растащили по гнездам, разнесли по лесу. Вот Раиса и наткнулась на такое гнездо. Но зря она радуется: нельзя безнаказанно завладеть богатством из древнего тайника без позволения на то темных сил. Простому человеку впрок не пойдет, особенно такой глупой бабе, как Раиса. Захочет привязать к себе неверного любовника и похвастается перед ним золотишком. Тот расспросит, как оно попало к ней, и сразу смекнет, что и в других гнездах должны быть сокровища. Догадается, что если одна ворона нашла где-то драгоценности, то и другие тоже должны бы. Ведь знает, что вороны блестящее любят и в гнезда к себе тащат. Пойдет шарить по гнездам в лесу. Найдет втрое больше, чем в узелке у Раисы видел. Радостный, вернется в село лишь за документами, чтобы уехать туда, где богатство потратить можно. Только вот Раиса, по глупости своей, удерживать его вздумает: причитать начнет, цепляться. Придется ему придушить дурную бабу, чтоб не голосила. Спрячет ее тело бездыханное в кустах сирени и смоется потихоньку, заодно прихватив и ее узел с золотишком. Так и не узнает о том, что, спасая свою любовь, Раиса уже успела отравить бледной поганкой Светку. Но и узнал бы, так не расстроился. У него таких, как Светка и Раиса, половина деревни. Ни одну бабу не пропустил, которая его денежкой щедро благодарила. Но не нужны ему станут их денежки, с таким-то сокровищем. Однако далеко уйти не успеет. В райцентре пойдет в ломбард, а там, увидев монеты старинной чеканки, обработают деревенского голодранца так, что на следующий день окажется он на автобусной остановке, окочурившийся от страшного перепоя, без гроша в кармане, и уж тем более никаких сокровищ при нем не окажется. Ну, а те, кто его обобрал, вскоре в Камышовку явятся, клад искать. Как раз вовремя, чтоб запасы его свежим мясом пополнить.

«Что ж, похоже, зря я злился на ворон», — подумал старик, и лицо его, кривое и бугристое, как кора старого больного дерева, прорезала недобрая улыбка.

Тем временем Раиса достигла окраины села. Ужасы, пережитые в лесу, остались позади и казались теперь нереальными. Было ли все это на самом деле? Говорящий пень с глазами? Кикимора болотная? Больше похоже на наваждение. Морок. Помутнение рассудка от страха, голода и усталости. Только вот почему лицо женщины, вылезшей из болота (будь то кикимора или нет), было таким знакомым? Раиса была уверена, что видела ее раньше. И тут вдруг она вспомнила, когда и где это было. Последнюю неделю она видела это лицо каждое утро по дороге на работу. Возле сельской администрации, на стенде с надписью «Разыскиваются», на одной из четырех черно-белых ксерокопий с изображением пропавших людей. Две женщины и двое мужчин. Раиса даже остановилась, когда увидела их впервые, и прочитала информацию. В ней говорилось, что пропавшие ушли из дома и не вернулись, а последний раз их видели в Седельниково примерно две недели назад. Те спрашивали дорогу на Камышовку.

Пропавшие дети

Лада еще раз пересчитала учеников. Выходило, что шестерых не хватает. Кого же? То, что нет Неупокоева и Разгуляева, она заметила сразу: эти двое были самыми яркими личностями в классе, и их отсутствие бросалось в глаза. Если б не было только их, Лада бы даже не удивилась. Но кто еще не явился? Пробежалась взглядом по списку фамилий в классном журнале. Вот, Леры Красавиной нет, а это уже странно: дерзкая девочка, заносчивая, но очень ответственная. Отличница. И Витя Сомов отсутствует. Троечник, на уроках вечно спит с открытыми глазами, но ни разу без уважительной причины не прогулял. Еще Паши Зубрилова нет, что вообще нонсенс, потому что у Паши репутация безнадежного «ботаника» — тот над каждой оценкой трясется, все подряд заучивает наизусть. И уроков не пропускает даже по болезни. Лада вспомнила, как в феврале он упал в обморок прямо у доски, а потом оказалось, что у него температура сорок и сильная ангина. Что могло стрястись с ним такого, что он не смог прийти в школу? Даже подумать страшно. Так, кто же шестой? А, Маша Малютина! Девочка из неблагополучной семьи, вечно грязная и голодная. Лада ставила ей тройки из жалости. Знала, что у нее не было возможности нормально выполнить домашнее задание из-за непрекращающихся пьянок ее родителей. Вспомнилось лежащее на полу тело отца Ларисы, и сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Там, где пьют, беда может случиться в любой момент. Только бы девочка не пострадала! Иначе Лада не простит себе, что не заявила в опеку.

Урок показался бесконечным. Одолевали мысли о том, куда подевались дети. Услышав звонок, Лада с облегчением вздохнула и присела на учительский стул. Бессонная ночь давала о себе знать. За десять минут короткой перемены надо успеть собрать себя «в кучу», ведь еще несколько уроков впереди, и скоро класс заполнится новыми учениками. Но следующему уроку истории состояться было не суждено. Через десять минут после его начала в дверь заглянул директор, и лицо его выражало крайнюю степень беспокойства. Он не стал входить, вызвав Ладу в коридор.

— Скажите, Борис Неупокоев был на вашем уроке?

— Нет, Федор Гаврилович. Сегодня шестеро отсутствующих. Многовато для весны.

— То есть вы его сегодня не видели? — Голос директора выдавал его волнение.

— Нет. Не видела. Что-то случилось?

— Знаете, у него сотовый недоступен. Я подумал, что он на уроке выключил его, сам ведь так учил. У Бори вторым уроком математика, я хотел его найти, но его не оказалось в классе. Выходит, он сегодня совсем, что ли, в школу не пошел?

Лада пожала плечами, не зная, что сказать.

— Ладно, извините, что оторвал. — Директор отошел в сторону и начал тыкать в экран телефона. Лада хотела вернуться в класс, но в этот момент к ней быстрым шагом приблизилась запыхавшаяся женщина и спросила:

— Здравствуйте, Лада Николаевна. Скажите, Витя Сомов сегодня у вас на уроке был? Его нет на математике, телефон не отвечает, а мне ему ключи отдать надо, он их опять на тумбочке в коридоре оставил. Всегда все забывает! Придет домой после школы и до позднего вечера попасть в квартиру не сможет.

Рядом раздался глухой стук. Это директор уронил телефон на пол. Поднял, не глядя на него, сунул в карман и подошел к ним.

— Что вы говорите? Недоступен?

— Ну да, уже час как не могу дозвониться. Он, правда, у меня такой рассеянный, все время забывает на зарядку ставить. Наверное, опять сел. — Женщина улыбнулась и развела руками. — Теперь даже не знаю, где его искать, — она растерянно пожала плечами.

— Интересно, а может, они вместе уроки прогуливают? Вот и Разгуляева нет. Надо попробовать позвонить ему.

— А кто еще отсутствует? — Директор нервно хрустнул костяшками пальцев.

— Красавина, Малютина. Так, еще Зубрилов… — Лада наморщила лоб, вспоминая. — Нужно обзвонить всех отсутствующих.

Она принесла из класса свой телефон и по очереди набрала номера детей, но каждый раз одна и та же запись звучала вместо гудков: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

— Господи, и где же теперь их искать? — На лице мамы Вити Сомова отразилась паника. — Я вызываю полицию! — И она с решительным видом выхватила из сумочки телефон, едва не вывалив все ее содержимое наружу.

Директор прикрыл глаза и побледнел.

После прибытия в школу сотрудников правоохранительных органов уроки в школе были отменены, а директор, Лада, и все учителя собрались в актовом зале и в течение нескольких часов отвечали на вопросы следователей. Туда же вызвали родителей остальных пропавших детей. Те страшно нервничали, кричали, бросали обвинения в адрес педагогов и были не в состоянии дать вразумительные ответы, способные помочь следствию. Никто не знал, куда могли направиться их дети.

Вернулась домой Лада уже поздно вечером. Только поднимаясь по лестнице и поравнявшись с квартирой Ларисы, вспомнила о беде соседки. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился гул множества голосов. Она подумала, что надо бы зайти, но сил совсем не осталось. Спать ей хотелось просто нестерпимо. Решила, что наведается на следующий день, тем более что сейчас Лариса не одна: наверное, приехали родственники, поддержат ее, помогут с организацией похорон.

Но едва Лада переоделась в пижаму и хотела упасть в нежные объятия пышной постели, как вдруг сотовый разразился звонком. На экране высветилось «Директор». Проигнорировать его было бы невежливо, и она поднесла телефон к уху.

— Добрый вечер, Федор Гаврилович!

— Прошу прощения, что звоню вам так поздно. — Голос его звенел от напряжения. — Но мне очень нужно с вами поговорить.

Лада от неожиданности промычала что-то нечленораздельное, но директор не дал ей возможности сформулировать фразу, продолжив поспешно:

— Из дома исчезли рюкзак, термос и спальный мешок. Думаю, с детьми все в порядке, просто решили сходить в поход, захотелось приключений. — Директор говорил быстро, будто боясь, что она не захочет его слушать. — Знаете, в подростковом возрасте такое часто случается. Маленький бунт против системы, нежелание посещать школу. Тем более, сейчас весна. И то, что сын не предупредил меня о своих намерениях, тоже вполне понятно: конечно, я бы его никуда не пустил. Но я обнаружил кое-что в ящике письменного стола в его комнате. Это какое-то странное письмо, и мне кажется, оно имеет отношение к исчезновению детей.

— Письмо? В смысле, бумажное? — переспросила Лада.

— Точно. Самое обычное письмо в конверте, присланное по почте. Удивительно, правда? Написал его некий дед Кузьма. В графе обратного адреса указана деревня Камышовка Седельниковского района. И хотя я не знаю, что их там заинтересовало, но, думаю, что они поехали именно туда.

У Лады екнуло сердце. Камышовка… Та самая, где прошло ее жуткое детство. Неужели там еще кто-то остался? Раз письмо оттуда, значит, кто-то там живет до сих пор.

— А о чем письмо? — поинтересовалась она внезапно осипшим голосом.

— Да ничего особенного. Пишет дед внуку, просит приехать, сообщает, что болеет и скоро умрет. Написано неграмотно, с ошибками. Имя внука не упоминается. Но адрес-то наш! А ведь дед моего сына должен быть либо моим отцом, либо отцом его матери, бывшей моей жены. Но отец моей жены давно умер… — Он вдруг споткнулся и с трудом выдавил тихо: — И мой тоже. У моего сына нет ни одного деда.

— Просто человек ошибся адресом, — сделала вывод Лада, а сама в этот момент пыталась утихомирить запрыгавшие в голове мысли. «Письмо из Камышовки. Странно. И Неупокоев спрашивал про клад. А я рассказала, что в Камышовку много лет назад приезжала поисковая экспедиция».

— Возможно. Но мне кажется, не все так просто. Я бы хотел, чтобы вы взглянули на него. Ведь вы, кажется, родом из этой деревни? Я не перепутал?

— Э-э… Да, — подтвердила Лада, удивляясь его осведомленности. Конечно, она не скрывала этого факта, но уж директору о месте своего рождения точно не сообщала. Хотя… Наверное, есть запись в личном деле. Неужели он помнит такие незначительные подробности?

— Такой странный текст! — продолжил он поспешно. — Очень странный. Какой-то обрывочный, несвязный. Я понимаю, что уже поздно, но… можно, я к вам сейчас приеду? Простите меня за назойливость, но если вы согласитесь поговорить со мной, это может помочь мне найти их… Понимаете, я себе места не нахожу. Они еще совсем дети.

— Конечно же, приезжайте, — ответила Лада. Разве можно отказать человеку, у которого случилось такое с ребенком? Наверное, ему необходимо сейчас с кем-то поговорить. Правда, у нее и язык-то уже не ворочается. И вообще… Она глянула на себя в зеркало: красные от недосыпа глаза, измученное лицо, как попало смытая косметика, оставившая под глазами черные разводы… Похоже, вместо спасительного сна придется срочно приводить себя в порядок.

Федор Гаврилович перешагнул порог ее квартиры уже через пятнадцать минут. С какой же скоростью он мчался? К тому времени Лада сменила уютную пижаму на атласный, вполне достойный халат, причесалась и снова накрасилась. Почему-то ей не хотелось предстать перед ним в растрепанном виде. Но сам директор, похоже, о собственной внешности не побеспокоился: волосы всклокочены, и, кажется, в них порядком добавилось седины за последние несколько часов. Разве так бывает? Или она просто раньше не замечала, что он такой седой? А ведь еще совсем не старый. Кажется, недавно ему исполнилось сорок пять. Мужчина в полном расцвете сил. Тут Лада мысленно одернула себя: и о чем она думает в такой напряженный момент? У человека горе! Да она и сама волнуется за детей. Где они сейчас? Уж не собрались ли в Камышовку? Страшно подумать, что может с ними произойти в том забытом Богом страшном месте! И зачем только она рассказывала им об этой деревне?!

Вдруг Лада обратила внимание на то, что Федор Гаврилович держит в трясущейся руке скомканный листок бумаги. И ей показалось, что такой она уже видела совсем недавно. Обычный листок в клетку, вырванный из тетради, но так пожелтевший, что сразу видно: очень старый. Именно такой вот желтый, как горчичник, листок спрятал в карман брюк Боря Неупокоев, когда Лариса спугнула шушукающихся мальчишек.

Текст письма показался Ладе неестественным.

— В самом деле, странное письмо, — согласилась она и прочитала вслух. — «Ясно. Зной. Невмоготу». Слово «ясно» тут как-то не совсем к месту, кажется. Ну, например, «зной» и «невмоготу» понятно. Человек мучается от жары. Но «ясно»? Хотя видно сразу, что автор письма малограмотный: здесь много ошибок.

— А вы заметили, что над некоторыми словами есть значки? Вот, смотрите. Будто звездочки. Интересно, зачем он их сделал? — Федор Гаврилович стоял очень близко, нависая над ее плечом.

— Да. Я тоже обратила на них внимание. И знаете, это напоминает мне ребус!

Первое, что пришло Ладе в голову — взять от каждого отмеченного слова начальную букву. Она медленно прочла вслух:

— Я…З…НА…ЮГДЕ…КЛ…АД…КУЧУ…М…А

— Что это? — не понял директор.

Ладу осенило:

— Клад Кучума! Вот куда они направились! Клад искать! Вот почему Борис мне все эти вопросы вчера задавал!

— Какой еще Кучум? Какой клад? — Федор Гаврилович нетерпеливо смотрел на Ладу в ожидании объяснений.

Пришлось ему рассказать об отступлении от темы на вчерашнем уроке.

— Значит, он специально о кладе расспрашивал. Из-за письма. — Директор вдруг пошатнулся и сел на пуфик. Наверное, если бы сесть было не на что, он мог бы упасть.

— Что с вами? — испуганно спросила Лада. — Плохо?

— Ничего. Просто переволновался. Но теперь даже немного полегчало. Я уверен, что мой сын и остальные дети живы, а телефоны у них отключены, чтобы их не смогли быстро вычислить. Знаете, какие ужасы лезли в голову! Чего я только не передумал! Ведь их могли и завербовать куда-то. В секту, в террористическую организацию… Ой, простите, я болтаю всякую ерунду! — Он махнул рукой, будто прогоняя тяжелые мысли. — Лучше уж пусть ищут клад в Камышовке… Интересно, а это далеко отсюда?

— Ну, если добираться автобусом до Седельниково, то часа четыре, не меньше. Там рядом село Даниловка, от которого на Камышовку ведет пешая дорога через лес. Это еще часа два, и то, если знать путь. И там вокруг тайга и болота… Радоваться рано. Дети все равно в большой опасности.

Федор Гаврилович вскинул голову и внимательно посмотрел на нее изучающим взглядом, затем спросил:

— Правда? А вы знаете этот путь?

— Конечно. Могу пройти с закрытыми глазами. Дважды в день по нему ходила, в школу и из школы. Утром туда, в обед — обратно. Правда, много лет с тех пор прошло, но, думаю, не заблудилась бы и сейчас.

Он вымученно рассмеялся.

— Вынужден обратиться к вам с неслыханно дерзкой просьбой: не могли бы вы меня проводить от села до Камышовки?

Лада заметила, что, несмотря на тревожные нотки, смех у него красивый — открытый, добрый. Где-то она слышала, что характер человека можно определить по манере смеяться. У злого смех жесткий и неприятный, у лгуна и лицемера — приторно-сладкий, у агрессора — властный, громкий. Она часто прислушивалась к тому, как люди смеются, и, как правило, если смех ей не нравился, то и его обладатель оказывался неприятным типом. И наоборот. Пока она размышляла об этом, директор снова заговорил:

— Я понимаю, что это звучит дико, но прошу вас, помогите, поедемте со мной. Боюсь терять драгоценное время на блуждания по лесам. Ведь вы и сами говорите, места болотистые… Только бы с детьми ничего не случилось!

— Что, прямо сейчас? — Смысл сказанного, наконец, дошел до Лады. Она бросила взгляд на циферблат настенных часов. Близилась полночь. Заметив это, директор поспешно добавил:

— Можно и ночью ехать, если не гнать. Говорите, на Седельниково автобусы ходят? Значит, трасса, не бездорожье. Не хочу терять ни минуты.

— О, боже! — растерянно пробормотала Лада, понимая, что не может отказать. Но и помчаться за много километров в далекие сибирские края она сейчас просто не в состоянии, ведь без сна больше суток!

— Думаете, они уже в Камышовке? — Голос директора дрогнул. Наверное, он решил, что Лада обдумывает тактичный отказ. «Ничего не поделаешь, придется ехать, — решила она. — Ведь дети, и правда, в большой опасности, которая гораздо страшнее дремучих лесов и топких болот. Только директор об этом ничего не знает».

Федор Гаврилович смотрел на нее выжидающе, с застывшим на лице выражением мольбы. Она заметила страх в его глазах. Конечно, она поедет. Несмотря на то, что ее сердце вдруг превратилось в птицу, исступленно бьющую крыльями о стенки грудной клетки. Несмотря на то, что она поклялась себе никогда больше не ступать ногой на ту проклятую землю. Несмотря на то, что собиралась навсегда стереть из памяти пережитый в тех местах ужас. Ведь это и ее дети. Она кивнула и медленно вымолвила:

— Надеюсь, еще нет. Может быть, они остановились на ночлег в ближайшем селе. То село, откуда идет тропа сквозь лес — Даниловка. Я говорила, помните? Не пойдут же они на ночь глядя. Надеюсь, не рискнут. Идти пешком часа два. Вряд ли осмелятся.

— Наверное, вы правы. Если дети еще в селе, то утром я их там и застану.

— Если так, найти их будет нетрудно. Там редко появляются приезжие, и в каждом доме будет о них известно.

— Тем более, я должен спешить! — Федор Гаврилович поднялся. — Передайте письмо в полицию. Они ведь тоже ведут поиски.

Лада взглянула на желтый листок и снова подумала с тревогой о том, до чего странное это письмо. Что-то было в нем неправильное. Зачем было придумывать этот ребус? Он оказался так прост, что любой первоклассник разгадал бы его в два счета. Ведь можно было просто дождаться приезда внука и рассказать о кладе, не опасаясь, что об этом узнают посторонние. Такое впечатление, что это письмо было написано специально. Похоже на приманку. Ловушку.

— Я поеду с вами, — сообщила она.

Федор Гаврилович замер у входной двери.

— Вы уверены?

— Если дети все-таки пошли в Камышовку, то вряд ли кто-то из селян согласится проводить вас туда. — Лада вздохнула и, помедлив, добавила: — Там считают, что Камышовка, — дурное место. Боятся.

— В смысле, дурное?

— Нечистое. То есть, что там нечисть водится всякая.

— Нечисть? Черти, что ли?

Лада рассмеялась, увидев его обескураженное лицо.

— Леший, кикиморы болотные, водяной, русалки, и так далее. Ну что вы, народный фольклор не знаете? — Она постаралась придать голосу непринужденный тон, чтобы он вдруг не подумал, что она и сама верит во все это. А ведь она верила, потому что видела. И поэтому так боялась.

— Ну, это сказки. — Он тоже улыбнулся. Глаза его радостно вспыхнули после ее согласия ехать с ним. — Я вам так благодарен! Ваша помощь сэкономит время. В тайге с ними каждую минуту может что-нибудь случиться. Хищники, болота… Э… Так я подожду вас внизу, в машине?

Лада кивнула.

— Я только переоденусь.

Федор Гаврилович выскользнул за дверь и осторожно, чуть ли не на цыпочках, пошел вниз по ступеням, стараясь не шуметь ночью в подъезде. Надо же, тактичный! Хотя у него такие неприятности с сыном, а голову не теряет!

Она метнулась в спальню, к шкафу. Полка, где стопками лежала теплая одежда, была самой верхней. Подпрыгнув, ухватила рукав свитера, и все содержимое ворохом посыпалось на нее и на пол. «Ничего, потом приберу», — подумала она, роясь в куче вещей в поисках джинсов и теплой куртки. Ночи в сырых лесах Камышовки всегда были холодные. Лада достала спортивную сумку, наскоро бросила в нее пару футболок, трикотажные брюки, кеды, теплую вязаную шапку. Мгновенно переместившись в кухню, опустошила холодильник, собрав в пакет остатки колбасы, сыра и хлеба, по пути в коридор заглянула в ванную, забрав с полки под зеркалом футляр с зубной щеткой и тюбик с пастой. У двери оглянулась, окинула взглядом уютную квартирку и вышла в подъезд, заперев за собой дверь. В тишине раздалось чье-то шумное всхлипывание. В воздухе висело облако сигаретного дыма. Лада посмотрела вниз, в проем между перилами. На площадке этажом ниже кто-то стоял. Спустившись на два пролета, она увидела Ларису, уставившуюся в окно. В ее руке дымилась сигарета. И это при том, что Лариса никогда не курила и курящих терпеть не могла.

— Привет, как ты? — прошептала Лада и коснулась ее плеча, от чего та содрогнулась всем телом и резко обернулась. Лицо ее было опухшим от слез, красные глаза смотрели злобно.

— А, это ты… — Она шумно шмыгнула носом и затянулась, выпустив густое серое облако вверх.

— Мне так жаль, — Лада растерялась, не зная, что еще сказать.

— Далеко собралась? — вдруг громко и хрипло спросила соседка. Сама же и ответила. — К нему? — мотнула головой в сторону окна и недобро рассмеялась. — Вон ты, какая шустрая оказалась! А я, наивная, с тобой советовалась, как к Федору подкатить, и знать не знала, что у тебя с ним шуры-муры… Хитра, подруга! Даже не намекнула.

— Да у нас ничего нет. — Лада изумленно уставилась на нее.

— Ага. Будто я не видела, откуда он только что вышел.

— Да у нас дети пропали! — выпалила Лада, забыв о том, что уже ночь.

— Ах, у вас уже дети! Во даете! Когда успели?

— Нет, послушай, ты не понимаешь. Дети в школе пропали, и с ними его сын, Борис. Мы едем искать их.

— Только что придумала? И чего так напрягаться, не понимаю. Ну, сказала бы, как есть… Шила в мешке не утаишь. Снюхались, значит. И давно?

— Лариса, что ты несешь?! — Лада почувствовала, что теряет терпение. — И вообще… Как ты можешь сейчас о таком думать? У тебя же отец вчера умер.

— Да? А я и забыла! — Она вдруг грубо расхохоталась, потом неожиданно смолкл, и, приблизив к ней перекошенное от бешенства лицо, зашипела с присвистом: — Да что ты можешь знать?! Живешь, как сыр в масле. Квартиру на халяву получила. А я всю жизнь мучилась с этим алкоголиком… Отец… Какой из него, на хрен, был отец?! Только и знал водку жрать. Матом орал, бил меня. Да у меня, может, праздник наступил. Да, я рада, что он сдох, и что? Что скажешь? Что я — чудовище? Радуюсь смерти родного отца? Так я тебе больше скажу: я сама его и траванула. Что вытаращилась? Держи глаза, пока не выпали. Да! Я, я ему водочку паленую подсунула. И если хочешь знать, никакой он мне не отец! Удочерили они меня, я детдомовская, поняла? И зачем они меня оттуда забрали? А так мне квартира полагалась от государства, и я б не мучилась столько лет с этим алкашом. Лопнуло мое терпение, сколько можно?! Иди, в полицию заяви, давай!

Она вдруг с силой толкнула Ладу, и та едва успела ухватиться за перила, иначе кубарем скатилась бы с лестницы.

Лариса отвернулась и разразилась рыданиями, выронив дымящуюся сигарету, которая скатилась к Ладиным ногам. Лада наступила на окурок носком кроссовки и хотела было подойти к соседке, чтобы попытаться успокоить ее, но, сделав шаг, замерла. Ничего сейчас ей не поможет. Особенно, если рассказанное о паленой водке — правда. Внизу ждет Федор Гаврилович. Если Лада не выйдет, он не вернется за ней, уедет без нее, решив, что она передумала. Уж лучше потратить время и силы на поиск пропавших детей, чем слушать до утра рыдания и бред. И она помчалась бегом вниз по лестнице. Сверху донесся крик Ларисы:

— Стой! Подожди! Не уходи, побудь со мной! Я одна не справлюсь!

Лада остановилась, но через мгновение продолжила путь вниз. «Вернусь и поговорю с ней», — решила она, чувствуя, как на сердце ее ложится холодная каменная плита.

Майская ночь встретила ее теплыми объятиями. Синий «Форд» мерно урчал у дверей, как толстый сытый кот. Федор Гаврилович, увидев ее, вышел из машины, взял сумку, отнес в багажник. Лада уселась на заднее сиденье, надеясь подремать по дороге. Шины зашуршали по асфальту. В освещенном проеме подъездного окна темнел силуэт Ларисы, и Лада поежилась, почувствовав на себе ее тяжелый взгляд. Конечно, в горе люди меняются, но Лада знала, что изменения произошли с соседкой еще до горя. Еще до того, как она обнаружила мертвого отца. Лариса уже тогда знала, что он мертв. Лада вспомнила ЭТО, вошедшее в тот вечер в ее квартиру вместе с поздней гостьей. Лада поняла, что Лариса сказала ей правду. Это она убила отца. Отравила паленой водкой.

— Вы поспите, — донесся голос Федора Гавриловича. — Я до Даниловки дорогу знаю, уже карту посмотрел. Ехать далеко, а день может оказаться непростым. Разбужу вас, как доберемся до места.

Лада улеглась на уютное плюшевое сиденье и в изнеможении сомкнула веки. Колючие мысли метались в голове, не давая расслабиться, гудели и жалили ее измученный мозг, как туча разъяренных пчел. Жуткие воспоминания из далекого детства всплывали одно за другим, постепенно перерождаясь в сны. Черные дома безлюдной деревни вновь окружали ее, недобро глядя пустыми окнами, тускло поблескивающими в лунном свете. Вновь она бежала по пыльной дороге, цепляясь взглядом за белое пятно в конце улицы, тающее с каждой секундой. «Мама! Постой, мама! Вернись!» — снова и снова вырывался из горла ее истошный крик, мгновенно глохнущий в ночи, будто она кричала в подушку. Так страшно было бежать дальше, когда белая точка растворилась во тьме! Впереди была лишь зловещая пустота, готовая поглотить ее ледяным нутром. Внезапно стало холодно, даже морозно. Мелкие снежинки защекотали лицо. И это летом! Преодолевая ужас, маленькая Лада бежала вперед. Вот уже крайняя изба осталась позади. Кончилась улица. Ноги запутались в бурьяне. Где-то должна быть утоптанная тропинка, но во тьме ее не видно. Жесткие колючки чертополоха царапали кожу, цеплялись за подол, собираясь на нем гроздьями. Стебли крапивы обжигали икры и лодыжки. Снег полетел хлопьями, застревая в ресницах, заставляя жмуриться и бежать вслепую. Почерневшие стволы сосен проступили во тьме так неожиданно близко, что она едва не врезалась в один из них, вовремя выставив перед собой руки. Так и бежала дальше с вытянутыми руками, чтобы не разбиться. «Мама! Мама! Где ты?» — иногда кричала она, останавливаясь на мгновение, чтобы перевести дух, но ответом ей был лишь шум сосновых крон, качаемых ветром, да однажды донеслось насмешливое уханье совы.

Вдруг лес расступился. За спутанными кустами шиповника блеснула водная гладь, посеребренная луной. Омут! Где-то рядом должна быть одинокая избушка, в которой живет угрюмый безобразный старик. Лада скользнула взглядом вдоль берега, усыпанного снегом, тающим на траве, разглядела очертания треугольной крыши. Свет в единственном окне не горел. Не доносилось ни звука. Скорее всего, мамы там нет, но… Надо проверить. Хотя, если бы мать вошла внутрь, то были бы слышны голоса. Если только… Лада вспомнила огромный трезубец, выставленный вперед, безумный взгляд матери и решимость, превратившая лицо в каменную маску. Там могло случиться плохое… Некоторое время Лада стояла, собираясь с духом и прислушиваясь. Сердце то и дело проваливалось в пятки. Время шло, но ничего не происходило. Немного успокоившись и осмелев, она осторожно пошла к жилищу старика, не сводя взгляда с дверного проема, утонувшего во тьме. Шаг, другой, третий… Свежий снег поскрипывал под ногами. До избушки оставалось совсем немного, но Лада сомневалась, что у нее хватит смелости постучать в дверь. Просто постоит на крыльце, послушает, не прозвучит ли голос матери. Вдруг она похолодела от ужаса и замерла: а дверь-то открыта настежь! Издали не видно было, а теперь она отчетливо разглядела темную пустоту проема. Вдруг в глубине дома протяжно и тоскливо застонали половицы под тяжестью чьих-то шагов. Не чуя ног под собой, Лада отступила под нависшие ветви ивы, не отрывая от входа глаз. В темноте кто-то появился, остановился на пороге, но кто — не разглядеть. Лунный свет не проникал под козырек над крыльцом, и Лада терялась в догадках, но крикнуть и обнаружить свое присутствие боялась. Вдруг это старик? О старике ходила дурная слава. Говорили, что он с нечистой силой связан, и даже что он сам и есть — нечистая сила. Встречаться с ним глубокой ночью в таком глухом месте Ладе не хотелось. Но что, если это ее мать? Что, если она… убила старика вилами? Лада закусила губу и ждала. Вот снова заскрипели старые доски, прогибаясь на ступенях крыльца. Темная фигура вышла из-под навеса, и Лада едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть. Под луной стоял тот самый старик, шатаясь и держась обеими руками за черенок, воткнутый в его живот. Его серая рубаха внизу вся потемнела. Огромные темные пятна были повсюду на светлых мятых штанах. Кровь. «Он истекает кровью!» — с ужасом подумала Лада, уже догадавшись, что на другом конце черенка, исчезавшем в животе старика, тот самый трезубец, с которым вышла из дома ее мать. Оправдались самые худшие опасения. Что делать? Бежать в деревню и звать на помощь? А как же мама? Что стало с ней? Вдруг он убил ее, защищаясь? Пока Лада думала, бежать ли ей прочь или, наоборот, к дому, старик пошел дальше. Он тяжело ступал и шатался, направляясь к озеру. Берег был ровный, укрепленный вкопанными вертикально деревянными столбами. Видимо, это было сделано, чтобы водоем не подмыл избушку, построенную зачем-то слишком близко. Уже у самой воды старик вдруг резким движением выдернул из себя вилы и рухнул лицом вниз, подняв фонтан брызг. В одно мгновение омут поглотил его тело, и снова наступила тишина.

Лада вышла из ступора и помчалась к избе. Нервное напряжение несло ее со скоростью камня, выпущенного из пращи. Она влетела в темноту старого дома и позвала: «Мама! Мама, ты здесь?» Услышала тихий стук неподалеку. Повернулась на звук, и все ее тело сотряслось от нереальности увиденной картины.

В голубоватом луче лунного света, льющегося в маленькое единственное окно избушки, стояла мать в странной позе — спина округлена, шея вытянута вперед — и с разбегу билась головой о стену. Бум-м! Отошла назад, и вновь всем весом бросилась в стену, выставив вперед макушку. Бум-м! Бум-м! Бум-м!

— Мама! Мама, перестань! — взвизгнула Лада и метнулась к ней, протянула руки, коснулась материнского плеча. Та вдруг обернулась резко — лицо все залито кровью — и плюнула в нее, прорычав следом:

— Изыди, лоскотуха поганая, изыди! — и толкнула ее, да так, что Лада отлетела и ударилась спиной о какой-то острый угол.

Бум-м! — глухой, но сильный удар вновь сотряс стену, и мать мешком рухнула на пол. Раздался ее стон, и слабый голос, такой родной, произнес: «Помогите…». Лада подошла, наклонилась, уловила запахи своего дома и свежей крови, идущие от материнского тела. Мать вцепилась в подол ее платья и громко застонала, пытаясь подняться. Затрещала ткань, расползающаяся по швам. Лада охнула от тяжести, подхватив мать под руки, и поволокла к выходу, спеша убраться из дома как можно скорее, будто в этот момент ничего важнее не было. Она старалась изо всех сил, которых у нее, тринадцатилетней, оказалось не так уж много. И все же ей удалось вытащить мать на крыльцо. Но что же дальше? Ведь ясно, что надо бежать, а как это сделать? Поднять, а тем более понести мать она не сможет! А бежать надо, она четко осознавала это, хотя не знала, от кого. Глубокое и сильное интуитивное чувство подстегивало в ней желание мчаться прочь от надвигающейся опасности. Вот-вот произойдет что-то страшное. Времени нет.

За спиной послышался всплеск воды. Лада застыла, боясь оглянуться. Еще всплеск. Что-то большое выбиралось из омута, послышались мокрые шлепки о деревянные столбы, укрепляющие берег, затем — шуршание травы, будто по ней ползло что-то. Двигалось, как гусеница, только гораздо крупнее. Во много раз.

Руки матери потянули ее за подол платья. Лада потеряла равновесие и упала, больно стукнувшись коленками о ступени крыльца, накрыла мать собой. Все кончено, им не спастись. Шуршание травы совсем близко, прямо за спиной. Затылок обожгло ледяное дыхание, наполнив воздух отвратительным запахом гниения. Понимая, что гибель неизбежна, Лада обреченно повернула голову и посмотрела назад. Сзади была чернота — густая и блестящая. Чернее ночи. И тут она проснулась.

На фоне розового рассветного неба проплывали березовые макушки, покачивая на ветру копнами тонких длинных ветвей, похожих на распущенные девичьи волосы. Лада вспомнила, что едет в машине Федора Гавриловича, и поняла, что они уже за городом. Почти рассвело, и, значит, проспала она не меньше трех часов. Опершись на локоть, Лада приподнялась, и за окном открылись зеленые просторы, луга и перелески, позолоченные утренним солнцем. Между пятачками березовых рощиц мелькала водная гладь речки Уй. Над ней, пронзительно визжа, метались в беспорядке белогрудые ласточки.

Федор Гаврилович, заметив ее пробуждение, воскликнул:

— Доброе утро! Как спалось? Не растрясло, надеюсь? Дорога адская!

— А где мы? — Лада посмотрела вдаль, на серую асфальтовую ленту, упирающуюся в горизонт.

— Уже близко. Муромцево проехали. Вот-вот минуем Седельниково. Оттуда до Даниловки всего километров десять. Сейчас шесть утра. Хочется верить, что дети спят в избе у кого-нибудь из жителей.

— Почти приехали, — тихо пробормотала она, чувствуя, как только что рассеявшийся ужас ночного кошмара возвращается с новой силой, и от этого цепенеет каждая частица ее тела, как тогда, в далеком несчастливом детстве.

Давно уже ей не снился этот сон. В первое время после отъезда из Камышовки он постоянно мучил ее, заставляя переживать события той ночи, и всегда обрывался на одном и том же месте. Потому что Лада совершенно не помнила, что было дальше. Сколько ни пыталась, никак не могла вспомнить, что увидела, оглянувшись. Не знала, как очутилась в соседнем селе, в доме незнакомой женщины, которая назвалась Алевтиной. Та рассказала, что увидела ее на рассвете, бредущую по сельской улице, грязную, плачущую, в изодранной одежде. Когда Алевтина спросила Ладу, что с ней случилось, девочка упала в обморок, и женщина принесла ее в свой дом. Оказалось, Лада пролежала без сознания трое суток и, очнувшись, не могла вспомнить ни своего имени, ни откуда пришла. Пришлось обращаться к участковому. Тот первым делом отправился в Камышовку и опросил жителей, которые по описанию узнали Ладу и показали дом, где она жила. Дом был пуст. Мать Лады не нашли. Не было и сестры Маши. Участковый обошел всю деревню, но никто не видел пропавших.

Позже по базе данных милиция разыскала единственную родственницу Лады, родную тетю, проживающую в городе, и сообщила ей о найденной племяннице. Тетя приехала за Ладой, долго плакала, обнимая ее, и все бормотала: «Как же так? Почему раньше никто не сообщил? Ведь ничего не знала, ничего!» Она увезла Ладу с собой, в светлую сытую спокойную жизнь. Ужасы Камышовки остались позади, с каждым днем отступая все дальше в прошлое, но возвращались в ее снах каждую ночь. Лада вновь и вновь видела мать, идущую с выставленными перед собой вилами босиком по пыльной дороге, и омут, притаившийся в гуще ивовых зарослей, и зияющую черноту дверного проема в деревянной избушке, и старика, камнем падающего в воду. Она никогда никому об этом не рассказывала, ведь не была уверена, что все это произошло на самом деле. Может, это было только в ее снах? А то, что случилось на самом деле, спрятано в глубинах ее сознания, надежно запертое замком, название которому «амнезия»?

Прохор

«Потеряет он покой

и пойдет сквозь лес густой

старой тропкою кривой,

подгоняемый бедой…»

Прохор не находил себе места. Чего-то не хватало. Беспокойство терзало его, нарастая с каждым часом. Привычное сытое ничегонеделание больше не приносило удовольствия. Появилось какое-то тревожное чувство, причину которого он никак не мог понять. Вокруг него все было по-прежнему, как и последние пятнадцать лет, разве что любимый диван с годами продавился и был уже не таким мягким. Старый телевизор, как всегда, убаюкивающе бубнил на тумбочке в углу. Со стены ему вторили часы-ходики, громко щелкая стрелками каждую секунду. В воздухе металась пара — тройка жирных жужжащих мух. Ничто не нарушало привычного усыпляющего умиротворения. Однако сладкая дремота никак не шла к нему. Странно. Ведь он только что доел остатки борща, а еще умял несколько толстых кусков копченого сала и целую буханку хлеба. Обычно после сытной еды его всегда клонило в сон, но не теперь. Беспричинное беспокойство не давало погрузиться в нирвану полной расслабленности и безмятежности. Он чувствовал себя так, как если бы у него ныл зуб или гудела голова: ничего серьезного, но неприятно. Только у него ничего не болело. Ему ничего не мешало. Наоборот, чего-то не хватало, — чего-то привычного, именно того, что и приносило ему ощущение покоя и комфорта. И, наконец, Прохор понял, что это. Не было звуков, обычно производимых его женой: звона посуды, бряцания рукомойника, недовольного бормотания, тяжелых шагов, под которыми надрывно скрипели половицы. И еще не было запахов — готовящейся еды и приторно-сладких духов супруги. Их не просто не было — их давно не было! Очень давно! Осознав это, Прохор, кряхтя, встал с дивана и поплелся через темный коридор в спальню жены, куда не заглядывал много лет. Маленькая комната была пуста. Кровать небрежно заправлена, покрывало сморщено в складках. На комоде вдоль большого зеркала с облупленными краями в беспорядке валялись косметические принадлежности жены. Смятая газета среди них привлекла внимание. Прохор взял бумажный комок, расправил. Увидел на полях какие-то заметки, сделанные карандашом. Буквы большие, но видно, что Раиса писала. Прочел «ЯЗНАЮГДЕКЛАДКУЧУМА». Не понял ничего, решил — ерунда какая-то, и, скомкав газетный лист, машинально сунул его в карман. Обвел взглядом комнату, удивленно пожал плечами и вышел. На душе становилось все тягостнее. Он слонялся из угла в угол, из захламленной кухни в свою комнату к продавленному дивану и обратно, не зная, что делать дальше. За окном сгущались сумерки. Вялая мысль, как сонная рыба, выплыла из глубин разума: «Надо идти искать жену». Прохор напряг память, пытаясь вспомнить, где жила ее сестра Алевтина. Жена часто о ней говорила, и хотя он не очень-то ее слушал, но имя сестры запомнил. Можно выйти, поспрашивать. В селе все друг друга знают, подскажут, где дом сестры найти.

Давно Прохор «в люди» не выходил. Был он на инвалидности, не работал нигде. Что за диагноз ему поставили, он точно не помнил. Знал только, что с головой какой-то непорядок: не умалишенный, но очень заторможенный и всегда в апатии пребывал. Раньше-то, по молодости, энергии было хоть отбавляй. С утра до ночи мог пахать и не уставал. А как женился — все, будто отрезало. И травмы-то никакой не было, а будто вся жизнь из него ушла. Как лег на диван пятнадцать лет назад, так и лежал, поднимаясь лишь по нужде да с голодухи. Раиса его не трогала, привыкла. Поначалу пыталась тормошить, ругала, зудела, да только ему все это было до лампочки, и со временем она отстала. Так и жили, не глядя друг на друга, но Прохор всегда чувствовал ее присутствие. Теперь он был совершенно обескуражен тем, что, оказывается, это было для него так важно. Никогда он не испытывал к Раисе ни любви, ни даже мимолетной страсти — лишь кратковременную привязанность, да и то по молодости. А вот, поди ж ты, нет ее, — и все, покой потерял! Страшно даже: вдруг с ней случилось что? Ведь ясно, что она не на работу ушла — вон, вечер уже поздний. Прохор попытался вспомнить, как давно ее нет, и ему стало еще страшнее. Показалось, что не меньше двух дней. Куда же она запропастилась-то?

Вдалеке посреди улицы стояли две деревенские клуши в цветастых платках и телогрейках. Не поймешь, молодые или старые. Прохор направился к ним. Наверное, вид его был суров, потому что, заметив его приближение, они перестали судачить и испуганно попятились. Он крикнул им, пока не сбежали:

— Здорово, соседушки! Раису мою не видали?

— А-а, Прохор… — Узнали, видно. Но смотрели с опаской. Наверное, молва о нем, как о тихопомешанном, ни одну избу не обошла стороной. Прохор смутно помнил лица этих женщин. Часто видел, да и они его наверняка видели. Хоть и редко, но все же выходил он посидеть на завалинке, воздуха глотнуть.

— Так не видали Раису-то, спрашиваю? — повторил он.

Клуши вдруг переглянулись и, казалось, растерялись. Одна, что погрузнее и повыше, переспросила:

— Дак это… Давно ее нет?

— Дня два уж почти.

— А… — протянула та, посмотрела на другую и кивнула многозначительно.

— Ну, может, она у сестры Алевтины загостилась. — Прохор попытался придать своему лицу непринужденное выражение, не желая показывать свое паническое состояние. — Не знаете, где дом Алевтины? Сто лет не был у нее. Забыл уже.

Женщины вдруг тревожно зашептались. Одна, что помельче, нахмурилась и протестующе замотала головой, словно хотела запретить что-то второй. Но крупная усмехнулась в ответ, сказала: «Да пусть знает, пора бы уже. Пропадает ведь мужик! А у нас они что, на дороге валяются? Может, сгодится кому, раз своей бабе не нужен!»

Прохор не понял ничего. Крупная баба повернулась к нему, подбоченившись, и выпалила с жаром:

— А ты пойди, вон, у Леньки ее поищи! Там она, чую, там, у него!

— Какой еще Ленька?! — Прохор оторопел.

— Электрик наш. Ты что, его все знают!

Вторая зашипела и дернула говорившую за рукав:

— Что несешь?! Сплетни все это. — И обратилась к Прохору: — Ты ее не слушай. Она вечно болтает ерунду. — И рукой махнула.

— Где Ленькин дом?! — не своим голосом рявкнул Прохор. Женщины вздрогнули. Та, что помельче, запричитала, глядя на грузную:

— Говорила я тебе! Ой, что теперь будет! — И прижала обе ладони к лицу.

Но здоровячка упрямо возразила:

— Да пусть идет! Так им и надо! Совсем стыд потеряли, смотреть противно! — И обратилась уже к Прохору: — На Моховой Ленька живет. Шестой дом его от начала улицы, а номера не помню. Иди, там твоя благоверная.

Прохор бросил на женщин суровый недоверчивый взгляд и шагнул мимо них, от чего обе отступили в сторону. За спиной послышался их громкий жаркий шепот:

— Зачем сболтнула-то? Не знаешь, что ли? Привороженный он, от того и не в себе. Присушила его Раиска, иначе б сроду не женился на ней. Помнишь, как она за ним бегала? Как собачонка! А он и не глядел в ее сторону.

— Помню, помню. Эх, какой парниша был! Сгубила его приворотом, в истукана безмолвного превратила. И не нужен ей стал, а никуда не денешь.

