Надежда Черкасова

Поцелуй меня крепче

Однажды Чжуан-цзы приснилось, что он – бабочка.

Бабочка весело порхала, не ведая, что она Чжуан-цзы.

Когда же Чжуан-цзы проснулся, то не мог понять:

снилось ли ему, что он – бабочка, или это бабочке

теперь снится, что она – Чжуан-цзы?

Притча китайского философа IV века до н.э. Чжуан-цзы

Глава 1

Страх входит без стука

Мила лежала с закрытыми глазами и ждала момента, когда ей самой захочется проснуться. Пока же с удовольствием витала между сном и пробуждением, вспоминая соблазнительные измышления Морфея. Она знала: если сразу не вставать, а немного понежиться, притворяясь, что все еще спишь, то приснившееся воссоздается со всеми подробностями.

А сон и в самом деле необыкновенно прекрасен. Она плывет в открытом морском просторе на своей белоснежной яхте и любуется закатом. Рядом с Милой на двухместном шезлонге под парусиновым тентом расположился знойный голубоглазый мачо, не спускающий с нее вожделенного взора, обещающего все наслаждения мира. Яхта мчится вперед, рассекая пенистые волны и уютно покачиваясь, словно колыбель младенца. Солнце уходит на покой прямо в море, расцвечивая его красновато-золотистыми отблесками. И вот огромный красный диск светила почти скрывается за горизонтом, плавно соскальзывая с неба в бескрайние воды. Вечерняя заря окрашивает небосклон во все цвета радуги.

Подобного совершенства красоты природы Миле видеть не приходилось. Как хорошо, что она решилась на это морское путешествие, оставив на время за бортом заботы и проблемы, многочисленных ненавидящих ее и желающих зла, а также бурную светскую жизнь, стремление властвовать и подчинять своей воле! Королеве ведь тоже иногда нужен отдых. Правда, совсем непродолжительный. Чтобы ненароком не заняли ее королевский трон: непредсказуемый светский мир с его волчьими законами так непостоянен. Однако здоровье дороже всего на свете, поэтому даже самые неотложные дела подождут… можно повременить.

И вот уже не нужно строить по собственной линейке и распекать работников, некомпетентность, леность и непрофессионализм которых весьма раздражают. С какими только бездарями не приходится работать, общаться и проводить свой досуг! А что делать? Положение обязывает. Вот и терпишь их возле себя, любимой. Правда, с терпением у Милы большой напряг. Слишком часто приходится менять свое окружение. Но самое неприятное, что освободившиеся места занимают такие же посредственности. Совсем разучились людишки работать. Им только плетка помогает. Никакой ответственности, ни малейшего творческого запала. Ах, как же она устала!

Может, бросить все и действительно махнуть в ка- кое-нибудь увлекательнейшее путешествие? Иначе и в самом деле кого-нибудь прибьешь ненароком, руки так и чешутся. Жаль, что оставить вместо себя некого: никому-то она, умница-разумница, не доверяет.

Мила даже пожалела, что позволила своему деятельному уму порассуждать о действительности. И как теперь сосредоточиться на воспоминаниях о молодом красавце с фигурой Аполлона, об очаровательном закате, успокаивающем плеске волн за бортом, чувстве умиротворения, блаженстве и уверенности, что все для нее складывается как нельзя лучше? Придется вставать и идти руководить этими…

Притворно-обреченно вздохнув и открыв глаза, Мила запнулась на полумысли, так как взгляд уперся в стену из неотесанных бревен, щели между которыми лохматились клочьями пакли. Мила повернула голову и растерянно оглядела небольшую комнатку с низким потолком, живо напомнившую декорацию спектакля, недавно просмотренного ею в Малом театре: печка-голландка, рядом сундук и табурет, над ними полка со старинным трехстворчатым складнем да небольшая деревянная кровать, на которой она лежит, а еще оконце, завешенное занавеской и напоминающее бутафорское.

«Где я? Что со мной? – метались тревожные мысли, не находя выхода из абсурдной нелепости. – Может, я еще сплю? Тогда какого черта: что за нищенский антураж? Мне никак не могут сниться подобные сны! – Милу охватило злобное негодование: – Что за дикость! Никто не смеет со мной обращаться подобным образом!»

Она попыталась вскочить с кровати, но лишь мысленно, так как не смогла даже шелохнуться. Мила взбеленилась: хорошие шутки – когда их разыгрываешь с другими ты сама, и весьма отвратительные – когда разыгрывают тебя. Ничего-ничего, она сейчас тоже с кем-то очень крепко пошутит, и им будет совсем не до смеха. Попадись только кто на пути – уничтожит, даже глазом не моргнет!

Однако кровопролитие пришлось отложить. Мила вдруг осознала, что, как ни пытается, не может пошевелить даже пальцем, которого не ощущает. Впрочем, как и всего тела. Она притихла, прислушиваясь к себе, но никаких признаков наличия у себя земной оболочки не обнаружила. Мила могла думать, поворачивать голову, даже приподнимать ее с подушки, но тело в его физических ощущениях словно отсутствовало. Она собралась с духом и приложила неимоверные усилия, чтобы разглядеть то, что скрывалось от глаз под стареньким лоскутным одеялом, которым была укрыта по самую шею, но бесформенное нагромождение тряпья ничего не прояснило, а многочисленные старания заставить хотя бы руки-ноги реагировать на ее желания ни к чему путному не привели.

После очередной неудачной попытки подняться она со стоном опустила голову на подушку. Хорошо еще, что стонать в состоянии. А говорить? Мила откашлялась, чтобы прочистить горло, и попыталась вымолвить хоть слово. Но язык словно гиря, которую не сдвинуть с места. Значит, говорить она тоже не в состоянии. Это еще одно доказательство: Мила просто спит. Вот и хорошо, а то она уже паниковать начала… Хотя что ж тут хорошего, если ее сон так подозрительно смахивает на явь? О, боже, неужели она попала в аварию!

Мила почувствовала, как закружилась голова. А если теперь она калека! Нет, только не это! Ее охватил такой ужас, что в глазах потемнело, и она мгновенно провалилась в глубокий омут беспамятства…

Очнулась внезапно, как от толчка, и сердце от ужаса сжалось в комок: сон-явь продолжался. Она шевельнулась и поняла, что может двигаться. Осторожно села в кровати, спустив ноги на дощатый пол, и закрыла глаза, ожидая, пока пройдет головокружение.

«Вот сейчас я снова усну и проснусь в своей огромной роскошной кровати с шелковыми простынями, в своей великолепной квартире в самом центре столицы…» – пыталась она уцепиться за последнюю надежду.

«Или не проснешься», – подсказал ошарашенный ум, не менее хозяйки пораженный увиденным.

«Может, без намеков обойдемся?» – вяло думала Мила, а страх уже хозяйничал в душе, рисуя картины одну страшнее другой.

«Обойдешься-обойдешься, – пустился в рассуждения ум. – Наломала дров, а теперь в кусты? Отвечать – кто будет?»

«Какие еще кусты?! – возмутилась Мила. – Давай думай, что теперь делать? Сон это или что – можешь мне ответить?»

«Или что!»

«Это как же понимать?»

«Да как хочешь, так и понимай. Каков вопрос – таков ответ».

«Ты меня с ума сведешь своими дурацкими выходками».

«А чего тебя сводить-то? Ты и так сумасшедшая».

«Заткнись, наконец!»

«Я-то заткнусь, а вот что будешь делать ты?» – не унимался ум.

«Уж как-нибудь обойдусь без твоего ехидства».

«Ну-ну! Никак, на подсознание надеешься?» – ревниво поинтересовался он.

«Надеюсь! А теперь умолкни, без тебя обойдусь».

«Да ты уже давно без меня обходишься: зачем дуре ум-то?»

Нет, этот паршивец своей самоуверенностью и пренебрежительно-снисходительным отношением к ней когда-нибудь точно ее доконает. Мила открыла глаза и, осознав, что для подъема сил пока недостаточно, снова прилегла.

Вдруг она услышала, как кто-то вошел в соседнюю комнату, осторожно, словно крадучись, приблизился к двери и теперь стоял за ней, словно прислушиваясь. Мила затаила дыхание от леденящей душу мысли: да это же они, ее похитители! Она замерла от ужаса, боясь шевельнуться.

Неожиданно дверь медленно и бесшумно начала открываться. В следующее мгновение Мила уже лежала, с головой укрытая одеялом, и представляла, как ее бедное сердце превращается в маленькую песчинку и исчезает. Вот бы и ей отсюда исчезнуть!

Между тем некто постоял в проеме двери, тяжело дыша, и Мила услышала удаляющиеся от двери шаркающие шаги. Она перевела дух. И чего так пугаться, ведь это лишь сон. Страшный, конечно, но ведь и она, Мила Миланская, известная стерва и дебоширка, просто так, без боя, тоже не собирается сдаваться… наверное.

Из-за приоткрытой двери раздались приглушенные голоса, и Мила, осторожно высунув голову из-под одеяла, прислушалась, интуитивно понимая, что ей нужна хоть какая-то информация, которая может пролить свет на происходящее. Она немного расслабилась, надеясь, что ситуация немедленно прояснится, но лучше все же проснуться. Однако щипать себя не стала, так как измученное болью тело и так ныло не переставая.

Тем временем неизвестные в соседней комнате тихо переговаривались, не предпринимая попыток войти в комнату. Вытянув, как гусыня, шею и навострив уши, Мила старалась не пропустить ни слова.

– Алешенька, голубчик, садись вот тут, за стол, я тебя пирогом угощу. Люсенькиным, любимым, – журчал ручейком ласковый женский голос.

И Мила явственно ощутила запах яблочного пирога, пробравшийся в комнату через полуприкрытую дверь. Она почувствовала, как засосало под ложечкой от голода, и сглотнула горькую слюну.

– Век буду за тебя Богу молиться. Если бы не ты, пропала бы Люсенька, внученька моя ненаглядная, в этой тайге проклятущей. Почитай два дня искали. Думала, что уже и не увижу больше сердечную. От голода и холода ведь могла помереть. Или зверь какой…

«Ничего себе! Я тут загибаюсь после аварии, а они даже не придут и не посмотрят. Может, я уже концы отдала! – злилась Мила. – Вместо того чтобы «Скорую» для меня вызвать, о какой-то Люське беспокоятся, которая где-то там в какой-то тайге заблудилась. Они у меня сейчас забегают, засуетятся! Я им покажу, кто миром владеет и правит!»

Она попыталась встать, но головокружение словно приковало ее к кровати.

«Да что они – совсем звери? Мне же помощь нужна, скорая и немедленная! Почему никто не бежит спасать меня, избавлять от боли? Почему никому до меня нет никакого дела? Звезда я или кто, в конце-то концов?»

– Сколько же она страху-то натерпелась, горемычная. И так уж умом-то слабенькая, а тут такая напасть. Это я, старая, виновата, недоглядела. Годы-то уж не те, не успеваю за ней уследить. Она у меня ведь как вихрь: так быстро со всеми делами управляется, что за ней не угонишься. И быстро решения принимает. – Раздался тяжкий вздох. – Не думает совсем. Что у нее в голове? Трудно мне с ней стало. То вроде спокойная-спокойная, я так даже и сердцем отойду, тоже успокоюсь. А потом вдруг сразу раз – и давай концерты устраивать. Да ты, Алешенька, ешь пирог-то. Вот я тебе кусок побольше отрезала, вкусный получился, как Люсенька любит – с яблоками и медом. У нас ведь сегодня вроде как праздник. Вроде как еще один день рождения: живой Люсеньку нашли. – И старушка всхлипнула.

– Степанида Макаровна, да вы не плачьте, все же хорошо закончилось, – уверенно произнес мужской голос. – Теперь я буду помогать вам приглядывать за ней. Раз нашел, можно сказать – спас, значит, теперь тоже отвечаю.

«Бархатистый баритон», – невольно отметила Мила и удивилась, что в подобной ситуации способна еще обращать внимание на какой-то там голос. Но она действительно никогда прежде не слышала столь приятного, что тут такого странного? «Нет, у истинного злодея никак не может оказаться такого приятного голоса! Интересно, каков он внешне?» – Мила вдруг на какой-то миг забыла о себе, что случалось крайне редко и было даже почти нереально для нее.

Разлюбопытившееся не на шутку воображение уже лихо рисовало образ обладателя чарующего голоса: высокий, крепкого телосложения, темноволосый, внешне грубоватый, но внутри – ах, как хотелось бы! – добрый, ласковый и нежный. Очень уравновешенный, мужественный и ответственный. В общем – настоящий мужчина. «Не иначе как сам Алеша Попович – русский богатырь!» – не удержалась от ехидства Мила.

– Да ты давно ли в этих глухих краях, надолго ли? – спросила старушка.

– Второй год пошел. Решил еще на годик задержаться… А пирог-то у вас знатный получился, никогда такого вкусного не ел, – явно перевел разговор приятный баритон.

«Интересно, когда же кто обо мне-то вспомнит? Они хоть знают, что я тут лежу после аварии и нуждаюсь в помощи врача? Я вообще здесь или меня здесь нет?» – выходила из себя Мила, возмущенная просто неслыханным к ее важной персоне равнодушием. Может, они и понятия не имеют, кто она?

– Не переживайте так за внучку. Вот поживет здесь немного – и привыкнет. Тайга суровая, но справедливая. Очистит и разум, и тело, все по своим местам расставит, – успокаивал старушку баритон.

«Нет, ты не Алеша Попович. Ты – чудовище! Тут лежит и страдает королева великосветского мира, наисветлейшая светская львица, олицетворение женственности и обаяния. Он же, чурбан неотесанный, аристократические беседы с какой-то старушенцией разводит. А меня, вселенскую диву и умопомрачительную знаменитость, оставляет без какого-либо внимания и помощи. Каков негодяй! Вот точно – он стар, уродлив и… у него голова набита соломой!» – заключила мысленно Мила, так как возникшее вдруг, словно ниоткуда, женское любопытство к этому еще невидимому, но уже заинтересовавшему ее всего лишь по необычному тембру голоса представителю мужского сословия осталось неудовлетворенным.

– Надо же Люсеньку будить. Пирог стынет, а она любит горяченький, – засуетилась старушка.

«Ну вот, опять она про свою Люську! Свет клином, что ли, на ней сошелся? Что там за Люсенька такая? И где она? Лежит, наверное, в соседней комнате и ждет своего любимого пирога. Кстати, моего любимого тоже. Коза драная! В тайге она, видите ли, заблудилась! А на кой ляд вообще туда поперлась, дура безмозглая?.. Интересно, сколько этой ненормальной лет и как она выглядит? Наверняка какая-нибудь дурочка деревенская», – думала, сочась злобой, Мила, и маленький червячок ревности шевелился где-то там внутри: она ненавидела конкуренцию в любом ее проявлении, так как привыкла быть единственной и неповторимой.

Между тем шаркающие шаги уже приближались к приоткрытой двери. Мила на всякий случай закрыла глаза, притворяясь спящей. Старушка вошла в комнату и, подойдя к кровати, остановилась. Мила затаила дыхание. Страх снова вцепился в нее острыми когтями.

«Да что же это творится! Просто какой-то фильм ужасов! Чего она ко мне-то притащилась? Ну и шла бы к своей Люське. От меня-то ей что нужно?.. А если она ведьма!» – еще больше напугала себя Мила, изо всех сил надеясь, что вот сейчас, сию же секунду проснется, избавится от кошмара.

В том, что это не явь, она уже не сомневалась, так как ее сознание никак не принимало происходящее, поэтому делало свои, более приемлемые выводы: ну не могла она, никак не могла оказаться в столь диком месте! Это лишь злая игра ее придурочного воображения. Все что угодно, но не явь. «Надо просто как следует ущипнуть себя и наконец-то проснуться», – думала Мила, лихорадочно выбирая подходящее для щипка место на теле, чтобы было не очень больно, – жаль все-таки себя, любимую.

– Люсенька, просыпайся, пирог остынет, а ты любишь горяченький, – раздался над ухом ласковый голос старушки, и Мила почувствовала, как ее легонько потрепали по плечу.

«Ну вот, опоздала себя ущипнуть. Надо было сделать это до того, как меня коснулись. А теперь уже бесполезно, придется реагировать. Идиотизм какой-то!» – Мила понимала, что, пока не взглянет в лицо пугающей неизвестности, ситуация не прояснится. Глубоко вздохнув, она открыла глаза.

Невысокая, худенькая старушка, седая, как лунь, но еще крепенькая и розовощекая, склонилась над Милой и смотрела такими невероятно добрыми голубыми глазами, что у Милы перехватило дыхание: давно уже никто не взирал на нее с подобной беспредельной любовью. Старушка, казалось, никак не может налюбоваться на Милу. Она прижимала к груди маленькие морщинистые ладошки, будто молясь на нее, и вздыхала.

Мила внимательно разглядывала старушку, осознавая, что происходит нечто странное, чего она понять пока не в состоянии. Ее здесь, кажется, очень любят, хотя явно принимают за кого-то другого. Вернее, за другую. А точнее – за какую-то таинственную Люсеньку. Наверное, Мила на нее чем-то похожа? Или в этом сне Милу зовут Люсенькой? В конце концов, что Мила, что Люсенька – все равно Людмила. Так какая разница? Главное – любят. Сон сном, а в любой ситуации лучше вести себя адекватно. Одно противно – слишком этот сон смахивает на явь. Мила медленно села в кровати, и снова комната перед глазами закружилась, но теперь вместе со старушкой.

– А ты, Люсенька, не вставай, я тебе сюда пирога принесу, – забеспокоилась та, ловко взбила подушку и подложила за спину Милы для опоры. – Намаялась, сердечная. Теперь тебе надо сил набираться: хорошо кушать и много спать. Почти двое суток по тайге плутать – это тебе не шутейное дело, могла и погибнуть. Слава богу, Алешенька тебя разыскал! И дай-то Бог здоровья вам обоим! Я мигом. – Старушка, охая и вздыхая, шустро засеменила в другую комнату, видимо, за обещанным пирогом.

«Глупость какая-то. При чем тут тайга? Меня что – в тайге нашли и привезли в столицу? Впрочем, какая разница, ведь это только сон, а в нем может быть все что угодно», – успокаивала себя Мила.

Она чувствовала в голове сплошную сумятицу. Сознание терялось в догадках и никак не могло найти правильного объяснения происходящему. А так как отдельные мысли не складывались в общую картинку, Мила решила не включаться в предложенную ей чудовищную игру то ли судьбы, то ли злых людей, то ли подсознания, которое лишь во сне, без участия спящего ума, может спокойно применять свои методы воздействия. «Разумеется, исключительно только в воспитательных целях», – не преминула съехидничать Мила и решила ни во что пока не вмешиваться, оставаясь простым наблюдателем. Даже интересно, к чему вся эта бредятина приведет?

При этом восхитительный запах яблочного пирога уже витал в воздухе, маня и соблазняя вкусить это чудесное яство. Только сейчас, когда Мила почувствовала себя в относительной безопасности, она поняла, что просто умирает от голода. Сон хоть и страшный, но вкусный, ведь теперь можно столько пирога съесть, сколько захочется, не рискуя при этом испортить великолепную фигуру. Эта весьма полезная способность, ставшая впоследствии не менее выгодной привычкой – находить хорошее в плохом, – и на сей раз помогла Миле извлечь хоть какую-то пользу из запутанной и совершенно абсурдной ситуации.

– Алешенька, голубчик, пойдем поможешь. Люсенька так слаба, что и чашку в руках не удержит. Ты неси чашку с молоком, не разлей смотри, а я возьму тарелку с пирогом, – услышала Мила и с любопытством принялась ждать появления незнакомца, якобы спасшего ее, вернее, какую-то там Люську, от верной гибели.

«Ну чем не Алеша Попович! Прямо слеза прошибает от великой благодарности», – исходила сарказмом Мила, но торчащие во все стороны волосы все же, как смогла, ладонями пригладила, удивляясь себе и одновременно злясь за стойкое неравнодушие к мужчинам, разумеется, если они того заслуживали.

Упражнения Милы в злобствовании были прерваны входящей в комнату процессией, возглавляемой шустрой старушкой, торжественно несущей глубокую глиняную миску с большим куском яблочного пирога. За ней послушно плелся – Мила глазам не поверила! – настоящий русский богатырь: крупный, импозантный, с широкой окладистой бородкой, аккуратно подстриженными усами и длинными, до плеч, густыми русыми волосами. Войдя, он, казалось, заполнил собой всю комнату.

«Вот это генофонд!» – с восхищением отметила про себя Мила, немного приоткрыв от удивления рот и изумленно таращась на незнакомца, который бережно держал в крепких руках небольшую глиняную чашку, внимательно рассматривая очнувшуюся девушку взглядом необыкновенной синевы.

– Алешенька, мы все равно здесь вдвоем не поместимся, так ты, голубчик, покорми Люсеньку и молочком козьим попои. – Хитренькая старушка просительно посмотрела на Алексея. – Оно ох какое полезное. А я пойду баньку готовить. Банька большую силу имеет: и хворь выгонит, и от тоски спасет, и порчу снимет, и от дурного характера избавит.

– Неужели банька поможет и от дурного характера? – спросил Алексей, старательно делая вид, что не смутился ни просьбы старушки, ни пристального и словно пронизывающего его насквозь взгляда огромных изумрудных глаз девушки.

– Может, касатик. Банька все может. А дурным характером я называю болезнь, когда у человека с нервами неладно. Самое лучшее лекарство от любой хвори – вот что такое банька. Люсеньку надо на ноги ставить, не в себе она. А банька в таких случаях – самое верное средство. Четверг сегодня, самый сильный день для лечения баней. Запарю травок лечебных, помою в них Люсеньку, попарю веничками специальными для такого дела, она быстро и поправится.

– Так, может, вам помочь баньку затопить? – предложил Алексей, видимо, не решаясь остаться наедине с девушкой, которая продолжала безмолвно и в упор его разглядывать.

– Нет, милок, – решительно отказалась старушка. – В этом ты мне не помощник. Это все я сама должна сделать, без лишних глаз. А ты, Алешенька, пока Люсеньку покорми. Ей силы понадобятся, ведь в баньке нельзя быть ни голодным, ни тяжелым от сытости. Да ты присаживайся рядом с ней, не опасайся. Она сейчас не буйная. Сил-то совсем не осталось от шатаний по тайге. Вишь, как смотрит на тебя? Значит, понравился ты ей. – Старушка улыбнулась глазами и, ловко расстелив на коленях Милы небольшое белоснежное полотенце, поставила на него тарелку с пирогом. – Сердечная ты моя, – вздохнула она, поцеловала Милу в макушку и вышла из комнаты.

«Вот зараза, – подумала Мила. – Старая-старая, а заметила. Они меня что же – за сумасшедшую, что ли, принимают? Обращаются со мной, словно с безмозглой куклой», – злилась Мила, однако чувствовала, что не только на какие-то действия, а даже на то, чтобы слово вымолвить, у нее пока сил никаких. Теперь главное – снова не потерять сознание. А впрочем, почему бы и не потерять? Ей теперь все одно: тело ватное, мозги и мысли такие же. Да, она кукла. Только голодная кукла. Ей бы поесть немного и поспать, а там – будет видно. Может, проснется уже в своей кровати и даже не вспомнит этот дурацкий сон.

Алексей опасливо присел на стоящий рядом с кроватью табурет, внимательно наблюдая за вверенной ему подопечной.

«Старушенция-то его сильно напугала, – злорадствовала Мила. – Вот тебе и русский богатырь Алеша Попович! Смотрит на меня, как будто боится, что я сейчас на него кинусь. Трус несчастный! Да корми же меня уже быстрее, ведь с голоду же помру! Потом оба будете рыдать над моим бездыханным телом».

– Ну вот, пожалуй, и начнем, – решился наконец Алексей, и голос его звучал тихо и ласково. Так, наверное, разговаривают с больными детьми. Или с умалишенными. – Сначала попьем молока. – И он поднес чашку с молоком к губам Милы, которая послушно, как маленький ребенок, конечно, а не как сумасшедшая, сделала глоток. – Умница, – похвалил Алексей и поднес к ее губам кусок пирога. – Теперь попробуем вкусный пирог, вот так, – приговаривал он мягким густым баритоном, который завораживал Милу, и она чувствовала, что не может сопротивляться. – А теперь еще глоток молока и еще кусочек пирога.

Мила послушно ела пирог и пила молоко, не спуская глаз с поразившего ее воображение странного и загадочного незнакомца с умным усталым взглядом, в синеве которого купалась ее измученная сомнениями и неопределенностью душа. Было так вкусно, что она уплетала пирог, как говорится, за обе щеки. Чувство голода притупило все другие ощущения. Она ела и получала от еды сказочное удовольствие. Какое счастье, что постоянные голодовки не привели ее к анорексии, когда организм сам, без воли и желания хозяина, отвергает любую еду. Какое счастье, что она наслаждается простым яблочным пирогом!

Да, простой-то он простой, вот только никогда прежде она не ела более вкусного. Может, потому, что рядом находится этот загадочный, такой огромный, заботливый и надежный Алеша, с которым ей хорошо и спокойно. Какой прекрасный вкусный сон: не надо считать калории и можно сколько угодно без всякого стеснения разглядывать этого роскошного мужчину! Их, настоящих-то, на свете осталось не так уж и много. А может, вообще только он один и сохранился.

Чувство сытости немедленно повлекло за собой сонливость, Мила ей только обрадовалась: нет смысла напрягать силы, которых совсем не осталось, и анализировать происходящее. Куда лучше смириться и плыть по течению, не сопротивляясь и не ропща. Она – щепка в бурном потоке, лишь лучинка и ничего более. А потому подчиняется любой воле Всевышнего.

Мила прилегла на кровать. Она, словно благодать, принимала истому, окутавшую ее, и, умиротворенная, погрузилась в глубокий омут то ли беспамятства, то ли сновидения. Бедный мозг не справлялся с неизвестностью, поэтому в целях самосохранения вынужден на какое-то время заблокироваться от разрушительных внешних воздействий.

Глава 2

Единственная и неповторимая

И снова перед Милой распахнулся таинственный мир грез. Она видела себя плывущей по тихим и спокойным, сверкающим под яркими лучами солнца морским водам и наслаждалась бескрайними просторами и полной свободой. Вокруг плавали золотые рыбки, она пыталась поймать хоть одну, но шустрые обитательницы глубин не давались в руки, дразня обманчивой доступностью.

Внезапно огромная черная туча заслонила солнце. Вокруг потемнело. Зеркальная гладь вод заколыхалась, вздымая громадины волн и пытаясь увлечь бедную девушку в зловещие бездны морской пучины. Мила беспомощно барахталась в бушующем водовороте взбесившейся стихии, тщетно пытаясь остаться на плаву и судорожно ловя открытым ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Но воздуха катастрофически не хватало, а рот и горло заполнял густой горячий пар…

Мила в ужасе открыла глаза и поняла, что задыхается. Она было вскочила, но ее мягко уложили снова, и Мила вдруг ощутила на груди и на лбу прохладу, которая принесла облегчение.

– Терпи, миленькая, терпи, сейчас привыкнешь, – услышала она ласковый голос старушки. – Я тебе на грудь веничек прохладный положила, замоченный в травках, а на голову – холодное полотенчико, тоже в травках смоченное. Это чтобы ты быстрее к лечебному пару привыкла. Это так надо, голуба моя, терпи. Я тебя уже помыла, пока ты спала. А теперь лежи смирненько, лечить буду.

Дышать горячим паром уже терпимо, даже приятно. Он окутывает бренное тело, проникает внутрь, согревая и успокаивая. Натянутые, как струны, мышцы постепенно расслабляются, неся покой и отдохновение.

Оглядевшись, Мила осознает, что находится в бане, на верхней полке парилки. В раскаленном воздухе царствует тонкий аромат лекарственных трав. Мила лежит на толстом слое запаренного душистого сена и каждой клеточкой измученного нездоровьем тела впитывает терпкое благоухание богатого лугового разнотравья.

Тем временем бойкая старушка снова окатывает камни травяным душистым настоем. Раздается грозное шипение, выпущенный на свободу пар горячими волнами разносится по всем уголкам парилки. Мила даже не шелохнется. Она лишь приоткрывает рот и ловит эти всплески, приносящие не только жгучее тепло, но и покой, духовное и физическое очищение.

Пока расходится пар, старушка тихим голосом читает молитвы, прикасаясь к ногам Милы, рукам, шее, лбу, животу.

– Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли… – бормочет вполголоса старушка, и у Милы на глаза наворачиваются слезы.

«Господи, красиво-то как! – думает она растерянно. – Ну почему я не знаю ни одной молитвы, ведь крещеная же!» Мысли путаются: где она, может, уже в раю? И тело, и душа наконец получили требуемую целительную помощь.

А старушка все читает, читает, легонько касаясь ее тела. Мила лежит с закрытыми глазами, и слезы ручьями стекают по мокрым от пара щекам.

– Пресвятая Богородица, спаси нас! Спаси от бед рабы Твоя, Богородице, яко вси по Бозе к Тебе прибегаем, яко нерушимой стене и предстательству. Призри благосердием, всепетая Богородице, на лютое телесе рабы Людмилы озлобление и исцели души ея болезни…

Старушка продолжает читать, но теперь постегивает Милу запаренным березовым веником и щедро поливает из ведра травяным целебным настоем.

– Ой вы, ветры предбанные, духи, слуги банные. Погасите лихоман-огонь с тела белого, крещеного рабы Людмилы…

Мила теряет счет времени. Кажется, что она лежит в этой баньке бесконечно долго. Но это не пугает, так как она чувствует, как душа и тело освобождаются от всякой скверны, исцеляются и наполняются новой силой и безмятежным спокойствием.

– Теперь поднимайся и становись на ноги, – пробуждает старушка Милу от полузабытья.

Мила покорно спускается с полка́, бережно поддерживаемая старушкой, и стоит теперь посреди парилки нагая. Голова больше не кружится, ноги не подгибаются, но присутствует ощущение, что она находится под гипнозом: ни мыслей, ни желаний, ни эмоций, только полнейший покой – и в теле, и в душе.

Старушка старательно растирает Милу полотенцем, одевает в ситцевую рубашку и цветастый халатик, укутывает стареньким одеялом и выглядывает в предбанник.

– Заходи, Алешенька, – зовет она, и в баню робко протискивается Алексей, шагает к Миле и поднимает ее на руки.

«Ах, какой чудесный сон!» Мила боится даже шелохнуться, чтобы не спугнуть его, и только без всякого выражения смотрит Алексею прямо в глаза, отчего ему снова становится не по себе. Бдительная старушка это замечает.

– Да ты не бойся: Люсенька до утра будет смирная, пока лечение действует, – успокаивает она Алексея. – Ты положи ее на кровать да укутай как следует. Там в кухне, на плите, я чай с травками заварила, он еще теплый. Так ты налей из ковша в ее чашку, добавь чайную ложечку меда и напои Люсеньку. Она теперь до утра крепко проспит. А мне тут дела нужно доделать. Что же ты стоишь? Иди! Устала я очень. Сама еле на ногах держусь. Того и гляди упаду.

Алексей выходит из бани с Милой на руках. Она легкая, как перышко. Пока он несет ее до кровати, Мила, обняв его обеими руками за шею, сосредоточенно пялится на Алексея, разглядывая бороду, усы, волосы, но особенно – завораживающие глаза, от которых не может оторваться. Он же делает вид, что старательно смотрит вперед, чтобы не оступиться, усердно пытаясь избежать пристального внимания странной девушки, в упор изучающей его и словно пытающейся заглянуть ему в душу.

Сделав все, как ему велели, Алексей садится на табурет рядом с Милой, опустив голову, и глубоко задумывается. Он, конечно, охотно поможет, чем сможет, но ему прежде не приходилось общаться с сумасшедшими.

Мельком бросив взгляд на девушку, облегченно вздыхает: уснула. Теперь можно спокойно ее рассмотреть. Хотя рассматривать-то особенно нечего: обычная непримечательная деревенская девушка, которая, видимо, мечтая быть похожей на какую-то звездную блондинку, довольно неудачно осветлила волосы и теперь походит на клоуна. Да, но здесь еще и с головой непорядок.

«Сколько еще на свете подобных молодых барышень, обделенных судьбой и грезящих о чужой красивой жизни!» – думает Алексей и, выходя, осторожно прикрывает за собой дверь.

Мила проснулась внезапно, словно от толчка. Она знала, что увидит, когда откроет глаза. Засыпала в полной уверенности, что происходящее с ней всего лишь сон. Но теперь, оказавшись в том же месте, утвердилась в мысли, что находится в самой настоящей яви, жестокой, беспощадной и циничной. Получается, что сон, в котором она видит сон о том, что видит сон, – хорошо бы не запутаться – сном фактически не является?

Отдохнувший мозг снова готов к решению любых задач. Она по-прежнему уверенная в себе, неприступная и решительная Мила Миланская, которой неведомы всякие там сантименты, сомнения и глупые эмоции. Наступил момент истины, и нужно поставить жирную точку на затянувшейся истории абсурда.

Да, в конце-то концов, что за беспредел здесь творится! Как бы это ни выглядело, она немедленно сейчас со всеми разберется. «Или я не Мила Миланская!» – заключила она мысленно.

«А кто? – тут же обрадовался ум. – Люська, что ли? Значит, ты все-таки признаешься, что ты – Люська?»

«Может, уймешься наконец?»

«И не подумаю!»

«Хорошо. Тогда скажи, что делать?»

«А я откуда знаю?» – с издевкой ответил ум.

«Так чего же ты мне голову-то морочишь?»

«Ты себе ее уже давно заморочила. Сама кашу заварила – сама и расхлебывай».

«Да какую кашу-то?»

«Сама знаешь, какую!»

Что ж, Мила не позавидует тому, кто устроил ей этот бездарный спектакль. Не на ту нарвались! С ее связями и деньгами она найдет возможность выявить и наказать виновников явного похищения, этого издевательского фарса, из-за которого она вынуждена терпеть лишения и неудобства. Они ей заплатят за все! Уж по организации скандалов ей в столице равных нет. Недаром Милу в обществе так и прозвали – «девушка-скандал».

Она вознамерилась было тут же вскочить и безжалостно, как умела делать только Мила Миланская, разобраться с обидчиками, но вдруг услышала в соседней комнате знакомые голоса. Любопытство все же взяло верх над яростью, да и необходимые сведения порой бывает легче всего получить, если подслушать. Поэтому решила не торопить события и выяснить хоть что-нибудь, что помогло бы в столь запутанной ситуации. Тем более что какой-либо явной угрозы для ее жизни вроде бы нет, а лишняя информация еще никому не помешала.

– Нет, Алешенька, чую – мало мне осталось: суставы покою не дают, но особливо сердце шалит, да так сильно, что иногда думаю: конец мне пришел. Так схватит, что прощаться со всем светом начинаю, – жаловалась старушка.

– Ну что вы, Степанида Макаровна, все образуется, – как мог, утешал Алексей.

– Ты, Алешенька, не думай, смерти я не боюсь. Люсеньку только жалко – тридцать третий годок ведь уже пошел, а ума как у маленького ребенка.

«Это она обо мне, что ли? Вот зараза, даже знает, сколько мне лет. Ему-то об этом зачем говорить! Теперь будет считать меня старухой, – невольно огорчилась Мила. – Пока не выяснится, что я не какая-то там Люська, а Мила Миланская. Хотя возраст у меня от этого точно не изменится».

– И давно это с ней? – спросил Алексей, видимо, чтобы поддержать разговор.

– А вот как десять исполнилось, сны Люсеньке начали сниться, заговариваться стала. Утром, как проснется, ко мне бежит, радуется, смеется: «Бабушка, бабушка, меня скоро заберут отсюда, я здесь только временно. И я – это совсем не я, а только моя оболочка. А на самом деле я не сирота, у меня есть родители, и они меня очень любят. Я живу с ними в большом городе с высокими домами, там по улицам ездят красивые машины и народу везде полным-полно. У нас большая квартира с дорогой мебелью, там много цветов. Бабушка, вот увидишь, меня скоро заберут отсюда». И так почитай каждый божий день. Если бы она только мне рассказывала. А то ведь всем подружкам, соседям, учителям в школе. Потому и стали ее считать деревенской дурочкой.

«Она и есть дурочка: придуманное выдавать за действительное! Кому же это понравится? Видимо, нажилась сиротой, вот и сочинила про себя чудесную сказочку», – посочувствовала вдруг Люсеньке Мила, очень удивляясь себе, так как она никогда и никого в жизни не жалела, кроме себя, любимой.

– Без этих ее ненужных откровений во всем другом – нормальная девочка, – продолжала старушка. – Я попросила ее не рассказывать больше никому о своих придумках, иначе в больницу заберут и закроют там на всю оставшуюся жизнь. Послушалась, затаилась: испугалась очень. Стала такой, как прежде, только замкнулась в себе. А ведь моя Люсенька школу закончила с золотой медалью, – похвасталась старушка и замолчала, тяжело вздыхая.

«И это она про меня знает. Вот ушлая старушенция, – удивилась Мила. – А впрочем, тех, кто об этом не знает, на свете гораздо меньше, чем знающих. И почему бы этой Люське также не окончить школу с золотой медалью? Мало ли какие совпадения бывают в нашей непредсказуемой жизни. Вот попала же я сюда – сама не знаю куда, и какие-то параметры совпадают с Люськиными… Только что-то их слишком много: внешность, возраст, золотая медаль. Надеюсь, эта Люська не окончила Оксфордский университет, отделение политики и международных отношений, как я? – спрашивала себя Мила, не находя объяснения происходящему. Ей не нравилась параллель, которую она усматривала между собой и ненормальной девушкой. – Проснуться бы уже скорее! Так не хочется возиться с этой мистической историей. Проснуться и навсегда забыть о жутком сне, где я – совсем не я, а какая-то деревенская сумасшедшая».

– Люсенька скоро успокоилась, стала веселой, жизнерадостной. И сны ее больше не мучили. Веришь, она ведь у меня педагогический институт закончила, на психолога выучилась.

«Теперь все ясно! – снова позлорадствовала Мила. – На кого же ей, сумасшедшей, учиться, как не на психолога? Но лучше было выбрать медицинский и учиться на психиатра: и себя бы лечила, и других психов. Ладно, хоть одно отличие у нас с ней появилось, иначе тут с ними и в самом деле превратишься в сумасшедшую Люсеньку. Интересно, а как же она в институт-то поступила с этакой дуростью?»

– Правда, училась она заочно, – между тем продолжала старушка. – Перед поступлением медицинскую справку ей выдали, что она здорова. Так она и была здорова после моего лечения. Честно тебе скажу, Алешенька, я в своей жизни на всяких дураков насмотрелась и только диву даюсь: почему они среди нормальных людей проживают? А мое лечение ей очень помогает, ты даже не сомневайся. Скольких я людей-то за многие годы вылечила! Так вот мы и жили – счастливо и спокойно. Люсенька училась и работала, на жизнь нам хватало… Да только беда приключилась на мою седую голову. – Старушка заплакала. – Что-то сердце стало часто прихватывать. Ты мне дай, Алешенька, отвар там, в кружке на полке, да водичку запить, а то сильно крепкий получился.

Послышался шум наливаемой воды. Миле совсем не нравилось то, что сейчас происходило. Если это сон, все исчезнет само собой. А если не сон? Почему они упорно принимают ее за Люсеньку, деревенскую сумасшедшую? Если, допустим, предположить, что разговор лишь для того и ведется, чтобы его услышала она, Мила, то можно сделать неутешительный вывод: затеян он специально, с целью убедить ее в том, что она и есть та самая ненормальная девушка, о которой идет речь.

Но зачем?! Кому это нужно? Какой самоубийца, какой висельник посмел затеять с ней, а вернее, против нее, эту заведомо проигрышную для него игру? С такими известными и могущественными личностями, как она, вообще опасно играть в какие бы то ни было игры. А уж если дело касается похищения и доведения до невменяемого состояния, так можно и вовсе без головы остаться. «Я вас за это уничтожу! – думала мстительно Мила. – Такие знаменитости, как я, подобны первым лицам в государстве и являются его достоянием!»

– И что же случилось? – после недолгой паузы спросил Алексей.

– А случилось, мил человек, вот что. Валюшка, соседка наша – чтоб ей ни дна ни покрышки, – утащила у своей подружки приглянувшийся ей журнал про этот, как его… тьфу ты… гламур! Про то, как стать красивой, богатой и счастливой.

Сердце Милы забилось так сильно, будто хотело выскочить. Она уже догадалась, о каком журнале говорила старушенция. Вот и разгадка всей этой истории.

«Наконец-то я вас раскусила, деревня неумытая! Сейчас вы будете внушать мне, что я и есть та самая ненормальная Люська, которая насмотрелась картинок в журнале и теперь мнит себя Милой Миланской. На самом же деле нет и никогда не было никакой Люсеньки, моего двойника. Все это – бред! Потому что я – уникум. Такой, как я, на свете просто не может быть в принципе. Я – единственная и неповторимая!»

– Утащила и бегом его Люсеньке показывать, так как весь он заполнен ее фотографиями. Ну можно же додуматься, что та девица, что в журнале, просто очень похожа на мою Люсеньку. Так нет же! Валюшке, видите ли, захотелось посмотреть, как Люсенька поразится просто невероятному сходству со знаменитостью.

– И что? – заинтересованный рассказом, с любопытством спросил Алексей.

«Как они оба в роль вошли! Играют как по писаному. Ну что ж, автора этого глупого сценария я уничтожу первым!»

– Что тут началось! Как увидела Люсенька фотографии, обрадовалась, кричит: «Это я! Это я! Я же вам говорила, что меня здесь не должно быть. У меня совсем другая жизнь – красивая, счастливая. Я живу здесь временно, и меня скоро отсюда заберут». Валюшка уже и сама не рада, что затеяла это. Она же хотела только развеселить Люсеньку. И ей бы это удалось, будь моя девочка такой, как все. А Люсенька поняла все по-своему: увидела в роскошном журнале себя, свою красивую жизнь. И переубедить ее уже было невозможно. Журнал для нее стал доказательством ее правоты. Да еще уговорила-таки Валюшку волосы ей осветлить. Вот и ходит теперь моя Люсенька, похожая на соломенное чучело. Надеюсь, скоро волосы отрастут – краски-то здесь нет баловством заниматься, – и снова моя Люсенька станет похожа на себя.

Старушка заплакала, Алексей принялся ее успокаивать.

– Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, – сделала заключение старушка. – Ведь она весь журнал наизусть выучила, ходит и повторяет все, что там написано. Да я тебе, Алешенька, сейчас принесу его, сам увидишь. Вот только тихо надо забрать, пока Люсенька спит, иначе нам с тобой несдобровать, – прошептала она.

Мила услышала приближающиеся шаги и закрыла глаза. Старушка подошла к сундуку, приоткрыла его и шустро сунула журнал под платок, укрывающий плечи. Осторожно опустив крышку, на цыпочках вышла из комнаты, не закрывая за собой дверь. То ли из боязни, что та скрипнет и разбудит Милу, то ли специально для того, чтобы разговор, предназначенный для ее ушей, был услышан. Мила все еще втайне надеялась, что происходящее – лишь сон, и пока не решила, какой из двух вариантов выбрать, но больше склонялась ко второму. Однако лучше думать, что верны оба.

– Вот, смотри, как они похожи, – заговорила старушка, и послышался шелест перелистываемых страниц.

«Еще бы! – презрительно думала Мила. – Почему бы мне самой не походить на себя самою? Было бы странно походить на какую-то там деревенскую дуру Люську».

– Да, несомненно, сходство есть. Но я бы не сказал, что такое уж сильное.

«Да быть не может, чтобы какая-то деревенская Люська на меня походила! – Возмущению Милы не было предела. – Таких индивидуумов, как я, на свете больше нет и быть не может. Я – эксклюзивное создание природы!»

– А я-то никак не мог вспомнить, кого она мне напоминает. Ну конечно же, Милу Миланскую! Ее показывают круглые сутки по телевизионному каналу ТВ-Роскошь.

«Да, показывают! – с гордостью думала Мила. – Это я сама себя показываю. Потому что это мой собственный канал. И у меня толпы поклонников. Я – королева светского бомонда, самая яркая звезда общества и успешная бизнес-леди. И главное для меня – мое великолепие!»

– Это ее собственный канал, – продолжал Алексей. – Поэтому она и вытворяет на нем такое, что только диву даешься. Нормальному человеку его лучше не смотреть: сплошной разврат и пренебрежение всяческими приличиями. Это могут осилить только индивидуумы с различными психическими отклонениями.

– Это как же – сумасшедшие, что ли?

– В каком-то смысле.

«Ах ты деревня чумазая! – вспыхнула от ярости Мила. – Сам дурак! Ничего не смыслишь в светской жизни, а туда же – рассуждать! Пенек деревенский, чучело необразованное! Дегенерат паршивый!»

– Хорошо, что в нашем райцентре про такой канал еще не прознали, иначе бы все с ума посходили.

– А как вы сюда-то попали, в тайгу, в самую глушь?

Старушка помолчала. Мила слушала, затаив дыхание, и чувствовала, как в ней просыпается и разрастается щупальцами тревоги неподдельный ужас. При чем здесь тайга?! О чем это они?

– Из-за страха, мил человек. Из-за него, проклятущего. А случилось вот что. Иду я однажды из магазина и вижу: стоит моя Люсенька и разговаривает с высоким седым господином. Мужчина-то видный такой, хорошо одет. Встала я за деревом и наблюдаю. А он говорил-говорил, а потом обнял ее, Люсеньку-то, за плечи, да и повел к машине, которая рядом стояла. Машина большая, красивая, черная. Выбежала я из-за дерева и бегом к ним. Схватила Люсеньку за руку, чтобы увести от него подальше, а он меня… сектанткой обозвал. Нет, Алешенька, ты представляешь: я, православная, – и вдруг сектантка?! Отчитала я его тогда, Люсеньку же в магазине укрыла, где людей побольше. А Люсенька-то моя словно не в себе, точно загипнотизированная. Мужик за нами не пошел, остался возле машины нас дожидаться, пока выйдем. Ну, думаю, беда пришла, надо что-то срочно делать.

– Вы его раньше видели?

– Никогда.

– Тогда почему так испугались?

– А как же! Ведь он же, ирод проклятый, Люсеньку к машине повел. Значит, увезти хотел. Она же доверчивая, как маленький ребенок: соври ей поскладнее, всему на свете поверит. И он не мог этого не заметить. Зачем ему не совсем здоровая девушка? Чтобы посмеяться, поизгаляться? А то и жизни порешить, если она не такая, как все?

– Да, похоже, что его намерения и в самом деле были недобрыми.

– Так ведь и я о том же! Вышли мы с Люсенькой через подсобку и черным ходом на задний двор пробрались, а там задворками домой побежали. Дома у нее спрашиваю: «Что он тебе говорил, мужик этот?» А она молчит, слова не вымолвит. Видимо, испугалась очень, совсем в себя ушла. Тут еще Валюшка масла в огонь подлила. Мол, видела мужика, который Люсенькой интересовался да спрашивал у людей, где живет и с кем. А люди-то у нас добрые: и расскажут, и покажут. Так что мужик этот, напугала меня Валюшка, может вот-вот у нас появиться, и не лучше ли будет нам с Люсенькой у нее схорониться.

Мила, затаив дыхание, слушала рассказ старушки, ей уже самой стало интересно, чем же все дело закончилось.

– И тогда я решилась: нечего нам здесь делать, среди людей-то. Каждый обидеть норовит. В один день продала домик Валюшке, она давно на него глаз положила. Почитай, за бесценок продала. А чтобы она могла его на себя переписать, дарственную на нее оформила. Вот и отправились мы с Люсенькой к моей дальней родственнице – матушке Серафиме, настоятельнице православного монастыря. Никому не сказала, куда едем, даже Валюшке. Прожили мы в монастыре с месяц, а потом отправились с монахами в скит. До сих пор не верится, что добрались, не сгинули где по дороге. Ну ты и сам знаешь, ведь так же сюда попал.

– Так же. Полгода ждал, пока монахи соберутся сюда идти. Никто, кроме них, дорогу не знает. Ни на одной карте это место не обозначено. Как они его находят, просто диву даешься. А почему вы в монастыре не остались? Разве тут подходящая жизнь для молодой девушки?

– Люсеньку матушка Серафимушка лечить пыталась, да не смогла. Сказала, что нужно сюда идти, к Святому озеру. Теперь только оно сможет ей помочь, потому что силой обладает неимоверной, любые болезни лечит.

– Разве такое может быть?

– На свете может быть все что угодно, надо только верить в это. И молиться, и грехи замаливать. Вот я и замаливаю. Ты ведь, поди, тоже за этим сюда явился, а не за тем, чтобы дичи пострелять?

– Пожалуй, за этим самым, – задумчиво произнес Алексей. – Здесь и дышится спокойно, и думается не о мелочном. Полностью теряется ощущение бессмысленного бега, в который втянут жизнью. Благодатное уединение. Для высшего проявления человечности. Для единения с небом, с Богом.

– Да, здесь воистину Божья благодать.

«Ты смотри, как спелись-то! И что это еще за дела такие? – возмущалась Мила. – Какие монахи, какой, к черту, скит?! Они что тут, с ума, что ли, все посходили? Или спектакль специально для меня разыгрывают? Дверь-то не зря приоткрыли: чтобы я весь разговор слышала. Умники! Плохо вы меня знаете. Совсем не знаете! Но скоро вам станет ясно, что не стоило со мной связываться: себе же дороже выйдет. Дураки всегда учатся только на своих ошибках».

– Вы действительно верите, что озеро ей поможет?

– Конечно, верю. Здесь, в скиту, все верят, деваться-то некуда. Давно бы от тяжелой жизни поразбежались, да на всех тайна одна. Для меня теперь главное – как Люсеньке помочь.

«А старушенция-то, похоже, тоже с головой не дружит, как и ее блаженная Люсенька. Вот попала так попала: целое поселение дураков! Потому его и на карте нет. Свозят сюда, наверно, всех умалишенных, для которых места в психушке не нашлось. Я, конечно, любительница экстрима, но не до такой же степени!»

– И сколько вы здесь жить собираетесь? – поинтересовался Алексей.

– Как получится Люсеньку полечить. Все равно нам в другом месте житья не дадут. А ведь как хорошо мы жили. Она для районной типографии книжки с иностранных языков на русский переводила. Люсенька у меня аж три иностранных языка практически самостоятельно изучила. И все у нее так ладненько получалось с переводами, что все диву давались и уважали очень.

– Действительно умница, – похвалил Алексей.

Мила зарделась, словно он похвалил лично ее. Да, она прекрасно изъясняется на английском, французском и немецком. И считает, что незнание иностранных языков в наше время – все равно что неумение грамотно писать.

– Вот только не успели мы к Святому озеру сходить. Она в тайгу убежала. И что на нее опять нашло? Видимо, крепко в ней засело, что она – Мила Миланская, вот и рвется на волю.

– «Кто хочет стать Милой Миланской», – прочел Алексей заголовок глянцевого журнала, любимого детища Милы.

Это скорее толстая глянцевая книга с яркими и красочными фотографиями, подробнейшим жизнеописанием единственной и неповторимой королевы великосветского бомонда. Если уж завидовать, то завидовать по полной программе: ее незаурядной внешности, потрясающей сексуальности, недвижимости здесь и за рубежом, машинам и яхте, но главное – тем неограниченным возможностям, которыми она обладает, а также известности и славе. И все это с потрясающими цветными снимками и не менее впечатляющими рассказами о вкусах, интересах, мыслях, предпочтениях и великосветской жизни знаменитой теледивы. Смотрите все – и умирайте от зависти!

– Профурсетка светских тусовок. Самовлюбленная взбалмошная блондинка без тормозов с ярко выраженными признаками психического расстройства, – задумчиво произнес Алексей. – Профессиональный провокатор: единственное, что она умеет. Поэтому без скандалов Мила Миланская – просто пустое место. Но это не мешает ей провозглашать себя мессией – спасителем человечества, пророчицей и законодательницей моды и стиля, образа жизни и поведения, сексуальных взаимоотношений. У скольких еще девушек крышу снесет после прочтения этого порнопродукта! И скольким еще захочется стать золотыми блондинками и самой Милой Миланской!

«Ах ты, козел драный! – задохнулась от негодования Мила, злобно кусая губы. – Ответишь мне за эти слова! Уничтожу! С лица земли сотру!»

– Словно в ловушку попала моя Люсенька, – продолжала сетовать старушка. – Попробуй скажи что наперекор, тут же начинает возмущаться: «Это я, это я, посмотри на меня. Я всегда знала, что не своей жизнью живу. Вы все меня обманывали. Никакая я вам не Люсенька! Я – Мила Миланская! Как я попала сюда? Я должна быть там, в том чудесном прекрасном мире, где все сверкает, радуется, поет и танцует. Моя настоящая жизнь там!» Твердит каждый день одно и то же, ну что ты с ней будешь делать! – Старушка заплакала. – А потом в нашем райцентре интернет-кафе открыли. Так она в нем с Валюшкой и днями, и ночами стала пропадать. Изучила всю информацию, какая только была про эту злосчастную Милу Миланскую. И совсем я перестала узнавать свою Люсеньку. С виду вроде она, но уже и не она, а совсем неизвестная мне особа.

Алексей молчал. Видимо, у него слов подходящих больше не находилось. Никакие утешения здесь не помогут, если такая беда.

– Люсенька-то моя смотрит теперь на себя в зеркало не насмотрится: «Я – красавица, я – Мила Миланская». И совсем мне, старой, житья не стало. То она раньше веселая была, все смеялась и песни пела. А теперь сядет у окна, вперит взор куда-то вдаль, задумается – и будто окаменеет. Тогда уж к ней бесполезно подходить: ничего не видит и не слышит. Вот как она первый раз увидела эту Милу Миланскую, так ее словно громом и поразило. Смотрит на нее, как в зеркало, оторваться не может: одно лицо – те же зеленые глаза, тот же нос, губы, волосы, фигура.

«Что-то многовато совпадений, – забеспокоилась Мила. – Да быть такого не может, чтобы на свете существовал еще хоть один человек, так на меня похожий. Меня повторить невозможно! И нет на земле больше такой, как я! Значит, они всё врут. Это лишь спектакль, разыгранный для меня, чтобы я поверила, что я не Мила Миланская, а Люська. Интересно, они оба в сговоре или старуха одна притворяется? Чтобы Алексею голову насчет меня заморочить и сделать его своим сторонником, а то и соучастником. Старовата она, конечно, для такой роли. Но другой версии все равно нет».

– Я сама первый раз как глянула в журнал, так меня будто оторопь взяла: как же похожи! Аж страшно сделалось. А что уж о ней говорить? Совсем с ума сошла. Твердит одно и то же: «Это я, это я!» Вот теперь из скита пыталась сбежать, чтобы попасть в ту жизнь, что в журнале. Говорит: «Меня там потеряли, везде разыскивают. А как увидят – обрадуются, что я вернулась. У меня контракты, у меня договоры с телевидением, модными журналами, очень крупными бизнесменами. Я известная, знаменитая. Я сказочно богатая. А вас будут судить за то, что вы меня здесь удерживаете».

«Но это действительно так, – невольно подумала Мила. – И контракты, и то, что меня сейчас везде разыскивают, так как все дела стали. И неустойки я буду вынуждена платить, если меня вовремя не найдут… Засужу, уничтожу!»

– С монахами хотела уйти, а они ее не взяли. Так она разозлилась на них, кричит: «Я вас всех тут засужу! У меня связи, самые известные адвокаты. А денег столько, что я всех могу купить и продать». Порой, когда Люсенька-то спит, сяду и я, грешница, посмотреть журнал. Любопытно все-таки, совсем другая, незнакомая жизнь. А там такие безобразия, что мне страшно становится: и куда мир катится? Скоро все нормальные, наверное, станут походить на мою бедную Люсеньку: разве мозги выдержат этакую похабщину-то?

Старушка замолчала, видимо, устала.

«А старушенция-то как разошлась, – неприязненно думала Мила. – Нашла свободные уши, вот и решила слить все, что накопилось. Ну и терпение у мужика! Кто другой давно бы сбежал от этого жалостливого бабского нытья. А этот – нет, сидит, слушает. Наверное, такой же зануда, как и она».