Прохор был рад, когда удалился на расстояние, где их болтовня уже не достигала его ушей. Он не особенно старался понять, что они говорили о нем и о Раисе, но нутром чуял, что это что-то нехорошее. Постыдное. Позорное. Свернул на Моховую и отсчитал взглядом шестой от края дом. Тот выглядел неухоженным, в облупившейся краске, но его унылый вид скрашивали заросли цветущей сирени, окружавшие его со всех сторон. Сладкий цветочный аромат был слышен издали, наполняя вечерний воздух. Прохор никогда не любил запах цветов, особенно такой насыщенный. Ему не нравилось, когда Раиса приносила в дом букеты, хотя никогда ей об этом не говорил. Он вообще никогда не выказывал ей никаких претензий и ничего от нее не требовал. Принимал все как должное. Не обращал внимания. Даже не смотрел на нее. Вот она и ушла к другому. Сам виноват! Прохор приближался к дому и все думал: что же он скажет своей жене, когда найдет ее в доме чужого мужчины? Точно не будет ее ругать. Ни за что! Иначе она обратно не вернется. А Прохору очень хотелось, чтоб Раиса вернулась домой, чтобы все стало, как раньше. Чтобы она была рядом. Ему было жизненно необходимо, чтобы она была рядом, иначе он скоро просто перестанет дышать. В этом он был абсолютно уверен. Ему явно не хватало воздуха. Да еще эта сирень… До чего душный, вонючий запах! Отвратительный! Вдруг он замер от пронзившей мозг страшной догадки: а пахнет-то не только сиренью! Другой запах примешивается, потому и вонь такая. Падалью несет откуда-то. Мертвечиной… Прохор стал пристально вглядываться в кусты. Может, собака там дохлая? Однажды, пару лет назад, из соседнего огорода так воняло, а потом оказалось, что пес соседский сдох, и нашли его на третий день, по запаху, идущему из густой картофельной ботвы.

Прохор подошел к кустам вплотную, но боялся заглянуть под свисавшие до самой земли тяжелые от цветочных гроздьев ветви. Что там, под ними? Точно ничего хорошего. Лучше и не смотреть. Пройти мимо. Вон окно дома, совсем рядом. Осталось лишь руку протянуть и постучать. Но запах не отпускает, держит. Прохор понял, что должен узнать, что там, под кустом. И перед тем как нагнуться и приподнять благоухающую завесу, почувствовал бешеное биение сердца. Почувствовал себя живым — впервые за много лет.

В следующую секунду он закричал. Хриплый крик самопроизвольно вырвался из горла, когда под приподнятой листвой показалась туфля Раисы. Он сразу узнал ее обувь, каждый день видел в сенях у входной двери. И в туфле была нога — ее нога, без сомнения. Колени вдруг предательски подогнулись, и он упал, упершись ладонями в землю. Запах разложения ударил в нос. Раиса лежала под кустом сирени, уставившись невидящим взором в переплетение ветвей, а из приоткрытого рта ее торчал распухший синий язык. Черные волосы, обычно собранные в строгий узел, лохматой копной разметались вокруг головы, на шее темнели кроваво-фиолетовые полосы. «Убита, — понял Прохор. — Задушили». Он зажмурился, уткнулся лицом в траву и протяжно застонал, заскрежетал зубами. В голове помутилось. Показалось, что он сходит с ума. Страшно захотелось что-нибудь сломать, разрушить, выплеснуть куда-то вскипающую ярость. Вспомнились слова соседок: «У Леньки поищи, там твоя благоверная». Ленька… Электрик… Прохор вдруг понял, что он должен растерзать этого изверга, разорвать на части, размозжить его череп, переломать кости. Он поднял лицо и снова посмотрел на тело жены. Оно почему-то виделось нечетко, все плыло перед глазами. Прохор дотронулся до ее руки — холоднее, чем кожа лягушки. Погладил ее кисть, собранную в кулак. Вдруг из него что-то выкатилось и затерялось в траве. Прохор пошарил вокруг и нащупал несколько плоских кругляшков. Сгреб их, поднес к глазам и охнул. Не может быть! Это были монеты, но не просто мелочь обычная, а древней чеканки, с неровными грубыми краями. Вместо привычных цифр и букв обе стороны монет покрывали извилистые линии, похожие на клубок кишащих червей или змей, свившихся в кольца. Блеск желтого металла был очень похож на золотой. Как же хорошо он знал эти монеты, хотя и видел их последний раз лет тридцать назад! Давно не тревожившие его, поблекшие воспоминания вдруг ярко вспыхнули в памяти, будто мощные языки пламени взметнулись над угасающими углями костра, в который подбросили охапку сухих сучьев. Подробности страшной трагедии наполнили голову, и от них стало больно, словно они были острыми осколками, вонзившимися в его мозг. Но как?! Почему?! Откуда у нее эти монеты? Неужели опять он? Как посмел?! Однажды забрал его мать, а теперь — жену. Это его рук дело. Ленька ни при чем. Это все старик — жуткий безобразный старик из Камышовки, которого он так мечтал убить тогда, но не хватило духу. В тот день, когда это случилось, Прохор был мальчишкой, пятнадцатилетним подростком, и не смог утолить свою жажду мести. Теперь он не остановится. Теперь он раздавит это исчадие ада и жалеть будет всю оставшуюся жизнь лишь об одном: что не сделал этого раньше. Если бы он тогда довел задуманное до конца, его Раиса была бы жива.

Прохор знал, что старик жив до сих пор. Изредка видел его, бредущего по улице шаркающей походкой. Наблюдал за ним из окна, удивляясь, почему тот еще не сдох, ведь в детстве Прохора он уже был дряхлым стариком. И что мать в нем нашла? Не иначе, без колдовства не обошлось. За что могла полюбить не только старого, но еще и такого безобразного мужчину молодая здоровая женщина? Отчего она могла радоваться его редким недолгим визитам, случавшимся не чаще, чем раз в месяц? Конечно, старик приходил не с пустыми руками. Приносил дичь, грибы, ягоды, и еще иногда — золото: то колечко, то сережки. Мать не носила эти украшения. Однажды маленький Прохор подслушал их разговор. «Тяжелые они, Кузьма, — оправдывалась она перед стариком. — К земле тянут. Уши болеть начинают, а потом голова. И палец распух под кольцом, еле с мылом стянула, аж посинел». Тогда старик стал приносить монеты — точно такие, как эти, выпавшие из руки Раисы. Со змеями. Мать не знала, что с ними делать, прятала под половицей, завернутые в носовой платок вместе с украшениями. Когда старик уходил, вздыхала: «И что на них купишь-то? Вроде, деньги, а не деньги. Вот соберусь в город, в ломбард снесу — вдруг золотые окажутся». Но деньги так и лежали в тайнике годами. Казалось, мать боялась их продать из какого-то суеверного страха, боязни навлечь беду.

Старик нагонял ужас на Прохора. Удивительно, как мать не замечала разящий от него запах тухлой воды и гниющих водорослей? Как выносила пронизывающий насквозь взгляд, такой жестокий и ледяной? Как позволяла прикасаться к себе его корявым пальцам, похожим на высохшие сучья? И смотрела на его уродливую физиономию со скошенным набок ртом, похожим на синий рубец? Неужели не замечала его грязной одежды, покрытой странными пятнами? Она что, не видела, что они похожи на засохшую кровь?!

Старик никогда не смотрел на Прохора, будто не замечал его. Когда приходил, мать тотчас отправляла сына за чем-нибудь в магазин, а по дороге поручала еще к соседке зайти, что-нибудь отнести или, наоборот, попросить. Когда Прохор возвращался домой, дверь была заперта. Он садился на крыльцо и ждал. Знал: сколько ни стучи, не откроют, пока время не придет. Потом раскрасневшаяся мать с растрепанными волосами отворяла ее и с притворным удивлением восклицала: «Ох, а чего ты не постучишься-то? Или стучал? Да я не слыхала. Ну, заходи. Все купил-то? Ничего не забыл?»

Иногда старик оставался и на ночь. Тогда в комнате матери допоздна слышался его скрипучий бормочущий голос. Что, интересно, он ей рассказывал? Мать даже смеялась иногда, только смех ее был какой-то ненастоящий — напряженный, настороженный. Будто хотела веселой казаться, а на самом деле не до смеха ей было. Наверное, ей было страшно, как и Прохору. Всегда, пока старик находился в доме, в воздухе витало незримое напряжение, ощущалась тревога. И лишь дверь захлопывалась за его спиной, Прохора тут же отпускало, да и мать становилась сама собой, переставая кривляться и притворяться.

Однажды мать пропала. Проснувшись ранним утром, Прохор обнаружил, что жутко замерз, и удивился. В начале лета ночи были еще прохладные, поэтому они с вечера протапливали большую русскую печь, и ее пышущее тепло согревало дом до рассвета. Но за окном было еще темно, а пальцы рук у Прохора закоченели от холода. Он соскочил с кровати, и ледяной пол обжег пятки, как бывало зимой, в мороз, когда он выбегал на секунду в сени, например, взять что-нибудь из припасов. Материна спальня пустовала. Прохор осмотрел весь их небольшой дом, заглянул в кладовку и сени, вышел на улицу, покричал — вдруг приспичило ей в сортир? Не дождавшись ответа, направился к деревянной кабинке в конце огорода, по пути оступившись впотьмах и угодив голой ногой в заросли крапивы. Снова позвал мать, уже не надеясь, что она отзовется. Приоткрыл скрипучую дверь, выпуская наружу зловонный запах испражнений. В полоске лунного света на полу зияла чернотой вырезанная «для нужды» дыра. Сортир был пуст. Прохор вернулся в дом и прождал мать до обеда, а потом пошел искать по селу, хотя и понимал, что не найдет. Не могла же она среди ночи в гости уйти? Более того, он подозревал, где она может быть, но не хотел идти туда, тянул время, надеясь, что она сама вернется. И лишь просидев без сна всю следующую ночь и глотая соленые слезы, Прохор решился отправиться в Камышовку. Он пытался позвать с собой кого-нибудь из друзей, сельских мальчишек, но никто не согласился: места в окрестностях Камышовки считались гиблыми, а о старике поговаривали, что он сроднился с нечистью. Поэтому Прохор взял с собой топор — скорее, конечно, для храбрости. Не для убийства же. И в страшном сне представить не мог, что придется использовать его по назначению, как оружие. А когда добрался-таки до избушки, чудом еще не сползшей в зловонный омут, такое там увидал, что едва в обморок не грохнулся. Поплыло все перед глазами от кровавой картины, открывшейся за тяжелой толстой дощатой дверью. Остановился прямо на пороге, будто его паралич сковал, уставившись на согнувшуюся над столом фигуру старика. Сознание Прохора отказывалось понимать, что лежит на том столе — настолько это было ужасно. Только слушал, как чавкает нож, то и дело ныряющий в окровавленное мясо. А потом вдруг старик резко обернулся, и Прохору показалось, что лицо его исказилось до неузнаваемости, стало похоже на рыбью голову: глаза разъехались и выпучились, нос расплылся и слился с растянувшимся до ушей безгубым ртом, полным мелких острых зубов, а кожа стала серой и блестящей от склизкого налета. Но, возможно, это от шока у Прохора со зрением что-то случилось. Мгновение они смотрели друг на друга, а потом старик метнулся к нему, выставив вперед огромный окровавленный тесак. Прохор даже успел заметить, как с «кровостока» срываются крупные алые капли. Инстинктивно отшатнулся назад и в сторону, оказавшись на крыльце, и старик, вместо того чтобы воткнуть лезвие ему в живот, по инерции пронесся мимо и полетел со ступеней лицом вниз. Не думая, Прохор замахнулся, всадил топор между его выпирающих из-под рубахи острых лопаток и бросился наутек. Очутился он в родном селе, как ему показалось, уже через пару минут. Конечно, такого просто не может быть — ведь от села до Камышовки не меньше двух часов ходьбы. Наверное, сознание от шока отключилось, поэтому и возникло ощущение, что длинную дорогу сквозь дремучий лес он одолел в несколько прыжков.

Захлебываясь в рыданиях, он исступленно заколотил в дверь дома, где жил участковый. Когда тот открыл ему, кулаки у Прохора сочились кровью. Сказать он ничего вразумительного не мог, икал и ревел. Вскоре появился знакомый фельдшер, сделал какой-то укол, и Прохор отрубился. Наутро голова гудела, а сбитые руки ныли нестерпимо. Лицо незнакомой женщины в высоком белом колпаке, маячившее над ним, выражало участие. Пожелав доброго утра и поинтересовавшись его самочувствием, женщина сообщила, что Прохор находится в больнице, а мать его в данный момент разыскивают. «Он ее зарубил! Зарубил! И я его зарубил!» — надрывно завопил Прохор. «Медсестра!» — крикнула женщина, обернувшись назад. Очередной укол вновь отправил его в забытье.

Лишь спустя месяц Прохора выписали из психиатрической лечебницы и направили в интернат, потому что мать его так и не нашли. Все его попытки рассказать о том, что ее разрубил на части старик из Камышовки, приводили лишь к новым успокоительным уколам. Прохор понял, что ничего не добьется, и замкнулся. Постепенно новая жизнь в интернате отодвинула на задний план воспоминания о страшных событиях. Он с головой окунулся в учебу, завел новых друзей, обучился разным востребованным в селе профессиям, и когда ему исполнилось восемнадцать, вернулся в родной дом, за которым все это время присматривали соседи. Первым делом он поинтересовался у них, не известна ли им судьба деда Кузьмы из Камышовки, жив ли он. Соседка, женщина средних лет, пристально взглянув ему в лицо, неуверенно произнесла: «Да жив, вон, вчерась видала… По улице шел, к почте. За пенсией, поди». Эта новость сразила Прохора наповал. Он был уверен, что зарубил старика насмерть! Выжил, значит. Невероятно!

Долгое время мысль о возмездии жгла его душу, не давая покоя, и он вновь и вновь представлял себе, как возвращается в избушку и убивает старика, а потом разрубает на части его костлявое тело и несет сочащиеся кровью куски к омуту, чтобы скормить сомам, притаившимся на глубине под корягами. Но так и не утолил жажду мести. Любовь к Раисе, нахлынувшая неожиданно и внезапно, сработала, как тумблер, переключив его мозг в другой режим. Исчезли кровожадные навязчивые мысли, и он даже начал подумывать о том: а не было ли это все сном? И мать пропала по другой причине? Могла ведь и в колодец упасть, например. Он как раз рядом с крыльцом. Споткнулась, может, когда выходила, да и упала на деревянный колодезный сруб. А крышка у него совсем ветхая, могла проломиться запросто. Кто в колодец тот заглядывал? А если и заглядывал, так там глубина — метров пятнадцать. Мать рассказывала, что его еще ее дед копал и всем селом ему помогали. Тогда, якобы, погиб кто-то из жителей — «плывун» пошел, его и утянуло в глину.

В итоге успокоился Прохор — так успокоился, что ему вдруг вообще все безразлично стало, лишь бы Раиса рядом была. Все время о ней думал. Работать не мог. Замечтался однажды, управляя трактором, да снес заборы на половине улицы. Уволили из трактористов. Пошел грузчиком в магазин, и оттуда поперли, как несколько ящиков с пивом расколотил. Устроился дворником в сельский клуб, но и там не удержался. Никак понять не мог, отчего не в силах за метлу взяться. Махнет пару раз и встанет, задумавшись. Очнется, а заведующий уже орет на него: «Смотри, грязь кругом, окурки, а ты стоишь, как истукан! За что тебе платить?!» В общем, оказалось, что все-таки непорядок у него с головой. Инвалидность дали даже. Лег с тех пор на диван Прохор, и мир сузился до экрана телевизора.

Теперь почувствовал, будто ото сна только очнулся, глядя на распростертое тело Раисы. Подхватил ее на руки — тяжелая. Но кипящая ярость сил придала, проломился сквозь ветви сирени и зашагал по сельской улице, тяжело топая и поднимая клубы пыли. Шел наугад, ослепленный горем, почти ничего перед собой не видел. Расплывчатые очертания домов слились воедино по бокам широкой дороги. На полпути слух резанул бабский визг, а следом — подвывание, но не остановился и даже головы не повернул — не до того. В спину понеслось протяжное: «Убили-и-и!», и, кажется, голосов было уже несколько. Прохор не оборачивался. Родную избу узнал нутром, не глядя. Пнул незапертую дверь и ввалился внутрь, едва втиснувшись в узкий дверной проем с Раисой на руках. Отнес ее в спальню, положил на кровать. Старые пружины скорбно скрипнули под тяжестью хозяйки, будто всплакнули по ней. Прохор выдохнул, отер пот, струями стекающий со лба по лицу и шее, вздохнул тягостно. Мертвые глаза жены безразлично смотрели в потолок. Он аккуратно прикрыл холодные веки, перекрестился и повернулся, чтоб уйти. Но замер на миг, потом, будто опомнившись, шагнул к кровати, нагнулся и поцеловал безжизненную твердую щеку. Непроизвольный стон вырвался из его горла, и он поспешно бросился прочь из спальни, боясь, что разрыдается и не сможет пойти вершить возмездие. А преступник должен быть наказан! Нет, не так: Прохор должен остановить старого упыря, питающегося человечиной, раз и навсегда, пока еще кто-нибудь не пострадал. Он не задумывался над тем, зачем старику было убивать Раису, ведь он видел монеты. А, значит, сомнений быть не могло: чьи монеты, тот и убил!

Прежде, чем уйти из дома, Прохор подумал, что ему нужно оружие. Вспомнил о ружье, которым ни разу в жизни не воспользовался, но его на месте не оказалось. Искать было некогда. Заметил топор, пристроенный у печки в углу, схватил его и вышел. За распахнутой настежь калиткой кто-то стоял. Прохор попытался сфокусировать плывущую картинку. Женщина. Высокая, крепкая. Немолодая. Удалось разглядеть лицо. Узнал: Алевтина, сестра Раисы. Что ей надо?

— Стой, Прохор, — услышал он ровный, но настойчивый голос, и замер перед ней.

— Уйди с дороги! — прорычал, сжимая топорище.

— Соседка сказала, ты убил Раю. Правда? — Голос Алевтины показался ему металлическим.

— Дура! — крикнул он исступленно и замахнулся. Та отшатнулась, и он, минуя ее, выплюнул ей в лицо: — Старый Кузьма из Камышовки мать мою сожрал, а потом и жену хотел сожрать! Убил, а сожрать не успел, видно, помешал кто-то. Раскрошу в фарш упыря! — И потряс топором перед ней.

Алевтина вдруг схватила его за руку, в которой он топор держал, и сказала каким-то жестким, колючим голосом, пристально глядя ему в глаза:

— Ты не сможешь остановить зло. Тем самым только себя погубишь!

— И ладно. — Прохор отодрал от запястья ее цепкую руку. — Все одно, мне на свете теперь жить незачем. Да и раньше было незачем. Убью изверга, и хоть какой-никакой толк будет от жизни моей.

— Постой, одумайся! — услышал он за спиной, но не стал отвечать ей. Зачем? И так все сказал, даже больше, чем нужно. Перехватив топорище другой рукой, он прибавил шагу, устремив взгляд в чернеющий вдали лес. Кажется, четкость зрения, наконец, улучшилась. Прохор ясно видел путь.

«В темноте ночного леса плачут совы, воют бесы»

В тот момент, когда Прохор еще только осознал, что причиной его беспокойства стало отсутствие жены, но еще не подозревал о ее смерти и бродил по дому, одолеваемый недобрыми предчувствиями, неподалеку от села, на просторном лугу, окруженном березовыми рощицами, где паслось небольшое стадо коров, остановилась группа подростков, чтобы сделать привал после долгой ходьбы.

Борис достал из кармана сотовый телефон и нажал на кнопку разблокировки экрана, но тот остался черным. Тут же он вспомнил, что выключил его еще перед выходом из дома. И остальных просил сделать то же самое. Ведь они не хотели, чтобы их приключение прервали на половине пути. Понятно же, что родители их быстро хватятся, станут названивать. Борис представил встревоженный голос отца, требующий: «Немедленно вернись домой!» Он же директор школы, привык командовать. Привык, что его все слушаются. Конечно, можно не брать трубку, но ведь родители так или иначе заявят в полицию, а Борис знал, что по сигналу, исходящему от сотового, можно обнаружить местонахождение его владельца. А так полиции останется только разослать ориентировки. Листки с их физиономиями, конечно, расклеят на каждом углу. Поэтому Борис решил не заходить в село близ Камышовки, чтобы спросить дорогу. Решил полагаться на карты. У него был хороший старый атлас с подробными картами Сибири, отцовский, еще советский. Только на нем удалось найти эту затерянную в тайге деревушку, да и там она была обозначена белым кружком — как исчезнувшая. Таких белых кружков на современных картах было намного больше, чем на тех, что в отцовском атласе. Народ постепенно переселялся из пустеющих сел в города. Но Камышовка на них не была нанесена совсем. Это Бориса немного беспокоило. Если деревня так давно опустела, может, обратный адрес, указанный на конверте, — ошибка? Он вспомнил, как удивился, когда несколько дней назад вынул конверт из почтового ящика и прочел в графе «Откуда»: «Омская область, Седельниковский район, деревня Камышовка, избушка на краю омута». Там так и было написано вместо номера дома — «избушка на краю омута»! Должно быть, она стояла там одна, раз отправитель письма так указал и, наверное, он был так стар, что просто не помнил номер своего дома! Ведь табличка с адресом могла проржаветь и отвалиться давным-давно. Борис представил себе покосившуюся ветхую хибару, утонувшую в зарослях бурьяна, скрывшего ее по самые окна, и невольно содрогнулся. Логово маньяка или людоеда из фильма ужасов! Еще страшнее становилось от того, что доберутся они до места как раз к ночи. От ближайшего села Даниловка к деревне должна быть дорога через лес, он нашел на карте тоненькую линию, протянувшуюся к белому кружку через зеленый с синими черточками фон. Синими черточками обозначалась заболоченная местность. Подсчитав по карте расстояние, Борис прикинул, что шагать еще часа два, а сумерки уже сгущаются. Но до полной темноты еще далеко, время есть, и терять попусту его не стоит. Он убрал в карман спортивных брюк сотовый, вспомнив, что специально для похода надел наручные часы, которые давно не носил. Девять вечера. Темнеет в эту пору позже одиннадцати. Должны успеть добраться засветло. К тому же, у всех есть хорошие фонари. Знали, куда идут, подготовились. Он посмотрел на друзей, стоящих в ожидании его команды. Они давно и безоговорочно признали в нем вожака, и это ему, надо признать, льстило. Но, может быть, это потому, что его отец — директор? Борис поморщился. Лучше бы он учился в другой школе. Тогда был бы уверен, что его друзья — настоящие.

Лера Красавина защелкнула круглую, стилизованную под ракушку пудреницу, убирая в карман рюкзака. «Интересно, сколько косметики она взяла с собой в поход? Наверняка ее „косметичка“ больше „аптечки“, если об „аптечке“ она вообще вспомнила», — подумал Борис, разглядывая ее безупречное красивое лицо. Когда она сама попросилась пойти с ними на поиски клада, он очень удивился. Наверное, девочка просто до конца не понимает, что такое настоящий лес, не думает о том, что в нем нет выложенных тротуарной плиткой дорожек и лакированных скамеечек, как в парке, а комаров и мошек в тысячи раз больше, чем здесь, в поле. Хотя здесь их тоже немало, и ей это явно не нравится — вон как фыркает сердито! Неженка, и зачем напросилась? Одна морока с ней будет! Другое дело — Малютина: неприхотливая, как сорняк. Оно и понятно, с такими-то родителями. Это что, она курить собирается? Борис увидел, как Маша достала пачку сигарет и зашуршала оберткой, чем привлекла внимание остальных.

— От никотина кожа будет серая, — заметила Красавина и презрительно покосилась на нее.

— Как посереет, у тебя пудру одолжу, — беззлобно огрызнулась Маша и с улыбкой протянула ей сигарету. — На, вижу, тебе тоже хочется.

Лера дернула плечом, но взяла.

— Дай и мне, — протянул руку Сашка Разгуляев — закадычный друг Бориса с самого детского сада. Следом потянулся Витя Сомов.

— Вы чего, — вмешался Паша Зубрилов. Вот уж кто меньше всего вписывался в их компанию! Просто помешан на знаниях! Все звали его Зубрилой, но он не обижался, позволял подшучивать над собой и даже мог сам добавить остроту в свой адрес. Наверное, за это его и любили. — Никотин вызывает необратимые дегенеративные процессы в организме.

— О, слушайте внимательно: начинается лекция о вреде курения! — воскликнула Маша, подняв вверх вытянутый указательный палец.

— Можно? — Борис взял у Маши открытую пачку, но вместо того, чтобы вынуть сигарету, заявил: — А теперь складывайте сигареты обратно.

— Ты чего? — Разгуляев удивленно вскинул брови.

— Никто курить не будет, вот чего. — Голос Бориса прозвучал спокойно и твердо.

— Да ладно, шутка такая, что ли? — усмехнулась Маша и попыталась забрать назад свои сигареты, но Борис вскинул руку выше и повторил:

— Складывайте, говорю вам. Или поход на этом закончится.

Повисла неловкая пауза. Маша первая нарушила молчание. Протянула Борису незажженную сигарету со словами:

— Да я вообще не курю. Просто попробовать хотела.

Лера тут же вернула свою и снова дернула плечом, обронив с усмешкой:

— Теперь мы знаем, кто наш командир!

— Ну, вообще, ты даешь, Неупокоев! Прямо весь в отца! — Разгуляев закатил глаза, но сигарету отдал. Борис сложил их обратно в пачку и запихал ее на дно своего рюкзака. Он и не ожидал, что они его сразу послушаются, и даже сам не знал, почему так поступил. Как-то само собой получилось. Наверное, потому, что этот поход был его идеей, и тем самым он теперь как бы нес за всех ответственность.

Окинув взглядом место привала и убедившись в том, что после них не осталось мусора, Борис задумчиво посмотрел в сторону леса, размышляя, где же искать дорогу, обозначенную на карте. Если, конечно, она не исчезла вместе с деревней.

За пасущимися на лугу коровами чуть поодаль виднелись сельские дома, похожие друг на друга, как в большинстве сибирских сел и деревень, удаленных больше ста километров от города. Среди них не было роскошных коттеджей с нарядными черепичными крышами, никакого намека на кричащий «сайдинг», чопорный «ондулин» и прочие современные строительные материалы — ничего такого, что могло бы свидетельствовать о достатке хозяев. Серые заваленные заборы, составленные из высушенных ветрами растрескавшихся рыхлых досок, разъехавшихся в беспорядке, походили на щербатые стариковские рты. В рядах почерневших от времени бревенчатых изб светлыми пятнами выделялись беленые «глинобитные», а окна у всех пестрели ставнями и резными наличниками. Пыльные улицы, изуродованные колесами трактора, не знали асфальта. Придорожные канавы, служившие, наверное, не только для стока дождевой воды, но и для слива помоев, поросли по краям высокой лебедой и лопухом. Обычное старое село. Такие Борис видел в советских фильмах, которые часто любил смотреть отец.

Лучше всего было бы пойти туда и остановиться на ночлег у кого-нибудь из жителей, а утром попросить показать дорогу. Но совершенно очевидно, что, проснувшись утром, они окажутся в руках полиции. Шестеро подростков без сопровождения взрослых обязательно вызовут подозрение у местных. Поэтому в село идти нельзя. Но и ломиться сквозь чащу, не зная дороги, небезопасно. Непрерывный зеленый фон на карте, заливавший местность, в которой они находились, обозначал таежный массив. Пройти его без ориентира просто нереально. Этот момент Борис не учел. Ему казалось, что с картой добраться до Камышовки будет просто, но, оказавшись лицом к лицу с дикими краями, растерялся. Как искать эту дорогу? Он решил пройти опушкой леса, огибающего село. Если дорога существует, они в итоге наткнутся на нее.

— Ну что, двинули? — Борис махнул рукой, показывая остальным направление пути. Подбросив рюкзаки на спинах повыше, они пошли к лесу, разгоняя кузнечиков, посыпавшихся в стороны из густой травы.

Целых полчаса они продирались через усыпанные колючками кусты шиповника, которыми зарос весь подлесок, и Борис начал подумывать о возвращении домой на последнем рейсовом автобусе. Уже сверился с расписанием, предусмотрительно перенесенным заранее из интернета в блокнот, который взял с собой, зная, что телефон будет выключен. И тут раздался душераздирающий вопль Леры. Борис метнулся к ней. Она стояла, запрокинув голову и подвывая, на первый взгляд, целая и невредимая, и трясущимися руками трогала свое лицо. Оказывается, попала им в паутину. Маша подала ей упаковку влажных салфеток. Сашка Разгуляев расхохотался, Витя Сомов буркнул: «Неженка», а Зубрилов пробормотал:

— Паутина — это просто паучья слюна, она не ядовитая. Не волнуйся так.

— А-а, — провыла Лера. — Не могу! На мне может быть паук! Я чувствую, он где-то ползает по мне! Я ненавижу пауков!

— Не обязательно это паук, — спокойным тоном продолжал Зубрилов. — Паутину выделяют так же губоногие многоножки, которые водятся повсеместно.

— Только губоножек мне еще не хватало! — взвизгнула Лера, исступленно натирая влажной салфеткой покрасневшее от чрезмерных стараний лицо.

— Согласен: с виду крайне неприятные создания.

— А что у вас тут случилось? — раздался вдруг поблизости чей-то незнакомый мальчишеский голос. Все разом повернулись и увидели паренька лет десяти, с интересом рассматривающего их. Рядом у его ног сидел огромный лохматый пес, высунув широкий розовый язык, с которого свисали длинные нити слюны и капали в траву.

— А ты кто? Откуда взялся? — спросил Борис и тут же отметил, что одет мальчишка по-деревенски: в кирзовые сапоги на три размера больше, грязную черную куртку, к которой прилипли травинки и листики, и съехавшую на затылок кепку, наверное, отцовскую.

— Генка я, пастух. Чего орете-то?

— Да так, ничего. Девушка в паутину попала, — ответил Борис с улыбкой.

— А-а, городская, — понимающе кивнул тот. — Ну и голосище! Я спал под березой, так подскочил и решил, что пожар где-то в селе. А что вы тут делаете?

Вопрос застал Бориса врасплох. Что сказать? Можно соврать и побыстрее уйти. Но можно попросить показать дорогу, которую такими темпами они вряд ли отыщут сами. Мальчишка местный, должен знать. Но он ведь спросит — зачем. Ну, так ведь дед же письмо прислал! И Борис решил рискнуть:

— Не знаешь, где тут дорога на Камышовку?

— Чего? — Генка вытаращил глаза, как будто у него спросили, где приземлился космический корабль.

— На карте есть дорога. — Борис вынул и развернул атлас. — Вот она. Но на деле одни заросли, не видно никакой дороги.

— Да знаю я ту дорогу. Только какая она дорога! — Генка махнул рукой. — Тропинка. А зачем вам? В Камышовке нет никого давно. Один дед только живет, если еще не помер.

— Вот этот дед мне и нужен! — обрадовался Борис. — Он мне письмо прислал. Приехать просил в гости. Отцу все время некогда, ну я и решил сам. И друзей с собой позвал, чтоб не скучно было.

— Ну, ни фига себе! — Генка присвистнул и сдвинул кепку назад еще дальше. Теперь она держалась на затылке только чудом. — Так это твой де-ед?! — Он произнес это таким голосом, будто дед был инопланетянином.

— Да, мой. Только я его не видел ни разу. — Борис непонимающе смотрел на собеседника, удивляясь такой бурной реакции.

— Ха! Ну, я б тебе не советовал с ним видеться! — Генка помотал головой.

— Почему это?

— У нас болтают, что он — упырь. — Генкин голос снизился до шепота, а взгляд тревожно метнулся в сторону леса.

— Кто это? — не понял Борис.

— Упырь — персонаж из славянской мифологии, — вмешался Паша Зубрилов. — Злое существо, в прошлом — человек, который перешел на сторону темных сил. Питается человеческой плотью, пьет кровь. Как вампир.

— Ну, сказки какие-то! — фыркнула Лера Красавина, очистившаяся, наконец, от паучьих нитей.

— Сказки, не сказки, а только вы его увидите, сами поймете, — ответил Генка. — Такая рожа страшная, что прочь бежать будете от такого деда.

— Дедов не выбирают, — возразил Борис. — Так покажешь дорогу?

Генка пожал плечами, прикусил край губы и затем задумчиво процедил:

— Ну, вообще-то мне пора коров домой гнать… Вечереет.

Борис понял намек, порылся в рюкзаке, извлек бумажник. Доставая купюру, заметил, как паренек оживился, вытянул шею и поспешно произнес:

— А ничего, успею, поди… Тут недалеко. — Он с улыбкой взял протянутую бумажку и спрятал в карман грязных штанов. — Пошли! — И только он сказал это, как пес, все это время истуканом сидевший рядом, поднялся во весь свой огромный рост и последовал за маленьким хозяином.

Увидев в густой траве сливающиеся с землей старые гнилые доски, Борис понял, что без Генки ни за что не нашел бы так называемую «дорогу». Ее и тропинкой-то можно было назвать с большой натяжкой.

— Вот, по досточкам идите и смотрите в оба, — предостерег Генка. — Места тут нехорошие. Нечисть водится. Заманить может в чащобу, пропадете тогда. Много людей так сгинуло, почитай, вся Камышовка. Да и у нас в селе есть пропавшие. Если увидите что-то непонятное или существо какое страшное, лучше глаза закройте и досчитайте до десяти. Могут голоса всякие из лесу слышаться, аукать, умолять — не сходите с тропинки ни за что.

Генка говорил об этих явлениях так обыденно, будто рассказывал о том, что в лесу растут грибы и ягоды, без тени притворства или сомнения, и Борис понял, что такая уверенность в существовании «нечисти» может быть только по одной причине: он сам, похоже, не раз наблюдал нечто сверхъестественное. Борису вдруг стало жутко. Он устремил тревожный взгляд в глубь бесконечного частокола сосновых стволов, почерневших, растопыривших в стороны острые сучковатые ветки, и ему захотелось домой. Но, конечно же, сказать об этом он никому не мог. Ведь это была его идея, это он привел их сюда.

— Бедный мальчик! — вдруг сказала Маша, обращаясь к новому знакомому. — Кто ж тебя так перепугал? Ты и, правда, в эти страшилки веришь?

— Скоро сама все увидишь, — усмехнулся Генка немного обиженно. — Ну, а мне пора. Желаю удачи! — И, взяв пса за ошейник, торопливо зашагал обратно. Борис с тоской смотрел на их удаляющиеся фигуры. Пес вдруг оглянулся, подергал носом, принюхиваясь, и глухо зарычал, обнажив острые зубы. При этом смотрел он не на Бориса, а куда-то в сторону. Паренек буркнул что-то, подгоняя его. Вскоре оба они вышли из леса, и их силуэты отчетливо выделялись на зеленом лугу, залитом предзакатным розовым светом. Мелькнула мысль, что теперь Генка в безопасности — в отличие от них, оставшихся в сумраке леса, в преддверии наступления ночи.

— Чего мы ждем? — крикнул Сашка Разгуляев и вывел Бориса из оцепенения. — Может, кто-то страшилок пацана испугался?

— Конечно, пора идти, — отозвался Борис и добавил: — Кого может напугать этот местный фольклор? Взрослые придумывают для ребятни, чтобы одни по лесу не шастали. Вперед, до клада Кучума осталось совсем немного! Нас не остановят глупые небылицы!

— Покажет ли нам старый упырь свое сокровище? — сомневающимся тоном и, как всегда, растягивая слова, произнес Витя Сомов.

— Ну а как же? Ведь он будет думать, что я его внук! — Борис подмигнул ему. — Письмо докажет… — Он полез в карман, где должен был лежать свернутый вчетверо конверт и похолодел: письма там не было. Решив, что переложил его куда-то, он проверил все карманы, затем вытряхнул на землю содержимое походного рюкзака и перебрал каждую вещицу — ни единого клочка бумаги! Нигде!

— Что стряслось-то? — поинтересовалась Лера, а остальные с удивлением наблюдали, как Борис расшвыривает вокруг свои вещи.

— Письма нет! — обреченно бросил он в ответ и начал запихивать все обратно. — Я его, кажется, где-то выронил… Как теперь старику доказывать, что я его внук? Если это, к тому же, неправда?

— Да ладно тебе! На месте разберемся, — немного нервозно сказал Сашка. — Скоро стемнеет, а мы еще с места не сдвинулись.

— Иду уже. — Борис закинул рюкзак за спину.

— Старик поверит, — решил подбодрить расстроенного друга Пашка Зубрилов. — Сам посуди: если ты не получал письма, то откуда тебе знать, что оно было? А раз знаешь, значит, ты — тот, кому писал старик, то есть его внук. А то, что он адресом ошибся — сам виноват. Клад — дело такое: кто успел, тот и съел. — И добавил, подумав: — Хотя это, конечно, не честно.

— Ты, Зубрила, наш мозг, — похвалил его Сашка. — Без письма обойдемся.

Вся компания выдвинулась, наконец, ступая гуськом по узкой дощатой тропе, поросшей травой и присыпанной желтой хвоей. Борис на правах вожака шагал первым, за ним — лучший друг Сашка; девчонки шли следом вместе — такие худенькие и узкоплечие, они не мешали друг другу; потом шел Витя Сомов, низкорослый и подслеповатый, ему не разрешили идти последним — мог и потеряться, а Паша Зубрилов оказался в конце. Не прошли и ста метров, как он воскликнул:

— Борис, стой!

— Что у тебя? — переспросил тот, обернувшись.

— Слышу, за нами идет кто-то, — заявил Паша, и все мгновенно остановились, повернувшись назад.

— Не видно никого, — сказала Лера испуганно.

— Ветки похрустывают, слышите? — Зубрилов приложил ладонь к уху.

— Ш-ш-ш, тихо. Замолчите все! — скомандовал Борис и тоже прислушался. И сразу различил в шорохе и поскрипывании сосновых крон, качаемых ветром, отчетливый щелчок, неожиданно гулко прозвучавший в пространстве. За ним еще один. Еще… К ним явно кто-то приближался! Зверь или человек?

— Давайте-ка уйдем с тропы. — Борис сошел с дощатого настила.

— Ты чего?! Генка же сказал: не сходить, — возразил Разгуляев.

— Мы же не знаем, кого там несет. Лучше спрятаться, да поживее. — Борис энергично замахал рукой, подзывая остальных. — Шевелитесь, скорее сюда! Заляжем в кустах и посмотрим, кто появится.

Девчонки сорвались с места, словно до них только дошло, что им может грозить опасность, и нырнули в густые заросли, издав раздраженное, похожее на кошачье, шипение: «Ч-ч-черт, колюч-ч-ки!» Сомов, Зубрилов и Разгуляев последовали их примеру. Едва ветви кустов успокоились, перестав качаться, в поле зрения показался незнакомый здоровенный мужик. Мужик как мужик, бородатый, одетый по-деревенски — вроде бы, ничего пугающего, если бы не одна деталь, которая не сразу бросилась в глаза. Когда Борис это заметил, то прочувствовал на себе, что значит выражение «кровь застыла в жилах». В руках у мужика был огромный топор! В ухо Борису испуганно пискнула Лера, не выдержавшая жуткого зрелища. Маша Малютина выдохнула: «Ужас!»

Мужик шел размашистой тяжелой поступью, шумно дыша. Голова его была низко опущена, взгляд устремлен под ноги — по-другому по этой «секретной» тропе и не пройти. Он не останавливался и не озирался, а, значит, никого не искал. Двигался целенаправленно — возможно, торопился по каким-то своим делам. Вот только на какие дела идут с топором, да еще в спешке? Минуя их укрытие, мужчина вдруг повернул голову в сторону кустов, где они залегли, и Борис порадовался, что вовремя принял решение спрятаться. Взгляд незнакомца показался ему безумным и гневным, но, как заметил Борис с облегчением, вместе с тем — рассеянным, устремленным в никуда. Значит, мужик их не видел. В самом деле, не замедляя шага, через несколько минут незнакомец скрылся из виду. Лишь хруст веток еще долго доносился издалека, постепенно стихая.

— Дровосек, что ли? — Разгуляев первым нарушил тишину, пытаясь говорить спокойно, но его голос все же предательски дрогнул.

— Ага, бегом бежит на ночь глядя деревья рубить! Дрова, наверное, кончились неожиданно, — съехидничала Малютина.

— Вот тебе и заброшенная тропинка, — высказался Витя Сомов.

— И как теперь нам идти дальше? Еще не хватало повстречаться с таким типом в лесу, — нервно сказала Лера и вдруг громко икнула.

Зубрилов прыснул со смеху:

— Что, икота от страха напала? Дома надо было сидеть!

— Вечно ты умничаешь! — огрызнулась она в ответ. — Я же не знала, что тут по лесу будут мужики с топорами бегать!

— Ладно вам, прекратите грызню, — вмешался Борис. — Тип и в самом деле выглядит опасным. Сейчас идти нельзя. Пусть отойдет подальше, подождем пока.

— А потом ночь наступит, и как вообще тогда идти, если даже сейчас эту невнятную тропинку почти не видно? — резонно заметил Сашка.

Вдруг Маша зашипела:

— Тш-ш, там еще кто-то идет!

Все одновременно замерли, испуганно скользя взглядом по сосновым стволам. Вскоре среди деревьев замелькал невысокий темный силуэт, а потом они узнали в нем своего недавнего знакомого, пастуха Генку. Шел он почти на цыпочках, крадучись и таращась по сторонам во все глаза. Борис легонько свистнул и, выглянув из кустов, помахал рукой. Генка вначале аж присел от страха, но, увидев его, поспешил на зов.

— Вот вы где! — воскликнул он громким шепотом. — А я-то струхнул, как этого полоумного с топором увидал. Гляжу, прям за вами следом понесся. Не дай Бог, думаю, натворит чего!

— Он полоумный? Ты его знаешь, что ли? — спросил Борис.

— Еще как знаю! Его вся деревня знает. Прохор это, психбольной. Правда, он обычно-то тихий совсем, ни с кем не разговаривает, ни на кого не смотрит. Ходит, как сонный. Или сидит у дома на завалинке, в небо пялится. Долго может так сидеть, — ответил Генка. — Ф-фу, ну и перепугался я, как увидал у него топор! А рожа какая зверская — от одного вида душа в пятки ушла! И что это нашло на него? Куда поперся-то? Не стоит вам сейчас следом идти. Пойдемте ко мне, мамка моя добрая, разрешит переночевать, ужином накормит.

— Спасибо за приглашение, но мы не можем, — отказался Борис с сожалением. — Мы из дома ушли без спросу, и нас всех, наверное, ищут сейчас. Мамка твоя в полицию заявит, так мы до Камышовки и не доберемся.

— А-а, без спро-осу… А чего? — Генка озадаченно почесал затылок.

— Потому что родители бы одних не отпустили. И сами бы с нами не пошли — некогда им, — пояснил Борис.

— Волнуются, наверное, — кивнул Генка и вдруг потер бедро. — Мамка б меня за такое крапивой отстегала… А чего это они тебя не пускают деда проведать и сами не едут? По-моему, что-то ты заливаешь. Зачем в Камышовку-то идете?

Борис понял, что мальчишка застал его врасплох. Что, если сказать ему правду? Может быть, тогда Генка осмелится довести их до самой деревни? Конечно, придется делить клад не на шестерых, а на семерых, но если верить рассказам Лады Николаевны, там столько богатства, сколько и сто человек не унесут. Всем хватит. И решился. Выложил все про зашифрованное письмо и сокровища Кучума. Как и следовало ожидать, глаза у Генки азартно вспыхнули.

— Ни фига себе! Настоящий клад! А можно с вами?

— А как же твои коровы? — спросила Лера, неодобрительно покосившись на Бориса.

— Так я Полкана с ними оставил. Он, знаете, какой умный пес? До утра стеречь будет, ни одной корове не даст отбиться от стада.

— А мамка? — усмехнулась Маша.

— Ну, мамка… — Генка снова задумчиво почесал бедро, вспомнив, наверное, крапивный зуд. — Ничего, как увидит сокровище, тут же подобреет!

— Думаю, ты прав. — Борис хлопнул мальчишку по плечу. — Молодец, теперь ты с нами в доле! Будешь дорогу показывать, а то, боюсь, мы без тебя пропадем.

К тому времени тьма вокруг них сгустилась настолько, что они едва различали лица друг друга. Продолжать путь было страшно, но теперь с ними был Генка, и они решили рискнуть. Мальчишке вручили самый большой и мощный фонарь и пустили его первым: все-таки абориген. Остальные выстроились в той же последовательности и пошли вперед, прорезая ночную тьму подрагивающими в такт ходьбе лучиками желтого света.

Глухую лесную тишину нарушало лишь потрескивание сухой хвои под их ногами, да иногда поскрипывали старые доски — остатки некогда широкой дороги. Шли молча, прислушиваясь, в ожидании посторонних звуков — не зашуршат ли ветки, потревоженные крадущимися хищниками, не раздастся ли в ночи заунывный волчий вой? Но время шло, и все вокруг было спокойно. Когда же все-таки появился посторонний звук, он был абсолютно не похож на то, что они ожидали. Странные и чужие в дремучем лесу гулкие металлические удары, идущие, казалось, прямо из-под земли, заставили всех вздрогнуть. Будто молот кузнеца, кующего цепи для грешников, свирепо застучал по наковальне в самой преисподней.

— Что это? Слышите? — Генка внезапно остановился, и остальные едва не налетели на него.

— Очень странно звучит, — произнес Борис с тревогой. Свет фонарей беспорядочно заметался во мраке, выхватывая фрагменты зарослей.

— Это где-то далеко, — заметила Лера. — Отсюда мы не увидим, что это.

— И проверять не пойдем, — добавила Маша.

— Железный Дровосек, — пробормотал Витя Сомов шепотом.

— В сказке он рубил обычные деревья, а этот стук такой, будто металлом по металлу долбят, — возразил Саша Разгуляев. — Разве что в этом жутком лесу растут железные деревья.

— Да еще под землей. Будто далеко внизу стучат, вам не кажется? — предположил Паша Зубрилов.

Они вновь замолчали и прислушались. «Лязг! Лязг! Лязг!» Звук был довольно громкий, но равномерный, не приближался и не удалялся, и невозможно было даже представить себе его источник. Простояли так минут десять. Ничего страшного не происходило. Вдруг стук прекратился, но ненадолго, возобновившись через пару минут, и показался громче, чем был до этого, будто «железный дровосек» взял паузу для передышки, и теперь принялся за дело с новыми силами.

— Ой, я не могу дальше идти! — простонала Лера голосом умирающего.

— Тогда можешь пойти обратно, — поддразнил ее Сашка.

— Пойдемте обратно все вместе, — не заметив издевки, взмолилась Красавина. — Я уже не хочу искать клад!

— Не бойся, стучат где-то далеко. Думаю, ничего страшного с нами не случится, — подбодрил ее Борис, но произнес это как-то не вполне уверенно. — Звук, конечно, странный, это так. И я понятия не имею, кто или что его издает. Но не стоять же вечно посреди леса? Давайте все вперед!

Вся группа последовала за ним, в том числе и Лера, боясь даже на шаг отстать от друзей. Общий темп ходьбы ускорился. Страх подгонял их, будто толкая в спины. Монотонный металлический лязг бил по нервам, поэтому, когда над верхушками сосен прокатился надрывный мученический стон, все они хором завопили — кроме Генки, как выяснилось. Он единственный не испугался, дернул Бориса за рукав и выкрикнул:

— Че орете?! Это же сова!

Борис сконфуженно переспросил:

— Сова?

Стон раздался снова, и если бы не Генкины заверения, Борис никогда в жизни бы не поверил, что какая-то сова может так выть и стонать на весь лес. Будто душа грешника вырвалась из ада, оборвав цепи «железного дровосека», и взмыла ввысь с душераздирающими стенаниями, но бесы ее уже поймали и тянут назад.

Сова рыдала еще долго, и ее заунывный плач перемежался со звуком металлических ударов, создавая некую адскую симфонию, которая будоражила до глубины души и будила глубокий первобытный страх перед неизведанным. Теперь, несмотря на усталость, они почти бежали, спотыкаясь о выпирающие местами из земли доски, не сбавляя темпа до тех пор, пока зловещее звуковое сопровождение не стихло, наконец, оставшись далеко позади. Лишь тогда, запыхавшиеся и полностью измотанные, они позволили себе перейти на шаг.

— Господи, если я выберусь когда-нибудь из этого проклятого леса, клянусь, нога моя больше не ступит ни в один лес на свете! — истерично воскликнула Лера. — Я не могу больше бояться, у меня все нервы болят!

— Уже недалеко, — отозвался Генка, возглавляющий шествие. — Чувствуете, как воняет?

— Тухлятиной несет, — заметила Маша.

— Это омут. Мы с мальчишками несколько раз туда ходили, там всегда такая вонь стоит.

— А зачем? — поинтересовался Борис. — Ты же говоришь, там старик страшный живет, которого все боятся.

— Да так… Интересно же. Мы в домах пустых полазили.

— Ясно. Нервы пощекотать, — усмехнулся Зубрилов. — Ну и как там?

— Страшно, — ответил Генка.

— Неужели страшнее, чем здесь, в лесу? — спросила Лера голосом, полным отчаяния.

— Намного страшнее, в сто раз, — подтвердил мальчишка, и она жалобно простонала.

— Что ж, всем приготовиться. Входим в эпицентр нечистой силы, — попытался пошутить Борис, но никто не засмеялся. Тогда он и представить себе не мог, насколько окажется близок к истине.

С первыми проблесками рассвета, разбавившего темноту ночного неба, они неожиданно вышли из чащи на открытое место, большую часть которого занимал небольшой продолговатый водоем, окруженный плакучими ивами. На берегу его, почти у самой воды, притулилась старая избушка, черная от времени, с единственным мутным окошком, глядя на которое, совсем не хотелось знать, что кроется за ним с обратной стороны немытых стекол.

— Вот и добрались, — произнес Генка почему-то шепотом, словно боялся потревожить кого-то невидимого.

— Пейзаж унылый. — Сашка хмуро разглядывал местность.

— Как-то серенько — мрачненько, — добавила Лера с выражением брезгливости на лице, сморщив свой идеальный прямой нос. — И дышать совсем невозможно. Пока найдем этот клад, сдуреем от вони.

— Тише, с этого момента о кладе — молчок, — предостерег Борис. — Вдруг старик где-то рядом. Я же к деду в гости приехал, забыла? А вы — за компанию со мной. Прежде чем секрет выспрашивать, присмотреться надо, что к чему.

— Да нет тут никого. Вокруг посмотри, будто вымерло все, — ответила Лера, обводя взглядом местность.

— Тогда идемте и постучимся в дверь этой кибитки, — предложил Зубрилов. — Мне просто необходимо куда-нибудь присесть.

— А еще лучше — прилечь, — добавил Витя Сомов.

— К сожалению, сомнительно, что там найдется приличная постель для всех, — вздохнула Лера. — Умираю от усталости, но в той избушке спать не буду. Лучше уж с жуками и гусеницами на траве.

— Если отойти за избушку метров на пятьсот, там будет целая деревня, и все дома заброшенные, — сообщил Генка. — Можно выбрать любой для отдыха. Там и мебель есть, и даже посуда. Никто из нашего села ничего оттуда брать не хочет, так и стоят избы нетронутые.

Все семеро подошли к дому и остановились перед дверью, грубо сколоченной из толстых досок и очень крепкой на вид. Стучать в нее почему-то было боязно. Борис знал, что должен сделать это сам, раз уж он привел всех сюда. Но внезапно его обуял ужас. Он вдруг почувствовал, что собирается сделать роковой шаг, после которого уже ничего нельзя будет изменить и исправить. Остальные молча ждали за его спиной. Борис набрал побольше воздуха, собираясь с духом, и уже сжал кисть в кулак и занес его, чтобы постучать, как вдруг дверь с протяжным скрипом отворилась. Борис увидел старика и усилием воли подавил инстинктивное желание развернуться и помчаться обратно в лес. Сзади ахнула Лера. Кажется, он, попятившись, наступил ей на ногу, но, похоже, ахнула она не от этого — скорее от ужаса, в который она пришла от внешнего вида стоявшего перед ними хозяина дома. Более безобразного лица Борис, кажется, еще не видел.

Нос старика походил на нездоровый нарост. Рот кривился подобно трещине в рассохшейся древесине. Серая кожа выглядела безжизненной. Лишь темные, глубоко посаженные глаза оживляли этот трудно отличимый от гнилого пня облик. Борису показалось, что пронзительный взгляд острыми иглами вонзается в него, причиняя ощутимую физическую боль, вероломно проникает в душу и по-хозяйски рыщет там, исследуя ее самые сокровенные потайные уголки. Всего через несколько безмолвных мгновений Борис был уверен, что старик уже знает о нем все. Даже больше, чем он сам.

Внезапно хозяин моргнул, и взгляд сразу изменился, сделавшись вполне обычным. Как будто из глаз его, как из отверстий замочных скважин, смотрел кто-то другой, и теперь, удовлетворив любопытство, исчез (или спрятался?). Подслеповато прищурившись и вытянув тощую шею, хозяин произнес надтреснутым голосом:

— Вы кто такие будете?

«Обережное» платье

В тот момент, когда распахнулась дверь старой избушки, что стоит на отшибе деревни Камышовки у самого края омута, синий «Форд» Федора Гавриловича притормозил на въезде в соседнее село, остановленный энергично жестикулирующим человеком в полицейской форме. Тот с важным видом направился к водительской двери и, нагнувшись к опускающемуся стеклу, выкрикнул:

— Здравствуйте! Я должен задать вам пару вопросов! — Полицейский оказался молодым, не старше тридцати, крепким высоким парнем с интеллигентным выражением лица.

— Что случилось? Мы нарушили правила? — удивленно спросил Федор.

— Нет, дело не в этом. В селе обнаружен труп женщины с признаками насильственной смерти, и я расследую обстоятельства произошедшего. Не позволите ли к вам присесть? — После одобрительного кивка Федора полицейский обошел машину и сел рядом с ним с другой стороны.

— Какой ужас! — воскликнула Лада с заднего сиденья. — А как ее убили?

— О, здравствуйте. Я — участковый Максим Олегович. — Он повернулся к ней и приветственно кивнул. — Задушили. Похоже, прямо руками. Однозначно, мужчина. Похоже, что ее муж. Полиция из Муромцево скоро приедет, а я пока собираю предварительные сведения. Смотрю, вы не местные. Куда направляетесь?

— У нас дети пропали, мы приехали на их поиски. Вы, случайно, не видели шестерых подростков? Они могли зайти в село вчера вечером, — выпалила Лада слишком поспешно и тут же пожалела. Зачем? У него сейчас своих хлопот полно: убийство! Да в селе это равносильно взрыву вулкана на маленьком острове, ему сейчас точно не до них. Слова полицейского подтвердили ее предположения:

— Дети? Шестеро? Нет, что вы! У нас вчера только один мальчик пропал, но он местный. Тоже еще проблема! Столько всего свалилось в один миг! Обычно я не знал, чем заняться, от скуки страдал, а теперь хоть разорвись! — На лице участкового появилось страдальческое выражение.

— А как пропал мальчик? — поинтересовался Федор.

— Это пастушок наш, Генка. Тот еще сорванец! Вчера с пастбища не вернулся. Коровы сами в село пришли, и пес его с ними. А самого нет. Вот сто процентов, дрыхнет под кустом. Сейчас выспится и объявится. Ох, не завидую ему! Мать с хворостиной по опушке бродит, ищет. Отлупит так, что на заднице места живого не оставит!

— Думаете, с ним все в порядке? — с тревогой спросила Лада.

— Уже так было, и не раз. Собаку в поле оставит коров стеречь, а сам в шалаш заберется — и на боковую. Думаю, и теперь то же самое. Найдется. Мне пока некогда с этим возиться. Убийство же… А что за шестеро детей? Неужели все ваши?

— Я — учительница, а это — директор школы, — объяснила Лада. — Дети из моего класса. Есть подозрение, что они отправились в поход на поиски клада Кучума.

— А, старая басня! Слышал, слышал! Ну так что ж, не волнуйтесь слишком. Побродят по лесу да вернутся. Для подростков это нормальное явление.

— Сутки уже прошли, и телефоны у всех недоступны. — Федор тяжело вздохнул и устремил взгляд к сельским домам поблизости. — Хотим поспрашивать, может, у кого на ночлег останавливались. Вы, значит, их не видели?

Участковый отрицательно помотал головой:

— Нет, посторонних детей не видел. К сожалению, я вам сейчас помочь не могу. Сообщу в полицию, чтобы еще людей прислали для поисков. Вы меня уж извините, мне пора. — И он резво вышел из машины, хлопнув дверью.

— Поедем к бабушке Алевтине, — сказала Лада. — Ее дом где-то в другом конце села, откуда идет дорога на Камышовку.

Автомобиль тронулся с места, заурчав.

— Ужасно, где-то здесь бродит убийца, — произнес Федор. — Надеюсь, наши дети с ним не встретятся.

Лада вздохнула, но промолчала. Знал бы Федор, сколько в этих местах таится опасностей! Воспоминания далекого детства снова начали выбираться из укромных уголков ее памяти, словно пугливые мышки из тайных норок, но крики деревенских жителей, появившихся перед ними на дороге, спугнули их, и те спрятались обратно. Федор затормозил, остановился и посигналил, но лишь пара человек отступила в сторону, остальные же не обратили на них внимания, продолжая горланить и размахивать руками.

— Пойду, поинтересуюсь насчет наших детей, — сказал Федор и вышел из машины. Лада последовала за ним.

Главной темой стихийного собрания была, конечно, тема убитой накануне односельчанки.

— Говорю, своими глазами видела! — орала здоровенная высокая баба в распахнутой телогрейке, накинутой на плечи поверх застиранного цветастого халата. — Он это был, точно он!

— Что ты! Проша ж тихоня, каких поискать! Век дома просидел, слова громкого не сказал, никогда Раиска не жаловалась, шоб он руку подымал… Не верю, брешешь все! — спорила с ней другая женщина, такая же упитанная, но ростом пониже и очень курносая.

— И я не верю, чтоб Прохор мог такое сотворить, — добавил мужчина лет сорока, одетый в красную футболку. — Он сосед мой. Так у них всегда было тихо, никаких скандалов за много лет не слыхал!

— Вот тихони, они самые убивцы-то и есть, — прошамкала беззубым ртом горбатая старушка. — Сидят, молчат, — а поди знай, что у их на уме-то!

— Так ясно ж все было и раньше, — высказалась женщина строгого вида, возможно, из-за очков, придающих значимость ее облику. — Лариска с Ленькой давно любовь крутила. Все село в курсе. Кто-то донес Прохору, вот и взбеленился он. Ленька-то где? Кто знает?

— Да уж Максимка, наш полицай, полчаса в его окна долбился! Никто не открыл. Говорит, сломают дверь, когда полиция из района прибудет, — ответил седой безбородый старичок.

— Вот! — Дама в очках вскинула руку и потрясла ей в воздухе. — Тут еще одним убийством попахивает, чуете? А говорите — не мог! Конечно, Прохор, кто ж еще. И Леньку порешил, и бабу свою, а потом в лес побег, прятаться!

— Я видала, он топор здоровенный в руке нес! — воскликнула высокая. — Поди, отбиваться собирается при задержании!

— Ой, ужас, ужас! Это ж сколько еще людей порубит! — запричитала горбатая старушка.

— Кхм… — Федор громко кашлянул и шагнул прямо в толпу. Только теперь заметив постороннего, все одновременно замолчали. Воспользовавшись возникшей тишиной, он громко поздоровался и спросил:

— Простите, уважаемые, что перебиваю вас. Не видел ли кто-нибудь шестерых ребятишек четырнадцати лет, не местных?

На лицах людей отразилось недоумение. Федор продолжил:

— Четыре мальчика и две девочки. Может, к кому-то просились на ночлег? Вчера вечером?

Все стали переглядываться, пожимать плечами, и в конце концов отрицательно вертели головой.

— А много ли домов в селе? — спросила Лада.

— Теперь уж не больше трех десятков осталось, — ответил мужчина в красной футболке.

Лада взглянула на Федора и сказала:

— За час всех обойдем. Давайте уж сразу начнем отсюда.

Директор выглядел растерянным. То, что детей никто не видел, явно пошатнуло его уверенность в их безопасности. Прошли целые сутки с тех пор, как они пропали. И они неизвестно где провели ночь!

— Как странно, что их здесь нет, — обронил Федор машинально.

— Почему нет? Может быть, просто эти люди не знают, а они спят себе сейчас в одном из тридцати домов, — попыталась подбодрить его Лада. — Еще ведь раннее утро.

— Неужели такое возможно? — горько усмехнулся он в ответ. — Все бы уже знали. Участковый уж точно.

Лада понимала, что он прав, но они все равно обошли все дома, чтобы убедиться наверняка. Детей никто не видел. Зато встретили бредущую по улице плачущую женщину, подвывавшую на ходу: «Гена, Геночка, куда ж ты запропастился?» Похоже, это была мать пропавшего мальчишки-пастуха, о котором говорил участковый.

Дом бабы Алевтины совсем не изменился за двадцать с лишним лет. Лада запомнила его таким же, каким он выглядел и теперь: бревенчатый, добротный, со свежевыкрашенными ставнями и аккуратным ровным забором из штакетника. Не изменилась и сама баба Алевтина, не утратила стати. Лишь волосы, прежде отливавшие золотом, совсем побелели, да морщинки покрыли лицо частой сеточкой. Она сразу узнала Ладу, сама окликнула, распахнув калитку:

— Ладушка, красна девица, не снишься ли ты мне? — И просияла широкой улыбкой, громко всплеснув руками.

— Здравствуй, баба Алевтина! — Лада утонула в ее объятиях, с наслаждением вдыхая аромат травы и сдобного теста, исходящий от нее. Удивительно, как узнала спустя столько лет? Да и пожила у нее Лада недолго, недели две, пока тетю искали.

— Ой, родная моя, дай, гляну на тебя! — Алевтина отодвинулась и с мгновение рассматривала ее, потом обратила внимание на стоявшего поблизости Федора. — А это супруг твой?

— Нет, баба, это… э-э… с работы. Директор школы, где я преподаю, Федор Гаврилович.

Федор почтительно кивнул.

— Ну, значит, суженый, — вдруг выдала Алевтина, смутив их обоих. — А как же, раз уж я так увидела. Я порой вижу больше, чем мне хочется. — И она хитро подмигнула Ладе. — Что ж я вас на дороге держу? Вот опешила! Идемте в хату скорей, там и расскажете свою беду.

— Баба, откуда ты знаешь про беду? — удивилась Лада.

— Так на лице у вас все написано, — ответила та, отворяя входную дверь.

Алевтина загремела посудой, засуетилась, но Лада заявила, что надолго они не задержатся, на минутку только зашли. И скороговоркой выпалила историю о пропавших детях, упомянув и письмо из Камышовки. Выслушав, Алевтина нахмурилась, взгляд стал тяжёлым, губы сжались.

— Заманил-таки старый упырь! Мало ему целой деревни!

— О чем ты, баба Алевтина? — холодея, спросила Лада.

— Опустела Камышовка, — вымолвила она, побледнев. — Сколько народу сгублено, а ничего поделать нельзя! В большой беде дети. Дай Бог вам успеть! Торопиться надо!

— Какая опасность, баба? При чем здесь старик?

— Ох, поганый упырь давно уж зло свое творит, а только не могу я с ним сладить! Могучее зло за ним стоит. Мне не по зубам. Ты его остановишь, ты сумеешь. В тебе сила светлая, я тогда еще заметила, как нашла тебя на дороге. Твоя сила тебя от гибели уберегла в ту ночь. Если б не это, не вышла б ты из Камышовки.

— Потом я вспомнила ту ночь, баба… Я помню, как пришла к избушке старика и видела, что у него вилы из живота торчали, и потом он в омут упал. Думала, он умер.

— Э, если бы! — В голосе Алевтины сквозила досада. — Старого упыря так просто в пекло не отправить! Бессмертный он почти. Нечистая сила в нем, помереть не дает. Жив, поганец, жив, сама недавно видала. На почту ходил за пенсией. Выходит, еще и письма шлет. Хитер! Приманку выдумал, значит.

— Зачем ему дети? — Лада задала страшный вопрос, хотя была почти уверена, что знает ответ. Вспомнились безумные слова больной матери: «Жрет и жрет, кровь пьет, мясо жует, кости грызет». Алевтина и отвечать не стала, лишь приложила ладонь к груди и вдохнула шумно, будто ей дышать нечем стало.

— Неужели никто не может его остановить до сих пор? — вмешался Федор, встревоженный казавшимся ему странным разговором. — Если известно, что старик может быть причастен к пропаже людей, почему полиция бездействует?

— А где ж взять доказательства-то? — Баба Алевтина сокрушенно потрясла руками. — Да и были бы, его так просто не возьмешь. Темное войско его защищает.

Федор издал скептическое «Хм». Похоже, относилось это к «темному войску», но он промолчал из уважения к преклонному возрасту Алевтины.

— Однако надо вам поспешить. — Пожилая женщина вдруг направилась в другую комнату и загремела там чем-то. Вернулась через минуту, держа в вытянутых руках висящее до пола мятое платье.

— Вот, это поможет! Глянь, какое!

Лада прикоснулась к плотной ткани цвета топленого молока. Платье на ощупь было похоже на лен, гладкий и прохладный. По краю ворота, на поясе и вокруг обшлагов рукавов шла алая вышивка из славянских символов — знаки, похожие на свастику, восьмиконечные звезды, крестики, птички.

— Это обережное платье моей матери, — пояснила Алевтина, встряхивая наряд. — Полвека в сундуке пролежало. Тебя дожидалось.

— Почему меня? — удивилась Лада.

— А она перед смертью слова мне сказала. Я их тогда и не поняла, а теперь только додумалась. Она ясновидящей была. Светлая, как ты. Мне тоже дар ее достался, но силы такой нет. Вот она мне и говорит: «Завещаю тебе платье обережное, но не для тебя. Тебе от него пользы никакой. Сама не носи. До нужного часа береги. Кто Ладой назовется, ей отдашь. Таков самой богини Лады наказ». Однажды в лесу она мне явилась, богиня Лада. Платье это дала со словами: «Душу божью в мир посылаю. По этому наряду ее и узнаю. Будут люди звать ее, как меня. В ней проснется сила моя». Мать моя удивилась тогда, но платье взяла. Всю жизнь ждала, когда ж встретится ей девушка по имени Лада, но не дождалась. Мне завещала. Для тебя, значит.

Лада потрясенно уставилась на Алевтину, вымолвила после паузы:

— Я?! Нет, баба, не я. Меня по-другому в детстве окрестили. Лидой. Мне мама рассказывала. А крестная, ее подруга из деревни, хотела меня Ладой назвать. Только почему-то батюшка в церкви воспротивился этому имени, не позволил. Сказал, Лидия мне выпало по его церковной книге. Крестная спорить не стала, но меня только Ладой всегда звала. И за ней все стали так меня звать. Только когда я паспорт получала, уже в городе у тети жила, взяла себе имя Лада, потому что привыкла к нему. Имена ведь можно менять при желании, закон позволяет. Так что ошиблась ты, баба. Хоть я и Лада, да, наверное, не та.

— И не спорь! — возразила Алевтина сердито. — Люди тебя так назвали, а значит, ты и есть та, кто зло остановит.

— Как же я его остановлю? Если и впрямь целое войско в защиту старика встанет, как же мне с ним справиться? — Лада, как могла, прятала иронию в голосе, ну не могла она о таком говорить серьезно, хотя в темную силу верила, знала, что она существует. Просто — не до такой же степени! Темное войско! С ума сойти!

— Богиня Лада узнает тебя в этом платье и на помощь придет. Переоденься, пойди. — И сунула шуршащий наряд ей в руки. — Ступай, ступай в мою спальню. Ведь не забыла, где она? Дом маленький, не заблудишься, иди, иди.

Лада посмотрела на нее недоверчиво, но послушалась. Такая во взгляде Алевтины была непреклонность, что спорить духу не хватило.

Платье приятно облегало тело, словно по ней было скроено. Не тесно, не велико. Точно впору. Длинный рукав достигал середины кисти, собранный кулисой точно на запястье. От ткани исходил душистый цветочный запах — наверное, от трав, что Алевтина хранила в сундуке вместе с одеждой. Правда, обуви подходящей не было, пришлось надеть кроссовки, смешно смотревшиеся под длинным подолом. «Платье богини! Ну и ну! — Лада скептически осмотрела себя в длинном узком зеркале, висевшем на бревенчатой стене рядом с кроватью. — Что-то бабушка Алевтина не в себе. Похоже, немного умом тронулась. Но ничего, красиво даже».

Федору, судя по всему, наряд понравился. Когда Лада вернулась, путаясь с непривычки в складках длинной юбки, у него даже взгляд изменился, словно не она вошла, а другая женщина — такая, какими обычно восхищаются. Он и не скрывал восхищения. Разглядывал ее, будто в первый раз увидел, но, как заметила Лада, смотрел не на платье. Он смотрел на нее. И ей вдруг стало трудно дышать и захотелось куда-нибудь спрятаться. Лада шагнула за широкую спину Алевтины. Та обернулась к ней, кивнула одобрительно:

— Вот, а я что говорила! Тебя платье дожидалось, вон как подошло! Ну наконец-то! Слава всем богам и богиням, теперь отпущу вас спокойно. Теперь под защитой ты, под могучей защитой.

— Ну и хорошо, — согласился Федор, обращаясь к Алевтине, но голос его был таким, как если бы он разговаривал с первоклашкой, которая радовалась подарку Деда Мороза или рассказывала о зубной фее, которая унесла ночью ее зубик и оставила взамен несколько монет.

На прощание Алевтина сунула им с собой кулек с пирогами, не слушая протестов и заверений в том, что в рюкзаках у них полно еды. «Мои пироги сил придадут, берите! Идти-то далеко!» Потом она стояла на дороге и смотрела им вслед до тех пор, пока березовая роща не скрыла их под зеленым покровом.

Идти в длинном платье было очень неудобно. Подол цеплялся за траву, к нему то и дело липли колючки чертополоха. Нижний край насквозь пропитался утренней росой, еще не успевшей подсохнуть на солнце. Иногда Лада спотыкалась, и Федор заботливо подхватывал ее под руку. Ощущение от его прикосновения было непривычным и обжигало так, что становилось жарко в груди. «Тревожный знак, — подумала она, злясь на себя. — Не хватало влюбиться в директора! Да еще при таких обстоятельствах! О детях надо думать, они в опасности! А я, дура, таю, как мармелад во рту!»

— Дурацкое платье! — проворчала она сердито.

— Вы в нем просто русская красавица, — вдруг выпалил он.

Лада неожиданно для себя посмотрела ему в глаза. В них была нежность. Ее губы непроизвольно расплылись в глупой улыбке, и он улыбнулся в ответ. У нее вдруг закружилась голова. Мысли — неприятные, шершавые, как наждачная бумага, — пронеслись в голове, оставляя саднящий след: «Флиртую с человеком, у которого сын в беде! И другие дети тоже в беде. Ведь он даже не знает, насколько все страшно. Ведь он не видел, как моя мать в той избушке билась головой о стену. Он не слышал, как она обозвала меня „лоскотухой“, и не представляет, какой голос был у нее в тот момент. Там страшно. Там очень страшно! Бедные дети… Как я могу?!»

Видимо, Федор угадал ее настроение. Лицо его напряглось, окаменело. Лада отвела взгляд и старалась больше на него не смотреть. Вскоре тяжелая тень хвойного леса опустилась на них, и вмиг смолкли звуки. Бойкий птичий щебет, стрекот кузнечиков, жужжание пчел и оводов сменились глухой ватной тишиной. Изменился и запах. Ароматы разнотравья и молодой листвы мгновенно исчезли вместе со свежестью ветра, прогретого солнцем. Под толстым одеялом из сосновых лап было сыро и душно от прелой хвои и волглой земли, поросшей мхом и поганками. Солнечные лучи поначалу еще мелькали, пробиваясь сквозь ветви россыпью светлых пятен, но постепенно исчезли совсем — лес сгустился.

Лада уверенно вела Федора за собой по ветхим темным доскам. Старая тропинка была слишком хорошо знакома ей, чтобы она могла когда-нибудь забыть ее. И с каждым шагом росла тревога, постепенно заполняя ее душу, как мутная тягучая жидкость — прозрачный хрупкий сосуд, стенки которого могут и не вынести тяжести наполнившей его массы. Как же она отвыкла от этого изматывающего ощущения опасности! Как же она ошибалась, что это ушло из нее навсегда! Вот оно, родимое, тут как тут, будто и не покидало ее никогда! С каким ужасом предстоит столкнуться ей в этот раз на пороге той избушки? Размышляя об этом, Лада не знала, что ужас настигнет их гораздо раньше, что он затаился впереди, всего в нескольких шагах, и вот-вот покажет свой зловещий облик!

Двое мужчин внезапно выступили из-за сосновых стволов и остановились перед ними метрах в десяти.

— Привет, куда спешим? — выкрикнул один, с виду лет тридцати, одетый в хороший спортивный костюм голубого цвета, выглядевший «с иголочки», будто только что из магазина. На ярко-синей бейсболке красовался логотип фирмы «Коламбия», а над бейсболкой было ЭТО. Мутная темная субстанция висела у него прямо над головой подобно миниатюрной грозовой туче, похожей на ту, что она увидела однажды над соседкой Ларисой, только гораздо больше. Субстанция была неподвижна относительно бейсболки, но внутри нее все клокотало и клубилось, точно она была живая.

Второй мужчина выглядел совсем молодо и как-то неуверенно из-за бегающего взгляда. Одет был попроще, чувствовался деревенский «тренд». Костюм тоже спортивный, но явно вышедший из моды, потрепанный и весь покрытый белыми подсохшими потеками птичьего помета. Ни бейсболки, ни кепки на нем не было, нечесаные и давно не стриженные волосы торчали во все стороны, зато над левым плечом красовался длинный ствол охотничьего ружья. Правда, над головой парня не было «черной тучи», и это вселяло слабую надежду на благополучный исход неожиданной встречи.

— Что такие неразговорчивые да хмурые? — продолжил мужчина в синей бейсболке, не дождавшись ответа. — Тоже, что ли, золото искали в вороньих гнездах, да не нашли и расстроились?

— Какое золото? — переспросил Федор не очень дружелюбным тоном. Видно, напрягся, предполагая, что у незнакомцев недобрые намерения.

— Да ладно, что ж еще тут можно искать? — Тот зло расхохотался. — Представляете, нам один парень наврал с три короба, что в этом лесу где-то клад зарыт, а вороны нашли лазейку и в гнезда золото носят. Будто тут чуть ли не копи царя Соломона в вороньих гнездах горкой насыпаны! Мы, дураки, поверили! С утра по деревьям лазим, как обезьяны! Классно парень над нами поржал.

— Но у него же было золото, — промямлил второй и тут же получил тычок локтем в бок от старшего.

— Заткнись! Че несешь-то? Не было никакого золота. Не видел я, — прорычал ему в лицо и, повернувшись к Ладе и Федору, продолжил с тошнотворной улыбочкой: — Вы покажите мне рюкзачки. Они у вас, вижу, тяжелые. Неспроста, думаю. Наверное, вы нас обманываете: нашли золото, а делиться не хотите! Наверное, Ленька вам раньше про гнезда рассказал, вот вы и успели все собрать, а так не честно!

— Мы никакого Леньки не знаем, и золота у нас нет, — резко ответил Федор, делая шаг вперед и заслоняя собой Ладу.

— О, герой, смотри-ка! — Очевидно, «синяя бейсболка» входил в раж. — Даму свою прикрыл, думает, мы до нее не доберемся! Представляешь, какой идиот? — Он сказал это, повернувшись к лохматому парню в изгаженном птицами костюме, и кивнул на ружье. — А ну, покажи ему, кто тут главный!

— Да ладно, зачем? — Лохматый дернул плечом. — Пошли. Зря только время потеряли, поверили в пьяные россказни.

— Еще неизвестно, зря или не зря! — свирепо рявкнул «бейсболка». — Говорю же, проверить надо их рюкзаки! Чую, есть там, чем поживиться. А ну, возьми их «на мушку»!

Тот вздрогнул и послушно выполнил приказ. На Ладу и Федора теперь смотрело черное дуло, пляшущее в дрожащих в руках. Федор немедленно бросил к ногам незнакомцев оба рюкзака, свой и Лады, со словами:

— Пожалуйста! Можете взять все, что понравится. Там пирожки есть, теплые еще.

«Синяя бейсболка» нагнулся и, расстегнув застежки, вытряхнул все содержимое на землю. Круглые консервные банки покатились в разные стороны, сверкая золотистыми жестяными боками.

— А вот и ваше золото, — сказал Федор шутливо.

Тот вскинул лицо, бледное от злобы, и Лада прочла в его сверкающих бешенством глазах кровожадное желание растерзать их.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала она обреченно, зная, что мольбы не подействуют. То же самое, что уговаривать хищного зверя, уже пустившего слюну перед тем, как вонзить клыки в свою добычу. Дрожащими руками Лада дотронулась до своих ушей, сняла серьги, оцарапав кожу на мочках, стянула с пальца единственное колечко и вышла вперед, протягивая украшения в раскрытой ладони. — Возьмите, они золотые. Это все, что у нас есть. И еще деньги в кошельке должны быть, посмотрите, он был в моем рюкзаке.

«Синяя бейсболка» приблизился к ней, зловещая улыбка исказила его лицо. Он протянул руку, но, вместо того, чтобы взять предложенное, обхватил ее запястье и дернул к себе. Украшения взметнулись в воздух и упали в траву.

— Смотри, какая краля у нас! — выкрикнул он хрипло, обернувшись к своему приятелю. — Золота не нашли, так хоть развлечемся, чтоб не так обидно было! — И зашелся в безудержном хохоте.

Оцепеневшую от ужаса Ладу отбросило в сторону, и, отлетев на несколько метров, она лишь тогда увидела Федора, обрушившегося на «синюю бейсболку» всем телом. Двое мужчин сцепились и, рыча, покатились по земле. И почти сразу прогремел выстрел, разнесшийся по лесу громовым раскатом. А потом «синяя бейсболка» спихнул с себя скорчившегося от боли Федора, и тот скатился на землю, держась за бок. Между его растопыренными пальцами потекли багровые ручейки.

— Придурок! — «Бейсболка» выхватил из дрожащих рук лохматого парня дымящееся ружье, ткнул его прикладом в плечо и прорычал. — А если б в меня попал? Олигофрен! — Затем он обернулся к стонущему Федору и выстрелил в него еще раз. Лада с ужасом увидела, как на спине директора, на ткани его спортивной куртки возникла круглая дыра с оплавленными краями, и черный трикотаж вокруг начал намокать, пропитываясь кровью. Стоны раненого прекратились, колени, подтянутые к животу, отодвинулись, рука, прижатая к боку, откинулась на землю. Тело Федора замерло.

Ладу охватило ощущение нереальности происходящего, которое было так ужасно, что ее сознание отказывалось его воспринимать. Она обхватила себя за плечи и почувствовала, что вся трясется, будто вышла раздетая на мороз. Взгляд ее прилип к ране Федора на спине — она тщательно разглядывала сочащуюся влагой дырочку, как нечто загадочное и непонятное, и она напомнила ей многократно увеличенные фрагменты изображений обычных предметов — вроде бы, что-то такое знакомое, но никак не получается уловить, что именно это может быть.

Кто-то грубо схватил ее за плечи, развернул, и пулевое отверстие на куртке исчезло из поля зрения, сменившись мужским лицом, перекошенным в ухмылке.

— Допрыгался твой дружок! — выдохнул он со словами поток горячего, зловонного воздуха, который ударил ей в нос. — Смотри, не дергайся, а то так же продырявлю и уложу рядом с ним, поняла?

Лада почувствовала, как натянулась и затрещала на ней ткань: он пытался порвать ее одежду. Неожиданно для себя она воскликнула:

— Это обережное платье! Пожалуйста, не рвите! Это платье богини!

От оглушительного хохота в ее ушах завибрировали барабанные перепонки.

— Нет, я не ослышался?! Во, дура! Ей платьишко жалко! — выкрикивал зловонный рот, маячивший перед самым ее лицом, внутри которого сверкали золотые зубы. Лада попыталась отвернуться, но жесткие пальцы сдавили ее щеки с обеих сторон. Осталось лишь зажмуриться, но от вони это не спасло.

— Что, не нравлюсь? — Жаркий шепот ворвался в ухо. — Это ты меня просто не разглядела. А ну, открой глаза, слышь?! Или я тебе их щас вырву за ненадобностью!

Грубые объятия сотрясли ее тело, и она почувствовала себя тряпичной куклой, от страха потеряв контроль над собственными руками и ногами — они безвольно болтались в воздухе, пока он ее нес куда-то. Потом она упала — ее уронили, как куклу. А потом раздался жуткий вопль. Лада открыла глаза. Гигантская медвежья туша, появившаяся непонятно откуда, нависла над ее обидчиком. Миг — и когтистая лапа скользнула поперек его тела, вспарывая ткань модного спортивного костюма вместе с плотью. От мощного удара мужчина отлетел в сторону. Синяя бейсболка сорвалась с головы. Красная жидкость брызнула из него на лету, как сок из переспелого помидора. Почти одновременно оглушительный грохот сотряс воздух. Медведь вздрогнул и заревел, поворачиваясь назад. Желтые клыки угрожающе обнажились в ощеренной пасти. Лохматый парень попятился, выставив перед собой ружье с задранным вверх стволом, из которого еще вился сизый дымок. Гигант в два прыжка настиг его. Послышался хруст, будто ломались толстые сухие ветки. Только веток там не было. А потом послышалось чавканье — медведь лупил обидчика массивной лапой, разбрасывая вокруг себя куски окровавленной плоти.

Лада вдруг поняла, что должна бежать, пока хищник ее не видит. Но Федор… Как бросить его здесь? Мысль о детях заставила принять решение. Она подползла к директору и склонилась над ним. Глаза его были закрыты. Дыхания не слышно. Она коснулась губами колючей щеки. Две слезинки сорвались с ресниц, застряв в его щетине. Надо уходить. Пора. Дети в беде. Их надо спасать. Прошло уже так много времени! Она должна спешить! «Старый упырь, жрет и жрет, кровь пьет, мясо жует, кости грызет», — пробормотала она неосознанно, поднялась на ноги и помчалась стрелой между сосновых стволов, едва касаясь земли ногами.

А в это время на остановке рейсового автобуса, расположенной на шоссе близ села Богдановка, начал собираться народ. Автобусы, курсирующие между Седельниково и Омском, ходили по разработанному расписанию и всегда его нарушали, обычно опаздывая, но могли и раньше времени проехать. Поэтому пассажиры приходили заранее. Ведь если опоздать, то следующего рейса придется дожидаться часа три, если вообще не отменят. С послеобеденным рейсом такое часто бывало.

Первой пришла женщина с клетчатой сумкой, из которой торчали пластиковые бутылки с молоком. Хотела присесть на длинную лавочку внутри бетонной коробки, выкрашенной в яркие цвета — голубой и зеленый, но лавочка, к сожалению, была занята. На ней спал, вытянувшись во весь рост и повернувшись лицом к стене, какой-то неопрятного вида мужчина. И еще внутри пахло мочой и перегаром — возможно, от него. Женщина, устало вздохнув, осталась стоять снаружи, прислонившись к стене. Вскоре пришли еще люди, все незнакомые — наверное, из Седельниково. Только она одна была из Даниловки — самой дальней деревеньки, расположенной к северу от этого большого села. Чтобы добраться до остановки, ей пришлось изрядно пройтись пешком, и ноги гудели от усталости. Ведь еще, возможно, и в автобусе придется три часа ехать стоя, если место никто не уступит: этот рейс всегда идет полный, а на первый, утренний, она опоздала. Если бы не этот алкаш-забулдыга, могла бы хоть немного на лавочке посидеть, так нет — разлегся, как барин, будто он тут один!

Женщина вновь заглянула в пустой бетонный павильон — кроме спящего мужика, внутри никого не было. Люди не желали дышать неприятным спертым воздухом и толпились у дороги. Она подошла к лежащему и несильно толкнула в плечо (теперь ведь не одна на остановке, не так страшно). Вдруг нога мужика безвольно сползла с лавки, а голова чуть повернулась, и она увидела его лицо синюшного цвета. Из полуоткрытого рта выбралась зеленая муха и взлетела, громко зажужжав. То был Ленька-электрик из ее деревни, она его узнала.

— Господи, мертвяк! — завопила она, привлекая внимание людей. Те мгновенно хлынули внутрь, заполнив небольшое темное пространство. Кто-то вызвал полицию. Они приехали как раз тогда, когда прибыл рейсовый автобус. Остановка опустела, люди уехали, но женщине пришлось остаться: ведь она сообщила, что знала покойного. Она давала показания, повторяя одно и то же в сотый раз, и следователь очень медленно писал что-то на листе бумаги, прикрепленном к черной папке. Женщине хотелось плакать от того, что все пятнадцать литров молока, надоенных только этим утром и приготовленных для продажи на рынке города, скоро скиснут на такой жаре.

«Поклонись ему!»

«После долгой зимы

В толще стылой воды

Пробудились сомы

И разинули рты.

В свете желтой луны

Их я видел на дне.

В их глазах мои сны

Вдруг почудились мне».

Старик встретил незваных гостей вполне миролюбиво. Все оказалось не так страшно, как описывал Генка. Да, физиономии деда позавидовали бы изготовители масок для фильмов ужасов, и, окажись старик в Голливуде, он наверняка бы сделал блестящую карьеру актера в жанре «хоррор». Но бывают же некрасивые люди. Что тут такого? Просто из-за отталкивающей внешности местные невзлюбили старика и потому приписали ему связь с нечистой силой. А старик-то, может быть, ни в чем и не виноват. Так размышлял Борис, сидя за столом, уставленным нехитрыми угощениями. Хозяин избушки достал, видно, все лучшее, что у него было: малиновое варенье, мед, соленые грибы и даже вяленое мясо, нарезанное длинными толстыми ломтями, красное, с беловатыми прожилками. Выглядело оно аппетитно. Борис попробовал, но не смог откусить ни кусочка — оно оказалось жестким, как резина, и очень соленым.

— А что это за зверь? — спросил он, разглядывая кусок.

— Сох, — сорвалось с губ старика странное слово.

— Чего? — удивленно переспросила Лера Красавина, глядя на мясо с подозрением. — Такое красное…

— Правильно, привыкла к розовой колбасе с красителями, — вмешался Паша Зубрилов. — А сох — сохатый, значит. То есть лось.

— А-а, — протянула она с облегчением. — Лось. А у меня, кажется, еще в рюкзаке что-то осталось. Бутерброды должны быть. — Она выбралась из-за стола и пошла к куче вещей, сваленных прямо на полу рядом с входной дверью.

Планировка в избе была предельно простой — одна — единственная квадратная комната делилась огромной печью на спальню и кухню. Вешалками в прихожей служили гвозди, вбитые в стену у входа, на них болтались, подцепленные за воротник, какие-то грязные куртки и телогрейки. Обуви на полу не было. Похоже, хозяин никогда не снимал свои огромные кирзовые сапоги. Глядя на него, гости решили тоже не разуваться. Табурет оказался единственным, поэтому старик принес старые ведра и, перевернув их вверх дном, предложил присесть. «Его можно понять, — подумал Борис, ерзая на металлическом круге, края которого неприятно вдавливались в кожу. — Зачем ему еще какая-то мебель, если он живет здесь один?»

Нестерпимо хотелось спать. Но мысль о кладе не давала покоя. Теперь, когда несметные сокровища были где-то совсем близко, Борис сгорал от желания завести об этом разговор, но никак не мог решиться, боясь отпугнуть старика, так обрадовавшегося неожиданно появившемуся внуку. Зря Борис переживал, что тот заподозрит в нем самозванца — оказалось, у старика так худо было с памятью, что он не помнил имени своего внука. И о семье ничего не спрашивал, избавив Бориса от необходимости врать, а потом сгорать от стыда после уличения во лжи. Старик хлопотал вокруг них, подливая в кружки травяной чай из мятого алюминиевого чайника, рассказывал, в какое чудесное место они пришли, какая тут природа и не тронутый цивилизацией воздух. Услышав о воздухе, Лера подавилась скептическим смешком, заглушив его прижатой к губам ладошкой. Похоже, хозяин не чувствовал нестерпимой вони, исходящей от прокисшего озерца, начинавшегося в двух шагах от избушки, — наверное, другого воздуха и не знал.

— Вот отдохнете с дороги, и я вас свожу в ягодные места. Там уж земляника наспела, будто нарочно к вашему приходу. Ни в один год так рано не было ягод! — увлеченно болтал старик. Вдруг Лера подалась вперед и выпалила:

— А правда, что у вас тут клад спрятан?

Борис метнул на нее гневный взгляд: ведь просил же молчать! В ответ она прищурилась и пояснила ему свою выходку тонким ехидным голоском:

— От тебя-то, Неупокоев, не дождешься! Вот и решила сама спросить!

Борис испугался, что старик рассердится или, по крайней мере, растеряется, но он, похоже, даже обрадовался, будто ждал этого вопроса.

— Клад? А как же, есть клад, есть! — ответил он с загадочной улыбкой.

При этих словах маленький Генка и вечно сонный Витя Сомов одновременно вскочили со своих ведер и оживленно выпалили:

— Да ну?! Правда?!

— Настоящий?

— Где? — это уже добавил Зубрилов.

— Блин, я в шоке! — выронил Сашка Разгуляев, кажется, совершенно машинально.

Маша Малютина молчала, яростно обгрызая ноготь на среднем пальце.

Старик выдержал паузу, будто наслаждаясь всеобщим вниманием, и ответил:

— Да здесь он, в подполье у меня, в кладовой. Хотите, покажу?

Тут уж вскочили все остальные, включая Бориса. Загремели ведра, покатились по дощатому полу, хлопая дужками. Старик довольно улыбался. Борис смотрел на его безобразное лицо и вдруг почувствовал тревогу: в поведении хозяина дома было что-то странное. Да не что-то, а все было странным! Пришли незнакомые ему подростки и внук, которого он в глаза не видел, и тот сразу готов поделиться со всеми своей тайной? Да так не бывает! Хотя… Кто знает, бывает же, что старики выживают из ума.