– Люсенька как поняла, что ей никто не верит, – переведя дух, продолжила рассказ старушка, – так в тайгу и убежала. Понадеялась, наверное, что сама выберется. Да разве ж из нашей тайги выберешься? Люсеньку Бог уберег для чего-то, не иначе. Это же надо было столько верст отмахать и не заблудиться, не сгинуть в болотах! Да и зверье тут всякое водится. То волки, то медведи – как рассказывали монахи – вокруг скита шастают. Поэтому у всех и ружья охотничьи – мало ли что? Пойду гляну, может, уже проснулась. – Старушка зашаркала к двери и заглянула в комнату.

Мила притворилась, что еще спит. Все, что она услышала, породило в ее голове такую сумбурную сумятицу, что она никак не могла на что-либо решиться. Надо как следует обдумать ситуацию, поэтому лучше дослушать разговор до конца.

– Спит, радость моя, – снова заговорила старушка, но уже приглушенным шепотом, так что Миле пришлось затаить дыхание, чтобы расслышать хоть что-то. – Жалеют ее все, поэтому и не спорят. Да и что с ней спорить, с дурочкой-то? Себе дороже выйдет. По правде сказать, у меня уже и сил-то нет ей подыгрывать. И ума маловато. Вот я ей, например, говорю: «Она – там, в журнале, а ты – здесь, на завалинке со мной сидишь. Так ведь не может быть». А она мне: «Ну и что? Эта фотосессия была, когда я жила в своей прекрасной жизни. Теперь по злому року и умыслу моих врагов я здесь, сижу с тобой на завалинке». Ну что ты ей на это скажешь? Говорит, как по писаному. А у меня ни ума, ни слов не хватает, чтобы ей ответить. Поговорю-поговорю, да и махну рукой. Иначе заговорит так, что мне начинает казаться, что это у меня с головой что-то не в порядке.

«У вас у всех с головами не все в порядке, – думала Мила. – Если вы решили, что вам это так просто сойдет с рук. Уж я позабочусь о том, чтобы никто от возмездия не ушел».

– Ну что ж, спасибо за хлеб-соль, мне пора. Нужна будет помощь – зовите.

– Спасибо тебе, добрый человек. Без мужчины в доме сам понимаешь – просто беда. Может, иногда дров наколешь, водицы из колодца принесешь, да вот с моей Люсенькой по душам покалякаешь. Ведь она совсем здоровая, когда эту Милу Миланскую не вспоминает. А сколько всего знает, так любого самого образованного за пояс заткнет. Все-то ей, горемычной, с тобой веселее будет. Да и ты с ней не заскучаешь, с характером девушка. А уж я тебе и пирожков испеку, и борща сварю, за мной не заржавеет. Пойдем, касатик, я тебя провожу. Темнеет уже, пора и спать укладываться. Свечей-то не напасешься. Благо, сами делаем, из воска. Уж лучше встать пораньше: утро вечера всегда мудренее.

Мила глянула в окно: солнце уже спряталось, и только слабое зарево заката чуть освещало отходящий ко сну небосклон. В комнате почти совсем темно.

«Действительно, – согласилась Мила, – утро вечера мудренее».

А что ей оставалось, как не согласиться? Не устраивать же на ночь глядя скандал, да еще в темноте? Здесь даже электричества нет, раз они пользуются свечами. И Мила, мысленно пожелав себе более приятных сновидений – а еще лучше, так и вовсе проснуться в своей собственной постели, – приготовилась забыться крепким и здоровым сном.

Проводив Алексея, старушка закрыла дверь на щеколду и тихонько принялась молиться: «Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…» Затем ходила по дому и крестила окна и двери: «Микола Великий, Семен-Чудотворец, запирай окошки, двери, ворота и щели затворящим крестом…»

И Миле снова казалось, что она щепка, подхваченная потоком и несомая бурными водами бушующего океана под названием Жизнь. Нет никакого смысла сопротивляться. Да и зачем? Это тот самый случай, когда нужно просто расслабиться и плыть по течению, ни о чем не думая и ничего не предпринимая. Тем более что именно сейчас ее телу после баньки так сладко, так дремотно, а потому самое умное – это уснуть, что она немедленно и сделает. Может, как-нибудь все само собой рассосется, и не надо будет зря ломать копья.

Мила со спокойной совестью повернулась лицом к стенке и тут же заснула. И это было самое мудрое, что она могла предпринять.

Глава 3

Мания величия или только мания?

Здоровый крепкий сон принес Миле отдохновение и вернул здравый смысл. Проснувшись и поняв, что ее более чем странное и весьма затянувшееся путешествие еще не закончено, она попыталась взглянуть на видимую реальность – или все-таки сон? – с философской точки зрения. Как бы там ни было, она жива и здорова, способна мыслить и действовать, а это уже неплохо. Вот только как понять происходящее?

«Отличный спектакль они для меня разыграли», – решила Мила, осознав наконец, что даже во сне она никак не могла бы попасть в столь жуткую ситуацию без помощи своих врагов.

Все, что сейчас происходит, смахивает на чей-то злобный, коварный и жестокий розыгрыш. Сколько же на телевидении бездарей, которые свои самые безмозглые и извращенные потуги пытаются выдать за нечто весьма талантливое, оригинальное и поразительно интересное для публики! Какими бы безумными и противоестественными ни казались идеи, приходящие в головы этих горе-деятелей от культуры, всегда решающий голос остается за его величеством рейтингом. А победителей, как известно, не судят. Потому они и изгаляются, кто как может.

Вот и теперь злая воля кого-то, охочего до сенсаций и желающего возвыситься за счет чужих страданий и боли, пытается уничтожить не только созданный Милой образ, но и ее саму как личность, покушаясь на психику и подвергая тело физическим страданиям. Эти бездари, по-видимому, придумали какую-то новую, на их взгляд потрясающе талантливую, передачу с не менее смелым и многообещающим названием вроде «Достать звезду» или «Экстрим для звезды».

Безумно завистливое желание примазаться к чужой славе, возникающее из-за полнейшего отсутствия даже намеков на какие-то собственные заслуги и таланты, вкупе с раздутыми амбициями и мечтами прославиться, заявить о себе, возвыситься над другими любыми путями и средствами всегда вызывало в Миле чувство брезгливого отвращения. Нечистоплотные, порой даже преступные действия ничем не гнушающихся теледеятелей, бывало, частенько приводили к разрушительным для выбранных ими в жертвы звезд и крайне печальным последствиям, меняли к худшему их судьбы.

Ну уж нет! Она, Мила Миланская, не позволит этим телетеррористам вовлечь ее в их грязные игры, превратив страдания в фарс, предмет для шуток, насмешек и издевательств, которые, кстати, она считает исключительно своей прерогативой. Мила разберется с ними раз и навсегда. И так, чтобы другим было неповадно. Для этого у нее есть и средства, и возможности.

Да, кстати, она отсутствует уже несколько дней. Почему ее не ищут и почему до сих пор никто не нашел? Звезда она, в конце-то концов, или кто?! И где ее хваленые телохранители? Уволить их к чертям собачьим, да с треском, чтобы места им в столице больше не нашлось! Пусть убираются куда-нибудь на периферию, если у них не хватает ума защитить единственную и неповторимую Милу Миланскую.

И все-таки! Ум ее величества самой сияющей звезды никак не хотел соглашаться с тем, что происходящее – явь. Ну не может этот бред быть реальностью, никак не может! Что происходит? Если это сон, то почему он никак не закончится? Почему эти люди упорно принимают ее за кого-то другого? И где скрывается эта ненормальная Люська, из-за сумасшедших выходок которой она, королева светского общества, должна страдать? И что нужно сделать, чтобы наконец проснуться?

Мила, наивно надеясь окончательно убедиться в том, что все еще спит, изо всех сил ущипнула себя за руку выше локтя. Боль оказалась столь сильной, что она вскрикнула и резко вскочила с кровати, растирая зудящую руку. Выступившие на глазах слезы были проявлением боли, жалости к себе, обиды на невыгодно сложившиеся для нее обстоятельства. Но более всего – злобной ненависти к сидящим в соседней комнате клоунам, с нетерпением ожидающим ее пробуждения для продолжения комедии, которую они изо всех сил пытаются ломать друг перед другом и перед ней, Милой. Что же это такое, в самом-то деле? Ну не суровая же действительность! Тогда – что?

На крик Милы в комнату вбежали запыхавшаяся испуганная старушка и обеспокоенный Алексей.

– Что? Что случилось, Люсенька? Что с тобой?

– Люсенька?! Никакая я вам не Люсенька! – Ярость долго терпевшей, но уже ни на что не надеющейся Милы вырвалась наконец наружу и обрушилась на незнакомых и таких ненавистных ей людей. – Сидят тут вдвоем придуриваются! На скрытую камеру работаете?! А вы разрешение на съемки у меня получили? А сценарий со мной согласовали?

Мила шагнула им навстречу, и они отступили.

– Я вам не лохушка какая-нибудь без роду и племени, чтобы цирк передо мной устраивать! – кричала потерявшая над собой контроль и рассвирепевшая не на шутку Мила, сотрясая кулаками и наступая на растерянную старушку и изумленного Алексея. – Я никому безнаказанно не позволю издеваться над собой, превращать меня в клоуна. Вы ответите за эту злобную шутку!

Старушка и Алексей непроизвольно пятились в другую комнату, выставив руки ладонями вперед, как бы пытаясь успокоить разбушевавшуюся Милу и давая понять, что они заранее согласны выполнить любое ее пожелание.

– Нет, вы кто такие, а? Кого вы тут из себя изображаете? Чувырлы бесталанные, голь перекатная! Да вам всю свою жизнь работать, но никогда не заработать даже на один съемочный день со мной. Это я, Мила Миланская, богатая, успешная и знаменитая, могу себе позволить пошутить над кем угодно. И всякий смертный за честь почтет быть для меня клоуном, шутом гороховым. Да кем угодно. Кем я прикажу, тем и…

Мила приняла их отступление за некое подобие своей победы, но порадоваться успеху не успела, прервав обвинительную тираду на полуслове, так как внезапно случилось то, чего она меньше всего ожидала. То, что немедленно заняло ее мысли, вытеснив все остальное. Да и любой нормальный человек на месте Милы поступил бы точно так же, не в силах игнорировать самые заурядные и в то же время самые необходимые для каждого позывы естественной надобности. Когда переполненный мочевой пузырь требует к себе особого внимания, ни один смертный не решится с ним спорить.

Понятно, что устраивать разборки в таком щекотливом положении было бы по меньшей мере глупо и даже небезопасно. Поэтому Мила, разумно отложив на время победоносное наступление, накинула на плечи уже знакомый старенький халатик и решительно шагнула через порог:

– Где здесь удобства?

– Что ты сказала? – не поняла разволновавшаяся старушка. – Ты хорошо себя чувствуешь, Люсенька?

– Где здесь удобства? – упрямо повторила Мила, она даже покраснела от злости.

– Она спрашивает, где здесь туалет, – прошептал старушке Алексей.

– Так ты про уборную спрашиваешь? А я-то, глупая, никак в толк не возьму. Так уборная у нас во дворе, за сараем. Ты разве забыла?

– Ее лучше проводить, – снова подсказал Алексей.

– Пойдем, Люсенька, я тебе покажу. Пойдем скорее, золотко, – засуетилась старушка и бойко засеменила к выходу.

Выйдя из дома на улицу следом за ней, Мила на мгновение замерла. То, что она увидела, так ее потрясло, что даже естественные надобности, уступив место кратковременному шоку, добровольно отошли на второй план.

Домик с подворьем, да и все небольшое поселение скита из нескольких рубленых изб и небольшой церквушки расположились на возвышенной местности, так что округа оказалась как на ладони. Видна почти каждая избенка с надворными постройками и небольшими земельными участками с одной-двумя яблоньками, клонящимися ветками к земле от обилия румяных плодов. Посередине поселения возвышается срубный колодец под деревянной крышей, территория скита обнесена высоким частоколом.

А на десятки, а то и на сотни километров вокруг – Мила не очень разбиралась в таких больших расстояниях – до самого горизонта и дальше простираются дикие, непроходимые хвойные леса. Несмотря на стоящее высоко в небе солнце, легкий туман витает над кронами гигантских деревьев, делая представшую перед Милой картину призрачной и нереальной, мрачной и зловещей.

«Да это же самая настоящая тайга! – с ужасом подумала Мила. – Но этого не может быть, потому что не может быть никогда! А может, это все-таки сон?»

– Скорее, Люсенька, иди сюда, – позвала старушка, выводя ее из оторопи. Она стояла возле невысокого деревянного сооружения и призывно махала ладошкой.

– Вы хотите убедить меня в том, что я сейчас в тайге? – подходя, спросила Мила, окидывая старушку испепеляющим взглядом. – И где же эта ваша тайга находится?

– В Сибири, а то где же еще-то? А скит – аккурат прямо в самом что ни на есть центре тайги.

– И давно я проживаю вместе с вами? – сквозь зубы процедила Мила.

– Да уже тридцать третий годок пошел. – Старушка совсем потерялась и боязливо оглянулась, как бы ища поддержки у оставшегося в доме Алексея. – Люсенька, деточка, да мы же с тобой всю жизнь с самого твоего рождения вместе живем, неужели ты все забыла?

– И когда же мой день рождения?

– Двенадцатого мая.

«Вот и разгадка! – возликовала Мила. – Это Люська родилась двенадцатого мая, а я, Мила Миланская, – двенадцатого апреля! Поэтому к твоей, бабка, Люське я не имею ни малейшего отношения… Так это что же получается: нас двое?! Но этого же не может быть!»

Мила оглядела плотной стеной обступившую скит угрюмую, несмотря на яркое солнце, тайгу и обернулась к старушке.

– Обратно я дорогу найду, – заявила она ей, и та послушно побрела к дому, вздыхая и бормоча что-то себе под нос.

Удовлетворив естественные нужды, Мила вышла на улицу.

«Как же они зимой-то здесь управляются? – невольно подумала она. – Врагу не пожелаешь… Хотя нет, именно заклятому врагу я этого и желаю!»

Идти обратно в дом она не торопилась. Ей просто необходимо было побыть одной, подумать. Все оказалось гораздо сложнее, чем представлялось. Если бы это был ближайший пригород с лиственным лесом и веселыми березками, солнечными лесными полянками и огромными полями с луговой травой и цветами, она могла бы расценить происходящее как чей-то неумный и злой розыгрыш. Может, как шутку друзей, которые с этого момента перестали ими быть. Может, как происки врагов, с которыми она обязательно разберется. Она даже согласна на самоуверенных и крайне рисковых пройдох с телевидения, решивших за ее счет прославиться. С ними она также сумеет поквитаться.

Но тайга – это уж слишком, аж дух захватывает! И смахивает больше на похищение. А если так, то последствия могут оказаться совершенно непредсказуемыми. Как для похитителей, так и для нее. Пусть лучше происходящее окажется страшным сном.

Мила почувствовала, как закружилась голова. Она медленно опустилась на стоящий рядом пенек, на котором, видимо, рубили дрова, так как вокруг были разбросаны поленья, а в одном из них торчал топор. Откуда у нее эта чудовищная слабость?

«Что ж так холодно-то, ведь середина же лета! – думала Мила, закутываясь в пуховый платок, который заботливо накинула ей на плечи старушка, и отмахиваясь от надоедливых комаров, казалось, только и ждущих, чтобы она присела. – Какие же вы, твари, огромные! И как же вас много!»

Мила подобрала лежащую у ног ветку и замахала ею, разгоняя свирепых и желающих вцепиться в нее намертво мерзких вампирчиков, угрожающе пищащих и мечтающих устроить кровавый пир.

«Хочу горячую ванну! Хочу бокал вина!.. Хочу мужика, наконец!»

Огромное желание лечь и уснуть. А потом проснуться, глянуть и убедиться, что все на своих местах: эти жуткие комары и поселение дураков – в тайге, а она, Мила Миланская, – в центре столицы, как ей и положено. Как же она соскучилась по своей прекрасной квартире, роскошной кровати с дорогущим шелковым бельем и красавцем мужчинкой под боком, готовым исполнить все ее причуды и прихоти!

Но сначала нужно разобраться с ситуацией. На похитителей эти двое мало похожи. Старушка, несомненно, слаба для такой роли, да и лицо у нее слишком доброе. Она вызывает скорее жалость, но никак не ненависть. Алексей – вылитый деревенский увалень с бездонными синющими глазами, такой огромный, но симпатичный, спокойный и добродушный. А есть еще остальные жители скита. Целое поселение похитителей, что ли?

Неужели это секта? Там они все, наверное, очень ласковые, пока не добьются своего. Ну и вляпалась же она! Мила совсем запуталась. Снова закружилась голова.

– Ай! – вскрикнула она от боли, так как опустила в раздумье ветку, и комары, обрадовавшись открытому доступу к сладкому телу, накинулись на нее целой стаей. – Ах вы твари! Поубиваю вас всех! – Мила принялась нещадно хлестать воздух и себя, не ощущая боли от ударов, гораздо менее чувствительных, чем комариные укусы. – Всех поубиваю, кто причастен к этому моему похищению! Всех до одного!

Разогнав немного комаров, она внимательнее оглядела подворье: небольшой, но крепкий сарай, из которого слышались кудахтанье кур, крик голосистого петуха и блеяние коз; рядом с сараем – некое сооружение, покрытое пленкой, видимо, теплица; возле крошечной баньки, где ее лечила старушка, поленница дров.

«Странно, что не видно ни одного человека. Куда все подевались? Сидят, наверное, по хатам и думают, как подороже продать Милу дядюшке. А может, в свою веру решили меня обратить? Страшно, однако! Люди-то дикие, мало ли что им в головы-то взбредет. И потом, если это действительно тайга, то здесь наверняка и звери дикие бродят?!»

И только она так подумала, как услышала за спиной чье-то сопение. От страха даже выронила из рук ветку, которой время от времени помахивала. Комары тут же впились в незащищенное тело мертвой хваткой. Однако Мила их уже не замечала, так как, резко повернувшись, почти нос к носу столкнулась с огромной черной косматой башкой, из открытой зубастой пасти которой свисал мокрый темно-красный язык.

Мила ахнула и в ужасе закрыла лицо ладонями. Казалось, нервы лопнули, как струны, и она разрыдалась: быть съеденной кровожадным лесным зверем совсем не входило в ее планы. «Вот и все, – мелькнула пугающая мысль, – сейчас это чудище разорвет меня на куски! И останутся от меня одни воспоминания».

Она сжалась от ужаса, ожидая нападения и превратившись в сгусток страха. Внезапно почувствовала, как что-то тяжелое расположилось у нее на коленях. От неожиданности Мила перестала плакать и сквозь щель между пальцев увидела перед собой голову зверя.

Нет, это уж слишком! Будь у нее в этот момент силы, она бы вскочила и бросилась прочь от подобного ужаса. Но ноги словно вросли в землю. Она зажала рот трясущимися руками, чтобы не закричать и не разозлить косматое нечто, внимательно следящее за ней черными блестящими глазами из-под мохнатых бровей, и изо всех сил постаралась не упасть в обморок. А может, и следовало, чтобы покончить с этим жутким видением?

Постепенно Мила осознала, что сподобилась доверия очень крупного пса неизвестной породы, и страх понемногу начал отступать. С изумлением разглядывая его железный ошейник с длинными острыми шипами, она неожиданно для себя прониклась жалостью к этому огромному зверю, больше похожему на медведя. Мила осторожно положила руку на голову насторожившегося пса и слегка потрепала густую жесткую шерсть. Заметив, что ее робкие ласки ему нравятся, она даже осмелилась почесать пса за ухом. Тот поднял голову и лизнул Милу в щеку.

– Я жалею тебя, а ты – меня, да? – спросила она прерывающимся голосом и осторожно погладила пса по голове обеими руками.

Мила со страхом и невольным восхищением рассматривала могучее тело, крепкие челюсти зверя с огромными клыками и думала, что такими зубищами тот может перекусить любого противника надвое. Будь то зверь или… Продолжить мысль не решилась, от греха подальше.

– Какой же ты огромный, сильный и, наверное, очень смелый, да? А глаза-то у тебя какие умные. Ну ты прямо красавец! – приговаривала Мила, уже смелее теребя загривок чудища.

Неожиданно пес, сидевший до этого смирно и великодушно сносивший ее ласки, словно что-то почуял. Он вскочил на ноги, мотнул головой и замер, прислушиваясь и глядя куда-то вдаль. Мила еле успела отдернуть руки от клацнувшей зубами огромной пасти. Еще мгновение, и пес без единого звука уже мчался к одной только ему известной цели.

Мила поднялась с пенька и провожала взглядом удаляющегося пса до тех пор, пока тот не протиснулся в проем приоткрытых ворот скита и не скрылся в гуще соснового леса. Через минуту она уже сомневалась: а было ли косматое чудище на самом деле или это лишь плод ее больного воображения? Может, вообще только сон.

Она снова подняла лежащую рядом ветку и продолжила нещадно хлестать себя и присосавшихся к ней комаров, устроивших себе роскошный пир на ее измученном слабостью теле. Устав от борьбы, направилась было в дом, но увидела рукомойник. Поспешила к нему и принялась смывать кровавые разводы на голых руках, ногах, шее и лице.

Холодная вода немного облегчила страдания, заглушив боль от укусов и от собственноручной порки. Она заглянула в висящее над рукомойником маленькое старенькое зеркало и ужаснулась: вместо роскошной блондинки на нее глянуло нечто невообразимое с воспаленными глазами, бледным лицом и волосами цвета лежалой соломы. Но этого же не может быть! Мила растерянно оглядывала руки и ноги, только теперь обратив внимание на отсутствие маникюра и педикюра, и все больше убеждаясь, что попала в секту.

– Вот извращенцы, – бормотала она. – И ногти остригли, и лак стерли, и волосы зачем-то перекрасили. На кого же я теперь похожа?

– На Люсеньку! – услужливо подсказал чей-то голос.

Мила оглянулась: ни души, и только верхушки сосен о чем-то шепчутся.

«Я ведь только-только провела несколько часов в самом лучшем салоне красоты, сделала наимоднейшую прическу и оставила там целое состояние. Когда это было? Сколько времени я здесь? Почему это происходит именно со мной? – задавала себе вопросы Мила, понимая, что вряд ли получит вразумительные ответы. – Как было бы хорошо, если бы это был только сон! Да нет же, это наверняка сон! И не более того».

Она пыталась и не могла найти выход из создавшегося положения, почти не замечая озверевших комаров, так как душевная боль от неизвестности мучила куда сильнее.

– Но если это сон, почему я не просыпаюсь? Почему не исчезает эта страшная тайга, эти странные люди?

«Потому, что ты – Люсенька!» – настырно повторил голос.

– Нет, ты сейчас же проснешься! – приказала себе Мила. – Закроешь глаза, а когда откроешь – все исчезнет. Потому что это тебе только снится!

«Ну конечно! Как только, так сразу! – издевательски прошипел голос. – Ты – Люсенька, Люсенькой теперь и помрешь».

– Еще немного, и я сойду с ума.

«Тебе это не грозит, ты уже сумасшедшая, – парировал голос, и Мила поняла, что разговаривает сама с собой. Вернее, со своим вторым «я», которое сейчас издевается над ней, упорно делая вид, что верит всему, что происходит. – А сумасшедшие, как правило, повторно с ума не сходят».

Мила обхватила голову руками и на миг закрыла глаза. А когда открыла, увидела воткнутый в полено топор. Дьявольская улыбка заиграла на пересохших от жажды губах. Теперь она знала, что нужно делать. И уже не важно, сон это или не сон. Самое худшее в ее положении – бездействие, которое неизвестно к чему приведет. В конце концов, если это только сон – а по-другому и быть не может, – то чем хуже она себя поведет, тем быстрее проснется.

В реальности она частенько шла вразрез с общепринятыми нормами и правилами приличия, неизменно помня о вседозволенности и безнаказанности, проистекающими из ее неограниченных возможностей. Окружающие пребывали в шоковом состоянии от неадекватных выходок Милы, но сдерживали желания и намерения открыто ее осудить, раскритиковать или вообще признать ненормальной.

Потому что богатые и знаменитые живут по своим правилам и играют только в собственные игры, покупая всех и вся с потрохами и развлекаясь, кто во что горазд, а также в меру своей испорченности. К тому же звездам, особенно очень состоятельным, позволяется много больше, чем простым смертным.

Именно Мила в своей прекрасной жизни устанавливала все правила игры в великосветском царстве, ослепляющем великолепием роскоши, безграничным потенциалом, запредельными средствами. Именно она, королева светского бомонда, икона стиля, секс-символ, лучшая из лучших. Поэтому с ней считались, перед ней преклонялись, ее боялись, ей тайно завидовали и яростно ненавидели одновременно.

Вот только не было на свете ни одного человека, который по-настоящему любил бы Милу. По крайней мере, она о нем ничего не знала. Или не хотела знать. Мила неслась по жизни с неуемной энергией, разметая на пути всех – и друзей, в чью дружбу не верила, и врагов, которых презирала.

Так что изменилось сейчас? Она осталась прежней, а очевидность – еще не истина. Враги навязывают ей роль некоей Люсеньки. И если она устроит грандиозный скандал, окружающие утвердятся в мыслях, что это сумасшедшая Люсенька выпускает на волю пар своего больного воображения.

Как поступить ей, Миле Миланской, которую загнали в угол, словно зверя, и теперь травят? Чего они добиваются? Чтобы она признала себя Люсенькой? Но зачем?! Неужели только для смеха? Или хотят поиздеваться? Вот уж этому не бывать никогда! Только ей позволительны подобные шутки над кем-либо. Но чтобы надсмехаться над ней, королевой скандала?! Плохо же они ее знают, если осмеливаются так думать.

Превозмогая слабость и подступившую к горлу тошноту, Мила взяла топор и направилась к дому.

Глава 4

В чужой монастырь со своим уставом не ходят

Она не знала, что старушка и Алексей внимательно наблюдают за ней из окна. Зайдя в дом, Мила ногой пнула дверь из сеней в кухню, и та с шумом ударилась о стену.

Мила перешагнула порог с решительным и неприступным видом, высокомерно и презрительно глядя на своих явных врагов. Те сидели с заговорщическим видом за столом и притворялись, что мирно беседуют. Увидев Милу с топором, тревожно переглянулись и поднялись, уже догадываясь, что произойдет дальше, и ожидая развития событий, которые не замедлили последовать.

– Вы кто такие? И почему меня здесь держите? – набросилась Мила на застывших, как статуи, недругов. – Это что – передача «Вас снимает скрытая камера»? Да я вас засужу, в тюрьме гнить будете! – перешла она на крик. – Где камера? Где вы ее прячете?

Мила нервно принялась обыскивать комнату, сбивая топором все, что попадалось под руки: полотенца, посуду с полок, кастрюли. Старушка и Алексей пока только наблюдали за взбесившейся и неуправляемой девушкой, потерявшей последние остатки разума и крушащей враждебный для нее мир.

– Где эта чертова камера, куда вы ее пристроили? – кричала Мила, угрожающе размахивая топором. – Да как вы смеете со мной так обращаться! Решили на мне заработать? Сколько вам заплатили за этот цирк? Я вам такую красивую жизнь устрою, мало не покажется! А может, вы меня в секту решили затянуть, в свою веру обратить? Так не на ту напали! Я вас всех тут уничтожу, глазом не успеете моргнуть. Я вас со свету сживу! На паперти будете стоять с протянутой рукой. Твари, мерзавцы, суки… – И брань, которой она никогда не пренебрегала в исключительных случаях, вырвалась наружу.

Испуганная старушка еле стояла на гнущихся ногах, холодея от жестоких слов своей безумной Люсеньки, а Алексей ждал удобного момента, чтобы выхватить у Милы топор.

– Алешенька, сейчас лучше ее не трогать. Пусть перебесится. Так она быстрее успокоится, – прошептала старушка и жалостливо прижала к груди маленькие сморщенные ладошки.

– Я все-таки попытаюсь, – ответил Алексей шепотом. – Непохоже, что она успокоится сама. А вы пока идите на улицу. Я с ней управлюсь. – Алексей легонько оттеснил старушку к выходу и, благополучно выпроводив ее от греха подальше, запер за ней дверь.

Видя, что старушка покинула поле брани, Мила разозлилась еще больше.

– Да вы кто такие?! – разъяренно завопила Мила, наступая с топором на оставшегося в ее распоряжении Алексея. – Клоуны, шуты гороховые! Что вы тут из себя корчите? Живете здесь в глуши, света белого не видите, а еще пытаетесь на меня воздействовать?! Да у меня есть все: дома, машины, яхты, виллы за границей…

– Так у нас тоже все имеется: и вилы, и грабли… даже одна лопата есть, – тихим голосом и убедительным тоном, как говорят с маленькими раскапризничавшимися детьми, подхватил Алексей, не то пытаясь успокоить Милу, не то специально ее дразня и проверяя на осознанность произносимых ею слов, – ему прежде не приходилось разговаривать с умалишенными. – Но мы ведь не хвастаемся, – спокойно рассуждал Алексей, приготовившись отразить нападение.

– Что?! – Лицо Милы покрылось красными пятнами, она даже задохнулась от возмущения столь неприкрытым издевательством. – Ах ты ничтожество, голодранец, дурак деревенский! Ах ты мужлан неотесанный! Да как ты смеешь со мной так разговаривать?! Да я тебя в тюрьме сгною! А этой старой карге какого хрена на печи не сидится? В актрисы решила податься? Так это будут последние роли в ваших никчемных жалких жизнях.

Мила подскочила к Алексею, размахивая топором, но тот вытянул руки перед собой, пытаясь перехватить грозное оружие.

– А тебя-то самого из какой помойки достали? Решил поменять профессию бомжа и подался в актеры? Тоже известности хочешь, чужие лавры спать не дают? А может, ты таким способом на кусок хлеба себе зарабатываешь, актеришка поганый? Ты когда-нибудь себя в зеркале видел, комедиант хренов? Или ты из тех, кто уверен, что мужчина не должен быть красивее обезьяны?

– Ну да! Такой, как ты, – не удержался Алексей и едва успел увернуться от топора, который пролетел мимо его головы и со всего маху вонзился в бревенчатую стену.

«Или эта сумасшедшая очень глубоко вжилась в роль, или совершенно четко понимает, о чем речь, но тогда маловероятно, что она сумасшедшая, – пронеслись в голове Алексея совершенно нелепые мысли, – или что-то здесь не так. А не так здесь то, что она ведет себя именно таким образом, как должна себя вести в подобной ситуации настоящая Мила Миланская, дебоширка и скандалистка». Он никак не мог для себя решить, верить в то, что она невменяемая, или пока погодить.

– Я тебя уничтожу! – прошипела в гневе Мила. Она схватила увесистую металлическую кочергу, стоящую у печи, и изо всех сил метнула ее в насмешника, намереваясь попасть тому в голову.

Алексей снова еле увернулся, поражаясь меткости и силе девушки. Осколки разбитого оконного стекла брызнули на пол.

Разъяренная Мила исподлобья взирала на него с такой ненавистью, которой Алексею в своей жизни видеть не приходилось. Ее прекрасные зеленые глаза превратились в два черных бездонных омута. Перекошенное презрением и неприязнью лицо больше походило на маску злобствующего уродца. Если бы только она видела себя со стороны! Ну уж будет с нее! Побесилась, отвела душу – пора и честь знать.

Одним прыжком Алексей подскочил к девушке и перехватил из ее рук ухват, которым та уже размахнулась для очередного броска, отшвырнул его в сторону и так крепко обнял и прижал к себе Милу, что она даже не могла пошевелиться.

– Что, много сил – ума не надо? – шипела она, словно пойманная змея, пронзая его бешеным взглядом и тщетно пытаясь высвободиться. – Думаешь, если руки заломил, я тебя не достану? – …И вдруг осознала, как безоглядно и обреченно тонет в глубокой синеве его глаз.

Алексей почувствовал, что девушка больше не вырывается – значит, уступила. Что ж, вполне разумное и правильное решение. Настоящая женщина всегда уступит мужчине. Правда, потом все равно сделает по-своему, но это уже другой вопрос. Внезапно прекратившееся сопротивление говорило только об одном: Мила вполне соображает, что происходит, и не такая уж она дурочка, как рассказывает о ней бабушка.

– Я могу тебя одним словом уничтожить, – слабым голосом произнесла Мила, не желая сдаваться до конца. – Знаешь, ты кто? Знаешь? – уже почти нежно спрашивала она Алексея, глядя ему в глаза. – Ты самый…

Мила не успела закончить фразу, довольно ловко и убедительно прерванную крепким поцелуем Алексея. Это оказалось неожиданностью не только для Милы, но и для него самого. Чего угодно он мог ожидать от себя, но то, что случилось, не укладывалось ни в какие рамки.

От неожиданности Мила совсем затихла и потеряла способность что-либо соображать. «Что со мной? Где я?» – мысленно спрашивала она себя. И снова почувствовала головокружение, причину которого не могла понять: то ли это долгий, страстный поцелуй Алексея, то ли плохое самочувствие из-за нервного перенапряжения. А скорее всего и то, и другое.

Постепенно Алексей ослабил объятия. Мила с удивлением разглядывала рискнувшего идти наперекор ее воле смельчака.

– Это от стресса. Говорят, помогает, – попытался он робко оправдаться, ожидая еще более грандиозного скандала, драки, пощечины, наконец.

Да чего угодно, только не мягкости и беззащитности, с которыми она на него смотрела, изменившись до неузнаваемости и превратившись в слабую, нежную и загадочную красавицу с томным взглядом сияющих изумрудами глаз. И ему немедленно захотелось защищать эту странную девушку, оберегать и даже носить на руках.

– Что? – спросила Мила, совсем растерявшаяся не столько от поцелуя, сколько от своей реакции на него.

– Ученые доказали, что поцелуй – лучшее лекарство от стресса, – уже увереннее произнес Алексей, пытаясь хотя бы часть своей вины, если таковая все же имела место быть, свалить на ученых.

– Правда? – спросила Мила, поражаясь тупой наивности своего вопроса.

Ей так захотелось повторения необъяснимого чувства счастья при поцелуе, что ее охватила паника от осознания нереальности происходящего: вдруг это только сон, в котором завтра не наступит никогда? С невинным видом глядя на Алексея, Мила решительно обняла его за шею, надеясь, что такая подсказка более чем очевидна.

Алексей, которому и самому безумно хотелось поцеловать Милу, разумеется, этой подсказкой воспользовался. Второй поцелуй оказался столь долгим, что оба успели ощутить зарождающееся в них обоюдное чувство не просто симпатии, но чего-то более сильного, о чем они пока еще даже боялись думать. Не убили друг друга – и то ладно.

Мила настолько обессилела, что ее бедный, уставший от всех странностей и непонятностей мозг отказывался работать. Поэтому она безвольно повисла на руках у Алексея, мирясь со своим положением и подчиняясь его грубой – хотя о какой грубости здесь может идти речь! – физической силе.

Алексей бережно поднял ее на руки и отнес на кровать, осторожно уложил, убирая с лица растрепавшиеся волосы и нежно гладя по голове, как ребенка, раскапризничавшегося перед сном.

Мила вспомнила: так делала когда-то в детстве ее матушка, приговаривая: «Ты моя самая любимая! Ты моя самая красивая! Ты моя самая умная! Ты моя самая счастливая!» А может, это тоже был только сон? И вся ее жизнь – сплошное сновидение? Тогда что такое явь? И как принять то, что с ней происходит? А может, не стоит это принимать?

Запутавшееся окончательно сознание уже не справлялось со свалившейся на него нагрузкой. Мила не понимала, откуда эти приступы слабости и бессилия, отнимающие способность сопротивляться. В полубреду она слышала, как старушка со слезами в голосе просила Алексея напоить Люсеньку специально приготовленным для такого случая отваром, который успокоит ее, сделает на какое-то время безвольной и послушной.

Мила безропотно отпила из кружки, поднесенной ей Алексеем. По всему телу разлилось приятное тепло. Она еще внимала тихому голосу старушки, уверяющей Алексея, что без милой Люсеньки ей, старой, и жить-то незачем. А уж на самый что ни на есть худой конец припасла она про запас средство, после которого Люсенька забудет все на свете и начнет жить заново. Поэтому, если Люсеньке совсем станет худо от мучающих ее душу и тело мыслей о Миле Миланской, она не преминет этим чудодейственным средством воспользоваться.

Перед тем как окончательно потерять сознание, а может, просто крепко уснуть, Мила как в тумане видела Алексея, который грел ее худенькие ледяные ладони в своих больших, сильных и теплых. «Какие же у него синющие глаза!» – думала она, проваливаясь в бездонную пропасть то ли беспамятства, то ли сновидения.

Пробуждение оказалось мучительным и болезненным. Уже в полубреду она ощущала невыносимую боль во всем теле. Мила открыла глаза. Ужасный сон, похожий на явь, продолжался. Боль не оставляла ей шанса: казалось, на теле нет ни единого живого места, которое бы не саднило и не ныло.

Неизвестность выталкивала Милу из постели. Борясь с чудовищным недомоганием, она опустила ноги на пол. Переждав головокружение, медленно, опираясь о стены, прошла в пустую кухню и выглянула в окно. Во дворе – никого. Кое-как добралась до входной двери и почти силком выволокла плохо слушающееся тело на крыльцо. Вокруг также пусто. Ну вот, теперь вдруг окажется, что она совсем одна во всем скиту, или еще какая чушь!

Она окинула взглядом знакомую картину: тот же домик с подворьем, та же тайга, которой ни конца ни края, и тот же мир вокруг, призрачный и зловещий.

Мила вернулась в комнату и, скинув с себя разодранные остатки лохмотьев, когда-то именуемые рубахой и халатиком, облачилась в синие джинсы и салатного цвета футболку, оставленные для нее заботливой бабушкой. Натянув старенькие кеды на ободранные и в ссадинах ноги, прошла на кухню в ожидании похитителей. Нет, теперь она их не боится и намерена требовать, чтобы ее вернули назад. Если не получится договориться по-хорошему, она снова устроит погром.

Вкусные ароматы, гуляющие по дому, будоражили аппетит: кушать, оказывается, хочется даже во сне. Миле казалось, что она не ела по меньшей мере несколько дней, так как тощий живот почти ввалился, образуя вместо красивой привлекательной упругости неэстетичную и даже уродливую ямищу.

На столе в большой тарелке, укутанной в полотенце, Милу – то есть, конечно же, эту противную Люську – ждал любимый, уже подостывший, но все еще теплый пирог с яблоками, заботливо испеченный бабушкой для единственной внучки. Везет же этой чокнутой! Неужели эта зараза опять что-то натворила! Неужели снова в тайгу убежала?! Вот дурища безмозглая, такую классную бабку не ценит!

Одно непонятно: почему именно Мила должна отдуваться за эту сумасшедшую? И где эту Люську все время черти носят, если они никак не встретятся?

Чувство злобы и ненависти понемногу улеглось, видимо, из-за отсутствия «козла отпущения», на которого можно было бы свалить вину за происходящее, и Мила с удовольствием принялась за пирог, запивая его чуть сладковатым и приятным на вкус козьим молоком. Постепенно и незаметно для себя она успокоилась, и к ней вернулась ее своеобразная непредсказуемая логика стервы.

Несмотря на плачевное физическое состояние, которое она с трудом, но все же превозмогала, Мила решила сразиться с неизвестным ей противником и предпринять решительные действия для своего освобождения. Неутомимая и неугомонная натура требовала самовыражения, поля деятельности. Саркастическая улыбка, появившаяся на губах и сменяющаяся время от времени гримасой нарастающей физической боли, не предвещала ничего хорошего для того, кто ей сейчас попадется на глаза и станет хоть в чем-то перечить.

Да, ее можно сломить физически, но не духовно. «Что ж, давайте поиграем, коль не шутите и раз уж вам пришла такая охота, которая пуще неволи».

Мила прекрасно знала правила игры, в которую ее вовлекли помимо воли: выбирается жертва, загоняется в угол и травится. Но прежде Мила играла роль охотника. Теперь, похоже, ее пытаются сделать дичью: заманили в ловушку и собираются травить. И что дальше? Дальше она проснется. А если нет? Что им всем нужно от нее? Решили посмеяться, поиздеваться или бабок срубить легко и по-крупному? Они рискуют в любом случае. Потому что, когда она выберется отсюда, ни один участник этой игры в живых не останется.

Однако тому, к кому обращалась мысленно Мила, видимо, было не до шуток. Неожиданно в комнату, опираясь одной рукой о стенку и держась другой за сердце, шаркающей походкой вошла уже знакомая старушка. Уж она-то на роль противника такой воительницы, как Мила Миланская, явно не годилась. Но раз ввязалась в игру, тоже бралась в расчет.

– Люсенька, детка, ты уже дома? – прошептала старушка, ловя открытым ртом воздух. – Что-то мне тяжко на сердце. Сходи покличь кого-нибудь… – Она не договорила и кулем повалилась на пол.

«Ну вот, – злорадно подумала Мила, – игра началась».

Не вставая из-за стола, она какие-то мгновения исподлобья наблюдала за неподвижной старушкой. Однако появившаяся в душе тревога незаметно отодвинула ее воинственные намерения на задний план. «Если уж совсем честно, то, в сущности, что плохого она мне сделала? Вон даже пирог испекла, – пронеслись в голове ни к чему не обязывающие мысли, но вдруг другая ударила словно обухом: – А вдруг она умрет! Как же я здесь одна-то? Ведь никто в этом сне, кроме нее, меня не любит!»

В мгновение ока, словно ужаленная, Мила вскочила с места и кинулась к лежащей без признаков жизни старушке. Она не ожидала от себя подобной прыти, когда дело касалось кого-то другого. Мила почти забыла о собственных физических страданиях, о том, кто она и где находится. Она уже не думала о том, почему это происходит именно с ней. Теперь Милу волновала лишь одна мысль: не опоздать! В следующий миг она уже бегала среди домов, не зная, есть ли там люди, и громко звала на помощь. Ей навстречу выбежала монахиня.

– Бабушка, бабушка умирает! Помогите, скорее! – закричала Мила и бросилась обратно в избу, где лежала без движения старушка.

За ней вбежала монахиня, крестясь на ходу и взывая к Богу о помощи и помиловании рабы Божией Степаниды.

Мила приблизилась к старушке и беспомощно склонилась над ней, понятия не имея, что делают в таких случаях. Она не помнила ни единого эпизода из своей жизни, когда кому-то требовалась ее помощь. Хотя, может, и требовалась, но вряд ли у кого хватало ума или смелости просить о чем-то таком Милу Миланскую: слишком недосягаема, слишком важная персона, слишком эгоистична и безжалостна.

Монахиня бросилась к полке, схватила стоящий на ней пузырек, быстро свинтила крышку и поднесла к носу старушки. По комнате разнесся резкий запах нашатырного спирта.

Старушка дернулась и пришла в себя, открыв глаза и недоуменно оглядывая собравшуюся компанию. Между тем монахиня уже обшаривала ее карманы. Достав коробочку с маленькими капсулами, сунула одну ей в рот. Увидев, что старушка жива и даже делает безуспешные попытки подняться, монахиня перекрестилась, благодаря Бога за оказанную милость.

Мила неожиданно для себя вдруг расчувствовалась и, прижав руки к груди, со слезами на глазах взирала на старушку, радуясь ее живучести и своей расторопности в спасении самого доброго и самого любящего сердца, какое ей когда-либо приходилось встречать. Ну и что, что это только сон. Ну и что, что она скоро проснется. Главное теперь – спасенная Милой бабушка, которая у нее появилась нежданно-негаданно и которую она, оказывается, очень боится потерять. У других – и такой, чужой, нет. Ей еще повезло, пусть даже только во сне. Хотя, конечно, это не ее бабушка, а Люськина. Но ведь в настоящем сне она и есть Люсенька, значит, и бабушка теперь ее.

– Что со мной? – спросила слабым голосом старушка. – Никак, опять сердце прихватило? Ты, Люсенька, извини меня, напугала я тебя. Марьюшка, спасибо тебе, что подсобила, дай Бог тебе здоровья, добрая душа.

Монахиня и Мила помогли старушке подняться, уложили в постель, укрыв одеялом. Та еле дышала, лицо бледнее бледного, зато глаза сияли от счастья, когда она смотрела на внучку.

– Все хорошо, бабушка, теперь все хорошо. Ты поспи, а завтра встанешь, тебе уже будет лучше. А я возле тебя посижу, пока ты не заснешь.

– Люсенька, родная, внученька моя единственная, я обязательно встану. Обязательно. Как же ты без меня-то? Ведь совсем пропадешь! Ты только не убегай больше, хорошо? Нет мне без тебя, кровиночки, жизни, – бормотала старушка, засыпая.

Марьюшка, выходя, поманила Милу за собой.

– Совсем ты бабушку не бережешь, – сказала монахиня, когда они оказались во дворе. – Всем скитом тебя опять по тайге искали. А ты вот сама объявилась. Ведь это она от радости чуть концы не отдала.

– От радости не умирают, – цинично заявила Мила.

– Это от горя не умирают. От него с ума сходят. А вот от радости еще как умирают. Ты просто жизни не видела, потому и не знаешь.

К ним подошли четверо монахов и Алексей, при взгляде на которого Мила почему-то смутилась. Вот уж никогда не замечала за собой подобной стеснительности, а тут поди ж ты – и глазки долу опустила! Он же смотрел на нее, не выражая ни радости, ни неприязни. Как на пустое место. Да и кто она ему, по сути, чтобы испытывать к ней хоть какие-то эмоции? Деревенская сумасшедшая, и только. Миле, как никогда раньше, захотелось проснуться.

– Нашлась, что ли? – сердито спросил монах постарше. – Ты бы поаккуратнее с тайгой-то. Небось, не в городе находишься. Ты же не зверь какой, чтобы по лесам-то рыскать. Да и бабушку зря не жалеешь. Любит она тебя. А ты вона как благодаришь ее. Не боишься зверя лесного – Бога побойся. Взрослая ведь уже барышня-то, а все ребячишься. Нехорошо ты с бабушкой поступаешь, ой как нехорошо!

Мила не привыкла, чтобы ее так всенародно отчитывали, но смолчала, чтобы не усугубить Люськину вину. Хотя какое ей до всего этого дело? Пусть сами разбираются. А она потерпит… пока не проснется. Потому что бабушку жалко. И с чего это она стала такой жалостливой? Мила себя совсем не узнавала.

– Спасибо вам, люди добрые, за беспокойство ваше о сирых и убогих! Да хранит вас Господь! – поклонилась Марьюшка монахам и Алексею. – Я пригляжу и за Люсенькой, и за Степанидой, расхворалась она что-то.

– Зови, если понадобится. – Монах собрался было уходить, но напоследок строго взглянул на Милу: – А ты, стрекоза, давай берись за ум. Поздно будет локти-то кусать, когда бабушка помрет. Никогда себе этого не простишь.

Монахи разошлись по своим избам. Алексей протянул Миле клочья от ее халатика со следами крови.

– Это я нашел в расщелине. Ты, видимо, упала с обрыва в темноте. Мы уже думали, что погибла, а тело звери растерзали. Даже не представляю, как ты самостоятельно смогла оттуда выбраться? – Алексей задумчиво разглядывал Милу.

– Захочешь жить – выберешься. – Мила повернулась и пошла к дому.

Она еле волочила ноги. Боль усилилась и становилась невыносимой. Казалось, что бедное тело разваливается на куски. Мила с трудом добралась до кровати и прилегла, закутавшись в одеяло. Ее трясло, как в лихорадке. Что это – сон, явь, видение или все же действительность? Попробуй тут разберись! Всю ночь она металась в бреду, стонала от боли, не понимая, жива ли еще.

Глава 5

Когда бывает лучше умереть

Как бы ни длилась ночь, а утро неизбежно вступит в свои права. Мила проснулась усталая, разбитая и равнодушная ко всему. Она лежала с закрытыми глазами и думала о том, что именно боль не дает ей спокойно и крепко уснуть, чтобы пробудиться наконец у себя дома. Наступившее утро немного умерило физическую боль, но боль душевная полностью затмила ее чувства и желания. Результатом бесполезной, изнуряющей и изматывающей как душу, так и тело неравной борьбы с неизвестностью стала наступившая депрессия.

Мила устала бороться и сдалась. Лежала на кровати, повернувшись к бревенчатой стене, без движения и молчала. Впервые в своей жизни она утратила желание сражаться за себя, любимую. Может, потому что противник оказался слишком сильным, да к тому же невидимым? Теперь остается только ждать. Или пробуждения ото сна, или смерти. Но жить здесь, в этих жутких условиях, да еще в роли какой-то там сумасшедшей Люськи Мила отказывалась наотрез!

Депрессия поглотила ее всецело – до самозабвения, до саморазрушения. Если все идет не так, как хочет она, значит, вообще пусть никак не идет. Если Мила теряет себя, значит, рушится ее жизнь. Если она не может быть самой собой, то пусть ее не будет вовсе.

«Я – кукла, – думала Мила, и ей казалось, что даже мысли ее испытывают боль, а потому текут так медленно и вяло. – Я – кукла, которую дергают за ниточки. А кто же кукловод? Я хочу знать – кто кукловод! Кто он и где находится?.. Найду – убью!»

– Алешенька, поговори с ней, – сокрушалась старушка, немедленно выздоровевшая, стоило лишь узнать, что ее любимая Люсенька окончательно занемогла. – Иначе она совсем сойдет с ума.

«Если уже не сошла. И, похоже, уже давно, еще в детстве», – думал Алексей.

– Ты посиди тут с ней. Ее сейчас никак нельзя одну оставлять: не приведи Господи, чего удумает. Отвлеки разговорами, расскажи что-нибудь интересное. Она у меня барышня умная. Ты даже представить себе не можешь, какая умная. Иногда вот только блажит. А я пойду, куриного бульончика сварю. Надо ее как-то уговорить покушать, а то совсем ведь зачахнет, кожа да кости остались после плутаний по лесу. Ну ты иди, голубчик, иди, – подтолкнула она Алексея к кровати и вышла, прикрыв за собой дверь.

«Уходите все. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. – Неповоротливые мысли Милы настаивали на своем. Но кто их слышит? – Вы своего добились. А теперь я хочу умереть. Оставьте меня! Все!»

Алексей присел рядом на табурет. Он понятия не имел, как разговаривать с сумасшедшими. Да и надо ли с ними вообще говорить? Наверное, все-таки надо. А вдруг поможет? Не лишать же человека последней надежды?

– Они ведут себя так потому, что уверены в твоей болезни, – спокойно и тихо начал он, глядя в спину отвернувшейся девушки. – Не обижайся на них за это. Они искренне любят тебя и жалеют. Им тоже страшно. Они растеряны, напуганы, потому что боятся за тебя. Они считают тебя ненормальной, поэтому и не верят. Но они не могут вести себя по-другому, потому что ты для них – Люсенька. А бабушка тебя вообще знает с самого детства, поэтому никогда от тебя не отступится. Ты бы тоже от своих близких не отступилась. Ведь так?

Алексею вдруг показалось, что она чуть повела плечом в ответ на его слова. Чтобы хоть как-то себя подбодрить, решил поверить, что девушка прислушивается к его словам. Это вселило некоторую надежду.

– Поэтому, сколько бы ты ни доказывала, что ты – Мила Миланская, они все равно не поверят. Особенно бабушка. Потому что если ты Мила, тогда где же ее Люсенька, которую она искренне любит, жалеет и хочет оградить от неприятностей? Видимо, пока ты здесь, тебе лучше ничего никому не доказывать. Притворись, что ты – это она. Притворись не только для них, но в первую очередь для себя, чтобы разобраться во всем. Притворись для того, наконец, чтобы выжить.

«Я не хочу жить. Мне не нужна Люськина жизнь», – как эхо на слова Алексея отозвались мысли Милы.

– Все настолько серьезно, что ты себе даже представить не можешь. Ведь они и в самом деле почти поверили в твою неизлечимую болезнь. Ты понимаешь меня? Потому намерены обращаться с тобой как с сумасшедшей. А это значит, что тебя запрут в доме, чтобы ты больше не убежала и не погибла ненароком в тайге. Но будет гораздо хуже, если все решат, что ты окончательно сошла с ума, и в следующий раз, когда придут монахи-провод- ники, тебя отправят прямехонько в сумасшедший дом. Бабушка попросила меня предостеречь тебя от этого.

«Мне все равно. Пусть будет, что будет», – упрямо думала Мила.

– Сейчас ты плохо себя чувствуешь. Но это же временно. Вот поправишься, и солнышко ярче засветит, и жить тебе сразу захочется. Я это по себе знаю, потому и говорю. Я хочу, чтобы ты осознала, что я – твой друг, а также единственный человек, который тебе верит. Так помоги же и ты мне, не отвергай протянутую руку помощи. Мне тоже сложно, так как я понимаю, что вокруг тебя происходит что-то странное и непонятное, в чем следует разобраться. Но не сию же секунду, на это нужно время, дополнительная информация к размышлению. А для этого надо быть, по крайней мере, на свободе, но никак не запертой в доме, как в темнице.

«Убирайся, – мысленно говорила Мила Алексею. – Не нужны мне ни ты, ни твоя помощь».

– Пойми, держать тебя здесь в таком состоянии, когда тебе требуются врачи, никто не будет. Батюшка все равно рано или поздно настоит на том, чтобы отправить тебя в психушку. И по дороге ты не сбежишь, так как сопровождать тебя будут несколько человек. Бабушка тебе уже не поможет. Ты себе хоть немного представляешь, что такое психбольница? Если тебе сейчас, когда ты на воле, не верят твои самые близкие люди, то поверят ли врачи? Уже сам факт пребывания в психушке будет всем говорить о том, что ты и в самом деле больна. А твое истеричное поведение и фантастические рассказы о том, что ты – знаменитая Мила Миланская, только подтвердят диагноз, который они тебе поставят, признав опасной для окружающих. И ты уже никогда не выйдешь на волю.

«Пошел вон отсюда, без тебя тошно», – гнала мысленно от себя Алексея Мила, но произнести хоть слово не осталось ни сил, ни желания – апатия словно склеила ее уста.

– Но самое ужасное, что может там с тобой произойти, – это лечение, которое тебе назначат. Если до смерти не заколют, то разума ты точно лишишься. Ты не сможешь выдержать дикие крики других пациентов, свидетельствующие о том, что они еще живы, видеть пустые глаза тихих пациентов, которые для всех вокруг и для самих себя уже умерли. Ты ведь намерена до конца отстаивать свои права на Милу Миланскую, не так ли? – Алексей немного помолчал. – Ну вот видишь, – продолжил он, словно получив ответ на свой вопрос, – ты сама подписываешь себе приговор. Поэтому из психушки тебе не выбраться никогда.

У Милы на глазах появились слезы, она всхлипнула.

«Похоже, выходит из стопора и что-то начинает понимать, если испугалась, – подумал удовлетворенно Алексей, разуверившийся было в своих стараниях. – Вот и славно! Вот и слава богу!»

Он перевел дух и продолжил, все еще не до конца веря в действенность убеждений:

– Теперь у тебя только один выход из создавшегося положения – поверить мне и принять от меня помощь. Но тебе самой придется тоже потрудиться. А для этого нужно на какое-то время прикинуться дурочкой. Да-да, такое в жизни тоже приходится иногда делать, чтобы выжить! Успокойся, убеди всех, что ты уже не опасна ни для кого и никаких истерик с тобой впредь не повторится.

«Пошел вон! Сам притворяйся. Хотя тебе и притворяться не нужно. Все вы тут ненормальные», – упрямо думала Мила.

– Пока тебе лучше смириться со своим положением, стать спокойной, тихой, ласковой, уступчивой и послушной, – как ни в чем не бывало продолжал Алексей. – Ты должна доказать всем, что лечение в психушке тебе не требуется. Ты снова их прежняя Люсенька, которую они любят и берегут.

«Ишь, размечтался! Люсенькой я должна прикинуться! А больше ты ничего не хочешь?!» – злилась Мила, чувствуя, как слезы непроизвольно текут из глаз, даже подушка под щекой совсем мокрая.

Алексей пристально наблюдал за девушкой, но та словно окаменела.

«Все бесполезно. Она совсем не реагирует на мои слова. Ну что ж, раз так – значит, так! Буду убеждать самого себя, может, лучше получится».