И все же, как Борис ни пытался себя успокаивать, тревога его все нарастала, пока хозяин избушки возился, выковыривая крышку люка в дощатом полу, — кряхтел, дергая металлическое кольцо, и крышка поддавалась с надрывным скрипом. А когда, наконец, открылся проем и оттуда пахнуло смрадом гниющего мяса и земляной сыростью, Борис заметил на лицах друзей замешательство. Мысль о том, что им придется спуститься вниз, в зловонное подполье, сильно охладила пыл искателей клада.

— А чем это так воняет? — Лера брезгливо сморщилась.

— Давно не проветривал, — невозмутимо ответил старик, разжигая керосиновую лампу. — Там у меня мясо хранится. Что-то испортилось, видно.

— У нас есть фонари, — сообщил Сашка, с недоверием разглядывая закопченную «керосинку».

— Лишним не будет. — Старик, кряхтя, уже спускался вниз по скрипучей лестнице. — Берите свои фонари и полезайте за мной. — Потом, заметив неуверенность гостей, добавил: — И прихватите свои сумки. Куда золото сыпать будете?

Магические слова о золоте вывели всех из ступора. Взяв необходимое, они последовали за стариком, осторожно наступая на прогибающиеся перекладины. Его приглушенный голос доносился из темноты, слегка разбавленной тусклым оранжевым светом «керосинки»:

— Сюда, сюда…

Борис был еще наверху, когда снизу раздался недовольный голос Сашки Разгуляева:

— Фу, зараза! Что тут такое? Ого, сколько мяса! Лера, осторожно, здесь повсюду развешаны мясные туши!

— Какая гадость! Бе-е-е! — с отвращением воскликнула Красавина. Маша присоединилась к ней.

— Прямо какая-то скотобойня, — добавил добравшийся до них Витя Сомов.

— Что-то не нравится мне все это, — вздохнул Пашка Зубрилов и занес ногу над зияющей пустотой, нащупывая перекладину лестницы.

Борис подождал, пока голова Пашки опустится ниже уровня пола, и полез следом. Наверху больше никого не осталось. Он напоследок окинул взглядом убогое убранство и остановился на миг на маленьком оконном проеме, сквозь который проникал солнечный луч, казавшийся в этом жилище непрошеным гостем. В груди екнуло. Расставаться с лучом очень не хотелось.

— Где ты там застрял? — позвал Сашка, и его голос показался Борису далеким и невнятным. Дурное предчувствие не пускало его в подполье. Но не мог же он остаться наверху, тем самым расписавшись перед всеми в собственной трусости! И Борис полез.

Что-то холодное коснулось лица в тот момент, когда ноги его упёрлись в твердую землю. «Мясные туши!» — догадался он и осветил фонарем пространство перед собой. Длинные темно-коричневые лоскуты, обмотанные толстыми веревками, свисали с потолка, и было совершенно непонятно, какому животному это все принадлежало. Это были не целые туши, а отдельные небольшие куски. В полумраке сырого подполья зрелище выглядело ужасающе. «Сох — это лось, значит», — вспомнились слова всезнающего Зубрилова и немного успокоили нервы.

Борис пробирался между болтающимися вокруг него кусками, пытаясь догнать друзей, силуэты которых виднелись впереди. За то время, что Борис наверху прощался с солнечным лучом и боролся со страхом, они уже успели отойти достаточно далеко. Теперь он был почти уверен в том, что зря затеял этот поход и что вот-вот непременно случится что-то страшное, но понимал: он уже не в силах остановить происходящее. Будто запустился некий необратимый процесс, над которым он был уже не властен.

Вскоре Борис догнал их, столпившихся перед преградой. Шесть лучей были направлены на большую дверь из ржавого железа, вставленную в стену из темного крупного кирпича. Дверь выглядела, как музейный экспонат, извлеченный при раскопках, — она была обезображена такой коркой ржавчины, будто ржавела здесь целую тысячу лет. Под бугристым рыжевато-бурым слоем проступали полукружья заклепок, скрепляющих металлические пластины, — похоже, дверь была приличной толщины.

— Вот это да! — присвистнул Генка, привычным жестом сдвигая на затылок кепку. — Потайной ход!

— Бункер какой-то, — мрачно проворчала Лера, не разделяя его восторга.

Старик суетился, роясь в карманах. Его керосинка стояла у ног. Потом вдруг раздосадованно воскликнул:

— Вот же незадача! Ключ забыл! Придется лезть за ним наверх!

— О, я за это время просто лопну от любопытства! — Голос Генки прозвучал разочарованно. Он, видно, уже приготовился к созерцанию золотых россыпей.

— А, может, кто сбегает по-молодецки? — Старик вдруг поднял керосинку и осветил ею Бориса. — Сходи ты, быстрей будет.

Искаженное языками пламени лицо хозяина выглядело еще более зловещим.

— Ладно, а где ключ? — ответил тот, чувствуя, как на душе заскребли кошки.

— Раз в карманах нет, значит, на гвозде висит под телогрейкой, у входа. Глянь, там он, точно там. Других-то ключей у меня не водится. Больше запирать нечего. — Смех старика прозвучал омерзительнее зубовного скрежета.

Борис пошел выполнять просьбу, цепенея от мысли, что все происходит не так, как он себе представлял. Думал, старик приведет их к какому-то месту в лесу, где им еще придется повозиться, долго рыть землю, и, вполне возможно, они так ничего и не найдут, но зато получат удовольствие от приключения и просто весело проведут время. Ни в какие подземелья, наполненные воняющей гнилой лосятиной, Борис спускаться не планировал. Предчувствие страшной беды бетонной плитой давило на сердце, пока он торопливо поднимался по заходящейся в тоскливых всхлипах лестнице. Ему не хотелось оставлять друзей наедине со странным дедом. Возникло ощущение, будто он их предал, бросил на растерзание.

На неубранном столе еще дымились их кружки с чаем. Солнечный луч уперся в огромную тарелку с нарезанной ломтями вяленой лосятиной, и Борис вдруг испытал приступ тошноты. Мясо выглядело отвратительно — неестественно красным, будто сырое. Прозрачные бусины жира проступили на нем, как сукровица на ободранной коленке. Интересно, сколько же лосей убил старик, если все подполье увешано длинными мясными лоскутами? Вдруг вспомнилась игра в прятки, когда, еще будучи первоклашкой, он нашел убежище в школьном гардеробе. Была как раз зима, и он засел среди свисавших с вешалок пальто и курток, надежно скрывшись от посторонних глаз. Подполье напомнило ему школьный гардероб, только вместо одежды повсюду свисало мясо.

Ключа под телогрейкой не было. Не оказалось его и под курткой. Борис снял с вбитых в стену гвоздей стариковскую одежду и обшарил в ней все карманы — никаких ключей! Неужели старик обманул его?

Солнечный луч, наполнявший комнату золотистым сиянием, вдруг потускнел, и сразу же серые тени выступили из всех углов. Странные скрипы и шорохи понеслись отовсюду. Тяжелые вздохи вырвались из невидимых ртов, им вторил чей-то невнятный сердитый шепоток. Шестым чувством Борис уловил чье-то присутствие. В избушке кто-то был — неосязаемый, незримый, но абсолютно реальный. Этот кто-то источал неуловимый для обоняния, но проникающий в каждый уголок души запах — боли, горя, неизбежности, обреченности. Так пахнет на похоронах — скорбными слезами и невосполнимой потерей. Так пахло то утро, когда однажды отец сказал ему, что мамы больше нет.

Взгляд Бориса испуганно заметался по стенам и нехитрой мебели в попытке обнаружить движение или тень, принадлежащую таинственному невидимке, но ничего странного или подозрительного не заметил.

Медленно переставляя ноги, будто балансируя на краю пропасти, он направился к темнеющему в полу проему. Хлипкая лестница застонала и задрожала под его весом. Тонкие перекладины прогибались, угрожающе поскрипывая. Вдруг к их тихому скрипу прибавился другой, более громкий и заунывный, идущий из глубины подземелья. Будто скрипели ржавые петли открывающейся двери. А затем раздался лязг металла, похожий на выстрел, и Борис от неожиданности оступился и сорвался вниз. Хорошо, что земля была уже близко и он ничего себе не сломал. Что это было? Похоже на захлопнувшуюся железную дверь! Может быть, старик все-таки нашел в своем кармане ключ и открыл ее? А почему тогда она захлопнулась? Ответы находились на расстоянии нескольких шагов. Раздвигая мясные лоскуты, болтающиеся в воздухе, он помчался к тому месту, где остались ждать старик и его друзья. И он уже понял, что опоздал.

Колючие мурашки побежали по коже, обжигая ее морозом. Однажды Борис уже испытал такое. Тогда ему было всего пять лет. В ту ночь ему снилось, что мама уходит от него. Он стоял ночью на пустынной дороге, освещенной луной, и смотрел на удаляющийся мамин силуэт. Она иногда оборачивалась и махала ему с улыбкой. Борис вдруг понял, что мама уходит навсегда. Стал звать ее, умолять, чтобы она осталась, но мама лишь оборачивалась и грустно улыбалась. Борис уже не мог разглядеть ее лица, но знал, что оно печальное. Будто она не хотела уходить, но должна была. Он кричал и плакал, пока не проснулся. Первой мыслью в момент осознания реальности было бежать к маме, проверить, не ушла ли она. В родительской спальне был только отец. Он сидел на полу, усыпанном осколками битого стекла, и плакал. Увидев его, Борис, как и сейчас, понял, что опоздал.

Старик стоял у кирпичной стены, освещенный тусклой «керосинкой». Рядом никого не было. Железная дверь тонула во мраке. Борис направил на стену луч фонаря, отыскал очертания проема. В глаза бросилось небольшое глухое окно в центре двери, едва заметное среди разводов многовековой ржавчины. Он случайно заметил его по выпуклым петлям, и ужас пронзил его насквозь. Как на тюремных камерах! Через такие «окна» надзиратели подсматривают за узниками. За узниками! Да что происходит?!

— Где все?! — заорал он диким голосом. — Ты что, их запер там?!

— Не шуми, — проскрипел старик невозмутимо. — Не мог же я посвятить в тайну клада всех твоих друзей. Это семейный секрет, и передать его я могу только тебе.

— А ну, выпусти их! Немедленно! — Борис бросился к двери в поисках ручки, нашел, схватился, потянул на себя, упершись одной ногой в стену. Дверь, конечно, не шелохнулась. Из-за нее слышались слабые звуки — похоже, крики запертых с той стороны друзей.

— Пусть посидят там немного. С ними ничего не случится. — При этих словах костлявая стариковская рука, неожиданно тяжелая, легла на плечо Бориса.

— Ты обещал показать нам клад! А сам заманил в темницу! — От панического ужаса Бориса сотрясала крупная дрожь.

— Обещал, и покажу. Но лишь тебе. Ты мой внук.

— Я не твой внук! Я тебе наврал! — срывающимся голосом завопил он.

— Ты мой внук, просто не знал этого. Я сразу учуял в тебе родню. Мое чутье никогда меня не подводит.

— Что за бред?! Я тебя обманул! Ты послал письмо не на тот адрес!

— Я не знал адреса, но верил, что однажды мое письмо попадет к тебе и приведет тебя сюда. Так и вышло. А теперь я должен тебе многое рассказать, — Пальцы старика впились в плечо Бориса, точно металлические клешни. — Идем наверх и там поговорим.

— Сначала открой чертову дверь! — Попытка высвободиться оказалась безуспешной, лишь причинила боль.

— Слушай меня, если хочешь поскорее освободить своих друзей! — злобно прорычал старик. — Иди за мной. Или оставайся здесь, но тогда ты ничем им не поможешь!

Борис понял, что спорить с сумасшедшим дедом бесполезно. Приблизив лицо к двери, он крикнул во всю силу своих легких:

— Я вернусь и выпущу вас! Не бойтесь! Подождите немного!

Вряд ли они услышали его: ведь он сам едва различал их далекие голоса, сливающиеся в единый приглушенный крик, едва проникающий через массивную преграду.

Старик отпустил его плечо и направился к светлому квадрату в потолке подполья. Борису ничего не оставалось, как пойти следом. По пути он умоляюще говорил ему в спину:

— Я просто пошутил! Отпустите моих друзей, и мы уйдем! Не надо нам клада! Мы просто хотели устроить себе приключение. Нам ничего не надо!

Старик не оборачивался. Мимоходом зачем-то снял с балки огромный кусок мяса, обрезав веревку, и, прижимая его к боку, поднялся по лестнице, почти не придерживаясь за нее. Борис удивился координации его движений. Сам он полз наверх, перемещаясь по ступеням, точно гусеница. Оказавшись в комнате, хозяин направился к выходу из дома и, распахнув деревянную дверь, оглянулся, бросив на гостя мимолетный взгляд: идет ли. Убедившись, что тот никуда не делся и следует за ним по пятам, вышел наружу.

Они сели на самом краю обрывистого, укрепленного деревянными столбами берега. Было тепло и солнечно. Легкий ветерок клонил к воде послушные ивы, и те полоскали в ней пучки зацепившихся за ветви высохших водорослей, похожих на длинные бороды столетних старцев. Идиллию портил лишь запах — омут нестерпимо вонял. Но старику, казалось, это даже нравилось. Он с довольным видом подергал носом, втягивая воздух, пожевал потрескавшимися сухими губами и произнес, задумчиво глядя на озерную гладь:

— Я так давно ждал тебя, внучек…

Борис не возражал. Он и так сказал сто раз, что не внук ему и просто пошутил — все было бесполезно. Теперь он решил подождать, выслушать старого безумца до конца.

— Я ждал тебя, чтобы передать секрет. Двери потустороннего мира не отворятся мне до тех пор, пока я не найду себе замену. А это непросто. Ведь нельзя передать секрет кому попало — его не каждый сможет принять. Не каждому по силам обладать им. Чтобы дело удалось наверняка, лучше всего передавать секрет кровному родственнику — это сказал мне мой дед, от которого я узнал о секрете. Ну, а ты мой внук, значит, достоин. — Старик зачем-то погладил лежавший рядом с ним на траве кусок мяса. Борис терялся в догадках, что же тот собирается с ним делать. Не мог же он съесть его, такой огромный даже для десятерых!

— Я — хранитель клада Кучума, — продолжал старик. — Ты и во сне не видал такого несметного богатства! Там столько золота и драгоценных камней, что целый город можно превратить в богачей. Много народу могло б жить безбедно, купаться в роскоши. Но это все мое, и мне никогда не хотелось потратить даже копейку. Я лишь давал немного матерям своих детей, чтоб им было чем их кормить. А детей у меня было двое. Два сына. Первый исчез, когда ему было лет тринадцать — как тебе сейчас. Как раз тот возраст, когда человек становится способен к осознанному выбору. Я ждал его, знал, что он вернется обратно. Он и вернулся, но стал совсем другим, больным и слабым. Пилюли какие-то глотал всегда, они его разум помутили. А потом вдобавок его девка деревенская к рукам прибрала — приворожила. Будто не знала, что от приворота никакой любви не бывает. Совсем пропал парень, в живой труп превратился. Такому секрет не передать.

Удивление Бориса возрастало: с чего это старик в такие подробности его посвящает? Для чего это все рассказывает?

— И вот стал я подумывать о другом сыне, хотя и был уже очень стар. Обезобразили меня годы так, что никто из женского полу на меня без ужаса смотреть не мог. Как жену найти? Пришлось хитростью заманить да в темницу посадить. Я ее не обижал. Кормил хорошо, гулять водил даже. Особенно, когда сын родился — вместе с ней гуляли вдоль озера, я его на руках носил. Нарадоваться не мог. И она, вроде, привыкать ко мне стала, уже не орала дурниной, когда я в темницу к ней заходил. Я разрешил ей в избе жить, запирать перестал. А она взяла и сбежала однажды вместе с пацаном. И остался я снова один, а годы все шли. Устал я, на покой хочу, но хозяин не позволяет. Как хорошо, что ты пришел! Сынок ты мне, значит.

— Ну, это ваще! — не выдержал Борис. — Какой я тебе сынок? То внучек, то сынок. Что-то запутался ты, дед!

— Я знал, что тебе трудно будет поверить. Потому и писал в письме «внучек». Я ведь старый совсем, а разве бывают у стариков такие юные сыновья? Решил, что расскажу при встрече.

— Но это бред! Полный бред! — Борис возмутился, забыв о страхах. — У меня есть отец, так что придется тебе другого сына поискать. Ошибся ты, дед!

— Говорю тебе, что кровь родную чую! Мать твоя сбежала с тобой, трехлетним. По лесам плутала три дня, и однажды отец твой подобрал ее на дороге, еле живую. А потом женился на ней и ребенка усыновил. Не веришь — сам спросишь, когда он сюда придет! — выпалил старик так уверенно, что у Бориса в душе что-то дрогнуло. «Неужели… правда?! Быть не может! — подумал он испуганно. — Не верю, что это чудище может быть моим отцом! Я и не похож на него, слава Богу!» Вслух спросил:

— Откуда тебе знать, что жена твоя по лесам плутала да замуж вышла? Ведь она сбежала от тебя? И почему ты решил, что мой отец сюда придет? Он не знает, где я нахожусь, я ему не говорил.

— Порой я вижу то, что для меня незримо. Порой вижу и то, что еще лишь грядет. Это дар Стерегущего. Он щедр и тебя одарит. Будешь силен и здоров, проживешь долго. И вся сокровищница будет твоя! Пока наследнику секрет не передашь, как надоест на этом свете.

— Ну и скажи, зачем тебе сокровища, если ты живешь в старой хибаре и у тебя даже мебели нормальной нет? Кому нужна такая жизнь? — усмехнулся Борис. — Это ж глупо — сидеть на золоте и ничего не тратить!

— Это ты говоришь, пока Стерегущего не узнал. Пора тебе ему поклониться. — Ответ старика прозвучал туманно и встревожил Бориса: о каком еще Стерегущем он все время лопочет? Звучит как-то нехорошо.

— Ну и где он, Стерегущий твой?

— Он в потустороннем мире, но ты можешь его позвать. Возьми мясо в руки, опусти в воду, но не отпускай. И жди.

Борис брезгливо покосился на коричневатый заветренный кусок, по которому ползали полчища мух.

— А сом мне руку не откусит, случайно? — спросил он с опаской.

— Давай, делай, что говорю, — поторопил его старик. — Шибко разговорчив!

Борис пожал плечами и решил, что лучше не спорить. Надо побыстрее сделать все, о чем просит выживший из ума дед, и тогда, может быть, он освободит его друзей. А уж драпать они отсюда будут со скоростью света!

Мясо было тяжелое. Стоя на четвереньках, Борис погрузил его в воду, разогнав зеленую пузырчатую пленку. Интересно, долго ему стоять в такой позе? Не очень-то удобно. Шли минуты, но водная гладь оставалась неподвижной. Старик молчал, вперив взгляд в то место, где рука Бориса исчезала в воде, и как будто дрожал. Неужели боится? Чего? Не мог же он изобразить страх, да и зачем?

Изумрудная пленка закачалась и подернулась рябью: то ли ветер усилился, то ли что-то большое двигалось под водой. Вдали, возле ивовых зарослей, послышался всплеск, следом — еще один, уже ближе. И вот уже весь омут взволновался, волны буграми покатили от центра к берегам, хлынули на траву. Брюки у Бориса намокли. Он хотел отшатнуться, но старик злобно зашипел:

— Стой, как стоишь! Глянь, идет уже. Разозлится и целиком заглотит.

Угроза прозвучала убедительно. Борис вдруг почувствовал себя наживкой, червяком, болтающимся на крючке, вокруг которого кружат голодные зубастые рыбы. Что-то холодное коснулось тыльной стороны руки. Кусок мяса, казалось, ожил, вырвался из крепко сжатых пальцев. Борис в ужасе выдернул руку, едва удержавшись, чтоб не рухнуть в воду. Оттуда на него кто-то смотрел — невидимый, но ощутимый, как и таинственный невидимка в избушке.

— Поклонись ему! — ударил в ухо жаркий шепот старика. — Поклонись ему! Поклонись ему! Поклонись ему! — Одинаковые фразы сыпались из него непрерывно, будто программа в его мозгу дала сбой, «зависла».

Вдруг Борис увидел в мутной воде странную картину. Будто перед ним появилась дорога, уходящая в глубину, а на дороге — фигура матери в зеленом платье. Длинные темные волосы качаются в такт ходьбе, завитки подпрыгивают между лопаток. Она уходит все дальше от него, не оглядываясь, а ему так хочется увидеть ее лицо и улыбку!

— Мама! — закричал Борис отчаянно. — Мама! Мама, вернись!

Его грубо дернули за воротник, и, потеряв равновесие, Борис упал на траву. Перекошенное от ярости лицо старика склонилось над ним. Из темной щели между искривленными губами вырвалось злое шипение:

— Ш-ш-ш!!! Тиш-ш-ше, прогневаеш-ш-шь…

Дары светлой богини

«Тайный шорох лесной

Пробуждает мой страх.

Кто-то сильный и злой,

Видно, замер в кустах.

Мчусь, не чувствуя ног,

Всем дыханьем моля:

„Заступись, светлый Бог,

Защити, Мать-Земля…“»

Лада бежала по лесу так быстро и, что самое удивительное, легко, будто всю жизнь занималась подготовкой к этому забегу, делая длинные скачки с изяществом и прыткостью лани, чего от себя совершенно не ожидала. Она не могла сказать, как долго длилась гонка, — ей казалось, целую вечность. Ловко перепрыгивая через коряги и пни, поваленные деревья и овраги, она вовремя взмывала ввысь перед очередным препятствием так высоко, что даже начала подозревать, не появились ли чудесным образом у нее крылья за спиной? «Адреналин бурлит в крови после перенесенного шока — вот откуда такие невиданные способности», — пришло ей в голову. И все же силы кончились, причем внезапно, и она, как заводная игрушка, истратившая завод, резко замедлила ход, ткнулась коленями в мягкую, покрытую хвойной подстилкой землю и повалилась на бок, жадно хватая ртом воздух.

Соленые капли смочили губы. Что это — слезы или пот? Или все вместе? Лучше бы это была вода. За один лишь глоток она, не раздумывая, отдала бы сейчас несколько лет жизни. Да и вообще, ценность собственной жизни как-то сильно упала в ее глазах после убийства Федора. Странно, если учесть, что в прошлом общались они редко. Между ними никогда не было обмена многозначительными взглядами и туманными намеками, ничего такого, что могло бы привести в будущем к сближению. Никогда не было — до сегодняшнего утра. Но сегодня Лада почувствовала, что он мог бы стать ее любимым… Вспомнилось, как Федор под дулом ружья бросился на схватившего ее мужчину. Знал ведь, что силы не равны. Наверное, не верил, что сможет ее спасти, просто не мог поступить иначе. Не мог смотреть, как на ней рвут платье… Неожиданный смешок вырвался из ее горла: она вспомнила сказанную им фразу, когда круглые консервные банки с тушенкой высыпались из рюкзаков: «А вот и ваше золото». Хорошее же у него, похоже, чувство юмора, если он мог пошутить в такой момент! Интересно, а о каком золоте говорили незнакомцы? «Нам один местный рассказал, что в этих лесах золото в вороньих гнездах горкой насыпано», — вспоминала Лада. Глупость какая! Или странная шутка, смысл которой до нее не дошел? В памяти возник образ второго парня — того, что держал ружье. Его спортивный костюм был густо покрыт пятнами птичьего помета. Неужели и впрямь исследовал гнезда в поисках драгоценного металла?

Перебирая в уме подробности роковой встречи, Лада вдруг заметила, что солнце клонится к закату. Небо над ней, виднеющееся в просветах между сосновыми кронами, слегка порозовело. Еще пара часов, и на землю спустится ночь. Вряд ли ей удастся выйти из леса в темноте — фонарь ее остался лежать в траве рядом с выпотрошенным рюкзаком и… телом Федора. Острая жалость пронзила сердце от мысли, что он лежит там сейчас в той же неудобной позе, уткнувшись лицом в землю, а из пулевого отверстия на спине давно перестала течь кровь… Лада усилием воли прогнала жуткую картину. Надо было двигаться дальше. Наверняка дети давно добрались до избушки старика, и страшно подумать, что там сейчас происходит.

Она села и огляделась. Кругом только желто-коричневые стволы сосен, сливающиеся вдали в сплошную стену. Паника охватила ее, когда стало ясно, что старая тропинка теперь неизвестно где. Во время панического бегства Лада об ориентирах не думала. Придется идти, куда глаза глядят. Она встала и расправила мятый подол платья. Пальцы коснулись вышитых гладкой алой нитью символов, украшающих сероватую грубую ткань. Славянские обереги. Она ничего в них не понимала, но знала, что каждый крестик или звездочка имеет свой смысл. «Обережное платье богини Лады, — вспомнила она слова Алевтины. — Что ж, только на него и остается надеяться. Может быть, богиня заметит меня сверху в этом наряде и направит мои ноги по верному пути».

И Лада пошла наугад, понимая, что шансов выйти из тайги у нее немного. Не только опасность встречи с лесными хищниками пугала ее. Голову наполнили воспоминания о детских страшилках: «Никогда не сходи с тропы, или буки унесут тебя!» Никто из детей не знал, как выглядят эти буки, никто их никогда не видел. Считалось, что те, кто видел, уже не могли об этом рассказать. Ладе буки представлялись в детстве маленькими злобными существами, покрытыми густо, как шерстью, хвойными иголками намного тверже и острее настоящих. И хотя размером они в ее воображении были не больше вороны, но нападали стаями и уносили своих жертв, вцепившись в них острыми когтями. Поэтому их и не видел никто — они сливались с лесным фоном. Их колючие шкурки было не отличить от сосновых лап. А хаотичные движения скачущей по макушкам сосен стаи выглядели так, будто это ветер резвится, качая ветви из стороны в сторону. Буки хватали только одиноких путников, поэтому через лес ходили толпой, наступая друг другу на пятки. Но стоило кому-то зазеваться на миг, отвлечься, отойти на пару шагов, чтобы сорвать несколько спелых ягод, упругий гриб-боровик или нежный диковинный цветок — и все, поминай, как звали. Так пропала одна из сестер Лады. Все друзья и подруги хором утверждали, что ее унесли буки. И мама тоже так сказала. «Ксения нарушила запрет и отстала от всех, вот почему так случилось!» — часто твердила она, боясь потерять двух дочек — лишь они остались от многодетной семьи. В тот день на сестре было длинное коричневое платье в белый горошек, а на груди висел кулон, подаренный отцом, — серебряный диск размером с пятирублевую монету со славянским символом, изображенным в виде перевернутой буквы «А». С обратной стороны была нанесена гравировка «Дочке Ксении в десять лет. Пусть Велес хранит тебя». На вопрос, кто этот Велес, отец пояснил, что это темный бог, который постоянно борется со своей темной стороной, то есть старается стать хорошим. Это лесной бог, покровитель чащ. Отец надеялся, что его защита убережет дочь от злых сил. Но Ксения пропала, и, как ни прочесывали местность, так и не нашли даже ее останков. Ходили слухи, что во время поисков кто-то слышал девичьи крики о помощи, идущие из-под земли, и поэтому все в деревне были убеждены, что нечистая сила утянула Ксению в «пекло». Эти разговоры приводили Ладу в ужас. Однажды ей приснилось, что она стоит в темном подземелье у края бездонной пропасти, наполненной белым клокочущим огнем, от которого ее отделяет тонкая прозрачная перегородка, плывущая волнами, как раскаленный воздух во время полуденного зноя. Лада стояла перед «пеклом», чувствуя его жар, и душа ее съеживалась, будто была обречена отправиться на вечные страдания в огненную бездну. Проснувшись наутро в холодном поту, она надеялась, что сон вскоре забудется, как обычно. Но вид «пекла» навсегда врезался в ее память, будто она видела его наяву.

Все жители Камышовки поклонялись многочисленным древним славянским богам, придерживаясь языческой веры, хотя и посещали православную церковь, деревянный купол которой возвышался над домами, сверкая сусальным крестом. Легенды, передаваемые из поколения в поколение, никак не хотели забывать, но так же охотно молились Иисусу.

Однажды, еще до исчезновения Ксении, мать вернулась из церкви и раздраженно бросила отцу: «Слышь, что поп сегодня сказал? Потому люди у нас пропадают, что Бога христианского в сердце не чтим, а кланяемся богам языческим. Я вот думаю, а что, ежели так оно и есть? Ты бы поснимал с детей свои побрякушки от греха… Обереги эти… И дочку младшую Ладой больше не зови. А то выдумал: имя в честь богини! Лидка она, сколько раз тебе говорить? Чую, беды одни от богов твоих. Пойдем лучше завтра со мной в церковь, на крещение тебя запишем к батюшке?» Отец в ответ улыбнулся только, ничего не сказал. Когда он так делал, мать не смела с ним спорить. Да и как спорить с молчуном? Бесполезно ругать его: вовсе уйдет в сарай или на огород, потом еще весь день молчать будет. Он не спорил никогда — не любил. Но и от веры своей языческой отступаться не собирался. Лада до сих пор носила подаренный им оберег «Звезду Лады». Наверное, потому и жива еще. А вот Ксении ее Велес почему-то не помог…

С каждым шагом лес темнел, будто невидимый художник в стремлении усилить контраст оттенков понемногу добавлял к изумрудной зелени сосновых крон черную краску и слишком увлекся процессом. Чернота проступала всюду, сменяя умирающую солнечную позолоту. Давно забытые детские страхи ожили и зашевелились вокруг — на дрожащих ветвях и в глубоких дуплах, в густой траве и колючих кустах, под высохшими корягами и в выеденных короедами углублениях пней, в белесом тумане на дне овражков и в мертвой воде застоявшихся луж, которые попадались все чаще. Иногда Лада не замечала их, скрытых в траве, и промочила ноги. Теперь в кроссовках звучно хлюпала вода. Земля под ногами стала упругой, пружинила, как толстый резиновый мат. Это был грозный признак заболоченной местности.

Поблизости раздался громкий щелчок, будто треснула толстая ветка. Лада остановилась и посмотрела в ту сторону, откуда донесся звук. Густые заросли каких-то голых корявых кустов заполняли пространство между сосновыми стволами. Переплетения ветвей издали казались копной спутанных, сто лет нечесаных волос. Там тоже кто-то был. Тоже — потому что Лада давно уже почувствовала присутствие невидимых существ. Они следовали за ней по пятам, выдавая себя неосторожными шорохами. Скорее всего, они собирались на нее напасть, лишь выжидали удобный момент. Может быть, тянули время, наслаждаясь ее страхом, как гурман растягивает удовольствие перед трапезой, вдыхая аромат изысканного блюда.

Огромный куст пошевелился — не отдельные его ветки, а весь, целиком. Переместился в сторону, словно не был привязан корнями к земле. Метнулся и замер, тут же потерявшись на фоне остальных. Лада пыталась взглядом выделить его из гущи, но видела лишь заросли обычного кустарника. Она стояла в оцепенении и смотрела на него, пока не зарябило в глазах. Потом произнесла вслух: «Показалось!», хотя знала, что это не так, — просто чтобы подбодрить саму себя, — и пошла дальше.

Через несколько минут Лада боковым зрением заметила движение справа. Что-то большое и темное промелькнуло рядом. Конечно, повернувшись, она никого не увидела. Почувствовала боль в ладонях и только потом поняла, что от страха сильно сжала кулаки, отчего ногти глубоко вонзились в кожу.

У подножия одной из сосен неподалеку возвышался гигантский муравейник, не меньше метра в высоту. За ним виднелись голые спутанные ветки кустарника, похожего на тот, где она заметила оживший куст. Убедившись, что никто не мчится к ней, собираясь наброситься, Лада осторожно пошла дальше, но уже через несколько шагов остановилась как вкопанная, — определенно, кто-то только что пробежал сбоку! И снова заметила огромный голый куст, прислонившийся к сосновому стволу. Выглядело это неестественно: кусты так близко к соснам не растут! Или растут? Или это не куст? Странный звук, похожий на тяжелое сиплое дыхание, заставил ее вздрогнуть. Куст дышит? Или все-таки это не куст? Но что тогда? Она впилась взглядом в гущу спутанных ветвей, и вдруг ее будто током пронзило: на серо-коричневом фоне проступили черты человеческого лица — лоб, нос, подбородок и прикрытые веками глаза. «Конечно, это просто игра воображения», — успокаивала себя Лада. Но в следующий миг ужас сотряс ее: глаза начали открываться! Из-под сухих серых век брызнули полосы оранжевого света, похожие на лучи солнца во время заката. «Сейчас он увидит меня, и тогда — конец!» — мелькнула паническая мысль, и ноги сами взметнулись в воздух, устремляясь прочь от этого места.

Убежать далеко не удалось. Лада с ходу влетела в болотную жижу и плавно погрузилась по грудь. Попыталась выскочить — увязла по шею. Замерла в панике. Что теперь? Ждать, когда болото поглотит ее целиком? Ведь помощи ждать неоткуда. Огляделась. Прежде густой, сосновый бор теперь поредел, среди сосен кое-где белели тонкие кривые березки с болезненно-желтой листвой или совсем без нее, с обломанными почерневшими макушками, похожими на обгорелые спички. На болотистой земле деревья росли трудно, страдали от избытка влаги, зато стеной стоял высокий камыш, окружая блестящие лужицы воды, подернутые зеленым налетом. В одну из таких лужиц, дно которой оказалось зыбкой трясиной, и угодила Лада.

Ей вдруг вспомнился учитель йоги, несколько уроков которого она посетила прошлым летом, поддавшись влиянию одной знакомой, увлекающейся разнообразными восточными практиками. Ладу надолго не хватило. Кажется, сомнения в адекватности их учителя закрались после того, как тот совершенно серьезно сообщил им, что в своем самосовершенствовании достиг уровня, позволяющего левитировать. Лада тогда не сразу поняла, о чем он говорит. Слово было ей знакомо, а вот смысл его вспомнить не могла. Учитель пояснил сам: он может поднимать свое тело в воздух. Для этого силой мысли он внушал себе, что его вес легче воздуха, и отрывался от земли на несколько сантиметров. Правда, происходило это лишь после многочасовых медитаций, поэтому на занятии он продемонстрировать подобное чудо не мог, зато обещал, что каждая из его учениц способна добиться такого результата, если будет продолжать посещать его уроки. После этого Лада охладела к йоге, и уговоры подруги на нее не подействовали. Спустя примерно полгода после этого подруга хвасталась, что тоже теперь может левитировать, но Лада была уверена, что та просто внушила себе это, сгорая от желания научиться летать. Тогда Лада сочла ее глупой и легковерной. Теперь же она горько сожалела о том, что бросила йогу. Способность левитировать сейчас ей бы очень пригодилась.

Лада подняла лицо к багровеющему небу, высвободив подбородок из вязкой жидкости. В глазах защипало от слез. Все это было уже чересчур. Все это было слишком для нее. Убили Федора, а вскоре смерть придет и за ней. Бедные дети! Бедный Борис! Что будет с мальчишкой, когда он узнает, что отец его погиб? Ведь бедный ребенок и так вырос без матери!

Она стояла, боясь дышать, и, задействовав всю силу своего воображения, пыталась представить себе, что ее вес легче густой грязи, в которой она медленно тонула. Вдруг не соврала подруга, и человек в самом деле способен силой мысли уменьшить свой физический вес почти до нуля? Однажды Лада смотрела передачу о настоящих индийских йогах, которые могли повышать и понижать температуру своего тела до невероятных значений, ломали камни сухими, хрупкими на вид, ладонями, спокойно расхаживали по раскаленным углям и осколкам стекла и еще много чего могли! Сейчас Ладе жизненно необходимо было срочно научиться левитировать, чтобы выбраться и найти пропавших детей. Возможно, они уже дошли до избушки, стоящей на краю зловонного омута, из которого в любой момент могло появиться нечто смертоносное.

Но никакие мысленные усилия представить себя пузырьком воздуха, стремящимся всплыть, не помогали — холодная болотная жижа коснулась щек. Осталось недолго. Несколько минут. Скоро она сгинет в болотной трясине, навеки похороненная неподалеку от Камышовки, где родилась и выросла. Прожорливая Камышовка! Зря Лада надеялась, что покинула ее навсегда, избежав участи, постигшей остальных ее жителей. Вот эта участь и добралась до нее. Так, видно, было на роду написано. И платье «обережное» не спасло.

Холодная тестообразная масса уже щекотала лоб, и Лада зажмурилась, готовая сделать последний вздох. Вдруг кто-то больно вцепился ей в волосы и дернул. Голова ее вынырнула из трясины, и она почувствовала, как ее тянут куда-то. Тело медленно перемещалось в вязкой жиже, но увидеть Лада никого не могла, лишь слышала чье-то сопение сзади. Вскоре ее выволокли на твердую поверхность и отпустили. Она села и огляделась. Рядом уже никого не было, только качался густой камыш.

— Эй! Кто вы? — хрипло крикнула Лада. В ответ крякнула невидимая утка. — Покажитесь! Вы спасли мне жизнь! — Тишина. Лишь звон комаров да вялое лягушачье кваканье. — Ну почему вы прячетесь? — не сдавалась Лада, уже начиная думать, что все это — агония умирающего мозга, и никто ее не спасал. На самом деле она уже захлебнулась в грязи, и вот-вот провалится в небытие. И вдруг до нее донесся шепот — такой слабый, что вначале показался шуршанием тронутого ветром камыша. В этом шуршании послышались отдельные слова.

— Ш-ш-ш… Лада, Лада, Лада, Лада-а-а… — Голос многократно произнес ее имя, постепенно слившись с кваканьем лягушки. Лада молчала, потрясенная. Она узнала голос матери.

— Ш-ш-ш… Кыш-ш-ш… Беги, беги, беги-и-и… — раздалось в камыше.

— Мама? — неуверенно шепнула Лада.

— Кыш-ш…Пропадеш-шь… Беги-беги-беги… — Голос прозвучал отчетливее, и в нем появились угрожающие нотки. Зато теперь Лада была убеждена, что с ней говорит ее мать.

— Мама, где ты? Мама!

— Ш-ш-ш… Кыш-ш-ш… Кыш-кыш-кыш…

Все, других слов больше не было, только тревожное «Кыш-ш» неслось отовсюду из зарослей камыша, окружавших ее.

Лада встала, чувствуя, как предательски дрожат ноги — то ли после перенесенного шока в болоте, то ли после долгой пробежки перед этим. Тревога росла в ней с каждой секундой, хотелось мчаться прочь из этого странного места, но вот только еще бы знать, куда. Можно запросто снова угодить в зыбкую бездонную лужу или провалиться в трясину, скрытую в траве.

Порыв ветра налетел неожиданно, пригнув к земле стебли камыша перед ней. Лада решила, что это может быть знак, и сделала осторожный шаг, надавила ногой на землю и перенесла на нее вес, лишь убедившись, что не провалится. Раздвигая жесткие листья и упругие стебли, она пошла вперед. Спиной она чувствовала чей-то недобрый взгляд — чужой, не материнский. Страх стал расти у нее внутри, растекаясь по жилам холодным огнем. Подгоняемая им, точно ударом хлыста, Лада ускорила темп и, выбравшись из зарослей, припустила бегом. В сгущающихся сумерках белели березы, к ним она и направилась в надежде на то, что деревья в болоте не растут и у подножия одной из них можно будет присесть и перевести дух. Яростные порывы ветра, прежде пригнувшие перед ней камыш, теперь подгоняли ее, будто помогая бежать быстрее. Похоже, ветер был на ее стороне. Вдруг без всякого предупреждения хлынул ливень, неожиданный и мощный. Холодные струи нещадно хлестали ее, но Лада была даже рада — они смыли с нее болотную грязь и ошметки водорослей. Зато вымокла трава, и сидеть на ней было бы холодно и сыро. К счастью, на глаза попалась береза, ствол которой у корня изгибался почти параллельно земле, образуя своеобразное ложе, и лишь потом поднимался вверх, а густые ветви, нависавшие сверху, создавали подобие балдахина и почти не пропускали дождь. Это было настоящее природное чудо! Лада забралась с ногами на березовый ствол, улеглась, вытянувшись вдоль него, и позволила себе, наконец, расслабиться. Лежать было на удивление удобно: все неровности точно повторяли форму ее тела, будто эта береза выросла здесь специально для нее и как раз для такого случая. Лада в изнеможении закрыла глаза и вскоре уснула под мерный шелест листвы, вздрагивающей от дождевых капель. Всю ночь во сне она бежала по лесу, преследуемая полчищами хохочущих и визжащих невидимых тварей до тех пор, пока рассвет не потеснил чернильную тьму, и с первыми лучами утреннего солнца Лада открыла глаза.

Перед ней стояла незнакомая девушка и с интересом разглядывала ее. Вполне обычная девушка, если бы не странного вида зеленые волосы, обрамляющие лицо и струящиеся по плечам до самого пояса, в которых трепетала листва и качались на ветру цветочные бутоны. От нее исходил странный позвякивающий звук, и, присмотревшись, Лада с удивлением заметила, что платье незнакомки расшито маленькими серебряными колокольчиками, опоясывающими гирляндами ее стройное, как молодая березка, тело. Вокруг нее трепетали сотни ярких пестрых бабочек, подлетая так близко, что касались крылышками ее лица. Они садились на цветы, растущие из волос, и совсем ее не боялись, возможно, принимая ее голову за обычную лужайку.

— Наконец-то я тебя нашла! — произнесла девушка звонким голосом и улыбнулась, протягивая руку. — Вставай! Тебе надо спешить.

Лада коснулась ее ладони, но не ощутила прикосновения, будто пыталась потрогать мираж или тень, однако почувствовала, как неведомая сила увлекла ее вперед, помогая подняться с дерева. Теперь они стояли лицом к лицу, примерно одного роста и возраста. Лада увидела в ее огромных светло-голубых глазах свое отражение. В следующее мгновение она обнаружила, что вся девушка немного прозрачная — очертания леса проступали сквозь нее.

«Сон продолжается», — поняла Лада. С ней такое бывало, когда казалось, что проснулась, а на самом деле попадала в другой сон.

— Ты узнала меня? — спросила девушка.

— Конечно. Ты — богиня красоты, любви и счастья по имени Лада, — ответила она, подыгрывая своему сну.

— И я тебя узнала. Тебя назвал в мою честь твой отец, потому что увидел в тебе божественный свет. Ты родилась, чтобы остановить зло, пожирающее эти края. Ты сможешь изгнать Чернобога.

— Чернобога? Кто это? — удивилась Лада.

— Он — дух самых жестоких потаенных человеческих желаний, сотканный из непроглядного мрака подземных глубин, и пришел в этот мир с одной целью: разрушать человеческие души. Это воплощение могучего древнего зла, давным-давно призванное одним глупым и жадным человеком, спрятавшим в этих землях несметное богатство, добытое кровопролитием, жестокостью и обманом.

— Клад Кучума?! — ахнула Лада. — По историческим фактам, клад спрятан где-то в этих местах, но его так и не нашли.

— Чернобог стережет богатство, а взамен получает загубленные человеческие души, которые приносит ему в жертву тот, кто знает секрет клада. Длится это уже многие века, и сила Чернобога крепчает. Он жаждет, чтобы угас свет в душах людей всего мира, чтобы они не могли больше различать зло и добро, чтобы желания их стали чернее ночи.

— Но разве мне под силу справиться с ним? — недоверчиво спросила Лада. — Почему боги не прогонят его?

— Чернобог хитер и очень осторожен. Он никогда не покажется на глаза богам и действует через человека.

— Старик!

— Вот видишь, ты знаешь, где искать. — Девушка кивнула, и облако бабочек вспорхнуло с ее волос. — Ты выманишь Чернобога из омута. Он проникает туда из подземной реки, берущей начало в недрах Земли. Он почует тебя и придет.

— Как же он меня из-под земли почует? — скептически усмехнулась Лада.

— Ведь ты однажды уже встречалась с ним, разве не помнишь?

— Та ночь, когда мама пошла в избушку, — догадалась Лада.

— Да. Тогда тебе помог лесной бог Велес. Он не смог справиться с ним, лишь отогнал Чернобога, защитив тебя. Боги направили его в то место, чтобы спасти девочку, которая впоследствии поможет им изгнать Чернобога если не навсегда, то надолго. Они тогда уже все знали. Ведь ты особенная. Не замечала в себе ничего необычного?

— Хм… Ну, иногда я вижу темные тучки над головами людей, которые совершали ужасные поступки, убили кого-то.

— В тебе есть свет. Божья искра была дана тебе от рождения. И Чернобог увидел это и запомнил. Едва ты появишься на берегу, он выберется, чтобы тебя уничтожить.

— Так я буду приманкой?! А потом что? Когда он придет? — спросила Лада упавшим голосом. В памяти всплыла жуткая картина из прошлого: крыльцо избушки, освещенное луной, мать, лежащая на ступенях с разбитой головой, и шорох позади — влажное, склизкое поскрипывание травы, по которой ползло нечто огромное. Почему Лада никак не могла вспомнить, что было дальше? Помнила лишь, как оглянулась и уткнулась взглядом в блестящую глянцевую черноту. А потом очнулась уже на дороге к селу, где подобрала ее Алевтина. Что случилось тогда? Ее память до сих пор хранила это в секрете.

— Потом ты должна отправиться в обитель богов. Это поможет тебе увидеть незримое. — Девушка протянула ей тонкий полупрозрачный платок. — В нужный момент накроешь глаза и посмотришь сквозь вуаль. Как найдешь Горыню, зови его на помощь.