– Как бы трудно ни приходилось, – задумчиво произнес Алексей, – всегда следует помнить, что безвыходных ситуаций не бывает. Я в этом на своем опыте убедился. Знаешь, как я теперь поступаю? Мне, например, говорят: «Ты все потерял, мужик!» – а я отвечаю: «У меня есть будущее!» Мне снова говорят: «Нет, мужик, будущего у тебя нет! Ты уже умираешь!» – а я им на это: «У меня есть самое главное – то, что никому не отнять. Это – любовь к Богу!»

«О чем это он там? – насторожилась Мила. – Кажется, говорит что-то про любовь. Может, стоит послушать?»

– Что бы с тобой ни произошло, – продолжал Алексей, – любая ситуация, даже самая ужасная и на первый взгляд безвыходная, увеличивает любовь в душе. Божественная логика, к сожалению, не подвластна нашему разуму. – Он посмотрел на никак не реагирующую на его слова Милу и вздохнул. – Мы не всегда можем знать, почему это с нами происходит. Для тебя сейчас самое главное – принять ситуацию такой, как она есть, сказать себе: «На все воля Божья!», затем начать потихоньку предпринимать какие-то действия для выхода из тупика, в котором оказалась. Так ты сохранишь силы для борьбы за себя, любимую, и быстрее решишь все свои проблемы. В противном случае просто погибнешь.

Мила понимала не все, о чем говорил Алексей, но его рассуждения очень походили на правду.

– Знаешь, что такое здоровье? Это умение в душе принять любую ситуацию, как данную Богом. Это трудно, я понимаю. Но попробуй поверить во вторичность собственной воли, своих желаний и мыслей. Перед будущим ты должна быть незащищенной и открытой. Хочешь выздороветь и решить свои проблемы? Тогда не жди помощи, а начинай помогать сама. И не только себе. Твоя бабушка вон давно заслужила твоей помощи, а она все тебя пытается вытянуть из того болота, в которое ты попала, да теперь и ее пытаешься затянуть. Помоги ей, самому близкому для тебя человеку. И чем меньше думаешь в этот момент о себе, тем здоровее становишься. Иногда стоит только чуть-чуть изменить свое отношение к миру, и он тут же начинает меняться по отношению к тебе. Наш мир – это точка приложения любви. К Богу, к другим людям, а не только к самому себе.

Мила лежала тихо и ловила каждое слово Алексея, который, увлекшись рассуждениями о мучивших его самого вопросах, ничего не замечал вокруг.

– Твое уныние – не что иное, как ненависть к самой себе. А ненависть мутит разум и ведет к депрессии. Знаешь, в чем ее истоки? В зацикленности на собственных желаниях. На заботе лишь о собственной королевской персоне. Так что устранить твою депрессию в состоянии только забота о самом близком на сегодняшний день человеке – о бабушке, которая вдруг так неожиданно у тебя появилась. Ты, конечно, можешь возразить: «Почему я должна заботиться о какой-то там чужой старушке? Ведь я – звезда всех звезд!» А потому и должна, что она заботится о тебе как о своей Люсеньке. И ты в ответ тоже должна заботиться о бабушке, пока не появится неизвестно куда пропавшая Люсенька. То есть пока все не станет на свои места.

Интересно, слушает она его или уже заснула? Алексей вздохнул и продолжил:

– Жизнь всех рассудит и каждому укажет свое место. Так что для тебя единственным средством устранения депрессии является проявление заботы о бабушке, пусть даже и чужой. Потому что, если человек не заботится о других, больше настроен на то, чтобы взять, чем на отдачу, ему никогда не ощутить ни настоящего счастья, ни настоящей любви. Да, кстати, а Мила Миланская у нас крещеная или как?

Мила нащупала у себя на груди простой деревянный крестик на суровой нитке, который ей повесили на шею вместо ее бриллиантового на золотой цепочке, и совсем загрустила. Как же им хочется убедить ее в том, что она – Люсенька! Безразличие вдруг сменилось страхом, который породил желание от него избавиться. Во всяком случае, это куда лучше, чем лежать безвольно на кровати и обреченно ждать смерти.

– Хорошо, что крещеная, – продолжал между тем Алексей. – Это значит, что ты теперь навеки связана с Богом. И как бы ни замутила свою душу грешными поступками, некрещеной ты уже никогда стать не сможешь. Так как обряд крещения производится один раз в жизни, и посвящение это будет пребывать с тобой до конца твоих дней.

«Вот и хорошо! – подумала Мила. – Хоть вспомню наконец, что я православная. А то живу словно нехристь какая».

Может, согласиться с этим странным человеком, больше похожим на лешего? Или он монах? Однако Мила плохо себе представляла монаха в джинсах. Скорее всего, он – художник. Хотя откуда в этой глухомани взяться художнику? Значит, леший.

Как бы там ни было, Мила чувствовала, что Алексей жалеет ее. Прежде она всем доказывала, что достойна лишь зависти, а потому ни в чьей жалости не нуждается. Но здесь совсем другое дело. Жалость Алексея была совершенно бескорыстной и совсем необидной, больше похожей на ту, о которой говорят «жалеет, значит, любит». Его жалость она принимала, брала как милостыньку.

Алексей же думал о том, что девушка совсем его не слушает. А может, она затаилась, набирая сил, чтобы вновь попытаться напасть и заставить силой поверить в ее бредовые мысли, затем биться в истерике, предпринимая новые попытки вырваться на волю? После очередной выходки Люсеньку искали несколько дней. Может, скитание по тайге хоть чему-то ее научило? Весьма сомнительно. Что ж, поживем – увидим. И все же Алексей был склонен верить в силу слова.

– Бывает так, что ничего уже не изменишь. И надо с этим смириться, хотя бы до тех пор, пока не будет найден выход из создавшегося положения. Но трезво оценить обстановку способен лишь разум спокойный. Вот ты утихомиришься, и мы начнем с тобой действовать. Но неторопливо, шаг за шагом, ну и с умом, конечно, стараясь не наделать ошибок. И никто не должен знать, что ты – Мила Миланская, которая заняла место их любимой Люсеньки. Тебе нужно надеть маску Люсеньки, девушки, которая так на тебя похожа, быть такой, как от тебя ждут, не смущая своим поведением окружающих и не разочаровывая. Иначе никто не сможет поручиться за состояние твоей психики.

Алексей заметил, как девушка передернула плечами, выражая несогласие. Но это лучше, чем лежать бревном.

– Ничего не поделаешь! Это вынужденная мера, направленная на избавление от навязанной тебе ситуации. Клин клином вышибают. А потому ты должна стать Люсенькой. Для всех. Кроме меня, конечно. Вот только я не знаю, как долго ты сможешь играть ее роль. Но ведь ты постараешься, правда? Просто другого выхода у нас с тобой пока нет. Мы будем каждый день встречаться, и ты расскажешь мне все о Миле Миланской, то есть о себе самой. Только так мы сможем понять, почему ты здесь и сейчас. У нас все получится. Но пусть это будет наша с тобой тайна.

Алексей тревожно посмотрел на Люсеньку, все еще не веря, что она его слушает. А если и слушает, то – слышит ли?

– Если ты сейчас откажешься, завтра мне уже трудно будет тебе помочь, а может, и невозможно. Пока ты на воле, я – твой единственный шанс разобраться во всем и сделать все возможное и даже невозможное, чтобы вернуть тебе твою украденную жизнь. Знаешь, некоторые сражения можно выиграть, лишь благоразумно и вовремя отступив. Это как раз твой случай.

– Ты кто? – Мила наконец повернулась к Алексею. – И почему я тебе должна верить?

– Я прежде всего человек, желающий помочь. В настоящее время я сам нахожусь в не менее сложной ситуации, чем ты. Я помогу тебе, а ты поможешь мне. Так что у тебя появилась реальная возможность помочь не только своей бабушке, но и совершенно чужому для тебя человеку, нуждающемуся в твоей помощи.

– И чем же я могу тебе помочь? – усмехнулась Мила.

– Тем же, чем и я тебе, – общением. Я верю в то, что слово лечит. Мне от тебя нужна только эта помощь. И она тебе практически ничего не будет стоить. К тому же мы с тобой никак не будем зависеть друг от друга. Захотим – услышим один другого, не захотим – не услышим.

– И чем же ты занимался до того, как попал сюда?

– Я – свободный художник.

– Свободный! От чего? Или – от кого? – съязвила Мила.

– Вот и славно. Я рад, что ты снова становишься самой собой, – улыбнулся Алексей. – Думаю, у нас все получится.

– Я в этом не уверена.

– Значит, в твоем великосветском мире помогают только тому, кому выгодно помогать, то есть – за деньги?

– Мой светский мир – не твоя забота. А что ты здесь делаешь, в этой глуши?

– Ищу точку опоры.

– Понятно. Один потерявший разум хочет помочь другому потерявшему разум, – тихо сказала Мила и отвернулась к стенке. – Уходи! Я устала и хочу спать.

Алексей поднялся и постоял немного, ожидая, что она повернется, – разговор ведь не окончен, и его предложение о сотрудничестве повисло в воздухе. Но девушка даже не шелохнулась. Может, уснула? Не прощаясь, он тихо вышел из комнаты.

Мила тупо и безучастно глядела в угол – на паука, который прятался в собственной паутине. «Тихонечко сидит, паучок-старичок. Добычу свою ждет: маленькую, вкусненькую мушку. А мушка – это я, – думала она. – А вот кто ты, паучок-старичок? И почему – старичок? Потому что в рифму? Или потому, что подсознание сработало!» – засыпая, сделала неожиданный вывод Мила и погрузилась в глубокий и беспокойный сон: ее нервная система снова дала сбой и требовала отдыха.

Алексей сидел во дворе на завалинке, любовался чистым небом, усыпанным мириадами звезд, и оценивал ситуацию, в которую неожиданно вляпался. По-другому и не скажешь. Ему до боли жалко эту хрупкую и потерявшую рассудок девушку. Но еще больше жаль ее старенькую бабушку. Вот и пришлось пустить в ход все свое красноречие, лишь бы девушка успокоилась и не погубила ни себя, ни самую добрую старушку, какую ему доводилось когда-либо встречать.

Он прекрасно осознавал, что малое безумство порождает еще большее, а одна беда цепляется за другую. И если вовремя не остановить этот поток истерик, который несется с горы вниз, накручивая на себя новые пласты припадков и грозя все уничтожить на своем пути, поправить хоть что-то уже будет невозможно.

«Говорят, время лечит, – размышлял Алексей. – Врут. Время не лечит. Лечить может только любовь. А время лишь разрушает ситуацию и создает иллюзию излечения. И все когда-то совершенное нами незримо присутствует рядом, так как для него нет срока давности. Оно никуда не уходит, но меняется вместе с нами. Может, девушке удастся измениться и ее здоровье поправится? Тогда придется потакать ей во всем… Почему, собственно, потакать? Этого еще не хватало! Назвалась груздем – полезай в кузов. Нарекла себя Милой Миланской – пожинай плоды своей дикой популярности. Вот только ей немного не повезло со мной: я не являюсь ее фанатом».

Алексей прекрасно понимал, что добровольно берет на себя ответственность за эту не совсем здоровую девушку. А справится ли? Имеет ли право вмешиваться в чью-то судьбу? Но поступить по-другому как-то не получается. Не может он пройти мимо, если в состоянии помочь. А в состоянии ли? Не слишком ли много он воображает о своих возможностях? Ведь все, к чему мы очень серьезно относимся, делает нас зависимыми. Поэтому серьезно относиться можно только к Богу, ко всему остальному – допускается лишь с юмором. А вот страдать и сожалеть не стоит ни о чем. Получится – хорошо, нет – ничего страшного. Его дело продолжать попытки, а что произойдет дальше – решат там, наверху.

Теперь следует убедить ее нацепить личину другого человека. Иначе она своими вымыслами о Миле Миланской не только убьет себя, но и бабушку не пожалеет. Может, согласится? А там, глядишь, и все образуется со временем. «Verum est, quod pro salute fit mendacium» – «Ложь во спасение становится правдой».

Однако для того, чтобы кого-то в чем-то убедить, надо самому в это поверить. В конце концов – что наша жизнь? Игра! Почему бы не поиграть, если игра стоит свеч, если она сделает хотя бы одного человека счастливым или, по крайней мере, сохранит ему жизнь? Вернее – ей, Люсеньке.

Не совсем счастливая взрослая девушка с умом ребенка, а дети часто выдумывают свой мир, где им хорошо. Если бы люди были счастливы в той реальности, в которой живут, они бы пытались устроиться здесь и сейчас. Ее правильное восприятие существующей действительности под действием какой-то стрессовой ситуации дало сбой. Ей страшно и неуютно, поэтому она придумала свой удивительный и прекрасный, счастливый и безоблачный мир, в котором чувствует себя любимой, защищенной. И когда у нее пытаются отобрать придуманную жизнь, она всеми силами стремится защитить ее от разрушения.

Но почему она так зациклилась именно на образе Милы Миланской? Неужели только потому, что они похожи? Да мало ли на свете внешне схожих людей, никто же из-за этого с ума не сходит. А может, все-таки сходит? Они и в самом деле поразительно похожи. Каждый день лицезреть свои фотографии в модном журнале и видеть себя, словно в зеркале, – испытание не для всякого смертного. Так, пожалуй, не только у ненормального, но и здорового крышу снесет.

Из дома вышла старушка, присела рядом с Алексеем.

– Не спится? Вот и мне тоже. Алешенька, ты мне поможешь баньку истопить? Мучается она очень. Нужно снова Люсеньку полечить. Я ее бульончиком напоила, а туда настоя травок сонных подлила, чтобы она спала крепко. Прощупала ее всю: живого места ведь на ней нет, так расшиблась, сердечная. Хорошо еще, что без переломов обошлось. Пока лечу, она спать будет, чтоб не мешала. А ты мне поможешь. Может, и сам выучишься, как надо лечить. Вдруг когда-нибудь пригодится. Никогда ведь не знаешь, как оно в жизни обернется.

– Вы думаете, лечение поможет?

– А-то как же, конечно, поможет! И не думаю я, а знаю точно. Боль у нее пройдет, она снова жить захочет. А как жить захочет, мы с тобой ее уговорим-умаслим, чтобы она эту Милу Миланскую больше не вспоминала.

– Разве это возможно?

– На свете все возможно. Даже мысли ее дурные стереть.

– Каким образом – гипнозом, что ли?

– Нет. Травы специальные есть и заговоры целительные, которые память удаляют. Человек просыпается и начинает жить с чистого листа, как будто только что родился.

– И вы собираетесь сейчас это с ней проделать?! – поразился Алексей.

– Что ты так испугался-то? Не собираюсь я делать это именно сейчас. У нее пока все нормально. Только немного подлечить, и ум обратно на место станет. Сначала сама полечу, а там и к Святому озеру с ней сходим, чтобы Люсенька очистилась душой и телом. Я от нее ни за что не отступлюсь. А если уж ничего не поможет, то придется пойти на крайние меры, иначе она сама себя погубит. Не в сумасшедший же дом ее определять, в самом-то деле. Работала я там как-то, по молодости еще. И скажу тебе прямо: не приведи господи там когда-нибудь оказаться! Несколько лет за ними наблюдала, только ни одного вылечившегося так и не увидела. Даже наоборот.

– Что – наоборот?

– А то, что врачи через какое-то время сами становились похожими на своих пациентов, отличались разве что одеждой. Сумасшедший – это ведь кто? Это человек, у которого любовь заслонена бесконечными желаниями. Такого человека мучают всякие страсти, он очень ревнивый, завистливый, обидчивый. Поэтому психически больному священник частенько гораздо нужнее бывает, чем врач. Сознание этого человека ясное, а вот душа его сошла с ума.

– Значит, будете лечить Люсеньку?

– Нет, Алешенька. Не я буду лечить Люсеньку, а мы с тобой вместе будем ее лечить. Пойдем, касатик. Буду тебе передавать знахарские премудрости. Знания за плечами не носить. Глядишь и пригодятся.

Глава 6

Я щепка, плывущая по течению

Мила ходила с дядюшкой по розарию и рассказывала ему о розах, которые они не успели посмотреть в прошлый раз. Ярко светило солнце, отражаясь огненными бликами на лепестках крупных соцветий и придавая им сказочный вид. Над головами летали и пели птицы, рядом топтались любопытные павлины, то и дело распуская роскошные веера хвостов. Рай, да и только.

– Итак, мы остановились на моих любимых желтых розах и твоих любимых немочках, – произнесла с пафосом Мила.

– Ну-ну, родная, покажи класс, – подзадорил дядюшка Милу.

– Альбрехт Дюрер – исключительно крупные, махровые, персиково-абрикосовые цветки. Выглядят так, будто нарисованы кистью художника. А это Эльф – просто идеальная роза для романтического сада с необыкновенными цветками цвета слоновой кости и бледно-зеленым нюансом в основании.

– Молодец, Милочка. А вот эти очаровательные флорибунды?

– Эти – несомненно, выведены не без помощи известного французского селекционера Мэйланда: Бернштейн Роуз – густомахровый цветок с шармом «под старину» и теплой, янтарно-желтой окраской; Голдбит – грациозные ярко-желтые бутоны длительного и обильного цветения; Лавли Грин – потрясающий эксклюзивный оттенок соцветий – кремово-белый с салатовым отливом; Санлайт Романтика – чашевидные цветки с ностальгическим шармом, веселая солнечная окраска лепестков. Ну как? – спросила Мила дядюшку. – Хорошая из меня ученица?

– Вне всяких похвал, солнышко! Я потрясен! Я восхищен, какая ты у меня умница! Милочка, дорогая, а когда ты думаешь возвращаться? – вдруг спросил он.

– Откуда возвращаться? – Мила с недоумением уставилась на дядюшку.

– Из тайги. Мне без тебя так плохо, что ты себе и представить не можешь!

Мила вздрогнула и… проснулась. Она открыла глаза, затем снова закрыла и снова открыла. Нет, видение не исчезло. Те же бревенчатые стены с паклей, те же метания мыслей, попавших в ловушку то ли сна, то ли чудовищной действительности.

«А может, мы все же договоримся, что эта непонятность – сновидение? – сделала она попытку, мысленно обратившись неизвестно к кому. – Я потерплю еще денечек, а потом проснусь, да?» – и Мила закрыла глаза.

Она проспала почти до обеда. Старушка иногда заглядывала к ней в комнату и радовалась: спит – значит, выздоравливает. Наконец Мила открыла глаза. Боли больше не беспокоили, поэтому она была способна размышлять и анализировать.

«Итак, сон продолжается, – недовольно думала она. – И что же теперь мне делать? Смириться и притвориться для всех Люськой, как советовал Алеша? Или снова начать бунтовать? Если все вокруг сумасшедшие, а я одна нормальная – это может быть только сон, – попыталась она рассуждать здраво. – Если это сон, то рано или поздно он должен закончиться, и тогда я проснусь. Если сон продолжается, а я не просыпаюсь, значит, я не сплю. А если я не сплю, то я действительно сумасшедшая. Стоп! Если я считаю себя сумасшедшей, то я уже не сумасшедшая! Хоть один псих добровольно признает самого себя психом? Нет, конечно! Не дурак же он в самом-то деле. Значит, я абсолютно здорова. А если я здорова, то, выходит, что я… дура?! Да еще какая, если вляпалась в эту историю! Однако это лучше, чем сумасшедшая. А если я нормальная, то все, что со мной происходит, – чья-то злая воля. Нет, не Бога. Это злая воля какого-то конкретного человека. Тогда получается, что Бог зачем-то допустил это зло? Надо срочно поговорить с Алешей. Иначе я действительно сойду с ума».

Мила поднялась, надела джинсы с майкой и вышла на кухню, где у плиты хлопотала старушка.

– Вот и хорошо, что сама встала. А я-то уж собралась было идти будить. Столько спать – все на свете проспишь.

– Было бы что просыпать, – недовольно пробурчала Мила.

– Ну не скажи, – возразила старушка, ставя перед Милой тарелку с борщом. – Кушай на здоровье. Алешенька уже несколько раз заходил, спрашивал, не встала ли.

– А где он?

– С монахами пошел ворота поднимать. Видимо, ночью в скит медведь пытался пробраться, да Алтай его спугнул. А ворота все же успел повалить, бродяга лохматый.

– Какой еще медведь? – Мила во все глаза смотрела на старушку, затаив дыхание.

– Обыкновенный, таежный. Да что ты так испугалась? С утра мужики ходили по следу, сказали, что далеко ушел. Вряд ли вернется обратно. Алтай, вишь, ему не понравился.

– Какой Алтай?

– Так пес же Алешенькин. Он у нас славный сторож: ни медведя, ни волка к скиту не подпустит.

– Еще и волки? – Мила совсем растерялась. – Но здесь же невозможно жить!

– Да с чего ты взяла, что невозможно? Даже очень возможно, – возразила бодро старушка. – Самое то, что нужно, чтобы грехи свои замаливать и душу очищать.

– А в городе, среди людей, нельзя грехи замаливать?

– Нельзя, слишком соблазну много. А здесь – самый раз. Да ты ешь борщик-то, вкусный получился. Алешенька уже тарелочку распробовал, ему понравилось.

– А если медведь опять придет… да еще с другим медведем – тогда что?

– Чудачка ты у меня. Не волнуйся. Если даже такое и произойдет, то в каждом доме ружье имеется. Так что не трусь. Пальнем раз-другой, так медведи дорогу-то сюда и забудут. Да ешь же ты, остывает уже.

– И у нас ружье есть? – не унималась Мила.

– А то как же! Без ружья-то в тайге никак нельзя. Мало ли что?!

– А что? – опять спросила Мила, боясь услышать нечто пострашнее, хотя куда страшнее-то!

– А то, что борщ твой стынет, а его лучше горячим есть. Только не спрашивай – почему, молча ешь. Когда я ем, я глух и нем, – строго сказала старушка. – Как поешь, тарелку за собой помой, вода в умывальнике, и выходи на крыльцо, поможешь дрова в поленницу складывать. Алешенька-то давеча нарубил, а складывать будем мы с тобой.

Старушка вышла из дома, и Мила принялась за еду. Борщ действительно был вкусным. Она уже забыла, когда последний раз ела хоть что-нибудь. И хлеб ей понравился. Сначала ее привлек необыкновенно ароматный запах. Казалось, что хлеб пахнет медом. А когда попробовала кусочек, уже не могла оторваться и съела весь кусок, который отрезала для нее старушка от большого круглого каравая.

Поев, вымыла тарелку и вышла на крыльцо. Солнце стояло высоко и пригревало так жарко, что Милу тут же сморило, и она села на завалинку.

– Спасибо за супчик, – сказала Мила присевшей рядом старушке. – Очень вкусно.

– На здоровье! – ответила та и пристально посмотрела на Милу. – Слава богу, ты поправляться начала, а то я совсем было испугалась. Завтра за медом пойдем да за малиной. К зиме пора готовиться.

– К какой еще зиме? – уставилась Мила на старушку. – Середина лета на дворе.

– Готовь сани летом, а телегу – зимой. Знаешь, как здесь шутят? «Хорошо в Сибири летом – целый месяц снега нету!»

– Ничего себе шутки! – возмутилась Мила и тут же вскрикнула от боли. – Откуда столько комаров, да еще мошка какая-то, – отмахивалась она от мелких, но надоедливых и больно кусающихся насекомых, хлопая себя по всем частям тела, так как укусы проникали даже сквозь одежду.

– Возьми вот. – Старушка вытащила из кармана небольшой флакон и передала Миле. – Это от комаров, чтоб не надоедали. Брызни на волосы, они лучше всего запах удерживают.

– А поможет? – Мила открыла флакон и, немного отлив в ладонь, провела ею по волосам. – Пахнет приятно, как духи.

– Это для тебя духи, а для комаров и мошки – смерть лютая, пуще огня они боятся этого запаха.

– И в самом деле – помогает, – удивилась Мила. – Тут же все исчезли.

Старушка встала и молча направилась к большой куче поленьев. Мила поплелась за ней. «Какая дикость, – думала она, аккуратно складывая дрова в поленницу, – работать в такую жарищу! Так и удар солнечный можно получить».

Однако отказаться язык не поворачивался, так как старушка усердно трудилась, несмотря на изнуряющую жару. «Она может, значит, и я смогу, – сделала вывод Мила, превозмогая усталость. – Раз уж я решила поиграть в Люсеньку, то теперь по-иному должна смотреть на происходящее. Другого выхода все равно нет. Скорее бы пришел Алеша. Надо с ним поговорить о том, сколько времени мне придется притворяться. Может, он подскажет еще какой выход из создавшегося положения. Я не верю, что отсюда никак не выбраться!»

Затем они сидели на завалинке, обмахиваясь большими лопухами, и любовались своей работой. Поленница стояла высокая и крепкая, как стена, просто так ее не развалишь.

«Какой кошмар! – думала Мила. – Первый раз в жизни получила радость от такой тяжелой работы, да еще на солнцепеке! И что со мной происходит? Ведь я же сейчас должна кричать от возмущения, визжать, топать капризно своей прекрасной ножкой, а также драться, царапаться и что там еще… Именно так поступила бы истинная королева великосветского бомонда Мила Миланская. Это что же, я постепенно превращаюсь в Люсеньку?! Нет, конечно! Просто вести себя как Мила Миланская почему-то уже совсем не хочется. Это было бы дикостью. Да-да, дикость – не то, что я складывала поленницу, а мои истерики, которые я устраивала по любому случаю, даже если на то не было веских оснований».

– Устала? – спросила участливо старушка.

– Чуть-чуть, – тихо ответила Мила, прислонив голову к бревенчатой стене дома.

– Ничего, главное – отдыхать почаще, тогда уставать будешь меньше. Сегодня пораньше ляжем, засветло, чтобы выспаться хорошо. А завтра за медом пойдем. Медосбор уже почти закончился. Начало лета холодное было, так малина на этот раз поздно зацвела. А теперь уже и ягоды должны быть. Что-нибудь да соберем: или меду, или малины, а повезет, так и того, и другого. Это уже как Бог даст. Лишь бы успеть хотя бы к концу главного взятка. Пробегали за тобой по тайге да чуть время-то и не упустили. Все лучше делать вовремя, потому как каждый летний день на счету. Здесь ведь как – завтра не сходишь на главный взяток, а послезавтра без меда останешься. Надо поторопиться, пока медведь нас не опередил, дупла медовые не поразорил.

Мила смотрела на старушку как на сумасшедшую.

– Никуда я не пойду! Я что, с ума сошла, чтобы у медведя мед отбирать?!

– Испугалась? А ты не бойся. Бояться надо того, чего не знаешь. А того, что знаешь, бояться не стоит, просто надо быть более осторожной и осмотрительной.

– Знать, что в лесу может встретиться медведь, и все равно туда идти? Но это же глупо и опасно!

– Эх, милая, волков бояться – в лес не ходить.

– Вот я как раз и не пойду в этот лес, – упрямо заявила Мила. – Ни к волкам, ни к медведям.

– Ну что ж, сиди дома, смотри в окошко. Может, кто тебе прямо домой еды принесет. Мне что-то никто не приносит, поэтому я одна пойду.

– А может, нас хотя бы Алеша проводит? – предложила Мила. – Одним-то все-таки страшно.

– Алеша нам и так много помогает. К тому же у него своих дел хватает. Он тоже завтра в тайгу идет, но в другую сторону.

– Медведь нас точно не тронет?

– Неужели ты думаешь, что я буду тебя такой опасности подвергать? Я же ходила в лес, и все нормально было. И сейчас все будет хорошо. Ты что же, думаешь, что медведь только и ждет, пока ты в лес заявишься, чтобы напасть на тебя? У него свои заботы в лесу и свои тропинки. А мы будем ходить – по своим, которые он обходит стороной. К тому же, если медведь и появится где-то недалеко от нас, то мы об этом сразу узнаем и сможем скрыться.

– Это – как?

– Завтра все узнаешь. Вон и жених твой идет, – тихо сказала старушка, вставая с завалинки и улыбаясь подходящему Алексею.

– Здравствуйте, соседи, как вы тут живете-можете? – присел Алексей рядом с Милой.

– Хорошо живем, тебя вот дожидаемся – чаи распивать. Пойду заварю свеженького, с травками, – заспешила старушка в дом. – А вы тут пока покалякайте.

– Рад видеть тебя неунывающей, – улыбнулся Алексей. – Ну, здравствуй, новоявленная Люсенька. Вижу, трудотерапия тебе на пользу, любо-дорого смотреть: на щеках румянец, глаза блестят, да и характер, оказывается, вполне сносный, – похвалил Алексей, с интересом поглядывая на Милу.

– Бабушку пожалела, вот и помогла. – Мила отвернулась, чувствуя, как горит огнем от смущения лицо, да еще эти провокационные слова старушки о женихе.

– Ты мне даже нравиться начинаешь. А тебе идет быть Люсенькой, – Алексей не спускал с Милы пристального взгляда.

– Размечтался! Не собираюсь я быть никакой Люсенькой. Это все временно.

– Понятно. Значит, как только выберешься отсюда, снова нацепишь на себя маску стервозы? – грустно заключил Алексей.

– А тебе больше нравятся девушки ненормальные? Может, мы подробнее поговорим об этом?

– О твоей ненормальности, что ли?

– О том, сколько мне придется притворяться. А лучше о том, как мне отсюда выбраться, чтобы вернуться в свою прекрасную прежнюю жизнь.

– Не все так просто, – вздохнул Алексей. – И не все так быстро. Если ты действительно Мила Миланская, то тебе в первую очередь нужно спуститься с небес твоего величия на грешную землю и попытаться выжить. А чтобы выжить, следует расслабиться и какое-то время плыть по течению, то есть притворяться Люсенькой.

– Этой деревенской дурочкой?

– Мы все дураки в некоторых своих поступках и мыслях. Между прочим, признав себя дурочкой Люсенькой, ты стала больше похожа на нормального человека, чем прежде, когда устраивала тут истерики.

Мила вдруг увидела себя со стороны, глазами Алексея, не испорченного надуманными светскими глупостями и пошлостями. Несомненно, она представлялась ему некой клоунессой с амбициями королевы и претензиями на звездную исключительность, а может, даже и шутом гороховым, призванным развлекать правителя и народ своими несусветными выходками. И все – ради чего? Чтобы возглавлять царство таких же, как она, шутов и комедиантов, которые торопятся жить, пока молоды, так как старость для них – все равно что смерть, ведь сегодня так по-светски, так модно быть молодым, красивым, богатым, успешным и знаменитым! А все остальные, кто не укладывается в эти рамки жесткого стандарта, – полнейший отстой, народ, одним словом, участь которого – завидовать им, избранным и великолепным.

– Мне страшно здесь оставаться, – сказала Мила. – Я чувствую себя куклой, которую дергают за ниточки. Меня ставят перед свершившимся фактом и предлагают найти выход, решить задачу с несколькими неизвестными: кто я, в своем ли уме, как вернуться в свою действительную жизнь и, наконец, что считать своей настоящей жизнью – то, что я про себя думаю, или то, что со мной сейчас происходит?

– Если ты все-таки и несмотря ни на что Мила Миланская, то следует задать себе лишь один-единственный и самый главный вопрос.

– Какой?

– Кому это выгодно – то, что ты здесь? Ответ – ключ ко всем разгадкам. Враги у тебя есть?

– Да полстраны завистников, а другая половина – врагов.

– Опять включила светскую диву? Ты вообще не слишком о себе воображаешь?

– Что тут воображать-то? Любая девушка хочет стать мной, любой юноша – моим женихом или любовником.

Он внимательно посмотрел на нее:

– Ты действительно так думаешь или только пошутила?

Миле стало как-то не по себе: она сейчас говорила и думала как классическая тупая блондинка, как пуп земли, вокруг которого вертится планета. Нет, пора перекрашиваться. Что-то ей уже надоедает быть раскрученным брендом – блондинистой стервой Милой Миланской. К тому же Алексей ей явно нравится. Он совсем не похож на тех мужчин, которые в последнее время ее окружали, – влюбленных в себя по уши блондинозавров и брюнетозавров, надушенных и напомаженных, как барышни, нацепивших на себя всевозможные бриллиантовые висюльки-бирюльки и бабочки-платочки, кичащихся накачанными и идеальными, на их взгляд, физическими формами. Нет, он не из их числа. И Мила Миланская со своими стервозными выходками, похоже, совсем не в его вкусе.

«Ну конечно! – думала язвительно Мила. – Нам ведь больше нравятся деревенские дурочки! Вроде сумасшедшей Люсеньки».

– Нет, я так не думаю. – Мила сделала попытку не упасть слишком низко в глазах Алексея, однако ее взбалмошная натура все же одержала победу. – Но это же на самом деле так! Я действительно королева великосветского бомонда, звезда всех звезд. А потому вокруг меня одни завистники и враги. Кроме моего родного дядюшки, конечно. Я хочу, чтобы ты понял главное: Мила Миланская на самом деле – раскрученный бренд. А я настоящая – совсем другая.

– Понятно. Значит, то, что ты вытворяешь в своих телепроектах и глянцевых журналах, – это не ты, а только твоя оболочка? Тогда какая же ты на самом деле – лучше или хуже?

– Ну, если уж совсем честно, то, скорее хуже, чем лучше.

– Не ожидал от тебя такой самокритики. Право, не ожидал. Ты мне действительно начинаешь нравиться.

– Правда?! – удивляясь себе несказанно, обрадовалась Мила. Вот уж она никогда и представить себе не могла, что для нее хоть какое-то значение будет иметь мнение о ней какого-то лесного жителя – бородатого, косматого, а также необыкновенно симпатичного, милого и ужасно ей нравящегося.

– Правда-то она правда, да вот что теперь с тобой делать?

– Любить, – выпалила Мила неожиданно для Алексея, но еще более неожиданно для себя, выражая, видимо, далеко упрятанное тайное желание, в котором совсем не собиралась признаваться не только предмету неожиданной симпатии, но и самой себе.

И снова, уже который раз за день, лицо Милы покрыла краска смущения. Это же надо – она научилась стесняться! Первый и последний раз с ней такое приключилось в шестнадцать, когда парень, умница и красавец, «золотой мальчик» по происхождению, которого Мила выбрала для своей первой интимной близости, поняв, что нарвался на девственницу, заявил, что она фригидна и тупа, как дремучая деревенщина, и ему с ней невыразимо скучно.

Это сейчас она понимает, что он просто чего-то испугался. Может, того, что окажется несостоятельным перед чистотой и невинностью, так как прежде ему попадались только умудренные сексуальным опытом женщины? Она видела в его глазах и испуг, и ужас, и злость нежелания быть первым, потому и оскорбил он ее, выразив свое к ней презрение. Куда как проще быть многочисленным последующим без всяких обязательств.

Тогда она испытала такое сильное смущение, что закрыла ладонями пылающее лицо и так стояла, пока ее избранник на право быть первым не ретировался, унося ноги от неведомого и очень пугающего его своей чистотой целомудрия. И Мила поняла, что она не такая, как все, так как девчонки ее возраста уже давно получили права на взрослую жизнь. Они срочно избавлялись от своей невинности, как от какого-то постыдного изъяна в их прекрасных телах: кто-то в пьяном или наркотическом угаре, кто-то с первым встречным в туалете дешевого ресторанчика, который обходят стороной «золотые мальчики». И немедленно становились достойными представительницами своего элитного круга – хозяйками собственных тел, открытых для любого желающего оценить их прелести.

Миле было неловко и обидно, что она раньше не избавилась от этого никому не нужного свидетельства ее строгой нравственности, которая была предметом насмешек и издевательств в их кругу представителей «золотой молодежи» – детей сливок общества. Любой, кто не соответствовал неписаным правилам бесящегося с жиру избранного «золотого общества», автоматически становился изгоем. О времена, о нравы! Доказывать свою независимость и состоятельность на звание «золотой девочки» таким диким способом!

«От скуки или от безысходности она придумала себе эту игру? – между тем размышлял про себя Алексей, глядя вдаль на бескрайние просторы величественной тайги. – И предлагает мне поиграть с ней. Если она кругом все не рушит, то выглядит довольно нормальной. Немного подыгрывая ей, приступы практически можно предотвратить, а то и вовсе исключить. А пока идет игра, бабушка ее подлечит. Тем более что лечение, как это ни удивительно, помогает: она совсем другая по сравнению со вчерашним днем. Если так пойдет и дальше, то надежда на полное выздоровление уже просматривается. Человек живет, пока надеется. Да и кто ей поможет, если не я? И ей помогу, и у старушки появится возможность пожить дольше. Может, древние философы были правы, когда утверждали, что единственный способ спасти себя – помочь другому?»

– Если ты действительно Мила Миланская, – обратился он к Миле, – то в первую очередь тебе нужно забыть о своей звездности и попытаться выжить. А чтобы выжить, следует понять, что ты находишься в самом центре глухой непроходимой тайги, за многие тысячи километров от цивилизации. То есть от среды твоего прежнего, видимо, очень веселого и счастливого, раз так рвешься обратно, места обитания. Сейчас ты живешь среди простых людей. Более того – среди божиих людей, которым нет никакого дела до великосветского общества и твоего королевского величия. Хочешь выжить и помочь себе, бери себя за волосы и вытаскивай из трясины, в которую попала. А я помогу.

Алексей видел, как Мила сжала зубы, наливаясь злобой, но «укрощение строптивой» не следовало откладывать в долгий ящик. Пусть сразу уразумеет, что лично он под ее дудку плясать не собирается.

– И не забывай, что ты все же отличаешься от окружающих тем, что у тебя не все в порядке с головой, так как ты намертво зациклилась на своем собственном «я» и совсем не замечаешь никого вокруг, уверенная в том, что все должны служить тебе и выполнять твои прихоти. Я не представляю себе, как получилось, что ты и Люсенька поменялись местами, но одно знаю наверняка: находящиеся здесь, в скиту, люди в этом не повинны, так как они, в том числе и я, поставлены перед этим необъяснимым фактом, который только я один и согласился признать. Потому прошу тебя ценить это. И благодарить Бога, что тебя терпят, жалеют. А еще очень любят. Хотя ты упорно не желаешь этого замечать. Высокомерие, чувство собственной значимости и исключительности поднимают твою гордыню до такого неземного уровня, что я просто поражаюсь: не кружится ли у тебя голова от подобного величия? Поэтому не удивляйся, если за твои кривляния тебя ждет либо унижение, если других будешь изводить, либо увечье и смерть от своих же неразумных поступков, если не перестанешь валять дурака. Вернее, дурочку.

– Да как ты смеешь… – задохнулась от возмущения Мила. – Я признанная королева великосветского бомонда, а кругом народ и прочие фантики, которые должны мне служить.

– Ну да, как же! А тебе корона не жмет, нет?

– Что?! – Мила чувствовала, как из нее опять полезла гламурщина, снова взявшая ее в плен, не желающая отпускать ни на секунду, делающая помпезной и высокомерной, а также наверняка очень смешной и почти вульгарной.

– Корона, спрашиваю, не жмет? – пренебрежительно повторил Алексей. – И лицо сделай попроще. А то смотреть противно. Что ты все пыжишься? Разучилась нормально разговаривать и вести себя? С жиру все бесишься? Так пора бы уже перебеситься и понять, наконец, что и так достаточно натворила, раз тебя запихнули в эту ссылку. Не иначе как для того, чтобы ты здесь уму-разуму набралась.

– Да как ты смеешь со мной так разговаривать?! – Миле казалось, что ее сейчас разорвет от злости. Но не кидаться же с кулаками на этого здоровяка.

– Ты же сама хотела, чтобы я принимал тебя за Милу Миланскую. Вот и получай теперь мое отношение к твоим светским выходкам, которые я сносить не собираюсь. За что боролась… Может, снова станешь Люсенькой? Тогда я буду разговаривать с тобой, как с больной на всю голову девушкой.

– Не дождешься! – Мила с силой сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь побороть желание вцепиться Алексею в его аккуратную бородку, которая казалась ей теперь такой же нелепой и возмутительной, как слова ее хозяина.

– Тогда терпи. Или возьмись, наконец, за ум, если он у тебя, конечно, присутствует. Тебе сейчас нужно думать не о том, как отсюда выбраться, а о том, кто тебя сюда запихнул и почему. Если тебя так далеко упрятали, то, наверное, совсем не для того, чтобы ты смогла легко отсюда выбраться. А ты хоть подумала, что тебя ждет там, на воле? Если ты действительно Мила Миланская, то радуйся, что вообще жива осталась. И думай о том, кто и за какие твои заслуги сослал тебя в саму Сибирь-матушку, где совсем не место слабой девушке и где даже здоровым мужикам приходится проходить суровую школу выживания и проверку на прочность. Учитывая твои великосветские подвиги, тебя сюда не иначе как на перевоспитание сослали.

– Это кто же так решил?

– Тебе виднее.

– А может, и ты к этому свои руки приложил?

– Знаешь, я очень терпеливый человек, но ты меня точно достала своей блондинистой глупостью. Ну должна же быть хоть какая-то мера! Не все же в дурочках-то ходить?.. Я ухожу. Перебесишься – зови. Чем смогу – помогу. И хватит кривляться, не маленькая уже! Да и не перед кем. Ты находишься не на съемочной площадке, и это не фотосессия. Здесь нет ни камер, ни софитов, которые высвечивали бы твое пышное великосветское величество и дурной характер. Здесь также нет фоторепортеров и толпы твоих прислужников и поклонников. Насчет меня тоже не заблуждайся: я с тобой лишь потому, что ты – женщина, попавшая в беду, а я – мужик, который не может пройти мимо и пытается помочь, чем может. Если, конечно, она, эта женщина, принимает помощь.

– Но я не хочу… – начала было Мила.

– Ты сейчас должна думать не о том, чего ты хочешь или не хочешь, – перебил Алексей, – а о том, что ты можешь. А можешь ты – почти ничего. Поэтому, если тебе нужна моя помощь, ты все-таки начнешь вести себя адекватно: спокойно говорить, не перебивая слушать, а еще научишься в твоем, прямо скажем, незавидном положении логически рассуждать. Если ты, конечно, действительно умная и расчетливая Мила Миланская, а не деревенская дурочка Люсенька.

Алексей поднялся и пошел со двора.

– А ты у нас, конечно, прямо весь такой непорочный, аж святостью исходишь, да? – закричала ему в спину Мила, из которой просто перли наружу неуемное ехидство и желчность. – То-то я смотрю, у тебя как будто нимб над головой.

На крик из дома выбежала запыхавшаяся старушка.

– Все воюешь, не уймешься никак! – всплеснула она руками. – Нет-нет, пора, пора идти к озеру, иначе ты нас с Алешенькой обоих в могилу загонишь. Это ж надо такому чудищу уродиться!

Мила понуро сидела на завалинке, опустошенная и недовольная собой. Она только что выпустила наружу всю свою злобную ненависть и обиду на судьбу, так жестоко поиздевавшуюся и посмеявшуюся над ней. И весь этот сонм отрицательных энергий и эмоций она направила на совершенно неповинного в ее жизненных перипетиях человека.

– Бабушка, ну почему все так плохо? – пожаловалась она старушке. – Хочется на край света убежать от такой своей жизни.

– Гляньте на нее, что удумала-то! – рассердилась старушка. – Опять бежать собралась? Так вот знай: убегать от судьбы бесполезно, от нее не убежишь. Судьба – это твоя сущность, твой характер. И если ты свой непутевый характер не начнешь менять – из ловушки тебе не выбраться.

– Вот спасибо тебе! Вот успокоила! Оказывается, я – мышь, попавшая в мышеловку. А может, ты мне еще поведаешь, кто меня заманил в эту самую ловушку?

– Будет тебе ребячиться-то! Ты и сама прекрасно знаешь: сама себя постоянно в угол загоняешь, а потом виновных ищешь. Ну чего тебе все неймется-то, а? Такой человек хороший тебе в жизни повстречался, а ты нос от него воротишь: то тебе не эдак, это тебе не так. Ох и накажет тебя за это жизнь!

– Так ты считаешь, что она меня мало наказала?! – Мила закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

Старушка подошла к ней и принялась гладить по голове.

– Ты прости меня, глупую старуху. Это я от страха за тебя наговорила лишнего. Ты у меня умница. Ты у меня красавица. И ты непременно будешь счастлива. Да ты уже сейчас счастлива, но еще не осознаешь этого. Ты счастлива уже потому, что живешь на этом прекрасном белом свете и можешь любить. А это самое главное. Не надо так плакать. Не надо так переживать, – ласково говорила она. – Все обойдется, все наладится. Руки-ноги целы, голова на плечах, хоть и пустая. Но и это можно поправить. Вот отведу тебя к Святому озеру, смоет оно с тебя всякую хворь, боль, обиду на жизнь, и тебе сразу полегчает. Снова и жить захочется, и любить. Завтра же по утречку и отправимся.

– Делай что хочешь, – произнесла слабым голосом Мила. – Хуже того, что есть, уже просто быть не может.

– Да нет, милая, может. Еще как может! Но тебе этого лучше не знать. Сходим к озеру, прогуляемся, на тайгу посмотрим да себя покажем.

– Это кому – зверям и птицам? – нашла силы усмехнуться Мила.

– И зверям, и птицам, и природе-матушке, и всей Вселенной, и Господу Богу нашему. Чтобы Он знал, что мы живы и от чистого сердца радуемся Его творениям: и солнышку, и травке, и вековым соснам, и всему белому свету. Чтобы Бог посмотрел на нас и понял, что мы довольны тем миром, который Он создал, что мы любим этот мир. Но более всего – мы любим Самого Господа Бога, любим больше всего на свете! Любим всем своим сердцем, всею душою своею и всеми помышлениями. Что мы не ропщем, а принимаем все как посланное Им, как данность за наше несовершенство. И осознаем, что все, что Бог ни делает, – к лучшему. И что на все – святая воля Его. – Старушка перекрестилась. – Господи, прости нас грешных и помилуй!

«Она разговаривает со мной, как с сумасшедшей», – думала Мила, но прерывать старушку не собиралась, так как то, о чем та говорила, было не только непривычно и необычно, но, как ни странно, нравилось ей. Кто знает, может, это как раз то, чего всегда не хватало в ее слишком кипучей и бурной жизни? Что ж, поживем – увидим.

Старушка тем временем принялась готовиться к походу. Она собирала инвентарь для работы с пчелами, а Мила помогала складывать его в корзину: дымарь, панамы с сетками для защиты от пчел и всякой летучей и весьма приставучей нечисти, берестяные туески для меда, гусиное крыло для выметания пчел из дупел деревьев, нож для выемки сотов. В две другие корзинки, поменьше, предназначенные для малины, Мила сложила вареные яйца, немного козьего сыра и краюшку хлеба, а также небольшую пластиковую бутылку с родниковой водой – всего этого, как утверждала старушка, должно хватить на один привал, чтобы подкрепиться.

Спать легли засветло, так как к Святому озеру путь не близок, а им еще возвращаться назад.

Глава 7

Бог не выдаст – медведь не съест

С первыми лучами солнца старушка разбудила Милу, крепко спящую и надеющуюся во сне на чудо, которое вернет ее наутро обратно в привычный, но теперь уже такой далекий и недосягаемый мир большого города, уличной толчеи, светских приемов, а также ночных вечеринок и разбитных тусовок. Поняв всю тщетность надежд на скорое возвращение, Мила благоразумно решила пока плыть по течению, следуя советам Алеши, а потому ей и в голову не пришло заламывать руки, устраивая уже и самой надоевшие до чертиков истерики.

Она безропотно поднялась с кровати, надела приготовленную старушкой одежду: футболку с длинными рукавами и джинсы, заправила штанины в резиновые сапоги. На голову повязала платок: раз надо – значит, надо. Может, эта покорность ей зачтется?

Перед выходом подкрепились кашей и козьим молоком.

– Мы разве ружье с собой не берем? – вдруг спросила Мила.

– Нет, не берем. У нас и так ноша будет тяжелая.

– А как же медведь?

– Да никак. У нас посильнее защита будет – Алтай на улице вон уже дожидается. А еще молитвы от блуда по лесу, от укуса змей, от нападения зверья всякого у меня с собой.

– Ты думаешь, они помогут? – засомневалась Мила.

– А ты верь – они и помогут. Давай на дорожку присядем.

Они посидели с минуту. Затем старушка помолилась перед старинными образами в окладах, стоящими высоко на угловой полке, и они поспешили из дома, прихватив корзины.

Мила вышла на крыльцо и замерла в восхищении. Навстречу ей поднялся во весь свой могучий рост огромный крепкий и широкогрудый пес, больше похожий на медведя.

– Это и есть Алтай, – сказала старушка, с любовью глядя на пса. – Кавказская овчарка. А еще эту породу называют «кавказский волкодав».

Мила постояла нерешительно с секунду и пошла к Алтаю, понимая, что, если он не загрыз ее при первой встрече, не тронет и теперь. Приблизившись, потрепала густую шерсть, погладила по голове, заглядывая боязливо в глаза.

– Алтай, какой же ты красавец! Какой же ты роскошный и сильный, – приговаривала она, видя, что ее ласки нравятся псу. – Защищать нас будешь, да?

– Да хватит тебе уже трясти-то его, – заворчала старушка. – Идти пора.

Мила взяла большую корзину, старушка подхватила две маленькие, и они направились к воротам скита. Старушка, словно предводитель, шла впереди, за ней гуськом – Мила и Алтай. Пес сначала плелся следом, а когда вышли за ворота, побежал вперед.

– Куда это он? – спросила Мила.

– Так я же сказала ему, что мы идем к озеру. Вот он и побежал, чтобы проверить безопасность нашего пути.

– Не может быть! Это ты так пошутила?

– Сама сейчас увидишь. И вот еще что: пока идем до привала, то есть до самого озера, никаких разговоров. Лучше силы беречь. Вот устроим привал, тогда и потолкуем. Если у тебя, конечно, желание от усталости не пропадет.

Дальше шли молча. Мила смотрела широко раскрытыми глазами на мрачные и будто угрожающие сосны почти до самого неба и поражалась величию окружающего ее таежного мира. «Ну, здравствуй, тайга великая и угрюмая, тайга непроходимая и непролазная! – думала Мила. – Вот мы с тобой и встретились».

Утро выдалось хмурое и туманное, несмотря на середину лета. В этот ранний час восток окрасился зарею, из-под земли, из таежных дебрей, вздымался нежными лучами свет. Тайга только-только пробуждалась, ночные тени еще не сползли с нее. Тихо и мрачно, воздух даже не шелохнется.

Мила ощутила в душе такую сильную тревогу, что ей захотелось немедленно вернуться, спрятаться в доме и никуда даже носа не высовывать. «Как перед бедой, – думала она с замиранием сердца. – Зачем я только потащилась в эту тайгу?! Ну точно как ненормальная Люська! – ругала она себя, не отставая при этом ни на шаг от шустрой старушки, которая шла по какой-то только ей ведомой тропе, не останавливаясь и не оглядываясь на Милу. – Надеюсь, она не собирается меня в тайге нечаянно потерять?» – неожиданно подумала Мила и на всякий случай прибавила шагу.

Неожиданно, откуда ни возьмись, ей в глаза ударил новорожденный солнечный свет. И тут же исчезли дурные мысли, тревожные предчувствия. Казалось, что солнце брызнуло яркими лучами прямо в душу, наполнив ее надеждой и уверенностью. Прохладным, еще не разогревшимся шаром светило медленно всплывало в бледном небе. Длинные лучи его, казалось, нехотя блуждали по кронам деревьев. Тайга пробуждалась ото сна. Подул легкий свежий ветер, и могучие сосны зашептали что-то о своем, сокровенном.

Мила подняла голову и увидела рыжих белок, скачущих с ветки на ветку, распушив роскошные хвосты. Пока она любовалась ими и наслаждалась красотами тайги, неутомимая старушка ушла далеко вперед, так что Миле пришлось ее догонять.

А солнце поднималось все выше, грело все сильнее и становилось все жарче. Мила невольно вспомнила природу юга, которая при всей своей красоте казалась все-таки немного суетливой. В северных же красотах ощущались такая неимоверная мощь и бескрайний размах, что душа Милы просто замирала от неизъяснимого восторга.

Лес. Лес без конца и края: сосны, снова сосны, иногда лиственница, опять сосны, кедры, ели и совсем редко березы или осины. Бурелом, валежник, засохшие на корню деревья, покрытые косматым серым мхом, трухлявые колоды. Ни куста, ни цветка, только кое-где местами начинающая желтеть трава.

Между тем солнце уже набрало свою огненную силу и превратилось в огромный, докрасна раскаленный медный шар. Резкие тона и очертания в ландшафте сгладились, расстояние стало обманчивым, неверным: близкое отдалилось, далекое приблизилось вплотную. Воздух застыл в неподвижности. Сквозь молочную дымку мутно голубело все вокруг, лес казался тусклым и призрачным. Время словно остановилось.

– Я сейчас упаду от жары и усталости, – сказала Мила в спину идущей впереди старушки. – Я умираю от жажды.

– Погоди, не умирай, – отозвалась та. – Еще часа полтора, и мы на месте. – Она забрала из рук Милы большую корзину.

– Я больше не могу, – возразила Мила. Соленый пот заливал глаза, уши закладывало.

– Ты можешь, – не оборачиваясь, сказала старушка. – Иди!

Миле казалось, что вот сейчас она свалится от слабости и головокружения и больше не сможет подняться, а старушка как ни в чем не бывало продолжит свой путь дальше, бросив ее здесь. Поэтому, стиснув зубы и пытаясь не обращать внимания на шум в ушах и полуобморочное состояние, из последних сил она тащилась следом. В другое время Мила обязательно стала бы анализировать действия старушки и ругать ее на чем свет стоит, но теперь не было сил даже на мысли, которые плавились от жары. Она шла и уже не ощущала тела. Ей казалось, что она превратилась в робота, действия которого отточены до автоматизма.

В какой-то миг Мила подумала, что начинает терять сознание, так как ничего уже не замечала вокруг. Еще шаг – она упадет и больше не поднимется. Ну и пусть. Теперь уже все равно. На какие-то доли секунды, как сквозь туман, ей привиделась среди деревьев прекрасная цветочная поляна, пестрящая разноцветьем красок, которая манила к себе отдохнуть, полежать в мягких травах, среди благоуханья необыкновенных цветов. Но старушка резко свернула в сторону, и призрачная поляна, которую Мила приняла за мираж, тут же канула в зелени леса, словно ее и не было.

Их странный маршрут проходил не по прямой линии, а постоянно петлял среди могучих сосен. Они сворачивали то вправо, то влево, почему-то обходя равнинные места. А иногда Миле и вовсе казалось, что они возвращаются назад. Она чувствовала, что силы ее давно иссякли, и двигалась лишь по инерции, без осознанных на то усилий, пробираясь через поваленные деревья, перепрыгивая небольшие расщелины. И не было лесу ни конца ни края.

Мила себя совсем не ощущала – ее больше не было, от нее осталась лишь бесчувственная оболочка, которая, как сомнамбула, бредет по лесу, распугивая многочисленных птиц, звонко распевающих свои песни, и маленьких зверушек, юркающих под ногами.

Солнце в зените палило нещадно, уверенно пробиваясь лучами сквозь густые кроны деревьев. Мила совсем раскисла, соленый пот жег глаза, ноги не слушались, а сердце словно хотело выпрыгнуть из груди. На ее счастье, то и дело на пути попадались бьющие из земли ключевые источники. Мила останавливалась, падала как подкошенная на колени, жадно припадала к воде, обмывая лицо и шею. Отдышавшись, снова трогалась в путь, не выпуская из виду спину неоглядывающейся старушки.

Через полчаса снова, задыхаясь, ловила ртом знойный воздух, проклинала все на свете и блуждала глазами в поисках очередного источника физического возрождения. Не найдя, в полуобморочном состоянии, гонимая страхом потеряться в тайге, следовала дальше, еле различая среди деревьев белоснежный платок старушки. Миле казалось, что еще миг – и она рухнет в беспамятстве от жары и усталости.

Но внезапно случилось необъяснимое! Замутненное сознание вдруг вспыхнуло ярким светом и каким-то совершенно невероятным образом прояснилось. Усталость тут же испарилась, словно ее и не было вовсе, тело стало снова легкое и упругое, как будто она только начала свой путь, а не прошла уже многие километры. И Мила взглянула на окружающий мир другими глазами.