— Горыня? А это еще кто?

— Великан, полубог-получеловек, обладающий могучей силой. Один из сыновей Сварога и Матери-Земли.

— Ну, а кто тогда Сварог?

— Создатель мира. Горыня помогал ему при строительстве и двигал горы. Только он сможет справиться с Чернобогом. Равных по силе ему нет даже среди богов. Он охраняет выход из подземного мира Нави.

— Что-то плохо охраняет! — буркнула Лада, с трудом представляя себе, как будет искать этого гиганта.

— Чернобог хитер, я уже говорила. Он черен, как ночь, и сливается с тьмой. Опознать его можно по блестящей в лунном свете мокрой коже.

— О… Кажется, однажды я видела что-то такое. Только помню все очень плохо.

— Вид его так ужасен, что твоя память отказывается хранить воспоминания о нем, — был ответ юной богини. — Мы теряем время, тебе нужно спешить. Ведь ты хочешь спасти мальчика, и если не поторопишься, помочь ему будет уже нельзя. Он в большой опасности. Старый упырь усердно трудится над его душой прямо сейчас.

— Борис! Что с ним? Он жив?

— То, что грозит ему, намного хуже смерти.

— Я готова на что угодно, лишь бы спасти его и остальных. А если я найду этого Горыню, услышит ли он меня? Ведь он должен быть невероятно огромен, раз способен двигать горы.

— Для этого я дам тебе кое-что. — Юная богиня сорвала с платья серебряный колокольчик и протянула Ладе. — Вот, звони, как увидишь великана. Скорее всего, он спит, и божественный сон сможет прервать лишь божественный звук. Он узнает его и проснется.

Лада взяла из рук богини колокольчик, полюбовалась, как тот сверкал на солнце, завернула в платок и спрятала в карман. Ей не давал покоя еще один вопрос, и она, помявшись, все же задала его, хотя и страшно было услышать ответ:

— Хочу спросить еще кое-что… На болоте я слышала голос мамы. Что стало с ней? — Голос Лады задрожал.

— Лучше тебе не знать, — грустно ответила девушка.

— Мне это важно.

— Она — жертва Чернобога. Скитается в болотах, как и многие сгинувшие жители деревни. Их много здесь: лоскотухи, щекотухи, кикиморы, русалки — хохочут по ночам, плачут, заманивают путников в трясину и топят.

— Но меня не утопили! Наоборот, вытащили за волосы! — воскликнула Лада со слезами в голосе. Слышать об участи, постигшей ее мать, было тяжело.

— Она помогла тебе, потому что узнала в тебе дочь, и отогнала от тебя остальную нежить. Помоги и ты ей и другим мученикам — изгони Чернобога, чтобы освободить их души из его плена. Торопись.

— Но я совсем сбилась с пути. Не знаю, где нахожусь.

— Вот тебе третий мой дар. — Богиня сняла с волос голубую с черными прожилками бабочку (Лада такую расцветку никогда не видела) и подбросила в воздух. Та сделала круг над головой Лады и села ей на плечо.

— Как пойдешь, она полетит перед тобой и укажет дорогу. — Богиня ласково улыбнулась и подняла лицо к небу. — Посмотри, какое яркое сегодня солнце!

Лада взглянула на сияющий в вышине диск, зажмурилась на мгновение и… проснулась. Она по-прежнему лежала на березе, и никакой девушки с зелеными волосами перед ней не было. Жаль, что это был только сон! Как было бы хорошо, если б она и в самом деле могла изгнать зло и — как там его? — Чернобога! Никогда в жизни не слышала о таком. И чего только не приснится!

Лада с трудом отлепила тело от березового ствола — казалось, все бороздки и ложбинки на коре намертво впечатались в кожу. Опустила ноги в мокрую после дождя траву, в кроссовках звучно хлюпнуло. Страшно подумать, на что сейчас похожи ее ноги! От педикюра, наверное, не осталось и следа. Она сделала пару шагов, разминая скованное тело, и вдруг увидела, как в траве что-то блеснуло. Лада нагнулась, поискала взглядом и ахнула: перед ней лежал маленький серебряный колокольчик — в точности как из ее сна! Лада подняла его и тут заметила рядом полупрозрачный невесомый платок, похожий на вымокшую паутину. Взяла его, расправила. Точно такой платок ей подарила во сне богиня красоты, любви и счастья. Что она сказала? Поможет увидеть незримое! Лада поднесла его к глазам и посмотрела сквозь ткань — вроде бы, вокруг ничего не изменилось. Вдруг перед лицом ее затрепетала огромная бабочка — ну, конечно! — голубые крылышки с черными прожилками, она самая. Как все интересно складывается, если, конечно, это не очередное продолжение сна.

Бабочка порхала перед её лицом, и, как бы Лада ни отворачивалась, и ей ничего не оставалось, как повиноваться настойчивости своей магической проводницы. Она пошла за ней, сжимая в руке колокольчик, завернутый в тонкий платок. Ночные страхи отступили под сиянием солнца. Шагалось легко. Свежий ветер трепал подол платья и волосы, постепенно высушивая их. От голода немного мутило, но тут на глаза попалась земляничная полянка. Горсть недозрелых, но все же вполне вкусных и ароматных ягод уняла заунывное урчание в желудке.

Видения Ладу не беспокоили, ожившие кусты и притаившиеся в густой хвое колючие буки больше не чудились ей. Вскоре под ногами скрипнули знакомые доски старой тропинки — бабочка вывела ее на верный путь. Обрадовавшись, Лада зашагала быстрее.

Из глубины леса донесся гулкий металлический стук. Может, показалось? Лада прислушалась. Через несколько секунд стук повторился. Казалось, он доносился из-под земли и был похож на удар молота о наковальню. Очень странно слышать такое в глухой чащобе. Откуда здесь взяться кузнице? До деревни еще не близко, да и там некому ковать железо — она давно вымерла. Лада шла дальше, слушая редкие удары. Лязг! — Три шага. Лязг! — Пять шагов. Лязг! — Три шага. Лязг! — Семь шагов. Лязг! Интервалы между ними были неодинаковыми, и трудно было представить, что или кто может издавать подобные звуки. Страх вернулся снова.

Медвежья услуга

«Кто такой ты — медведь?

Бог лесной? Или сон?

Ты явился, ответь,

На предсмертный мой стон?

Смерть стоит за спиной,

И в глазницах — огни,

Если бог ты лесной,

То ее прогони!

Если зверь ты могучий,

Давай, не тяни,

Долго в хватке не мучай

И насмерть сожми…»

В тот момент, когда Лада поцеловала Федора в щеку, он не был мертв, но нарочно не стал открывать глаза, зная, что тогда она не уйдет, не сможет бросить его, живого. Он почувствовал тепло ее капнувшей слезинки, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Пусть она уходит, пусть спасется. Он не сможет бежать вместе с ней. Лишь услышав ее удаляющиеся шаги, Федор открыл глаза. Боль в спине под лопаткой была нестерпимой. С трудом повернув голову, он тут же пожалел об этом: открывшееся взору зрелище было ужасным. Огромный бурый медведь, глухо рыча, терзал бесформенный окровавленный кусок, мотая головой из стороны в сторону. Кровавые струи поливали траву вокруг него. Вдруг зверь будто почувствовал его взгляд — выронил жертву и обернулся, уставившись на него маленькими карими глазами. Затем он развернул свое крупное неповоротливое тело и, неуклюже переваливаясь, направился к нему. Федор зажмурился как раз в тот момент, когда косолапый гигант навис над ним, обдав горячим, пахнущим свежей кровью дыханием. Куртка затрещала по швам, подцепленная острыми клыками, и Федор от ужаса потерял сознание.

Придя в себя, он удивился, почувствовав, как что-то горячее и мокрое облизывает его спину. От этого было нестерпимо щекотно. Разорванная в клочья спортивная куртка в пятнах крови валялась рядом. Сильно пахло зверем. Вдруг твердые медвежьи когти вдавились в его плечо сбоку, но не вспороли кожу, а лишь толкнули, отчего тело его перевернулось навзничь. Над лицом Федора нависла огромная медвежья морда. С желтых клыков стекала густая тягучая слюна, капая ему на грудь. Медведь высунул широкий розовый язык и лизнул его кожу в том месте, где горела огнем рана от пули, продырявившей его насквозь. «Странно, — подумал Федор, цепенея от близости хищной пасти. — Почему медведь меня до сих пор не сожрал? Наелся, наверное, сытый. Решил поиграть». Ждать, когда же зубы зверя вонзятся в его плоть, было мучительно. Через мгновение Федор снова потерял сознание.

В следующий раз, когда он вновь осознал, что еще жив, его окружала темнота. По бокам была холодная сырая земля, и Федор сделал вывод, что лежит в какой-то яме, прикрытой сверху ветками, сквозь которые пробивался солнечный свет. «Ясно, медведь решил сделать из меня заначку», — пришла в голову горькая мысль. Странно, но боль в ране утихла, напоминая о себе лишь тупой ноющей пульсацией. Пошевелив простреленным плечом, Федор с радостью обнаружил, что может двигаться. Неужели ему повезло и пуля ничего не задела? А ведь он уже несколько раз простился с жизнью! Теперь же появилась надежда на спасение. Интересно, где косолапый? Удастся ли выбраться отсюда незамеченным? Осторожно, стараясь не шуметь, Федор принялся раздвигать ветки над собой, но они громко трещали, ломаясь. Хорошо же мишка его упаковал! Побольше веток навалил, спрятал от солнышка, чтоб он тут подольше не испортился, наверное.

Яма была неглубокой, и Федор, расчистив над собой проход, без труда выбрался наружу. Огляделся. Следов кровавой бойни нигде не было видно. Похоже на то, что медведь его уволок куда-то в другое место. Вокруг те же сосны, пейзаж особо не отличить от предыдущего, ориентиров никаких. Где теперь эта потайная тропа? В какую сторону направиться? Пока Федор раздумывал, сидя на краю своего укрытия, позади него раздались тяжелые шаги. Обернулся и обмер — опоздал! Его старый лохматый знакомый ковылял к нему с какой-то тряпкой в зубах. Федор молча смотрел, как медведь приближается, и уже приготовился к худшему, как вдруг признал в тряпке свой опустошенный рюкзак. Зверь подошел ближе, выронил ношу возле Федора и попятился назад. На расстоянии нескольких шагов косолапый уселся на землю и уставился на него с полуоткрытой пастью, будто лукаво улыбаясь. Вроде бы, нападать он не собирался. Федор взглянул на рюкзак. Неужели медведь принес его ему? Он подтянул к себе мешок, внутри что-то звякнуло. Консервы! Пара банок перекатывалась внутри, и было это весьма кстати! На счастье, Федор всегда носил в кармане брюк многофункциональный складной нож с множеством лезвий, в котором было и лезвие для открывания консервов. Несмотря на страх перед диким зверем, есть все же хотелось нестерпимо, и Федор принялся вспарывать податливую жесть, под которой скрывалась ароматная тушенка. Опустошив обе банки под пристальным взглядом зверя, Федор задумался о том, сколько же прошло времени, пока он валялся тут без сознания. Стекло на наручных часах оказалось разбито, стрелки отсутствовали. Судя по солнцу, готовому нырнуть за горизонт, близился вечер.

— Ну что, долго еще будешь на меня таращиться? — спросил он сидящего неподалеку медведя. Тот моргнул, облизнулся и закрыл пасть. — Что, отпустишь меня на волю или нет? — Федор немного осмелел, видя, что зверь не проявляет агрессии. Удастся ли уйти? Он медленно встал. Колени предательски подогнулись: видно, много крови потерял, сил идти не было. Федор пошатнулся, и в этот момент медведь решительно поднялся и, сердито урча, направился к нему. Пришлось сесть обратно. Сел и медведь, но теперь он был к нему гораздо ближе, мог запросто достать его своей гигантской лапой. Так они и сидели, глядя друг на друга, а небо медленно темнело над ними. Пока Федор мучительно думал, пытаясь найти выход из сложившейся ситуации, начали происходить какие-то странности.

Вначале прилетела огромная белая сова и села рядом с медведем. Заухала сердито. Он проревел, будто ей в ответ, и помотал головой. Было очень странно смотреть, как сова и медведь сидят рядышком, словно закадычные друзья. Неожиданно к ним присоединилась пара зайцев, стремительными прыжками выскочив из леса. Они сели рядом с совой, пискнули что-то, и Федору показалось, что их длинные уши дрожат от возмущения. Сова снова ухнула, медведь заворчал. Нет, это что такое?! Они, похоже, общаются! Дальше случилось нечто и вовсе из ряда вон выходящее. Цепляясь ветвистыми рогами за сосновые лапы, к ним вышел гигантский лось размером с небольшой дом и остановился возле медведя, глядя на него как-то укоризненно, исподлобья. Сова ухнула. Зайцы пискнули. Медведь взревел, и Федор мог поклясться, что косолапый в чем-то перед ними оправдывается! Все это выглядело очень плохо, потому что было не похоже на реальность. Может, у Федора мутится рассудок от потери крови, и, возможно, он умирает… Ну вот, еще какие-то звуки! Из глубины леса донесся взволнованный женский голос:

— Вот ты где, хулиган! А я-то с ног сбилась, везде тебя ищу! — Из-за деревьев показалась женская фигура в длинном, до пят, белом платье. Темные распущенные волосы развевались вокруг покрасневшего от быстрой ходьбы круглого лица. Лет сорок пять, определил Федор навскидку. Красавица какая! Огромные карие глаза, румянец во всю щеку. Она шла и сердито выкрикивала на ходу:

— Ты что натворил, разбойник?!

К изумлению Федора, медведь вдруг виновато опустил голову и тихо замычал. Женщина поравнялась с ним и, уперев руки в бока, воскликнула:

— Вот ты где! Что, стыдно в глаза смотреть?! Ишь, голову-то свесил! Посмотрите на него! А вам, умницы мои, спасибо, что отыскали негодника. — и она погладила по голове лося, а затем — сову, взлетевшую ей на плечо.

Федор кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание: женщина до сих пор не заметила его, увлеченная распеканием провинившегося в чем-то медведя.

— Ой! — вскрикнула она от неожиданности и обернулась. — Кто вы?

Ее взгляд, пристальный и настороженный, казалось, пронзил Федора насквозь, и по тому, как он через долю секунды потеплел и смягчился, тот понял, что она каким-то образом уже знала, кто он и откуда, зачем здесь и что не представляет собой никакой опасности.

— Я… мы попали в беду, на нас напало двое незнакомцев, — пробормотал он, робея, как и медведь, которого она ругала перед этим.

— А, так вот чьи останки там волки доедают! — воскликнула она с облегчением. — Значит, поделом душегубам. Твоя работа, признавайся? — Женщина бросила на медведя строгий, но не злой взгляд. Медведь наклонил голову еще ниже и прикрыл морду лапой.

— Ладно, ладно. Прощаю. — Она потрепала его по голове, и при этом ей пришлось приподняться на цыпочки, чтобы дотянуться. — Знаете… — Она обернулась к Федору. — У него нюх на злых людей, за версту их чует и гонит прочь, но чтоб убил кого… никогда такого не было. Вы-то как, в порядке?

— Пуля насквозь прошла, а мишка ваш рану мою облизал. Теперь, наверное, быстро заживет, — ответил Федор.

— Стреляли, значит, подонки. — Она нахмурила свои красивые черные брови. — Смотрю, и ему досталось. Вон, из лапы кровь сочится. Ясно, почему он напал. Они что, охотились? Но от вас-то что хотели?

— Да какое-то золото спрашивали. Я так и не понял, шутили или всерьез.

— А, много их тут бродит, особенно по весне. Охотников за золотом. — Она кивнула. — Гибнут, бедолаги, сами не знают, куда лезут!

— От чего гибнут? — насторожился Федор, вспомнив о детях. Те ведь тоже за золотом пошли!

— Будто вы не знаете! — Женщина повела округлым плечом под собранной складками тканью. — Не местный, что ли?

— Нет, я из города. Я директор школы. У меня ученики пропали, и с ними вместе мой сын. Вроде, в Камышовку пошли.

Она резко обернулась при упоминании названия деревни, вздрогнула, прищурилась, лишь потом произнесла медленно:

— Давно ушли?

— Да вчера утром еще! Мы сразу не знали, потом только письмо с адресом нашли и кинулись вдогонку, но уже был вечер поздний, — объяснил Федор. — А что там такое, в Камышовке? Вроде бы, старик какой-то оттуда писал внуку, да адресом ошибся.

— Пришли уж, наверное. — Она тяжело вздохнула и устремила взгляд в землю под ногами.

— Да что там, в Камышовке той, такого уж страшного?! — не выдержав, воскликнул Федор. — Что там?!

— Да что объяснять… Сами скоро все увидите, — ответила она, не поднимая глаз. — Вы ведь туда идете?

— Туда, только вот из-за ранения совсем идти не могу, — Федор потрогал сквозную рану и поморщился.

— Ничего, косолапый подвезет.

— Что?! Как это?!

— Да он у меня ручной, — пояснила женщина. — Подобрала его еще малышом. Охотники мать убили, браконьеры. Я его выходила, как вот этих. — Она кивнула в сторону стоявшего истуканом лося и замерших у его ног дрожащих зайцев. — Теперь ходят за мной, как привязанные.

— Да?! — удивлению Федора не было предела. — А вы сама кто, лесничий?

— Вроде того. Давайте уж, что ли, познакомимся. Меня Тара зовут.

— Тара? Как река?

— Как река, — повторила женщина. — А ваше имя?

— Я Федор Гаврилович. Можно просто Федор.

— Что ж, Федор. Отдохните ночь, и с утра отправляйтесь в Камышовку.

— Что вы, какой отдых?! Мне спешить надо! Со мной еще женщина была. Она решила, что меня убили, и пошла одна. Без меня ей не справиться.

— И вы ей сейчас не помощник. — Тара внимательно посмотрела на него, будто оценивая его состояние. — Здесь домик мой неподалеку. Перины там, конечно, нет, но все-таки крыша над головой, и травяная подстилка лучше, чем в лесу на земле. К тому же, вон, дождь собирается. Сыростью несет.

— Даже не знаю, — Федор колебался. Дорога была каждая минута. Он должен был мчаться на помощь и не мог потратить на отдых целую ночь.

— Спасибо за предложение, но я, пожалуй, пойду, — сказал он и решительно поднялся. Сосны вдруг закачались перед ним и пустились в пляс, а в следующее мгновение земля прыгнула ему в лицо, и свет померк.

Когда очнулся, обнаружил, что лежит лицом вниз на медвежьей спине, раскачивающейся из стороны в сторону. Медведь передвигался, плавно переставляя лапы, словно боялся уронить свою ношу. Лежать на нем было хоть и непривычно, но мягко и вполне удобно. Федор огляделся и заметил идущую рядом Тару, похожую на дрессировщицу в цирке, выводящую на арену вереницу разномастных питомцев. Следом за ней гордо вышагивал лось-гигант. На его раскидистых рогах устроилась белая сова. За ним семенили два черных диких борова — наверное, примкнули по пути. Знакомые зайцы скакали то справа, то слева, иногда забегая вперед, словно соревновались между собой в прыткости. А сверху, над ними, порхали сотни неизвестных Федору лесных пичуг, создавая музыкальное сопровождение своими переливчатыми трелями. Все происходящее могло бы казаться забавным, если бы не выглядело абсолютно нереальным, и Федор снова усомнился в том, что еще жив. Может, он уже на том свете и так выглядит сибирский рай? Может быть, рай такой же разный, как природа Земли? Если так, то наверняка ему вскоре предстоит встреча с Богом.

Первые звезды зажглись на небе, когда они добрались до сторожки лесника, спрятавшейся под лапами двух гигантских елей, росших с обеих сторон. Колючие густые ветки устилали ее крышу хвойным одеялом. Медведь подогнул лапы, и Федор сполз с его крутого бока у самого крыльца. Тара подхватила его под руку, удивив отнюдь не женской силой, и помогла войти внутрь, где было так темно, что убранство домика рассмотреть было невозможно. Пахло сухой травой и старым деревом. Она подвела его к какой-то лежанке в углу, и Федор в изнеможении рухнул на мягкую, но колючую — похоже, травяную — подстилку. Тяжелые веки сомкнулись. Он лежал, слушая замедляющееся биение собственного сердца и тревожный шорох качающихся над крышей еловых крон, с горечью думая, что шансов увидеть рассвет у него крайне мало.

Проснулся Федор от шума дождя. Мощные струи пронзали хвойный полог над домом и барабанили по крыше. Ветер бросал крупные капли в окно перед ним, заставляя дрожать тонкое стекло. «Тара!» — на зов, брошенный в темноту дома, Федор не дождался ответа. Похоже, он был здесь один. Странная женщина куда-то ушла вместе со своим зверинцем.

Ползком он перебрался поближе к окну, шурша травой, как змея. Глаза, привыкшие к темноте, различили очертания гигантской ели на фоне ночного неба. Дерево было таким могучим и высоким, что казалось, тяжелые тучи, плывущие мимо, цепляются за ее острую макушку. Какое-то время Федор сидел так, слушая дождь и глядя на дрожащие ветви. Нестерпимо ныла рана под левым плечом — чуть выше сердца. Удивительно, что он остался жив. Но, наверное, проживет недолго. Федор с горечью подумал о сыне и Ладе, об остальных учениках. Тревога за них терзала его, хотя он так и не понял, какая опасность грозит им в Камышовке. Что там такого страшного, в этой опустевшей, затерянной в лесных дебрях деревеньке? Вспомнил слова Алевтины о «темном войске», показавшиеся ему тогда нелепыми и смешными. Сейчас ему было не до смеха. О чем же говорила пожилая женщина? Теперь он жалел, что не расспросил ее тогда, сочтя ее недалекой и суеверной. Вот и его новая знакомая Тара, услышав о Камышовке, заметно встревожилась. Наверняка знала что-то, но почему-то не стала ему говорить.

Впервые название этой деревни Федор услышал примерно десять лет назад. Он старался не вспоминать ту ночь, разделившую его жизнь на «до» и «после». До сих пор не мог простить себе, что не сумел уберечь жену. Она была так молода — почти ребенок — и мгновенно покорила его сердце своими огромными, насмерть перепуганными глазами, когда взглянула на него в окно его автомобиля, остановленного им на обочине загородного шоссе. Федор не мог проехать мимо женщины с малышом, бредущей нетвердой походкой по краю асфальтированного полотна. Грязное худое дитя висело на ней мешком, обвив руками и ногами ее тщедушное, с признаками дистрофии, тело, едва прикрытое остатками то ли платья, то ли ночной рубашки. Когда Федор притормозил поблизости, женщина вначале испуганно отбежала в сторону, но потом, будто осознав, что сил идти у нее уже нет, медленно подошла к машине и посмотрела на него через приоткрытое окно. Федор даже не пытался выйти, чтобы не испугать ее еще больше. Он постарался изобразить на лице самую добродушную улыбку, на которую только был способен, а сердце его содрогнулось от пронзившего насквозь сочувствия к этим двум изможденным созданиям. Она сама открыла заднюю дверцу и молча села на сиденье. Увидела в кармане автомобильного чехла бутылку с водой, жадно схватила, открутила крышку, уронив ее, сделала большой глоток, потом прислонила горлышко бутылки к губам ребенка. Рука ее тряслась, и вода потекла мимо. Федор повернулся и придержал бутылку, чтобы не вылилось все оставшееся. Она испуганно зыркнула на него серыми глазищами, и в этот момент он уже знал, что никуда ее больше не отпустит. Федор привез их к себе. Жил он один, без семьи. О женитьбе как-то не думал. Работа в школе отнимала почти все время, и он боялся, что семейная жизнь у него не заладится. Какой жене понравится, что муж допоздна пропадает на работе? А тут судьба сама за него распорядилась, преподнесла не только жену, но и сына в комплекте.

Ксения молчала несколько дней, ограничиваясь односложными фразами: «Да, спасибо», «Нет, спасибо», «Извините, пожалуйста». Последнюю она обычно произносила тогда, когда ее малыш в очередной раз что-нибудь разбивал, проливал или ломал. Мальчуган был еще более дикий, чем его мать — попытки Федора подойти ближе к нему или к ней встречались истеричным протестующим визгом, и если поблизости были предметы, которые можно было взять и бросить, они все летели в Федора. Поэтому перемещаться по квартире приходилось с большой осторожностью: малыш мог неожиданно выскочить из любого укрытия — из-за кресла или шторы, из-под стола или кровати — и при этом пронзительно визжал и бросал всё, что попадалось под руку: книги, пульт от телевизора или стереосистемы, забытую у компьютера кружу с недопитым кофе, стеклянную вазу, кухонный нож… Пришлось убрать все, что могло представлять опасность, и Федор иногда не мог вспомнить, где теперь что лежит. Он терпел все нападки ребенка и озлобленную угрюмость Ксении, подозревая, что они ведут себя так неспроста. Похоже, с ними случилось что-то ужасное, и не просто случилось, а длилось долгое время, оставив болезненный след в психике. Но Ксения, даже начав мало-помалу общаться с ним, сразу же замыкалась в себе, услышав вопросы о прошлом. Спустя год Федор так и не узнал, кто она, откуда и почему находится в таком нервном состоянии. Он даже не мог жениться на ней, потому что у нее не было никаких документов. Пришлось взять в милиции справку об их безвозвратной утере, и с большими трудностями, но ему все же удалось выправить ей паспорт, содержащий информацию, внесенную с ее слов. Только тогда Федор впервые и услышал о Камышовке. На современных картах ее не оказалось. Населенный пункт с таким названием обнаружился в старом, советских времен, атласе Омской области и был отмечен как исчезнувший. Непонятно было, правду сказала Ксения или выдумала то, что первое пришло в голову.

Федор женился на ней и усыновил мальчика, которого она звала Борисом и утверждала, что ему четыре. Значит, когда они встретились на дороге, он был трехлетним. Дату рождения Ксения вспомнить не могла, только знала, что это была зима, потому что они очень мерзли. Прямо так и сказала: «Наверное, это была зима. Мы все время мерзли». Это звучало странно. Как это — наверное? Там, где она находилась, не было окон? Она не видела снега? Лишь чувствовала мороз? Никакие наводящие вопросы не давали результатов, как Федор ни пытался выведать хоть что-нибудь. А если начинал спрашивать более настойчиво, она закрывала лицо руками и принималась тихо плакать. В итоге пришлось смириться с тем, что пролить свет на ее покрытое мраком прошлое ему не удастся.

Ксения ожила, расцвела и превратилась в невероятную красавицу. Малыш привык к нему и прекратил агрессивные нападки. Они зажили счастливой семьей, как все: с уютными посиделками за ужином, с прогулками в парке по выходным, даже съездили к морю, в Сочи. Но говорили они всегда лишь о настоящем и будущем. О прошлом — никогда. Семейное счастье омрачали ночные кошмары Ксении, от которых она просыпалась с криками, покрытая холодным потом. Отказывалась говорить о том, что приснилось, и Федор терялся в догадках, пытаясь найти смысл в отрывистых фразах, выкрикиваемых ей во сне: «Прочь, живодер! Пусти! Сгинь, нечистая сила!» Однажды он проснулся посреди ночи и увидел, как Ксения стоит перед окном с ножом в руке. Рука ее была занесена за голову и дрожала, а лезвие тускло поблескивало в свете луны. Федор окликнул ее. Она резко обернулась и рассекла ножом воздух, воткнув его в подушку перед ним. Еще пара сантиметров — и на этом для Федора все бы закончилось. С того момента он решил давать ей снотворное, понимая, что в следующий раз Ксения может оказаться более меткой. Она сразу согласилась пить таблетки, плакала, просила прощения, говорила: «Я видела не тебя, другого. Я бы никогда не напала на тебя! Прости, прости, прости…» Но то, чего Федор так боялся, все-таки случилось. Однажды он не проконтролировал, выпила ли она таблетки на ночь. Забыл. Забыла и она. Ночью его будто толкнул кто-то. Он проснулся и увидел ее силуэт на фоне окна. Ксения стояла на подоконнике. Отражение ее лица в стекле потрясло его — оно было перекошено ненавистью. Федор совершил гигантский прыжок, чтобы предотвратить беду, но не успел. Хрипло прорычав: «Прочь!», она ударила рукой в стекло и под звон осколков полетела вниз. С двенадцатого этажа.

Скованный ужасом, Федор стоял в оконном проеме, оскалившемся острыми стеклянными зубами, и смотрел на ее белую фигуру и разметавшиеся волосы, до тех пор, пока его не дернули за руку. Пятилетний Борис стоял рядом и что-то говорил. Постепенно до Федора дошел смысл вопроса: «Где мама?» Он присел перед сыном на корточки, обнял его и зарыдал. «Ее нет. Ее больше нет», — ответил он ребенку под действием шока и до сих пор жалел об этих страшных, неосторожно оброненных вместе со слезами словах. Как он мог сказать такое?! Он же учитель, директор школы, педагог, в конце концов! С тех пор Федор постоянно винил себя за это.

Когда он вынырнул из потока нахлынувших воспоминаний, дождь уже стихал. Его слабый шелест был похож на человеческий шепот, и Федору казалось, что он даже различает слова — что-то вроде: «Лес…Лес…Лес…» В просвете между тучами выглянула луна — яркий желтый полумесяц, торчащий острыми концами вверх, будто опрокинутый. Выглядело это необычно. В сибирских краях такой луны не бывает, Федор это прекрасно знал. Так она может выглядеть лишь в южных странах, но не здесь… Вдруг луна закачалась из стороны в сторону, будто лодочка, подбрасываемая волной, и Федор решил, что его сознание вновь «уплывает». Приготовился провалиться во мрак, но этого не произошло. Луна все качалась и качалась над остроконечной макушкой исполинской ели, и, казалось, становилась ближе и больше. А потом над елью показался движущийся темный силуэт. Огромная голова с рогами в виде перевернутого полумесяца лежала, как арбуз на блюде, прямо на плечах — таких широких, что они загораживали полнеба. Из леса шел гигант, направляясь прямо к сторожке лесника. Федор вздохнул, даже не испугавшись. Все ясно: ведь он давно умер, потому и видит столько странностей. Вот и лесной бог, перед которым пришло время держать ответ… «Однако, интересное зрелище», — подумал Федор и прильнул к окну в ожидании, что же будет дальше.

А дальше из-за туч выплыла настоящая луна — огромная и яркая, будто отмытая ночным ливнем и отполированная струями до нестерпимого блеска. Ее свет озарил возвышавшегося над елями гиганта, и Федор не сдержал потрясенного возгласа. Перед ним было чудовище из сказки «Аленький цветочек», с мордой, похожей на медвежью, и могучим туловищем, покрытым длинной шерстью бурого цвета. Но оно не было зверем. У него были умные человеческие глаза. А когда существо подняло вверх передние лапы, раздвигая перед собой преграду из елей, оказалось, что они оканчиваются не когтями, а пятью мохнатыми пальцами. Из пасти его вырвался вздох, а затем раздался глубокий низкий голос:

— Зачем звала, Тара?

— Благодарю, что откликнулся, всеведущий Велес, — донесся знакомый голос неподалеку, и Федор, опустив взгляд вниз, разглядел белеющую на фоне леса женскую фигуру. Тара! Он узнал ее!

— Ты нарушила правило, Тара. Здесь людям не место, — прогудело иерихонской трубой существо.

— Знаю. Я прочла в его глазах готовность к борьбе.

— Что он может, слабый человечек? — Рога чудовища, которые Федор вначале принял за полумесяц, закачались.

— Он не один. С ним женщина. И ее зовут Лада. — От пронзительного возгласа Тары у Федора зазвенело в голове. Похоже, они совсем не боятся, что их могут подслушать.

— Лада? — Голос гиганта, названного Велесом, показался удивленным. — Значит, она нашлась?

— Да. Богиня Лада уже спешит к ней на помощь. Помоги и ты ему, поделись своей могучей силой, или он умрет с первыми проблесками рассвета.

— Не сгубит ли его моя сила? Сдюжит ли его хлипкий разум? — Великан поднес руку к голове и задумчиво потер край рога.

— У него нет выбора. Помоги ему.

— Думаешь, у них получится? Чернобог могуч, даже я не сумел совладать с этим порождением зла!

— Горыня сильнее всех в мире, он сумеет. Лада позовет его, когда Чернобог покажет свой отвратный лик!

— Решили обхитрить Чернобога? — Из пасти гиганта вырвались хрипы, отдаленно напоминающие смех. — Ладно. Так и быть. — Существо снова поднесло руку к рогу и с силой надавило одним из пальцев на острый край. Федор увидел брызги, похожие на кровь, запятнавшие сверкающий полумесяц на его голове. Потом Велес опустил руку, и капли стали падать в какую-то корзинку, которую Тара подняла над головой. «Что еще за странный кровавый ритуал?» — Федор поморщился. Происходящее нравилось ему все меньше и меньше. Странный какой этот лесной бог! Не призывает к ответу вновь прибывшую душу. А Тара что, тоже одна из умерших? А где остальные обитатели сибирского рая? Не может же быть, чтобы никого больше не было! И Федор зажмурился. Не хочет он видеть свои безумные галлюцинации. Он лег на спину, и острые травинки защекотали тело. Захотелось спать. За окном вновь зашумели, качаясь, сосны и ели, но стука дождевых капель по крыше не было слышно — наверное, таинственный Велес освобождал себе путь, удаляясь в свои владения. Федор позволил сну поскорее утопить себя в пучине грез.

Его разбудил аромат земляники, перебивающий терпкий запах травы. Открыв глаза, Федор зажмурился от солнечных лучей, бьющих в окно перед ним. Огляделся. В маленьком помещении были лишь потрескавшаяся печь и деревянный стол, на котором стояла знакомая плетеная корзинка из его сна, в которую капала кровь лохматого чудовища. Ведь это же был сон? Открылась входная дверь, и вместе со свежестью утреннего леса в дом вошла Тара.

— А, проснулись уже? — заметила она. Выглядела женщина радостной и бодрой. Интересно, где она провела ночь? Лежанка в домике была только одна — та, на которой спал Федор. — Добро пожаловать к столу! — Она жестом пригласила его, указав на корзинку. — Вот ваш завтрак.

Федор встал и пошатнулся.

— Ладно, сидите там. — Тара взяла подозрительную корзинку, подошла и протянула ему. Он заглянул внутрь: земляника. Самая обычная, бордовая, душистая, вперемешку с тонкими травинками и листочками, с блестящими каплями росы на глянцевой поверхности. Никакой крови.

— Ешьте, ничего другого у меня нет. — Тара вдруг рассмеялась. — Да что вы так на ягоды смотрите, будто они могут вас укусить? Ешьте скорее, земляника придаст вам сил.

Федор с опаской взял несколько ягод, покатал их на ладони и бросил в рот, разжевал. Сладкий, как мед, сок растекся внутри. «Это был просто сон, ничего больше», — думал он, поедая ягоды горстями. Даже не заметил, как корзинка опустела. Странное ощущение вдруг заставило его подняться. Мощный прилив сил наполнил тело. Захотелось вдруг выбежать на залитую солнцем лужайку перед домом и допрыгнуть до неба. Что это? Ведь только что чувствовал себя умирающим и немощным, еле дышал! Федор посмотрел на рану от сквозного ранения на груди под левым плечом и растерялся. Ее не было — то есть совсем: ни следа, ни царапины! Что ж, возможно, сон его все еще продолжается. Ведь не бывает в жизни таких сказочных чудес!

Тара улыбалась, глядя на него.

— Я вижу, вам полегчало, — вымолвила она весело. — Вот, возьмите, должна вам быть впору.

Федор увидел, что она протягивает ему что-то из одежды. Развернул — оказалось, рубаха. Старинная, что ли? На груди — вертикальный разрез, вышивка славянская, как на «обережном» платье Лады, и у Тары такие же символы. Где они одежду такую берут? Никогда не видел, чтобы что-то похожее в магазинах продавалось. Но рубаха, конечно, кстати пришлась. Не идти же через лес по пояс голым, ведь то, что осталось от его спортивной куртки и футболки, осталось лежать где-то в лесу.

Они вышли из крошечного домика. На полянке возле дома было тесновато. Федор оторопело разглядывал несметное количество животных и птиц, собравшихся вместе. Здесь был и старый знакомый мишка. Он сидел, почесывая брюхо, с довольной мордой, поднятой к солнышку. Монументальный лось терся об угол дома, покачивая рогами. Те же зайцы играли в догонялки, лавируя между многочисленными лесными обитателями. Кого же здесь только не было! Рыжие лисицы и серые волки, грациозные косули и пушистые соболя, пятнистые рыси и взъерошенные бобры. Да еще мелочи всякой видимо-невидимо: сурки, мыши-полевки, бурундуки, хорьки сновали всюду стаями. А в воздухе что творилось! Казалось, все пернатые представители местной фауны слетелись сюда в одночасье! Совы, дятлы, кукушки, ласточки, стрижи и еще неизвестно какие диковинные пичуги! Что происходит? Может быть, в лесу пожар, и все они примчались, спасаясь бегством от огня? Но дымом не пахнет. Странно, как же все это было странно для Федора, заставляя сомневаться в реальности увиденного.

— А ну-ка разойдитесь! — сердито воскликнула Тара и замахала руками, будто прогоняя. — Кыш! Кыш! Что вам, делать больше нечего?! Что тут за сборище такое?!

Зверье нехотя расступилось в стороны, пропуская их.

— Почему их здесь так много? — спросил Федор, шагая рядом с Тарой.

— А! Привыкли! Я их здесь подкармливаю иногда.

— Подкармливаете? А почему они еще друг друга не съели? Волки — зайцев, например? Рыси — сурков?

— Они у меня в гостях, вот и стараются хорошо себя вести, а не то выгоню и не пущу больше.

— Хм… Надо же, слушаются! — недоверчиво произнес Федор.

Вскоре они вышли к узенькой речушке, звонко журчавшей в высокой траве. Через нее коромыслом изгибался хлипкий с виду деревянный мостик с провалившимися кое-где досками.

— Вот и Смородина, — сообщила Тара. — Дальше пойдете один.

— Какая еще смородина? — не понял Федор.

— Речка наша так называется. Идите через мостик, а дальше — прямо, куда глаза глядят, и доберетесь до Камышовки вскорости.

Федор ступил на шаткую конструкцию, заскрипевшую на разные голоса под его весом. Мостик поднимался довольно высоко над водой — метров на пять, не меньше. «А глубина в речке, наверное, небольшая, — мелькнула тревожная мысль. — Если мост провалится, костей не соберу».

— Не бойтесь, он только с виду такой ненадежный, — подбодрила Тара, улыбаясь. — Хорошего человека не подведет!

— Откуда ваш мостик знает, кто хороший, а кто нет? — проворчал Федор, делая осторожные шаги. Он внимательно смотрел под ноги, боясь наступить на треснувшую доску или провалиться в дыру. Оглянулся лишь на середине. Сзади, на берегу реки, никого не было. Ни Тары, ни многочисленных зверей и птиц — никого живого на фоне хмурого, отливающего синевой хвойного леса, тихо шепчущего что-то ему вслед. Лишь темнеющая в зелени крыша домика лесника да славянская рубаха на нем были подтверждением того, что все это ему не приснилось… ну, или просто сон еще не закончился.

Несметное сокровище

«Дрожишь ты, богатство имущий,

Гадаешь: как все сохранить?

Поможет тебе Стерегущий,

Но надобно монстра кормить!»

В то время как Лада тонула в болоте, глядя на окровавленные вечерние облака, старик налил полную кружку мутной зеленоватой жидкости из бутыли и подал Борису со словами:

— Пей!

Мальчишка сделал глоток и поморщился.

— Гадость горькая!

— У нас с тобой уговор, забыл? — заворчал старик сердито. — Ты делаешь все, что я скажу, если хочешь поскорее увидеть богатство. Ты ведь сам сказал, что хочешь? Такого ты в жизни не видел, а будешь противиться, так никогда и не увидишь.

— Ну а при чем тут это поганое пойло? — Лицо Бориса исказила брезгливая гримаса. — Я не могу пить это вонючее дерьмо!

— Я же тебе говорил, что Стерегущий близко не подпустит чужака к хранилищу с золотом. Выпьешь настой — обретешь запах своего.

— Стану вонять болотной тиной, ты хочешь сказать? — Борис сделал еще пару глотков и затряс головой от омерзения. — Что ты налил туда? Случайно, не из той лужи зачерпнул, что у избушки твоей киснет?

— Пей, тебе говорю. К тому же, у напитка еще одно свойство: ты сможешь видеть во мраке, как днем. Ты же хочешь увидеть сокровище? С фонарем и лампой в хранилище лучше не соваться: Стерегущий такого не потерпит.

— Волшебный эликсир, что ли? Прям мистикой какой-то попахивает, — проворчал Борис, с брезгливым видом глядя в кружку.

Старик знал, что мальчик послушается. Он уже уловил сладкую дрожь его души, когда тот слышал о богатстве. Против корысти трудно устоять слабому человечишке. Все они хотят богатства, но сами не знают, зачем. Все они попадаются на одну и ту же удочку, как когда-то попался он сам. Тогда лет ему было не больше, чем этому глупому мальчугану. И было это давным-давно.

За окном кроны деревьев сияли кровавым огнем, утопая в свете закатного солнца. Ночь подкрадывалась медленно и неумолимо, как осторожный хищник. Старик надеялся, что уже скоро наступит его последняя ночь в старой избушке. Как же он устал! И давно потерял счет годам, проведенным здесь с тех пор, как впервые переступил порог этого унылого жилища, приглашенный прежним хозяином. Тот выглядел в точности, как он сейчас. А сам старик тогда был таким же, как этот глупый дрожащий мальчишка, сидящий напротив, и точно так же терзался от страха и обуреваемой жадности. И напиток такой же пил. На самом деле это был никакой не настой. Просто вода из омута — мальчишка не ошибся. Но в том- то и дело, что не простая это была вода. От нее разум будто переворачивается. Все светлые и добрые мысли постепенно увядают, как поздние цветы, прихваченные первыми осенними заморозками, а дурные и темные желания начинают набирать силу, укореняются, заполоняют сознание, как буйный сорняк — взрыхленную не засеянную землю. Затягивают ее так густо, что уже невозможно пробиться к свету ни единому плодоносному росточку. Конечно, не со всякими людьми такое происходит. Тех, кто сделал выбор и твердо стоит на стороне света, так просто во мрак не утянешь. Напиток этот, то есть тухлая вода из омута, сам по себе зла не приносит, он лишь умножает то, что уже есть. А если нет в голове дурных мыслей, то и умножать нечего. Но это, конечно, редкость большая, особенно у подростков. В этом возрасте они, как котята слепые. Еще не определились, мечутся между добром и злом, между светлым и темным, еще не понимая толком, чем же так дурны плохие поступки и почему их иногда так хочется совершить. С возрастом приходит осмысленность, и большинство людей сознательно позволяет себе иногда забегать на темную сторону, наивно полагая, что о грязном поступке никто не узнает. Один раз, другой, третий… Так их души незаметно погружаются во мрак. Люди делают свой выбор — сами, без всякого постороннего воздействия. Слабые духом оказываются раздавлены тяжестью своих пороков, превращаются в ничтожества, гибнут. Сильные, выбравшие темную сторону, начинают творить зло и получать от этого удовольствие. Сами того не понимая, они становятся рабами Чернобога, бога-разрушителя. Из таких старик давно пытался найти себе замену, но по-настоящему достойные, которых бы принял Стерегущий, так и не попались. Все ученики ушли монстру на корм, никого не признал. Старик боялся, что сожрет и этого, но мальчишке повезло. Родная кровь много значит. А ведь он уже и не надеялся его отыскать. С тех пор, как его наглая мать, которой он отдавал лучшее мясо, сбежала вместе с его наследником, старик больше не связывался с женщинами: слишком уж много с ними мороки. Хорошо, что нашелся сын. Теперь дело осталось за малым: он передаст ему сокровищницу, и можно на покой. В темное царство. В омут, на дно. Там прекрасные русалки будут расчесывать ему бороду и развлекать танцами и пением. Там он будет кататься верхом на могучих сомах по подземным рекам. Там не придется больше делать грязную работу: искать жертв, разделывать мясо, мыть залитую кровью избушку, кормить обитателей омута и их хозяина — Стерегущего. Теперь его самого будут кормить, и он отрастит себе такое же круглое брюшко, как у других водяных, и будет целыми днями полеживать на мягком илистом дне. А иногда, как наскучит тихая жизнь, будет выходить поразвлечься с новыми гостями, которые никогда не переведутся в этом месте, привлекаемые золотой приманкой. Наступит, наконец, сытая и веселая жизнь, которую обещал ему Стерегущий. А для этого старик должен оставить после себя достойную замену. И он, наконец-то, ее нашел!

Борис вернул пустую кружку и вытер губы ладонью.

— Все! Теперь веди к золоту! — требовательно заявил он и глянул на старика выжидающе. Взгляд мальчишки изменился, стал жестким и колючим. Черное зло, растворенное в воде, уже начало оказывать действие. Старик вспомнил, как предыдущий хозяин избушки, передавший ему секрет, предупреждал его: «Ты почти бессмертен, никто и ничто не в силах тебя убить. Все раны будут заживать мгновенно, едва ты окунешься в омут. Но помни: только кровный родственник может отнять твою жизнь, а вместе с ней и твою силу. Он станет вдвое сильней тебя, а ты отправишься в пекельное царство как недостойный и будешь вечно гореть там, исходя черным ядовитым дымом. Передавая секрет родичу, будь осторожен, не зли его». Зря он тогда ему это сказал, потому и не прожил долго. Старик сейчас уже и не помнил, почему решил убить своего учителя. Кажется, просто любопытно было проверить, действительно ли он способен забрать жизнь у бессмертного и правда ли, что от этого удвоится сила? Да, глупо, конечно, и сейчас старик это понимал. Но тогда, несмышленый, оглушенный ощущением безграничного могущества, он жаждал доказательства и получил его. Старый учитель стал первой жертвой, которая была принесена им Стерегущему — хозяину омута. Тот остался доволен новым помощником, даже явился ему однажды безлунной ночью и посмотрел на него бездонными дырами глаз, огромный и такой черный, что даже ночное небо казалось бледным рядом с ним. Старик, будучи тогда еще совсем молодым и крепким парнем, упал на колени, поклонившись ему всем своим существом, еще не зная при этом, что поклонился самому Чернобогу — однажды и навсегда.

— Что, оглох? Ты обещал! — Сердитый окрик мальчишки выдернул старика из воспоминаний. Из его сына определенно получится неплохой ученик. Вот только старик не станет совершать ошибку своего бывшего учителя, не скажет ничего о бессмертии и о том, что убить его сможет лишь тот, в ком течет родная кровь, и заберет при этом всю его силу. Вдруг мальчишка, как когда-то он сам, захочет это проверить? Сейчас, правда, старик видит его насквозь. Тот все еще мечтает поскорее узнать, где находится клад, а потом будет требовать отпустить его друзей. Но это пока. Пройдет еще немного времени, и он забудет, что у него вообще были друзья. Даже увидев их, не узнает — от выпитой воды зрение искажается. Приятели и подруги чудовищами почудятся. Только его, старика, и будет признавать — для того старик специально заговор на воду нашептал. Заговоры у него крепкие выходили. Прошлые искатели клада воду из омута за самогон приняли, опьянели даже. Вот весело было! Вспомнив, что устроили в избушке его последние гости, старик тихонько захихикал. Забавно было наблюдать, как они перепугались. Сами же, своими руками, друг друга перебили, думая, что воюют с чертями и кикиморами болотными.

Так и с Борисом будет. Увидит вместо друзей нечисть безобразную, порешит всех до единого, а потом разделает их тела и подвесит для просушки к стропилам в погребе. Водица заговоренная, пропитанная мощью Чернобога, подарит ему силу нечеловеческую, и прихлопнет он всех шестерых, как лягушек. Потом-то, к утру ближе, прозреет, конечно, осознает, что натворил, да уж поздно будет. Как говорится, сделанного не воротишь. Придется смириться ему с поступком своим страшным, и легче будет судьбу свою новую принять. Ведь не знает он еще, что в подполье не «лосятина» под потолком висит. Не знает еще, чем придется ему многие годы кормить Стерегущего. Не знает, что и нечисть, повсюду беснующуюся, всю жизнь подкармливать будет и бояться при этом, чтоб самого не сожрали. Эти упыри да кикиморы — жуть, злющие какие! Того и гляди, набросятся всем скопом, и Стерегущий спасти не успеет. За ними глаз да глаз нужен. Вот и приходится следить, чтоб со спины не подобрались, шугануть их успеть вовремя. А лучше куском жирным задобрить, чтоб отстали. Но, бывает, что нет лишнего куска, особенно после зимы. Вот это время самое опасное. Однако старик привык, и этот мальчишка привыкнет. Нелегкое это дело — сокровищем несметным владеть! Но, увидев лишь раз богатство такое, никогда уже отказаться от него не сможешь.

— Пойдем! — Старик хлопнул задремавшего Бориса по колену. — Пора.

Три часа ночи — самое время для судьбоносных перемен. Старик часов в доме не имел, но этот особый момент чуял безошибочно. Наступила самая темная и глухая часть ночи. Длилась она недолго — через пару часов уж забрезжит рассвет. Зато тьма в это время становилась полновластной хозяйкой, покровительствуя всем, сроднившимся с ней. Таким, как он.

Борис открыл глаза, и в первое мгновение ему показалось, что перед ним навис монстр из фильма ужасов, готовый напасть. Но знакомый трескучий голос воскресил в памяти образ уродливого старика. Тот звал его куда-то. «Ах, да! Клад!» — вспомнил Борис, с трудом высвобождаясь из липких объятий навалившейся дремы. Голову его будто набили ватой, которая вытеснила все мысли. В окне избушки была видна луна, яркая и зовущая. Он поднял голову, обуреваемый желанием завыть на нее по-волчьи от затопившей душу тоски, будто осознал себя кровожадным хищником, истребляющим слабых и беззащитных и сожалеющим о том, что вынужден убивать, но бессильным изменить свое предназначение в этом мире. Новое, неизвестное прежде чувство потрясло его. Что-то изменилось в нем. Он проснулся не тем, кем был, когда засыпал. Кто же он теперь? Борис казался самому себе незнакомцем, чужаком, от которого неизвестно чего можно было ожидать, но уж точно ничего хорошего. Вздохнув с тоской, он нехотя отвернулся от окна, и взгляд его утонул во тьме, но уже через мгновение Борис разглядел очертания предметов повсюду — даже в дальних, самых темных углах, куда не проникал лунный свет. Мельчайшие детали были видны отчетливо, как днем. Вон чугунная дверца печки, кочерга в углу, кусочки угля, рассыпанные на полу. У входной двери на стене висят телогрейки и куртки, на которых Борис видел не только карманы и пуговицы, но даже стежки на швейных строчках! А в трещине на стене заметил притаившегося паука. Невероятная острота зрения! И это при том, что на последней медкомиссии окулист выписал ему очки. Не обманул старик, рассказывая о чудодейственных свойствах своего омерзительного настоя. Старик, кстати, был уже на первых ступенях лестницы, ведущей в подполье, и торопил Бориса, ворча сердито:

— Ну, чего расселся-то? Идешь или нет?

Борис поднялся и, шатаясь, побрел к нему. Показалось, что мозг еще не очистился ото сна, и оттого движения были нечеткими.

Спустившись по лестнице, Борис вновь удивился, что прекрасно видит во мраке. Зловонные мясные туши покачивались перед ним, задетые пробиравшимся вперед стариком. Прикосновения заветренного мяса были неприятны, но уже не вызывали тошнотворного отвращения, как в прошлый раз. Борис старался на них не смотреть, пока лавировал сквозь их ряды.

Старик ждал его у каменной стены, на которой темными прямоугольниками выделялось три двери. Борис вспомнил, что уже видел эту стену, только тогда на ней была лишь одна дверь. Наверное, не заметил остальных в темноте. Тогда у него было не такое хорошее зрение. Только вот что странно: никак не удавалось вспомнить, что он тут делал. Зачем приходил? И, кажется, не один. Но с кем? Вроде бы, с ним были его друзья, но, к своему ужасу, Борис не смог вспомнить ни их лиц, ни имен. Вата в голове не пропускала воспоминания, они толклись за рыхлой, но прочной преградой, не в силах пробиться.

— Э… А где мои друзья? — неуверенно спросил он старика, и ему показалось, что тот вздрогнул и при этом лицо его удивленно вытянулось.

— Друзья? — переспросил он, будто вопрос застал его врасплох. — А, друзья! Они ушли.

— Ушли? — Ответ Борису не понравился. — Как, без меня?

— Ну да, ты сам сказал им, чтобы они не ждали тебя, забыл? Ты хотел увидеть клад, но это семейный секрет, и я отказался показывать его всем. Согласился показать лишь тебе. И тогда ты сам отправил всех друзей домой. Сказал им, что вернешься позже. — Странная улыбка исказила и без того корявый разрез рта на лице старика. Борису показалось, что тот хитрит. Он переспросил снова:

— И почему они согласились уйти? Мои друзья никогда бы меня одного не бросили.

— Они тебя и не бросили. Ты их сам выгнал. — Глаза старика лукаво блеснули. «Он врет, — подумал Борис с тревогой. — Точно, врет. Но зачем? Все так странно! Надо скорее выбираться отсюда. Вот только посмотрю на этот клад… Неужели он за одной из этих дверей?»

Старик, словно прочитав его мысли, сказал:

— Скоро ты увидишь несметное сокровище. Оно близко, за одной из этих дверей.

— Так отпирай скорее! — Борис не сдержал нетерпеливого возгласа, а мысль о друзьях отодвинулась на задний план.

— Не так быстро! Начну по порядку. Несметное сокровище охраняет Стерегущий, я тебе уже говорил. Если захочешь владеть этим богатством, ты должен будешь кормить его.

— Кормить? Что же он ест?

— Чудовищ. — Ответ деда поверг Бориса в шок.

— Каких еще чудовищ?! Что ты несешь?! Думаешь, я маленький мальчик, чтобы верить во всякие страшилки?!

— Придется поверить, потому что ты их сам сейчас увидишь. — Старик подошел к двери, что была справа от них, и, взявшись пальцами за ручку металлической квадратной створки в центре, со скрипом распахнул ее. Открылось небольшое, шириной с ладонь, окошечко, похожее на тюремное.

— Смотри, они там. Это те, кого я поймал недавно. — Старик отодвинулся, пропуская сгорающего от любопытства Бориса. Вначале тот не увидел ничего, кроме мрака, но вскоре жуткая картина проступила перед глазами: вдоль каменных бугристых стен, прямо на земле, лежали страшные существа. Их можно было бы принять за людей, если бы не их рожи, одна уродливее другой. Одни рожи были зеленоватого цвета, в синих, похожих на плесень, пятнах. Другие сплошь покрывала черная короткая щетина, похожая на свиную. У этих и носы были, как поросячьи пятаки, а из-под них выступали желтые загнутые клыки. Всего чудовищ было шесть. Они спали, привалившись друг к другу, две зеленокожие длинноволосые уродины и четыре щетинистых свиномордых монстра. Борис отпрянул от окна в двери и выдохнул в ужасе:

— Кто они?

— Да это местная нечисть, — проскрипел старик с едва уловимым смешком. — Повсюду здесь водится.

— Нечисть? Бесы, что ли?

— Бесы, они самые… Черти, кикиморы всякие… Спасу нет, развелись во множестве. — Старик прикрыл металлическое окошко, щелкнув невидимым замочком, и направился к двери слева. — А здесь вот ловушки для них. — Он отпер дверь и с опаской заглянул в узкий темный проем. — Тихо пока. Никого. Когда они попадаются, то визжат, как поросята, орут или воют.

Борис увидел лишь коридор с земляными стенами, укрепленный вертикально вкопанными деревянными столбами.

— Это подземный ход, дальше он разветвляется к ловушкам. Ловушки — это глубокие ямы в лесу. Туда чудовища падают, которые по лесам бродят, — пояснил старик.

Вдруг из темноты коридора донесся далекий металлический стук. Лязг! Оба вздрогнули от неожиданности. Старик сунул голову в проем и потянул носом, принюхиваясь. Потом произнес медленно:

— Ага-а-а, кто-то есть… Чую.

Снова лязгнуло, и тот даже отскочил, будто испугался.

— Чем это оно там шумит? — проворчал он, почесывая затылок. — Странно, странно. Ладно, не до него сейчас. Потом схожу, проверю. Оттуда он уж никуда не денется. Пора и на сокровище взглянуть, не так ли? — При этом он хитро подмигнул Борису и, оставив левую дверь приоткрытой, переместился к средней двери.

— Смотри, как отпирать. — Он надавил крючковатым пальцем на выпуклую заклепку рядом с ручкой. — Вот, видишь? Так на всех дверях. Никаких ключей не надо. Запоминай: трижды нажать.

Дверной замок щелкнул, и дверь приоткрылась с тихим скрипом. Старик проскользнул внутрь, и Борис последовал за ним, чувствуя растущий азарт. Торопясь увидеть сокровище, он едва не скатился вниз кубарем, не заметив в спешке ступени, ведущие вниз. Балансируя, растопырил руки, и они уперлись в холодные и скользкие от влаги каменные стены. Лестница, тоже из серого камня, спускалась довольно круто. Шли долго, и Борис подумал с тревогой, уж не в преисподнюю ли ведет его странный хозяин избушки. Перед глазами стояли рожи чудовищ, запертые за соседней дверью. Что, если они водятся и здесь? Поджидают их внизу и вот-вот набросятся, чтобы растерзать в клочья?

Но когда Борис сошел с последней ступени на ровный каменный пол, он оказался перед входом в просторную пещеру с высоким потолком в форме полусферы. Посередине помещения располагался круглый водоем, края которого были выложены каменными глыбами.

— Смотри, это колодец. Под землей он соединяется с омутом. Там появляется Стерегущий, когда чует чужака, — прошептал старик. — Ступай тихо, не шуми. Мало ли…

Но Борис уже не смотрел ни на водоем, ни на старика — его взгляд восхищенно уперся в огромный трон, стоявший по другую сторону колодца. По желтому цвету металла, из которого тот был отлит, можно было предположить, что это золото. Высокую, выше человеческого роста, спинку венчала морда какого-то хищного зверя с оскаленной пастью. Внизу трон поддерживали ножки в виде когтистых звериных лап. На широких подлокотниках с каждой стороны покоилось по круглому, величиной с голову младенца, прозрачному камню, и, похоже, это были алмазы. Борис вспомнил рассказ учительницы истории о крупных алмазах из клада Кучума. Так вот они, прямо перед ним! Невозможно даже представить, сколько все это может стоить! А что это за ящики вдоль стен? Борис прошелся взглядом по рядам огромных деревянных сундуков, обитых по углам толстым, проржавевшим от времени металлом. Сокровища внутри, понял он, и ему не терпелось откинуть их массивные крышки. Он помчался к ним бегом, позабыв обо всех предостережениях старика. Схватив обеими руками крышку первого сундука, Борис дернул ее вверх, но не открыл, а поднял сундук в воздух. От неожиданности руки его разжались, и массивный ящик с грохотом упал на каменный пол. От удара в одной из стенок образовалась широкая трещина, и сквозь нее со звоном посыпались золотые монеты.

— Тш-ш-ш, недотепа! — зашипел старик, упав на скачущие монеты всем телом. Борис обескураженно смотрел то на него, то на сундук, то на свои руки, потом в повисшей тишине произнес:

— Ядрен батон… Я думал, он пустой! Легкий же. А грохнулся так, будто весит тонну!

— Весит, весит, — ответил старик, поднимаясь и отряхивая прилипшие к ладоням монеты. — Что, не ожидал в себе такой силищи?

— Да ну, серьезно? Я стал силачом? — Борис снова с легкостью подхватил сундук, но под сердитое стариковское шипение осторожно поставил его на место. — А как так? Золото же тяжелое должно быть. Что за фигня?! Может, это вообще не золото?

— Золото, самое что ни на есть, червонное, — ответил тот, с опаской покосившись на водоем. — Сила в тебе появилась нечеловеческая. Сила Чернобога.

— Да ну?! — Борис удивленно посмотрел на свои руки. — Это просто мистика какая-то!

— Чернобог щедр к тем, кто ему служит. Не только силу дает, но и бессмертие. Знай это. Теперь ты богат, могуч и живуч. Пока служишь ему, так и будет.

— Ну, это круто вообще! — Борис снова огляделся. — Это ж сколько тут богатства? И что, правда, все мое?

— Как я помру, так будет твое. Ты ж мой наследник.

— А… Да зачем тебе помирать? Этого и на двоих много. Поделись со мной, чтоб я смерти твоей не ждал.

Старик тихо захихикал, и смех его прозвучал зловеще в темном подземелье.

— Поделиться-то не жалко, да что делать станешь с таким-то богатством? А? — спросил он, внимательно заглядывая Борису в лицо.

— Ну… Куплю много чего. Смартфон новый. Отцу машину крутую куплю. И дом большой. Или нет… можно отель целый купить на море, чтобы только прислуга была, а туристов не принимать. Вот здорово будет: в школу можно не ходить! Зачем учиться, если денег куча? Убираться не надо, кровать заправлять — тоже, готовить будут повара, обслуживать — официанты. Ко мне друзья приедут, станут со мной жить… Можно даже весь класс пригласить. Да хоть всю школу! Ну, что еще? Не знаю… Развлекаться будем, на вертолете полетаем над морем, на яхте поплаваем. В Скайпарке с моста на «тарзанке» попрыгаем. Не жизнь будет, а сказка! — Чем дальше Борис мечтал, тем больше перспектив перед ним открывалось.

— Ну-ну! — Ворчание старика остановило полет его мысли. — Ты думаешь, у тебя все это получится? Знаешь ли ты, глупый мальчик, сколько на свете жадных и завистливых людей? Прознав о твоем богатстве, они обманом или силой все отнимут у тебя, и еще радоваться будешь, если жив останешься, а то, может, и нет…

— Но почему? Живут же на свете богачи! — возразил Борис сердито, понимая с грустью, что старик прав.

— Живут, — согласился тот. — Но что ты о них знаешь? У каждого богача есть свой Стерегущий. Без него такое богатство не сберечь — сил не хватит. А Стерегущего надо кормить.

— Ну, так понял я, — вздохнул Борис. — А можно ли позвать с собой Стерегущего? Не очень-то радостно провести всю жизнь в твоей избушке над горами золота.

— О таком я и не думал! — Старик снова как-то хитро улыбнулся. — Мне всегда и тут хорошо было. А ты, как я погляжу, очень умный мальчик — недаром потомок Верных!

— Это кто еще?! — Борис изумленно уставился на старика.

— И ты, и я, и предок мой, который меня в избушку эту пригласил и секрет рассказал, — потомки одного человека, служившего самому великому хану Кучуму. Когда-то давным-давно Кучум спрятал накопленное сокровище и назначил верного человека, чтоб тот сохранил его. Он хотел дать ему половину своего войска, но тот был умный и отказался, зная, что в любом войске могут быть предатели. Он пригласил Стерегущего, совершив старинный обряд, который передавался в его семье из поколения в поколение. Много лет спрятанный клад надежно хранился в тайном месте. Верный человек все ждал возвращения хана. Но так случилось, что Кучум не вернулся за своим богатством. Однажды пришло время, когда Верный человек понял, что устал и хочет на покой. Тогда он передал секрет кровному родственнику. Тот много лет хранил секрет и, состарившись, передал его своему сыну, и его сын, состарившись, передал его снова. Так этот секрет и дошел до тебя, сынок. Теперь ты знаешь, что твоя судьба — служить Стерегущему в обмен за то, что он будет защищать твое сокровище. Я думаю, если захочешь, ты можешь тайно переместить сокровища в другое место и пригласить туда Стерегущего. Мне известно, что Верный человек, который был первым хранителем клада, бросил в наш омут несколько монет во время обряда. Стерегущий обитает в глубоких подземельях и путешествует по подземным рекам. Монеты можно бросить в любое озеро или даже море — Стерегущий найдет дорогу по подземным источникам. Самое главное — не забывай вовремя его покормить, иначе он однажды пообедает тобой.

— Ого! Я как-то не горю желанием попасть к нему на обед! — возмущенно воскликнул Борис.

— Не кипятись. Еще никого из хранителей не сожрал, — успокоил его старик, а потом добавил: — Вроде бы…

— Да кто он такой, этот твой Стерегущий?! — Возглас Бориса отразился от сферического потолка, и показалось, что водоем рядом с ними всколыхнулся от резкого звука.

— Тш-ш! — Старик даже присел, а в глазах его мелькнул испуг. Выждав паузу и убедившись, что из воды никто не пытается выбраться, он прошептал: — Это сам Чернобог. Одно из его воплощений. Темный бог многолик, чтоб ты знал. Но у каждого Стерегущего его глаза. Помни это, не зли его, ничего нет на свете страшнее его гнева!

В этот момент вода в бассейне пошла кругами и мелкой рябью. Старик попятился к выходу, шепча:

— Ну вот, доорался… Я ж говорил!

Борис метнулся следом и, обогнав его, понесся скачками вверх по лестнице. Снизу раздавалось невнятное злое шипение старика. Добравшись до двери и выбежав в подполье, Борис помчался дальше, врезаясь в мясные туши, к деревянной лестнице, ведущей в дом. Сзади раздался металлический хлопок закрывшейся двери, и от этого паника сразу улеглась, однако ненадолго. Борис не успел вылезти из проема в дом, только высунул наверх голову, как столкнулся носом к носу с жуткой зеленокожей кикиморой, протягивающей к нему длинные руки с синими, как у мертвецов, крючковатыми ногтями. Её длинные волосы, свисающие липкими сосульками, защекотали его лоб. Повинуясь инстинкту самосохранения, Борис изо всех сил толкнул ее в живот, и та, взлетев в воздух, с грохотом упала где-то в конце комнаты. «Сила Чернобога!» — вспомнил Борис, вновь удивившись своим способностям. Он выскочил из проема в полу и, оказавшись в доме, поискал кикимору взглядом. Заметив ее, подошел проверить, шевелится ли.

— Что там стряслось у тебя? — раздался за спиной голос старика.

— Кикимора в дом пробралась, — ответил Борис, разглядывая уродливое женское лицо, освещенное первыми лучами утреннего солнца, и гадая, почему оно вдруг показалось ему странно знакомым. Нет, не может быть, кикимор он еще в жизни своей не встречал! Знакомых кикимор у него, к счастью, нет. Но все же… Будто она похожа на кого-то, кого он хорошо знал. Только никак не мог вспомнить.

Кикимора пошевелилась, открыла глаза, и губы ее задвигались, будто она говорила что-то, но Борис не слышал ни звука. Та вновь потянула к нему руки, вцепилась в ткань брюк. Он нагнулся, схватил ее за зеленые скользкие волосы и, дернув вверх, с силой ударил головой об пол.

— Молодец, справился! Волоки ее вниз, в темнице запрем, — послышался рядом голос старика.

Возмездие

«Убил ты, о мести мечтая,

Но зло из души не ушло

И, ядом корней отравляя,

Лишь глубже еще проросло».

Федор заметил вдали белое пятно, мелькающее в частоколе золотистых сосновых стволов. Он узнал белое «обережное» платье, подаренное Алевтиной, и копну русых переливчатых локонов, сверкающих в утренних лучах, и легкую подпрыгивающую походку. Лада! Это, без сомнения, была она. Но как далеко, не докричаться. И все же он решил попробовать. Набрал полные легкие воздуха и выкрикнул ее имя. Она не обернулась, не ответила. Лес впереди расступался, и за спутанным кустарником поблескивала озерная гладь. Федор разглядел край почерневшей избушки на самом краю, почти у воды. Лада ускорила шаг, потом побежала. Он видел, как она остановилась у двери и, с мгновение поколебавшись, распахнула её и скрылась внутри. Ничего, он уже близко. Десять-пятнадцать минут — и они встретятся! Лада ведь даже не знает еще, что он жив! Вот она обрадуется! Все будет хорошо, дети тоже должны быть там. Ведь это и есть Камышовка, если верить описанию Лады. Избушка на краю омута. Точно — на краю, по-другому и не скажешь. Почему хозяин выстроил дом так близко к воде? Ну, как говорят, хозяин — барин. Его дом — ему и место выбирать. Скорее бы уже дойти! Федор давно бежал и удивлялся, почему еще не выдохся. Что-то было в тех ягодах, которые дала ему на завтрак странная женщина Тара. Именно после них он почувствовал мощный прилив сил. В жизни так не бывает. Мистика какая-то! Неужели, и правда, ягоды были политы кровью лесного бога Велеса, которого Тара просила поделиться своей силой? Правда, Федор никаких кровавых пятен не заметил, но это еще ни о чем не говорит. Ягоды красные, на них кровь может быть и не видна… Да, в последнее время жизнь подкидывает ему немало пищи для размышления. Так и не остановившись ни разу, чтобы перевести дух, он достиг опушки и лишь тогда перешел на шаг.

Солнце вставало над ивами за омутом — какое-то бледное, будто испуганное. Ивы дрожали, потревоженные ветром (или от страха?). Их длинные извилистые корни, похожие на жилистые руки исполинов, спускались с обрывистого берега в воду. Казалось, деревья пытались уползти в омут, чтобы спрятаться от надвигающей опасности, но замерли в нерешительности, заподозрив, что она поджидает их именно там.

Черная избушка, казавшаяся одноглазой из-за единственного крошечного окошка, смещенного вбок, хмуро глянула на Федора мутным взором. «Не рада, — подумалось ему. — Но придется принять ей непрошеного гостя». Зловоние болота, чувствовавшееся еще издали, ударило в нос, вызвав приступ тошноты. «Чем так несет? — поразился Федор. — Даже городская свалка в жару меньше воняет! Ну и местечко!» Избушку и омут со всех сторон окружал лес, скрывая расположенную дальше опустевшую деревеньку, которую выдавал лишь облезлый почерневший крест местной церквушки, виднеющийся над верхушками сосен вдали. «Все боги Вселенной позабыли об этом заброшенном уголке давным-давно», — думал Федор, оглядываясь вокруг.

Дверь избушки была открыта — наверное, Лада, войдя, не закрыла ее за собой. Может быть, хотела впустить в дом чуть больше света. Федор решил не трогать дверь. Старые половицы скрипнули надрывно и возмущенно. Дом внутри был пуст — оказалось достаточно одного беглого взгляда, чтобы охватить крошечное пространство, не загроможденное мебелью. Печь посередине противоположной стены, неубранный стол у окна с остатками еды и мухами на ней, кровать со смятым грязным покрывалом — вот и все. Никого. Но как?! Всего несколько минут назад сюда вошла Лада, он сам видел. И после этого наружу никто не выходил! Вдруг взгляд наткнулся на зияющий в полу квадрат — лаз в подполье. Что? Неужели она спустилась вниз? Внезапно сердце будто сорвалось с места, как спринтер в попытке помчаться вперед, но с ходу врезалось в грудную клетку, отскочило и снова врезалось, оглушая его мощными ударами. Федор заметил на сером затоптанном полу бордовые пятна свежей крови. Потрясенный, он подошел и опустился на колени, будто не веря своим глазам. Сомнений не было, ему не показалось. В крови виднелся отпечаток подошвы кроссовки. Из проема донеслись тихие шорохи, затем протяжный скрип, будто заныли ржавые дверные петли. «Нужно спешить», — подумал он, вставая дрожащими от волнения ногами на перекладину хлипкой лестницы. Снизу послышались голоса — старческий и мальчишеский. Он возликовал, узнав голос сына. «Борис там, и он жив! Спасибо тебе, Господи! Держись, сынок, я близко!» — мысленно повторял Федор, спеша достигнуть земли. Вскоре ноги нащупали ровную поверхность. Он повернулся, чтобы пойти туда, откуда доносились голоса, и уткнулся лицом в нечто вонючее и скользкое. Во тьме он не понял, что это. Оттолкнул от себя препятствие, но оно вернулось, ударив его и едва не сбив с ног. Выставив руки перед собой, Федор обнаружил, что вокруг все пространство заполнено такими «препятствиями». Осторожно раздвигая их, он пошел вперед, выкрикивая имя сына. Голоса неожиданно смолкли. Это показалось ему странным. Ведь голос точно принадлежал Борису — почему же он не отзывается? Теперь Федор потерял ориентир и шел наугад в полной тишине и кромешной темноте. «Препятствия» закончились, вытянутые вперед руки ничего не задевали. Внезапно на Федора налетело нечто, сбившее его с ног. Он с размаху упал на спину и почувствовал, как чьи-то руки вцепились в его шею и сдавили ее, точно стальные тиски. Задыхаясь, он попытался отодрать от себя душителя. Тот оказался невероятно силен, но все же Федору удалось, задействовав все свои мышцы, разжать железные пальцы и отодвинуть их подальше от своего горла. Напавший зарычал, точно зверь, а потом обескуражил Федора, выкрикнув голосом Бориса:

— Черт проклятый, откуда ты взялся?! Чудовище! Сейчас я тебе покажу! — И тут последовал ощутимый удар в бок, от которого Федор охнул.

— Борис, ты что?! — завопил он, пытаясь сбросить с себя рычащее существо, говорящее голосом сына. Если это сын, то откуда у него столько силы? И почему он его не слушает?

Старик стоял в стороне, наблюдая, как Борис и новый гость валяются кубарем на земляном полу, и озадаченно почесывал затылок. Странно, откуда у этого человека нечеловеческие возможности? Борис получил мощь Чернобога и был способен любого в порошок одной рукой стереть, а вот, поди ж ты, не может справиться! Что это за странный незнакомец пожаловал, имеющий такую же силу? Но сила его не «темная», другая. Уж не Велес ли поделился? Интересно, с чего это лесной бог так расщедрился? Все это старику очень не нравилось. Все неожиданно пошло не так. Вдруг он услышал, как неизвестный назвал Бориса сыном. А, вот оно что! Папаша пожаловал — отчим, то есть! Старик знал, что он придет. Явился, значит. Но откуда, все-таки, сила у него такая взялась? Это неожиданно и неприятно. Похоже, придется тоже в драку лезть, а то мальчишка может и не сдюжить. К тому же, солнце встало уже, скоро действие заговоренного напитка закончится, и тогда он узнает «папашу»! Неизвестно, чем дело кончится. Нужно срочно мужика этого в темнице запереть, пока не поздно.

Только старик собрался сделать шаг к дерущимся, как вдруг железная дверь, у которой он стоял, — та, что была слева, — с размаху ударила его в спину, отбросив вперед. Старик упал на колени и оглянулся. Из проема в стене, — того, за которым находился подземный ход, ведущий к ловушкам, — вышел еще какой-то мужик, держащий перед собой расплющенный «в лепешку» огромный топор. Он махал им перед собой, и лицо его было перекошено от ярости. Старик подумал: «Хорошо, что не видит меня». Но тот вдруг уперся взглядом прямо в него.

— Упырь! — прохрипел мужик и шагнул к нему с топором, занесенным над головой, явно собираясь обрушить его на старика. Как бы это ни казалось невероятным, незнакомец прекрасно видел в темноте!

— Стой! — завопил старик, поспешно отползая. — Ты кто, чего тебе надо? Скажи хоть! Не руби с ходу!

— А скажу! — захрипел мужик страшным голосом, и дерущиеся замерли от неожиданности, уставившись на незнакомца. — Скажу! Ты, упырь старый, мать мою убил и сожрал! Всю жизнь я крови твоей жаждал! Все думал, да не решался. За что жену мою сгубил, ты, выродок из преисподней?! Ее за что?!

— Про-о-охор! — выдохнул старик потрясенно и замер с отвисшей челюстью, забыв об опасности. — Сын мой!

— Черт поганый тебе сын! — Прохор плюнул в старика, но топор опустил. «Выговориться хочет», — понял старик. Тот и в самом деле заговорил снова: — Недолго жить тебе осталось, гад. Отправлю тебя в пекло. Гореть будешь у чертей на сковородке, за мать мою и за жену ответишь. И за всех, кого сожрал!

— Ты как сюда попал-то? — недоумевал старик, будто не слышал угроз. — Там же дверь на той стороне

— Сшиб я твою дверь, — ответил Прохор.

— Сшиб? Да она железная!

— Петли срубил топором. Два дня долбил, чуть не сдох! Но только потому не сдох, что мечтал увидать, как ты первый сдохнешь! — Прохор качнулся, и старик догадался, что силы его на исходе. Хотел вскочить и сбить с ног старшего сына, но не успел: топор уже летел ему в лицо. Когда тяжелое лезвие вонзилось точно между глаз, старик успел даже моргнуть перед смертью, все еще продолжая удивляться внезапному повороту судьбы.

Прохор смотрел на размозженную голову поверженной жертвы и удивлялся, почему не испытывает прилива бурной радости от того, что, наконец, совершил возмездие, о котором мечтал столько лет. Он едва держался, ослабев от голода и усталости. С тех пор, как Прохор провалился в яму, отклонившись в ночной темноте от тропинки в лесу, прошло много времени — сколько в точности, он не знал. Яма была очень глубокой, и не разбился он лишь благодаря скопившейся внизу воде, которая смягчила падение, хотя в ногах что-то хрустнуло, когда они ударились в илистый грунт. В тот момент Прохор потерял надежду добраться до кровожадного упыря — выбраться из ямы было невозможно. Глинистые стены ямы поднимались высоко над головой, осыпались и скользили под руками и ногами при попытке вскарабкаться. Прохор падал в грязную лужу бесчисленное количество раз, прежде чем понял, что это бесполезно. Какое-то время он лежал, то глядя в ночное небо, то изучая стены своей ловушки, и вдруг взгляд его наткнулся на темнеющее справа углубление в стене. Прохор подполз к нему на четвереньках и сунул голову в проем, оказавшийся достаточно просторным — прошли и плечи. Он пополз дальше, заткнув за пояс брюк свой топор — может быть, еще пригодится, если удастся выбраться. Он все полз и полз по подземному ходу, который иногда поворачивал и, казалось, плавно забирал вверх. Кромешная темнота окружала его, и Прохор вскоре уткнулся лбом во что-то холодное и твердое, не увидев преграду во мраке. Ощупав ее руками, он пришел к выводу, что перед ним металлическая дверь. Куски ржавчины крошились от прикосновений. Вновь уныние охватило его — конец! Здесь он и сдохнет. Тупик. Прохор привалился спиной к стене, и топор больно вдавился в тело. «Топор!» — осенила его показавшаяся в тот момент блестящей идея. Он развернулся и вновь принялся исследовать дверь руками. Нужно было определить, где находятся петли, на которых она крепилась. Если бить по ним топором, то, возможно, удастся вынести чертову дверь, установленную здесь неизвестно зачем. И Прохор принялся за дело. Он махал и махал топором, стараясь попасть в одно и то же место, хотя и не был уверен, что у него это получается: во тьме ничего нельзя было разглядеть. Лезвие с диким лязгом билось в металл, высекая искры и оглушая его, но, как он ни старался, дверь оставалась неподвижна. Однако Прохор решил, что будет стучать до тех пор, пока не умрет — все лучше, чем просто лежать без движения в ожидании подступающей смерти. И он бросался на преграду с безумным остервенением, вкладывая в удары всю свою боль и ярость. Вскоре стало ясно, что от жажды можно умереть быстрее, чем от истощения. Пришлось вернуться к грязной луже в яме. К тому времени рассвело, и Прохор едва не ослеп, выбравшись под сияние солнечных лучей. Напившись мутной коричневатой жидкости со вкусом глины, он вернулся к месту своего противостояния. «Или я, или дверь! Или я, или дверь!» — мысленно повторял он при каждом ударе. «Лязг! Лязг! Лязг!» — звенело в ушах даже во время коротких передышек.

К яме с водой пришлось возвращаться не раз. Он подползал, опуская лицо прямо в воду, как животное, и жадно пил коричневую грязь. Однажды, уткнувшись ладонями в мягкую глину, он почувствовал, как пальцы наткнулись на какой-то предмет. Подцепив его ногтями, Прохор прополоскал вещицу в воде и поднес к глазам. На солнце блеснул металл, похожий на серебро. Женская подвеска или какой-то оберег. В круге выбита перевернутая печатная буква «А». Он перевернул подвеску и, различив на обратной стороне гравировку, прочел: «Ксении в десять лет. Пусть Велес хранит тебя». Похоже, он в этой яме не первый. Вот и Ксения здесь уже побывала. Десять лет! Малышка! Но, может быть, она была и старше, просто подвеску ей подарили в этом возрасте? В конце концов, для него это не важно. Жаль, конечно, девчушку. Наверное, и кости ее где-то в этой же яме лежат. Прохор грустно вздохнул и спрятал находку в карман рубахи, застегивающийся на молнию. «Отсюда не выпадет», — подумал он и пополз обратно к своей неуязвимой преграде.

И все-таки дверь дрогнула. С протяжным скрипом провалилась внутрь, повиснув на одной петле. «Полдела сделано!» — обрадовался Прохор и, воодушевленный, застучал топором с удвоенной силой. Однако если сила и удвоилась, то ненадолго. Возможности Прохора были почти полностью исчерпаны. Обливаясь потом и, кажется, слезами, Прохор в отчаянии привалился спиной к скособоченной двери и нащупал в кармане рубашки найденный оберег. Вспомнил надпись: «Пусть Велес хранит тебя». Велес… Он знал это имя, слышал, что это древний языческий бог, покровитель леса. Интересно, помог ли он бедной девочке? Вдруг она не погибла на дне ямы, а просто потеряла оберег, но каким-то чудом выбралась? Он провел пальцами по выбитому славянскому символу и прошептал: «Помоги мне, Велес…»

Следующий удар снес дверь напрочь. Она опрокинулась, загремев на каменном полу, — оказалось, с другой стороны подземный ход был выложен камнем. Интересно, кто и зачем соорудил его? Уж не тот ли, кто выкопал эту бездонную яму на том конце хода? Раздумывать было некогда. Прохор заковылял вперед, едва передвигая ноги от слабости. Глаза его настолько привыкли к темноте, что он без труда различал рисунок каменной кладки на стенах. Поэтому он сразу увидел ее впереди — еще одну железную дверь! Прохор остановился и обреченно всхлипнул, выронив из рук искореженный топор. На вторую дверь его точно не хватит! Простояв так какое-то время, он вдруг почувствовал, что звереет. Жаркая злоба поднималась из глубины души, подступая к горлу и начиная душить. «Или я, или дверь!» — выкрикнул Прохор, поднимая топор. Рыча, как погибающий в последней схватке дикий зверь, он ринулся на преграду, готовый разбиться об нее насмерть.

И тут случилось чудо! Вместо того чтобы рухнуть на пол с треснувшим черепом, Прохор вдруг пробежал дальше — дверь оказалась не заперта и распахнулась под его мощным натиском. Оказавшись в просторном помещении, где было чуть светлее, чем в подземном коридоре, Прохор остановился, потрясенно озираясь по сторонам. Просто чудо, что он был еще жив! Похоже, Велес все-таки откликнулся на его мольбу.

В следующее мгновение Прохор заметил того, чьей смерти так жаждал. Судьба оказалась к нему благосклонна, и вот-вот свершится долгожданное возмездие! Но топор, разделивший пополам безобразную рожу старика, не вызвал в душе Прохора ликования или хотя бы какого-то удовлетворения. Чего-то не хватало, чтобы ощутить вкус победы, и постепенно до него дошло: радоваться рано. В прошлый раз, три десятка лет назад, Прохор всадил топор между лопаток старого упыря, но тот выжил. Нужно раскромсать его на мелкие кусочки и скормить сомам в омуте — только тогда можно будет вздохнуть спокойно! И Прохор, полный решимости довести дело до конца, схватил похожую на корявую сухую ветку руку старика и зашагал в направлении светящегося проема, волоча за собой шуршащее по земле тело.

***

Борис сидел на полу в оцепенении и разглядывал внезапно появившегося мужика, всадившего топор в голову старика. Его безумное лицо показалось ему знакомым. Вдруг он вспомнил, что видел этого человека в лесу. Это от него он прятался в кустах вместе с друзьями. Друзья! С ним были друзья, и он вспомнил, наконец, их имена и лица! Вата, заполнявшая его голову, исчезла, и воспоминания нахлынули разом, воскресив события последних суток. В памяти всплыли картины произошедшего — как Борис вместе с друзьями спустился за стариком в подполье, как тот отправил его за якобы забытым ключом от двери и как, вернувшись, Борис обнаружил, что его друзья заперты в темнице — в той темнице, где он видел чудовищ. А куда же делись его друзья?

— Борис… — Голос отца, прозвучавший рядом, заставил его подскочить от неожиданности.

— Папа? Ты?!

— Сынок! — Из темноты протянулись руки и обняли его. Знакомый отцовский запах не оставил сомнений: это был он! А куда подевался черт, с которым Борис только что дрался? И почему ничего не видно? Совсем ничего — кромешный мрак! Возможность видеть в темноте странным образом исчезла.

— Папа… — Борис уткнулся лицом в родное плечо. — Как ты здесь оказался? Как ты меня нашел? Прости, я так виноват!

— Ничего. — Руки отца взъерошили его волосы. — Теперь все будет хорошо. А где Лада?

— Лада? — Борис удивился неожиданному вопросу. — Ты о Ладе Николаевне?

— Да. Где она?

— Но я не знаю. В школе, наверное… А почему ты спра…

— Она вошла в этот дом за десять минут до меня. — Отец нетерпеливо перебил Бориса, и голос его прозвучал взволнованно.

— Но я ее здесь не видел, — растерянно пробормотал Борис.

— Не может быть! Наверху, в доме, ее нет. И я заметил кровь на полу. Что тут происходит?

— Кровь? — Борис прилагал все усилия, чтобы вспомнить. — А, так то была кикимора!

— Что за бред?! Что с тобой? — Рука отца коснулась лба сына. — Жара нет. Ты не ранен? Ничего не болит?

— Я, кажется, догадываюсь, что происходит, — прошептал Борис, холодея. — Старик дал мне какой-то настой… В нем все дело! У меня, похоже, от него начались галлюцинации… Кикимора — это же и была Лада Николаевна, а чудовища в темнице — мои друзья!

— Какие чудовища, ты что?! — Испуганный голос отца прозвучал уже за спиной. Борис вскочил на ноги и, выставив перед собой руки, пошел искать двери в каменной стене.

На ощупь он определил, какая из них крайняя справа, отыскал железную ручку в виде скобы, рядом с которой была круглая выпуклость наподобие заклепки. «Три раза нажать», — вспомнил он и надавил на нее трижды. Раздался звонкий щелчок, и дверь приоткрылась внутрь. Борис всматривался в темноту, холодея от мысли, что уродливые создания вот-вот набросятся на него, но ничего не происходило. Он стоял в тишине, боясь шагнуть внутрь. Вдруг оттуда послышался тихий голос:

— Там кто-то есть. Я слышала, как открылась дверь. А теперь слышу, как он там дышит.

Борис с восторгом узнал голос Маши Малютиной.

— Маша! — завопил он, и в ту же секунду ему в лоб врезалось что-то тяжелое. Пошатнувшись, он схватился за дверь. И тут затараторили остальные:

— Это же Борис! — заорал знакомый бас Сашки Разгуляева.

— Где фонарик! Посветите на дверь, кто-нибудь! — взвизгнул пронзительный голос Леры Красавиной.

— Может, не он? Бесы, бывает, на разные голоса говорят! — предостерегающе возразил голос, принадлежащий сельскому пареньку Генке.

Луч света ударил Борису в лицо, заставив зажмуриться. С непривычки даже слезы выступили.

— Точно, Борис! — услышал он удивленное восклицание Паши Зубрилова. — Надо же, а я в него камнем запустил! Видно, зацепил, хоть и темно.

Борис дотронулся до лба. Пальцы попали во что-то липкое, и он понял, что лоб ему рассекли до крови.

— Ну, Зубрилов, ты даешь! — выкрикнул Борис в ответ. — Не ожидал от тебя такой меткости! Ты же «очкарик»! Или это «понты»?

— Живой! Ну, надо же, повезло, не убил! — расхохотался Зубрилов. — А где дед придурочный? Зачем он нас запер?

— Да! И где был ты все это время? — с вызовом спросила Красавина. — Что это все значит?!

— Ох, мне от мамки-то влетит! — вторил ей Генка.

— Золото хоть видал? — деловито поинтересовался Витя Сомов.

— Дети, как вы? Все целы? — спросил подошедший Федор.

— Федор Гаври-и-илови-ич? — Разгуляев даже присвистнул. — Вы откуда здесь?

— Ой, не ругайте нас! — пискнула Лера.

— Я никого не буду ругать. Скажите только, с вами все в порядке? Никто не ранен?

— Да вот, Бориса только что ранили, — ответила Лера.

— Но я думал, что это старик! — начал оправдываться Зубрилов. — Где этот сумасшедший? Он обещал клад показать, завел нас и дверь запер!

— Мы решили, что это маньяк! — добавила Маша.

— Ой, здесь же Лада Николаевна! — вдруг закричал Разгуляев.

Несколько световых лучей сошлись в одном месте, где на полу лежало тело женщины с окровавленным лицом. Федор в два прыжка очутился рядом с ней, взял ее запястье и замер, слушая пульс. Потом вздохнул с облегчением:

— Жива, слава Богу! Что с ней?

— Ее сюда недавно бросили, — ответила Лера. — Мы думали, она убита.

— Так, давайте уже будем выбираться отсюда! — распорядился Федор и подхватил Ладу на руки. — Посветите мне. Борис, ты как там?

— Нормально. Ранение не серьезное, — ответил тот, леденея от мысли, что едва не убил свою учительницу. Как он будет все это объяснять? Кто ему поверит? Вдруг решат, что он сделал это все, чтобы не делить ни с кем злополучный клад? Он поплелся следом за остальными, держась за голову. Кровь струйками стекала по руке. «Так мне и надо! — думал он. — Позор-то какой!»

Выбираясь наверх, они едва не сломали ветхую лестницу, лезли скопом, торопясь покинуть темное подполье. Борис вылез последним. Федор положил Ладу на единственную кровать, остальные столпились вокруг с вытянутыми лицами и молчали, наблюдая за действиями директора. Тот опустился возле нее на колени и откинул волосы Лады от лица. Открылся багровый кровоподтек возле виска. Кожа в некоторых местах лопнула и сочилась кровью.