Солнце уже не било в лицо, ослепляя и сжигая, а освещало ее насквозь, наполняя сиянием и энергией. Удивительно прекрасный лес так и звенел от голосов пичуг, стремящихся перекричать одна другую. Она с восторгом оглядывала чистый сосновый бор с веселым светом и нежным запахом смол и багульника. Мила чувствовала, как свободно и радостно на душе, пропали куда-то страхи и усталость. Ах, эти прекрасные сосны, от которых веет спокойствием, словно от общества добрых людей!

Мила бегом догнала старушку и взяла из ее рук все корзины.

– Поздравляю! – сказала старушка. – Теперь ты знаешь на собственном опыте, что такое второе дыхание.

Мила улыбалась. Она чувствовала себя так хорошо, как никогда.

– Жарко очень. Может, снять футболку? – попросила она старушку.

– Нельзя. Вокруг летает прорва комаров и мошек. Стоит только раздеться, они тут же накинутся на тебя, целыми кучами забьются в глаза, в нос и уши, вопьются в тело и обглодают до костей. Нас спасает одежда, которую я вымочила в специальных травах, запах которых и отгоняет всю эту поганую нечисть. Иначе они бы нас уже сожрали.

Наконец старушка остановилась и присела в тени на поваленное дерево, Мила устроилась рядом.

– Мы здесь передохнем малость, а потом пройдем к озеру. Оно совсем рядом. Ты увидишь такую необыкновенную красоту, которую прежде тебе видеть не приходилось.

Они посидели немного, отдыхая и охлаждаясь в густой тени сосен.

– А как же я буду купаться, если нельзя раздеваться, прямо в одежде? – спросила озабоченно Мила.

– Одежду мочить нельзя, иначе запах трав потеряет силу. Купаться ты будешь голой. Рядом с озером и в самом озере они тебя не тронут, так как озеро издает такой сильный запах, что вся нечисть за несколько метров к нему боится приближаться.

– Может, уже пойдем? Не терпится взглянуть на него.

– Ишь ты, прыткая больно. Дай мне чуток отдохнуть, чать, не молоденькая по тайге-то с тобой козочкой скакать.

– Вот только не надо прибедняться. Я за тобой еле успевала, и если бы не открывшееся вдруг второе дыхание, упала бы и уже встать не смогла. А ты так вперед мчалась, что и молодой за тобой не угнаться.

– Не те уже силы, совсем не те.

– Расскажи еще об озере.

– Неземной красоты это Святое озеро, сама сейчас увидишь. Оно маленькое, но глубокое, и всегда теплое, так как под землей бьют горячие целебные источники. Даже самой лютой зимой озеро не замерзает совсем, только покрывается тонким льдом. Оно здоровье дает, от всякой скверны очищает. Но жить возле него невозможно простому человеку, особенно который с грехами большими. Такая сильная чистка идет, что он не выдерживает и погибает. И смотреть на озеро подолгу тоже нельзя, тут же где-нибудь заболит. Потому как только человек начинает молиться на эту красотищу, озеро тут же его к себе и забирает. Молиться разрешается только на Бога. А еще у озера секрет есть.

– Какой секрет? – Мила с любопытством уставилась на старушку.

– Оно может выполнить одно желание.

– Только одно?! – разочаровалась Мила.

– Зато самое заветное.

– А если у меня много заветных желаний?

– Это в тебе эгоизм говорит. Самое заветное желание может быть только одно. Потому оно и зовется заветным. Заветное – значит сокровенное, тайное и свято хранимое. Озеро не может также сделать тебя богатой. Но оно поможет сделать тебя счастливой. Однако есть определенное условие при загадывании желания. Это желание должно касаться другого человека, а не тебя.

– Не поняла! Это как же так?

– Ты можешь просить только за другого человека.

– Ничего себе! Ты же сказала, что это мое самое сокровенное желание.

– Вот ты сейчас правильно сказала – «ничего себе»! Твое желание должно касаться другого человека. Потому оно и сбудется, что ты не для себя просишь, а для кого-то.

– Тебе не кажется, что ты сама себе противоречишь? Это же мое желание. При чем здесь кто-то другой? Ты меня за дурочку принимаешь?

– Нет. Скорее я считаю тебя слишком умной. Можно быть и попроще.

– Да уж куда проще – в самой глуши живу.

– Дурь не разбирает, кто и где живет. Везде достанет.

– Ну хорошо, – примирительно сказала Мила. – Значит, я должна попросить озеро за другого человека?

– В том-то и суть, что эгоистических желаний оно не выполняет. Ну что – идем дальше?

– Идем. Вот только где наш сторож, где Алтай? Всю дорогу я его не видела.

– Как это не видела? Да он постоянно возвращался и проверял, не заблудились ли мы, не сошли ли с тропинки.

– Так мы что же, всю дорогу по тропинке шли?! – изумилась Мила.

– Разумеется. А ты думала, что я сдуру по лесу петляю или заблудилась? В лесу много всяких троп, даже у каждого зверя – своя, и все стараются по чужим не ходить, чтобы ненароком не встретиться.

– И у медведя своя тропа? – Мила испуганно огляделась.

– И у медведя. Какая же ты у меня болтушка. Пойдем скорее, нас уже Алтай у озера дожидается. – Они поднялись и двинулись дальше. – Если бы на нашем пути оказалась какая опасность, Алтай тут же бы подал голос. Он ведь не пустобрех какой – зря лаять не станет. Это ты его не видела всю дорогу, а он за нами постоянно наблюдал и присматривал, словно за детьми малыми. Умнее собаки мне встречать не приходилось.

Они прошли совсем немного, и – о, чудо! – тайга вдруг расступилась и открыла перед ними свою надежно спрятанную среди сосен тайну: Святое озеро потрясающей красоты, которое засверкало отрадным видением. Зеркальная гладь его отражала ясное голубое небо, ослепительное солнце и растущие по берегам кустарники, усыпанные прекрасными яркими цветами: нежно-желтыми, белоснежными и пурпурно-красными, издающими необыкновенно душистый и терпкий запах. Сам воздух вокруг озера пропитан чудесными ароматами свежести и чистоты, вода переливается на солнце всеми цветами радуги и ласково манит к себе, предлагая путницам окунуться в нее с головой, забыть про все беды и горести, испытав неземное блаженство и истинное счастье душевного и физического очищения. И устоять перед этим призывом не сможет ни один смертный.

Мила оставила на земле корзины и, словно загипнотизированная волшебством природы, направилась к озеру, на ходу раздеваясь и физически ощущая, как оно притягивает ее. Долой все страхи и сомнения: подобная неземная красота просто не может быть опасной.

Она погрузилась в воду и тут же забыла обо всем на свете. У Милы было только одно стремление: бесконечно плавать в этой ласково обнимающей ее водной стихии, приносящей избавление от духовной и физической боли, освобождающей от губительных мыслей и страстей. И настолько ей было хорошо и радостно, что она невольно выразила свое самое сокровенное желание: «Ах, если бы мой ребенок мог когда-нибудь увидеть белый свет и ощутить все, что сейчас ощущаю я!» Мила тут же представила, как он плавает рядом, смотрит на мир мамиными изумрудными глазами и его переполняют такие же чувства радости и любви.

Мила плавала бы еще бесконечно долго, погруженная в мечтания, если бы неожиданно рядом не появилась огромная лохматая голова Алтая, который глухо рыкнул на нее, давая понять, что пора возвращаться на берег. Пришлось подчиниться.

– Господи! Хорошо-то как! – произнесла Мила, выходя из воды. Сейчас она готова была обнять весь мир. «Господи, я люблю Тебя! – думала она. – Я так люблю Тебя, что мне даже страшно становится! Неужели Ты тоже любишь меня, несовершенную?! Прости меня, Господи! За все прости!»

Она подошла к старушке и присела на пенек, подставляя лицо солнцу и ожидая, пока тело обсохнет, затем принялась одеваться, не спуская глаз с озера.

– Как хорошо, что мы пришли сюда. Я чувствую себя почти счастливой.

– Это в тебе любовь просыпается. Оттаивать начинаешь. Словно Снегурочка.

– Бабушка, ну что ты такое говоришь! Снегурочка-то в сказке растаяла – забыла?

– Она растаяла потому, что любить не умела.

– Но ведь она же потом научилась и полюбила Мизгиря.

– Полюбить-то она его полюбила, но не от чистого сердца, а с помощью волшебства своей матушки Весны. А еще из зависти к чужой любви и от ревности, что ее бросили ради другой девушки. Поэтому ни ей самой, ни ее любви не суждено было выжить. – Старушка хитро посмотрела на Милу. – А вот ты в отличие от Снегурочки не растаешь, так как если и полюбишь, то только от чистого сердца: завидовать тебе некому, а ревновать – не к кому. Разве что – ко мне.

– Ну ты, бабушка, и шутница, – рассмеялась Мила.

– Все, душенька, слишком много нельзя здесь находиться. – Старушка закрыла книгу с молитвами, которые читала, пока Мила плавала. – Сначала озеро силы дает, а если пожадничаешь – твои начнет забирать. Пора нам. Садись, покушаем скоренько перед дорогой. Поедим, да и пойдем обратно с Богом.

Старушка разложила на белом полотенчике незатейливую еду, и для Алтая, развалившегося возле них в тени дерева, нашлась вкусная косточка. Мила за обе щеки уплетала хлеб и сыр, не спуская глаз с удивительного озера.

– Бабушка, я никогда в жизни не ела такого вкусного хлеба, – сказала она старушке. – Мне даже кажется, что он пахнет медом.

– Так и есть, – заулыбалась старушка. – Я кладу в тесто немного меду. Это самый полезный хлеб на свете – медовый. Рецепт еще от моей бабушки сохранился. Вот вернемся, я тебя научу, как его печь.

– А готовить меня научишь?

– Научу, конечно. Всему тебя научу, что сама знаю. Не с собой же мне свои знания уносить.

– Если ты будешь о смерти вспоминать, я снова в тайгу убегу.

– Это я так, к слову пришлось. Не бери в голову. Разве ж я тебя оставлю, касатку?! Да ни в жисть!

– А Алеша не боится в лес без Алтая ходить? – вдруг спросила Мила.

– Сдается мне, что за смертью он в тайгу ходит.

– Что ты такое говоришь?! – возмутилась Мила.

– Мучит его что-то, боль какая-то душевная гложет, покоя ему не дает. Видимо, виноватым себя в чем-то считает, простить себе не может. Вот и ищет для себя наказание в тайге. Ты бы поговорила с ним. Только ласково, терпеливо и ненавязчиво, как бы между прочим. Ну да ты не сможешь! У тебя чуть что, так ты в драку разве что не лезешь.

– Неправда твоя, бабушка! Я сумею.

– Дай-то бог! Он вон как мне с тобой помогает. Так и ему бы самому помочь. Это только с виду он очень сильный, а на самом деле – ранимый. Как и любой другой человек. Поэтому к каждому человеку нужно бережно относиться. Особенно к близким.

Они поднялись и отправились в обратный путь. Мила благодарно оглянулась на Святое озеро и прощально помахала рукой.

– Назад пойдем другой дорогой, сделаем небольшой крюк. Здесь недалеко малинник, а рядом – дупла медовые. Пока я буду малиновый мед собирать, ты наберешь ягод. Сейчас погода жаркая, они уже должны поспеть. Соберем самые первые, а потому и самые крупные. А обратно, хоть и с грузом, все одно будет легче идти после купания.

– Разве ты тоже купалась – я не заметила, – удивилась Мила.

– Да какой тебе заметить. Ты вообще ничего вокруг, кроме озера, не видела, словно тебя кто околдовал.

Алтай бежал рядом, не отставая и не забегая вперед.

Через час они добрались до огромного малинника. Старушка надела на голову шляпу с сеткой, разожгла дымарь, взяла мешок и направилась к дуплам за медом.

– Ты зря-то не стой, – поторопила она наблюдающую за ней Милу. – Иди малину собирай. Нам еще назад сколько идти.

Алтай улегся на мягкую, начавшую желтеть траву небольшой полянки между Милой и старушкой, зорко наблюдая за обеими и чутко прислушиваясь.

Мила подошла к усыпанным спелыми ягодами кустам малины, сунула в рот ароматную сочную ягоду и зажмурилась от удовольствия: вкусно-то как! Лесная малина оказалась гораздо крупнее и вкуснее отборной дядюшкиной. И Мила взялась за работу: одну ягоду в рот, другую – в корзину, третью… тоже в корзину, куда и четвертую. Чем быстрее они управятся, тем скорее пойдут обратно. Все же здесь довольно жутковато. И если бы не присутствие Алтая, она бы умерла от страха.

Какая же идиотка эта Люська: убегать в тайгу хватит ума только у сумасшедшей. Вот Мила ни за какие коврижки и носа бы из дома не высунула… И тем не менее она здесь. Так не одна же, а с бабушкой и Алтаем! Все равно ненормальная! Мила еще быстрее принялась собирать малину, чтобы не давать мыслям воли. Сейчас лучше вообще ни о чем не думать, чтобы зря страху на себя не нагонять. Скорее бы уж ноги отсюда унести подобру-поздорову. Следующий раз ее никаким калачом сюда не заманишь.

Через полчаса одна корзина была доверху наполнена малиной. Мила взяла другую и незаметно для себя углубилась в роскошный малинник, подходящий вплотную к лесу.

Между тем старушка опустошала уже пятое дупло, оставляя немного меда в каждом. Она пускала струйку дыма в отверстие, заставляя пчел покидать незатейливый улей, а упирающихся выметала гусиным крылом. Затем ножом вырезала соты и клала в туески, плотно закрывая их крышками, чтобы не раздражать пчел запахом меда.

Обе, увлеченные работой, не заметили, как пес внезапно вскочил с места и рванул к лесу, быстро скрывшись в густой чаще. Мила услышала только, как зашелестели кусты, в испуге оглянулась, надеясь увидеть Алтая, но пес бесследно исчез.

Тревога с новой силой охватила ее. Она затаила дыхание и прислушалась, но вокруг – лишь шум тревожно колышимых ветром верхушек сосен и звон неумолкающих птичьих голосов. Где же пес? Неужели учуял какую-то опасность? Мила оглянулась на старушку. Та как ни в чем не бывало суетилась возле дупел с медом. Видимо, уже привыкла к неожиданным отлучкам Алтая, надеясь на него, а потому и не переживая напрасно.

Успокоенная видом сосредоточенной на работе бабушки, Мила тоже решила напрасно себя не стращать и переключилась на малину. Охотясь за самыми крупными ягодами, она незаметно для себя пробралась довольно далеко вперед, ближе к поваленным деревьям, и удобно устроилась перед роскошным скоплением поспевшей малины.

И вдруг над ее головой раздался шорох раздвигаемых веток. Мила подняла голову и оторопела: откуда-то сверху, из-за бревна на нее глянула огромная жуткая мохнатая башка – страшная морда-образина с приоткрытой зубастой пастью и широко расставленными черными глазками, разнесенными по разные стороны влажного носа. Мила вмиг лишилась не только способности двигаться, но и способности мыслить. Все ее естество сосредоточилось во взгляде ошарашенно вытаращенных глаз, в которых отражалось возникшее перед ней страшное чудище.

Медведь, видимо, заснувший в малиннике и проснувшийся от шума сломавшейся ветки, также не ожидал увидеть здесь странное чужеродное существо с огромными, глядящими на него пристально глазами, пахнущее тревожно, необычно, но совсем не опасно.

Он уже не раз наблюдал издалека за этими двуногими, но подходить не решался, так как они держались всегда вместе и вели себя очень уверенно. Медведь с любопытством разглядывал слабое на вид создание, дивясь, что оно также ведет себя довольно смело и совсем не собирается убегать, как это делали все звери в лесу, а даже наоборот, слишком дерзко и неотрывно смотрит ему прямо в глаза.

Медведь тут же закосил куда-то вбок, как бы отводя взгляд, и лобастая башка его, плавно повернувшись сначала в одну сторону, затем в другую, исчезла за стволом дерева.

«Это он что же… типа засмущался, что ли?!» – подумала пораженная Мила, не успевшая за это короткое время даже толком осознать произошедшее.

И в это мгновение голова медведя, туловище которого скрывалось за высоким валежником, вновь появилась на том же месте, как будто проверяя, уж не приснилось ли ему это нахальное глазастое нечто?

«Осталось только потереть лапой глаза и взреветь: „А ведь я действительно не сплю!“ – снова промелькнула в голове Милы шальная ехидная мысль. – А может, я тоже того… уже не сплю! Вот сейчас он как разинет пасть, да как вцепится мне в голову!» – окатили ее запоздалым ужасом другие, не менее запоздалые, мысли.

И Мила, непроизвольно набрав в легкие как можно больше воздуха и накрепко зажмурив глаза, разразилась таким пронзительным душераздирающим визгом, что смолкли даже птицы. Не иначе как генетическая память сработала, причем у всех разом.

Когда воздух в легких заканчивался, она снова, не открывая глаз и наотрез отказываясь осознавать происходящее, вдыхала новые его запасы и издавала протяжный звенящий высокочастотный звук. Мила так самозабвенно и что было мочи вопила, вкладывая в крик весь свой страх и ужас, что у нее даже обрывков мыслей не осталось.

Между тем медведь, от неожиданности присевший на зад при первых же тревожных и невыносимых колебаниях воздуха, сначала беспокойно мотнул головой, пытаясь избавиться от оглушительного звона в ушах, затем резко развернулся и исчез за валежником, сердито ломая кусты.

Старушка, услышав дикие крики ненаглядной внученьки, уже неслась к ней со всех ног, готовая защитить от любой беды. Однако, убедившись, что с той все в порядке, а вокруг ни души, принялась трясти самозабвенно голосящую во все горло девушку за плечи, пытаясь привести в сознание.

– Люсенька, что с тобой? Да приди же, наконец, в себя. Что ты так надрываешься, словно чудище лесное увидела? Нет же кругом никого! Раскрой глаза и сама посмотри, – убеждала она Милу, упорно не желающую открывать плотно сомкнутые веки. – Да взгляни же на меня: это я, твоя бабушка. И больше здесь, кроме нас двоих, никого нет.

Однако раздавшийся невдалеке громкий выстрел свидетельствовал об обратном. Мила открыла глаза, испуганно озираясь. Затрещали кусты, и на поляну выскочил тяжело дышащий Алтай со вздыбленной на загривке шерстью. Он тут же бросился к поваленным деревьям и, грозно зарычав, ловко перепрыгнул через валежник и углубился в лес.

Кусты снова заходили ходуном, и на поляну выбежал запыхавшийся Алексей с ружьем наперевес.

– Алешенька, а ты откуда взялся? Как ты нас нашел-то? – бросилась старушка к Алексею с расспросами. – А Люсенька вот чего-то испугалась. У меня от ее страшного крика чуть сердце не выскочило.

Мила стояла бледная, прижав к груди ладони и зябко оглядываясь.

– Что тебя так напугало? – спросил Алексей, подходя. – А я вот решил вас встретить. Посвистел в собачий свисток, Алтай и нашел меня, вывел к вам. Так чего ты так испугалась? – снова спросил он.

– Я уже и не знаю. Мне показалось, что я увидела медведя. Это было всего несколько секунд, – растерянно лепетала Мила и попыталась со всеми подробностями поведать, что с ней приключилось, однако ее рассказ даже ей самой показался настолько невероятным и фантастичным, что она уже начала сомневаться, было ли это с ней на самом деле.

Алексей недоверчиво смотрел на Милу: она даже сама не ведает, что говорит! Если бы ей действительно встретился медведь, то он вряд ли бы оставил ее в живых. Что-то прежде ему в лесу не попадались подобные миролюбиво настроенные звери, которые бы убегали от одного только крика. Он прошел в дальний угол малинника и перелез через поваленные деревья. Внимательно все осмотрев, и в самом деле обнаружил медвежьи следы и клочья шерсти. Вернувшись к ожидавшей его компании, Алексей подтвердил, что медведь за валежником действительно был, но в какое время – сказать трудно.

– Вы что, мне не верите?! – вспылила Мила и вдруг разрыдалась, как маленькая девочка, у которой отобрали конфетку.

Ну почему все, что она говорит, подвергается критике и сомнению? Почему каждое ее слово встречается в штыки, воспринимается как очередная ложь, способствующая привлечению к себе внимания окружающих?

Из-за кустов выскочил Алтай, всклокоченный и явно чем-то недовольный. Он яростно скалил зубы, рыча и оглядываясь, давая всем понять, что за его спиной таится какая-то опасность.

– А ведь Люсенька-то, как ни странно, оказалась права: медведь здесь действительно только что был. Алтай его учуял и бежал по следу, – вынужден был признать Алексей. – Ты видел его, да? – спросил он пса.

Алтай немедленно повернулся в сторону бурелома, за которым скрылся медведь, и сделал несколько шагов, давая понять, что готов в любой момент, если ему прикажут, преследовать зверя.

– Нет, Алтай, пусть медведь уходит. Он не трогает нас – мы не трогаем его. Ты молодец, что вернулся. – Алексей потрепал пса по голове. – До чего мудрый, никогда не станет зря рисковать. Но любую опасность просто нутром чует. И ни за что не вернулся бы назад, если бы нам угрожала хоть малейшая опасность, обязательно ринулся бы в бой. А раз вернулся, значит, медведя уже и след простыл. Вот и ладненько.

То ли от пережитого страха, то ли от такого наглого, на ее взгляд, заявления Алексея Мила разрыдалась пуще прежнего. На этот раз как маленькая девочка, у которой отобрали и вторую конфетку. Это же надо: поверить псу и не поверить ей!

Неожиданно Алексей подошел к Миле и крепко обнял ее, гладя по голове. Мила почувствовала его сильные руки и начала успокаиваться, изредка всхлипывая от жалости к себе. Она вдруг ясно поняла, как же истосковалась по крепким мужским объятиям и сладким поцелуям, которые непременно должны привести к любовным сценам.

Не на шутку разыгравшееся воображение настолько поглотило Милу, что ноги вмиг ослабли, а щеки ярко запылали. Она прижалась к Алексею горящим от желания телом, каждой его клеточкой, уткнув смущенное лицо в его грудь. Оказывается, как хорошо, когда тебя кто-то жалеет! Почему прежде Мила никогда и никому не позволяла этого делать, показывая всем своим видом, что она, вся такая сильная и могущественная, совсем не нуждается ни в чьей помощи, ни в чьем сочувствии? И до чего же это приятно и так женственно – быть слабой! Как же она устала от своей высокомерной жесткости, неистовой самостоятельности и язвительной грубости, которые превращают ее в подобие мужчины.

– Неужели ты думала, я дам тебя в обиду какому-то там медведю? – спросил Алексей ласково-снисходительным тоном и еще крепче обнял ее.

«Лишь бы ты сам меня не обижал, – невольно подумала Мила. – А уж с медведем я как-нибудь справлюсь».

– Вот и хорошо, вот и – слава богу! – радовалась благополучному исходу дела довольная старушка. – Самое главное – жива осталась. А нервишки-то мы подлечим.

– Ну раз все живы-здоровы, двинемся в обратный путь? – заключил Алексей. – Надо засветло успеть, чтобы ночь нас в тайге не застала, иначе комары заживо сожрут. Да и с медведем ночью в лесу лучше не встречаться: стопчет наверняка в этой чаще, и никакое ружье не поможет.

– Так чего же мы медлим? – всполошилась Мила. – Пойдемте же скорее!

Уложив туески с медом в большую корзину, компания бодро отправилась в нелегкий и совсем неблизкий путь. Мила и старушка шли налегке, так как все доверху заполненные лесными богатствами корзины легко, как перышки, нес Алексей. Мила мысленно улыбалась и никак не могла решить, почему ей так легко и свободно: то ли это действие Святого озера, поделившегося с ней целительной силой, то ли крепкие объятия Алеши так окрылили ее, что она не шла, а летела.

Они успели в скит дотемна. Алексей очень ловко почистил рыбу, выловленную еще утром в речке недалеко от скита, а старушка пожарила ее на углях, обучая попутно Милу нехитрым кулинарным премудростям.

Ужинали при свечах. Старушка на радостях, что их поход удался и они благополучно вернулись живыми-здоровыми да еще и меду успели набрать, опередив медведей, а также первой малины умудрились насобирать для варенья, поставила на стол смородиновую наливочку. Они дружно выпили и вкусно закусили необыкновенно нежной рыбкой с аппетитной хрустящей корочкой. И уже поздно ночью разошлись по своим укромным уголкам, весьма довольные друг другом и даже почти счастливые.

Мила впервые за эти дни не пожелала себе проснуться вдалеке отсюда. Почему? Не потому ли, что наверняка знала, что будет с ней в пусть не надоевшем, но таком известном до чертиков «там», и совсем не представляла, что с нею станется в таинственном и, как оказалось, довольно романтичном, хотя и наполненном всякими непредвиденными опасностями, «здесь»?

Старушка еще на озере говорила что-то насчет того, что в Миле начала просыпаться любовь. Неужели она и в самом деле влюбилась?! Впервые в своей жизни!

Впрочем, сейчас от Милы уже ничто не зависит. И желаний ее никто не спрашивает. А если попросить? Тогда – можно она чуть-чуть задержится в своем странном сне?

Глава 8

Свет мой, зеркальце… лучше молчи

Наутро Мила проснулась с надеждой вновь увидеть предмет своей симпатии. Но старушка ее разочаровала: Алексей уже заходил и предупредил, что отправляется в тайгу дня на два. Делать нечего, придется ждать. Они наскоро позавтракали и принялись за медовые соты.

– Вот смотри, – учила старушка Милу. – Кладем рамку с сеткой на глиняный поддон с высокими стенками, распечатываем соты, складывая восковые крышечки в отдельную посуду. Затем нарезаем соты кусочками на сетку, и мед через нее стекает в поддон. После этого кусочки перекладываем на доску с отверстиями, раскатываем скалкой, так как у нас нет медогонки, и мед через отверстия попадает в другой деревянный поддон с высокими стенками. А из поддона будем переливать его в деревянный бочонок. Все очень просто. Ты займись распечатыванием сот и их нарезкой, а я пока пойду бочонок для меда проверю, он у меня уже несколько дней на солнце греется.

Она вышла из дома, и Мила принялась за работу. Столько дел и забот, что времени на всякие размышления и горькие думы совсем не осталось. Кроме добычи меда нужно еще покормить кур и коз, выполоть и полить грядки с овощами, натаскав из колодца воды, затем помочь приготовить обед, заодно поучившись хитрым премудростям кулинарии: как из обычных продуктов сотворить сказочно вкусное блюдо.

Старушка как будто чувствовала, когда нужно Милу спросить о чем-то, лишь бы отвлечь от горьких дум, а потому не давала ей ни секунды остаться одной, чтобы та вновь «не зачудила». Сама же Мила мечтала только о возвращении Алексея, в ожидание которого полностью и погрузилась. А так как до его прихода оставались еще целая ночь и полтора дня, то эти часы она старалась заполнить чем-нибудь полезным, но никак не сожалением о прошлом, недовольством настоящим или грезами о неопределенном и туманном будущем.

Мила сосредоточилась на деле, которое требовало немалого внимания и определенной сноровки. Большой нож, которым она открывала и нарезала соты, все время прилипал к ним и никак не желал отделяться от нарезанных кусочков, когда она пыталась складывать их на сетку. Мила прежде никогда не только не пробовала, но даже и не видела малинового меда. А потому очень удивлялась его белому цвету и совершенно необыкновенному вкусу.

От густого ароматного запаха даже немного кружилась голова, и Мила чувствовала себя слегка опьяненной. Она вдруг вспомнила, как накануне вечером, после выпитого стаканчика смородиновой настойки у нее появились игривые и довольно настойчивые мысли относительно Алексея. Мила ощутила, как щеки снова залил румянец, и оглянулась: как бы бабушка не заметила, уж такая шустрая и сообразительная, будет потом к ней приставать с намеками.

Словно почувствовав, что о ней подумали, в дом вошла старушка. Мила опустила голову, чтобы та не заметила ее смущения.

– Чтобы нож не лип к сотам, макай его в горячую воду. – Старушка поставила на стол тарелку с дымящим кипятком. – Малиновый мед – настоящее чудо природы. Когда цветет малина, пчелы пролетают мимо других цветков медоносных растений, не обращая на них никакого внимания. Цветок малины опрокинут вниз, поэтому пчела, собирая нектар, находится как бы под зонтиком и может работать даже во время дождя.

Старушка внимательно оглядела молчаливую Милу.

– Да ты горишь вся! Это от жары. Но на улице этим заниматься не следует, тут же пчелы налетят, работать не дадут. А пойдем-ка мы с тобой, девонька, на свежий воздух, отдохнем маленько: загоняла я тебя совсем работой. Малинки поедим: я для еды-то специально оставила, а оставшуюся на варенье пустим.

Они устроились на завалинке и принялись за малину. Попутно старушка делилась немудреными женскими секретами по сохранению красоты и молодости.

– Запомни, дорогая моя: самая красивая женщина – это женщина, следящая за собой. Ни один мужчина с той, что махнула на себя рукой, жить нормально не станет, обязательно начнет блудить. Доброе здоровье, как говорится, и на лице написано. Я заметила: ты совсем перестала к зеркалу подходить. А ведь это не дело. Я тебя просто не узнаю: землистый цвет лица, кожа вялая, да еще с красными пятнами.

Мила невольно приложила ладони к лицу.

– Как бы ты ни чувствовала себя, какое бы у тебя ни было плохое настроение, но если ты настоящая женщина, всегда найдешь время уделить себе внимание. Вот трешь на терке морковь, возьми и отложи немного в тарелочку, добавь сметанки – и твоя чудо-маска готова. Нанесла на лицо – и через двадцать минут ты себя не узнаешь. И тебе полезно, и Алешеньке смотреть приятнее. Очень хорошо, что его сейчас нет. Значит, у тебя появилось время привести себя в порядок. Не при нем же тебе красоту наводить?

– Ну бабушка, что ты такое говоришь! При чем здесь Алеша?

– А при том. Самое легкое – махнуть на себя рукой и забыть о том, что ты женщина. Ничего не делать легче, так как всегда можно найти этому оправдание. Труднее отвечать за свою жизнь, за свои поступки, не сваливая вину на кого-то, кто всегда найдется, было бы желание. А вот Алешенька для тебя отличная пара.

– Да с чего ты взяла, что я ему нужна?

– Я же не слепая, вижу, как он на тебя смотрит. Так не будь же глупой, не разочаруй его.

Мила промолчала. Да и что она могла сказать? Что, несмотря на ее симпатию к нему, она собирается использовать его в своих целях? И цели ее гораздо важнее для нее, чем чувства?

– Вон, смотри, – указала старушка Миле на два глиняных горшка, стоящих рядом. – Это самодельная печная воскотопка. Натопим воск и свечек налепим, будет у нас собственное электричество… А чего это мы просто так-то сидим? У нас же есть малина и мед, из них получится прекрасная маска. Я мигом. – И старушка поспешила в дом.

«Она с этими масками носится, как курица с яйцами, – с усмешкой подумала Мила. – А может, ей хочется поскорее сбыть меня с рук? Вернее, свою сумасшедшую Люсеньку. И бабушку чисто по-человечески можно понять: беспокоится за судьбу ненаглядной и единственной внученьки, да и правнуков, наверное, хочется понянчить. Изо всех сил старается… Прямо как мой дядюшка. Оказывается, и у богатых, и у бедных одни и те же заморочки!»

Из дома вышла старушка, неся тарелочку с маской.

– А мы не станем слишком красивыми? – не удержалась Мила от ехидства. – Вот придет Алеша и не узнает нас.

– Как только он увидит тебя, такую красивую, то первым делом подумает о том, что по тебе соскучился, поэтому ты ему и кажешься краше, чем была.

– Выдумщица ты, бабушка. Чего и нет, нафантазируешь.

– Вот и хорошо. Зато выдумки у меня добрые, а потому, даст Бог, и исполнятся.

– А почему мы по тайге плутали, петляли? – неожиданно спросила Мила. – Если бы шли все время прямо, дошли намного быстрее.

– Если бы мы шли прямо, голуба моя, мы вообще бы не вернулись обратно. И по тайге мы не плутали, а обходили болота, которых там превеликое множество.

– Так мы шли по болотистым местам?! – запоздало испугалась Мила. – А если бы мы погибли!

– А если бы мы погибли, то точно бы не вернулись, – улыбнулась старушка. – Но мы же вернулись. Вот и давай радоваться тому, что есть, и не расстраиваться по поводу того, что могло бы быть, если бы…

– А как же медведь?

– Но ведь не сожрал же он нас. Забыла о том, что я тебе молитву в кармашек положила от нападения зверя в лесу? Вот тебя Бог и спас.

– Да, действительно. Не иначе как Бог спас, – вынуждена была согласиться Мила. – Просто чудо какое-то. Пойдем домой. Что-то здесь как-то неуютно стало.

Они умылись из рукомойника и вошли в избу. Предстояло еще заготовить на зиму медово-малиновое варенье холодным способом, выкладывая в глиняные горшки послойно мед и целые ягоды. Старушка уверяла, что именно так делали в старину. Ей виднее. С вареньем провозились дотемна.

Мила ненадолго вышла во двор и устало смотрела на мрачные верхушки еще видимых вдали гигантских сосен, думая о том, что зря она сама напросилась, чтобы ее здесь задержали. Вернувшись в избу, села за стол, наблюдая за пламенем свечи.

– Расскажи мне про медведей. Может, мне в лесу какой-то необычный попался, потому и не съел? Наверное, я ему просто слишком худой показалась и совсем невкусной, – усмехнулась Мила.

– Ну вот что ты с ней будешь делать: опять мелет, сама не знает что! Язык у тебя без костей.

– У тебя, между прочим, тоже, – не удержалась Мила.

– Не придуривайся, что не поняла, о чем я. И в кого ты у меня такая языкастая?

– Она еще и удивляется! В тебя, конечно. Так ты расскажешь мне про медведей?

– Так вот, слушай! – тут же начала старушка, вмиг забыв о споре. – Выходя в лес, всегда следует помнить, что на пути может встретиться медведь-хищник. Тот медведь, что в зоопарке, мало напоминает своих диких собратьев. Только во время кормежки он способен внушить уважение и, очнувшись от обычной вялости, может рыкнуть по-звериному. Видела я их в клетках. Однако они хоть и кажутся безобидными, а беды могут натворить не меньше. И все же медведь, живущий в лесу, намного опаснее. Потому как сам себе хозяин и никак от людей не зависит. Он очень сметлив и обладает силой семи крепких мужиков. Когда в лесу много орехов и ягод, медведь довольствуется ими.

– Так, значит, это он от малины такой добрый?

– От малины тоже. Но не добрый, а сытый. А вот в неурожайные годы, я слыхала, медведь даже на людей бросается. У него в тайге нет врагов, кроме человека. Поэтому медведь старается с ним не встречаться. А вот голод может заставить хозяина тайги напасть на человека.

– Значит, нам повезло, что год выдался урожайный? Вот спасибо, успокоила!

– Медведь только кажется неповоротливым, – продолжала, увлекшись рассказом, старушка, – однако передвигается очень быстро и бесшумно. Может даже бежать, как хороший скакун. А когда выходит на охоту, учитывает и направление ветра, и дальность расстояния, и даже то, какая у него под ногами почва.

– Таких медведей не бывает!

– Не хочешь – не верь. Но знать об этом не помешает. Всегда лучше знать, чем не знать.

– А лучше ли? – спросила Мила, вглядываясь в черноту ночи за окном. – Что-то Алтая сегодня нигде не видать.

– Так его Алеша с собой забрал. Это для него праздник – в тайгу сходить.

– Для кого – для Алеши?

– Для Алтая. Он ведь необычный пес. Ему нужны простор, движение, тренировки, проверка на выносливость. Иначе он будет рыхлым и вялым, начнет линять, жиреть и болеть.

– Надо же – прямо как человек! А что у него за необычный ошейник? И уши почему-то подрезаны, – пожалела Мила пса.

– Потому что Алтай – волкодав. А железный ошейник с длинными острыми шипами нужен для защиты его шеи от звериных зубов. Волк ведь, когда нападает, сразу за шею пытается ухватить. А так и ошейник спасает, и густая грива из жесткой шерсти, которая сразу забивает пасть волка при нападении. А уши ему купировали еще в щенячьем возрасте, так как они очень чувствительны к боли. Даже когда Алеша в скиту остается, Алтай все равно выходит в тайгу, рыскает вокруг скита – стережет нас. Он без работы валяться на солнышке не станет. Всегда в движении, потому такой сильный и ловкий. А знаешь, как он с волками сражается? Не душит волка, а сбивает его с ног страшным ударом плеча на полном ходу, и волк катится по земле со сломанным позвоночником.

– Не может быть! – поразилась Мила.

– Точно, – подтвердила старушка. – Алешенька рассказывал, а он врать не будет. Лучшего охранника, чем Алтай, и сыскать невозможно.

– А с медведем он сможет справиться?

– Не знаю. Думаю, сможет. У него храбрости и на медведя хватит.

«Если бы медведь вчера напал на меня, никакой Алтай не помог бы, – подумала грустно Мила. – Ну и пасть у этого чудовища! А башка размером с бочку – просто жуть какая-то! – Она поежилась. – И все же я жива. Здесь точно без Бога не обошлось».

– Лучше, конечно, летом по тайге не шастать, кого только не встретишь!

– Кого не встретишь? – тупо спросила Мила.

– Да кого угодно. И не только медведя. Могут и волки дорогу перегородить, они обычно стаями бегают и нападать не боятся. И лоси по лесу бродят здоровенные, и рысь тоже – не приведи Господи! А можно и на лешего наткнуться.

– На кого?! – рассмеялась Мила. – Бабушка, да тебе бы сказки писать, сочинять хорошо умеешь, даже заслушаешься.

– Не сказки это – сама видела.

– Тебе померещилось. А когда кажется, креститься надо.

– Потому и жива осталась, что крестилась да молитвы читала. Однако я тебе об этом уже рассказывала. – Старушка подозрительно посмотрела на Милу.

– Да забыла я уже, – вздохнула Мила. – Память-то – девичья. К тому же дурочка я у тебя, помнишь еще? Вот и страдаю от забывчивости.

– А молитву хоть одну помнишь? Ведь я тебя учила.

– Ни одной не помню. У меня после обмороков как будто кто все стирает. Обо всем забываю, что со мной происходит, – сказала удрученно Мила и мысленно добавила: «Помню только, что я не Люська, а Мила Миланская. Но тебе, бабушка, лучше не знать об этом, чтобы тебе опять плохо не сделалось».

– Ничего страшного, память мы тебе наладим, молитвы заново выучишь. А то словно нехристь какая.

«И то – нехристь, – согласилась Мила. – Живу в столице рядом с храмом Христа Спасителя, однако ни разу не нашла времени зайти не только помолиться, но и свечку поставить. Хотя бы за свое здоровье. А еще крест на шее ношу».

Мила потрогала на груди маленький деревянный крестик на суровой нитке. А ведь у нее был бриллиантовый, на золотой цепочке. Кто теперь его носит? Мила со своим крестиком никогда прежде не расставалась. А они его сняли, чтобы вытравить из ее памяти прежнюю жизнь. Чтобы ничто уже не напоминало о ней.

Неужели они и в самом деле думают, что она смирилась?! Она, Мила Миланская! Да разве Мила когда-нибудь забудет свою разбитную великосветскую жизнь? Ни за что на свете! Надо только усыпить их бдительность и выбраться как-то отсюда. Ах, как же она соскучилась по своей воле вольной, по красивой жизни, по пенистой душистой ванне, по огромной кровати с золотистыми простынями из натурального шелка, по дорогущей модной одежде известнейших мировых дизайнеров. А главное – по самой себе в этом вечном празднике жизни. Теперь даже в зеркало на себя не хочется смотреть. И на кого она стала похожа!

На глазах выступили слезы, и Мила отвернулась, чтобы старушка не заметила. Ни к чему лишние вопросы. Надо терпеть. Сделать вид, что все идет так, как должно, и искать выход. Он есть, она это точно знает. Алеша – вот ее единственная надежда. И Мила сделает все возможное и невозможное, чтобы он поверил ей и помог выбраться отсюда.

– Бабушка, когда Алеша придет?

– Когда придет, тогда и придет.

– Бабушка, а он умный?

– Не то слово! Даже очень умный. И добрый.

– И как он не боится один в тайгу ходить, ведь может там погибнуть?

– Не погибнет, – уверила старушка. – Я ему в дорогу записочки с молитвами дала: от блуда в лесу, чтоб не утонуть, чтоб зверь какой не напал. У тебя в кармане тоже есть. Смотри не потеряй и всегда носи с собой. Береженого – и Бог бережет.

«Какая беспросветная чушь!» – подумала Мила и снова перевела разговор на интересующую тему:

– И зачем он в эту тайгу постоянно ходит?

– Ему, милая, одному сейчас нужно побыть. Гнетет его что-то, гложет. Тоска-кручина на его сердце лежит.

– Какая тоска?

– У каждого своя, милая, – задумчиво сказала старушка. – Вот и он пришел сюда в скит не просто так, а чтобы душу свою спасти, вытащить из бесовской мирской суеты. Пойдем-ка, красавица, на боковую, что-то мы сегодня с тобой припозднились.

«Алеша пришел в скит, чтобы спастись от бесовской мирской суеты, – думала грустно Мила. – А я рвусь из скита, как ненормальная, чтобы снова окунуться в эту самую бесовскую мирскую суету. И нам с Алешей совсем не по пути. Он для меня – всего лишь средство, чтобы добиться цели».

Она зажгла свечу и поставила ее на табурет, не преминув полюбоваться деревянным подсвечником, который вырезала сама из обрезка березового бруска. Несмотря на то что подсвечник получился немного кособоким, она им ужасно гордилась и считала чуть ли не произведением искусства. Присев на кровать, заглянула в зеркало, пытаясь в его тусклом отблеске разглядеть свое отражение.

– Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи, – прошептала не без ехидства Мила, глядя на себя с усмешкой. – Как мне снова стать королевой? Как вернуть свое королевство, трон и корону?

Дыханием всколыхнулось пламя свечи, испуганно заметались по стенам тени, и на Милу глянуло из зеркала, чуть запотевшего от ее дыхания, злобное лицо с пристальным сверлящим взглядом, устремленным прямо в душу, с оскаленным в презрительной улыбке ртом.

Мила вздрогнула и отпрянула от зеркала. Может, это всего лишь разыгравшееся воображение? Впервые она подумала о себе как о ком-то постороннем: а ведь эта особа в зеркале способна даже убить ради достижения цели! Ее ничуть не обрадовало такое открытие. Оказывается, она совсем не знала себя. А потому не была готова к столь страшному откровению.

Нет-нет, Мила не согласна! Она гораздо лучше, терпимее, сострадательнее. Во всяком случае, в последние дни. И совсем не способна на… Однако что-то там внутри нее уже утверждалось в мыслях, что Мила увидела в зеркале самую сущность своей глубинной натуры, ее правдивое естество.

Милу охватил жуткий страх от мысли, что, если она попытается заснуть, то снова увидит свое истинное «я», которое поразило ее до глубины души. Какое-то время она сидела недвижно, обхватив голову руками, но усталость взяла свое: стоило лишь лечь в кровать, как Мила мгновенно погрузилась в крепкий сон. Без сновидений. Как сумасшедшая. А может, она просто не помнила, что ей снилось. Такое тоже бывает.

Глава 9

Нашла коса на камень

Весь следующий день Мила была занята каждую минуту: старушка не давала ей возможности задумываться и мысленно забываться. В редкие минуты отдыха она рассказывала Миле о тайге:

– Много здесь бездонных болот и трясин. Даже не всякий опытный путник способен выбраться из тайги. Это уже кому как повезет. Вот, например, моховое болото. Когда человек попадает в него, оно у него под ногами ходуном начинает ходить, а под мягким зыбуном – топь. Бежать без оглядки нужно от такого страшного места, иначе не миновать гибели. А еще очень опасна вадья – такая круглая полынья, а по краям торфяной слой. Не приведи Господи ступить на нее – тут же засосет в бездну. Но ее-то издалека можно разглядеть, потому и обойти. А вот самая в тайге гибельная и опасная – так это чаруса. Выберется путник с большим трудом из глухого леса, глядь – а перед ним необыкновенно красивая цветущая поляна. И такая на ней сочная да свежая изумрудная трава – ну прямо персидский ковер! А цветов красотющих – видимо-невидимо! Так и хочется прилечь.

– И что?! – Мила даже дыхание затаила от волнения.

– Манит к себе поляна путника, уговаривает: «Приляг, отдохни на моем пушистом ковре! Ты же так устал! Собери цветы, положи вместо подушки под голову, и твой сон будет крепок и сладок! Отдохнешь и дальше отправишься». И путник соглашается. Он делает лишь шаг к поляне – и тут же проваливается в бездонное озеро. Вот как! Даже крикнуть не успевает, даже всплеска после него не остается. Все тихо и мирно, как было до него. Так и пропадет путник навеки. И никто уже не поплачет над его могилкой, так как могилка его вовек останется никому не известной.

– Значит, нужно обходить все цветочные поляны в тайге, – сделала вывод Мила. – А лучше вообще по тайге зря не шастать.

– Ты рассуждаешь, как ниндзя, – улыбнулась старушка. – Что делает ниндзя, когда ему угрожает опасность? – спросила она и сама себе ответила: – Когда ниндзя чувствует, что ему угрожает опасность, он не выходит из дома.

– А про ниндзя-то ты откуда знаешь? – удивилась Мила.

– Алеша рассказал, когда я его стала тайгой стращать, – улыбнулась старушка. – А еще говорят, что по ночам на болотах бесовские огни горят, и место это нечистым называют. В скиту рассказывают, как один молодой монах как-то задержался на охоте и возвращался уже ночью. Полнолуние было. Луна яркая светила. И светло было, точно днем. Вот идет он мимо болота и вдруг видит прекрасную деву: личико беленькое, глаза огромные васильковые, ресницы пушистые длинные, брови дугой изогнуты, голую грудь прикрывают лишь длинные черные волосы, а в них цветы вплетены. В общем, красота неземная! Лишь губы у нее малость бледноваты. Сидит это она вся такая голая в огромном белоснежном цветке кувшинки и зовет молодого монаха, манит к себе стройной ручкой – соблазняет, значит, броситься в ее бесовские объятия. И голосом этаким нежным и сладким зазывает, обещает ласки неземные, горы золотые.

– А он что?! – Мила даже глаза округлила от любопытства.

– А то: испугался очень. Сначала застыл от страха, с места двинуться не может. Перекрестился с трудом, молитвы начал читать, его и отпустило. И только он собрался было бежать от той девы без оглядки, как она плакать начала, жаловаться, что солнышка никогда в своей жизни не видела. И если он ее возьмет с собой и покажет ей это самое солнышко, то любить она его будет вечно и бесконечно. И снова ручки свои белые прекрасные тянет к нему, груди пышные открывает. Екнуло тогда у молодого монаха сердце, он и шагнул к ней. А она в тот же миг рядом и оказалась. Обвила его прекрасными ручками да с собой в бездонную пропасть и утянула. И погиб молодой монах ни за грош.

– Так он утонул, что ли? А как же молитвы?

– Не помогли. Веры, видать, был несильной.

– И это кто-то видел? – Мила подозрительно посмотрела на старушку.

– Никто не видел.

– Ну ты бабушка, даешь! Раз никто не видел, так откуда взяли, что его дева к себе в пучину забрала? Брехня все это! – заключила Мила.

– Вольному – воля: не хочешь – не верь, – пожала плечами старушка. – Но лучше знать про такую напасть, чем не знать. А вот с осени крещеному человеку нечистой силы уже бояться не стоит, так как засыпает она мертвым сном. Вот только леший никак не угомонится, спать ему, вишь, не хочется. Так и рыскает по лесам, так и рыскает. Деревья зря ломает, зверье пугает. И так до самого Ерофеева дня. Не приведи Господь тогда человеку с ним встретиться – запутает, заморочит так, что тот из лесу уже выйти не сможет. И так будет до тех пор баловаться, пока его Ерофей-Офеня по башке лесиной не хватит. Вот уж тогда он успокоится и пойдет под землю. Заснет аж до весны. Пока весна землю парить не начнет. Так что болота не страшны только зимой. Так как их льдом сковывает и снежным пологом покрывает.

– И откуда ты все это знаешь? – подозрительно посмотрела на старушку Мила. – Опять Алеша рассказал? Или видела собственными глазами?

– Нет, сама не видела, врать не стану. Но люди говорят. А я верю… Отдохнула? Тогда пойдем за дела браться.

И они снова принялись за работу, которой было невпроворот. Впрочем, как и всегда, когда полным ходом идет подготовка к суровой зиме.

Как бы долго для Милы ни тянулось время, все равно наступил тот долгожданный момент, когда на пороге появился он – тот, кого она ждала так терпеливо и так самозабвенно.

Поздоровавшись, Алексей прошел к столу и сел напротив Милы, ставя на пол тяжелый, до отказа набитый рюкзак. Старушка тут же захлопотала, накрывая на стол.

– Как вы тут, без меня? Все нормально? А я вот для вас рыбки наловил и дичи настрелял.

– Заждались тебя совсем, – заявила старушка. – Вот, Алешенька, поешь щец, Люсенька сама варила.

– Я только помогала, – тут же засмущалась Мила.

– Все равно вкусные получились, – сказала, не задумываясь, старушка. – Пойду Алтая покормлю да с трофеем разберусь. А вы тут пока покалякайте. – И старушка, прихватив с собой рюкзак, вышла из избы.

Мила сидела молча, а чтобы не смущать Алексея, пока тот ел, поставила перед собой чашку с малиной и медленно, по одной ягодке, клала себе в рот, наслаждаясь чудесным вкусом и украдкой посматривая на предмет своей симпатии. Казалось, Алексей совсем не обращает на нее внимания. Но иногда он поднимал голову, и они встречались взглядами.

Еще вчера Мила просто с ума сходила от желания видеть его, говорить с ним. А теперь была холодна и как будто даже равнодушна. Может, потому что слишком долго ждала и ее чувство потеряло остроту и силу? Если так, то оно совсем не настоящее. Но ведь этого просто не может быть! Тогда в чем дело? Обиделась, что желания ее королевского величества не исполняются мгновенно, а потому высокомерное эго Милы Миланской приняло надменную позу и теперь требует морального удовлетворения? Это больше походило на правду.

– Покормила Алтая, – доложила старушка, войдя в дом. – И трофей до завтра пристроила в погребке. Сегодня-то уже стемнело, так завтра его до ума и доведем. Вы тут сидите разговаривайте, а я, пожалуй, пойду прилягу у тебя, Люсенька, – обратилась она к Миле. – Что-то приустала я сегодня. Как соберешься спать, разбуди меня.

– Нет, бабушка, спи у меня, а я здесь устроюсь.

– Ну и ладненько, – согласилась старушка, вошла в комнату Милы и плотно прикрыла за собой дверь.

– Почему тебя не было так долго? – капризно и несколько высокомерно спросила Мила, как только Алексей поел.

– Так получилось, – неопределенно ответил Алексей. Ее тон явно ему не понравился, но он и виду не подал. – Захотел побыть с Богом наедине.

– Зачем? – удивилась Мила.

– Нам есть о чем поговорить.

– О чем, например?

– Обо всем понемножку. Господь жаждет общения и часто напоминает о Себе, стучась в наши сердца. Но горе наше в том, что мы не очень-то внимательно прислушиваемся к голосу Божьему.

– Ты это серьезно?! – Мила сердито уставилась на Алексея: не хватало еще, чтобы он ей проповеди читал!

– Наша любовь к Богу несовершенна, – продолжал задумчиво Алексей. – Потому что мало кто из нас истинно духовный. Особенно далек от любви тот, кто любит исключительно только самого себя.

– Это ты на меня, что ли, намекаешь? – спросила Мила, готовая немедленно ринуться в бой за свои права на свободу в любви, но Алексей неожиданно встал.

– Я, пожалуй, пойду, поздно уже. Спасибо за щи, которые удались. Несмотря на то что ты помогала их готовить, – улыбнулся Алексей и направился к выходу.

Спесь мгновенно оставила Милу, она растерянно смотрела ему вслед.

– Не уходи, пожалуйста! Мне так плохо одной, – вдруг неожиданно для себя попросила она. – Я тебя очень ждала.

Алексей остановился и, как бы раздумывая, повернулся к Миле. Она тут же вскочила и, не глядя на него, захлопотала у стола, убирая пустую тарелку. Налила в чашку душистого чаю, заваренного на смородиновых веточках.

– Ты еще и чай не пил. Присаживайся. Вот я сейчас и меду в тарелочку положу, – заливалась она ласково пташкой, не веря своим глазам и ушам, не узнавая себя и искренне удивляясь необыкновенной доброжелательности, удивительной добросердечности, которые стали для нее самой откровением.

Алексей, не менее пораженный ее внезапным преображением, сел за стол и принялся за чай. Мила устроилась напротив.

– Расскажи, как ты с Ним разговариваешь?

– Я уверяю Бога в том, что какие бы беды и несчастья ни выпали на мою долю, я буду считать их испытаниями, ниспосланными Им. Что, несмотря ни на что, я все равно верю в Него и люблю Его. Что я ни на кого не обижаюсь и никому не собираюсь мстить.

– Смелое заявление. А если Он поверит?

– Я молюсь, чтобы Он мне поверил.

– И ты думаешь, что это сработает – поможет?

– Когда ты полностью полагаешься на волю Божью, тебе уже все равно, поможет или нет. Поможет – слава Богу! Не поможет – тоже слава Богу! Значит, пока не заслужил, и мне нужно меняться. Что ж, буду меняться.

– И до каких пор ты собрался меняться?

– До тех пор, пока Он мне не поверит.

Мила внимательно смотрела на Алексея. Она как будто впервые видела его. Ишь ты, какой смелый: разговаривает с Самим Богом. И умный, так как уверен, что знает, как себе помочь. И сильный: слабак не стал бы заморачиваться, жил бы в свое удовольствие со своим несовершенным мировоззрением. И, наверное, очень надежный.

«А если он мне все врет! – вдруг словно молнией озарила Милу внезапная мысль. – Если за дуру принимает и только голову морочит? Они все тут меня сумасшедшей считают. Никто ко мне серьезно не относится. Потому и говорят со мной, как с больной. Вот и Алеша тоже со своими странными разговорами. А ведь обещал помочь! Неужели он с моими врагами заодно? А если он – преступник? Если убил кого, потому и прячется в этой глуши?» – Мила заморгала от испуга и отвела взгляд.

– Чего молчишь? – Алексей с усмешкой посмотрел на притихшую вдруг Милу.

– Да вот думаю, а не преступники ли вы тут все, раз в такую глушь забрались? Ведь молиться и в миру не возбраняется.

– Не бери грех на душу – не марай ни себя, ни жителей скита своими дурными мыслями. Молиться же и в самом деле можно везде. Тебе бы тоже начать. Пока жива еще.

Мила побледнела: она права, вот он ей уже и угрожает!

– Ну и дуреха же ты, – вздохнул Алексей. – От себя не убежишь. И нигде не спрячешься. Даже в такой глухомани.

– Ты же сбежал.

– Я не от себя сбежал. Наоборот, хочу себя найти. За собой в тайгу и пришел.

«Ничего себе заявочка! А они еще меня сумасшедшей считают», – подумала Мила, но от сердца отлегло, она даже расслабилась.

– Да и вряд ли преступник будет забираться в этакую глушь. Ему лучше среди людей находиться: затеряться легче. Да к тому же один на один с самим собой он скорее всего не выживет, сам себя сгложет. Чувство вины – штука очень серьезная. Не каждый его выдержит.

– А ты испытываешь чувство вины?

– Уж не проверку ли ты собралась мне устроить?

– Нет. Просто интересно то, о чем ты говоришь.

– Что ж, считай, что тебе повезло. Собеседник мне иногда бывает нужен. Даже не собеседник, а слушатель. Хотя бы для того, чтобы посмотреть его реакцию на мои умозаключения. Говорить сейчас все любят, а вот со слушателями напряг. Так вот, чувство вины свойственно каждому человеку. Мне в том числе. Но ты ведь не о моем чувстве вины хочешь со мной поговорить, а о своем?

– А у меня нет никакого чувства вины. Я ничего такого не натворила, чтобы его испытывать, – вспылила Мила.