— Это кто ж ее так? — прошептал Витя.

— Поищите воды. — Голос директора дрогнул. — И салфетки какие-нибудь, лучше спиртовые.

— Я сейчас! — Борис первый метнулся к входной двери, где по-прежнему лежали кучей их походные рюкзаки. Схватив свой, он вернулся обратно, расстегивая на ходу замок, и в спешке нечаянно вывалил все содержимое прямо к ногам отца. Ворох вещей рассыпался по полу, и последней сверху шлепнулась пачка сигарет. Отец Бориса покосился на нее:

— Не знал, что ты куришь.

Это были сигареты Маши Малютиной, которые Борис отобрал у нее еще в начале пути, все это знали. Но сейчас это было не важно. Важнее было найти спиртовые салфетки, и он торопливо принялся перебирать содержимое. Ярко-синяя пачка с красным крестом быстро нашлась, и он протянул ее отцу.

Федор осторожно вытер кровь на виске и щеке Лады и потребовал аптечку. Лера тут же подала ему белую сумочку на замочке.

— Нашатырь есть? — спросил директор, роясь в ней. — Да что тут у тебя? Лера! Это же одна косметика!

— Ой, простите, я перепутала! — Она принялась копаться в своем рюкзаке, но аптечку уже нашли.

Федор обработал рану и приклеил медицинский пластырь, после чего поднес к носу Лады смоченную раствором нашатыря вату. Веки дрогнули, и она открыла глаза.

— Федор? — прошептала она удивленно. — Значит, я тоже умерла?

— Нет. — Он улыбнулся во весь рот. — Это значит, что я тоже жив!

— О, Боже! — Слезы выкатились из ее глаз, но при этом счастливая улыбка тронула губы. Она обвела немного затуманенным взглядом всех, стоявших возле кровати, и улыбка стала отчетливей. — Все нашлись? Спасибо всем богам и богиням…

Битва богов

«Пусть я не Богиня,

Богиня — не я,

Но встанет Горыня,

И вздрогнет Земля.

Гиганты столкнутся

В безумном огне,

И только проснуться

Останется мне…»

Борис долго и сбивчиво объяснял, почему напал на учительницу, а потом и на отца, почему не выпустил друзей раньше. Сказал, что все дело было в напитке, которым опоил его старик. Дал какой-то настой, от которого у него начались виденья. Трудно было отвечать на вопросы типа: «А зачем ты его пил? Особенно после того, как старик нас всех запер?», «Ты что, не понял, что он сумасшедший?» От него отстали, когда вдруг Разгуляев спросил: «А куда он делся-то, этот старик?» И отец Бориса добавил: «Помню, что на него набросился какой-то человек. Я, правда, в темноте не разглядел, кто это, но слышал, как он тащил его наверх, по лестнице. Странно, что их нет в доме».

А потом все заметили широкий кровавый след, который прерывистой полосой тянулся от проема в полу к входной двери. Раньше, в суете, он никому не попался на глаза. Теперь же все уставились на него.

— Надо выйти посмотреть, — шепотом произнесла Лера.

— Кто смелый? — спросила Маша.

— Помогите мне встать. — Лада сделала попытку подняться, но Федор остановил ее:

— Вы с такой серьезной травмой лежите здесь. И все остальные останутся на месте. Я схожу один.

— Я с тобой, пап. — Борис умоляюще посмотрел на отца.

— И не думай! — Строгий тон Федора пресек все возражения.

Взгляды всех устремились к входной двери, когда Федор направился к ней. Сухой стук его шагов по старым доскам казался очень громким в напряженной тишине. Тяжелая дверь распахнулась с противным скрипом, будто закричала, как испуганная птица. Борис не видел отцовского лица, но по тому, как тот вздрогнул и напрягся, понял, что перед ним открылось нечто ужасное. И почти сразу он услышал этот противный звук — чавкающий, хлюпающий и хрустящий одновременно. Все они его услышали. Борис скользнул взглядом по лицам друзей, на всех застыло одинаковое выражение — смесь потрясения, шока и недоверия, которое можно было бы описать словами: «Это так ужасно, что этого просто не может быть». Потом Лера, приложив к груди обе руки, прошептала:

— Мамочки… Федор Гаврилович, не выходите туда…

Но он ее, конечно, не послушал. Отец Бориса вышел из дома, и до них долетел его возмущенный голос:

— Остановись немедленно, изверг! Что ты творишь?

Первым наружу выскочил Сашка Разгуляев, Борис рванул следом, но столкнулся в дверях с Генкой и Витей Сомовым, и они гурьбой вывалились из дверного проема и замерли, потрясенные. То, что творилось на берегу омута всего в нескольких метрах от них, могло быть только в самых кровавых фильмах ужасов, но точно не наяву.

Вся трава была красной. Огромное кровавое пятно окружало здоровенного бородатого мужика, терзавшего валявшиеся вокруг багровые бесформенные куски. Он махал увесистым покореженным топором, и не столько рубил, сколько расплющивал останки того, что, вероятно, когда-то было стариком. Мужик, видно, очень старался. Заросшее щетиной лицо выражало крайнюю сосредоточенность, как будто он поставил себе цель сделать из каждого кусочка идеальную отбивную, но не заметил, что слишком увлекся. Разлетавшиеся при этом брызги крови оседали на ивовых листьях и стеблях травы и становились похожи на ягоды, сверкающие на солнце глянцевыми боками. «Как омытые дождем вишни», — почему-то подумал Борис, сдерживая приступ тошноты.

— Так это же наш Прохор психбольной. — Шепот Генки ворвался в ухо Бориса вместе с горячим дыханием. — Да он вообще с катушек съехал!

— Манья-як, — дрожащим голосом произнесла Лера, которая неожиданно оказалась рядом. Здесь была и Маша. Девчонки не усидели в доме и тоже вышли посмотреть, что происходит. Теперь они стояли, вытаращив глаза.

— А ну-ка вернитесь все в дом! — не оборачиваясь, крикнул отец Бориса. — Уходите все! Немедленно!

Никто из них не сдвинулся с места. Борис увидел, как отец сделал несколько медленных шагов в сторону машущего топором мужика, и испугался, что если убийца вдруг заметит его приближение, следующий удар обрушится на отца.

— Не подходи к нему, пап! — крикнул Борис, сжимая кулаки. — Пап, не ходи! Он же ненормальный!

Убийца вдруг застыл с топором, поднятым над головой, и посмотрел на Бориса. По его безумному лицу, забрызганному кровью, ручьями стекал пот, оставляя извилистые разводы. Но не кровь и не свирепая гримаса ужасали больше всего, а глаза — вернее, знакомый уже, пронзающий душу взгляд. Точно так смотрел на него старик в тот момент, когда Борис впервые увидел его на пороге избушки.

— Брось топор! — раздался требовательный окрик отца.

Мужик моргнул, и Борис совершенно отчетливо увидел, как взгляд безумца изменился, сделавшись растерянным и каким-то страдальческим, утратил глубину и силу. Казалось, его глазами смотрел кто-то другой, могущественный и жестокий, но вдруг исчез. Руки убийцы опустились и разжались, выронив окровавленное орудие, упавшее на землю с глухим стуком. Ноги его подогнулись. Он встал на четвереньки и обвел взглядом результат своих трудов. Лицо его сморщилось и приобрело мученическое выражение, словно не он истязал только что чье-то разрубленное на куски тело, а сам подвергался жестоким пыткам. Мужик потряс головой, зажмурившись, будто хотел избавиться от наваждения. Потом, содрогаясь всем своим могучим телом и издавая хриплые рыдающие звуки, начал перемещаться по окровавленной траве на четвереньках, подбирать куски плоти и швырять их в омут. Те падали в воду со звонким шлепком, будто выпрыгнувшая на поверхность крупная рыба. Вот в воздух взметнулась обрубленная по локоть рука, за ней полетел сапог, явно не пустой, потом — бесформенный кусок с торчащими наружу белыми обломками костей. Следы страшной бойни один за другим исчезали в водоеме.

— Надо вызвать полицию, — тихо сказал Зубрилов. — Ему нельзя дать уйти. Он безумен и опасен.

— Федор Гаврилович, у вас есть телефон? — шепотом спросила Маша.

Отец Бориса вздрогнул, словно очнувшись, сунул руки в карманы спортивных штанов, потом потянулся к бокам, будто собираясь поискать в других карманах, и, удивленно посмотрев на рубаху, которая была на нем надета (Борис не видел, чтобы отец когда-то носил такую), отрицательно качнул головой.

— У кого есть телефоны? — Отец Бориса окинул взглядом столпившихся детей.

— У всех есть, только они в рюкзаках и выключены, — ответил Борис. — Я схожу за ними.

— Лучше уходите все в дом и позвоните оттуда, а я побуду рядом с этим. — Он кивнул в сторону сидящего у воды мужика.

Борис повернулся, чтобы пойти за телефонами, но остановился. На крыльце избушки стояла, покачиваясь, учительница истории Лада Николаевна, совсем не похожая на себя. Она выглядела как-то иначе — не из-за бледного лица и не из-за старинного платья (и где они с отцом набрали такой древней одежды?). «У нее другой взгляд», — вдруг понял он. В огромных голубых глазах светилась могучая сила, но не темная и жестокая, как в глазах старика и — недавно — в глазах убийцы, а сияющая, светлая. «Такие глаза, должно быть, у ангелов, — подумал Борис, восхищенно разглядывая ее. — Или у Бога. Точнее, у Богини». Показалось даже, что вся ее фигура окружена ореолом сияния, но, может быть, это просто солнечный луч дотянулся до нее. Лицо выражало обреченную решимость. Она не смотрела ни на Бориса, ни на остальных. Он проследил за ее взглядом — тот упирался в центр омута. И вдруг Борис заметил, что вода в нем идет кругами, словно близко к поверхности плавает большая рыба. Не просто большая — огромная, размером с кита. Волны катили к берегам и выплескивались, окатывая убийцу, сидящего на траве. «Ой, ядрен батон!» — вдруг вырвалось у Бориса. Он смотрел и не верил своим глазам: крупные зеленоватые капли воды, сверкая на солнце, вдруг взметнулись в воздух по всей поверхности омута. Пространство над ним сплошь заполнилось каплями, и — невероятно! — они зависли и не падали. Сквозь них проходили солнечные лучи, и от этого над водой изогнулись многочисленные радуги. Невероятной красоты зрелище привело Бориса в восторг. Боковым зрением он заметил белое платье учительницы, проследовавшей мимо него к омуту, но не мог оторвать восхищенного взгляда от тысяч радуг. Вдруг внутри что-то тревожно дрогнуло — показалось, что яркие краски немного потускнели. Нет, не показалось. Цвета постепенно сливались, делаясь одинаково серыми, и темнели. Темнело все пространство над омутом и вокруг. Синее небо заволокла сизая пелена. Солнце утратило сияние, помутнело. И внезапно стало нечем дышать.

Лада шла к омуту. Её босые ноги тонули в приятной прохладе нежной молодой травы, еще не успевшей подсохнуть от жары. Кроссовки она сняла еще в доме — стертая кожа горела огнем.

Лада шла, зная, что сейчас встретится с ЭТИМ, чему раньше она не знала названия. Богиня, посетившая ее во сне, сказала, что это Чернобог, воплощение зла. Он уже близко. Дрожание воды выдало его присутствие. Чернобог уже здесь и видит ее. Следит. Выжидает момент, чтобы напасть. Однажды, давным-давно, Лада уже встречалась с ним здесь, на берегу, только не могла вспомнить, как он выглядит. Воспоминания были спрятаны в самых далеких уголках ее памяти, и она никак не могла до них добраться. Помнила лишь чувство первобытного ужаса, охватившее ее в момент встречи. Ей повезло, что она выжила тогда. Благодаря лесному богу Велесу ей удалось уйти невредимой. Сейчас Чернобог готов ее растерзать, отомстить за свое поражение в прошлом, Лада всем нутром ощущала поток ярости, идущий из глубины водоема, и чувствовала взгляд, пожирающий ее.

Тьма сгущалась в воздухе и, казалось, сдавливала тело Лады со всех сторон. Почерневшее солнце больше не давало света. Стало очень холодно, и, как в ту ночь, полетели крупные снежные хлопья. Они падали на траву, покрывшуюся голубоватым инеем, и не таяли. Силуэты Федора и детей утонули в белом хаосе снежных вихрей, метущихся в темноте. Дети! Мысль о них обожгла мозг. Лада не могла допустить, чтобы они пострадали. Рука нащупала в кармане платья маленький твердый предмет, тихонько звякнувший под ее пальцами, — серебряный колокольчик, завернутый в тонкий, как паутина, платок. Она должна найти и разбудить великана Горыню, дремлющего в обители богов. Только сделать это нужно в тот момент, когда Чернобог покинет свое подводное убежище и выберется наружу, иначе он вновь ускользнет. «Помогите же мне, все боги и богини, какие только существуют в этом мире! — мысленно молилась Лада, приближаясь к краю обрывистого берега. — Вы помогли мне однажды уйти отсюда живой. В этот раз я готова умереть, только сделайте так, чтобы я успела разбудить Горыню до того, как погибну! О, как же мои мысли похожи на бред!»

Лада споткнулась о выступающий из земли корень и растянулась во весь рост у самой воды. Колокольчик вылетел из разжавшейся руки и исчез в траве. Остался лишь платок, похожий на тончайшую паутину. «Посмотрев сквозь него, ты увидишь обитель богов», — вспомнила она слова Богини, имя которой носила. Но прежде нужно найти колокольчик. Только его звон может разбудить спящего исполина. Ее руки шарили по траве, но тот все не попадался, лишь под пальцами хрустел свежевыпавший снег.

Но снег хрустел не только от ее прикосновений, — Лада поняла это внезапно, скорее не услышав, а почувствовав кожей надвигающуюся опасность. Справа от нее что-то ползло вдоль берега, издавая короткие противные поскрипывания на заснеженной траве. Двигалось, как гусеница, только очень большая, даже огромная гусеница, размером со стариковскую избушку. Или больше? Или оно увеличивалось с каждым мгновением? С каждым скрипом?

Ледяное влажное прикосновение заставило Ладу резко обернуться. Сзади была сплошная чернота, как и тогда, в детстве. Чернота была ледяная, мокрая и блестящая. И еще она была чешуйчатая. Лада медленно поднимала взгляд вверх, словно боялась, что не сможет вынести того, что увидит там. Ее душа трепетала от ужаса, как сердце зайчишки, только что угодившего в волчью пасть. Холодное дыхание монстра обожгло ее кожу морозом.

Что-то вдруг скользнуло под спину и обвилось вокруг ее тела. Лада опустила голову и увидела черное скользкое щупальце, сдавившее ее железной хваткой. «Это конец!» — мелькнула горькая мысль, и в этот миг пальцы, судорожно ощупывающие траву, внезапно наткнулись на крошечный металлический предмет, издавший при этом тихое позвякивание. Платок был в другой руке, и она, взмахнув им, опустила на свое лицо дымчатую ткань как раз тогда, когда щупальце начало поднимать ее тело. И в ту же секунду чернота исчезла, сменившись сиянием голубого неба и белизной облаков. Облака были повсюду вокруг нее, и Лада шла по ним, утопая по колено, будто в рыхлой вате. Щупальце больше не удерживало ее, оно странным образом куда-то исчезло. Вместе с ним исчезли чернота, холод и снег. Было тихо и светло, и яркое солнце обливало ее сверху, согревая золотистыми лучами. Что это с ней? Она что, умерла, и душа ее направляется в рай? Лада взглянула себе под ноги и не поверила своим глазам: там, далеко внизу, под облачной белизной зеленел омут, окруженный склонившимися ивами. Рядом, почти у самой воды, чернела избушка, а между ней и омутом шевелилось гигантское черное нечто, свившееся в кольца подобно змее. От колец, извиваясь, отходило множество щупалец, и в одном из них Лада увидела себя. Рядом, прижавшись друг к другу, стояли перепуганные, дрожащие дети и Федор. Только с Федором было что-то не так. С ним что-то происходило. Его тело стремительно увеличивалось в размерах прямо на глазах, покрывалось густой шерстью, превращаясь в медвежье, а на голове вдруг выросли сияющие рога в форме перевернутого полумесяца. Это уже был не Федор, хотя лицо его все еще можно было узнать. Его огромные, могучие мохнатые руки обхватили тело гигантского черного монстра, и в следующий миг тот распахнул пасть подобно змее, собирающейся ужалить, однако не ужалил. Вместо этого из пасти вдруг вырвались полчища крылатых существ и закружили над лесом, изрыгая струи пламени. Страшные существа, похожие на маленьких драконов, пронзительно и хрипло кричали, отчего казалось, что в ушах вот-вот взорвутся барабанные перепонки. Макушки елей и сосен вспыхнули, как спички. Черный дым повалил клубами вместе с длинными огненными языками, достающими до небес. Что происходит?! Лада смотрела во все глаза, потрясенная, а между тем, огненное кольцо сомкнулось вокруг омута и избушки и начало постепенно сжиматься. Дети заметались в панике, но бежать было некуда. Вокруг все горело. «Можно переждать пожар в воде, прыгайте в омут!» — хотела крикнуть им сверху Лада. И в этот момент из омута начали вылезать страшные зеленокожие существа с перекошенными злыми лицами. Они все лезли и лезли в несметном количестве, как муравьи, бегущие из потревоженного муравейника, подступая к детям и мохнатому гиганту с лицом Федора, который в попытке раздавить исполинского змея стискивал его могучими руками. А змей тем временем стискивал тело Лады, зажав в щупальце. Еще несколько мгновений, и для нее, Федора и детей все будет кончено!

«Нужно спешить!» — Лада очнулась от ступора и торопливо пошла по облакам, озираясь вокруг в поисках кого-нибудь, похожего на бога. Белое рыхлое море простиралось до края горизонта и было совершенно пустынно — ни одного небесного обитателя. Лада растерянно озиралась вокруг. Где же обитель богов? Да здесь можно бродить вечно, а у нее в запасе от силы пара секунд! «Э-эй! Есть кто-нибудь?» — крикнула она, вложив всю силу в голос. Подул легкий ветерок, взметнув ее локоны. Она подняла руку, чтобы убрать волосы с лица, и колокольчик, зажатый в ней, тихонько звякнул. «Колокольчик, ну как я могла забыть!» — Лада взяла его двумя пальцами за колечко, прикрепленное сверху, и хорошенько потрясла. Звон разнесся над облаками далеко вокруг. «Голосистый какой!» — подумала Лада, продолжая трясти его.

Впереди показалась темная туча. Присмотревшись, Лада поняла, что это, скорее, гора, висящая в воздухе. Каменистую поверхность укрывали облака, и не видно было, есть ли кто-то на этой горе. Она снова закричала и затрясла колокольчиком что было сил. Внезапно ей почудилось, что она слышит звук осыпающихся с горного склона камней, а затем до нее донесся протяжный вздох. Гора вдруг задвигалась с громким хрустом, и из нее послышался голос, сравнимый разве что со звучанием тысячи труб:

— Кто нарушил мой сон? Я так устал двигать горы! Только прилег отдохнуть и проспал всего-то несколько тысячелетий!

— Горыня, помоги! — воскликнула Лада, сообразив, что голос принадлежит ему и что он где-то поблизости, хотя и не могла его увидеть.

— Кто и зачем зовет меня? — прогудел голос сердито.

— Я, Лада, зову тебя спасти мир от Чернобога! Он там, внизу, прямо сейчас!

— Как посмело это ничтожество покинуть подземелье и осквернить творение моего светлого отца Сварога?! — прорычал некто невидимый так громко, что Ладе показалось: она слышит не голос, а громовые раскаты.

— Поспеши, пожалуйста! — взмолилась она. — Чернобог устроил пожар, а из омута вылезли полчища чудовищ! Помоги, останови это!

— Не называй имени ничтожества! — ответил ей незримый великан, и вдруг гора сорвалась с облаков и со свистом полетела вниз.

Лада удивленно проследила взглядом за падающей горой. Когда та ударилась о землю, Ладе показалось, что лес, омут и избушка внизу подпрыгнули в момент ее падения. А потом гора распрямилась, и оказалось, что это вообще не гора, а каменный великан. Горыня! Она приняла его, спящего на облаке, за гору!

Черный змей зашипел на приближающегося к нему горообразного гиганта, выпустив новую стаю огнедышащих существ, и попытался удрать в омут, но Федор (нет, не совсем Федор, а мохнатый монстр с лицом Федора) смог удержать его, хотя это и удалось ему с большим трудом. Он заскрипел зубами, и было видно, что силы его почти исчерпаны, но Горыня подоспел вовремя, сдавив голову змея каменными кулаками. Лада вдруг увидела, как щупальце, в котором было стиснуто ее тело, — то, которое осталось внизу, — безвольно обвисло и разжалось, а сама Лада выпала из него. Платок, укрывавший лицо, сорвался. И тут облака исчезли у Лады из-под ног, исчезли солнце и небесная синева. Миг — и она почувствовала удар о землю. Открыла глаза и завизжала от ужаса: все небо над ней закрывал черный змей, которого с обеих сторон держали Федор-гигант и Горыня. Земля ощутимо затряслась под ней, подбрасывая ее вверх. Лада вскочила на ноги, огляделась — в дыму детей не было видно. Лес горел. Обжигающее дыхание пожара было совсем близко. Стало очень жарко и душно, пот ручьями заструился со лба по лицу. Лада всматривалась в дымную завесу, и вдруг ей показалось, что там кто-то движется. Она шагнула навстречу, надеясь увидеть одного из учеников. Из сизой пелены вынырнуло безобразное нечеловеческое лицо с облезшей на скулах полусгнившей кожей. В глазницах существа сидели жирные лягушки. Холодные мокрые руки обняли ее, зловоние ударило в нос. Лада завизжала, отталкивая от себя чудовище, попятилась и ткнулась спиной во что-то такое же мокрое, холодное и мягкое. Чьи-то длинные пальцы, гибкие и крепкие, как ивовые прутья, обвились вокруг горла. «Помогите!» — хотела закричать она, но крик замер в сдавленном горле.

Внезапно раздался страшный треск, и земля под ногами заходила ходуном. В тот же миг чудовища, схватившие ее, отстали. Она услышала их истошный визг, удаляющийся в сторону омута. Крупные капли воды полетели сверху каскадом, сбивая дымовую завесу, и грянул мощный раскат грома. Из леса донеслось шипение гаснущего огня. Видимость улучшилась, и Лада увидела, как обугленные макушки деревьев шатаются из стороны в сторону, будто решили пуститься в пляс. Земля дрожала под ногами все сильнее, и, в конце концов, Лада потеряла равновесие, упав на четвереньки. Она едва не свалилась в пропасть, распахнувшуюся прямо перед лицом! Завизжав от ужаса, Лада отпрянула от края. Это было что-то уж совсем невероятное! Никакой пропасти тут только что не было! Здесь был омут с тухлой зеленой водой, но теперь он исчез! Но как же такое возможно?!

Лада потрясенно смотрела в зияющую темную расщелину, в глубине которой, далеко внизу, пылал белый огонь. Будто земля растрескалась до самой своей сердцевины, и обнажился слой бурлящей расплавленной магмы. Края пропасти дрожали и осыпались, и Лада отползла немного подальше, но все же не могла отвести взгляд от жуткого, но захватывающего зрелища. «Так не бывает! Если даже это землетрясение, то как оно могло случиться здесь, где вероятность подобного катаклизма равна нулю?!» — подумала она и тут же удивилась, что не утратила способности размышлять при подобных обстоятельствах. Вспомнились слова богини из ее сна: «Когда Сварог строил мир, Горыня помогал ему двигать горы». И Лада усмехнулась про себя: «Ох, и натворил же делов этот Горыня!» Она поискала взглядом сошедшихся в противоборстве гигантов и увидела каменного великана, поднявшего над головой черного змея-исполина. В следующую секунду, извиваясь всеми кольцами и шипя, Чернобог полетел вниз. Следом за ним в пропасть градом посыпались крылатые огнедышащие существа, зеленокожие чудовища и еще целые полчища разномастных монстров, и все это «темное войско» Чернобога неистово визжало и оглушительно ревело. Их рёв и визг сливались с раскатами грома в единый душераздирающий звук. Лада зажала уши руками и зажмурилась. Только тогда она почувствовала, что ливень льет как из ведра. Она лежала на траве лицом вниз под ударами хлещущих струй и молилась, чтобы все это светопреставление каким-нибудь образом поскорее закончилось (не важно, удастся ли ей выжить или нет, просто она желала, чтобы весь этот ужас, наконец, прекратился).

В одночасье все стихло. «Будто выключили орущий „на всю катушку“ телевизор, по которому шел апокалиптический фильм», — подумала Лада, осторожно открывая глаза. Неожиданно нахлынувшая тишина давила на уши, вызывая в них неприятный звон. Смотреть вокруг было страшно, больше всего она опасалась увидеть неподвижно лежащих на земле детей. Живы ли они? Как перенесли этот «конец света»?

Взгляд ее скользнул вперед, ища край пропасти. Пропасти не было. Обрывистый берег переходил в плавно понижающееся илистое дно, укрытое слоем водорослей и усеянное корягами. От омута осталась просто огромная круглая яма. Лада поднялась на ноги и подошла ближе, недоумевая, куда делась вся вода. Огляделась кругом — лес кое-где еще дымил, но уже не горел. Избушка, обугленная с одной стороны, уцелела, но сильно завалилась на один бок. Казалось, толкни ее слегка, и она рухнет на оголенное, обезвоженное дно. В небе расползались в стороны, открывая синеву, тяжелые грозовые тучи. Снега не было и в помине. Мокрая трава блестела на солнце. И, куда ни глянь, не было видно ни единой живой души. Лада стояла возле пересохшего водоема совершенно одна и не представляла себе, что же делать дальше.

Призраки

Издалека донесся хруст веток и шаги. Лада повернулась на звук и впилась взглядом в обугленный черный лес — вдруг это дети? Но это были полицейские — она определила их по одинаковой униформе. «Как в кино! — Она горько усмехнулась. — Полиция появляется как раз тогда, когда все уже закончилось!»

И в этот момент с другой стороны ее окликнул знакомый голос:

— Лада!

Это был Федор — обычный Федор, человеческого роста, хотя и выше среднего, без шерсти и сияющих рогов. Он стоял на крыльце избушки, весь грязный, с тревожным видом. Увидев ее, вымученно улыбнулся и пошел к ней.

Лада побежала навстречу, крича на ходу:

— Где они? Ты их нашел? Скажи, они в доме?!

Федор отрицательно покачал головой.

— Как?! Не может быть! — Лада перешла на шаг и остановилась. Федор взял ее за руку, и ей показалось, что его рука, вся черная, перепачканная землей, дрожит.

— Только не говори, что они… — начала она было, но он ее перебил.

— Нет-нет, никаких трупов, если ты об этом. Я их вообще не нашел. Думал, они спустились в подполье дома, чтобы спрятаться от огня, но его наполовину засыпало землей из-за землетрясения… Я не думаю, что их могло там засыпать. Ну, то есть я не знаю, и я там копал, но вроде бы…

— Господи! — прошептала Лада и прислонилась лбом к его груди. — Я уже больше не могу!

Руки Федора коснулись ее плеч.

— Мы их найдем, обязательно найдем, — сказал он твердо.

Приветствие полицейского прервало их едва начавшийся разговор.

— С вами все в порядке? — задал он им дежурный вопрос. — Вы не пострадали во время землетрясения? Его мощность оценили в восемь баллов, только что получил сообщение. Просто невероятно! В Даниловке высыпались все окна в домах! А вы, если не ошибаюсь, директор школы, где пропали дети? Жители сказали, что вы пошли сюда. Вы нашли детей?

— Да, мы нашли их, но во время землетрясения и пожара снова потеряли. Не знаю, куда они могли подеваться. — Федор стал рассказывать о случившемся, и Лада удивилась, как ему удалось все быстро и, главное, правдоподобно, придумать. По его словам, детей они нашли в избушке. Когда собрались в обратный путь, в село, началась сильная гроза, а затем и землетрясение. Молнии били в лес, и тот загорелся, но дождь затушил огонь. После того как дрожание земли прекратилось и дым рассеялся, они обнаружили, что детей рядом нет. Ни слова о старике. Ни слова о том, что его разрубил на куски какой-то ненормальный. Кстати, а он куда делся? И, конечно, ни слова о чудовищах, Чернобоге, Горыне и о собственном превращении в гигантского монстра. Ну, еще бы! А как он мог бы все это объяснить?

Полицейский — наверное, старший у них — выслушав Федора, задал ему еще несколько коротких вопросов, потом повернулся к остальным и начал отдавать указания, энергично жестикулируя. Лада поняла, что они собираются прочесывать местность. Она внимательно посмотрела в лицо Федору и тихо спросила:

— Почему ты не сказал об убийстве старика?

— Просто решил сэкономить время. Хотел, чтобы скорее начали поиски детей. Может быть, они убежали в лес?

— Но они не могли же пройти сквозь огонь! Пожар окружал нас кольцом!

— Возможно, нашли безопасный участок. — Федор сказал это так, что было ясно: он сам в это не верит. Неужели он думает, что дети погребены в подполье избушки? Лада увидела, как несколько людей в форме вошли в дом.

— Федор, а… А что это все было? — Лада больше не могла удержаться от этого вопроса, но и чётко сформулировать его у нее не получилось. Наверное, поэтому директор ее не понял.

— Ты говоришь о землетрясении?

— Нет, о… Чернобоге. Об огромном черном змее, выбравшемся из омута.

— Что?! — Он устремил на нее пристальный взгляд.

— И о каменном великане. Ты его видел?

— О чем ты? — Федор удивленно склонил голову набок и нахмурился.

«Он что, действительно удивлен?» — потрясенно подумала Лада, а вслух спросила:

— Ну, а ты помнишь, как сам превратился в гигантское существо с медвежьим телом и светящимися рогами?

— В Велеса?! Я?!

— Ты знаешь, как выглядит Велес?

— Да как сказать…Когда я, раненый, лежал в лесу, меня нашла одна женщина со странным, но очень красивым именем Тара. Она отвезла меня в домик лесника на спине своего ручного медведя. Там я ночевал, и мне приснилось существо, которое ты описала. В моем сне Тара говорила с ним, называя Велесом, и его рога были похожи на перевернутый полумесяц.

— Интересно! И ты совсем не помнишь, как сам превратился в это существо? И не видел Горыню? Но что тогда ты видел? — Лада замерла в ожидании ответа.

— Ты вышла к нам на берег и упала в обморок. Я пытался привести тебя в чувство, но не смог, и решил отнести тебя в дом, там есть нашатырь в аптечке. Но страшный толчок землетрясения сбил меня с ног, и я уронил тебя. Земля затряслась, и вся вода в омуте взметнулась вверх. Омут весь будто выплеснулся в воздух. Потом началась гроза. Молнии ударили в лес и вызвали пожар.

— Нет, пожар начался еще до грозы, — возразила Лада. — Чудовища, похожие на драконов, подожгли лес.

Глаза Федора расширились, но он промолчал, и Лада добавила:

— Они вылетали из пасти Чернобога — гигантского змея, который душил меня своим щупальцем.

Федор, похоже, сдерживал недоумение, чтобы не пугать ее. Ответил ровным и спокойным тоном, как настоящий директор:

— На самом деле тебя никто не душил. Просто ты была в обмороке, а дышать трудно было из-за дыма. Это были твои виденья, Лада.

— Да, наверное. — Она вздохнула, чувствуя облегчение и думая о том, что и бездонная пропасть с белым огнем ей привиделась, а значит, дети не могли провалиться в нее.

Они стояли какое-то время, почти обнявшись, и молчали. Потом Лада увидела, как один из полицейских — тот, что отдавал приказы, — вышел на крыльцо, и вид у него был такой, что ноги ее сразу же подкосились. Он выглядел потрясенным. Что может потрясти немолодого полицейского, наверняка немало повидавшего за годы службы? Тот вынул из кармана платок и вытер пот со лба, потом достал из другого пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и закурил. Федор, стоявший к нему спиной, повернулся на звук щелчка и, подхватив еле державшуюся на ногах Ладу под руку, направился к нему.

— Есть новости? — спросил он, приблизившись, и голос его был таким хриплым, будто Федор внезапно заболел ангиной.

— В подвале дома нашли человеческие останки, — ответил тот, выпуская клубы дыма. Лада вцепилась в руку Федора, чтобы не упасть.

— Дети?! — выдохнула она, цепенея.

— Нет, судя по размеру костей, скорее принадлежали взрослым. Хотя… Трудно сказать с уверенностью. Расчлененка, и не единичная. Работы криминалистам — непочатый край. Там весь подвал человеческим мясом увешан.

Лада зажала рот ладонью.

— Вы знаете хозяина этого дома? — Полицейский окинул их внимательным взглядом, словно оценивая вероятность их причастности к преступлению.

— Там жил одинокий старик, — ответила Лада, справившись с тошнотой. — Но когда мы пришли, его не было.

— Когда вы последний раз его видели?

— Я уехала из Камышовки в тринадцать лет, меня забрала тетя, и с тех пор я здесь больше не бывала. Но жители села сказали, что старик недавно приходил на почту за пенсией. Думаете, это сделал он?

— Если жил здесь один, значит, он. Мы обнаружили остатки еды в кастрюле на печке. В ней были вареные человеческие пальцы.

Лада едва успела отбежать, иначе ее вывернуло бы прямо у них на глазах. Новости были ужасные, но ведь она всегда подозревала, что старик творил в своем доме нечто подобное. Все вокруг подозревали, но никто ничего не мог сделать. Она вспомнила безумное выражение лица маньяка, рубившего на куски тело старика, и вдруг подумала, что испытывает к убийце некоторое подобие симпатии. По крайней мере, он избавил этот мир от настоящего людоеда.

— Наверное, он держал их в темнице, — предположил Федор. — Я видел в подполье помещение с металлической дверью. Мы нашли детей запертыми там и смогли ее открыть, случайно нажали кнопку какую-то снаружи возле ручки.

— Почему сразу не сказали? — Полицейский подозрительно прищурился.

— Из-за шока, наверное, — Федор пожал плечами. — До сих пор колени дрожат — все кажется, что земля трясется.

— Да, согласен. Феномен случился. На Западно-Сибирской равнине — землетрясение! Неслыханно! — Он выбросил в траву дымящийся окурок. — А дверей мы не нашли. Там, правда, все засыпано, изба просела здорово. Но сейчас распоряжусь, чтобы еще поискали как следует. В какой примерно части подвала вы это помещение видели?

Федор стал объяснять, но не успел закончить, как тот вдруг прервал его и сошел с крыльца, обронив взволнованно:

— Мои из леса возвращаются. Ведут сорванцов ваших!

Лада и Федор одновременно обернулись. На опушке горелого леса, которая теперь далеко просматривалась от того, что огонь спалил все кусты и траву, мелькали силуэты людей в камуфляже и ярких спортивных костюмах. Лада и Федор помчались навстречу им и вскоре уже обнимали нашедшихся детей, перемазанных с головы до ног в желто-коричневой глине и земле, промокших и перепуганных. На вопрос, где они пропадали, ответил один из полицейских:

— Представляете, нашли их в яме в лесу! Оказывается, под той хижиной был подземный ход! Интересно, кто и с какой целью его копал?

— Лада Николаевна, Федор Гаврилович, как вы? — истерично выкрикнула Лера Красавина, вешаясь Ладе на шею. Ее всю трясло.

— Хорошо, все хорошо. Скажите, из вас никто не пострадал? — Лада разглядывала учеников одного за другим. Того мужчины, который убил старика, среди них не было. Ей почему-то не хотелось спрашивать о нем. Расскажи такое полицейским — и начнутся долгие и нудные разбирательства. А ей хотелось скорее покинуть жуткое место и вернуться, наконец, домой. Старика ей было совсем не жаль, хотя учиненная над ним расправа была невероятно жестокой, и, конечно же, убийца должен понести наказание. Но ведь его нигде нет. Что, если он погиб, пытаясь выбежать из горящего леса? Лада решила подождать, когда полиция сама начнет задавать вопросы об убийстве (вдруг дети успели рассказать), но вопросов не было. Следов убийства тоже не было — кровавое пятно на траве исчезло, во время землетрясения часть грунта сползла и смешалась со слоем ила на дне обезвоженного омута. Лада специально посмотрела на то место, когда они шли мимо. У берега, где позеленевшие деревянные столбы уходили в землю, она заметила огромного жирного сома, хватавшего ртом воздух и подрагивавшего всем телом. Он умирал, глядя в небо мутными глазами.

— Какой глубокий водоем! — воскликнул один из полицейских. — Поди, метров сто в центре, если не больше! Для таких размеров просто невероятная глубина.

— Интересно, куда же делась из него вся вода? — спросил другой.

— В землю ушла, — предположил третий. — Наверняка там были подземные источники, а во время землетрясения кора сдвинулась, и русло могло поменяться. Может, вскоре ключ забьет поблизости, и вернется вода в озерцо.

— Земля наша, как существо живое. Будто вздрогнула от чего-то, — произнес кто-то.

— Недра до сих пор недостаточно изучены. Никто не знает, что на большой глубине творится, какие существа там обитают. Вон, в метро московском любители экстрима, диггеры так называемые, исследуют подземные ходы и всяких уродов встречают — то крыс гигантских, то совсем непонятных краказябр!

— А ты к чему это? Как связаны монстры из метро и землетрясение?

— Да очень просто: раз они есть в метро, то и под землей водятся. А кто знает, каких они там размеров? Может, с высотный дом! Вот подрались гиганты, и землетрясение случилось.

Лада усмехнулась: почти «в точку» попал!

Полицейские вошли в скособоченный дом, а Лада, Федор и дети остались снаружи — расположились на траве у бревенчатой стены. Всем был необходим хотя бы небольшой отдых, прежде чем отправиться в обратный путь.

Федор отвел Бориса в сторону и спросил шепотом, но Лада услышала:

— Вы про убийство старика что-нибудь говорили?

— Не успели, не до того было, — ответил сын.

— А мужика этого видели?

— Да. Он нас в дом уговорил пойти, сказал, что через подземный ход выведет. Мы к яме выползли, смотрим назад — а его нет. Там все обрушилось. Повезло нам! А ему, похоже, не очень. Завалило, наверное.

— Что ж, царствия небесного ему не пожелаю, но пусть земля будет пухом, — сказал Федор. — Раз уж смерть его прибрала.

Борис пожал плечами, потом произнес:

— Я так устал и домой хочу.

— Скоро пойдем, посидите пока. Пойду про убийцу полиции рассказывать. Промолчать нельзя, это сокрытие преступления, — ответил ему отец.

— О, это еще на час! — недовольно буркнул Борис ему в спину.

Выслушав рассказ Федора, полицейские долго расспрашивали всех о расправе над стариком на берегу омута, и Генка неожиданно заявил, что прекрасно знает убийцу. Это его односельчанин Прохор — «психбольной», как он выразился, — и хотя его фамилии он не помнит, но зато знает адрес.

Спустя не час, а два с половиной, когда место преступления на берегу, а также найденные в подвале дома человеческие останки были подробно осмотрены и запечатлены с помощью фото- и видеосъемки, полицейские оставили их в покое, и они отправились в обратный путь. Солнце висело над обгорелым лесом и нещадно пекло, беспрепятственно проникая сквозь голые обугленные ветви, лишенные хвои. Душный и горький запах гари сопровождал их довольно долго — пожар прошел широкой полосой.

Уходя, Лада оглянулась и бросила прощальный взгляд на избушку, зависшую над опустевшим омутом. «Как она еще держится на берегу? Выглядит так, будто вот-вот кубарем покатится», — подумала она, и у неё мелькнула мысль, что было бы лучше, если бы покатилась, да и развалилась бы по дороге. Чтобы рассыпалось логово упыря на бревнышки, которые со временем ушли бы в илистое дно, усеянное корягами. И тогда ничего бы не осталось. А так… Стоит избушка, пусть и подкошенная, смотрит ей в спину выбитым окном, хлопая на ветру повисшей на одной петле чердачной дверцей, и кажется, будто бормочет что-то сердитое вслед, грозит. Подумала Лада, что, пока стоит эта избушка, всегда найдется и жилец для нее. Появится новый хозяин и станет похож на старика как две капли воды, потому что в той избушке есть какая-то злая сила и она способна изменить своего обитателя, переделать под себя.

Когда отошли немного, на глаза Ладе вдруг попался кусочек ткани, зацепившийся за ветку, и она узнала в нем платок славянской богини Лады из своего сна: та же тончайшая дымчато-серебристая ткань, похожая на паутину. Наверное, его принесло сюда ветром. Подпрыгнув, она сдернула его с ветки и посмотрела, размышляя о том, откуда же все-таки он взялся. Ведь, если богиня приснилась, почему же платок, который она дала ей, реальный? Федор окликнул ее, и Лада, сунув в карман неожиданную находку, заспешила вслед за удаляющимися детьми по заросшей травой старой дощатой тропе. Последними шли Борис и Маша Малютина, и Лада случайно услышала ее вопрос, обращенный к нему:

— Почему ты не сказал отцу, когда он сигареты заметил, что они не твои?

— Ты что, Маша?! После всего, что случилось, еще о таких мелочах думаешь?! — Борис рассмеялся.

— Тебе за это влетит.

— Ага. За это. И еще много за что, — ответил он с усмешкой. — За то, что из дома ушел без спросу и вас за собой повел, влетит точно. А про сигареты он уже, скорее всего, и забыл!

— Думаю, вряд ли забыл, он же директор, — возразила Маша. — Спасибо тебе, что не выдал меня.

— Ай, забудь! Мелочи! — непринужденно ответил он, но по голосу было слышно: польщен.

— А курить я не буду, — добавила Маша. — От никотина кожа будет серая, а я не хочу такую.

Тут они заметили приближающуюся Ладу и сразу умолкли.

Вскоре обгоревший участок леса остался позади, и дышать стало легче. Вдруг Лада вспомнила о напавших на них с Федором незнакомцах, которых растерзал медведь, — из-за последних потрясений это совсем стерлось из памяти. Скоро уже они достигнут этого места, где, возможно, валяются обглоданные кости мерзавцев!

— Федор! — окликнула она директора, возглавлявшего их отряд, и вдруг подумала, что еще вчера он был для нее Федором Гавриловичем.

Тот остановился и выжидающе посмотрел на нее. Лада, приблизившись, прошептала:

— Надо будет потом рассказать полиции о нападении в лесу… Там же их трупы… А еще хорошо бы обойти как-то это место стороной. Дети и так насмотрелись кровавых ужасов, не хочу, чтобы они увидели еще и это. Давай свернем немного с тропы, сделаем крюк.

— Знаешь, я как раз иду и думаю об этом же, — сразу согласился он. — Да еще хочу заглянуть в домик лесника, где провел прошлую ночь. Я помню, там речка была и мост через нее. И помню дорогу. Это недалеко. Хочу еще раз поблагодарить женщину, которая спасла мне жизнь.

— Ну, если ты уверен, что не заблудишься… — с сомнением в голосе ответила Лада.

— Да нет, отлично помню! Ребята! — Федор повернулся к стоящим в ожидании ученикам. — Вы, наверное, устали? Хотите привал?

Раздался единогласный одобрительный гомон.

— Тогда идем в одно интересное место! Там есть речка, где вам не помешает умыть ваши физиономии, а то они такие грязные, что я с трудом вас различаю. И домик лесника, хозяйку которого зовут Тара. У нее живет ручной медведь!

Ребята издали удивленно-восторженный возглас.

— И еще к ней в гости приходят толпы лесных зверей и слетаются стаи птиц, потому что она о них заботится, — добавил он. — Хотите увидеть этот зверинец? Тогда за мной!

Они довольно быстро вышли к речке, серебрившейся в зеленой траве. Через нее изгибался не очень надежный с виду мостик.

— Думаешь, мост не сгнил? Мы не провалимся? — спросила Лада, с опаской разглядывая ветхое сооружение. — Выглядит таким древним. И высокий!

— Я прошел по нему, а я здесь самый тяжеловесный. У меня рост почти метр девяносто. По одному пройдем осторожно, и все будет в порядке.

Федор ускорил шаг, подходя к мосту, и ступил на него первый. Ладе показалось, что директор волнуется и пристально смотрит в гущу леса на другом берегу. Она не знала, что его терзает такой же вопрос, какой возник у нее, когда она нашла платок: все-таки сон это был или не сон?

С моста Лада заметила крошечный домик, похожий на карлика рядом с гигантскими елями, окружавшими его. Заросли лопуха и крапивы разрослись вдоль стен так буйно, что заслонили собой дверь и окна. Со стороны казалось, что не то что прошлой ночью, а вообще с начала весны никто в него не входил. Длинноногая Лера, заинтригованная рассказом Федора о ручном медведе, вырвалась вперед и первая очутилась перед строением. Не слушая предостерегающего окрика директора, она собралась было войти, утаптывая ногами широкие листья, уже протянула руку, чтоб отворить дверь, как тут же отдернула ее, затрясла кистью, будто от ожога, и зашлась в истошном вопле.

Федор и Лада одновременно рванули бегом. Но мальчишки успели раньше и одновременно взорвались безудержным хохотом.

— Что вы ржете?! Тут все в паутине, ф-фу! — орала Лера, брезгливо морщась и выбираясь из листьев лопуха. — Тут вообще сто лет никого не было! Весь вход затянут! Мерзость какая!

Мальчишки все-таки открыли дверь и вошли. Когда Лада и Федор примчались к домику, те были уже внутри. Конечно же, он был абсолютно пуст. Никакого намека на то, чтобы кто-нибудь в нем проживал, не наблюдалось. Стол был покрыт толстым слоем пыли и усыпан дохлыми жуками. Травяная подстилка на лежанке возле окна выглядела изрядно подгнившей. Стена кирпичной печки обвалилась, обнажив закопченное нутро. И даже потрескавшиеся бревна в стенах выглядели так, будто вот-вот весь домишко рассыплется в прах. Вряд ли имело смысл ждать хозяина или хозяйку — судя по всему, сюда он или она никогда уже не вернется.

Федор выглядел обескураженным, и Лада услышала, как он прошептал: «Но вчера здесь все было не так…» Когда все покинули заброшенный дом и шли через поляну обратно к реке, до слуха Лады снова донеслось бормотание директора: «Вот тут он стоял, на этом самом месте…».

«Сон или не сон?» — снова подумала она и достала платок из кармана. «Если посмотреть сквозь него, увидишь незримое», — вспомнились слова богини. Руки будто сами взметнулись вверх, и ткань укрыла ее лицо. Лада завороженно смотрела на мост и чувствовала поднимающийся в душе трепет и рассыпающиеся по коже мелкие холодные «мурашки» — по мосту шли люди! Они шли друг за другом и исчезали, достигнув середины, таяли, как тени на свету. Лица радостные и… знакомые! Лада знала их всех, хотя и помнила очень смутно. Все они окружали ее в далеком детстве, еще тогда, когда были живы ее братья и сестры… Сердце замерло в груди, когда Лада узнала старшую сестру Машу. Она вдруг посмотрела с моста прямо на нее и улыбнулась, прежде чем исчезнуть. И как только силуэт сестры растаял в воздухе, она увидела маму. Взгляды их встретились на мгновение, и Лада почувствовала тепло материнской нежности, достигшее вдруг ее сердца. В тот миг, когда ослепительный свет, идущий сверху, растворил в себе материнскую фигуру, внезапный порыв ветра сорвал с лица Лады платок и мгновенно унес его к вершинам сосен. Тот зацепился за колючую хвою, потрепыхался немного, словно бы протестуя, но ветер подхватил его и понес дальше в небо. Вскоре клочок полупрозрачной ткани исчез из виду. Лада вздохнула с сожалением и взглянула на мост. Он был пуст.

«На круги своя…»

Прохор открыл глаза. Впервые он проснулся в своей кровати за последние пять лет — столько времени прошло с тех пор, как он расправился со старым упырем и выбросил его останки в омут. Пять лет небытия прошли в психиатрической больнице, назначенные ему вместо тюрьмы, чему он был несказанно рад, и вовсе не потому, что условия там были лучше. Вряд ли это было так, хотя в тюремной камере он никогда не был. Те же решетки на окнах, металлическая дверь с окошком, как для надзирателя… Условия были для него не важны. Он надеялся, что все уколы и таблетки, затуманивающие его разум, начисто сотрут кровавые воспоминания и чувство омерзения к самому себе. Странное дело — после свершения акта мести ему не стало легче — наоборот. Перед глазами стояло месиво из плоти и костей, в которое то и дело вонзалось кривое лезвие его топора, и сразу же вспоминалась другая картина: как старик склонился над телом его матери, и огромный нож в его руках погружался в то, что от нее осталось. Эти две картины были так похожи, что постепенно слились в памяти воедино, и Прохору начинало казаться, что он и есть тот старик, что он и старик — это одно и то же. Поэтому уколы и таблетки стали для него спасением. Память словно накрыли плотным ватным одеялом, не пропускающим наружу картинки и звуки. Время остановилось. Прохор был вне времени. Он просто был, и все. Как небо, как земля, как воздух.

Но прошло пять лет, и его отпустили домой. Пришлось вернуться в Даниловку, в запущенный дом, на крыше которого скопилось столько сгнившей листвы, смешанной с принесенной ветром пылью, что на ней выросла молодая березка. Дом встретил его запахом плесени. В щелях между половицами торчали мелкие желтые поганки. Слой пыли покрывал все предметы, а в углах висела махровая паутина. В воздухе витала тоска.

В это утро Прохор пожалел, что выбрался тогда из обрушившегося тоннеля в лесу. Он бы не стал бороться за жизнь, так и лежал бы, присыпанный землей, пока не закончится воздух, но не давала покоя мысль: спаслись ли дети? Когда начался пожар и загорелись ивы на берегу омута, он уговорил их бежать в дом. Они вначале не желали слушать — боялись его. Ведь они все видели! Но он смог их убедить, особенно, когда омут вдруг встряхнуло и вода в нем взлетела вверх, как блин над сковородой. О том, чтобы укрыться в водоеме, нечего было и думать — убило бы подскакивающей водной массой. И они согласились пойти за ним. Внизу, под домом, тоже тряслась земля, и Прохор боялся, что стропила обрушатся им на головы. Он даже вынул из кармана найденный в яме оберег, где было выбито: «Ксении в десять лет. Пусть Велес хранит тебя» и отдал мальчишке по имени Борис со словами: «Я нашел его в яме, куда ведет подземный ход. Он помог мне выбраться, поможет и тебе». Прохор заметил, что Борис у них главный — старался не терять самообладания, несмотря на хаос, не паниковал, отдавал остальным указания, чтоб не разбегались, держались вместе. Этот Борис ему нравился. Прохору было почему-то очень важно, чтобы именно он спасся. Каким-то чудом им удалось проникнуть в подземный ход, прежде чем за их спинами что-то рухнуло. Железная дверь так и была открыта, качалась от тряски и скрипела. Свод подземного хода обвалился в тот момент, когда последний мальчишка (кажется, тот Борис) вылез сквозь вторую дверь — ту, что он рубил топором. В тот миг свет померк для Прохора. Потом он очнулся, не зная, сколько пролежал в земле. Дышать было трудно. Да он бы и умер, но вспомнил о том мальчишке, гадал, успел ли тот добраться до ямы, где над головой синело небо. Прохор стал копать перед собой, не уверенный, что выбрал правильное направление. Когда свежий воздух ударил в лицо, но дневного света видно не было, Прохор понял, что уже стемнело. Детей в яме не оказалось. Выходит, их спасли, иначе их трупы попались бы ему во время раскопок. Отдышавшись как следует, Прохор стал думать, как выбраться наверх, но так и уснул.

Наутро его разбудил громкий окрик. Открыв глаза, он увидел, что над ямой нависли люди в синем камуфляже. Перед ним уже болталась толстая веревка. Они вытащили его и стали задавать много вопросов. Вопросы просто сыпались из них, но он на все ответил. Прохор рассказал им всю правду. И с того момента он впервые ночевал дома.

Уж лучше ему прописали бы пожизненное лечение. В «психушке» ему никогда не снились сны. А сегодня он проснулся в холодном поту. Сон был странный, страшный и невероятно реалистичный.

Прохору приснилось, что в его доме старик — тот самый, из Камышовки, и будто сидит он в центре комнаты, прямо на полу, весь скрюченный, как вопросительный знак, и колотит сухими кулачками в том самом месте, где доска «играет». И вспоминает Прохор (прямо во сне вспоминает!): от того «играет» доска, что под ней монеты спрятаны еще матерью. Подарки стариковские, значит. Прохор уж забыл давно о них, а вот старик пришел, постучал в то место, он и вспомнил. И к чему сон такой дурацкий?

Прохор встал и сразу же в окно выглянул, потому что помнил откуда-то (может, и от матери), что если приснилось что-то дурное, поутру следует сразу в окно посмотреть, в небо, и сказать: «Иди, сон, куда и ночь, — прочь!» Так он и сделал. Странно, что слова еще не позабыл — последний раз он повторял их лет в десять.

От окна отшатнулись две бабки, крестясь и шепча что-то. «Вот сплетницы старые! — подумал он. — Все-то им до чужого житья-бытья любопытно! Сейчас пойдут помелом мести! Скажут обязательно, что я их убить хотел, и ведь поверят им. Все уж знают, поди, что я — убийца зверский!» Мысль о том, что нужно выйти из дома и купить что-нибудь из еды, привела Прохора в ужас. Но голод не уговоришь, не обманешь…

Шел Прохор по пыльной деревенской улице и чувствовал, как сверлят его из-за оконных занавесок любопытные взгляды. Навстречу никто не попался. Издали завидев, сворачивали куда-нибудь. Боятся. Еще бы! Душегуб-расчленитель! И ведь знают, кого убил — людоеда, кровопийцу, который целую деревню сожрал, — а все равно изгоем считать будут всегда. Спасибо никто не скажет. Такой уж здесь народ: ненавидеть шибко любят, а вот прощать — не особо.

В продуктовом магазине, засиженном мухами, обе продавщицы замерли, как он вошел, будто вместе с ним влетела «шаровая молния». Прохор сообщил им, что ему надо, и те поспешно выложили продукты на прилавок: консервы, пакеты с лапшой быстрого приготовления, хлеб, чай, печенье. «Молчат, будто воды в рот набрали! И это хорошо», — подумал Прохор, сгребая покупки в сумку. А у самого руки задрожали — чуть не выронил все на пол. Обидно все-таки. А ну-ка, если б их матерей так… И мужей тоже! Как бы заговорили? Это они еще стариковский «мясной» подвал не видели!

Прохор вернулся в дом по такой же пустынной улице. Ни души вокруг, будто вся деревня дружно куда-то переехала. Пообедал китайской лапшой и, завалившись на лоснящийся продавленный диван, уставился в телевизор. Вот так и пройдет его остаток жизни, подумал с горечью.

Но он ошибался. На следующую ночь ему приснился точно такой же сон, только в этот раз старик смотрел на него и шипел что-то невнятное. Рожа страшная, глаза — угли. Сидит на полу, смотрит на Прохора и стучит кулаками по полу, и стучит, и стучит…

Прохор не знал, что эти сны — только начало. В третью ночь он разобрал в шепоте старика: «Доставай золото, доставай золото, доставай…». Старик шипел это всю ночь, не умолкая. Прохор проснулся в панике. Неужели с того света упырь свое золото требует? Зачем оно ему вдруг понадобилось? В следующем сне Прохор услышал: «Бери и иди, бери и иди, бери и иди», а на другую ночь старик уточнил: «Неси в Камышовку, неси в Камышовку». И при этом в каждом сне старик яростно стучал кулаками в дощатый пол, каждый раз — все громче.

Эти сны Прохора так достали, что однажды он не выдержал и отправился в сарай — искать «гвоздодер». Давно он туда не заглядывал, давно инструментов в руках не держал. Уже и не помнил, где что лежит. Но «гвоздодер» нашелся быстро. Когда Прохор разворошил хлам, сваленный на полке, тот упал ему на ногу, больно стукнув по голени.

Гвоздь вышел из доски, будто из масла — легко и быстро. Мистика, не иначе, ведь вбит был на совесть! Примерно за неделю до исчезновения мать попросила Прохора тайник этот заколотить наглухо, и доска в том месте больше не «играла», разве что во сне. Приподняв половицу, Прохор сунул руку в образовавшееся отверстие. Пол был двойной, утепленный. Этот дом еще его прадед строил, да делал все как следует: зимы-то в Сибири всегда морозные. Под половицей по-прежнему лежал сверток из мешковины. Прохор извлек его и развернул. Все было на месте. Два колечка: одно с зеленым камушком, другое — с темно-бордовым, напоминающим по форме гранатовое зернышко. В серьгах камни были прозрачные, как вода, и сверкали на свету. И бумажный кулек с монетами. На монетах — не гербы, не цифры, а клубок не то червей, не то змей. «Басурманские деньги», — так мать говорила.

Прохор вернул доску на место и оставил сверток лежать на полу, в надежде, что следующим утром тот исчезнет — являющийся ему во снах старик каким-то образом заберет свое добро. Но не тут-то было! Старик, как обычно, приснился снова, но на этот раз он не сидел на полу, а стоял возле дивана и тряс кульком из мешковины над Федором, бормоча: «Бери и иди, бери и иди, бери и иди…». Это повторялось ночь за ночью, и каждый раз голос старика звучал все громче и с каждым новым сном тот сгибался над Прохором все ниже. Когда рот старика уже визжал ему прямо в ухо, тот не выдержал и спросил: «Ну, куда идти-то?!» И в том же сне старик ответил ему, резко вытянув руку вперед и выставив указательный палец в направлении окна: «В Камышовку! Неси в Камышовку и брось в омут. Позови Стерегущего!»

Прохор гадал, почему видит одни и те же мучительные сны — уж не последствия ли это продолжительного лечения психотропными препаратами? Или синдром отмены от них? Но подозревал, что до тех пор, пока не выполнит требования старика, тот от него не отстанет, и тогда Прохор по-настоящему сойдет с ума. Поэтому однажды ранним майским утром, еще до первого петушиного крика, он сунул кулек с золотом в карман штанов, вышел из дома, не потрудившись запереть за собой дверь, и, широко шагая, направился в конец села, туда, откуда начиналась дорога на Камышовку: вначале — широкая, через поле, потом сужающаяся у березовой рощи, а дальше — ныряющая еле заметной тропинкой в темноту хвойной чащи. Прохор не особенно старался следить за тем, правильно ли идет, не искал ориентиров — поросших мхом старых досок, оставшихся от некогда широкой дороги. Он шел почти наугад, абсолютно уверенный в том, что выйдет туда, куда нужно. Будто незримый проводник указывал ему путь, забравшись прямо в его разум. Прохор подозревал даже, что хорошо знает этого проводника. Кроме деда Кузьмы из Камышовки, кто же это еще может быть?!

Старая избушка по-прежнему стояла на своем месте, чернея обгорелыми боками на фоне молодой нежной зелени плакучих ив. От порыва ветра захлопала, затряслась чердачная дверца, будто изба обрадовалась его появлению. Окруженная со всех сторон плотной стеной леса, избушка показалась Прохору укромным местечком, где можно отдохнуть от десятков пар любопытных глаз и косых взглядов односельчан. Здесь было хорошо. Прохор ощутил умиротворение и даже облегчение, как если бы каменный валун вдруг скатился с него, как с горного склона, и он вдруг отчетливо понял, что обратно в село не вернется никогда.

Рядом с избушкой должен быть омут, куда Прохор собирался выбросить кулек с золотом, чтобы выполнить просьбу донимавшего его во снах старика. Прохор помнил, что омут опустел после землетрясения. Каково же было его удивление, когда, приблизившись, он обнаружил, что тот полон водой до краев! Нижний угол избушки касался поверхности водоема и покрылся зеленым мхом — после землетрясения дом просел и сместился ближе к нему вместе с частью грунта. Деревянные столбы, укреплявшие берег, накренились к воде и, казалось, держались на своем месте каким-то чудом.

Прохор подошел к самому краю. Омут был тих и неподвижен, как пейзаж на картине художника. Лишь покачивающиеся от ветра ивы были подтверждением тому, что он реальный, а не нарисованный кистью на холсте. И еще запах… Нестерпимая тлетворная вонь исходила от него, наполняя воздух. Зеленая пленка затянула водную гладь, и Прохор удивился: начало мая — слишком ранняя пора для цветения воды в озерах. Он достал из кармана сверток с монетами и украшениями и, размахнувшись, швырнул подальше. Тот с громким всплеском исчез под водой, разогнав в стороны ядовито-зеленую пленку. Показалось, что мелкая рябь прокатилась по всему омуту, расходясь от места его падения. Но спустя миг волнение улеглось. Прохор вздохнул, повернулся и пошел в дом — за эту ночь, как и за множество предыдущих, он совершенно не выспался. Может быть, теперь, когда он выполнил требование старика, тот оставит его, наконец, в покое?

Старая кровать с панцирной сеткой глубоко просела под его немалым весом, и лежать на ней было гораздо удобнее, чем на сплющенном диване. Прохор сразу же провалился в сон, не обращая внимания на льющиеся в разбитое окно лучи рассветного солнца. Во сне старик уже ждал его, стоя у изголовья с лопатой в руках. Он тряс ею в воздухе, как перед тем тряс свертком с золотом, и шипел, шевеля потрескавшимися тонкими губами: «Иди вниз и рой, иди вниз и рой, иди рой…»

Прохор проснулся и едва не закричал от бешенства. Ну сколько можно?! Кончится когда-нибудь эта пытка?!

Лопата стояла в углу между стеной и печкой. Странно, что он ее раньше не заметил. Или ее не было? Или просто внимания не обратил, потому что ему было не до лопат? Прохор взял ее, повертел отполированный черенок в руках — с виду крепкая. Вспомнил о люке в полу, ведущем в подполье, глянул в то место — люк был открыт. Квадратный проем чернел, будто приглашая спуститься. Дощатая крышка лежала рядом. Прохор подошел и заглянул вниз, лестницы не было. Но, насколько он помнил, там было не очень высоко. Прохор огляделся и сразу нашел то, что нужно: керосиновая лампа стояла на столе. Рядом лежали спички и моток веревки, будто кто-то все это предусмотрительно для него приготовил. Он привязал веревку к ручке лампы, зажег ее, вернулся к проему в полу, сбросил вниз лопату и осторожно спустил туда же «керосинку». Затем, встав на четвереньки, сполз в проем и повис, уцепившись за край половой доски, а потом разжал пальцы и через мгновение ткнулся ногами в землю.

Подняв лампу, Прохор осветил пространство перед собой. Вокруг вздымались земляные кучи — здесь явно проводили раскопки. Он пошел между ними в ту сторону, где, насколько помнил, находилась дверь подземного хода. И еще рядом с ней были двери — он увидел их тогда, в день расправы над стариком. Откуда-то ему было известно, что откопать нужно среднюю дверь, за ней находится что-то важное. Определив место, откуда начнет копать, Прохор сходил за лопатой и принялся за дело. Комья земли разлетались в стороны с бешеной скоростью — сил у Прохора за годы ничегонеделания скопилось немало. Пот ручьями потек по лицу, шее и бокам, и вскоре нестерпимая жажда заставила его отложить лопату и вернуться в дом. Выбраться было сложнее, но ему удалось высоко подпрыгнуть и ухватиться за край лаза. Подтянувшись, он вылез наверх. Где-то за домом был колодец, Прохор еще раньше заметил темный бревенчатый сруб с перекладиной, от которой вниз тянулась веревка. Правда, неизвестно, есть ли в нем вода. К великой радости Прохора, вода в нем была — он вытянул полное ведро, но, сделав глоток, скривился: вода имела мерзкий вкус тины и запах болота. Но другой не было, и пришлось пить эту. Зато, странное дело, как только Прохор утолил жажду, он тут же почувствовал прилив сил, будто подкрепился хорошей едой, хотя с самого утра ничего не ел.

Работа закипела. Прохор все копал и копал, расчищая перед собой землю. Он потерял счет времени, одержимый желанием добраться до заветной двери. Вдруг керосиновая лампа погасла — топливо кончилось. Однако, едва собравшись отправиться в дом в поисках новой порции керосина, Прохор обнаружил, что прекрасно видит во мраке. «Наверное, привык к темноте», — решил он, и все же зрение его было слишком отчетливым, чтобы быть нормой. Что-то происходило с ним, он чувствовал это. Во-первых, странно, что он еще не выдохся и не упал без сил — рыл ведь уже не один час, но совсем не устал. А теперь вот выяснилось, что видит во тьме, как кот. Мистика какая-то! Еще и есть не хочется совсем. Откуда такой неисчерпаемый заряд бодрости?

Прохор еще несколько раз возвращался к колодцу с водой, и, когда вышел последний раз, снаружи была ночь. Прохор удивленно посмотрел на звездное небо — день прошел, а он и не заметил.

Лопата стукнулась о металл вскоре после того, как он, вернувшись, начал копать снова. Охваченный азартом, Прохор еще ускорился, хотя и так рыл землю, как сумасшедший. Но, откопав железную дверь, он стал расчищать пространство вокруг нее, чтобы понять, та ли это — средняя, которая ему нужна? По бокам обнажилась кирпичная кладка. От лезвия лопаты отлетали искры, когда оно с дикой силой билось в нее. «Хороший кирпич, крепкий, хотя и старый», — подумал Прохор. Дверь оказалась именно той. Он понял это, когда по обе стороны от нее показались другие двери. Прохор отбросил лопату, подергал за ручку, убедился, что она заперта, и принялся ощупывать пальцами поверхность дверного полотна в поисках замочной скважины, хотя и не знал, что будет делать дальше, ведь ключа у него все равно не было. Но ключ и не понадобился. Пальцы вдруг нажали на какую-то железную круглую выпуклость, которая ушла внутрь и выскочила обратно, будто на пружине. Прохор нажал на нее еще раз и еще, и тут раздался громкий щелчок. Дверь приоткрылась с протяжным скрипом.

Далеко вниз вела каменная лестница. Узкие ступени были скользкими от влаги, и приходилось ступать осторожно, держась за стены, чтобы не скатиться кубарем. Прохор волновался. У него было странное чувство, будто постепенно происходит его перевоплощение в кого-то другого, после чего его никчемная жизнь обретет новый смысл.

Ступени закончились, он прошел немного по узкому короткому коридору и очутился в просторном круглом зале с высоким сводчатым потолком. В центре зала располагался небольшой водоем, обложенный по краям каменными глыбами, а за ним, в центре противоположной стены, сверкал желтым блеском причудливый трон с оскаленной звериной мордой, венчавшей высокую спинку. На подлокотниках лежали круглые прозрачные камни. Прохор пошел к трону вдоль рядов с сундуками и на мгновение задержался, приоткрыв крышку одного из них. Тот был полон монет, знакомых Прохору «басурманской» чеканкой — клубком змей вместо цифр и букв. Прохор решил, что, вероятно, это и есть буквы и цифры, только «басурманские».

Трон был словно под него сделан — удобный, несмотря на то, что металлический. Звериная пасть нависала сверху над его головой, как защитный шлем. Кисти рук расположились на прозрачных шарах. Прохор вдруг впервые в жизни ощутил себя могущественным. Теперь он больше не безвольное ничтожество. Он казался себе властелином мира, будто несметное войско стояло за его спиной.

Из бассейна послышался всплеск. Брызги долетели до его ног, намочив измазанные в земле и глине штаны. Прохор смотрел, как над водой появляется что-то темное, намного темнее мрака, наполнявшего зал подземелья. Но зрение так улучшилось, что теперь Прохору позавидовал бы самый зоркий кот.

Змеевидная голова с бездонными глазами и глянцевой чешуйчатой кожей высунулась из бассейна. Длинное тело перекатилось через каменный край. Отростки, похожие то ли на щупальца, то ли на лапки насекомого, уперлись в пол, и существо поползло к нему. Размеры его увеличивались прямо на глазах, и вскоре изогнутые кольца черной змеи коснулись потолка, а голова свесилась вниз и качалась перед Прохором. Существо изучало его, буравя страшным пронзительным взглядом, и шипело, приоткрыв пасть, откуда веяло могильным холодом. В воздухе закружились снежинки. Уж не из пасти ли? Повинуясь внезапно возникшему неконтролируемому порыву, Прохор упал на колени перед змеем-исполином, уткнувшись лбом в каменный пол, и замер в такой позе, не двигаясь до тех пор, пока не услышал, а скорее — почувствовал, как чудовище уползает назад в свое укрытие. Лишь после того, как стихли всплески в бассейне, он позволил себе поднять голову. Теперь он больше не был тем Прохором, который вошел сюда. Он чувствовал себя другим. Прохор как личность был ему абсолютно чужд. Все его прежние мысли и переживания теперь казались ему смешными. Нового Прохора волновало только одно: как накормить голодного змея, стерегущего его драгоценный трон и множество сундуков, наполненных золотом.

Прохор вернулся в подвал, захлопнул дверь за собой, убедился, что потайной замок защелкнулся, и выбрался наверх, в дом. У него возникла одна идея, и для ее воплощения ему нужны были бумага и карандаш. Почему-то он знал, где найдет необходимое, будто давно был хозяином избушки. Заглянув под кровать, Прохор обнаружил там небольшой деревянный ящик. В нем были письменные принадлежности и справочник с адресами горожан десятилетней давности. Конечно, улицы в городах иногда переименовывают, но не так уж и часто. Он взял ящик и направился к столу, собираясь написать письмо. Пора пригласить кого-нибудь в гости. Вынув пожелтевшую школьную тетрадь и открыв ее, Прохор обнаружил на первой странице текст, нацарапанный кривыми печатными буквами, и прочел начало: «Здравствуй, внучек!» Неужто старик страдал от одиночества и хотел найти сына? Но, прочитав остальное, понял, что письмо было приманкой для желающих обогатиться. Текст был зашифрован, но Прохор разгадал ребус без труда: «Я знаю, где клад Кучума», — вот что скрывалось в простом обращении к внуку. Вдруг ему вспомнился клочок газеты, найденный на туалетном столике в спальне жены в день ее убийства: на нем была написана та же фраза, являющаяся разгадкой ребуса. Глубоко внутри шевельнулась жалость к Раисе, но тут же исчезла.

Прохор решил скопировать текст — зачем изобретать что-то, если все уже придумано. Он уже начал писать первое слово, как вдруг тот, прежний Прохор, который все еще был в его голове, вспомнил слова Раисы, однажды брошенные ему с укоризной: «Мне даже дитя пришлось в роддоме оставить, потому что ты сам, как дитя! Дочь нашу отдала из-за того, что ты ни на что не годен — ни денег в дом не приносишь, ни по хозяйству не поможешь!» Тогда Прохор пропустил ее слова мимо ушей, а теперь вот вспомнил. Надо бы найти дочку. Прохор откуда-то знал, что его дочь жива. Нужно только написать ей. А что ни адреса, ни имени не знает, так это не страшно. Рано или поздно письмо ее найдет — адресов в справочнике много. И когда появится здесь его дочка, он сразу ее узнает, почует кровь родную. Прохор вырвал из тетради чистый лист и вывел на нем: «Здравствуй, дочка!» А дальше просто переписал текст стариковского письма. Когда заклеивал конверт, в разбитое окно заглянуло солнце.

Новое письмо со старым ребусом

В будний день на кладбище было безлюдно. Лада и Федор стояли у мраморного памятника. Под фотографией с улыбающимся юным девичьим лицом сверкали покрытые золотистой краской буквы: «Неупокоева Ксения Николаевна». Надо же, Лада и не знала, что у покойной жены Федора такие же имя и отчество, как у ее сестры, пропавшей в лесу много лет назад! И она даже на нее немного похожа. Лада сказала ему об этом. Тот ответил, нежно обняв ее за плечи:

— Как тяжело терять близких! Жаль твою сестру. Сколько ей было?

— Пятнадцать, кажется.

— Совсем ребенок. Может быть, она не…

Лада поспешно перебила его:

— Давай не будем об этом. Теперь уже все равно ничего не узнаешь.

Федор кивнул. Они постояли молча. Лада спросила:

— Прости, но если можешь, объясни, почему твоя жена покончила с собой? Как она могла оставить без матери своего маленького сына? Ведь Борису едва пять исполнилось.

— Я думаю, у нее в прошлом был очень сильный стресс. Каждую ночь она просыпалась с криком от кошмаров. Всегда была нервная и замкнутая. Мне кажется, ей мерещилось что-то. Однажды воткнула нож в подушку рядом со мной, а потом плакала, прощения просила и говорила, что ей кто-то другой почудился. Не смог я ее от прошлого уберечь. Думаю, жуткие воспоминания убили Ксению.

— Прости, что разбередила старую рану. — Лада нежно коснулась щеки мужа.

Они поженились спустя полгода после событий в Камышовке, и Лада переехала жить к ним с Борисом. К счастью, Борис принял это событие с радостью. Сегодня он не поехал с ними, сказал, что хочет побыть у могилы матери один и приедет на кладбище в другой раз.

Лада поставила в мраморные вазоны живые цветы, смахнула с фотографии пыльный налет и, подняв пакет с сухими листьями и налетевшим мусором, который они с Федором собрали, наводя порядок вокруг, сказала:

— Что ж, пора ехать.

Он взял ее под руку, и вместе они пошли вдоль могил к выходу из кладбища.

***

С тех пор прошло пять лет, но Лада помнила тот день так же отчетливо, как и вчерашний.

Возвращаясь из Камышовки в день землетрясения, они зашли в Даниловку, чтобы навестить Алевтину, и рассказали ей все, что произошло. Лада поведала всем свои фантастические видения о битве богов. Пожилая женщина кивала, слушая внимательно, а потом начала пояснять:

— Недаром я считала, что ты особенная. Чистая у тебя душа, вот и сумела силы светлые на помощь привлечь. Чернобог такие души не выносит. Изничтожить тебя жаждал, для того и явился.

— Так странно… даже вспомнить теперь не могу, как он выглядел, — Лада задумчиво терла лоб. — Осталась в памяти только чернота да крылатые твари, изрыгающие пламя. Они лес подожгли вокруг.

— То были аспиды огненные, ими поганое нутро Чернобога наполнено. — Алевтина пожевала губами, что-то вспоминая, и добавила: — Прабабка моя сказывала, бывали времена, когда это племя смертоносное города целые дотла сжигало. Счастье, что все вы уцелели. А Федор — какой же молодец! — Чернобога удержал, не дал сбежать! Спасибо Таре, что упросила Велеса силой своей поделиться!

— А кто такая Тара? — поинтересовался Федор. Объяснения Алевтины уже не вызывали в нем такого недоверия, как в прошлый раз, когда он с трудом скрыл скептическую усмешку при упоминании о темном войске.

— Это богиня природы, хранительница лесов и их обитателей. Ее легко узнать, вокруг нее всегда полчища птиц и зверей собираются, — лицо пожилой женщины озарилось доброй улыбкой.

Федор растерянно моргнул. «Наверное, не может поверить, что с настоящей богиней встретился», — подумала Лада, тоже улыбнувшись. И снова возник вопрос, ответа на который она никогда не узнает: «Так сон это был или не сон?» Вспомнились призраки людей, идущие по мосту над рекой и исчезающие в луче света. Она рассказала об этом Алевтине. Та кивнула со знающим видом и ответила:

— Речка Смородина и Калинов мост. Переправа в мир мертвых.

— А как же мы прошли по нему, но в иной мир не попали? — удивился Федор.

— Мост и речка находятся одновременно во всех мирах, коих три: мир Яви, наш, то есть обычный, мир Нави — загробный, и мир Прави — обитель богов. — Алевтина рассказывала это так, будто смаковала каждое произнесенное слово. — У каждого своя дорога. Ты, Федор, скажи, когда с Тарой попрощался, через мост пошел, так?

У Федора даже глаза округлились:

— Откуда вы знаете?! Да, по мосту пошел. Я оглянулся на середине, а Тара исчезла вместе со зверьем и птицами. Я глазам не поверил! Ведь уйти и скрыться из виду она бы не успела.

— Вот. Говорю же, Калинов мост, значит. Особое место. Это, выходит, она тебя из мира Нави, то есть с того света, вызволила, и через свой мир Прави в Явь вывела. Спасибо ей за то!

«Неужели не сон?» — в который раз мелькнула мысль в голове Лады, и она подозревала, что в этот момент Федор думает о том же.

Все это время дети, внимательно слушавшие разговор взрослых, изумленно переглядывались. Удивительной казалась не столько сказка бабушки Алевтины о Чернобоге, Горыне и Велесе, а скорее то, с каким серьезным видом это обсуждали Лада Николаевна и Федор Гаврилович. «Неужели они во все это верят?» — возникал одинаковый вопрос у всех, кроме Бориса. Ему казалось, что он тоже видел Чернобога, но говорить об этом он почему-то не стал.

Потом, отмытые и накормленные, все вместе проводили Генку домой и хором упрашивали его мать строго сына не наказывать. Та была счастлива, что Генка нашелся, но подзатыльник ему все-таки отвесила.

После возвращения в город следователи еще долго опрашивали всех по очереди, изматывая одинаковыми вопросами: дело выдалось непростое. Оказывается, старик-людоед устроил целую сеть ловушек в виде глубоких ям в лесу, соединяющихся подземными ходами в одном тоннеле, перекрытом железной дверью. Жертвы не могли выбраться из ям и ползли под землей, пока не оказывались у этой двери, где старик их и подбирал, проникая туда из подполья под своим домом. Так он постепенно съел всю деревню, и никто его ни в чем не заподозрил, потому что люди пропадали в лесу, и никто из них в дом его не входил. Только вот как сумел старик в одиночку все это устроить, привезти камень и кирпич и выкопать столько длинных ходов? Но если кто-то и помогал ему, то следствию не удалось установить сообщников.

Борис все время путался в показаниях и объяснял это тем, что помнит все плохо из-за действия напитка, которым поил его старик. Он и не пытался быть откровенным — ему было что скрывать. Не мог же он признаться, что сам согласился продержать своих друзей взаперти целые сутки, потому что хотел увидеть клад, который старик обещал показать только ему. Только ему, своему сыну! Такое Борис точно сообщить не мог! Как признаться, что ты — сын убийцы-каннибала?! Поэтому и не стал рассказывать, что спускался в тайное хранилище с золотом. Все ждал, когда следователь сам объявит о найденном при раскопках под домом древнем тайнике с сокровищами. Но, что странно, золото так и не нашли. В материалах дела о нем не упоминалось. Не нашли и другие двери — вход в тоннель и в темницу. Сдвиги почвы, вызванные землетрясением, похоже, все надежно спрятали. Это и к лучшему.

Шли годы, но мысль о том, что его родной отец не Федор, а кровожадный старик, не давала Борису покоя, грызла его день за днем, не ослабевая натиска, и однажды он решил спросить об этом:

— Пап, а это правда, что я тебе не родной?

Федор в этот момент завтракал, и надкушенный бутерброд выпал из его руки на стол, а розовый круг колбасы соскочил с него и шлепнулся на пол. Лицо его посерело, и когда он заговорил, голос его дрожал:

— Я тебя никогда не обманывал, и теперь не буду. И хотя не собирался тебе сообщать об этом, но раз ты спросил… Да, не родной. Но это не значит, что ты мне чужой, я полюбил тебя всем сердцем.

— Я знаю, пап. — Слабая искра надежды в душе Бориса угасла. Значит, все правда. Старик держал его мать в плену. Вот почему она покончила с собой, выбросившись из окна. Ведь он сам видел тот подвал, увешанный, как он думал, «лосятиной», которую криминальные эксперты впоследствии признали человеческими останками.

— Но теперь ты ответь, — голос отца вырвал его из раздумий, — откуда ты об этом узнал?

— Я помню, что вы с мамой встретились, когда я уже был.

— А вот тут ты врешь! Тебе всего три года было! — сердито воскликнул Федор, не обращая внимания на колбасу, валявшуюся у его ног; это было так странно и не похоже на него, всегда аккуратного, что Борису стало ясно, в каком сильном шоке тот находится. Он уже пожалел, что затеял этот разговор. Как теперь, в самом деле, объяснить, откуда у него эта информация?

— Я однажды подслушал твой с мамой разговор, когда ты расспрашивал ее, откуда она родом. — Борис принялся врать, потому что никаких разговоров не слышал. Но нужно же было что-то сказать!

— Мы с твоей мамой никогда об этом громко не разговаривали, — произнес отец неуверенно.

— Расскажи, как ты ее встретил, — попросил Борис.

— Это было ужасное зрелище. Я ехал по шоссе, возвращался из Муромцево, когда ездил к родителям огород вскапывать. Твоя мама шла по обочине с тобой на руках, на ней были грязные лохмотья, и она была чем-то сильно напугана. Мы познакомились, я привез ее и тебя в свой дом, а потом мы с ней поженились, и я усыновил тебя. Единственное, что я о ней знаю, это то, что она родом из Камышовки. Но то, что с ней произошло, так и осталось для меня тайной. Она наотрез отказывалась говорить об этом.

В тот момент из ванной вышла Лада, заявила, что все они уже опаздывают, и продолжать разговор они не стали. Но Борису было и этого достаточно, чтобы убедиться в том, что старик ему не соврал. Наверное, не соврал и о том, что у него был еще один сын, старший. Борис вспомнил, как старик назвал сыном сельского умалишенного Прохора перед тем, как тот зарубил его топором в подполье избушки. Получается, этот Прохор ему, Борису, сводный брат. Интересно, а за что он с такой ненавистью кромсал тело старика? Что тот ему сделал? Наверняка нечто ужасное. Вспоминая о матери, Борис думал, что и сам мог бы однажды оказаться на месте Прохора, в смысле, мог бы убить старика, хотя, возможно, и не таким кровавым способом. Но, если б тот был еще жив, Борис однажды бы вернулся в Камышовку и придушил бы его. Так что Прохор этот оказал Борису большую услугу, да и не одну: ведь это он вывел их всех из кольца пожара через подземный ход. И еще дал невероятно ценную для Бориса вещицу — серебряную подвеску с символом языческого бога Велеса в виде перевернутой буквы «А», на обороте которой было выбито: «Ксении в десять лет. Пусть Велес хранит тебя». Прохор сказал, что нашел это в яме, в которую провалился в лесу, — в той яме, откуда их вытащили полицейские, после того как Борис с друзьями проползли в нее через подземный ход. Мать Бориса звали Ксенией, и подвеска эта могла принадлежать только ей. Наверное, мама попала в эту ловушку и так оказалась в плену. Скорее всего, она сопротивлялась, когда старик пришел за ней, и подвеска оборвалась и осталась лежать на дне. Теперь Борис всегда носил вещицу с собой, и она не давала забыть ему о страшной трагедии, но он и не хотел. Такое нельзя забывать, чтобы подобное не повторилось. Чтобы еще один такой же старик не появился на свете. А ведь мог. Борис часто думал о том, что Прохор, будучи сыном старика и убив его, занял его место. Ведь старик говорил, что только кровный родственник может это сделать. Или он такого не говорил? Тем не менее, Борис откуда-то это знал. Что, если Прохор поселился в той избушке и продолжает кровавые стариковские дела?! «Стерегущего надо кормить», — всплыл в памяти надтреснутый стариковский голос. Страшно подумать — Борис сам мог стать таким, как старик! Он даже собирался убить своих друзей, потому что они казались ему чудовищами! Черное колдовство изменило его зрение и тронуло тленом душу. Это была мощная злая сила, против которой он бы не устоял. Наверное, не смог и Прохор. Что, если вернуться в Камышовку и проверить, не там ли он теперь живет? И если там, то, что тогда?

***

Лада по-прежнему преподавала историю в школе. Лариса все так же заглядывала к ней во время перемен и болтала без умолку, только теперь ее болтовня утратила прежнюю беззаботность. Она все-таки вышла замуж и была глубоко несчастна, оттого что новоявленный супруг превратился в горького пьяницу. «Какая ирония судьбы! — повторяла она в который раз, утирая слезы и размазывая под глазами черную тушь. — Столько лет промучиться с отцом-алкоголиком и получить мужа-пьянчугу! За что? Ну, за что, вот скажи мне?!» Лада не отвечала, зная, что бывшая соседка в ее ответах не нуждается. Просто слушала, глядя на нее и рассматривая плавающее над ее головой темное пятно. Над ней висело ЭТО. Пятно могло бы быть дефектом зрения, если бы не исчезало вместе с Ларисой. С той ночи, когда Лада впервые заметила его над ней, оно выросло почти вдвое и потемнело. В ту ночь Лариса призналась, что убила своего отца, подсунув паленую водку, но позже сама завела разговор об этом и сообщила, что погорячилась и наговорила ерунды. Якобы ее отец сам где-то раздобыл «отраву». Но Лада знала, что правду Лариса сказала в ту ночь, а не сейчас. Иначе «пятна» над ее головой не было бы. Но о «пятне» она ей не рассказывала. Хорошо, что хотя бы домой они возвращались теперь разными дорогами: Лада переехала жить к Федору, и квартира ее пустовала. Бедной Ларисе, наверное, негде теперь было прятаться от мужа-алкоголика.

Однажды, когда майское тепло уже набирало силу, а учебный год близился к концу, Лариса пропала. В первый день никто не придал этому значения: с кем не бывает, может, приболела? Правда, было странно, что ее сотовый телефон был недоступен. Но, может быть, она вскоре сама перезвонит? Однако Лариса не появилась и на следующий день. Когда прошел и третий, а никаких вестей от нее не было, Лада решила заглянуть к ней в гости. К тому же, не мешало бы зайти в собственную пустующую квартиру и проверить, все ли там в порядке. Когда Лада подходила к знакомой блочной пятиэтажке, распахнулась подъездная дверь, и из нее почти вывалился неопрятного вида мужик с лицом, заросшим трехдневной щетиной, в серой майке и растянутом на коленях трико. Он едва держался на ногах и, глянув на Ладу рассеянным взглядом, качнулся в сторону, чтоб не столкнуться с ней. Лицо его показалось знакомым, и вдруг Лада узнала его: это был муж Ларисы, та показывала ей свои свадебные фотографии. Правда, теперь муж ее выглядел гораздо хуже.

— Здравствуйте! — Лада обратилась к нему, и тот вскинул голову. Голова пошатывалась на шее, как у двухмесячного младенца.

— А? Че? — Он обдал ее перегаром.

— Скажите, пожалуйста, Лариса дома?

— Кто?! — Тот или не расслышал, или с перепоя действительно забыл имя собственной супруги.

— Ваша жена Лариса, — пояснила она.

— А! — Во взгляде мужчины мелькнула искра осмысленности, но тут же угасла. — Не-а, нету ее.

— Не знаете, где она может быть? — Надежда Лады на то, что с Ларисой все в порядке, растаяла. На душе стало тревожно. Мужик стоял, раскачиваясь, и смотрел в небо — думал, наверное, и было видно, что это давалось ему нелегко. Наконец, он плюнул в сторону и вымолвил заплетающимся языком:

— Черт ее знает, где! — И все, пошел себе дальше.

— Но ее уже три дня на работе нет! — закричала Лада умоляющим голосом ему в спину.

— Вот шалава! — донесся до нее его ответ.

Лада в растерянности постояла немного, потом вошла в подъезд, думая о том, что после того, как проверит свою квартиру, отправится в полицию писать заявление о пропаже коллеги. Проходя мимо двери в квартиру Ларисы, заметила, что та не заперта — прикрыта неплотно. Наверное, пьяный муженек отправился за новой порцией горячительного или же в гости к собутыльникам и просто не потрудился ее закрыть. Лада вошла внутрь и на всякий случай позвала соседку по имени, но никто не отозвался. Лада медленно прошлась по комнатам, заглянула в кухню и ванную, готовясь к самым страшным картинам: кто знает, на что способен ее пьяный муж… Но квартира оказалась абсолютно пустой. Все вещи лежали на своих местах. Никакого беспорядка не наблюдалось… ну, то есть он был, но обычный, «бытовой», как у неряшливых хозяев, а не погром, который устраивают грабители, выворачивая содержимое шкафов в поисках денег и ценностей. Ларисы здесь не было. Лада разглядывала обстановку, чтобы понять, собиралась ли та уехать надолго — например, забрала ли с собой косметику, и, если да, значит, волноваться не о чем: просто Лариса забыла или не успела сообщить об отъезде на работу, а муж, конечно же, пропустил мимо ушей, если вообще услышал. Лада скользила взглядом по поверхности стола, комода, «обувницы» в прихожей, и ее внимание вдруг привлек белый конверт, точнее, его край, торчащий между стеной и туалетным столиком в спальне Ларисы. Видно, соскользнул, оброненный, да застрял, не долетев до пола. Лада выудила его и прочитала адрес отправителя. Показалось, что вся кровь, какая была только в ее теле, хлынула к лицу и груди. Ей внезапно стало жарко и душно. «Этого не может быть!» — подумала она с ужасом, глядя на неровные печатные буквы, нацарапанные карандашом в графе «Откуда»: «Деревня Камышовка Седельниковского района, избушка на краю омута, от Прохора». Трясущимися руками она извлекла из вскрытого конверта желтый листок и развернула ломкую старую бумагу. Прочитав текст в одну секунду, Лада почувствовала слабость в ногах и осела на пол. «Не может быть! Не может быть!» — повторяла она себе, перечитывая текст письма, который знала наизусть. Лишь одно слово отличалось в нем от предыдущего: вместо «внучек» в нем было написано «дочка». Лада еще раз перечитала текст: «Здравствуй, дочка! Давно не видел тебя, очень скучаю! Приезжай скорее, ведь наступило лето. *Ясно. *Зной. *Невмоготу. *Аритмия. *Юность *где? *Давно *еле *корячусь. *Лечусь *атварами. *Думаю — *когда *уже *что ли *умру. *Маленько*асталось». Складывая первые буквы слов, отмеченных звездочками, Лада уже предвидела, что из них получится: «Я ЗНАЮ ГДЕ КЛАД КУЧУМА».

Content

Полина Луговцова
Избушка на краю омута

Старик

Нескучная ночка

Лада

«Меркнет даже солнца свет в блеске золотых монет…»

Пропавшие дети

Прохор

«В темноте ночного леса плачут совы, воют бесы»

«Обережное» платье

«Поклонись ему!»

Дары светлой богини

Медвежья услуга

Несметное сокровище

Возмездие

Битва богов

Призраки

«На круги своя…»

Новое письмо со старым ребусом