– Понятно. Значит, нам не о чем говорить.

– Нет, есть о чем. Вернее, о ком. Обо мне. Я жду от тебя помощи. Ты обещал.

– По-прежнему настаиваешь, что ты – Мила Миланская?

– Я не только Мила Миланская, я еще и умственно здорова.

– Хорошо. Значит, ты хочешь, чтобы я обращался с тобой как с нормальной? – устало спросил Алексей. – Ты действительно этого хочешь? Без всяких скидок на то, что ты себя плохо чувствуешь?

– Разумеется, – поежилась Мила, ожидая подвоха.

– Что ж, сама напросилась. Я в жизни своей не встречал женщины глупее, чем ты.

– Да как ты смеешь так со мной разговаривать! – Лицо Милы вмиг пошло пятнами.

– Смею, смею. Это же надо было кого-то так довести, чтобы тебя сюда запихнули. Если ты подобным образом ведешь себя со всеми, то еще скажи спасибо, что тебя вообще в живых оставили, зачем-то пожалели.

– Но ведь ты тоже здесь.

– Я – другое дело. Я здесь по собственному желанию. И этим уже отличаюсь от тебя, как небо от земли. А вот ты можешь сказать, как сюда попала ты?

– Я тебя ненавижу! Да иди ты…

– Сколько угодно, – сказал Алексей и встал из-за стола, собираясь уходить. – Спасибо за чай, он тоже удался. Несмотря на то что готовила его ты.

– Ты куда? – вскочила Мила.

– Туда, куда ты благодаря своей воспитанности собралась меня послать. Я догадался и иду туда сам. И жду тебя там же в скором времени.

– Извини меня, пожалуйста. Просто я не ожидала, что ты будешь говорить со мной в подобном тоне.

– Я мог бы симпатизировать выздоравливающей Люсеньке. Но я не собираюсь потакать сумасбродной Миле Миланской. А потому, если ты намерена со мной и дальше общаться, тебе придется сменить такое привычное для тебя стервозное поведение на нормальное, человеческое. И без всяких там скидок на твою королевскую звездность. Ни рабом, ни холопом я ни у кого не был и быть не собираюсь. Ты вообще когда-нибудь слышала о смирении?

– И после того, что со мной сделали, ты предлагаешь мне смириться?! – Мила отшвырнула в сторону полотенце, которое держала в руках. – Не дождутся! Я все равно когда-нибудь выберусь отсюда. Выберусь – и со всеми рассчитаюсь!

– А если не выберешься?

– Да быть такого не может! Это ты здесь застрял на веки вечные. Да, кстати, а как ты отсюда собираешься уйти, когда поймешь, что пора возвращаться к мирской жизни?

– Как пришел, так и уйду, – с монахом-проводником. А значит, только по весне.

– Это ты так сейчас пошутил? – Мила бессильно опустилась на лавку.

– Какие уж тут шутки? Зима на носу, а зимой он сюда не пойдет.

– Но еще середина лета!

– Это сегодня лето. А завтра может выпасть снег. Я понимаю, в это трудно поверить, – пожалел Алексей Милу. – Но отсюда действительно нельзя выбраться до весны. Так что свои планы на скорое возвращение тебе придется отложить.

– Этого не может быть!

– Ну хорошо, допустим, что у тебя появится возможность…

– Это правда? – с надеждой спросила Мила.

– Нет, неправда. И все же – что ты будешь делать?

– Я хочу вернуться обратно, в свою жизнь, и посмотреть, как они без меня обходятся. Вернее, как они смеют без меня обходиться?!

– А что ты хочешь увидеть? Что твое место пусто и тебя везде разыскивают? Если бы искали, давно бы нашли. Хотя нет. Здесь точно не найдут. Этот священный уголок только для посвященных. Потому-то и удивительно, как ты умудрилась сюда попасть, да так, что ничего не помнишь. Кстати, а ты не подумала о том, что твое место там уже кем-то занято?

– Это как же?! – Возмущению Милы не было предела. – Это кем же?!

– Да хотя бы Люсенькой. Тебя не удивляет, куда она-то подевалась? А вас, случаем, не в монастыре еще поменяли местами, когда бабушка с Люсенькой в скит собрались? Ведь это могло произойти только там. Может, тот мужик седой, о котором рассказывала бабушка, для того и заинтересовался Люсенькой, чтобы избавиться от тебя? Тогда у него получилось как нельзя лучше: тебе – никто не верит, а Люсенька – рада-радехонька, что вернулась в свой прекрасный мир. И уверяю тебя, она в нем чувствует себя как золотая рыбка в своем роскошном аквариуме.

– Я ее уничтожу!

– Ее-то за что? Ведь эта сумасшедшая даже понятия не имеет, как оказалась на твоем месте. Наоборот, думает, что вернулась в свою настоящую жизнь, которую у нее кто-то отобрал и присвоил себе. Вот ты, например.

– Что ты такое говоришь?!

– То, что ты ко всему должна быть готова, если хочешь победить. На тарелочке с бриллиантовой каемочкой тебе вряд ли кто победу преподнесет. И, учитывая твое теперешнее положение, бороться тебе придется не на жизнь, а на смерть. А для этого нужно выбросить из головы все сантименты и взглянуть правде в глаза.

– Это какой же такой правде?

– Там, в другой твоей жизни, хотят обойтись без тебя. И, похоже, успешно обходятся. Но раз тебя все-таки оставили в живых, то есть вероятность, что они за тобой еще вернутся. Когда исполнят все свои запланированные относительно тебя намерения. И тогда… – Алексей замолчал.

– Что – «тогда»? – Мила испуганно уставилась на него.

– Тогда эта странная история с твоим перемещением в другое измерение для тебя закончится, так как ты им уже не будешь нужна. А потому они не станут тебя вытаскивать отсюда. Ты останешься здесь навсегда. Живая или мертвая. Ты же не думаешь, что с тобой кто-то шутки шутит? Все гораздо серьезнее.

– Мне все время кажется, что я сплю, – сказала задумчиво Мила. – И каждую минуту жду, что наконец-то проснусь и снова попаду в свой привычный роскошный мир, где так непросто и в то же время так чудесно и прекрасно. Почему у меня это отняли?

– Чтобы не отнимали, учись отдавать сама.

– Это как? Я сама должна отказаться от своей жизни? Какая беспросветная чушь! Да ты просто сумасшедший! Это ты можешь позволить себе отдать все, потому что у тебя ничего нет. Так что свои бредовые идеи можешь оставить при себе!

– Если хочешь быть в гармонии с природой, может, не стоит так уж рьяно тянуть к себе счастье, а следует часть его, притом самую лучшую, вернуть? Может, для того, чтобы спасти свою душу, тебе следует осознанно пойти на ущемление своих желаний и своей жизни? В противном случае у тебя все отберут насильно. Вернее, уже отобрали.

– Ты сам-то хоть понимаешь, о чем говоришь? Да с чего ты взял, что гибнет моя душа! И почему я должна отказываться от своей жизни? Это моя жизнь и ничья больше! Моя! Я не хочу ее менять! И уж тем более не хочу свою жизнь отдавать кому-то, а особенно этой сумасшедшей Люське, которая неизвестно откуда появилась в моей прекрасной жизни и перевернула ее с ног на голову. Ну, Люська, гадина, только попадись мне на глаза! Не рада будешь, что на свет народилась! Я сама создала для себя мою роскошную жизнь, мне ее никто даром не дал и не подарил. Создала для того, чтобы иметь все, что мне хочется, когда хочется и в неограниченном количестве. Я слишком много работала и теперь хочу пожинать плоды своего труда.

– А тебе не кажется, что ты их уже пожинаешь, знаменитейшая звездная дива и скандальная телеведущая? Сегодня и сейчас. Да и вряд ли стоит гордиться зарабатыванием денег на собственной похотливости, а также на развращении молодежи, которую ты в своих телешедеврах учишь добиваться успеха и известности любыми способами, вплоть до снятия трусов и ругани матом. Или оскорбление миллионов телезрителей скабрезными выходками ты тоже считаешь нормальным, относясь к людям, как к быдлу? Ну как же, ведь «народ требует хлеба и зрелищ»! Так пусть же «пипл хавает»! Приятного аппетита!

– Уходи! – Мила медленно поднялась из-за стола и стояла бледная, еле сдерживая слезы обиды.

«Да как смеет он судить меня! – думала она, кое-как усмиряя закипающую в ней ненависть, чтобы не выплеснуть ее прямо ему в лицо. – Что он, плебей, лесной человек, может знать о моей жизни, чтобы вот так, походя, одними только рассуждениями о возвышенном и критикой моих популярнейших телепередач полностью перечеркнуть мою жизнь и вычеркнуть меня саму из этой жизни? Никому не вытравить из моего сознания веселых и счастливых дней, о которых я теперь вынуждена поневоле вспоминать как о самых ярких и сказочных сновидениях!»

– Я понимаю, тебе сейчас очень плохо. Но ты должна знать: чем больше мы сосредотачиваемся на цели, тем больнее нам ее терять.

– Уходи! Мои потери – не твоя забота.

– Как знать, как знать. Может, и моя тоже. Тебе здесь никто не поможет, кроме меня.

– Вижу я, как ты мне помогаешь. Готов жизнь мою у меня отобрать. Помощничек!

– Когда-то на римских дорогах впервые были установлены каменные столбы с указанием на них расстояний. Произошло это по приказу Гая Гракха в двенадцатом году до нашей эры. Он измерил все дороги Рима и установил на них через каждые два километра каменные столбы. На каждом столбе он указал расстояние до Рима. И получалось, что все дороги ведут в Рим. Так и возникло устойчивое выражение «Все дороги ведут в Рим». Только вот не в Рим все дороги ведут, а – к Богу. Какую бы ты для себя дорогу ни выбрала, ты все равно придешь к Богу. Рано или поздно, хочешь ты того или нет.

– Это тебя именно здесь про Рим осенило, ваша дремучесть? Еще бы! В этакой-то глухомани еще не то в голову придет.

– Я, пожалуй, пойду.

– Ах, скажите, пожалуйста, какие мы нежные и ранимые, гордые и обидчивые! Нас не поняли, не захотели слушать. А как ты сам со мной обошелся – вместо помощи одни оскорбления! Вот и проваливай!

«А ведь она права, – грустно улыбнулся своим мыслям Алексей. – Мне самому до совершенства, как от земли до неба, а я пытаюсь вразумлять ее. Одно несовершенство пытается учить другое».

– Ну и чего ты лыбишься – прячешь обиду?

– Обижаться на кого-то – себя не уважать.

– Это ж надо, какие мы важные! Да скатертью дорожка, уважающий сам себя господин. Очень нужно тут всякую бредятину слушать. Ты сам-то в это веришь – в то, о чем говоришь? «Barba crescit, caput nescit», – злобно выпалила Мила в спину направившегося к выходу Алексея.

Тот остановился, как от удара, и резко обернулся.

– «Борода отрастает, а голова ничего не знает», – перевел он. – То есть ты хочешь сказать, что моя борода выросла, а ума не вынесла?

– Ах, какие мы умные, даже строчку из латыни наизусть выучили! – ехидно заявила Мила. – И это все, на что ты способен?

– «Mala mens, malus animus», – парировал Алексей.

– Ты хочешь сказать, что у меня злое сердце, злой характер?! – возмутилась Мила.

– И не только. «Margaritas ante porcos».

– Так ты смеешь мне говорить, что мечешь бисер перед свиньями?! – еще больше взбеленилась Мила.

– А еще «In vas pertusum congerere», – заключил Алексей и вышел вон, хлопнув дверью.

После этих слов весь псих с Милы мгновенно сошел. Она без сил опустилась на лавку и сидела растерянная и морально раздавленная.

Как же больно! Почему ей так больно? И сердце разрывается от тоски и безысходности. Почему сразу как будто солнце померкло и ей уже не хочется дальше жить?

«Бездонной бочки не наполнишь!» Несомненно, Алексей говорил о ее пустой голове. Метил в одно, а попал – в другое. И так метко!

Мила действительно – бездонная бочка, которую как ни наполняй, как ни вливай в нее семя жизни, в любом случае все вытечет и испарится. И никогда она не сможет дать еще одной жизни появиться на свет, так как мертвое тело не родит живое. Как только ее жизнь закончится, она растворится во Вселенной, не оставив на земле ни единой своей кровиночки. Потому что бездонной бочки не наполнишь!

– Я – бездонная бочка, – повторяла Мила шепотом, прислушиваясь к словам. – Ах, какое верное, какое четкое определение для меня! Я – сама пустота… Но это же против правил природы! Такого быть не должно!.. Но так есть, и уже ничего с этим не поделаешь. Если можешь – живи с этой болью. Если не можешь… Я – не могу…

Глава 10

Алексей

Он вышел, не оглядываясь. Ярость закипала в нем все с большей силой. Верил ли он в то, о чем говорил? Несомненно, верил! Если бы не верил, его уже давно и среди живых-то не было. Обиделся ли он на ее слова? Бесспорно, обиделся. Ведет она себя крайне вызывающе, даже по-хамски.

Ах вот в чем дело: новоиспеченный «господин гуру» прилепился к чувству порядочности! И теперь его с помощью этой хамки от ненужной ему зависимости отдирают. А ведь он первый назвал ее дурой. И что? Кто-то же должен сказать ей о ее полном нравственном разложении? Должен. Если только она Мила Миланская. А если Люсенька?

Ничего-ничего, пусть обе послушают, обеим полезно узнать о собственной моральной деградации, которую они пропагандируют. Это же надо: полное забвение элементарных правил приличия, никаких границ, дозволено все – дьявольщина, да и только! И не такая уж она и сумасшедшая, как притворяется, любую нормальную за пояс заткнет.

Алексей прекрасно понимал, что обиды и претензии, предъявленные несчастной запутавшейся в жизни девушке, – признак его слабости, доказательство недостатка у него самого энергии, а значит, и явное наличие зависимости. Вот только от чего? Неужели от будущего? Разумеется, об этом свидетельствует его ощущение своей правоты. Во всем! Потому он и относится к ней с пренебрежением. Потому и злится, что она не разделяет его идей и взглядов на жизнь. А зависимость невольно порождает агрессию, причем обоюдную.

Да уж, их бы враждебность друг к другу да в мирных целях.

Выходит, не сумел он правильно поведать ей о своей вере. Далековато ему до совершенства. А еще пытается учить кого-то. Слепой слепому дорогу показывает. И все же, почему ему так больно и на что он так обиделся? Ведь она ему, в сущности, совсем чужой человек, а на чужих – вообще нет никакого резона обижаться. Значит, она ему с какого-то момента уже перестала быть чужой?.. Это он сейчас о чем? Уж не о том ли, что собирается влюбиться?!

Чушь! Да быть такого не может! Хотя, если рассуждать логически, почему бы и нет? Несмотря на то что у нее явно не все дома, она на редкость интересная барышня. Во всяком случае, скучать с ней не придется. А это уже хорошо. По крайней мере, не даст ему расслабиться, так как постоянно нужно держать ушки на макушке, иначе положит его на обе лопатки, он и оглянуться не успеет… Косвенно выражаясь, конечно. Хотя от такой стервозы никогда не знаешь, чего можно ожидать, поэтому – и в прямом смысле тоже.

Ну ты, мужик, и размечтался! Не о том сейчас нужно думать, совсем не о том. Лучше послать ее лесом, да и заниматься своими неразрешенными проблемами. Можно, конечно. Тогда зачем помощь ей обещал? Обещал, было дело.

Рвется птичка на волю и даже не подозревает, какие чудовищные капканы для нее там расставлены. Ее ждет либо психушка со всеми вытекающими из этого последствиями, либо очень богатый и влиятельный противник – заклятый враг, одним словом, который запрятал девушку сюда, в самую глушь тайги с болотистыми трясинами. И совсем не для того, чтобы она отсюда так легко смогла выбраться. Выйти из этой глухомани самостоятельно – все равно что заново родиться. А этого еще ни одному смертному не удавалось.

Как странно: чем больше он с ней общается, тем чаще ему приходит в голову мысль о том, что меньше всего она похожа на бедную деревенскую сумасшедшую. Ну не Мила же Миланская она, в конце-то концов! Тогда – кто? Да какая ему разница!

Чего только не придет в голову от одиночества. А ведь он сам для себя его выбрал. Никто ему сейчас не нужен. В себе бы разобраться. Не до отношений. Прошлое идет за ним по пятам и никак не оставит. Или, наоборот, он никак не простится с прошлым. Ему ли не знать: малейшие теплые чувства к другому человеку – и душа тут же начинает прирастать к нему. Человек становится для тебя таким близким, что поневоле начинаешь внутренне к нему привязываться. И сращиваться душами.

Теперь он точно знает, что, если крепко привязываешься к кому-либо – поневоле ломаешь его судьбу. Да и свою тоже. Недопустимо прилепляться душой к другим людям, особенно самым близким. Это очень плохо заканчивается. В его случае – смертью. И теперь он один на один со вселенской пустотой.

Воспоминания, словно гигантская морская волна, снова накрыли его с головой, утянув своей тяжестью в глубины прошлого.

Он был тогда на пике славы: талантливый, известный и самый востребованный модный художник, необыкновенно искусный портретист. Персональные выставки, в том числе и за рубежом, собственная картинная галерея, роскошная квартира в центре столицы, огромный загородный дом в престижном районе. Но самые большие его жизненные достижения – любящая красавица жена и очаровательный четырехлетний сынишка, которые стали смыслом всей его жизни. Их портретами он увесил все стены квартиры и дома, а себя считал счастливейшим из отцов и любимейшим из мужей. Да так оно, в сущности, и было.

Алексей находился на пике своего таланта. Заказы на написание портретов от самых богатых и знаменитых сыпались на него как из рога изобилия. Портреты, которые он писал, были так хороши, что каждый, лишь однажды увидевший хотя бы одну из его работ, непременно желал быть запечатленным на полотне этого талантливого художника. «Бельский Алексей Михайлович – не только непревзойденный мастер художественного воплощения, но и знаток человеческих душ!» – так вещали о нем все средства массовой информации.

Он на мгновение отвлекся от воспоминаний. Даже не заметил, как вернулся в свою избу и теперь сидел за столом, обхватив голову руками и глубоко задумавшись. Свеча давно догорела, но он этого не замечал. Да и зачем ему свет, ведь услужливая память так ярко высвечивает воспоминания, что впору ослепнуть.

Портреты. Все дело в портретах, которые он писал. Он добивался от изображений не только поразительного сходства с оригиналами, но и необыкновенного совершенства, которого на самом деле у клиентов не было и в помине. Его убежденность в том, что красота спасет мир, заставляла его не только убирать с лиц и тел на портретах все имеющиеся недостатки, но и менять их выражения, характеры, очищая тем самым души изображаемых.

Словно фокусник, у которого вместо волшебной палочки волшебная кисть, он превращал жесткий, циничный и надменный взгляд банкира в заинтересованный и добродушный. Угрюмое и недовольное выражение лица крупного бизнесмена вдруг становилось жизнерадостным и счастливым. Вульгарность и неприкрытую распущенность богатой молодящейся дамы он прятал за удивительной романтической загадочностью. А высокомерие и откровенное чванство высокопоставленного чиновника заменялось добросердечием, нравственностью и порядочностью.

Он давал людям то, чего у них никогда не было, но страстно хотелось иметь, – красоту, доброту, уверенность в себе, значительность, душевность, добродетельность, честность. Каждому – свое. Все получали желаемое, были счастливы и несказанно довольны и изображениями, и художником.

Алексей понимал: никто из них не хочет оставаться истинным собой, однако менять себя не собирается. Не потому ли, что это выше их сил? Да и зачем меняться, если на портрете ты уже такой, каким хочешь быть? Все внешние формальности соблюдены: окружающие видят тебя совершенством, твое сознание принимает новый образ, который соответствует твоим желаниям и представлениям о самом себе, чего же еще-то?!

Как говорится, от добра – добра не ищут. И совсем незачем мучиться сомнениями. Вот он – твой портрет, который говорит сам за себя: ты именно такой, каким тебя увидел со стороны знаменитый художник, увидел и рассказал о тебе всему миру. Ты – совершенство! Ты – идеал! И пусть все рукоплещут и завидуют. Ведь именно это – твоя главная в жизни цель. И совсем не важно, что твое уже до чертиков надоевшее сверхчестное, сверхсправедливое и сверхбдительное подсознание, которое ты давно держишь в черном теле, совершенно не согласно ни с тобой, ни тем более с искусным художником, который, видя тебя насквозь, сознательно затушевывает прущие из всех щелей твоей сущности пороки.

Можно обмануть сознание, но подсознание – никогда. Можно притвориться, сделать вид, вести себя соответственно своему новому образу, но душу этим не очистишь, не избавишь от страданий. Можно обмануть других, но себя – не тот случай. Себя не обманешь, от себя не убежишь. Хотя и здесь ничего страшного: за деньги всегда можно купить все, что хочется. По крайней мере, те удовольствия, которые нужны телу, а ведь это – главное. А если при этом каким-то образом коверкается душа, то происходит это совершенно безболезненно и без всяких усилий.

Ну подумаешь – кто сейчас не без греха? Опускаться на его самое дно даже приятно, а вот развиваться – трудно, болезненно, да и не всякому смертному по плечу. Так стоит ли зря напрягаться? Заплатил деньги – и вот ты уже изображен как высокодуховная и человеколюбивая личность, и не нужно тратить ни душевных, ни физических сил на борьбу со своими низменными страстями. Нужно всего-навсего забыть о душе и подчиниться интересам тела. И жить становится легко, просто и приятно.

Алексей перевернул их представления о самих себе. Глядя на портреты, они смотрели на себя, как в волшебное зеркало, изображающее их лишь в том виде, в каком им хотелось: королями и королевами, святыми и пророками, гениями и мудрецами, красавицами и красавцами. Алексей исполнял их самые заветные желания. И они неизменно получали свой сладостный наркотик для души. Делал он это совсем не для того, чтобы угодить, но из убеждения, что именно красота примирит враждующих и спасет мир от уничтожения.

Бред, конечно. Но Алексей искренне верил, надеялся, что его клиенты, глядя на свои обновленные и совершенные изображения с очищенными душами, начнут стремиться к тому идеалу, который он в них разглядел, отобразил в картинах и тем самым сподвиг их меняться в лучшую сторону.

Сначала все так и было. По городу даже поползли слухи о том, что написанные им портреты обладают целительной силой, которая помогает бороться с недугами. Алексея атаковали толпы поклонников, жаждущих быть изображенными на его удивительных полотнах и исцелиться. Но случилось невероятное. С его клиентами вдруг стали происходить совершенно необъяснимые события.

Известного и очень влиятельного банкира неожиданно для всех обвинили в финансовых махинациях, которые привели очень надежный и перспективный во всех отношениях банк к банкротству. Банкир покинул столицу и выехал в неизвестном направлении, вынужденный скрываться от правосудия и проклинающих его обманутых вкладчиков, потеряв отныне покой, сон и, как следствие, свою семью и здоровье.

Необыкновенно красивая, талантливая и востребованная актриса, выставившая свой изумительный портрет в картинной галерее, к своему ужасу обнаружила, что начинает безвозвратно терять красоту и стареть прямо на глазах. Причем без всяких видимых на то причин. И никакие врачи не только не могли ей квалифицированно помочь, но даже объяснить происходящее.

Молодая очаровательная ведущая самых популярных телепрограмм, красотой, чувственностью и сексуальностью которой восхищались не только мужчины, но и женщины и которая просто славилась своими не совсем невинными похождениями, неожиданно утратила всяческий интерес к противоположному полу. Она сделала для себя вывод, что ее космическая красота достойна лучшей участи, чем быть игрушкой в руках этих грубых и неотесанных особей, называющих себя сильным полом. Молодая девушка резко поменяла ориентацию, а затем, устав носиться с собственной необыкновенной красотой как с писаной торбой и окончательно запутавшись в своих чувствах и душевных переживаниях, попала в психиатрическую лечебницу.

Очень немногим повезло избегнуть наказания судьбы. И только теперь, по прошествии некоторого времени, Алексей начал осознавать чудовищную ошибочность своего восприятия мира, приведшую к таким трагическим последствиям. Дело в том, что на портретах он изображал каждого своего клиента неким идеалом – совершенным воплощением элитного образца homo sapiens. Невольно показывал им их будущее, которое непременно наступит, если они удосужатся работать над собой, меняясь в лучшую сторону. Но тех вполне устраивала привязанность к функциям своих избалованных тел.

Постепенно, глядя на портреты, клиенты начинали испытывать страх, уныние и недовольство собой. Как же так, ведь они заплатили деньги и с помощью своих обновленных лиц и тел надеялись на выравнивание своих искривленных характеров и судеб? Они заплатили за волшебство! Их ожидания не оправдались и превратились в злобную раздражительность. Поклонение сменилось устойчивой ненавистью. И не только к художнику, но и к жизни, которая их обманула, а также к своим ленивым душам и телесам.

Теперь Алексей не сомневается, что о будущем обязательно нужно мечтать. Но не ожидать от него ничего, чтобы не попасть в зависимость, ведь все, от чего ты зависишь, рано или поздно у тебя отнимут. Но тогда… Силой своего таланта он вынуждал клиентов поклоняться собственным изображениям, чувственности, красоте и желаниям так сильно, что будущее для них закрылось. Красота не спасала мир, как он надеялся, а убивала его. Убивала потому, что на нее молились. А молиться допускается только Господу Богу!

Алексей почувствовал, что задыхается, и поспешно вышел из дома.

Тихая звездная ночь. Август. Северное лето подошло к концу. После жары вдруг повеяло холодом, осенний ветер уже хозяйничал в тайге. С севера потянулись сизые, в седых лохмах тучи, грозя холодными проливными дождями и последующими за ними снегами. Холод не только в тайге. Холод у него в душе. Холод, уныние и депрессия.

Он вернулся в дом и разжег огонь в печи. Сел напротив, зачарованно глядя на языки пламени, охватившие сухие дрова. Вот он и подошел к своему самому горькому воспоминанию. Теперь, как эти поленья, он горел в огне своего прошлого. Однако объятые пламенем головешки, сгорая, отдают свет и тепло. А что останется после него – жалкая горстка холодного пепла от его души, сгоревшей в аду греховных мирских страстей?

Его любимым занятием тогда было писание многочисленных портретов жены и ребенка, которых он боготворил и изображал настолько искусно, что вызывал у зрителей беспредельное восхищение. Он выставлял их портреты в своей картинной галерее на всеобщее обозрение и получал неописуемое удовольствие от восторгов и комплиментов совершенно очаровательной супруге и необыкновенно красивому сынишке, больше походившему на ангела, чем на человеческое дитя. Он купался в счастье и даже не подозревал, что беда уже коснулась его своим крылом.

Они возвращались в столицу на великолепном новеньком «Лексусе», счастливые и довольные отдыхом в самом лучшем санатории на берегу Черного моря. Эту поездку он устроил в честь дня рождения сынишки. Мальчику только что исполнилось четыре года. Он уже все понимал и вполне мог оценить радости жизни на море: восторг от плавания вместе с отцом в пенистых волнах, веселое барахтанье в огромном бассейне с видом на чудесный закат, возведение волшебных замков на песке, незабываемые путешествия на огромной белоснежной яхте и, конечно же, поедание вкуснейшего мороженого на берегу под огромным зонтом.

Обратная дорога также изобиловала забавными приключениями, поэтому малыш, устав от многочисленных радостных впечатлений, сладко заснул на заднем сиденье машины… Когда произошла авария, он умер мгновенно, во сне. Жена после аварии жила еще три дня. Может, ее и удалось бы спасти, но жизнь без сына она себе не представляла.

Алексей до сих пор не понимает: почему остался жив он сам? Ни единой царапины, только синяки. Они погибли, а он до сих пор живет. Зачем?! Чтобы умереть впоследствии от чувства собственной вины за смерть близких? Сколько Алексей ни прокручивал трагические события, истина настырно перла на него, заваливая неоспоримыми фактами, из которых следовал только один вывод: он никак не мог предотвратить аварию.

И все же он виновен! В том, что выставлял свое счастье и семью напоказ – на зависть всему свету, словно гордясь благополучием, талантом, удачей, по всей видимости, раздражая окружающих и вызывая в них лишь чувство несправедливости. Он словно бахвалился перед людьми, дразнил судьбу, сделав жену и ребенка идеалами. И тем самым поднял руку, вернее, кисть художника, на их будущее, которое для них закрылось навсегда.

Судьба обошлась с ним бесчеловечно и теперь наблюдала, ожидая дальнейших действий с его стороны. Нет ничего хуже, чем смерть близких. «Mors ultima ratio» – «Смерть – последний довод всему». Последний довод, последний аргумент и доказательство. Доказательство – чего? Его вины, конечно! Именно он повинен в их гибели.

Смерть ломает своей безысходностью, лишает воли и желаний. И вот он уже ходячий труп с программой самоуничтожения. Подсознательно Алексей понимал, что своим упорным внутренним неприятием их смерти, сожалениями, недовольствами и обидой на жизнь вредит их душам. Но ничего не мог с собой поделать. Он наотрез отказывался смириться. А потому умер сам для себя.

И теперь осталось только уничтожить свое бренное тело, которому, похоже, совсем не хотелось расставаться с жизнью. И ему, этому непокорному телу, следовало помочь. Днем он заливал горе водкой, а по ночам пытался ходить по перилам моста над рекой. Он просто жаждал ощущения близкой смерти, которое успокаивало и радовало душу. Это был единственный способ избавления от душевных мук и завершения пребывания на этом свете.

В одну из таких ночей он кулем свалился с перил на железобетонное основание моста и сильно ушибся, удивившись, что до сих пор еще чувствует физическую боль. Так его тело выказывало ему недовольство чудовищным с ним обращением и выражало крайнюю степень протеста. Он поднялся, потирая ноющее поврежденное плечо. Острая до головокружения боль на какие-то мгновения заставила забыть о причине его появления на мосту.

– И давно ты так тренируешься? – неожиданно раздался за его спиной голос.

Алексей обернулся. Перед ним стоял высокий плотный мужчина примерно одних с ним лет. Со стороны могло показаться, что они братья: тот же рост, та же комплекция. Незнакомец смотрел на Алексея несколько насмешливо, и тому это не понравилось.

– Не понял! – вызывающе ответил он, готовясь дать отпор злобному шутнику.

– Знаешь, что самоубийство – грех, а потому ищешь удобного несчастного случая, чтобы свалить на него свое нежелание жить? Думаешь, сиганул с моста – и нет проблем?

Алексей промолчал.

– Так я тебе секрет один открою: именно ты – не упадешь. И знаешь, почему? Потому что подсознательно хочешь жить. К тому же понимаешь, что это не выход, а всего лишь малодушие. Выжить всегда сложнее, чем умереть. И ты хочешь выжить. Просто не можешь найти причину, по которой мог бы остаться на этом свете.

– Это неправда! – Алексей был возмущен до предела: его, кажется, обвиняют в неискренности намерений!

– Да не ерепенься ты так, мужик. Если бы тебе суждено было умереть, тебя бы уже не было. Остался жить – значит должен успеть сделать еще что-то важное на этом свете. И не только для себя. Ты здесь нужен для чего-то, понимаешь? И потом, туда-то зачем так торопиться? Успеешь еще. Тем более что из жизни можно уйти и достойно, не хлопая дверью.

– Это – как?

– Умереть своей смертью. В собственной кровати. Завершив все свои земные дела.

– Твое-то какое дело, как я умру? Ты кто такой, чтобы нотации мне читать?

– Твой предшественник, друг по несчастью, балбес конченый, испугавшийся когда-то жизненных трудностей, – выбирай сам, что тебе больше нравится. Тоже раньше сюда похаживал. Так же, как и ты теперь, ходил по перилам. Думал: упаду – и дело с концом, и уже не надо мучиться, проблемы решать. И за ошибки свои, что привели кого-то к гибели, кому-то жизнь исковеркали, не надо будет отвечать. Смыл собственной кровью чужую кровь – и в рай попал. Так, что ли? Нет, мужик, твое место в аду! И мучиться твоей душе веки вечные.

– Слушай, доброхот, шел бы ты отсюда. Я со своими проблемами как-нибудь сам разберусь, – набычился Алексей.

– Понятно. Так ты, значит, мимо пройдешь, если кого на перилах увидишь? Меня, например? Неужели не снимешь?! – Мужчина смотрел на Алексея, хитро сощурив глаз.

– Не знаю.

– Знаешь: тоже не пройдешь! Так как совесть потом замучит. А сомневаешься потому, что сейчас ты ни о ком, кроме своей персоны, думать не в состоянии. Зациклился на себе, на своем горе. А ты, мужик, отвлекись от себя, любимого или ненавистного – не имеет значения. Посмотри кругом: может, кому хуже, чем тебе?

– Хуже уже не бывает.

– Всегда может быть хуже. Это когда без рук и без ног, а жить все равно хочется. А у тебя не только руки и ноги целы, но и голова на плечах. Так включи мозги и для начала помоги себе самому.

– Слушай, а не пошел бы ты отсюда со своими пустыми разговорами, душеспаситель нашелся! – сквозь зубы процедил Алексей, в то время как все естество его молило: «Не уходи, поговори со мной! Мне так плохо! Помоги мне!»

– Тебе сейчас одна дорога – в Церковь, к Богу. Каяться и молиться. Молиться и каяться. Потому что все дороги на свете ведут к Богу. Тот, кто с любовью идет к Нему, меняет свое отношение к жизни. И сам меняется. Так как непременно ощутит Его любовь. В ответ сам начнет любить этот несовершенный мир. А тот, кто не хочет меняться, своими собственными руками роет могилу. Себе и душе своей.

– Ты что – сектант?! – насторожился Алексей.

– Да Боже сохрани! Какой же я сектант-то? Я – самый что ни есть православный. Да и ты, небось, крест на шее носишь? Так чего же ты о Боге-то забыл? Ну конечно, своя оболочка важнее. Ты хоть знаешь о том, что крест – это символ высшего духовного очищения, знак того, что ты принимаешь все как данное Богом! А Бог не по силам испытаний не дает. Значит, и ты сможешь выдержать и не сломаться. Твоя душа к Богу стремится, а ты думаешь только о том, как тело свое драгоценное от боли избавить.

– Тебе-то откуда это знать?

– Сам через это прошел, – с улыбкой ответил мужчина. – Прошел я, пройдешь и ты. Если мужик, конечно. А ты, я вижу, мужик. И не глупый. А потому должен понимать, что этой ночью ты с моста уже не прыгнешь.

– Это почему еще?!

– А я тебе весь кайф обломал… Ну что, поговорим? Я знаю здесь недалеко один китайский ресторанчик, там неплохо готовят. И музыка странная. Словно в другой мир попал.

Алексей молчал. И откуда только этот мужик взялся на его голову? До него все было так привычно и понятно: он – сам себе палач, играющий со смертью. Так ли уж нужна ему эта проклятая жизнь, отнявшая у него самое дорогое и не оставившая ни единой причины для продолжения никчемного существования?

Он взглянул на незнакомца. А ведь тот не отвяжется. Ну не прыгать же с моста при нем, в самом-то деле! Незнакомец тоже молчал и только выжидательно поглядывал на Алексея. Уходить он явно не собирался.

– Хорошо, – сдался Алексей. – Пойдем потолкуем.

– Так-то лучше, – заулыбался незнакомец. – А то я тут грешным делом подумал, что ты при мне собрался прыгать. Даже испугался, что придется искупаться с тобой в ледяной воде, за компанию. Я как-то не привык, чтобы на моих глазах тонули. Спасибо, что избавил меня от такого подвига. Страсть как не хочется простудиться и заболеть. Виктор. – Незнакомец протянул Алексею руку. – Будем знакомы.

Последующее крепкое рукопожатие положило начало такой же крепкой дружбе.

И вот он здесь, в тайге. Уже второй год. Теперь в одиночку старается перебороть судьбу, не опуститься, сохранить за собой право решать, что делать и как жить дальше. И, несмотря на всю бесприютность и спартанский образ жизни, ему здесь хорошо и спокойно. Все страхи и беспокойства остались в прошлом. Потому что он знает, для чего живет на белом свете.

Тогда почему так тревожно на душе? И снова нахлынули воспоминания, оставшиеся где-то там, далеко, в прошлой жизни…

Глава 11

Как стать счастливым

С большим трудом он выкарабкивался из той пропасти, в которую загоняла его судьба. Виктор находился рядом и, чем мог, помогал. Его веселый и легкий нрав выводил Алексея из оцепенения и заставлял идти по выбранному им в пользу жизни пути все дальше, разбираясь в хитросплетениях нелегких и злосчастных жизненных обстоятельств.

– Ты практически постоянно в хорошем расположении духа, – удивлялся Алексей, глядя на неунывающего Виктора. – Это, наверное, от характера зависит?

– Характера?! – смеялся Виктор. – Если бы ты только знал, какой несносный и занудный характер был у меня совсем недавно. Каждое утро я смотрел на себя в зеркало, неизменно видел в нем мрачную злобную физиономию и думал о том, что моя жизнь не удалась: один как бобыль, сплошные командировки на край света – в общем, тоска смертная. Как-нибудь расскажу, как появится охота вспоминать.

И однажды Виктор поведал Алексею свою удивительную историю жизни:

– Это сейчас я доктор наук, ректор самого престижного университета столицы. А тогда мотался по экспедициям, искал месторождения нефти. И вот в одной из таких экспедиций я встретил молодую красивую студентку-старшекурсницу. Она собирала недостающий материал для своей дипломной работы. Влюбился так, аж дух захватило. Вот увижу ее – и обо всем на свете забываю. Я ей, видимо, тоже приглянулся. Мы поженились. Стали вместе в научные экспедиции ездить. Я души в ней не чаял. Изменился так, что себя в зеркале перестал узнавать: счастливый, глаза сияют, рот – до ушей… А потом оказалось, что не я ей приглянулся, а моя просторная квартира в центре, что от родителей осталась. Из следующей экспедиции она вернулась одна, уже без меня.

– Это – как же?!

– Очень просто. Убила она меня. Вернее, попыталась убить. Мы тогда в тайге работали. Так вот, когда остались вдвоем, моя благоверная воспользовалась удобным моментом и столкнула меня в глубокую расщелину. А сверху для верности камнями закидала.

– Не может быть!

– Еще как может! Я такого в своей жизни навидался, что с уверенностью могу сказать: на свете может быть все что угодно.

– Так тебя же искать должны были.

– А меня и искали. Только совсем не там, где я весь в крови, с разбитой головой, сломанными руками, ногами и ребрами валялся, а совсем в другом месте. В том, которое показала она. В нескольких километрах от меня.

– Это чудовищно!

– Не то слово. Я, когда очнулся, не сразу понял, что произошло. Долго ждал, пока за мной придут. Кричал так, аж голос сорвал. Все надеялся, что это произошло случайно. Никак не хотелось верить, что она намеренно меня столкнула. И вертолет видел, который был послан на поиски. Только спасатели меня не заметили, ведь я даже пошевелиться не мог, чтобы хоть какой-то сигнал подать. Спички всегда были при мне, можно было бы поджечь что-нибудь, чтобы они хоть на дым внимание обратили. Но со сломанными руками я даже мечтать об этом не мог.

Алексей слушал, затаив дыхание. Он не смел перебивать Виктора, который с головой ушел в воспоминания, забыв о реальности. Казалось, он не рассказывает, а вслух размышляет. Лицо его вмиг изменилось: поперек лба пролегла глубокая морщина, взгляд потух и стал жестким, насмешливая улыбка бесследно исчезла, словно ее и не было вовсе.

– Я знал, что мне из тайги без посторонней помощи не выбраться. Но скоро поиски прекратились, вертолет больше не появлялся. Тогда я понял, что рассчитывать могу только на себя. И перестал ждать. Как ни странно, именно это спасло меня от смерти. Как говорится: «Спасение утопающих – дело рук самих утопленников». Я мысленно сжал в кулак душевную и физическую боль и стал размышлять. Ничего другого я делать просто не мог. Ситуация критическая, опасная и абсолютно безвыходная… если ее таковой считать. Но если уверовать в то, что безвыходных ситуаций не бывает в принципе, остается одно: найти выход. Сначала я пробовал подключить к решению этой сложной задачи сознание и мысли. Не получилось, так как сознание и мысли связаны с телом. А если даже у здорового тела есть пределы, то рассчитывать на мое искалеченное не приходилось. Неожиданно в памяти всплыло где-то прочитанное о том, что наши чувства знают неимоверно больше, чем наши мысли. Поэтому решил использовать подсознание. А как в него войти? Наверняка со своими мыслями туда и соваться нечего. Единственное, что у меня оставалось, – эмоции. Если сначала я их тратил на маты-перематы, то теперь решил использовать более разумно. Спрессовал весь свой жизненный опыт в одну эмоцию и назвал ее Любовью. Любовью к Богу. К единственной реальности, которая у меня сохранилась. И понял главное: даже если жить осталось всего ничего, нужно бороться, думая о душе и о любви к Богу, единственной высшей защите. Лихорадочно принялся вспоминать все, что знал о Боге. Оказалось, совсем немного. Но зато – самое главное: «Бог не по силам испытаний не дает!», «Все, что Бог ни делает, – к лучшему!», «На все воля Божья!» А раз так, то все, что со мной происходит, – лишь испытание, которое я должен пройти. И тогда я обратился к Всевышнему: «Господи! Не важно, погибну я или останусь жив. Я все принимаю как данное Тобой. Я люблю Тебя, Господи! Я люблю Тебя!» И вдруг четко осознал, что уже не сожалею о прошлом, не ищу виновных, не обвиняю ни себя, ни других и больше не боюсь будущего. Выберусь – хорошо, нет – не важно. Раз у меня нет будущего – и хрен с ним, перебьюсь как-нибудь. И тогда я ощутил полную иллюзорность своей жизни. Реальностью для меня осталась лишь Любовь к Богу. А потому я неустанно твердил: «Господи, на все святая воля Твоя!»

Он замолчал. Алексей понимал, что Виктора сейчас нет с ним рядом, потому что он снова там, в глухой тайге, на дне глубокой расщелины, с переломанными костями, истекающий кровью. Это просто невероятно и чуду подобно, что он остался жив.

– Не знаю, сколько дней я там провалялся, время для меня как будто остановилось, – продолжил свою историю Виктор. – Не буду врать, было неимоверно трудно и невыносимо страшно. В какой-то миг я смалодушничал, засомневался в правильности своих ощущений. Ничто меня не удерживало на этом свете, так зачем так цепляться за жизнь? В самоубийстве меня нельзя было обвинить, так как перед Богом в этом отношении я был чист. Поэтому я спокойно мог умереть, не нарушая никаких заповедей. И я сдался: умер. Видел и свет в конце тоннеля, и белые облака вокруг. Я понимал, что попал на небо. Мне было так хорошо и уютно, что захотелось остаться там навсегда. Это теперь я знаю, что смерть не может принять беглеца, если у того осталось на земле недоделанным нечто такое, что по смыслу шире, чем его личная материальная жизнь. И я вернулся. Вернее, меня оттуда, по всей видимости, выперли. И снова – адская боль, и снова – борьба. Но теперь уже борьба за веру, причем осознанная. Я понял, что не только мысли обладают сознанием, но и чувства. Потому устроил себе мозговой штурм: ни в коем случае не допускал никакого анализа, ни малейшей оценки произошедшего со мной. Отбросил всякий здравый смысл. И только верил. Верил во что бы то ни стало и вопреки всему! А когда веры не хватало, просил ее у Бога. Так как моя просьба была убедительной и настойчивой, Господь смилостивился надо мной и подарил мне Веру, которая позволила максимально сконцентрироваться на Любви. А тут и Надежда замаячила на горизонте. И произошло чудо – на меня снизошло просветление: я не могу идти, я не могу ползти, единственное, что я могу, – перекатываться с боку на бок. Этим и занялся, превозмогая дикую боль в разбитом теле. Так и выбрался из расщелины, вернее, выкатился прямо к речке. А на ней – плот, прибитый к берегу. Видимо, наши, из экспедиции, бросили, когда покидали место стоянки. Перекатился на плот и поплыл по течению, вниз по реке. Два дня плыл. Меня рыбаки подобрали в полуобморочном состоянии. До сих пор удивляюсь, как это я умудрился с плота в воду не свалиться! Не иначе как Бог не допустил. Полгода меня врачи выхаживали, косточки по кусочкам собирали, несколько операций сделали. Чтобы не называть своего имени, пришлось прикинуться потерявшим память. Опасался, что жена, как только узнает о моем чудесном воскрешении, тут же пошлет ко мне какого-нибудь ангела смерти, чтобы добить, пока я еще слаб. Пожалел я ее, не стал искушать. Да и о себе не грех подумать. Береженого – и Бог бережет.

– А как же жена? – осмелился спросить Алексей.

– Простил я ее. Несмотря на то что она успела и похоронить меня, и получить в наследство мою квартиру.

– Но она же преступница, как ее можно было простить?!

– Если бы я простил жену, не требуя от нее изменений, и оставил преступление, ею совершенное, безнаказанным, то навредил бы ее душе. Как это ни парадоксально, рано или поздно она бы мне за это отомстила. Потому я и сдал ее куда следует. Де-факто – я был жив, оставалось вернуть себе жизнь де-юре. Что я и сделал, заодно оформив с ней развод и получив назад свою квартиру. Моя бывшая сейчас отбывает наказание в местах не столь отдаленных, как ей и положено. Допусти я, чтобы она ушла от наказания, Бог бы наказал меня. Когда неверующий в Бога человек чувствует, что его душа гибнет, он вынуждает себя совершить преступление, подсознательно желая быть наказанным. Этим он спасает свою душу. Так что она не только из-за квартиры пошла на убийство. Подсознание ради спасения души осознанно толкнуло ее на преступление. Так же подсознательно я простил ее. По крайней мере, я так думал.

Виктор тяжело вздохнул и на какое-то время замолчал. Алексей не торопил друга, понимая, какие тяжкие воспоминания тому приходится заново переживать.

– Знал, что поступаю правильно, а все равно было тошно на душе. Что-то не давало покоя. Но что – понять не мог. Постоянные мысли о ней сводили с ума. Мне все время казалось, что она недостаточно наказана за свои деяния. Моя прежняя страстная любовь к ней превратилась в безумную ненависть. Это могло означать только одно – я не смог простить ее до конца, и даже жалел о том, что не расправился с ней сам. Пройдя сквозь смерть, я так и не научился прощать. Чувство мести разъедало мою душу. Потому я и повадился к мосту по перилам ходить. И знаешь, что меня спасло на этот раз?

– Интересно, и что же это?

– Стыд. За то, что я так и не нашел времени сходить в Церковь и поблагодарить Бога за свое спасение. Мирское с его низменными чувствами снова вовлекло меня в водоворот мелких жизненных страстей и вынудило забыть о главном – о Боге, о душе. И я направился в Церковь. Поставил свечку и стал молиться. Но странное дело: чем больше молился, тем больше хотелось ругаться матом, крушить все вокруг. Видимо, бесовские мысли об отмщении так захватили меня, что ни о чем другом я думать уже не мог. Веришь, чуть с ума не сошел. Обратился за помощью к батюшке. Так вот, оказывается, чем сильнее ты устремляешься к Богу, тем тебе больше нужно усилий для преодоления человеческого. Не всякий может выдержать это, потому что, когда начинаешь молиться, нужно прежде всех простить. Представляешь – всех без исключения! «Ибо Отец наш Небесный простил нам согрешения наши». Молитва без прощения, молитва без любви не может быть услышана. А простить свою бывшую я отказывался наотрез. Тогда батюшка предложил мне добровольно отказаться от чего-то, что для меня имеет значение, – денег, секса, вкусной еды, общения, а может, и от всего сразу. Он сказал, что очень помогает довольно продолжительное уединение от мирской жизни. И предложил мне пожить в скиту. Я вдруг понял, что если откажусь, то сделаю самую большую в своей жизни ошибку, которую уже вряд ли смогу исправить, – сожгу самого себя в адском пламени ненависти и мести. Мне понадобилось два года провести в глухой тайге, в диком холоде и непрерывной борьбе за выживание, чтобы понять и почувствовать, как прекрасна жизнь! Каждую долю секунды! Я понял главное – важно не то, что было в прошлом или будет в будущем, а то, что у тебя внутри сегодня и сейчас. И результатом жизни непременно должно стать умение любить. Все остальное перед этим просто меркнет… А ты говоришь – характер! Да разве я имею право унывать после всего, через что мне пришлось пройти?! Цель и смысл нашей жизни – это счастье. Мы здесь для того, чтобы научиться любить и прощать. А если любви в нашей душе не хватает, то у нас отберут все! Чтобы любить не мешало.

– Отберут все, говоришь? – Алексей стиснул зубы. – Значит, жену и ребенка у меня отобрали из-за того, что я их мало любил?!

– Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, почему они погибли? Не знаю! И ты не знаешь. И может быть, никогда не узнаешь. Смерть неизбежна на нашем пути. И у каждого человека свой «рисунок» ухода из жизни. А вмешиваться в божественную логику недопустимо. Там, наверху, свои резоны, и туда не стоит лезть со своей логикой, которая постоянно ищет виновных в твоем горе и порождает желание мстить. Нужно не виновных искать, а меняться самому. Тем более что ты считаешь виновником себя самого. Пойми, это – самая лучшая защита от повторения ошибок.

– Я уже опоздал исправлять свои ошибки. Жену и ребенка не вернуть. В одном ты точно прав – виновный должен понести наказание. Ты же наказал свою жену. Вернее, способствовал наказанию, но это все едино. Я тоже хочу наказать себя за смерть своих близких.

– Опять ты за свое! Да пойми, чудак-человек, не можешь ты сам себя наказать, не можешь себя убить! Потому что самоубийство – грех, и ты это прекрасно знаешь. Убийством себя ты отказываешься от Бога. Ты же свою жизнь не на дороге нашел. Тебе ее подарил Бог! И только ему решать, жить тебе дальше или нет.

– По твоей теории выходит, что, если бы ты умер тогда в тайге, то туда тебе и дорога, а твоя жена-убийца осталась бы на свободе? А если ты выжил, то непременно должен спасти ее душу, способствовав наказанию, так? Не вяжется что-то. Ты считаешь, что помог душе своей жены-убийцы? А кто поможет моей душе?

– Моя жена была слабой женщиной, потому и совершила преступление. А ты – сильный. Значит, должен помочь себе сам. С Божией помощью, конечно. Это – твое испытание, данное тебе Богом. И ты его должен пройти. Выжить всегда труднее, чем умереть. Всегда труднее взять на себя ответственность за свою жизнь и не скулить, если она бьет тебя нещадно. А также понимать, что ты сам являешься источником всех своих несчастий. Неприятие божественной воли расценивается как богохульство, а нелюбовь к своей судьбе – как прямое недовольство Богом. Ну не нравится тебе твоя судьба, не нравишься ты сам себе – так меняйся! Скажите, какие мы гордые! Не желаем принимать удары своей судьбы! Ишь, моду взяли: чуть что не так – с моста прыгать! – возмущался Виктор в благородном негодовании, совершенно забыв о том, что сам в свое время пытался тем же способом решить свои проблемы. – Это что еще за пренебрежение к тем, кто остается?! Дескать, вот как я вас наказал, отомстил за свою неудавшуюся жизнь, мучайтесь теперь до конца дней своих, что довели меня до ручки? Так, что ли? Это ж как нужно ненавидеть своих близких, чтобы заставлять их насильно пройти через все это?!

– У меня на этом свете никого больше не осталось.

– Тем более! Ты своим малодушием Самому Господу Богу вызов бросаешь! Не зря самоубийц лишают церковного отпевания. Церковь не молится о тех, кто от Бога отказался. Да ты сам-то – веришь ли в Него? Может, я тут напрасно перед тобой распинаюсь?

– Верю, конечно.

– Что-то непохоже. А если веришь, то и в загробный мир должен верить. А может, ты надеешься таким образом побыстрее с ними там встретиться? Так я тебя разочарую: не встретишься! Этого счастья – соединиться там с любимыми людьми – тебе не дадут, потому что ты его не заслужил. А ты вообще когда-нибудь задумывался о том, каково им там, без покаяния ушедшим? Кто за них здесь, на земле, молиться будет? А ведь ты не только не молишься за них, ты еще и души их не отпускаешь. Вцепился в них, как упырь, и мучаешь их своими стенаниями.

– Что же мне делать?!

– В первую очередь понять, что мы никогда не расстаемся с любимыми, даже если они умирают. И когда мы сожалеем, убиваемся по ним, не принимаем внутри их смерть, – мы вредим их душам, а также боремся с Божественной логикой. Снаружи мы имеем на это право, но внутри у нас должна быть только любовь и четкое понимание: «На все воля Божья!» Душа живущего стоит сейчас перед выбором: единство с Богом или единство с миром, в котором она живет. И когда рушится вокруг все, что ты ценишь в этом мире, наступает момент истины: или ты в этот миг устремляешься с любовью к Богу, или ты отрекаешься от любви и губишь себя и свою душу. Я не буду говорить тебе о том, что время лечит. Потому что сам в это не верю. Оно не лечит, а лишь создает иллюзию излечения. Лечит только любовь.

– Что же мне делать? – повторил Алексей. – Я совсем потерял себя от горя.

– Воспользуйся тем выходом, который мне предложил батюшка: поживи в скиту, с монахами. Научишься молиться Богу не только за своих близких и за себя, любимого, но и за весь род человеческий. Любой человек внутренне должен быть абсолютно одинок. Тогда для преодоления этого одиночества он будет стремиться к единению с Богом. Если же внутреннего одиночества не хватает, надо внешне постараться стать одиноким. Вот и стань одиноким добровольно. Поживи скитской жизнью, по тайге порыскай, себя поищи, может, и найдешь. И помни главное: любая ситуация ведет только к Богу.

– А если не найду? – задумчиво спросил Алексей. – Если я не найду себя?

– А вот этого не может быть, потому что не может быть никогда! – заулыбался Виктор, к которому вернулось веселое расположение духа.

Он понимал, что не следует навязывать кому-либо свою помощь, даже из самых лучших побуждений. Бесполезно и даже вредно помогать тому, кто не хочет помогать себе сам. Не делай того, о чем тебя не просят, и тогда не будет причины раздражаться, если кто-то не примет твоей непрошеной помощи; не придется сносить обид и оскорблений в случае неблагоприятного стечения обстоятельств. Виктор лишь делится с другом своим видением мира, а вот решать, как поступить, воспользоваться советами или нет, – пусть Алексей выбирает сам.

– Тебе там понравится, вот увидишь. Я до сих пор вспоминаю эти годы, как самые лучшие в моей жизни. Истинная школа выживания для настоящего мужика. Вот дела кое-какие доделаю и опять в скит годика через два махну: тянет меня туда, словно магнитом. Поживи в скиту – не пожалеешь. А если крупно повезет и ты там мишку встретишь, то заценишь жизнь как никогда!

– Какого еще Мишку, что за личность такая знаменитая? – усмехнулся угрюмо Алексей.

– Ты правильно определил: именно – личность. Уважать и любить жизнь точно заставит. Потому что он – хозяин тайги. Это я о медведе.

– Эка невидаль – медведь! Вон их сколько в зоопарке, чуть ли не в обнимку с ними посетители ходят.

– И зря. Зверь – он и есть зверь. Никогда не знаешь, что у него на уме.

– Понятно. А ты философ, однако, если предполагаешь у какого-то там медведя, который в цирке на задних лапах ходит и на велосипеде ездит, еще и наличие ума.

– Я не предполагаю. Я это знаю точно.

– Вот даже как! Так тебе что – «крупно повезло»?

– Еще как повезло! – весело рассмеялся Виктор. – Вот, смотри, – и он задрал штанину на правой ноге.

Глазам Алексея открылась неприятная и удручающая картина: вместо икры – огромный безобразный красный шрам от щиколотки до колена.

– Это мой талисман, – заключил довольный Виктор. – Как только начинаю дурить да с жиру беситься, тут же поднимаю штанину и любуюсь на мишкины художества. И жизнь представляется такой прекрасной и удивительной, что уже на всякие испытания и коллизии капризной судьбы смотрю как на жизненную необходимость и понимаю, что без них не познать настоящего вкуса к жизни. Потому что сравнивать не с чем.

– Я подумаю, – угрюмо сказал Алексей.

– Разумеется, подумай. Шаг очень серьезный. Даже если захочешь скоро выбраться из тайги – не получится. Придется остаться как минимум на год, так как зимой, да еще без проводника, она тебя не выпустит. Тайга, брат, – это тебе не шутки, уважения к себе требует и на прочность проверяет. Если хочешь измениться, нужно на какое-то время разорвать все нити, привязывающие к прежней жизни. Распрощаться с тем, что тебе дорого, а также со всем, что доставляет тебе как радость, так и боль. Мирская печаль – к смерти. Печалиться допустимо только по Богу. Сначала это приводит к покаянию, а затем к любви. Или – наоборот, у каждого свои пути-дорожки к Нему.

Алексей оторвался от охвативших его воспоминаний и снова вышел во двор. Тишина. И тревожный покой одиночества. Нет ни суетной тесноты, ни бессмысленной давки за счастливое место под солнцем. И можно, наконец, поразмышлять о смысле жизни и собственном предназначении на земле.

Ушли в прошлое плоды городской жизни: отравленная атмосфера, хлорированная вода, суета и нервозность. Он вспомнил первые недели пребывания в тайге, где воздух настолько чист и свеж, что несколько дней Алексей не мог избавиться от мучившего его кашля. Из носа текло, тело ломало и выкручивало, словно от какой-то неизвестной болезни – шла принудительная чистка организма. После полной адаптации дыхание установилось, глаза прояснились, и даже лоб разгладился от проступивших уже было морщинок. Память и мышление, точно как организм голодающего, перешли с питания внешними ресурсами на выделение и усвоение энергии внутренних запасов.

Отдалившись от мирской суеты, он пересматривал свое состояние, жизненные позиции. И много молился, определяясь в главном, – в Любви к Богу. Нежелание жить сменилось ровно-хрустальным настроением, осознанием себя крупицей мира, частичкой природы и этой бескрайней и удивительно прекрасной тайги с ее тайнами и откровениями, а буквальное одиночество явилось причиной утверждения в душе его Божественных законов.

Алексей огляделся. Последний месяц лета, склоняющегося к осени. По утрам кое-где в низинах уже выпадают первые утренники.

В тайгу! И немедленно! Пора отдохнуть от этой длящейся муки никчемности. Только там, среди величественной красоты вековых сосен, можно вздохнуть легко и свободно, избавившись от назойливых воспоминаний, которые своей тяжестью пытаются придавить его к земле. Нет, ничего у них не получится.

Отныне он впускает в себя только светлые и счастливые минуты прошлого. С благодарностью к судьбе, подарившей ему возможность насладиться счастьем любящего и любимого мужа и отца. Этих счастливых воспоминаний у него не отнять никому. Они остаются с ним навсегда. Он берет с собой в будущее только любовь и позволяет себе наконец стать счастливым. Потому что любовь – это единственное, за что следует бороться в этой жизни.

Глава 12

И все не так плохо, как кажется

Отупевшая от душевной боли Мила глядела в окно, где сизая голубизна неба плавно перетекала в лазурь, подчеркивая легкие границы невесомых облаков. Вот и совсем стемнело. Она нехотя зажгла свечу, которая, оплывая, потрескивала, освещая притаившиеся в темных углах тени. Стало так тошно, что Мила бросилась к выходу. Какая-то неведомая сила гнала ее из дома вон, на свежий воздух.

Выйдя во двор, она глубоко вздохнула и несколько минут вглядывалась в черное небо, усыпанное мерцающими звездами, прислушиваясь к таинственным шорохам тайги. Ее плечи покрывал теплый пуховый платок, но все равно было ужасно холодно – и телу, и душе.

Невыносимая тоска по прежней свободной и счастливой жизни, по ласковому теплу роскошной квартиры, горячей ванне с благовониями, многолюдным и ярко освещенным улицам столицы, веселым шумным вечеринкам и толпам поклонников просто разрывала ее на части. Как же она соскучилась по своей беспутной и роскошной светской жизни, которую ничто не сможет заменить! Мила почувствовала такое безысходное одиночество, что захотелось поднять голову к бесконечному звездному небу и завыть на холодную равнодушную луну.

И вдруг где-то рядом, за стеной частокола, раздался унылый и протяжный волчий вой. Мила вздрогнула и невольно оглянулась на одинокое светлое пятно маленького оконца дома, ее единственного спасительного убежища. Поеживаясь и озираясь вокруг, она почти бегом вернулась в дом, дрожащими от ужаса и бившего ее озноба руками закрыла дверь на оба засова и, погасив свечу, легла на топчан, закутываясь с головой в одеяло. Медленно отогреваясь, погрузилась в сон, словно провалилась в полуобморочный дурман…

Мила проснулась еще затемно от шума косого дождя, бьющего по стеклу, через которое еле проникал скудный свет пасмурного и неприветливого раннего утра. Все небо заволокло тучами, и для солнца не осталось никакой надежды просочиться сквозь пелену небесной хляби. Тягостное состояние одиночества с еще большей силой охватило Милу, захлестнув с головой и затягивая в омут безысходности.

Вот и все, ее жизнь закончилась в этой неприметной ветхой избенке посреди глухой тайги, среди чужих и странных людей. Ей нет здесь места: она чужая, лишняя. Как в этой тайге, как и в этой жизни.

Из ее комнаты вышла старушка, с хрустом потягиваясь и позевывая.

– Бабушка, я умираю, – произнесла Мила слабым голосом.

– Погоди, детка, не умирай, – бодренько заявила та, отнеся слова внучки к плохому настроению из-за холода в избе и нежелания рано вставать. – Вот сейчас печку затоплю, вкусненького тебе чего-нибудь приготовлю, ты и на плохую погоду за окном веселее посмотришь да о хорошем начнешь думать.

– Нет в моей жизни ничего хорошего, – жалея себя, со слезами на глазах и в голосе произнесла Мила.

– Да будет уж тебе придуряться-то! Думаешь, я не вижу, какими вы с Алешенькой взглядами смотрите друг на друга? – Старушка мечтательно закатила к потолку глаза.

– И какими же?

– Влюбленными, вот какими. Я же тоже вчера вечером хотела с вами посидеть, да спать пораньше ушла, чтобы не мешаться тут. Лежала, мечтала, как вы поженитесь, как детишек нарожаете. Да так в счастливых мыслях-то и заснула сладенько. Кажется, никогда так крепко и спокойно не спала.

Мила вспомнила, что случилось накануне, и тяжко вздохнула. Если вчера у нее и была хоть какая-то надежда на счастье, то теперь от нее и следов не осталось.

Между тем старушка ловко затопила печь и принялась за стряпню. Весело разгорающиеся дрова в накаленной печи гудели, как в паровозной топке. Мила в глубокой задумчивости глядела на огонь, не в силах оторваться. Полумрак комнаты колыхался и что-то шептал вместе с пламенем. Старушка ворошила жаркое золото углей, и Мила чувствовала, что согревается. Она закрыла глаза и, разомлев в тепле, задремала.

Мила проснулась от царящих в избе запахов малиново-медового пирога. Хитрая старушка знала, чем побаловать внучку, чтобы заглушить начинающиеся приступы хандры. Конечно же, сладеньким – а то чем же еще-то! Ну и, само собой, разговорами задушевными.

– Бабушка, я опять с Алешей поссорилась.

– И когда же это ты успела, скажи на милость! – всплеснула руками пораженная старушка. – Ну и дурочка же ты у меня.

– Сумасшедшая, что ли?

– Наоборот, слишком умная. У тебя такой самоуверенный и беспокойный ум, что он никак не дает тебе расслабиться и взглянуть трезво на очевидное. Когда Алешенька здесь, ты с ним цапаешься. Стоит ему уйти на пару дней, так ты себе места не находишь без него.

– Но ведь он меня постоянно злит, дразнит, издевается надо мной.

– Сама виновата. Что ты нос-то перед ним задираешь? Таких умных, как он, днем с огнем не сыщешь. Да и мужик он. Не пристало тебе, девушке, гонор свой перед ним показывать. Прямо как в смертный бой кидаешься, когда спорить с ним начинаешь. Что ты все время перечишь-то ему? Возьми да уступи. Баба ты али мужик?

– А если он не прав?

– А ты, значит, всегда права?

– Значит, так.

– Знаешь, что я тебе, девонька, скажу? Как бы тебе с твоим гонором да вековухой не остаться.

– Это какой еще вековухой?

– А такой – старой девой.

– Ну уж этого-то со мной точно не случится! – самоуверенно заявила Мила.

– Если девушка не может долго выбрать жениха, она точно нарвется.

– На кого?

– На дурака какого-нибудь. Какая бы у тебя жизнь ни была – богатая ли, бедная ли, – свою порцию испытаний и боли ты все равно получишь сполна. По заслугам своим. Так лучше потерпеть от умного человека, такого как Алешенька. Ведь он, даже если и обидит, значит – заслужила. А как обидел, так и пожалеет. Другой-то, может, и обижать не будет, а соки-то из тебя все повыпивает своим занудством, скупостью, бездельем, а то и пьянством, не приведи Господи! Бывает, что такие мужья-вампиры женщинам попадаются, что и года жены протянуть с ними не в силах. А если и выживают, то света белого не видят: никакой радости, сплошь одно только горе.

– Бабушка, почему Алеша не приходит?

– А зачем ему общаться с такой грубиянкой, как ты?

– Я не нарочно, так получилось. Придет – прощения у него попрошу.

– Давно бы так. Какого хорошего человека обидела!

– А когда он придет?

– Когда придет, тогда и придет. Наверное, снова в тайгу ушел. Это в такую-то сырую погоду! На этот раз ничего не сказал, когда вернется.

– Один?

– А то с кем же? Человеку полезно иногда одному побыть. Даже Алтая с собой не взял, видимо, оставил нас охранять.

– От кого?

– Да мало ли. Вон прежде лиса у меня кур таскала. Да и волки опять же.

– А что волки?

– Так рыщут по тайге-то голодными стаями.

– Ты нарочно меня пугаешь, да?

– Конечно, пугаю. Но не нарочно. А чтобы ты с опаской ходила да оглядывалась. Даже по скиту. Дурочка ты у меня еще, хоть и лет тебе много. А могла бы себя и поумней вести.

– Говоришь, что любишь, а сама меня дурочкой называешь.

– А ты зря-то не обижайся. Знаешь, кого дураками-то кличут? Того, кто правым себя во всем считает и слушать никого не желает. Такой человек всегда прав и всегда одинок. Так как, хочешь жить одна и всегда быть правой?

– Что-то не очень.

– Ну то-то же! Я тебе вот что, девонька, скажу: если ты ощущаешь себя во всем правой, тут же начинаешь других осуждать и искать виноватых. И тогда тебе самой вроде и меняться в лучшую сторону не нужно. Ты когда-нибудь замечала, что, когда ты всегда права, тебя вдруг начинают окружать одни дураки? Особенно это заметно в семье. Поэтому научись любить своих близких. И того, кто любит тебя. Человек не может быть всегда правым. Зачем соревноваться с Богом? Это дьявольщина какая-то. И всегда помни: правда – хорошо, а счастье – лучше. Любовь, счастье – самое главное в жизни. А если любви в нашей душе окажется мало, у нас отберут все, что нам мешает любить. Даже саму жизнь.

Старушка вытащила пирог из печи.

– Вот попьем сейчас горяченького чайку, да с травками, да с медком, да с пирогом малиновым, сразу вся дурь из твоей головы и повыскакивает. Вставай, хватит валяться. Лень – мать всех пороков. Чтобы долго жить, нужно раз в день испытать чувство голода, устать и пропотеть. Начнем с утоления голода, затем наработаемся до упаду, а к вечеру и баньку сообразим.

Какой же сказочно вкусный пирог! Впрочем, как и все, что готовит бабушка. Мила от удовольствия закрывала глаза, чтобы сильнее ощутить блаженство от еды. Как это ни странно, а с каждым кусочком сладкого пирога и с каждым глотком душистого чая у нее появлялось все большее желание жить и действовать. Она снова становилась самой собой, уверенной и не унывающей ни при каких обстоятельствах.

– Почему мы постоянно ссоримся с Алешей?

– Жизнь без конфликтов невозможна. Вы с Алешенькой сейчас присматриваетесь, узнаете друг друга поближе. Что-то вам нравится, что-то нет.

– Бабушка, как ты думаешь, смогу я родить ребенка? – вдруг неожиданно для себя спросила Мила.

– Да куда ж ты денешься, конечно, сможешь!

– А если у меня не получится?

– А я на что же? Не получится, так я тебя полечу, если потребуется.

– Ты можешь вылечить от бесплодия?

– С чего это ты взяла, что у тебя бесплодие? А ну-ка, девонька, рассказывай, чего я про тебя не знаю? – подозрительно уставилась на Милу старушка. – Али было у тебя с кем? Это когда же ты успела, стрекоза этакая!

– Забыла, сколько мне лет, да? Неужели ты думала, что я до старости буду в девках ходить? Думала, если я сумасшедшая, так мне ребеночка не хочется? А вот очень хочется!.. Да не получается у меня. И не важно, когда я была и с кем. Важно только то, что у меня не выходит.

Из глаз Милы хлынули слезы, она закрыла лицо ладонями и зарыдала в голос.

– Что же это творится-то такое! – Старушка кинулась было успокаивать Милу, но та ее оттолкнула.

– Я несколько раз пыталась забеременеть, – всхлипывая, жаловалась Мила. – Если бы удалось, сейчас бы уже была с ребеночком. Боюсь, с Алешей у меня тоже ничего путного не получится. Он как узнает, что я бесплодная, так сразу бросит меня, даже если и полюбит сначала. Всем мужикам хочется детей. А ему особенно, у него же лбу написано: идеальный отец. Алеше я тоже буду неинтересна, как только он узнает, что я как бездонная бочка, которую не наполнишь, – в истерике закричала Мила. – Никому я такая не нужна, понимаешь?! Никому! Даже себе самой! Я ненавижу себя! Ненавижу!

– Солнышко ты мое! Да что ж ты мне никогда не говорила-то об этом? – снова подскочила старушка к внучке. – Ведь этому горю можно помочь. Скольких бесплодных баб я вылечила, когда мы в райцентре-то жили! Да неужто ж я тебя, душа моя, не вылечу? Ты и думать не моги! Вот прямо сегодня же и начнем лечиться. Ты только не плачь, не рви мне сердце. Не дело так убиваться! Все в наших с тобой руках. Хочешь ребеночка – будет тебе ребеночек!

– Ты мне правду говоришь? – Мила перестала плакать и с надеждой уставилась на бабушку. – Ты меня не обманываешь?

– Ну, конечно же, не обманываю! Да разве в таком деле обманывают! Но и тебе придется убедить Бога в том, что ты хочешь дитя и станешь ему хорошей матерью. Молиться тебе нужно, вот что. Грехи свои отмаливать. Хотя я и представить не могу, какие у тебя могут быть грехи? Разве что характер тяжелый да мысли о жизни неправильные. За это ведь Он тоже наказывает.

– А какие у меня мысли неправильные?

– Ты меня прости, детка, но выбросила бы ты из головы свои странные мечтания о красивой жизни. Надеяться нужно не на будущее, а на Бога. Любовь важнее любого будущего. Перед тем как что-то получить от жизни, каждый что-то теряет. Хочешь родить здорового ребенка, заранее готовься к испытаниям.

– Неужели это правда?

– Почти каждая женщина считает, что замужество – это сплошные удовольствия, исполнение всех желаний. Символ счастья, одним словом. А ведь на самом деле женщине очень многим придется жертвовать ради детей, ради мужа. И в первую очередь – собой. Точно так же придется жертвовать и мужчине. Ради детей, ради жены. Иначе семья у них разладится. Бессонные ночи, детские болезни, проблемы и конфликты – без всего этого человеческого счастья не бывает. Каждая стоит перед выбором – получить счастье для тела или счастье для души. И если побеждает тело, дети могут вообще не родиться.

– А что делать мне? Я готова на все.

– Любить. Тогда выпавшие на твою долю испытания ты не будешь воспринимать как беды и несчастья. И легко сможешь родить. Любовь между мужчиной и женщиной – это то, что связывает их после постели. Гордыня – вот одна из причин бесплодия. А чтобы род человеческий не прекратился, горделивой и слишком умной женщине в качестве испытания – дабы научить ее правильно относиться к жизни – обязательно навяжут мужчину, который непременно будет насмехаться над ней и называть дурой. Если она любит его, то простит. И сможет родить ребенка. Ну что – пойдем топить баньку?

– Пойдем. А тебе бывает страшно?

– Бывает. А заешь, что мне помогает? Смирение. Я стараюсь в душе принять любую ситуацию, так как считаю, что она послана Богом. Не буду же я бороться против Бога? Вот и ты не борись. Внутри. А снаружи – сколько душе угодно.

– А как же Алеша? Ведь мы с ним поссорились, – засомневалась Мила.

– Как поссорились, так и помиритесь. Если ты в душе будешь испытывать только любовь и смирение, то Алешеньке ничего не останется делать, как испытывать к тебе те же самые чувства. Во всяком случае, сердиться на тебя он перестанет.

– Неужели правда?

– Конечно. Человек всегда подсознательно чувствует, если кто-то его ненавидит. И тут же, казалось бы, без всяких видимых на то причин, начинает ненавидеть его в ответ. Даже не понимая этого. Просто не нравится человек – и все тут. А почему – кто ж его знает? Но стоит только ненавидящему измениться и начать думать доброжелательно, отношения между ними тут же налаживаются. Даже симпатия может появиться… Ты глянь: вот и дождик прекратился, уже и солнышко собирается выглянуть. Видишь, как природа-то радуется, когда человек и думает, и говорит о Божественном!

Мила воспрянула духом. Может, не так уж и страшно, что она сюда попала? Ее здесь никто не обижает… почти. А бабушка вон и вовсе помочь обещает. С Алешей бы только помириться. Вот перестанет она на него кидаться, как сумасшедшая, может, и он к ней получше начнет относиться. А если мечта Милы о ребеночке исполнится, то она даже простит того ирода, который запихнул ее в эту глушь… Наверное. Или хотя бы попытается его понять.

Глава 13

И никуда не деться от любви

Внезапно начавшийся было перед рассветом дождь так же быстро прекратился. Налетевший порывистый ветер мигом разогнал тучи по краям небосклона, расчищая место для солнца, которое радостно осветило красоту и величие тайги. Удивительно прозрачный воздух сделал мир отчетливым, ясным. Под яркими лучами зардели красные гроздья рябины и ягоды боярышника. Крик далекой иволги слышался почти рядом.

Плохо они вчера расстались. А тащить с собой в тайгу лишний душевный груз не хочется. Может, зайти помириться? Алексей собрал в дорогу все необходимое, повесил на плечо ружье и вышел, заперев дверь на защелку. Здесь, в скиту, замков ни у кого не было, дома замыкались как изнутри, так и снаружи только на деревянные или металлические засовы.

Завернув за баньку, он увидел Милу, стоящую с поднятыми к небу руками, как бы вымаливающую что-то сокровенное у Всевышнего. Она улыбалась, зажмурившись и подставив лицо ласковым солнечным лучам. Алексей невольно залюбовался девушкой: высокая, худенькая, хрупкая и такая беззащитная. Когда молчит, конечно. Он подошел ближе.

– Утро доброе! Хорошая нынче погода.

Мила промолчала и только кивнула, глядя на Алексея. В глазах затаился вопрос, но уста не разомкнулись, сомнение взяло верх: стоит ли, поймет ли?

– Я в тайгу иду. Может, принести чего?

– Ты как будто в супермаркет собрался рядом с домом за углом, – улыбнулась Мила.

– Я тебе вчера наговорил всякого. Так ты извини меня…

– Да нет же, это ты меня извини, – обрадовалась Мила. – Никак не привыкну, что я уже не та звездная Мила Миланская, что была раньше. Вот и лезет из меня всякая дрянь. Самой уже противно. Когда ты вернешься?

– Как получится. Капканы дальние нужно проверить, да и рыбы еще для сушки наловить: зима шутить не любит. Вон, видишь, рябина уже покраснела? Значит, ждет ранних заморозков. Эта зима будет холодной, суровой. Поэтому лучше к ней заранее подготовиться.

– Я буду очень тебя ждать, – неожиданно для себя сказала Мила и, подойдя совсем близко, перекрестила Алексея и поцеловала в щеку.

– Ну что ж, бывайте здоровы с бабушкой!

Он повернулся и направился к воротам скита, возле которых его уже с нетерпением дожидался Алтай, собирающийся проводить хозяина до ближайшего валежника и опечаленный тем, что на этот раз ему не удастся прогуляться по любимой тайге. Но приказ есть приказ, а потому не обсуждается. Раз велено стеречь скит – он будет его стеречь. И так усердно, что ни одна даже самая маленькая зверушка не сможет проскочить на охраняемую им территорию.

Мила дождалась, пока они скроются за воротами, и в задумчивости присела на завалинку. На крыльцо вышла старушка.

– Помирились? Вот и ладненько. Ты как следующий-то раз захочешь с ним полаяться, так вспомни о том, что он – отец твоего ребенка. Сразу и расхочется ссориться.

– Почему это именно он? – прикинулась Мила непонимающей.

– Да потому это. Не от монахов же ты собралась рожать? Не люблю, когда ты придуряешься, ведь не глупая же.

– А ты меня действительно считаешь нормальной?

– Так ты нормальная и есть. – Старушка строго посмотрела на Милу. – Только сама не забывай об этом. Теперь пойдем делом займемся. Не здесь же, на завалинке, ты его дожидаться собралась. А за делом-то, глядишь, и не заметишь, как время пролетит.

Весь день они работали, не покладая рук: собирали яблоки с двух яблонь, что росли рядом с их домиком, затем принялись рассортировывать – какие в лежку, какие в сушку, какие покушать, остальные – на варенье.

– Одно яблоко на ужин – и доктор не нужен, – приговаривала старушка, укладывая довольно крупные плоды в деревянные ящики рядками и пересыпая их древесной стружкой. – Монахи говорят, что два года деревья отдыхали, поэтому в этом году урожай славный.

– Откуда здесь яблони? В тайге я что-то ни одного деревца не встретила, – спросила Мила, старательно нарезая яблоки дольками и нанизывая на нитку.

– Алешенька рассказывал, что когда-то давно один монах принес с собой в скит несколько яблок, а зернышки взял, да в землю и закопал. Выросли саженцы. Да такие устойчивые к здешним морозам, что прижились и стали плодоносить.

Так как уже начало темнеть, варку варенья оставили на утро. А пока отправились в баню. Попарившись, похлестав друг друга от души вениками, приступили к таинству лечения. Мила лежала на полке́ с закрытыми глазами и мечтала о малыше. Старушка стояла рядом и, читая молитвы и заговоры, водила рукой по голому животу Милы, поливала его время от времени теплой водой.

– Отче Наш, Иже еси на небесех … Верую во единаго Бога… Да воскреснет Бог… Пресвятая Троица, помилуй нас… Скорбящая Пресвятая Богородица! Утеши, усмири рабу Божию Людмилу. Щепотные, ломотные, денные, полуденные, ночные, полуночные, всекритчаще, всеуродчаще. Аминь, святая молитва… Арина, Марина в калину ходила, калину ломала, у рабы Божьей Людмилы болезнь выбивала, слей, сними водой, сполощи бабкины, дедкины, теткины, дядькины, батькины, маткины злобные шепотки, злые разговоры, ведьмины заговоры…

«Я верую, я верую…» – думала Мила, готовая поверить во что угодно, лишь бы появился на свет ее ребеночек, такой долгожданный и уже такой любимый!

Когда они вышли из бани, уже совсем стемнело. Перед сном сели побаловаться чайком.

– Бабушка, почему мы забрались в эту глушь?

– Люди живут там, куда судьба их забросила.

– И ты всегда следовала за своей судьбой, никогда не противилась ей?

– Все зависит от самого человека. Что заслужил, то и получает. А противиться судьбе бесполезно и даже опасно. Если человек изменяется в лучшую сторону, следом за ним изменяется и его судьба.

– И что же делать, если мне моя судьба не нравится?

– За ум браться. И помни: свою порцию боли ты все равно получишь – от судьбы ли, от близкого человека или от болезни, – всю до капельки выпьешь. Ни один смертный не избавлен от испытаний за грехи свои.

– И что – мы теперь уже никогда отсюда не выберемся?

– Время придет – выберемся.

– А когда оно придет? Я же могу пойти работать, и мы уже не будем такими бедными.

– Лучше быть бедными, чем мертвыми.

– Опять ты про того мистического мужика, – разозлилась Мила. – Да он уже давно забыл про меня.

– Нет, Люсенька. Чует мое сердце – ищет он тебя. Уж и не знаю, зачем ты ему так понадобилась, но явно не для доброго дела. Мой долг охранять тебя, пока жива, пока еще силы есть.

– Да нашел он ее уже! – не удержалась Мила, в которой все кипело от злости на эту глупую старушенцию, не сумевшую уберечь свою Люську, как ни старалась. И теперь она, Мила Миланская, из-за нее и из-за ее сумасшедшей внучки должна отдуваться, пропадая здесь, в этой дремучей тайге?! – Нашел он твою любимую Люську! Нашел! – злобно кричала она на обомлевшую старушку. – И сейчас измывается над ней, как хочет! Как ни старалась ты, бабушка, а проглядела внучку, не уберегла ее, ты это-то хоть понимаешь?!

Мила почувствовала, как закружилась голова, и без сил опустилась на лавку.

– Но почему я-то должна страдать? Почему отняли мою жизнь у меня! Да будьте же вы обе прокляты! Из-за тебя и твоей Люськи вся моя жизнь наперекосяк!

Она злобно взглянула на потерявшую дар речи старушку и прищурилась:

– А ведь твоей ненаглядной Люсеньки, может быть, уже и в живых-то нет. Да кому она нужна, эта деревенская сумасшедшая, чтобы беречь ее и холить? Давно с ней расправились… И я отсюда смотаюсь, как только возможность появится. Даже не надейся, что я здесь останусь заживо гнить, играя роль твоей сумасшедшей Люськи.

Старушка внезапно принялась хватать воздух открытым ртом, затем вдруг, всплеснув руками, схватилась за сердце и кулем повалилась на пол.

«Вот дурища-то, вот дурища! – ругала себя Мила. – Опять я лезу со своей правдой!»

Она склонилась над старушкой, прислушиваясь, бьется ли ее сердце. Страх и ужас, что в любой миг может остаться совсем одна, охватили Милу, и слезы ручьями потекли по щекам. Она принялась легонько трясти старушку за плечи:

– Нет, бабушка, миленькая, ты не можешь оставить меня. Ты же меня любишь. Что я буду без тебя делать? Ведь я сразу умру, если с тобой что случится. Бабушка, родная, ну очнись же, ну прости меня, дуру сумасшедшую! Прости меня! Открой же глаза! Я никогда так больше не буду, правда-правда! Бабушка, очнись же! Ведь это я, твоя Люсенька! Кем захочешь, тем и буду для тебя, только очнись!

Но старушка не подавала признаков жизни. И Мила бросилась на колени перед иконами.

– Господи, помоги! – взмолилась она. – Прости меня, дуру грешную! Никогда больше не буду бабушку расстраивать! Только не допусти, чтобы она умерла! Господи, помоги! – неистово крестилась Мила и вдруг вспомнила, что бабушка иногда клала себе под язык маленькие желтоватые капсулы.

Она метнулась к старушке и достала из ее кармана лекарство, чуть надкусила оболочку капсулы и сунула старушке в рот. Та медленно вздохнула и открыла глаза.

– Бабушка, миленькая моя, единственная! Ну прости меня, дуру сумасшедшую! Ты же знаешь: на дураков грех обижаться. А я – самая настоящая дура! Вот и прости меня, Христа ради! Ты сама говорила, помнишь, что если кто просит Христа ради, ему грех отказывать. Я исправлюсь. Правда-правда! И больше ты от меня никаких глупостей не услышишь. Только живи! – рыдала Мила в голос.

Она обнимала старушку, заглядывала ей в глаза и целовала в бледные щеки. И никого теперь не было на всем белом свете роднее для нее, чем эта чужая бабулька. Впервые в жизни Мила думала не о себе, любимой, а о чужом ей, в сущности, человеке. Наконец-то душа ее начала очищаться, ведь Мила частичку своей любви отдавала вовне.

Старушка открыла глаза, потихоньку приходя в себя. Мила помогла ей подняться и уложила в кровать, заботливо укрыла одеялом.

– Ты поспи. А я тут рядом посижу. Хочешь водички? На, попей. – Мила поднесла к губам старушки чашку с водой, и та немного отпила. – Может, тебе еще что нужно? – суетилась она, но старушка только отрицательно качнула головой.

«Еще один такой выпад с ее стороны, – думала она, печально глядя на единственную кровиночку, – и Люсенька останется совсем одна. Если бы только она осознавала, что никому, кроме меня, не нужна! Дурочка – она и есть дурочка, что с нее взять? Такая уже взрослая и такая еще глупая!»

Старушка закрыла глаза и попыталась уснуть: силы ей теперь понадобятся как никогда, ведь ей нужно успеть перед смертью найти для Люсеньки надежного человека, который скрасил бы ее нелегкую жизнь, поддержал в трудную минуту. А чтобы не бросил из-за странностей слишком вольного и непокорного ума, она обязательно должна долечить Люсеньку и помочь ей родить здорового ребеночка. И она поможет. Костьми ляжет, а поможет. Нет, никак ей сейчас нельзя умирать. И она не умрет!

Мила смотрела на засыпающую бабушку и клялась, что больше никогда и ни при каких обстоятельствах не будет вымещать на ней свою злость по поводу сложившихся обстоятельств. Уж кто-кто, а бабушка к ее злоключениям не имеет никакого отношения. Она тоже жертва, как и сама Мила. Жертва этой страшной ситуации, которая возникла из-за чьих-то амбиций и преступных замыслов. И они должны помогать друг другу.

Бабушка в отличие от Милы из кожи вон лезет. А вот она, Мила, поступает с ней, как последняя тварь, как самая подлая стерва. До чего же мало в ней человечности, зато куча всякой дряни, именуемой эгоизмом, снобизмом, презрительным высокомерием, ханжеством и невыносимой – уже даже для нее самой – жестокостью!

Почти всю ночь Мила проворочалась с боку на бок, но так и не уснула. Она то и дело вскакивала с кровати, шла к бабушке и тревожно прислушивалась к ее дыханию, опасаясь, что та может внезапно умереть во сне. Наутро встала разбитая и недовольная собой.

Только бы Алеша поскорее пришел. А если она снова накинется на него? Нет, только не это! Она больше не посмеет! А если посмеет, то навсегда его потеряет. И не только его, но и надежду выбраться отсюда.

Может, она все-таки проснется когда-нибудь? Через день, два, три? А если нет!.. Тогда у Милы лишь одна возможность выжить и стать счастливой – научиться любить! Но как?! Единственная надежда на Бога! Ей непременно нужно научиться любить и Его, и бабушку, и Алешу, и себя другую, непохожую на прежнюю.

Вот только Богу сейчас, кажется, не до нее, если он позволил кому-то запихнуть Милу в эту глушь. И Алеше не до нее. Он вон в себе-то разобраться не может. Это же надо придумать: находясь в самой глуши тайги, уйти в тайгу! А как только возвращается, уединяется в своем домике. Заходит редко, ссылается на какую-то работу, которую ему якобы необходимо выполнить как можно скорее. Все же странные существа эти мужчины. Трудно их понять.

Мысли роем кружили в голове и не давали расслабиться ни на минуту. Как хорошо, что она знает один, зато очень верный способ остановить их поток – физическая работа, работа до изнеможения, до дикой усталости. Ей нужно немедленно заняться чем-то. Ну хотя бы… колкой дров. Иначе она сойдет с ума от мучающих ее мыслей.

«Я сильная, я справлюсь, – думала Мила, стискивая зубы и сдерживая слезы. – Я разберусь и с дровами, и со своими проблемами».

Что может быть лучше рубки дров, если на душе такая тяжесть? Только рубка дров! Мила выбрала бревнышко поменьше и поставила его на пенек. Долго прицеливалась, затем вскинула топор и изо всех сил ударила по бревну, отозвавшемуся глухим звуком. Полетела щепа, духовито запахло смолой. Мила молотила по бревну, откалывая от него поленья, и ощущала удовлетворение. Потом принялась за другое, уже потолще, проверяя на прочность не столько его, сколько себя.

«Вот так я буду решать свои вопросы! Вот так! – повторяла она, раскалывая одно бревно за другим. – И никак иначе!»

Наконец наступил тот самый долгожданный момент, когда дурные мысли оставили Милу в покое. Навалившаяся физическая усталость заставила сознание умолкнуть, душа угомонилась и погрузилась в безмолвную необъятную тишину. Шатаясь от слабости, Мила побрела к баньке, в предбаннике которой хранилось сено. Ей просто необходимо было сейчас побыть одной.

Плотно прикрыв за собой дверь, она без сил повалилась на душистое мягкое ложе. Тело гудело и ныло от боли, а душа парила в блаженстве и пела: «Как хорошо, как прекрасно! Я люблю Тебя, Господи! Я люблю весь мир!» Заснула мгновенно, словно погрузилась в вечность.

Она не слышала, как дверь тихо отворилась, и рядом с ней появился огромный черный пес, который тут же улегся рядом. Затем в предбанник вошел Алексей и присел рядом с крепко спящей Милой.

Он смотрел на девушку и думал о том, что их встреча здесь, в этой глухой тайге, не случайна. В большом и шумном городе, в многомиллионной толпе они вряд ли заметили бы друг друга. А если и заметили, все равно прошли бы мимо, не заинтересовавшись. Поэтому их выдернули из многоликой толпы и переместили сюда, в замкнутое пространство таежной бесконечности. Для того чтобы эти двое, еще не окончательно потерянные для Всевышнего, смогли как следует разглядеть не только себя в другом, но и другого в себе самом, дабы по-настоящему научиться любить. И себя, и другого. И у них достаточно времени, чтобы понять друг друга и воспылать взаимной любовью. Если не сегодня, то завтра наверняка.

Бродя по тайге, Алексей все время думал о девушке, не решаясь признать Люсеньку Милой, а Милу Люсенькой. Имело ли это какое-то значение? Конечно, ведь у него к ней серьезные намерения. А потому он должен знать точно, кто перед ним: странная Люсенька, пытающаяся облачиться в чужую красивую шкурку и никак не желающая оставаться самой собою, или Мила со своим несносным и неуживчивым характером, искусственными представлениями о жизни, а потому такая же больная на всю голову, как и Люсенька?

Не может же он выбрать сразу обеих! А если выберет одну из них, а потом окажется, что он ошибся, и это совсем другая? Как бы там ни было, а девушка ему явно нравилась. Может, потому, что нуждалась в его помощи? А мужика, как известно, хлебом не корми, дай только кого-нибудь позащищать. Если уж умудрился спасти, то автоматически появилась и ответственность за нее. Поэтому, как ни крути, а он ее теперь не бросит. Так какая разница, кто она? Главное – ему нравится и нуждается в его помощи.

Если хочешь быть счастливым с женщиной, сделай прежде счастливой ее. Чтобы она ощутила любовь к тебе, сам научись любить, тратя на нее энергию. Но время от времени перетряхивай ее стабильность и терпи, когда она принимается за твою. У них с Милой это уже получается. Нервы, конечно, они еще помотают друг другу. Что ж, настоящая любовь – это не за что-то, а вопреки.

Мила проснулась от прикосновения к лицу чего-то шершавого. Открыв глаза, увидела перед собой огромную зубастую пасть Алтая. Улыбнулась и обняла его лохматую голову. Алексей помог Миле подняться, она прижалась к его груди.

– Прости меня, прости, пожалуйста! Я дура. Самая настоящая дурацкая дура на свете. Я так соскучилась по тебе, что чуть с ума не сошла. Я люблю тебя! Я так люблю тебя, что мне даже страшно становится!

Он обнял девушку и нежно коснулся губами ее губ. Она стояла, прижавшись к нему всем телом, и думала о том, как же сладко быть слабой, беззащитной в объятиях любящего – она в этом почти уверена – и любимого мужчины. А еще – отца ее будущего ребенка… может быть.

– Мне нужно показать тебе что-то очень важное. Пойдем ко мне, – сказал Алексей.

– Я только бабушку проведаю, скажу, что пошла к тебе.

Она забежала в дом и с радостью увидела старушку, хлопочущую у плиты.

– Бабушка, ты как – тебе лучше? – Она подошла к ней и обняла, расцеловала в обе щеки. – Ты уж прости меня, дуру несчастную!

– Да ладно, чего уж там. Иди к нему, ждет же поди. И дай-то Бог счастья вам обоим!

Милу словно ветром сдуло. Старушка какое-то время наблюдала из окошка за удаляющейся парочкой, осеняя их крестным знамением, затем подошла к сундуку и вытащила мешочек с мукой, которую использовала экономно и только в особых случаях, – когда было очень плохо или, наоборот, очень хорошо. Сладкий медово-яблочный пирог, который она собиралась испечь наутро, как раз подходил для столь радостного события, как слияние двух любящих сердец.

Они так долго тянулись друг к другу, проверяя свои чувства и боясь ошибиться, что старушка уже было испугалась, что этого так и не произойдет. Теперь она от души радовалась, что все их сомнения и страхи друг относительно друга оказались напрасными и даже вредными, так как отдаляли минуты счастья.

Наконец-то душа Люсеньки обретет покой и погрузится в счастливую пору любви. И наконец-то Алексей, измученный воспоминаниями о своем прошлом, простит себя и позволит себе стать счастливым, полюбив вновь. И она нисколько не сомневается, что так оно и будет. Дай-то Бог!

Войдя в дом, Мила огляделась. Уютная угловая кухонька с двумя небольшими оконцами была немного просторнее и светлее, чем у них с бабушкой. Возле одного расположился обеденный стол со скамьей, возле другого, выходящего во двор, мольберт. Алексей обнял Милу за плечи и подвел к мольберту. Постоял в нерешительности, затем сдернул рогожку с картины, представляя на суд Милы свое творение.

Взглянув на полотно, Мила так и замерла в оцепенении: на нее огромными глазищами смотрела она сама, стоящая в полный рост среди кустов прекрасных золотисто-желтых роз. Длинные каштановые волосы ласково теребил ветерок, обтекающий ее худенькую фигурку в простеньком платьице. Лицо несколько бледное и усталое, зато глаза сияют радостью и счастьем. Но более всего ее поразило то, что на руках она держала русоголового мальчика лет двух, не больше. Мила даже смутилась, так как малыш смотрел на нее пристально и с таким нескрываемым интересом, точно пытался заглянуть в ее душу. И глаза у него были такие же, как у Милы, – изумрудные.

– Что это? – только и смогла вымолвить она.

– Это мое своеобразное признание тебе в любви. А также не менее своеобразное предложение руки и сердца. Ты будешь моей женой?

– Да, – не раздумывая, ответила Мила и почувствовала, как от счастья закружилась голова.

Первая ночь любви, ночь всепоглощающей нежности и чувственной гармонии. Две одинокие страдающие души нашли друг друга и соединились в союзе для главного – для любви. Никогда прежде душа Милы не была столь трогательной и любвеобильной. И никогда прежде Мила не желала никого и не любила так искренне, так самозабвенно, как желала и любила сейчас Алексея.

Только к обеду следующего дня они смогла разомкнуть объятия, превратившие их в единое целое. Лежали счастливые, улыбающиеся и никак не могли наглядеться друг на друга.

– Скажи, почему на картине у меня каштановые волосы? Ведь я – блондинка.

– Особенное видение художника… У тебя корни каштановые.

– Ах ты хитрец! А я было подумала, что ты нутром чувствуешь, что я другая.

– Я и чувствую. Иначе бы не влюбился. Ты действительно другая. Хотя пустыми иллюзиями, что ты белая и пушистая, я себя не тешу.

Мила насторожилась. И тут же испугалась: сейчас она снова все испортит! Нет, она не смеет так поступать с собой! Если она не хочет пожалеть себя, каковы пределы ее бессердечия по отношению к другим людям, по отношению к любящему ее Алексею?

– Что с тобой? – забеспокоился Алексей. – Тебе плохо? Ты побледнела так, будто увидела призрак.

– Нет, ничего. Все нормально. – Мила приникла к его груди. – Что-то голова закружилась. Наверное, от счастья.

Да, она увидела призрак. Призрак надвигающейся на ее счастье опасности.

– Алеша. – Мила подняла голову и посмотрела в глаза Алексею. – Дай мне слово, что ты никогда и ни при каких обстоятельствах от меня не отступишься. Я заранее прошу у тебя прощения. За все-все, что когда-нибудь натворю. Я, конечно, буду изо всех сил стараться сдерживаться. Но поручиться за свой пока еще жутко скверный характер я сейчас не могу. Пожалуйста, потерпи меня немного. Я исправлюсь, правда!

Алексей разглядывал Милу и думал о том, что если уж он решил взять ее в жены, то теперь не только ей, но и ему придется меняться. Сколько им еще копий предстоит сломать, пока они найдут общий язык.

– Глупенькая ты моя, я же люблю тебя. А ты любишь меня. Так неужели мы с тобой, два любящих сердца, не договоримся?

– Все равно пообещай, – потребовала Мила. – Нет, лучше поклянись!

– Обещаю и клянусь, что никогда от тебя не отступлюсь, что бы ты ни творила и как бы ты себя ни вела! Обещаю и клянусь, что буду любить тебя вечно и бесконечно!

– А теперь обними меня крепко-крепко, поцелуй сладко-сладко!

И снова они утонули в любовной неге, подхваченные водоворотом чувственности и страсти, забыв обо всем на свете. Затем лежали в обнимку, усталые и полусонные, нежно лаская друг друга взглядами.

– Скажи, а почему на картине я такая худая и бледная? Мог бы меня поярче, покрасивее изобразить, ведь это в твоей власти.

– Этим я тебе жизнь спасаю. Если я напишу твой идеальный портрет, ты сначала будешь им любоваться и восторгаться, потом начнешь печалиться, что не в состоянии сохранить красоту и молодость навсегда. И тогда твоя красота будет стремительно увядать, а желание жить – пропадать. Все это я уже однажды проходил в своей жизни. И понял, что нарушения по отношению к будущему являются самыми опасными. Любование молодостью, презрение к старости, сожаление о том, что с возрастом мы теряем красоту, – это не что иное, как недовольство Творцом, Его устройством земного мира, Его творениями. И называется это идолопоклонством.

– А почему розы – желтые?

– Ты у меня ассоциируешься именно с желтой розой – королевой всех роз.

– Значит, ты меня все же считаешь королевой? – хитро прищурилась Мила.

– Считаю. Ты – моя королева.

– А ты – мой король. И я тебя очень-очень люблю!

– Договорились. Только ты чаще вспоминай об этом, хорошо? – Алексей крепко поцеловал Милу. – Порой картина, которую я пишу, начинает спорить со мной, ведет себя своевольно и своенравно, так как не желает воспринимать именно таким мое миропонимание. У нее, видите ли, свой взгляд на мир! Как это тебе нравится? Картина сопротивляется, всячески пытается заставить меня сделать что-то по-другому. Если я не прислушиваюсь к ее «капризам», она становится безжизненной. А если уступаю, образы на картине начинают оживать, двигаться, жить. Поэтому у каждой моей картины свой характер. И как показала практика, картины всегда оказываются правы. Разве на этот раз я ошибся и желтые розы – не самые твои любимые цветы?

– Любимые. Самые. Скажи, я – красивая?

– Очень. Я люблю тебя. Со всеми твоими недостатками, от которых – я очень надеюсь – ты со временем избавишься, осознав, что без них ты гораздо счастливее. Все человеческое несовершенно, потому и изображение твое не идеально. Но ты вглядись внимательнее: через твое несовершенство отчетливо проглядывает необыкновенная душевная красота, которая зовется любовью.

– Алеша, ты не будешь против, если мы получим бабушкино благословение? Она будет счастлива, как и мы с тобой.

Они собрались и поспешили к старушке. Та уже все окна проглядела, дожидаясь их. Торжественно объявили ей о своих намерениях и попросили благословения на брак.

– Господи! Да с превеликим моим удовольствием! – прослезилась она, в душе моля Бога лишь о том, чтобы не преставиться раньше времени из-за обрушившегося на нее счастья.

Она сняла с полки старинную икону Божией Матери и перекрестила ею молодых.

– Господи Иисусе Христе, Боже наш, прими усердное моление наше и благослови благое намерение рабов твоих – Алексея и Людмилы! Господи, помилуй! Господи, благослови! Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь. Любите друг друга и будьте счастливы, дети мои!

Потом они пили чай с душистым медом и яблочным пирогом. Алексей рассказывал о своих таежных похождениях двум истосковавшимся по нему женщинам, которые глядели на него с любовью: одна – с любовью матери, другая – с любовью жены. Чуть начало темнеть, молодые вернулись в домик Алексея. Мила принялась разглядывать себя в маленьком зеркале, сидя на кровати.

– Что ты там пытаешься увидеть?

– Какая-то я пегая с этими отросшими корнями. Ты не находишь?

– Чтобы волосы стали нормального цвета, нужно просто состричь крашеные концы. И тогда ты не будешь похожа на пегую кобылу.

– Значит, по-твоему, я похожа на пегую кобылу?! – возмутилась Мила. – А никто и не заставляет тебя жениться на пегой кобыле. Подумаешь, арабский скакун чистых кровей выискался!

– Ты же сама назвала себя пегой, я только повторил.

– Не помню, чтобы я называла себя кобылой.

– Ну вот видишь, сама подтверждаешь, что забыла.

– Знаю-знаю, почему ты хочешь, чтобы я подстриглась. Надеешься, что так быстрее забуду о своем прошлом? Так вот, я не буду стричься, даже не мечтай!

– Ты сама затеяла этот разговор. Поступай как знаешь… Можешь даже передумать выходить за меня замуж.

– Нет, вы только на него поглядите! Ишь размечтался! Теперь ты никуда от меня не денешься!

– А я и не собираюсь. Ты мне нравишься и пегой. – Алексей подошел к Миле и поцеловал ее. – Кобылка ты моя необъезженная.

На следующий день весь скит гудел, как растревоженный улей, и готовился к венчанию. Монахи Сергей и Николай, изъявившие желание быть шаферами, тут же соорудили нехитрые головные уборы, прикрепив к передней их части на один – образок Спасителя, на другой – Пресвятой Богородицы, а батюшка Георгий освятил их, провозгласив венцами.

Нашлись и кольца обручальные для молодых – два тоненьких золотых, большое и маленькое, которые старушка берегла со своего венчания. Даже белое шелковое платье с фатой она, словно фокусник из шляпы, вытащила из своего, как оказалось, почти волшебного баула. Эти наряды, а также нитку бус из натурального жемчуга она также трепетно хранила, надеясь, что когда-нибудь ее многострадальная Люсенька все же найдет свое женское счастье. И слава богу, что эти сокровища таки пригодились!

С раннего утра старушка готовила праздничный пир на весь мир. Венчание состоялось в небольшой церкви скита. Ярко горели свечи, образа на иконах с благословением взирали на молодых, и у всех присутствующих было светло и радостно на душе. Батюшка благословил молодых и вручил им по зажженной свече.

– Обручается раб Божий Алексей рабе Божией Людмиле. – И вот уже кольцо – знак вечности и непрерывности брачного союза – на безымянном пальце правой руки жениха.

– Обручается раба Божия Людмила рабу Божиему Алексею. – И окольцована любовным союзом невеста.

Наступает главный момент Таинства. Взяв венец, батюшка знаменует им крестообразно жениха:

– Венчается раб божий Алексей рабе Божией Людмиле во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. – Алексей целует образ Христа на венце, и батюшка водружает венец на его голову. Затем благословляет Милу: – Венчается раба божия Людмила рабу Божию Алексею во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. – Мила целует образ Пресвятой Богородицы, батюшка надевает ей на голову венец. – Господи, Боже наш, славою и честию венчай их! – торжественно произносит батюшка и объявляет о том, что отныне и на всю последующую жизнь, долгую и многотрудную, полную искушений и бед, Алексей и Мила становятся друг для друга царем и царицею.

Венчание завершает церковный колокол, чистым звоном своим прославляющий Господа, возвещающий о создании новой православной семьи и изгоняющий из скита всякую нечисть.

Старушка расстаралась, готовя свадебный пир, ничего не пожалела для единственной кровиночки. Праздничный стол ломился от всяких вкусностей: и роскошная таймень, жаренная на решетке, и щука, фаршированная овощами, и глухарь с яблоками и лесными орехами, и курица с шампиньонами в сметанном соусе, а также клюквенная наливка. Не было лишь хлеба: у старушки осталось совсем немного муки, которую она приберегла на черный день. Но благоразумные гости явились не только со своими мисками и чашками, а и с драгоценными сухариками, которые принесли с собой в эту глушь из мирской жизни. Выпив немного за здоровье и счастье молодой семьи и от души угостившись, они отправились по своим избам с полными мисками вкусной еды.

Столь богатое пиршество было весьма кстати, так как впереди обитателей скита ожидал строгий пост, который начинался уже на следующей неделе.

Глава 14

Кровный враг

Вот и сентябрь наступил. Тайга прощается с теплом и зеленым буйством. Вода в озерках и речках прозрачная, хрустально-прохладная. Причудливыми зеркалами она сверкает между небом и землей, отражая и небесную синеву, и багрянец прибрежных зарослей, и солнечную дорожку заходящего светила.

Мошка и комары, прибитые заморозками, уже не мешают дышать, не набиваются надоедливо в нос и глаза, поэтому все прелести тайги сегодня к услугам Алексея, возвращающегося в скит с удачной охоты.

Забравшись на макушку сопки, он окидывает взглядом бескрайние просторы, раскинувшиеся на многие сотни километров вокруг. Черника и голубика набрали соку и темно-синими бусинами обсыпают кусты ягодников в сырых затененных распадках. Трава все еще густым ковром укрывает речные поймы и поляны опушек. Настоящий пир для души, для зрения, для слуха. Тайга, как же ты прекрасна!

Еще какой-нибудь час – и он дома. Мила его, видимо, уже заждалась. Вспомнив о жене, Алексей улыбнулся. Напрасно он боялся за нее: ласковая, нежная и предупредительная, как и надлежит быть любящей и любимой жене. Даже пост с ним держит, не ропщет. И в церковь на службу ходит, и сама дома молится. Не жизнь, а сплошная идиллия. Так, наверное, и выглядит настоящее счастье.

Мила проснулась задолго до рассвета. Неожиданно, словно от толчка. Что-то не так, как обычно. Вроде бы ничего не случилось, наоборот, – все прекрасно, у них с Алешей медовый месяц. Живут, наглядеться не могут друг на друга.

Тогда почему и откуда на душе эта необъяснимая тяжесть? Может, сон плохой приснился? Вроде нет, иначе бы она его помнила. Мила прислушалась к ровному спокойному дыханию Алексея и закрыла глаза, пытаясь снова уснуть. Тщетно. Сердце колотится так сильно, что о сне уже можно забыть.

Да что же это с ней такое творится?! Мила почувствовала, как ее бьет мелкая дрожь. Ах вот в чем дело: она просто замерзла!

Осторожно, чтобы не разбудить Алексея, поднялась с кровати и, подойдя к печи, заглянула в топку. Дрова догорели, и огонь почти совсем потух. Угольки, перегорая, то светились алым жаром, то мутились серой пленкой. В избе полутемно и тихо. Мила сунула в топку поленьев. Ало-багровым пламенем вспыхнуло смолистое дерево, черный дым клубками поднялся к потолку и заходил там струями. В избе посветлело. Мила снова легла в кровать и закрыла глаза. Но уснуть не удалось.

Повернувшись на другой бок, она разглядывала бревенчатую стену с падающими на нее бликами света от разгоревшихся поленьев. В углу уютно устроился, раскинув свои сети для мошек и чувствуя себя по-хозяйски, паук.

Мила где-то слышала, что паутина в доме – признак начинающихся проблем. И убирать паутину бесполезно, так как она будет неизменно появляться вновь, пока не разрешатся проблемы. Паучок-старичок и здесь нашел ее. Так кто же ты – главная ее проблема?

«А может, это …» – попыталась Мила сформулировать и облачить в мысль какую-то слабую тень догадки на уровне ощущения. Но тут же, словно интуитивно испугавшись чего-то, немедленно оставила эту затею, мгновенно заменив ее мыслями о свалившемся на нее счастье, которое лежало рядом и спало беспечным сном младенца.

Мила улыбнулась, развернулась к Алексею и, уютно устроившись калачиком у него под мышкой, погрузилась в неглубокий и беспокойный сон.

Утро принесло обычные хлопоты по хозяйству: стряпня, уборка, стирка и, конечно же, активная подготовка к предстоящей зиме. Мила помогала Алексею утеплять окна и двери, как в их домике, так и у бабушки. Затем он рубил дрова, а она аккуратно складывала их в поленницы. Иногда переговаривались ни о чем. Мила улыбалась шуткам Алексея, шутила сама, но какое-то легкое чувство беспокойства все же не оставляло ее.

Мила ходила как потерянная, силясь вспомнить о чем-то очень важном. И только когда она случайно бросила рассеянный взгляд на паука, притаившегося в углу избы, вдруг отчетливо воссоздала ту слабенькую, боящуюся и как будто стесняющуюся самой себя мыслишку, которая возникла у нее ночью как бы ниоткуда. Она не растаяла утром вместе со сном, но затаилась в памяти, словно осознавая, что способна разрушить такие незыблемые понятия, как чистосердечная любовь, глубокая привязанность и теплые родственные отношения, а также по-детски чистая и наивная доверчивость, без которой ни один смертный не может считать себя по-настоящему счастливым и любимым.

Алексей отвлек Милу от задумчивости.

– Что-то не так? Может, ты не выспалась и тебе лучше прилечь отдохнуть? – заботливо спросил он.

– Нет-нет, я не устала. Надо еще столько всего успеть сегодня, – поспешно заверила она, категорически не желая оставаться наедине с тревожащей ее мыслью и отмахиваясь от редкой, но все еще надоедливой мошкары. – Как странно: уже прохладно, а комары летают. Живучие, кровопийцы. Да, кстати, а почему они только на меня садятся? Почему не кусают тебя?

– Комары кусают только вампиров. – Алексей хитро посмотрел на Милу. – Энергетических. Дурную кровь отсасывают.

– Ах вот оно что! Так ты меня вампиршей считаешь?! – возмутилась Мила. – Ну что ж, тщедушный человечишка, раз ты догадался, кто я, придется тебя обратить в мою вампирскую веру и пополнить тобой ряды кровопийц. – Она растопырила пальцы и чуть согнула их, словно приготовилась вонзить в обидчика когти. – Что я с тобой сейчас сделаю! Как я тебя сейчас закусаю, родная бабушка не узнает! – И Мила, сощурив глаза и ощерив воображаемые клыки, медленно направилась в сторону Алексея.

– Осторожно, мадам, вы можете поранить любящее вас сердце. – Алексей, выставив вперед руки и защищаясь от наступающей Милы, со смехом пятился назад, к домику старушки. – Тогда чем же я вас буду любить?

– Ах ты, глупый человечишка, неужели ты не понимаешь, что твоей любви не достичь цели до тех пор, пока мы не станем равными?! Хочешь, чтобы мы были равными? Тогда иди ко мне, мой цыпленочек, я займусь тобой.

– Что тут у вас за шум? – выбежала на крыльцо запыхавшаяся старушка. – И чем это вы занимаетесь?

– Я и тебя укушу! – повернулась Мила к старушке и, растопырив пальцы, пошла на нее. – И ты превратишься в вампиршу.

– Да тьфу на вас, – рассердилась старушка. – А я-то уж было испугалась. Думала, что ссоритесь. Ну хватит дурью-то мучиться, пойдемте уже, обед стынет! – Она зашла в дом, не затворяя за собой дверь.

– Я и тебя, псинка, укушу, – направилась Мила с растопыренными пальцами и оскаленными зубами к Алтаю, удивленно наблюдающему за происходящим.

– Будет тебе пса-то пугать, – смеялся от души Алексей, глядя на разыгравшуюся Милу и пятившегося от нее в недоумении Алтая.

– Нет, я его сейчас тоже в вампира превращу! И станет наша псинка мохнатым вампирищем! Да, Алтай? Хочешь стать ужасным вампирищем? Тогда я тебя сейчас укушу.

Алтай, подыгрывая Миле, притворился испуганным, отбежал к бане и улегся возле стены на траве, наблюдая за резвящейся девушкой. «Словно дети, – думал он, вздыхая. – Чем бы дитя ни тешилось…» Алтай с любовью и преданностью смотрел на смеющегося Алексея и радовался вместе с ним. Все лучше, чем прежние мрачные настроения хозяина и исходившая от него убийственная тоска, от которой даже Алтаю с его крепкой психикой и железными нервами порой хотелось выть на луну.

За обедом, состоящим из грибного супчика и жареной рыбы с ревенем, они увлеченно обсуждали предстоящий им очередной поход на Святое озеро. Дожди закончились, и погода установилась тихая и солнечная. В это время тайга удивляла яркостью и сочностью тонов. Золотое нежаркое солнце вставало из-за горизонта и весь день спокойно и грустно светило на притихшую землю. К вечеру начинал дуть прохладный ветер, заметно холодало, а ночью было морозно и ясно. Тайга прощалась с капризным северным теплом, готовясь достойно встретить суровую зиму.

Старушка прилегла на часок отдохнуть, а молодые присели в обнимку на завалинке.

– Скажи, я правда красивая? – спросила Мила, взяв Алексея под руку и положив голову ему на грудь.

– Правда. Только ты очень-то нос не задирай.

– А то – что? Мир перевернется?

– Твой – может и перевернуться.

– А разве у нас с тобой теперь не единый мир?

– Единый. Значит, перевернется наш мир. Видишь ли, как только женщина зацикливается на своей красоте и желаниях, она начинает превращаться в энергетического вампира. И вся ее энергия расходуется на красоту и сохранение вечной молодости. А так как энергии ей, как правило, не хватает, она начинает забирать ее у других. Самое ужасное, что, если у нее рождаются дети, они становятся вампирами от рождения.

– Зачем ты меня пугаешь?

– Я тебя не пугаю, а доходчиво разъясняю, что может быть, если женщина во главу угла ставит свою красоту и собственные желания. Забывая при этом о том, что без не менее красивого содержания она превращается в резиновую куклу.

– Ерунда. Все мужчины влюбляются именно в красивых женщин.

– А вот с этим позволь не согласиться. Некрасивую женщину мужчина может полюбить гораздо сильнее, чем любую красавицу.

– Не может быть!

– Еще как может! Для этого ей нужно просто постараться вызвать в нем желание отдавать ей энергию, внимание, заботу. Ну и деньги, конечно. И чем больше, тем лучше.

– И как же это сделать?

– У каждой женщины свои хитрости.

– Какой ты, однако, знаток женщин, должна тебе сказать!.. Алеша, как ты думаешь: почему все это со мной произошло? – задумчиво спросила Мила.

– Если на человека сваливается так много испытаний, это может означать только одно: нужно готовиться к еще более серьезным.

– Зачем ты опять меня пугаешь? Мне и так страшно.

– А ты не бойся, я же рядом. Теперь у нас семья, и я тебя никому в обиду не дам – ни лютой зиме, которая нас ожидает, ни зверю, ни человеку. Только не скрывай от меня ничего, говори обо всем – о чем думаешь, что чувствуешь. И мы с тобой справимся со всеми испытаниями, которые нам уготовила судьба. Либо мы принимаем мир таким, какой он есть, и начинаем потихонечку радоваться и активно сопротивляться бедам внешне, принимая внутри все, как данное Богом, либо выражаем свое недовольство окружающим миром и погибаем. Другого не дано.

– И как ты это себе представляешь?

– Очень просто. Упал – слава богу, что не ушибся. Ушибся – слава богу, что не покалечился. Покалечился – слава богу, что не сильно. Сильно покалечился – слава богу, что жив остался. За все – слава богу! Понимаешь? За плохое, которое потом на деле вдруг оказывается хорошим. И за хорошее, которое на первый взгляд только кажется хорошим, но внезапно может превратиться в плохое.

– А в моем случае – как?

– Слава богу, что жива осталась.

– Ты думаешь, меня могли убить?

– Это было бы гораздо проще, чем сюда тебя на себе переть через всю тайгу, – Алексей пытливо посмотрел на Милу. – Неужели ты и в самом деле не помнишь, как очутилась здесь? Не с неба же свалилась? Только не сердись за мой вопрос.

– С неба?! – Мила удивленно посмотрела на Алексея.

– Конечно. Это единственный способ переместить тебя сюда, если ты находилась в бессознательном состоянии, раз уж ты ничего не помнишь. И это реально только в одном случае.

– В каком? – Мила почувствовала, что у нее что-то оборвалось внутри: она уже знала ответ на свой вопрос.

– На вертолете. На собственном. Другие сюда не полетят, нечего им здесь делать… Хотя в ближайшем окружении более-менее подходящей площадки для него не найти, слишком густой лес. Если только километрах в десяти отсюда. Там есть небольшая поляна с довольно твердой почвой, где для него хватило бы места. Поэтому данная версия имеет место быть. Вот только одна загвоздка: собственный вертолет.

– Он есть у моего дядюшки, – произнесла медленно Мила. – Теперь я знаю, как попала в тайгу. И кто меня сюда запихнул. – Она почувствовала, что если немедленно не ляжет, то потеряет сознание. – Извини, мне что-то нехорошо, голова кружится.

– Да ты белая вся! Тебе плохо, заболела – что с тобой? – всполошился не на шутку Алексей.

– Нет-нет, просто немного устала. Мне нужно прилечь.

Алексей подхватил ее, как пушинку, на руки и отнес в дом, осторожно положил на кровать и присел рядом.

– Я схожу за Степанидой Макаровной. Что-то с тобой неладное творится.

– Нет, Алеша, – твердо сказала Мила. – Не надо ее звать. Она только переполошит меня. Я просто немного полежу, и мне станет легче. Ночью плохо спала, вот у меня и кружится голова. Ты иди, а я посплю, хорошо?

Алексей вышел из избы, тихо притворив за собой дверь. И Мила, наконец, позволила увлечь себя в сонмище чудовищных догадок и откровений, подвергаясь неизбежной в подобных случаях моральной пытке. Та самая мысль, что сидела в ней тихо, не высовываясь от страха, как мышка в норке, теперь, словно пощечина, обожгла ей лицо и отдалась болью в сердце.

Господи! Да как же это?! Да это же он! Он, и никто другой! Кто лучше знает Милу, чем он? У кого больше всех возможностей незаметно изъять ее из бурной, рассчитанной буквально по минутам, наполненной съемками, фотосессиями и деловыми встречами жизни и поместить в эту глушь? Как же она сразу-то не додумалась? Ведь у него свой собственный вертолет! Несомненно, это очень далеко, но если с перерывами в полете на заправку, то совсем не сложно попасть в любую точку земного шара, даже сюда. Как же такое может быть?! Да он же ее самый любимый на свете человек! Самый родной и близкий, самый надежный и верный!

Мила приложила ладони к пылающим щекам. Нет, этого не может быть! Как же так, это же предательство! Это же так невыносимо больно! Но зачем? Почему? Как он мог?! Ведь у него нет никого роднее ее! Это чудовищно!

Она вскочила с кровати и в слезах бросилась вон из дома. Увидев рядом с дверью бочку с дождевой водой, окунула в нее горящее от жара лицо. И так стояла, пока могла не дышать. Прохлада небесной влаги несколько привела ее в чувства, успокоив мечущиеся и безумствующие мысли. Она подняла голову, задыхаясь не то от нехватки воздуха, не то от бушующего в ней возмущения и непонимания. Мила вернулась в избу и бросилась ничком на кровать, уткнувшись в подушку и вцепившись в нее зубами, чтобы не закричать от охватившей безысходности.

Милу и раньше предавали, и не раз. И она считала это издержками ее скандального бизнеса и слишком бурного образа жизни. Но никак не предательством. Поэтому относилась к этому с известной долей показного высокомерия. Она никогда не прощала своих обидчиков и всегда придумывала для них какие-нибудь козни, поэтому никто из них не оставался без наказания за свои деяния против нее.

Предать же могут только свои, только близкие, но никак не чужие. Предают только те, кому веришь, с кем связываешь свое будущее. Чужой может обмануть, подвести, но никак не предать.

Что заставило дядюшку сотворить подобное с единственной кровиночкой? Что такого могло случиться, чтобы он поступил так бесчеловечно? Может, Милу снова подводит память, скрывая какие-то важные факты, которые в состоянии объяснить происходящую с ней действительность? Его, несомненно, что-то вынудило, не иначе!

Миле никак не хотелось верить в причастность дядюшки к похищению. Нужно срочно найти причину, мотив его поступка. Она мучительно пыталась сложить обрывки воспоминаний в единое целое, но все время не хватало какой-то детали, позволяющей увидеть картину целиком и понять главное, оправдывающее дядюшку в ее глазах.

Да нет же, кто угодно, только не он! Даже если он бросил ее здесь, этому должно быть разумное объяснение. Но объяснения, хотя бы плохенького, не находилось. И вот факты ее несчастий стоят перед глазами, и сердце Милы снова наполняется гневом и ненавистью: «Ай да дядюшка! А ведь как клялся в любви, подлец этакий! Надо уезжать отсюда. Хотя если он в этой глуши умудрился найти Люсеньку и меня вместо нее сюда запихнуть, то найдет даже на краю света. У него слишком большие возможности для этого. Что же делать, где спрятаться от него, как спастись?»

Стоп! А прятаться-то зачем? Ах да, узнает, что выжила в этих суровых условиях, – поможет исчезнуть навеки. В этой глуши это более чем вероятно.

Но зачем?! Мог бы и на месте с ней расправиться, если бы захотел. Искать бы никто не стал, так как он вместо Милы предъявит Люсеньку. А она-то ему зачем? Это вопрос! Хотя, если учесть, что практически все преступления совершаются из-за денег, то и здесь все предельно ясно. А еще о наследнике мечтал! Фигляр, скоморох, перевертыш поганый!.. Вот уж где чушь-то беспросветная! Это при его-то богатствах? Тогда – что?!

В избу вошла старушка, устало присела на лавку.

– Что случилось, ты себя плохо чувствуешь? – вскочила Мила.

– Преставилась Марьюшка. Умерла спокойно, с достоинством. Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей Марии. – Старушка перекрестилась.

– Отчего она умерла?

– От самой неизлечимой болезни – от старости, – грустно ответила старушка. – Скоро и мне собираться в путь-дороженьку.

– Что это ты такое удумала? Решила меня здесь одну бросить?!

– Чего ты так всполошилась? – строго глянула старушка на Милу. – Все там будем. Только каждый в свое время. И не вздумай тут слезы по мне лить. Не дело это. Поплачь немного и хватит. Лучше молитвы за упокой души моей почитай, мне там легче будет. – Старушка вздохнула. – А я тебе оттуда помогать стану. Чем смогу.

– Как же я без тебя-то?! – Мила почувствовала, как задрожали губы, на глаза навернулись слезы.

– Ты теперь не одна, и я за тебя спокойна. А чему быть – того не миновать. И слезы утри! Я еще погожу умирать-то.

– Вот и живи себе, кто тебе мешает? И не пугай меня так больше!

Монахиню Марьюшку похоронили невдалеке от скита, на крохотном кладбище с несколькими могилками, за которыми все скитские ухаживали по мере необходимости. Это последнее пристанище для одиноких монахов и монашек, пришедших в скит, чтобы побыть наедине с Богом, и не пожелавших вернуться назад, в лоно мирской суеты. Только здесь они смогли ощутить себя по-настоящему счастливыми.

Глава 15

Чем шире твои объятия, тем легче тебя распять

«Ах дядюшка, а ведь я тебя так любила, так верила тебе!»

Мила ощущала себя мухой, запутавшейся в смертоносной паутине. Она чувствовала: на нее надвигается сила, преодолеть которую она не в состоянии. Может, это ненависть, желание отомстить? А если есть нечто более опасное, чем неукротимая решимость во что бы то ни стало уничтожить своего врага? Оказывается, есть. Это уныние. То же самое убийство, только себя самой. Это программа самоуничтожения и ненависть к себе, проникающая в самые глубины души.

Как же Мила беззащитна, особенно перед собой! Она вычислила своего врага. И эти вновь обретенные знания не прибавили ей сил для дальнейшей борьбы. Борьбы за саму себя. Наоборот, отобрали и те, что еще оставались. На нее дохнуло тоской и беспросветной безысходностью. Воистину многие знания умножают скорбь.

Она с трудом поднялась с кровати и на еле гнущихся ногах подошла к окну, тщетно пытаясь что-то разглядеть в темноте начинающейся ночи. Села за стол, обхватив голову руками, и в который раз задалась вопросом: «Дядюшка, кто ты мне – друг или враг? Кто мне поможет разглядеть твое истинное лицо? Воистину, благими намерениями вымощена дорога в ад. Не слишком ли большую цену я плачу за то, чтобы понять, что главное в жизни – это любовь, семья, рождение детей? Ты решил наказать меня за мою бесшабашную жизнь? И как – ублажил свое тщеславие, кинув меня здесь на произвол судьбы? Бежать отсюда, бежать куда глаза глядят!»

На крыльце послышались шаги, в избу вошел Алексей, поставил на стол корзинку с едой. Подойдя к Миле, заботливо прикрыл ее плечи пуховым платком и обнял, поцеловав в щеку.

– Проголодалась? Я тебя сейчас покормлю. Бабушка тут тебе всяких вкусностей наготовила. – Он принялся вынимать из корзинки продукты: жаренную на углях рыбу в миске, запеченный картофель, баночку с медово-малиновым вареньем. – Она считает, что тебя просквозило, вот ты и занемогла. Травы целебные дала, сейчас заварю. Еле уговорил, чтобы дома осталась. Сказал, что сам справлюсь, полечу тебя. Поверила.

– Я хочу вернуться и посмотреть ему в глаза.

– Кому? – Алексей понуро опустил голову: нет, без старушки ему явно не обойтись.

– Своему дядюшке.

– Чтобы увидеть – что?

– Не знаю. Но я не хочу здесь жить. Я не могу здесь жить. Эта жизнь не для меня, ты понимаешь? Она – для тебя, для бабушки, но не для меня! И не хочу я ни с чем мириться. Я слишком богата и знаменита, чтобы выносить эти тяготы неустроенной жизни, неудобства, все это убожество. Такая жизнь меня убивает! А там у меня своя – особенная и красивая. И я от нее не откажусь ни за что на свете. Ведь я свою жизнь ни у кого не украла, а заработала своими собственными руками, своими мозгами, наконец.

– Почему именно он? Ты сама говорила, что вокруг тебя одни враги и завистники.

– Как ты не понимаешь: только у него подобные неограниченные возможности. А вертолет – разве это не доказательство? Вот у тебя, например, есть собственный вертолет? А у него есть. Мне непременно нужно вернуться. У меня достаточно средств, чтобы уничтожить его.

– Уничтожить?! – поразился Алексей. – Но ты даже не знаешь наверняка, что именно он тебя сюда упрятал.

– Упрятал?! – Теперь возмущена до глубины души Мила. – И ты называешь это – упрятал?! А знаешь, почему он меня сразу не убил? Потому что это для него было бы слишком просто. Ему надо, чтобы я помучилась, прежде чем умру. – У Милы на глаза навернулись слезы. – Моя ссылка сюда – это его рук дело, больше некому!

– Но ты не можешь знать наверняка.

– Как странно работает сознание. – Мила задумалась. – Все вдруг всплыло наружу. И совсем не важно, зачем он это сделал. Главное – сделал! – Она взглянула на Алексея. – Но я не хочу умирать! Я еще не прожила свою прекрасную жизнь. Я хочу жить, как прежде. Мне нравилась моя жизнь, я любила ее. Я хочу вернуться. Ты мне поможешь? Прямо сейчас, немедленно. Я больше не хочу жить жизнью сумасшедшей деревенской Люськи. Потому что я – Мила Миланская. Отдайте мне назад мою настоящую жизнь! Я здесь чужая. Мне не нужно чужого. Отдайте мне мое собственное! – Мила горько расплакалась.

– Не плачь, мы обязательно вернемся, – принялся успокаивать Алексей, обнимая ее. – Но только весной.

– Кто это – «мы»? – озлобилась вдруг Мила и оттолкнула Алексея.

– Мы – это ты и я.

– Что ты сказал?! – Милу вдруг охватил истерический хохот. – Ты хоть понимаешь, что никакого «мы» не существует! Да кто ты такой, чтобы говорить «мы»? Разве ты мне – ровня? «Мы». – Она хохотала, показывая на него пальцем, и никак не могла остановиться. – А больше ты ничего не хочешь? Размечтался! Да у меня такие мужланы, как ты, мойкой машин занимались, не более того! Кто – ты, и кто – я, ты хотя бы понимаешь? Нет никакого «мы», не было никогда и не будет! Не желаю я больше притворяться и потакать твоим и старухиным желаниям, понял? Нет никакого «мы», есть только я – Мила Миланская! А ты – земля у меня под ногами!

У Алексея от жестоких слов похолодело внутри. Заяви она ему это до венчания, он бы только посмеялся и непременно нашел в своем арсенале такие обидные слова, что она захлебнулась бы своей злобой. Но теперь, когда Мила его жена перед Богом, у него даже и мысли такой не возникло. Перед ним уже не истеричная и взбалмошная бабенка, а жена, больная и нуждающаяся в его помощи. И он сам, добровольно, без чьего-либо понуждения взял на себя обязанность заботиться о ней.

– Хорошо. Я помогу тебе выбраться отсюда, – тихо сказал Алексей.

– Ты правду говоришь? – Мила пытливо смотрела на Алексея. – Нет!.. Ты все врешь! Ты это только что придумал. Ты мне постоянно врешь. Я ненавижу тебя! Я знаю – кто ты: тебя мой дядюшка нанял, чтобы наблюдать за мной. А как это лучше сделать? Правильно, влезть в мою жизнь в качестве мужа. Чтобы во всем контролировать меня. Сначала влез в мою постель, а теперь собираешься влезть в мою душу? – Мила рассмеялась в лицо Алексею. – Я тебя раскусила! Ты – его наемный агент, приставленный ко мне, чтобы следить за мной. Теперь я понимаю, почему ты просил меня рассказывать тебе все мои мысли. Тебе мало моего тела, ты решил проникнуть в душу, в сердце, в мою голову, чтобы контролировать меня всецело!.. Вот я смотрю на тебя, а вижу дядюшку и его волю. Как же вы похожи – он и ты, его холуй! У вас обоих душа холуйская. Я вас обоих ненавижу! Убирайся от меня!.. Нет, я сама уйду. У меня теперь одна дорога – к бабушке. Может, хоть она меня не предаст. Если, конечно, дядюшка не подсуетился и не перекупил весь скит вместе с монахами. Но я это выясню! Я это обязательно выясню!

Мила бросилась к выходу. Алексей сделал слабую попытку задержать ее, но она с такой жгучей ненавистью взглянула на него, что он отступил. И понял: если не отпустить ее сейчас, ситуация ухудшится настолько, что вернуть расположение Милы окажется практически невозможным. А этого он допустить никак не может.

Алексей смотрел ей вслед и утешал себя мыслью, что вовремя предупредил старушку о возможности начинающегося обострения болезни ее ненаглядной Люсеньки. Они договорились, что она больше не будет слишком эмоционально реагировать на выходки своей любимой внучки и отнесется, по возможности, ко всему спокойно и рассудительно. Только бабушке сейчас под силу ласково и ненавязчиво успокоить внучку и убедить ее в дружеском к ней расположении Алексея.

Он сел перед топкой, глядя на пылающий огонь. Зачем ему все это нужно? А затем, что, если не Мила со своими проблемами, он попытается утонуть в собственном горе. Мила для него теперь та самая соломинка, за которую хватается утопающий. Воистину сказано: «Хочешь помочь себе – помоги другому».

Однако что-то не получается у него с помощью. Ни ей, ни себе. Всему, видимо, на свете есть предел. Вот и у него сейчас руки опускаются от безысходности, пожирающей его изнутри…

Мила влетела в избу как вихрь и, забежав в свою комнатку, с рыданиями повалилась на кровать. Испуганная старушка, прижав морщинистые ладошки к груди, жалостливо смотрела на вновь начавшую чудить внучку. Она присела рядом на табурет и принялась гладить Милу по голове:

– Бедная ты моя головушка.

– Бабушка, – причитала Мила. – Он предал меня. Они оба меня предали. Спаси меня, ведь у меня, кроме тебя, нет больше никого на свете. Ты одна любишь меня. Больше никто меня не любит. Никому я больше не нужна. Я не хочу так больше жить! Я не могу так больше жить! Помоги мне!

– Ты моя умница, ты моя красавица, ты мое солнышко! Не надо так плакать, не надо так убиваться. Все у тебя будет хорошо и распрекрасно. Да разве я допущу, чтобы кто-то тебя обидел? Да ни за что на свете! Ни один враг не посмеет коснуться тебя, ни один ирод проклятый. На всех лихоманку наведу, заговорю-запутаю, а никого к тебе не подпущу. Ты – моя радость, ты – мой свет в окошке! Без тебя я себе и жизни не представляю. Не плачь, солнышко, не плачь, родная. Все образуется, все перемелется – мука будет. А из муки я тебе пирог с яблоками испеку, твой любимый. И забудешь ты все свои горести-напасти, и останутся в твоей бедной головушке только светлые мысли.

Мила, как завороженная, слушала старушку и постепенно успокаивалась. Ей уже не хотелось ни о чем думать, куда-то срочно бежать и немедленно решать свои жуткие и неразрешимые проблемы. Старушка вышла из комнаты и тут же вернулась с кружкой теплого медового отвара, который заранее приготовила после разговора с Алексеем.

Она знала, что время пришло. И если сейчас она не сделает этого, то ее внученьке помочь уже будет практически невозможно.

– На, солнышко, выпей отвара с медком, с травками, с моим благословением. Прими это как лекарство, немного горькое, но и сладкое тоже. Как и сама наша жизнь, – приговаривала старушка, и Мила послушно пила из кружки, чувствуя, как приятное тепло разливается по измученному телу. – Спи, родная. Утро вечера мудренее. А завтра встанешь, посмотришь на ласковое солнышко, тебе снова жить захочется. И ты поймешь, что не все так плохо, как кажется, что можно еще все поправить.

– Ты думаешь, можно? – Расслабленная колдовским напитком Мила прилегла на кровать. Ей было хорошо и спокойно. Она верила каждому слову заботливой старушки.

– Конечно, можно. Ничего нельзя исправить, если человек уже умер. А пока он жив, все в его руках.

– И в моих тоже?! – с надеждой произнесла засыпающая Мила.

– И в твоих тоже. Человек сам пишет свою судьбу. Сам готовит себе ложе. Как постелет – так и спать будет. Спи, родная. И пусть тебе приснятся только счастливые сны!

Дождавшись, пока Люсенька крепко заснет, старушка поцеловала ее в лоб и вышла, плотно прикрыв дверь. Затем тяжело опустилась на колени перед иконой Божией Матери.

«Избавительница! Царица Державная! – зашептала старушка, неистово крестясь и касаясь в поклонах лбом прохладного пола. – Рассветли мрак души моей светом Твоим. В скорбном раскаянье утешением будь мне, Благодатная. Ходатайствуй, Милостивая, перед Сыном Своим о душе моей, согрешившей безмерно. Оправданье Твое мне спасением будет. На Тебя, мглу греха разгоняющую, надеюсь я. Ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Глава 16

Лучше потерять память, чем разум

Девушка глубоко вздохнула, просыпаясь, и тут же почувствовала сладкий запах любимого яблочного пирога. Несмотря на то что ей всю ночь снился колокольный звон, настойчивый и тоскливый, словно зовущий кого-то, она прекрасно выспалась и с удовольствием открыла глаза, готовясь с радостью встретить сей день и ожидая от него только самого лучшего.

Но что это? Она удивленно огляделась: крохотная комнатенка, низкий потолок, бревенчатые стены и маленькое окошко, сквозь которое пробиваются лучи восходящего солнца.

«Не поняла. Это еще что? – сделала она попытку обратиться к своему пока не совсем проснувшемуся уму. – Эй, ты там что – спишь?»

«М-м-м… – неопределенно, но довольно многозначительно промычал ум, обалдевший от поставленной перед ним непосильной задачи, – м-м-м…»

«Ты чего мычишь, детина? – настойчиво теребила она ум. – Подай хоть какую-нибудь идею: что со мной, где я?»

«Я – чистый лист бумаги», – наконец глубокомысленно и важно изрек тот, решив пока не высовываться со своими умозаключениями, так как находился в совершенной прострации от собственного девственно-непорочного состояния.

«Вот зараза, – подумала девушка. – То лезет со своими безумными идеями, а тут, когда нужен, его нет. Ничего не понимаю!»

Она поднялась с кровати, надела аккуратно разложенную на табурете одежду и вышла из комнаты, привлеченная запахом яблочного пирога. У плиты небольшой кухни хлопотала невысокая чистенькая старушка в белоснежном платочке на голове и с таким же белым полотенчиком на плече.

– Проснулась, солнышко? Как раз вовремя. Сейчас будем завтракать.

– Вы – кто?

– Бабушка твоя, кто же еще-то? Давай садись за стол, будет тебе придуряться-то. И как не надоест-то уже, прости господи! – вздохнула старушка.

Девушка послушно уселась за стол и огляделась.

«Ничего не помню. Если эта старушка моя бабушка, то я, по всей видимости, ее внучка. – Ей показалось, что рассуждает она довольно толково, и стоит лишь немного поднапрячься, вспомнится все. – Я ее внучка, и меня зовут…» – Не получается. Ее ум так хорошо замаскировался, что пришлось обратиться за помощью к старушке:

– Почему я не помню своего имени?

– Это у тебя надо спросить, – удивилась старушка и подозрительно посмотрела на внучку. – Людмилой тебя зовут. А я тебя Люсенькой называю. Неужели ты вчера так сильно головой ударилась, что у тебя начисто память отшибло? Ну-ка, дай голову, проверю. – Старушка решительно подошла к растерявшейся девушке и принялась осторожно ощупывать пальцами макушку, виски, затылочную часть. – Здесь больно? А здесь? Все в полном порядке. Так что хватит тут цирк-то устраивать. Мужу своему будешь голову морочить.

«Так я еще и замужем!» – мысленно поразилась девушка и решила пока помалкивать, чтобы ее ненароком не сочли за сумасшедшую.

– Люсенька, дай мне лопатку деревянную, возле тебя стоит. Пирог из печи пора вынимать.

– Мне не нравится, что вы меня Люсенькой называете, – неожиданно для себя выпалила девушка, подавая лопатку старушке.

– Вот еще новости! Опять блажить начала? – строго произнесла старушка.

– Но мне правда не нравится это имя! – упрямо заявила девушка.

– И как же тебя прикажешь, красавица, называть? – вдруг услышала она за спиной необыкновенно приятный баритон, оглянулась на голос и ахнула: перед ней стоял высокий и крепкий синеглазый красавец с окладистой бородой и русыми волосами до плеч.

«Прямо лев какой-то, – с восхищением подумала она, боясь вымолвить хоть слово, чтобы это потрясающее видение вдруг никуда не исчезло. – Неужели это и есть мой муж?! Вот это экземпляр! Просто умереть можно от зависти к самой себе. И как это я умудрилась этакого красавца захомутать?! Ай да я! Ай да умница!»

– Так как же тебя называть? – повторил свой вопрос незнакомец, подойдя совсем близко. – Раз ты моя милая женушка, я так и буду тебя называть – Милой. Согласна?

– Да, – тихо сказала она и, почувствовав слабость, присела за стол, обхватила голову руками.

– Все еще болит? – спросил он заботливо.

– Нет-нет, мне уже лучше, – заверила Мила.

– Вот и хорошо, – заключила старушка. – Значит, как Алешенька вернется, баньку истопим.

Мила покраснела до корней волос от одной только мысли, что в баню ей придется идти с совершенно незнакомым мужчиной.

Тем временем старушка нарезала пышущий жаром пирог и разложила куски по деревянным плоским тарелкам. Пирог ели молча, наслаждаясь каждым сочным кусочком, оказавшимся во рту, и запивая душистым чаем, заваренным веточками смородины и благоухающими травами.

– Через час выходим, – сказал Алексей, вытирая губы полотенчиком и расправляя усы. – Хорошо, что с погодой повезло. – Он задумчиво посмотрел в окно. – Петр еще вчера должен был из тайги вернуться. На заимку с монахами сходим, может, там его следы отыщутся. Странно, он прежде никогда так далеко от скита не удалялся. Наоборот, всегда опасался в одиночку ходить.

– Ты там поосторожнее, Алешенька, зря на рожон не лезь. Они, монахи-то, одинокие, а у тебя семья. Люсенька пусть сегодня у меня переночует, странная она какая-то с утра, ничего не помнит. Вишь, как зыркнула на меня сердито? Да не буду я тебя больше Люсенькой называть, раз тебе не по нраву. Мила так Мила. Лишь бы жива да здорова была. Храни тебя Господь, Алешенька! – перекрестила она поднявшегося Алексея и передала ему туесок с едой. – Это тебе в дорогу. А я пойду немного прилягу. – Она прошла в маленькую комнату и закрыла за собой дверь.

Мила тоже поднялась из-за стола. Алексей сунул туесок в рюкзак и обнял жену.

– Не скучай тут без меня, – сказал он и крепко поцеловал Милу в губы, затем повернулся и вышел, не оглядываясь.

– С Богом! – неожиданно для себя тихо сказала Мила вслед Алексею, перекрестила его могучую спину и совершенно без сил опустилась на лавку. «Ну прямо славянка, провожающая на войну мужа, – подумала она невольно с некоторой усмешкой. – А может, я всегда так делала, да просто забыла?»

Несомненно, ей понадобится время, чтобы освоиться в этой незнакомой или позабытой ею действительности. Мила рассеянно убрала со стола, помыла посуду и села у окна, выходящего во двор. Пустота такая же, как и у нее в голове. Деятельная натура Милы не могла позволить ей долго рассиживаться сложа руки. И Мила решила во что бы то ни стало вспомнить, кто она и что она. В избе это у нее не получилось, может, получится вне дома? Ей бы теперь ну хоть за что-нибудь мыслью зацепиться.

Она вышла на улицу и замерла в восхищении. Ее окружала величественная и непроходимая тайга. Зеленые свечи громадных сосен устремились в необъятную высь, противостоя редким переливчатым сполохам желтых, золотистых и багряных листьев березы и осины. Тайга как будто притихла, притаилась, словно пытаясь скрыть какую-то только ей ведомую тайну. Какая чудная погода: теплое осеннее утро поднимается над лесом, испаряя холодную росу и наполняя воздух ароматами хвои и подмороженных листьев.

Мила подставила лицо начинающему сильнее греть солнцу, путешествующему в одиночестве по синему небу. Неожиданно вдалеке она увидела стаи птиц, летящих над кромкой горизонта. «На юг полетели птички», – с завистью подумала Мила, слушая еще долго стоящий в воздухе прозрачный перезвон их голосов.

Присев на завалинку, попыталась оценить обстановку.

Итак, она живет в тайге, в скиту. Почему именно в скиту? Ну не монашка же она, в самом-то деле? Конечно, нет. Ведь у нее есть муж. И не просто муж, а роскошный мужчина, такой писаный красавец, о каком только может мечтать любая женщина. Вот и пусть себе мечтают. Опоздали, голубушки! Она, Мила, его уже прибрала к рукам. И как ей это только удалось?!

Щеки Милы тут же разрумянились. Ах, какой мужчина ей достался в мужья: мечта, сказка! А как он умеет целоваться! У нее до сих пор от его поцелуя голова кругом. Мила расплылась в довольной улыбке. А какой он, должно быть, ласковый в постели!.. Ну все, хватит об этом! Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

А еще у нее есть бабушка, строгая очень, но видно, что любит ее. Что еще?

«Ты, дубина, – обратилась она к своему скромно помалкивающему уму, хлопнув себя легонько по лбу, – помогать собираешься?»

«Рад бы помочь, но я чист. Как родник в лесу, как утренняя роса, как только что выпавший белый пушистый снег, как безоблачное небо, как…»

«Заткнись уже! – рассердилась Мила. – Так что же все-таки делать?»

«Вот дурочка, живи да радуйся, – полез ум со своими ненужными советами. – Ничего плохого не помнишь. А хорошее – все у тебя перед глазами. Так чего тебе еще-то не хватает? Живи, пока живется! От добра – добра не ищут. Спящую собаку лучше не будить. Не буди лихо, пока оно тихо. Лучше с умным потерять, чем с дураком найти. Будешь много знать, скоро состаришься…» – изо всех сил старался ум, пытаясь снова оправдать ее доверие.

«Угомонись, болезный. Лучше вспомни, кто я и как сюда попала? Согласись: тайга – не самое подходящее место для молодой красивой девушки».

Но Мила не получила ответов на свои вопросы. Она сидела, закрыв глаза, и наслаждалась наступившей в голове тишиной. Может, это только сон? Надо снова лечь и попытаться уснуть… А как же Алеша? Нет, лучше дождаться его, а там – видно будет. Вдруг ей это так понравится, что и просыпаться не захочется. К тому же еще неизвестно, какая ее ждет действительность.

Во двор вышла старушка, присела рядом.

– Чудная нынче погода: тепло, сухо и солнышко светит. Подольше бы так. Ты как себя чувствуешь – голова не болит? – спросила она Милу.

– Нет, у меня нигде ничего не болит, – ответила Мила, не открывая глаз.

– Вот и ладненько.

– Расскажи что-нибудь.

– Так что же я тебе расскажу?

– Почему мы живем в этой глуши?

– Судьба нас сюда забросила, вот и живем.

– А мы надолго здесь останемся? – Мила взглянула на старушку.

– К лету будем выбираться отсюда.

– Почему не раньше?

– А то ты не знаешь: не сегодня завтра зима нагрянет, а зимой отсюда живыми не выбраться. Особенно без провожатого, который только к лету заявится. Ну что, еще вопросы будут? Тогда пойдем в дом. Сначала обед приготовим, а потом и рукоделием займемся. Я шерсти напряла, будем носки да свитера вязать, скоро пригодятся. Зима обещает быть холодной.

– Я забыла, как вязать, – на всякий случай сказала Мила.

– А ты и не умела никогда. Это я сейчас тебя учить буду. Раньше нужды не было, ты и не знала. Теперь появилась: зима да муж. Есть ради кого стараться. Да и приятно Алешеньке будет узнать, что ты у него рукодельница.

– Думаешь, у меня получится?

– Получится. Петелька к петельке – вот тебе и носки готовы. Носки освоишь, свитера вязать доверю. Дело нехитрое. И время, глядишь, быстрее пройдет. Вот начнем вязать, я тебе что-нибудь интересненькое расскажу. Например, как тебе с мужем жить, чтобы счастливой быть.

«А бабушка-то у меня, оказывается, занятная, – подумала, скептически улыбаясь, Мила. – И чего же такого интересного она сможет мне рассказать? А впрочем, если учесть, что мой ум – чистый лист бумаги, может, она его загрузит чем-нибудь удобоваримым? Не понравится – выкину из головы».

Пока готовили обед, Мила с облегчением узнала, что своего мужа она голодным не оставит, так как все ей казалось привычным и легким: руки сами вспоминали – быстро и тонкошкуро чистили картошку, мелкой соломкой шинковали капусту, ловко нарезали морковку. Бабушка почти не вмешивалась, только раз спросила, не забыла ли Мила посолить.

– Свое счастье женщина непременно должна заработать. И быть к нему готовой, когда оно придет, – важно и наставительно начала свой урок подготовки к семейной жизни старушка.

«Повезло бабульке: нашла свободные уши», – с улыбкой подумала Мила.

– Самое главное – научить свою душу любить. Запомни раз и навсегда: любовь должна быть слепой, глухой и молчаливой.

«Да это не любовь, а калека какая-то».

– Она не должна зависеть ни от чего.

– По-моему, Алеша любит меня, иначе бы не женился.

– По-моему – тоже. Вот и слава богу! Однако мужья не всегда бывают добрыми, внимательными и заботливыми. Если женщина хочет сохранить семью, ей нужно научиться прощать мужа и постоянно его воспитывать, приучать к хорошему.

– С чего ты взяла, что мужчина позволит себя воспитывать? – рассмеялась Мила.

– А ты потихоньку начинай, лаской да уговорами, покорно и в то же время настойчиво. Похитрее будь, на то ты и женщина. Так и добьешься своего. Вода камень точит. Постепенно приучишь его к правильным привычкам: сдерживать свои желания, заботиться о тебе. Мужчины гораздо больше ценят то, что отдают, чем то, что получают. Приучи его к умению любить тебя.

– Это как?

– Да просто. И в то же время сложно. Ты всегда должна помнить, что родилась для того, чтобы научиться любить и быть счастливой. А потому, если тебе что-то не нравится в людях, ты загляни в себя и проверь, нет ли у тебя того, что тебе так неприятно в других. И постарайся измениться. Иначе все то, что тебе не нравится в ком-то, ты получишь в любимом муже. Чтобы научилась любить. Он будет учить тебя, а ты будешь учить его. Это наука для двоих. И еще помни: даже если женщина прожила с мужем много лет, она в чем-то все равно должна оставаться для него тайной, загадкой. И тогда он никогда тебя не бросит. И ни в коем случае твое настроение не должно зависеть от погоды. Люби мужа и чаще улыбайся. Потому как серьезно следует относиться только к Господу Богу. А ко всему остальному – можно и с улыбкой.

– Согласна, буду мужу улыбаться.

– И никогда не балуй его! Если забудешь о себе и начнешь думать только о муже, исполняя любую его прихоть, он вообще тобой перестанет интересоваться. И не только сама о нем заботься, но и многого требуй от него самого взамен.

– Не понимаю, почему мы должны жить в этой глухомани?

– Так сложились обстоятельства. Я тоже не все понимаю в этой жизни. Знаю одно: радуйся тому, что у тебя есть.

За делами и разговорами не заметили, как наступил вечер с золотым закатом. Уже при свечах легко поужинали и, протопив на ночь печь, улеглись спать. Ночь выдалась звездная, холодная, с крепким инеем. Уставшая за день от новых дел, а также знаний и впечатлений, Мила уснула мгновенно, как только голова коснулась теплой подушки, нагретой печкой, и всю ночь ей снились крепкие объятия и жаркие поцелуи красавца мужа.

На следующее утро Мила чувствовала себя выспавшейся, довольной и счастливой. Воспоминания о сладких сновидениях томили душу и тело. Она немного понежилась в постели, затем нехотя встала и, выглянув в окно, ахнула: густым ковром повсюду лежал снег. Мила не поверила глазам: как, неужели уже наступила зима?! Ее ошеломил столь внезапный переход от солнечного, почти летнего дня к холодному зимнему. Наскоро накинув шаль на плечи, прямо в тапках на босу ногу выбежала на крыльцо.

Утро потихоньку просыпалось, и туман начал рассеиваться. Месяц, истекая последним светом, бледнел и растворялся в розовом свете утренней зари. Вот уже и солнце красно-огненным шаром выкатилось на прояснившееся небо, ярко освещая белую снежную пелену.

Мила прищурилась: в глазах рябило от ослепительного блеска пухового покрова зимы. Тайга казалась притихшей, затаившейся. Снег валил хлопьями, накрывая сплошным сугробом промерзшую за ночь землю. Мила с трудом оторвалась от захватившего ее зрелища, осознав наконец, что совсем окоченела, забежала в избу и приникла к горячей печке, чувствуя сотрясающий тело озноб.

– Чего удумала! – заворчала сердито старушка. – Да разве ж можно раздетой-то на такую стужу! И как это я проглядела, когда ты мимо проскочила? – Она подала Миле взятые с печи теплые шерстяные носки. – Надевай скорее да садись за стол, выпей горячего чаю, быстрее согреешься. – И старушка поставила перед Милой чашку с дымящимся чаем.

Сделав несколько глотков, проникших теплом в продрогшее тело, Мила забеспокоилась:

– А как же Алеша? Он же совсем в тайге замерзнет!

– За него не бойся, замерзнет – костер разожжет. Ему не впервой по холоду ходить. Мы с тобой после обеда начнем баньку топить. Он как раз поспеет вернуться. Вот ты его и отогреешь: веничками попаришь да приголубишь.

Мила промолчала. Она понимала, что потеря памяти – это ее личная проблема, с которой она сама должна справляться. Иначе ведь сочтут больной. Они оба. Совсем не хочется, чтобы с ней обращались как с сумасшедшей, поэтому ни в коем случае не стоит ничему удивляться. Мила поведет себя так, словно окружающее ей привычно и знакомо. Глупо кому-то доказывать, что она ничего не помнит, и шарахаться от собственного мужа. Нет, она поступит гораздо умнее, если как можно скорее привыкнет к своей новой загадочной жизни. А со временем все непременно прояснится, она в этом нисколько не сомневается.

«Раз так, – думала Мила, – значит, так. „Dum vivimus, vivamus“ – „Будем жить, пока живется“. Ну вот, открылась еще одна дверца моей памяти: я изучала латынь. – Мила задумчиво посмотрела на старушку, но спросить ее не решилась. – Как много мне придется узнать о себе. И дай-то Бог, чтобы хорошего было больше, чем плохого!»

– Чего притихла? – подозрительно уставилась на Милу старушка. – Опять какие-нибудь глупости в голове?

– Ничего подобного! Просто думаю, каким веником Алешу парить?

– Разумеется, лучше сначала березовым. С добавлением хвои и дубовых веток. У меня там есть такой, – тут же повелась старушка на хитрость Милы и принялась учить ее секретам банных премудростей. – Он хорош после перенесенных холодов и сильной физической усталости, удаляет ненужную слизь, помогает от болей в суставах и мышцах, да и кожу очистит от всякой скверны. А дубовые ветки улучшают потенцию. Как у мужчины, так и у женщины. Веники у меня особенные – лечебные, так как я их заготавливала в четный день на полнолуние. – Старушка глубоко вздохнула, прежде чем выдать внучке очередную премудрость: – В который день паришься, в тот день не старишься.

«Где-то я это уже слышала», – подумала Мила, но вспомнить не смогла.

– Если моешься в бане, сначала нужно вымыть половые органы, а затем все остальное, – назидательным тоном изрекла старушка.

– Да какая разница, что мыть в первую очередь?

– А такая! Ты слушай и не перечь! Если делать наоборот, то рано наступит импотенция. Это не только мужчин касается, но и женщин. Ты – жена, тебе и учить мужа, что мыть первым.

– Бабушка, ну как я буду такое советовать Алеше! И потом, разве у женщин может быть импотенция? Что за чушь!

– А кому учить мужа, как не его собственной жене? Чать, тебе с ним спать-то, вот ты и позаботься о его мужском долголетии. К тому же женская импотенция тоже существует.

– Чушь все это! – упрямо повторила Мила, хотя откуда ей-то об этом знать?

– А вот и не чушь. Скольких баб я вылечила от женской нестоячки! Придут, бывало, плачут. Одна не может спать с мужем после тяжелых родов, гонит его от себя, хоть и любит. Другая после постели мучается болями и тоже не желает спать с мужем. А третью-то и вовсе соперница сглазила, чтобы мужа у нее отбить.

– Может, жена просто причину ищет, чтобы мужу отказать, а сама другого завела, – предположила Мила.

– Нет, девонька. Женщина не хочет спать ни с одним мужчиной, даже самым распрекрасным, потому что не может. И если такую женщину не полечить, с ней не будет жить ни один мужчина. Даже самому плохонькому и никудышненькому она не будет нужна.

– И ты действительно их вылечила? Но как?

– Способов много. Одним одно помогает, другим – другое. Тебе это ни к чему.

– Ну расскажи, пожалуйста. Мне же интересно. Может, и я кому-нибудь помогу.

– Хорошо, слушай. Вот самый простой способ. Такая женщина, когда в бане парится, должна гладить себя по животу и приговаривать: «Женщиной народилась, женщиной покрестилась, женщиной буду. Аминь».

– И тут же поможет?!

– Ишь ты, шустрая какая! Любите вы, молодые, чтобы все – да сразу. Если верит и умеет ждать, обязательно поможет.

«Вот именно, – подумала Мила, – если верит!»

– Так вот, слушай дальше, – продолжила старушка. – Придет Алешенька усталый, озябший и голодный. Ты его легонько покорми, так как в баню нельзя ни сытым, ни голодным идти. Пока он ест, ты сходи в баньку, убедись, что там жар не сильный, обжигающий, а ласковый и приятный, заранее веничков с травками в тазике запарь. Но воду эту не выливай, для мытья головы понадобится, чтобы волосы были крепкими и блестящими. Когда паритесь, головы не мочите, чтобы не перегреться. Не стесняйся, поухаживай там за ним – окупится сторицей. И не гони его сразу на верхний полок, пусть внизу посидит, погреется. А ты тазик ему с теплой водой для ног поставь. Варежки не забудь заранее приготовить, чтобы веник держать. И не стегай его что есть мочи. Вот я тебя сейчас научу, как правильно вениками орудовать.

Они посидели еще немного, снова попили чайку за разговорами, затем отправились топить баню.

– К баньке надо всегда уважительно относиться, держать ее в чистоте: чтобы полы были отскоблены добела, чтобы петли не скрипели. Если же баня запущена, то Банник, который живет в бане, в отместку во время мытья будет не прибавлять здоровья, а убавлять.

– Бабушка, ну ты у меня и сказочница, – ворчала Мила, покорно и на всякий случай – а вдруг и в самом деле правда? – добросовестно отдраивая голиком банные полы.

– И пока моешься в бане, нельзя мочиться на пол, – не слушая Милу, продолжала наставления старушка. – Иначе он напустит простуду или какое другое заболевание, а то и вовсе доведет до угарного обморока. Когда вымоешься и начнешь ополаскиваться, обязательно скажи: «Грязь баней смыла, здоровье баней добыла. Святой Павел, святой Михаил и святой Гавриил, поздравьте меня с легким паром, со здоровьем. Аминь». И здоровья тебе прибавится.

По возвращении домой усталая старушка тут же направилась спать, а Мила устроилась у окна дожидаться Алексея. Наконец она осталась наедине со своими страхами. Не перед кем больше хорохориться и делать вид, что происходящее вокруг – самая обычная и ничем не примечательная для нее действительность.

Кто такая она и что за человек ее так называемый муж? Что они забыли в этой глухой тайге? Какая такая нужда или беда могли их загнать сюда? Мила не верила, что в тайгу можно прийти по доброй воле. А как же тогда монахи, их-то наверняка никто силой не тянул? Да и Алексей не похож на человека, которого можно заставить сделать что-то против его воли.

Мысли путались в голове Милы, не давая сосредоточиться ни на чем. К тому же ее одолевал страх оказаться в бане совсем голой с голым незнакомым мужиком, хотя бы и таким красавцем. Приключение, конечно, то еще, но только не для нее.

Мила чувствовала, как от волнения дрожат колени, а пятки в нервном танце отбивают мелкую дробь. Что же делать? Он может появиться с минуты на минуту. Нет, она не готова идти с ним в баню. Она решительно отказывается изображать из себя его жену. Пусть думает о ней, что ему заблагорассудится, но Мила не станет поступать против своей воли.

А если он будет настаивать на их близости? Ей что же, придется признаться, что она потеряла память и забыла его, своего мужа? Потому и не желает играть роль жены, пока все не вспомнит? Тогда он точно сочтет ее сумасшедшей. А если не признаваться и найти другую причину для отказа от близости с ним? Не будет ли это выглядеть как проявление той болезни, о которой рассказывала бабушка? С ума можно сойти от всех этих мыслей! Ну вот, Мила, кажется, и сама уже не уверена в своей нормальности.

Она обреченно взглянула в окно. Тонкий сияющий месяц, появившийся в углу оконного стекла, собирался прогуляться по ночному звездному небу. Во дворе, тускло поблескивая, белел снег, словно вобравший в себя крохи лунного света.

И вдруг в окне, словно чудовищное привидение из фильма ужасов, появилась взъерошенная голова с клыкастой пастью. Мила в ужасе отпрянула от окна и тут же оглянулась на скрип распахиваемой двери, в которую стремглав влетело нечто огромное, лохматое и, сверкнув глазами и лязгнув зубищами, бросилось на нее. Мила в страхе закрыла лицо ладонями и без сознания повалилась на пол.

Глава 17

О любви и смерти

– Глупенькая, чего ты так испугалась? – Мила очнулась, услышав спокойный голос Алексея, открыла глаза. – Это всего лишь Алтай. Ты же сама приучила его к вашим бурным встречам, вот он тебе и подыгрывает.

Пока она пребывала в обмороке, он поднял ее на руки и усадил к себе на колени. И теперь ее голова уютно лежала на его плече, а руки обнимали Алексея за шею – семейная идиллия, да и только. Мила взглянула на Алексея и тут же утонула в синющем омуте его улыбающихся глаз.

– Да, конечно, я просто чего-то испугалась, – оправдывалась Мила, пытаясь подняться, но Алексей крепко держал ее в объятиях.

– Разве ты не соскучилась? – спросил он, легко касаясь губами ее щеки.

– Мне нужно покормить тебя, – засуетилась Мила, высвобождаясь, и направилась к печи. – Поздно уже. Ты поешь, а потом сразу в баню.

– Баня – это хорошо. На дворе совсем зима, промерз до костей, – тут же согласился Алексей, усаживаясь за стол.

Мила поставила перед ним тарелку с кашей и чашку с горячим крепким чаем, затем робко подошла к Алтаю, устроившемуся в углу. Она с опаской опустила руку на его голову и, погладив пса, предложила ему сахарную косточку, видимо, приготовленную бабушкой именно для него. Алтай великодушно принял угощение и занялся лакомством. А вернувшаяся к столу Мила принялась мучительно выдумывать причину, чтобы избежать похода в баню.

– Спасибо, очень вкусно, – сказал Алексей, поднимаясь из-за стола. – Ужасно устал и озяб. Надеюсь, ты не откажешься постегать меня веничком? Иначе один я в бане просто засну.

Мила никак не ожидала, что он станет просить ее, поэтому готовилась отбиваться и скандалить, если понадобится. А тут…

– Да-да, конечно, – невольно согласилась она, сбитая с толку просто неслыханной, как ей показалось, вежливостью и тактичностью Алексея, дикого жителя таежной глухомани. – Полотенце и чистая одежда уже в бане.

– Вот и ладненько. Тогда пойдем поскорее, а то я уже с ног валюсь и засыпаю прямо на ходу.

Они вышли во двор и захрустели по пушистому снегу к баньке. В небольшом предбаннике Мила быстро разделась и, прикрыв грудь и бедра старенькой простынкой, которую захватила с собой, быстро юркнула в парную. Ее встретил ласковый и приятный жар, окутавший с ног до головы. Она зажгла свечу, стоящую на подоконнике крохотного окошка, повязала на голову платок и, налив в таз теплой воды, предложила вошедшему и усевшемуся на лавку Алексею опустить в таз ноги, чтобы согреться. Затем протянула ему мочалку.

– Бабушка сказала, что сначала нужно помыть… – Мила на секунду запнулась, но тут же продолжила, надеясь, что она нашла довольно подходящее выражение, – …злачные места, а потом все остальное, – произнесла Мила и отвернулась от Алексея, чувствуя, что не только лицо, но и спина ее залились краской стыда.

«Вот дура! – думала она, ругая себя и злясь на старушку. – Неужели я всегда была такой уступчивой и слушала всех, кого ни попадя!»

Алексей никак не отреагировал на ее слова, и она обернулась. Он спал сидя, оперев низко склоненную голову на ладони и положив локти на колени. Милу вдруг охватила невероятная нежность к нему, этому огромному голому богатырю, уснувшему от усталости. Не иначе как в ней проснулась самая элементарная бабья жалость.

– Алеша, проснись, – затормошила она за плечи мужа. – Ну потерпи еще немножко. Я сейчас быстро помою тебя и попарю, – щебетала она ласково, с удивлением и радостью обнаруживая у себя такую приятную особенность, видимо, очень даже женственного характера. – А потом спи, сколько хочешь. Помоги же мне, мойся спереди, а я тебе спину потру.

Неожиданно все для нее стало на свои места: она – любящая жена, он – нуждающийся в ее помощи и участии любимый муж. Вся неловкость и стеснительность Милы тут же испарились. Она успокоилась, и с этого момента ее движения стали почти автоматическими: она мыла его мочалкой, обливая из ковша теплой водой, и не стеснялась больше ни своей, ни его наготы. Это было так просто и так естественно, что она совсем забыла о своих переживаниях и сомнениях.

– Алеша, теперь забирайся на верхний полок, тебе нужно как следует прогреться, – ласково и в то же время деловито распорядилась Мила, и полусонный, разомлевший от тепла Алексей в нахлобученной ею ему на голову войлочной шапке послушно полез наверх и лег на разогретую полку вниз животом.

Мила плеснула горячей воды на раскаленные камни. Ее тут же обдало прогревающим насквозь целительным жаром. Наученная старушкой, она сначала старательно размахивала над головой веником, давая ему разогреться, затем легонько принялась постегивать Алексея, нагнетая горячий жар к его телу.

Трудясь в поте лица своего, Мила между тем не без некоторого, щекочущего ей нервы любопытства и с волнующим удовольствием разглядывала его длинные стройные ноги, крепкие ягодицы, мускулистую спину. Она чувствовала, как в ней начинает просыпаться томительное и все более разгорающееся желание прикоснуться к этому роскошному мужскому телу.

– Алеша, не засыпай, осталось еще немного. – Мила очередной раз как следует разогрела над головой веник и опустила этот раскаленный жаром березово-хвойно-дубовый ароматный букет на поясницу Алексея, прижав его сверху руками в варежках и тяжестью своего тела.

Алексей не смог сдержать стон удовольствия. Мила растерла его тело веником словно мочалкой.

– А теперь повернись и ляг на спину, – сказала запыхавшаяся Мила.

Алексей, согревшийся наконец и испытывающий крайнюю степень блаженства от получаемого удовольствия, послушно лег на спину, закрывая глаза. Мила, слегка постегивая его веником, изо всех сил старалась не смотреть туда, куда беззастенчиво и с нескрываемым любопытством пытался устремиться ее не на шутку распалившийся взор. Сначала она добросовестно отводила глаза от тайно-запретного места, но снова и снова они неизменно возвращались, чтобы познать, наконец, еще не познанное и разгадать еще не разгаданное.

И стоило ей в какой-то момент лишь самую малость уступить их желанию, как глаза мгновенно и бесстыдно вперились в мужское естество. Рука с веником на мгновение застыла, поднятая вверх. Алексей открыл глаза и посмотрел на Милу. Та вспыхнула, как маковый цвет, и быстро, как ни в чем не бывало, снова заработала веником, нагнетая больше жару и пару, чтобы поскорее спрятать за ними свое разгорающееся краской стыда лицо. Затем намочила холодной водой мочалку и шлепнула на грудь Алексея, чтобы уменьшилась нагрузка на его сердце: так ее научила старушка.

Мила, совсем обессиленная, села ни нижнюю полку и умылась холодной водой, смачивая себе грудь. Ей так хотелось поскорее уйти отсюда и лечь наконец спать. Но она не могла. Если уж делать доброе дело, то до конца или не делать его вовсе. Немытой осталась его львиная грива.

– Алеша, спускайся. – Она попыталась придать голосу бодрости. – Я быстренько помою тебе голову, и ты уже пойдешь домой спать. А я еще останусь, чтобы искупаться.

Алексей присел на нижнюю полку, и Мила, стянув шапку, занялась мытьем его шевелюры, ополаскивая ее отваром душистых трав и веников. Все! Больше ни на что сил не осталось. Скорее бы он ушел, она легонько обмоется и тоже отправится спать. В домик к бабушке.

– А теперь я тебя помою, – просто сказал Алексей, поднимая ее со скамьи за плечи и сбрасывая с нее простыню.

Ни одна клеточка ее уставшего и безвольного тела не возразила. Мила стояла перед Алексеем голая, не испытывая никакой неловкости. Наоборот, это было так естественно, что по-другому и быть не могло. Алексей нежно водил мочалкой по ее телу, поворачивая Милу в разные стороны, вставая перед ней на колени, уверенно и ласково поглаживая. После мытья он поднял Милу на руки и положил на верхний полок парилки. Лишь только разогретый веник коснулся спины, она вмиг почувствовала истинное расслабление, получая удовольствие не только для тела, но и для души.

Мила уже не помнила, как они после бани вернулись в заранее заботливо натопленную старушкой избу Алексея – где они, видимо, и жили вдвоем, – как повалились на кровать и в обнимку крепко заснули, не проронив ни слова. В этот момент они являли собой единое целое, потому что доверяли друг другу безоглядно и безгранично.

Наутро Мила проснулась первой, и сердце ее часто забилось от осознания того, что рядом лежит такой близкий и в то же время такой незнакомый ей человек, которого она совсем не знает, но очень хочет узнать, и как можно скорее, как можно ближе. Она лежала и в упор разглядывала его лицо. Какие же у него длинные и пушистые ресницы, и зачем только мужику такие – на зависть женщинам, что ли? Прямой нос, открытый чистый лоб, хорошо очерченная линия губ и, конечно же, просто потрясающе сексуальная борода!

Мила осторожно, чтобы не разбудить Алексея, коснулась щекой его бороды. Ах, как щекотно и приятно, она такая шелковистая и мягкая! Что может быть сексуальнее мужской бороды?! Мила даже глаза закрыла от удовольствия. А когда открыла, замерла, не решаясь пошевелиться: Алексей смотрел на нее, чуть улыбаясь в усы.

Она мгновенно вскочила и тут же оказалась на спине, в объятиях Алексея. Он гладил, перебирая, ее волосы, затем ласково коснулся губами висков, мочек ушей, шеи. Миле показалось, что она перестала дышать. А когда он легко, словно дразня, прикоснулся к ее губам, она поняла, что совсем пропала, крепко обняла его за шею и, притянув к себе, впилась в его губы жарким поцелуем. Сам виноват, нечего было дразниться! И вообще, жена она ему или кто?!

Весь день они провели в постели. Это был их медовый день. А потом у них будет медовая неделя и, конечно же, медовый месяц. После медового месяца у них начнется медовая семейная жизнь. Если, конечно, они сами все не испортят.

Неожиданно раздавшийся звон колокола заставил их насторожиться, затем они услышали крики, лай Алтая. Алексей мигом оделся и выскочил из избы, прихватив ружье. Мила метнулась к окну, но ничего толком не смогла разобрать. Посреди двора стояли монахи и что-то громко обсуждали. Говорили все разом, не слушая друг друга. Испуганное сознание Милы рисовало одну жуткую картину за другой. Не желая мучиться неизвестностью, она накинула на плечи полушубок и, сунув босые ноги в валенки, выбежала следом за Алексеем.

Монахи кольцом обступили своего духовного брата Петра, пропавшего три дня тому назад, которого не раз ходили искать в тайгу, и вот он сам объявился, собственной персоной, живой и здоровый. Мила подошла ближе и удивилась его потрепанному виду: разорванная одежда, свалявшаяся в клочья борода на впалых щеках, слипшиеся на лбу редкие волосы. Петр глядел на собратьев выпученными не то от страха, не то от восторга, а может, от того и другого разом, глазами, возбужденно размахивал руками, указывая в сторону ворот, и никак не мог внятно выразить словами то, что хотел поведать.

– Да я же его… А он огромный… А я молитву… А он снова… Господь спас… И я выбрался… Но я снова… в тайгу… Он не уйдет… Найду его…

– Да успокойся ты, Петр, не части так, ничего же не понятно. Живой вернулся и – слава богу! Ну, рассказывай же толком, где был столько времени? Что с тобой стряслось? Мы же тут вокруг всю тайгу облазили, под всеми кустиками проверили, разыскивая тебя, – вразнобой спрашивали мужики, от нетерпения даже не пытаясь дать ему высказаться. – Где тебя носило-то это время?

– Братья, давайте-ка все успокоимся, – распорядился батюшка Георгий. – Что вы налетели на него, словно коршуны? Вы же ему и рта не даете раскрыть. Успокоились все. А ты, брат Петр, рассказывай, что ты волынку-то тянешь? И говори внятно, иначе понять тебя невозможно.

– Так вот я и говорю: видел его, собственными глазами видел. Вот как вас сейчас, – наконец успокоившись, начал свой рассказ Петр.

– Да кого ты видел-то?

– Так его, «хозяина тайги» – медведя, кого же еще-то?! Он же как бросится на меня… А я как брошусь на него… Оба как зарычим. Вот Христом Богом клянусь, не вру, – снова зачастил взбудораженный встречей с медведем Петр.

– Да погоди ты, не торопись, – перебил его батюшка. – По порядку все рассказывай. Что ты скачешь словами, словно блоха по собаке. Толком говори, не на пожар торопишься.

– Так вот я и рассказываю, – перевел дух Петр. – Иду это я по нашей тропе, задумался, молитвы себе вслух читаю, уже почти к скиту подхожу. И вдруг прямо на тропе передо мной шагах этак в десяти горища-громадина на пути вырастает. Смотрю, а это медведь на задние лапищи становится! Поднялся, зубастую пасть ощерил и взревел так грозно, что я почувствовал, как у меня шапка поднялась, оттого что волосы дыбом. А медведь головой мотает из стороны в сторону, глазюки злющие-презлющие на меня пялит, будто съесть хочет. Я враз и обмер, встал как вкопанный.

– Ничего себе!

– Ну, думаю, брат Петр, как есть – конец тебе пришел, прощайся с жизнью. А молитвы-то все разом из головы и повылетали. Даже руку не могу поднять, чтобы перекреститься, словно гирю кто на нее навесил. А он стоит во весь рост, качается. Метра три в высоту, а то и все четыре!

– Не может быть!

– От страха – все может быть. Да рассказывай уже. Что дальше-то было?

– А медведь вдруг опустился на все лапы – да ко мне.

– Да ты что!

– Точно вам говорю! Идет этак вразвалочку, не торопится, только пасть свою огромную разевает и ревет. А зубищи-то здоровенные! И слюна капает изо рта голодная.

– Вот это да!

– Ах ты ж, думаю, холера тебя задери, что же делать-то? Не поверите, братья, вдруг колени мои сами подогнулись, и я тоже оказался на четвереньках. Глаза свои злобно вытаращил на медведя и сделал шаг навстречу, раскрыл рот, да как зарычу на него хриплым голосом, скаля зубы и вертя головой. Медведь-то и остановился. И сел на свой толстый зад. Смотрит на меня удивленно и, видимо, соображает, что же ему дальше-то делать? А я рычу, не переставая, и боюсь только одного – как бы в самый неподходящий момент не охрипнуть.

– И что? – как один выдохнули монахи.

– Ну что, он сидит да смотрит на меня. А потом встал на лапы – и снова ко мне рванул. Я вскочил на ноги да как замахнусь на него своим ружьем, словно палкой на собаку какую. Он остановился, таращится на меня недоуменно и будто размышляет. А я смотрю ему прямо в глаза его черные блестящие и жду, что он будет делать. Он снова направился ко мне. Тогда я снова замахнулся, а еще оскалил зубы и опять как зарычу. Он заморгал, засопел, зафыркал от возмущения. Потом глянул на меня злобно, плюнул с досады и медленно так, гордо заковылял в чащу, громко продираясь сквозь валежник.

– А ты – что?

– Так повернул и бросился бежать куда глаза глядят. Да заблудился. Плутал до тех пор, пока снова тропинку к скиту не отыскал. Спасибо звону колокольному, очень он мне помог в правильном направлении идти.

– Врешь ты все! – сделали вывод монахи.

– Да вот вам истинный крест! – Петр неистово и размашисто перекрестился. – Да чтоб мне с этого места не сойти! Уходил, только треск по всему лесу раздавался. Сильно, наверное, разозлился на меня, что отступить пришлось.

– Ну ты, брат Петр, и брехать горазд! Прямо так и плюнул?!

– Да врет он все, померещилось ему. Небось, колоду какую за настоящего медведя принял?

– Колоду можно принять за медведя, но медведя за колоду – никогда, – рассудительно сказал батюшка. – Можно также принять пеньки, поваленные стволы, холмики за животных, но самый слепой никогда не спутает медведя с пеньками.

– Да я настоящего медведя видел, а не колоду, – возмутился Петр. – Как гора трехметровая. Или четырех. И башка большая, словно десятиведерная бочка. Разве такие колоды бывают?

– Все равно врешь. Не могут медведи плеваться, они же не верблюды.

– А ты видел? Нет! А я видел!

– Это тебе только показалось, что он с досады плюнул.

– Может, и показалось, – согласился наконец Петр. – А вот медведь был самый что ни есть настоящий. Вот ведь как бывает: боялся-боялся медведя, а выходит – напрасно, он и сам ко мне с опаской отнесся. Ему-то, оказывается, тоже не нужны лишние проблемы.

– А что ж ты не стрелял-то?!

– Верите, братья, от страха даже не вспомнил, что у меня ружье в руках, а не палка.

– Это тебе очень повезло, что ты жив остался. Считай, что заново на свет народился.

– Говорят, что, если при встрече со зверьем швырять в их морды зажженными спичками, они в панике убегают, – принялись рассуждать монахи, перебивая друг друга. – От медведя верный способ – глядеть ему прямо в глаза, тогда он непременно струсит. А уж на крайний случай, если все же набросится, то нужно притвориться мертвым. Он мертвого не трогает.

– Брехня все это! Ему просто какой-то добрый медведь попался, потому и остался цел. А на будущее – не ходи больше в лес один, потому как береженого и Бог бережет. Пойдем, страдалец, голодный небось, да и поспать тебе не мешает: глаза красные от бессонницы. Слава богу, хоть живой остался!

И все разошлись по избам, но еще долго не могли успокоиться от происшедшего. Петру и верили, и не верили, так как никто не знал – да и вряд ли когда-нибудь узнает – о том, что на самом деле произошло там, в тайге…

Однако история на этом счастливом послесловии не закончилась. Встреча с медведем не прошла для Петра бесследно и так повлияла на его рассудок, что у него появилась сумасшедшая идея-фикс: встретиться с медведем вновь и уже второй раз не испугаться, а самому напасть и сразиться с ним один на один.

Никому он об этом не рассказал, замкнулся, обдумывая план охоты на могучего зверя. Ничто теперь не могло его остановить. Петр уже не мог сосредоточиться на молитве, когда стоял на коленях в церкви перед образами, думал лишь о встрече с медведем, испытывая необъяснимое воодушевление от одной только мысли, что в следующий раз непременно окажется победителем. Во что бы то ни стало он хотел доказать всем, что не трус, так как ему чудилось, что после этой истории с медведем на него смотрят с усмешкой: мол, испугался медведя, который сам его испугался.

Скрытые желания придавали сил, возбуждали в молодом монахе желание бродить по глухой тайге в поисках удовлетворения тщеславия, совершая многокилометровые переходы. Он готов был не спать сутками, ночевать у костра, и даже снежные заносы не могли остановить его от задуманного. Петр неистово верил в победу, победу над своими страхами, победу над зверем. Никогда еще ему так не хотелось стать победителем, как теперь, когда появился серьезный шанс заявить о себе как о хозяине собственной жизни. Поэтому без медвежьей шкуры он в скит не вернется. Петр даже не подозревал, насколько пророческими окажутся его тайные желания.

В один из дней он снова исчез, прихватив с собой ружье-двустволку. И опять обитатели скита снарядились на его поиски. Однако никто уже не был уверен в том, что на этот раз Петру так же повезет и он останется жив.

Он уже далеко отошел от скита, и с каждым последующим шагом уверенность в правильности действий куда-то улетучивалась, оставляя вместо себя осознание не только умом, но и телом вероятной возможности умереть. Умереть неожиданно, внезапно, как встречает смерть любое живое существо.

Петр остановился и огляделся. Зачем он здесь? Как он мог поддаться искушению призрачной славой? Как мог забыть о своем высоком предназначении служению Богу? И он вспомнил слова блаженного Диадоха: «Боголюбивой душе, исполненной чувства Божия, свойственно искать единой славы Божией, относительно же себя – услаждаться смирением. Потому что Богу, ради Его величия, подобает слава, а человеку же – смирение»!

Не сама ли нечистая сила, узрев в нем нетвердость в вере, встретилась ему на пути в виде медведя? Петр совсем растерялся от такой неожиданной и ужасающей мысли.

Вдруг за спиной послышались шаги. Петра охватил дикий страх, и он, не разбирая дороги, ринулся вперед, продираясь сквозь кустарники и перепрыгивая через буреломы. Мир вокруг него вмиг ощетинился угрозой. Петр бежал, и ветки под ногами громко хрустели, раскалывая тишину тайги, распространяя шум на километры вокруг. Двустволка, слывшая среди охотников как «ружье-мечта», сейчас только мешала, колотя его прикладом по боку, то и дело съезжая с плеча.

Спотыкаясь и падая, утопая по икры в снегу, обессиленный и трясущийся от страха, он, наконец, остановился и упал на колени, так как ноги его не держали. Кругом стояла мертвая тишина, но перевозбужденное воображение проецировало в мозгу какие-то шорохи за спиной, которые мгновенно смолкали, стоило ему застыть на месте и начать прислушиваться.

И тут прямо перед собой он увидел сизую струйку пара и понял: это берлога. Ему казалось, что он перестал дышать. Петр боялся пошевелиться, чтобы случайно не привлечь внимание хозяина логова, уповая на то, что каким-то невообразимым и чудодейственным способом все же удастся убраться отсюда незамеченным и неуслышанным. Но надежды его оказались напрасными.

Внезапно из черноты дыры появилась огромная головища медведя и рявкнула так, что у Петра внутри похолодело. Он попятился назад и, зацепившись за ветку, упал и кубарем скатился с горки, не выпуская ружья из рук. С ужасом увидел, как медведь, грозно рыча, направляется к нему.

Петр чудом успел взвести курки и нажать поочередно на спусковые крючки, но… выстрелов не последовало. Последнее, что он увидел, перед тем как ощутить чудовищную боль и тут же умереть, – склонившуюся над ним громадную медвежью башку и пузырящуюся пеной зубастую пасть с саблевидными клыками, впивающуюся ему в голову. Он дернулся и застыл, навсегда расставшись с нелепыми страхами, а вместе с ними и с жизнью, такой бестолковой и никчемной, приведшей к глупой и бессмысленной смерти.

Разъяренный медведь мгновенно убил человека, сломал, смял его. Он рвал безвольное тело когтями, зубами, словно тряпичную куклу, таская его по белому чистому ковру, покрывающему промерзшую землю, и заливая снег кровью. Сотрясаясь от злобного рычания, он то отступал, то вновь яростно кидался на растерзанное тело, словно безжалостный демон возмездия и гнева, взбесившийся злобный дух беспощадной ярости и мести. От человека, еще совсем недавно живого, двигающегося, думающего, осталось лишь кровавое месиво с обломками костей.

Медведь вернулся в берлогу и долго еще не мог успокоиться. Его злобность то и дело возрастала, когда он вспоминал дерзость и наглость двуногого, посмевшего явиться к его жилищу. Только ночью он приступил к восхитительной трапезе, а наевшись до отвала, снова забрался в берлогу и забылся чутким неглубоким сном.

Петра нашли только через неделю. Вернее то, что от него осталось. Медведя в берлоге уже не было. Лишь следы крови и остатки человеческих костей, припорошенных снегом, свидетельствовали о произошедшей здесь трагедии. Неподалеку валялось сломанное ружье, из которого Петр так ни разу и не выстрелил.

Проверили ружье: выяснилось, что он зарядил снаряды в уже стреляные гильзы. Это и привело к тому, что у одной из гильз оборвало тыльную часть, а оставшаяся в патроннике исключила возможность перезарядки. Вторая же гильза при попытке выстрела разорвалась в патроннике. Получалось, что, понадеявшись на удачу, Петр сам подписал себе смертный приговор.

Хотя, не имея опыта и необходимой сноровки, он вряд ли справился бы один на один с медведем. Потому как ружье не всегда способно спасти человека. Даже исправное. Недаром говорят: лучше пострашиться, чем похвалиться. Пусть лучше над тобой посмеются, чем поплачут. Но гордыня даже умную голову способна сделать дурной.

В итоге – Петр лишился жизни, а в тайге появился… медведь-людоед.

Глава 18

Всем страхам вопреки

Над заснеженной тайгой медленно плывут минуты и часы, дни и ночи. Как же бесконечно длинно тянется время! Особенно когда Алеши нет рядом. Что-то среднее между сном и бодрствованием, что-то невыносимо тяжелое и нудное грызет испуганное сердце Милы. Может, уже утро? Или еще ночь не кончилась? Как ни старается, она не может заснуть. Ну зачем он снова ушел в тайгу? Неужели ему плохо с ней, Милой? Или она что-то не так сделала, или обидела чем? Это так несправедливо. Сначала привязал к себе, а теперь от нее бегает. А если не от нее? Может, он бегает от самого себя? Так это еще хуже.

Алеши нет несколько дней. Мила вся извелась от беспокойства, перестала спать по ночам. Ощущение беды так безжалостно вцепилось в душу, что она уже чувствовала дыхание смерти.

– До чего же теплые вещи получаются, – произнесла старушка, ловко орудуя спицами. – А еще полезные. Хорошо, что я насобирала шерсти, вычесывая Алтая: и ему помощь, и нам зря не мерзнуть. – Взглянув на задумчивую Милу, старушка отложила вязание. – Не нравишься ты мне сегодня, девонька. Что с тобой происходит?

– Мне кажется, я умираю от страха за Алешу. Вся извелась уже, места себе не нахожу от дурных мыслей. Все время об Алеше думаю. С ним случилось что-то страшное. Я так и вижу, как он замерзает в сугробе, или звери на него нападают, а он отбиться не может. Я это чувствую, я это знаю! Я не могу так больше!

– Окстись, безумная, что ты мелешь?! – рассердилась старушка. – Да разве можно так думать! Да разве можно такие страшные слова произносить! Ты же губишь его своими стенаниями, беду накликаешь на его голову. Беспокойство – тот же вампир, который выпивает до капли жизненную силу у того, о ком ты беспокоишься. Своими худыми мыслями ты только вредишь, притягивая к нему всякие несчастья.

– Почему он все время уходит от меня в тайгу, что он там забыл? – воскликнула в отчаянии Мила. – Ведь это же опасно!

– Не с тобой же ему у печи сидеть! Опасность мужчине нужна как воздух. Страдает она! Жизненная мудрость не в страдании заключается, а в терпении. А ты возьми и помоги ему своей любовью, молитвами. Это лучше, чем по ночам-то не спать да о плохом думать. – И старушка выпроводила запаниковавшую было внучку из кухни.

Мила зажгла свечу в своей комнатке, стала перед старинной иконой на колени и перекрестилась, касаясь лбом пола. Да, она крохотная и беззащитная, словно былинка на ветру. Да, ей ужасно страшно. Потому что она боится потерять Алешу. Вот глупая, заранее распланировала для себя счастливое будущее и теперь изо всех сил цепляется за него. Страх парализует ее, не дает даже вздохнуть полной грудью. Потому что это не просто страх – это сама смерть. Смерть для нее, для Алеши. Смерть для их любви, для их будущего.

Но если считать, что на все воля Божья, то получается, что Мила своими страхами и сомнениями отказывается от веры в Бога и не принимает Божественную волю? Тогда как она собирается молиться тому, в кого не верит? Молиться тому, против кого ропщет!

– Нет, Господи, нет! Я не ропщу! Я верую! Да и на кого тогда в жизни надеяться, если не на Тебя, Господи? Твою волю вижу во всем. Принимаю все, данное Тобой, как испытание. Нет, Господи, я больше не боюсь будущего. Я верю в Тебя, я верю Тебе. На все святая воля Твоя. Прости меня за то, что под влиянием обстоятельств усомнилась в своей вере! Я люблю Тебя, Господи!

Мила вдруг почувствовала, как страх отступает. Да, она крохотная и беззащитная перед Вселенной, но теперь ей не страшно. Потому что она преклоняет голову перед любовью, которая не зависит ни от каких человеческих ценностей, и просит Господа не за себя – за любимого. Сейчас ничто не имеет значения, кроме Божьей воли. Как Он решит – так и будет. Мила неистово продолжает молиться, теряя счет времени. Остается лишь борьба любви со смертью.

Алексей уже третий день бродит по тайге с Алтаем, разыскивая медведя, убившего Петра. Нельзя оставлять в живых зверя, превратившегося в людоеда. Для охоты на медведя у него отличное ружье-двустволка двенадцатого калибра, хорошо пристрелянное пулями и зарядами самой крупной картечи. Патроны он снарядил в пластмассовые гильзы свежим порохом с проверенной партией капсюлей. Никогда не использовал снаряды для уже стреляных гильз.

Он идет по свежевыпавшему снегу между огромными вековыми соснами в несколько обхватов, внимательно глядя под ноги, но ему встречаются только редкие следы мелких зверей и птиц. Наконец он видит то, что искал: снежный покров невысок, поэтому местами обнажает набитую медведем тропу, спрятанную под мягкой, ароматной хвоей и замысловато перечеркнутую узловатыми толстыми корнями.

Медвежью тропу выдавали кое-где буреющие на ветках клочья шерсти. Но особенно бросались в глаза обнаженные стволы сосен со свисающими с них большими лоскутами коры, содранной клыками и когтями зверя, – так медведь метит свои владения, поднимаясь на задние лапы до той высоты, до которой может добраться.

Прежде Алексей всегда стороной обходил помеченные медведями территории, чтобы избежать нежелательного и совершенно непредсказуемого столкновения. Но теперь он осознанно шел по медвежьей тропе, и эта встреча стала для него жизненной необходимостью. Он во что бы то ни стало должен найти медведя-людоеда, но найти в одиночку. Если он возьмет с собой еще кого-то, озлобленный умный зверь, почувствовав опасность, наверняка постарается скрыться от людей, чтобы потом разделаться с каждым из них по отдельности.

Алексей прикинул по закусам зубов и меткам когтей размер зверя и понял, что намеревается сразиться с самым крупным медведем, о каком только ему приходилось слышать: при росте в три с лишним метра его вес к осени перед спячкой мог достигнуть более восьмисот килограмм. Алексею стало не по себе. Он, конечно, не трус, но при таком раскладе и у него появились оправданные сомнения в осуществимости этой нелепой, скорее всего неудачной и губительной затеи.

Нет, он не может так просто сдаться. Иначе будут новые жертвы. Зачем он это делает, что хочет доказать себе? То, что стоит лишь однажды позволить страху овладеть им, как ужас перед опасностью больше никогда не заставит его вновь отправиться в тайгу? И поэтому он теперь сам ищет смертельно опасных приключений на свою голову?

Но если не он, то – кто?! В скиту остались только сирые да убогие, относительно, конечно. И никого из них он не представляет себе сражающимся с медведем-людоедом. А он, значит, вполне подходит для героической смерти на благо общества, пусть даже и такого малочисленного?

Алексей упрямо мотнул головой, отгоняя соблазнительные мысли об отступлении. «Нет, страх, я не твоя добыча! Я не позволю тебе одолеть меня. Я уничтожу зверя-людоеда не только в тайге, но и в себе самом». Ничто теперь не перебьет его решимости раз и навсегда, на все последующие времена победить в себе ужас перед любой опасностью, которая не даст ему отныне спокойно жить не только в таежной глуши, но и в миру, куда он непременно когда-нибудь вернется.

Он шел, низко опустив голову и пытаясь разглядеть след зверя на чистом снегу, но видел только петляющие следы Алтая, который то и дело бросался в стороны, когда ему что-то слышалось. Пора делать привал.

Алексей взобрался на небольшую заснеженную возвышенность и огляделся. Еще несколько дней назад осеннее разноцветье тайги радовало глаз, солнце не только светило, но и согревало землю и все живое на ней. И вдруг зима внезапно, в одну ночь, решительно вступила в свои права и накрыла, как пологом, все вокруг белым сверкающим серебром. Холод окутал тайгу. Деревья, как нежить, стояли в инее белые, мохнатые. Казалось, что они зябко жмутся друг к другу и с тайным страхом выглядывают из-под белых пуховых ветвей.

Взор Алексея застыл в благоговейном созерцании. Его очаровывал чудный пейзаж самого искусного на свете художника – природы – с белоснежным кудрявым лесом, таинственной голубой далью и чуть изумрудным на западе небесным пространством. Трудно оторваться от столь восхитительного зрелища. Он непременно отобразит этакую красотищу в своих картинах!

Налюбовавшись, Алексей установил палатку, разжег костер. Разложил на раскаленном камне рыбу, набрал полный котелок снега и поставил на огонь. Не лучший способ утолить жажду, так как в талом снеге нет ни солей, ни минералов, без которых организм слабеет. Но Алексей готовит полезнейший напиток из чаги, которая произрастает на березе круглый год. А если добавить веточку пихты, получится вкуснейший ароматный чай.

Поев и накормив Алтая, он аккуратно собрал остатки еды и спрятал их в рюкзак. В тайге не полагается оставлять такие приманки для зверей, чтобы у тех не появился соблазн снова встретиться с человеком и попытаться отобрать у него эту вкусную дармовую еду, за которой не надо бегать по всему лесу. Так и самого человека впоследствии захочется сделать своей добычей.

Спать улеглись в палатке рядышком, чтобы было теплее. Алексею, конечно. Алтай мог, не замерзая, спать и на снегу. На небе мерцали сверкающие алмазы звезд, серебрился белый месяц, снежная даль как будто искрилась и манила к себе неизведанными тайнами. А они спали, человек и пес, по привычке чутко прислушиваясь во сне ко всем шорохам и звукам нескончаемого дремучего леса.

Сквозь сон они слышали вдалеке громкий треск, разносившийся по всему лесу, недовольный злой рев зверя, неистово продирающегося сквозь кустарники и валежник, и выказывающего этим свое презрение и ненависть к учуянным им врагам в образе человека и собаки, расхаживающим так смело и уверенно по его, хозяина тайги, владениям.

И Алексей не мог не понимать значения происходящего там, в глухой чащобе. Он чувствовал, что медведь-людоед, этот уверенный в себе хищник, которого Алексей разыскивает, уже где-то рядом, но пока не решается напасть на человека. Алексей знал, что однажды вкусивший человеческой плоти зверь уже не остановится ни перед чем. А потому осознавал, что развязка жизненной трагедии, в которой кому-то из них суждено погибнуть, неминуемо приближается.

С рассветом, собрав палатку, немного перекусив и тщательно засыпав снегом тлеющие угли, Алексей, громко щелкая замком, переломил ствол ружья, бросил в отверстие патронника гильзы, заряженные пулями, и, еще раз щелкнув эжекторами, сжал в руках ружье. Теперь он готов встретиться с медведем-людоедом. И снова они с Алтаем направились в глубь тайги. Алтай побежал вперед, нюхая воздух и снег под ногами, внимательно и зорко вглядываясь в даль. Скоро он исчез из поля зрения Алексея.

«Где ты? – думал Алексей о медведе, пробираясь сквозь кусты и утопая в снегу. – Ты же знаешь, что я ищу именно тебя. Почему ты прячешься? Хочешь напасть внезапно? Это тебе вряд ли удастся, потому что я жду твоего появления каждое мгновение».

И вдруг впереди он услышал яростный злобный лай Алтая.

«Я знаю, это ты! Ну иди же ко мне!» – думал Алексей, вскидывая ружье и прицеливаясь между деревьев.

Между тем лай, сопровождаемый угрожающим ревом зверя, сдвинулся с места и стал быстро приближаться. Вдалеке что-то мелькнуло, большое и темное. Еще минута, и на просеку, сминая, словно траву, толстенные ветки, на всем скаку вылетел громадный бурый медведь.

Он несся прямо на Алексея, на бегу неуклюже подгибая под себя широкие передние лапищи с мощными дугообразными когтями. Алтай бежал рядом, неистово кидаясь на зверя и пытаясь его отвлечь. Но медведя, выбравшего своею целью человека, уже не остановить. Победоносно рыкая, он неумолимо приближался к Алексею, до которого оставалось лишь несколько метров.

Раздался выстрел, звук которого в мгновение обежал окрестности и вернулся назад раскатистым эхом. Раненый медведь, словно врезавшись в какую-то невидимую преграду, резко затормозил и тут же вздыбился во весь свой гигантский рост, почти нависая над Алексеем широченной грудью.

Это длилось какие-то доли секунд, но Алексею они показались вечностью. Он замер, не спуская глаз с влажных оскалившихся клыков медведя, мелкоморщинистых темно-коричневых губ и полоски алых десен в щели все шире и шире раскрывающейся зубастой пасти, готовой в любой миг впиться в голову Алексея. Внутри у него словно что-то оборвалось, и сердце сжало с такой силой, что Алексей перестал дышать.

На какие-то мгновения время вдруг прекратило свой обычный бег. Алексей словно оглох от внезапной тишины, возникшей в его сознании. «Господи, помоги!» – пронеслось в голове.

Внезапно на грудь медведю, уже собравшемуся броситься на Алексея, с разбега, грозно рыча, кинулся Алтай. Он яростно и намертво вцепился в толстую шкуру зверя мощными челюстями. Алексей очнулся от ступора и, отскочив, снова вскинул ружье, пытаясь прицелиться. Но пес и медведь, рвавшие в ярости друг друга, словно слились воедино в злобе и ненависти, и Алексею никак не удавалось выбрать место для выстрела без опасения ранить или даже убить Алтая.

Медведь изо всех сил пытался оторвать от себя пса, сдирая его с тела крепкими когтями и острыми клыками. Борьба между ними завязалась не на жизнь, а на смерть.

Алексей, осознавая, что после выстрела может не успеть перезарядить ружье, если медведь кинется на него, целился тщательно, не торопясь, чтобы не задеть Алтая. Наконец, поймав на мушку подходящую для выстрела точку в боку зверя, плавно нажал на спусковой крючок и услышал звук попадания пули в тело. Над стволом поднялась струйка горячего воздуха. Медведь злобно рявкнул и повалился на землю, подмяв под себя вцепившегося в его грудь мертвой хваткой пса. Алексею показалось, что он услышал стон Алтая.

Медведь тут же вскочил и сделал повторную попытку кинуться на Алексея, торопливо перезаряжавшего ружье. Но пес все еще висел на кровавой груди медведя и нещадно драл его тело. Тогда медведь вновь бросился наземь, придавив своей тушей дико взвизгнувшего от боли Алтая. Еще секунда, и Алексей, вскинув ружье, выстрелил медведю в спину.

Медведь взревел, развернулся в сторону Алексея и вмиг окинул злобным запоминающим взглядом крепкую фигуру прильнувшего к прикладу человека в полушубке и рыжей меховой шапке. Последнее, что он увидел, – угрожающие зловещей чернотой отверстия стволов, глянувшие ему прямо в глаза. Прогремел еще выстрел, и медведь рухнул, недвижимый, на кровавый снег.

Алексей нервно передернул плечами, уловив этот последний всплеск боли, гнева и бешенства, отразившихся в ненавидящих и наливающихся кровью глазах умирающего зверя. Снова перезарядил ружье и, находясь в полной готовности, осторожно подошел к медведю. Убедившись, что тот мертв, на всякий случай с опаской пнул его в мягкий мохнатый бок. Медведь не шелохнулся.

Вот и все. С медведем покончено. Алексей опустился на колени перед еле дышащим Алтаем, которому удалось дважды спасти своего хозяина от верной гибели. Пес лежал на мокром от крови снегу и тяжело дышал, со сдавленным стоном выпуская воздух. Алексей осторожно ощупал разодранное клыками и когтями медведя тело Алтая. Кажется, внутренности целы. Но вот кости… Он снял рубашку, разорвал ее на ленты и перевязал раны Алтая. Теперь нужно срочно доставить его в скит. Алексей расстелил палатку, завернул в нее растерзанное тело пса и поднял на руки. Путь предстоял неблизкий.

Великолепное здоровье и выносливость, а также любовь и забота, которой его окружили, позволили Алтаю выжить. Алексей со старушкой врачевали его, собирая по косточкам и залечивая раны, Мила баловала всякими вкусностями. Несмотря на мучившие невыносимые боли, Алтай не опускался до жалобного скулежа и со спартанской стойкостью принимал выпавшие на его долю испытания. И лишь глаза, любящие и умные, почти человечьи, с вековым терпением глядящие на близких его сердцу людей, выдавали его страдания, переворачивая от жалости их души.

Да, Алтай выжил, но когда поправится окончательно – покажет лишь неумолимое время, которое бежит вперед и вперед, нанизывая дни и ночи, недели и месяцы на линии судеб, словно разноцветные бусы на нити.

Как только пес пошел на поправку, Алексей снова ушел в тайгу. Он пытался разыскать убитого медведя, но тщетно. Тайгу так замело, что найти недавнее поле брани оказалось задачей невыполнимой. Оставалось лишь надеяться, что когда-нибудь он все же случайно набредет на скрывшуюся под снегом заледеневшую медвежью тушу. Хотя вряд ли рыскающие по тайге стаи волков оставят столь лакомую добычу без внимания. Наверняка они уже устроили себе пир горой, до отвала набивая голодные и тощие зимой животы нежной и питательной медвежатиной.

А жизнь шла своим чередом. И, наверное, было бы очень странно, если бы человек постоянно ощущал себя счастливым. Всему причина – привыкание, которое незаметно переходит в некоторое пресыщение. Откуда-то появляется усталость и делает счастливые минуты уже привычными, обыденными. Все кажется свершившимся, устоявшимся, и это навевает скуку. Наверное, поэтому Алексей постоянно покидает Милу, чтобы, испытав в тайге опасности и лишения, вновь обрести по возвращении домой радость в обычном и уже до боли знакомом бытии.

В такие минуты Мила не находит себе места от тоски. Никакая работа не помогает и кажется излишней тратой сил и энергии. Кажется, Алексей нашел себя в этой тайге. Испытания на прочность, проверка на звание настоящего мужчины полностью поглотили его. А что делать ей, пока он утверждается в собственной значимости, – обеспечивать ему тылы?

Почему здесь так неуютно и одиноко? Она, конечно, и виду не подает, но на душе у нее неспокойно. Может, потому, что она, потеряв по каким-то странным для нее причинам память, забыла также и о том, что была счастлива в этой удивительно прекрасной и таинственной глуши? Зачем ей печалиться, если она ничего другого в своей жизни и не видела, ведь даже сравнить свою настоящую жизнь не с чем? Как плохо, что она ничего не помнит. Всегда лучше знать, чем не знать. Ой ли?!

Алексею же не давала покоя мысль о том, что они со старушкой несправедливо обошлись с Милой, практически насильственно, без ее согласия навязали ей тот образ жизни, от которого она наверняка отказалась бы, будь на то ее воля.

– Может, не нужно было прибегать к таким крайним мерам? – с сомнением вопрошал он старушку, когда рядом не было Милы.

– Нужно, Алешенька, нужно. Другого выхода у нас не было. Ты погляди, как она враз изменилась – стала спокойной, рассудительной, ей все нравится… То есть почти все. Зато теперь она не мечтами живет, а действительностью. Пусть ее душа отойдет от терзаний, ум прояснится от глупых мечтаний. Ей просто необходимо избавиться от этой беспутной злосчастной Милы Миланской, которая словно клещами вцепилась в мою Люсеньку.

– Вам не показалось странным, что ей не понравилось ее собственное имя?

– И что? Люсенькой ведь только я ее называла. Может, ей и тогда не нравилось, просто не говорила мне ничего. А теперь, когда забыла, ей больше понравилось называться Милой. Не забывай, ведь это ты ей предложил. А она возьми да согласись, чтобы тебя не обидеть. И потом, Люсенька – звучит как-то по-деревенски, а она у меня барышня образованная, умная, начитанная. Ну и пусть будет Милой, если ей так больше нравится. Ведь она, считай, новую жизнь начала, с чистого листа. Может, это и к лучшему, что ее прежнее имя не напомнит ей о неосуществимых мечтах стать Милой Миланской.

– Но именно Мила, а не Людмила?

– Потому что короче. И приятно на слух, когда тебя постоянно называют милой. Тебе бы и самому понравилось, если бы тебя постоянно называли милым.

– А назад ее память можно вернуть?

– Это зачем еще? – насторожилась старушка.

– Нечестно по отношению к ней.

– Да, это плохо. Но в этом плохом содержится и хорошее. Ты в своей жизни когда-нибудь встречал хорошее в чистом виде или плохое без хорошего? Не бывает такого на свете. У нее появился реальный шанс начать жизнь сначала, а ты норовишь помешать. Давай лучше про другое поговорим. Посмотри, как она изменилась: стала мягче, добрее. Но главное – прихорашиваться начала, от зеркала не оторвешь. А это о чем говорит?

– И о чем же?

– Желание жить у нее появилось. Жить, любить и быть любимой. А это уже по твоей части – сделать ее счастливой. Чать, не забыл, что ты муж ей перед Богом?

– Для меня теперь тоже все как в первый раз.

– Вот и хорошо. Зато теперь тебе ее легче завоевывать: знаешь слабые места.

– А что с болезнью? Она оставила Милу?

– Пока оставила. Но может и вернуться, если вдруг все вспомнится. Надо было еще раз на озеро ее сводить и подлечить, да не успели. Теперь только по весне.

– А на озере она не вспомнит?

– Наоборот, крепче о своей прежней жизни забудет. И начнет жить правильно, сегодняшним днем, не заглядывая зря в завтрашний, не бередя попусту нервы вчерашним. Забыл, какая она была раньше? Вся в клочьях – ум, сознание. И на что уходили ее душевные и физические силы? На бесплотные мечтания и фантазии, которые чуть не довели до погибели.

Алексей сидел, задумчиво глядя перед собой. Он никак не мог согласиться со старушкой: никто не вправе распоряжаться судьбой другого человека. Даже из самых добрых побуждений.

– А ее журнал о Миле Миланской вы хорошо спрятали? Может, лучше уничтожить его совсем, пока она случайно его не нашла?

– Тебе в детстве сказки читали? Помнишь сказку о царевне-лягушке? Ивану-царевичу так полюбилась его жена-лягушка в образе царевны Василисы Премудрой, что он самовольно сжег в печи лягушиную кожу, которую она на время сбросила. И случилась беда. Похитил ее Кощей Бессмертный и сделал своей рабыней. Пришлось Ивану-царевичу отправляться в тридевятое царство и вызволять свою жену из Кощеева плена. Урок Ивану-царевичу: не он надел на нее лягушиную шкуру – не ему и снимать, нарушил запрет – потерял жену. Сколько же ему пришлось испытаний пройти, сколько бороться за счастье, чтобы восторжествовали добро и справедливость. Вот и с Милой так же: журнал – лягушиная кожа, которую на нее надел ее не совсем здоровый разум. Если эту кожу сжечь, она при возврате к ней памяти нам никогда не простит, и мы только усугубим и без того непростую ситуацию.

– У нее память отняли, разве это не то же самое?

– Нет, конечно. Это временно и долго продолжаться не может. Она как будто шкуру ненадолго лягушиную сняла. С нашей помощью, конечно, чтобы отдохнуть от нее и побыть нормальным человеком. Но рано или поздно она все вспомнит. Лучше позже, когда подлечится и окрепнет, чтобы справиться с посланным ей испытанием. Вот придет в себя, посмотрит на свой журнал уже другим взглядом и сама решит, стоит ли ей снова натягивать на себя чужую шкуру. А сейчас, если оставить ее один на один с болезнью, она не выдержит и может погибнуть. Ты не сомневайся, Алешенька, ей сейчас хорошо, она словно новую жизнь начала. А когда память к ней вернется, думаю, поймет нас и простит. Она говорила тебе о том, что хочет родить ребенка?

– Нет. А разве ей можно?

– Даже нужно! Это ее самая заветная мечта. В ней наконец проснулась женщина – природа взяла свое. Ей хочется любить и чтобы любили ее. И если сейчас не дать ей возможности познать женское счастье, она на всю свою жизнь опоздает. Пора у девки короткая. Еще немного, и сама себе не простит, что не выполнила свой бабий долг, – не родила. Ты, Алешенька, не сомневайся, ей бы еще чуток продержаться без срывов, и она совсем выздоровеет. Женское счастье способно на великие чудеса. Родит ребеночка и окончательно поправится. А если рядом любимый человек окажется, тогда чего еще и желать-то на свете!

Глава 19

Сны, которым лучше не сбываться

Мила металась во сне, бормоча что-то нечленораздельное, пыталась размахивать руками, как будто отгоняя от себя кого-то. Он потрогал ее горячий лоб: не уберег!

– Милая, проснись, ты вся дрожишь, – принялся будить Алексей стонущую Милу. – Неужели это из-за простуды? У тебя жар.

Мила открыла глаза и бросилась на шею Алексею. Ее знобило, но совсем не от болезни, а от дикого страха, который она испытала во сне.

– Я здорова, только очень испугалась. Мне приснился ужасный сон. Алеша, ты же больше не пойдешь в тайгу, не бросишь меня?

– Конечно, не брошу. Если ты сама от меня не сбежишь.

– Размечтался! Да чтобы я сбежала от такого красавца?! – Мила сильнее прижалась к Алексею. – Теперь ты от меня никуда не денешься. Теперь ты мой и ничей больше. Ведь так? – заглянула она с любовью в синющие глаза.

– Так! – подтвердил он на радость ей. – И все-таки я чувствую, что у тебя температура. Тебе нужно выпить горячего чаю с малиной и медом. Я пойду заварю, – Алексей поднялся и принялся хлопотать у плиты.

– Бабушка говорила, что если приснился дурной сон, то его никому нельзя рассказывать. Нужно сразу же встать, постучать по оконному стеклу и три раза сказать: «Куда ночь – туда и сон!» – Мила попыталась встать с постели.

– Лежи-лежи. Тебе сейчас полезно немного поваляться. Вот чай попьешь, почувствуешь себя лучше, тогда и встанешь. – Алексей обнял Милу и, поцеловав, укрыл одеялом.

«Ах, как хорошо, когда тебя любят, заботятся! – думала Мила, нежась в постели. – Ради этого стоит немножко и поболеть. Хотя нет, Алеша меня любит и здоровую».

Алексей заварил чай со смородиновыми и малиновыми листьями, добавил в чашку меда и, пока Мила отпивала из нее маленькими глотками, пристроился рядом на кровати.

– Может, все же расскажешь про сон? – с любопытством спросил он.

Мила не стала ломаться. Но по мере того, как она рассказывала, улыбка Алексея медленно сползала с губ.

– Почему ты так странно смотришь на меня?

– Тебе показалось.

Алексей совсем не считал себя суеверным, но некоторые обстоятельства сна его насторожили, и он решил как-нибудь порасспросить всеведущую старушку.

– А я знаю, почему мне приснился этот сон. Потому, что я не умею стрелять. Вон у бабушки на стене ружье старенькое зря висит. А если оно висит на стене, то когда-нибудь кто-то из него обязательно выстрелит, так? Вот этим кем-то и буду я. Ты научишь меня стрелять?

– Научу. Из моей двустволки. Она практически новая и уже пристрелянная, из нее ты точно не промахнешься.

– Нет, – твердо заявила Мила. – Я хочу, чтобы у меня было свое собственное ружье. Пусть старенькое, но мое личное. И я стану асом в стрельбе из своей одностволки. Вот увидишь, я очень хорошая ученица.

– Ну раз сразу асом – уговорила, – сдался без боя Алексей.

– Вот и славненько. – Мила чмокнула Алексея в щеку. – А чего зря время-то терять? Может, пойдем учиться прямо сейчас?

– Это ты после потогонного чая собралась на холод выходить? Даже не мечтай! Вот выздоровеешь, тогда разговор и продолжим.

– Да с превеликим удовольствием! Мне так нравится, что ты за мной ухаживаешь, что я, пожалуй, сегодня весь день буду притворяться больной.

Алексей только улыбнулся. Ему действительно нравилось ходить за Милой, как за маленькой. Может, так он осуществлял свою мечту о ребенке?

На следующее утро они отправились к старушке. Так как Мила уже поправилась, спорить с ней было бесполезно: если что задумала – сделает обязательно.

– Бабушка, а мы за ружьем пришли, – с порога заявила она и поцеловала старушку. – Здравствуй, родная! Здравствуй, любимая!

– Ну здравствуй! – Старушка подозрительно посмотрела на Милу. – А с чего это ты за ружьем-то пришла? Ты ж его как огня всегда боялась.

– Ты что-то путаешь. Хотя какая разница. Мне страшный сон приснился, вот Алеша и согласился научить меня стрелять.

– А ты следующий раз, как приснится страшный сон…

– Знаю-знаю. И что, если я так не сделала, – теперь он сбудется, что ли?

– Редко бывает, когда сны сбываются. Просто они о чем-то предупреждают.

– Вот и растолкуй мне мой сон. Так вот, иду это я, вся такая красивая и счастливая, в красивом платье по цветочному лугу. Солнце светит, птички поют.

– Если луг да еще с живыми цветами, – это сон, обещающий расцвет жизни и всякое благополучие. А платье-то длинное или короткое?

– Длинное.

– Тоже к богатству.

– И вдруг вижу необыкновенно красивого серого в яблоках коня. Он стоит, гордо подняв голову, серебристая грива развевается на ветру. Увидел меня и навстречу мне поскакал. Я не испугалась, потому что знаю, что этот конь мой. Он подбежал ко мне, тычет мордой в руки, словно ищет что. У меня в руках яблоко оказалось, я его коню и скормила.

– Какого цвета было яблоко? – неожиданно спросила старушка.

– Красного.

– А платье?

– Тоже красное. Вскочила я на коня и поскакала по лугу. Красотища кругом – необыкновенная! После луга въезжаю в прекрасный яблоневый сад. Яблок там видимо-невидимо.

– И все красные, – задумчиво продолжила старушка.

– Да, огромные красные яблоки, – восторженно продолжала Мила, не замечая, как погрустнела старушка. – До конца сада осталось совсем немного, и я вижу уже среди деревьев огромный двухэтажный особняк с белыми колоннами, а на белоснежном балконе стоит человек и машет мне, машет так призывно рукой. Я стараюсь рассмотреть, кто это, но до него еще далеко. Однако я чувствую, что это родной и близкий мне человек, который любит меня и с нетерпением ждет моего возвращения. И вдруг…

Мила испуганно прижала руки к груди, глаза расширились от ужаса, и она невидимым взглядом уставилась в пустоту, словно вспоминая:

– …из-за кустов на дорогу выскакивает огромный бурый медведь. Он загораживает мне путь, и я не могу ехать дальше. Медведь встает на задние лапы во весь свой гигантский рост и начинает угрожающе и злобно реветь. Мой конь от страха становится на дыбы, бросается в сторону, и я оказываюсь на земле. Конь убегает, а медведь тут же падает на передние лапы и мчится ко мне, разинув огромную страшную зубастую пасть. Я даже вижу, как из его рта течет пенистая слюна. Я вскакиваю на ноги и бегу от него. За спиной слышу жуткий рев зверя и страшный топот его широченных лапищ. И ноги у меня становятся от ужаса словно ватные. Бегу и боюсь споткнуться.

Мила на минуту закрыла глаза, словно справляясь с пережитым ужасом.

– У меня до сих пор сердце готово выскочить из груди. Не видела ничего страшнее в своей жизни… Почему ты молчишь? – обратилась она к старушке. – Что означает этот сон – что-то плохое? Только не ври мне, я всегда знаю, когда ты хочешь меня обмануть.

– Ты ездила на прекрасном и смирном коне – сон счастливый, обещающий благополучие, победу над врагом и препятствиями в делах любовных, – нехотя разъясняла старушка. – Медведь – страшный враг, коварный, умный и безжалостный. Звериный рев – это ужас и переживания, которые ты испытала во время и после сна.

– Или еще испытаю, – задумчиво произнесла Мила.

– Не мели чепуху! Твой страшный сон так сном и останется. А толкование сна такое: ждет тебя благополучная и счастливая жизнь, только надо с опаской относиться к врагам. А поскольку здесь у тебя никаких врагов нет, то и опасаться тебе нечего. Вот и весь мой сказ. И нечего об этом больше говорить, обедать пора, – решительно закончила неприятный разговор старушка и начала собирать на стол.

– И в самом деле, – поддержал Алексей. – Тебе надо поскорее забыть об этом дурацком сне. У нас все в порядке, вот и будем радоваться тому, что есть. Проблемы лучше решать по мере их поступления. Зачем заглядывать в будущее и пугать себя всякими страшилками, которые наверняка никогда не произойдут? Если бы человек заранее знал свое будущее, он не прожил и дня, так как умер бы от страха.

– Ты хочешь сказать, что сон может сбыться?

– Я хочу сказать, что ты – моя жена, и я никому и никогда не дам тебя в обиду. – Алексей обнял Милу и крепко поцеловал.

– Я люблю тебя, – улыбнулась счастливо Мила. – Но ты все же научи меня стрелять.

– Куда ж я денусь! – вздохнул Алексей, а про себя добавил: «После такого-то сна!»

Они принялись за нехитрую трапезу, а старушка, радуясь, что у нее такие смиренные и уважительные слушатели, выдавала им свои знания о семейной жизни.

– Семья прорастает сама, если удобряешь почву вокруг нее, а не утрамбовываешь, – принялась она вещать добрым и ласковым завораживающим голосом. – Семья – это малая Церковь. А Церковь – это единство людей в Боге. Как повествует евангелист Матфей, Иисус Христос сказал: «Где двое и трое собраны во имя Моё, там Я посреди них». Это пока вас двое. А в любви появится и третий – ребеночек ваш. – Старушка мечтательно вздохнула.

У Милы чаще забилось сердце, она взглянула на Алексея, который заулыбался радужным и заманчивым перспективам пополнения их счастливой и пока еще маленькой семьи.

Когда они вернулись к себе, Мила долго не решалась о чем-то спросить Алексея.

– Ты что-то хочешь мне сказать, я же вижу, – наконец рассеял он ее сомнения. – Мы же договорились: ты ничего не будешь от меня скрывать.

– Алеша, ты только не сердись на меня. Я знаю, как его зовут.

– Кого?

– Серого в яблоках скакуна из моего страшного сна. Его зовут Принц. Я сама придумала ему это имя, когда он еще только родился.

Алексей почувствовал, как на него словно ушат холодной воды вылили.

– Я ухаживала за ним с самого детства и помню его совсем маленьким жеребчиком. Я вижу его словно наяву: маленький лошадиный ребеночек со следами сладкого материнского молока на губах, трется мордочкой в тело матери-лошади, пошатывается на тонких ножках. Я всегда баловала его кусочками сахара, которые носила специально для него в кармане. – Мила замолчала.

– Ты это тоже видела во сне? – с волнением спросил Алексей.

– Нет. Просто знаю, и все… Из нежного малыша Принц превратился в угловатого подростка. Начал вредничать и уже не всегда отзывался на зов матери. А потом их разлучили. Он очень переживал, и я практически жила возле него. Кормила душистым сеном, вкусным зерном, стелила ему сухую мягкую подстилку, ласково гладила, приговаривая добрые слова. Если бы ты знал, как он испугался и возмутился, когда я первый раз, сильно затянув на нем недоуздок, начала драть его бока специальной щеткой, – И Мила рассмеялась воспоминаниям.

Однако Алексею было не до смеха. Он смотрел на жену и думал о том, что к ней неумолимо возвращается память. И толчком к этому послужил ее страшный сон, который неожиданным стрессом пробудил глубоко уснувшее прошлое. Сначала она вспомнила о своем скакуне, затем вспомнит и все остальное. Ну что ж, раз так, значит, так: это не может продолжаться вечно, и когда-нибудь спящая красавица проснется. Так какая теперь разница! Надо исходить из того, что есть, а совсем не из того, что могло бы быть, если бы…

– А потом он так привык, что, увидев у меня в руках щетку, сам подставлял бока, – продолжала задумчиво Мила, не замечая ничего вокруг. – Когда совсем подрос, я начала учить его ходить под седлом и под всадником. Знаешь, у него очень хорошая родословная. Принц – эталонный чистокровный арабский жеребец, элегантный, с темным окрасом вокруг глаз и ноздрей, атласной кожей, шелковой гривой и стройными точеными ногами. Я так и вижу его. Вот он выходит на площадку, по-лебединому изогнув шею, высоко подняв султанчик хвоста, и, словно серебряная стрела, выпущенная из лука, летит по манежу. Арабский скакун с добрым и нежным характером, огромными, умными и все понимающими влажными глазами… Что со мной, Алеша? Я схожу с ума, да? – Мила закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

Алексей обнял ее, гладя по голове.

– Все хорошо, родная, – приговаривал он. – Все хорошо. Не надо плакать. Все образуется.

– Алеша, мне плохо! Мне кажется, что я схожу с ума, – всхлипывая, сказала Мила. – Ты тоже считаешь меня сумасшедшей, да?

– Конечно же, нет. Просто ты вспомнила то, что когда-то забыла, а может быть, где-то читала об этом. Это тебя твой страшный сон так напугал. Тебе нужно отдохнуть. Вот уснешь, и тебе приснится другой, хороший. А когда завтра встанешь, плохое уже будет позади. Я с тобой, и никому тебя в обиду не дам.

– Правда?

– Правда. Ведь я люблю тебя. Люблю так сильно, что даже не мыслю без тебя своей жизни.

– Тогда поцелуй меня крепче.

«Под крылышком» у Алексея Мила действительно быстро заснула, чего нельзя сказать об Алексее. Перед ним снова стал вопрос: Мила она или Люсенька? Недолго думая, он сходил к старушке и забрал у нее глянцевый журнал. Она передала ему также небольшую школьную папку с какими-то газетными вырезками. Полное отсутствие фотографий старушка объяснила тем, что Люсенька их уничтожила осознанно, чтобы те не напоминали ей, кем она является на самом деле.

Вернувшись, Алексей зажег вторую свечу и принялся перелистывать журнал: подробнейшая жизнь теледивы как на ладони. Вот и рассказ о Принце с его снимками, и вертолет, на фоне которого Мила рядом с высоким седым мужчиной, наверняка дядюшкой, ведь под фото комментарий о том, что знаменитость частенько пользуется личным воздушным транспортом, чтобы не торчать в столичных пробках. Вот она, чья-то роскошная, недоступная подавляющему большинству жизнь! И в то же время ее словно нет.

А что в папке? Газетные вырезки со статьями, датированными началом лета этого года. Но это же перед самым появлением бабушки с Люсенькой в скиту! Информация, взахлеб поведанная журналистами читателям, повергла Алексея в шок. Час от часу не легче: почти все статьи об убийстве Кирилла Морева, бойфренда Милы Миланской, которая, вне всяких сомнений, являлась главной подозреваемой. Именно у нее были и мотивы, и возможности, и средства. Правда, назывались и другие лица – домработница Настя, подруга Катерина, но они были упомянуты вскользь, постольку-поскольку. Неужели Мила и в самом деле убийца?

Да еще эта случившаяся вскоре после убийства авария, в которой фигурировал красный «Бентли» Милы Миланской! Труп конюха имения Николая, обнаруженный неподалеку, а также следы пребывания Милы в машине породили кучу всевозможных догадок и кривотолков. Если за рулем фуры, столкнувшейся вскользь с «Бентли», находился Николай, угнавший машину у соседа-дальнобойщика, то куда подевалась Мила, которая управляла своей машиной? К тому же эти непонятные обломки мотоцикла. Значит, должен был быть еще кто-то третий?

Ушлые журналисты, добравшиеся наконец до недосягаемой для них прежде персоны, вцепились в нее мертвой хваткой и высказывали самые смелые предположения о том, что это Миланский Руслан Романович, дядюшка Милы, спрятал ее от правосудия где-то за границей.

А если он и в самом деле вместо Люсеньки отправил в скит свою племянницу? Бедную же Люсеньку, у которой неладно с головой, определил в психиатрическую лечебницу за границей, испугавшись, что дотошные дознаватели доберутся когда-нибудь и туда? Ведь если доберутся, то одно из двух: или подтвердится, что мнимая Мила недееспособна, и тогда она будет избавлена от тюремного наказания, или – не подтвердится, и тогда в тюрьму сядет невиновная, зато его племянница останется на свободе.

И все-таки, не слишком ли жестко Миланский поступил по отношению к родной кровиночке? Или это и в самом деле единственный выход, чтобы спасти Милу от тюрьмы, а также дать ей возможность осознать ею свое страшное преступление и покаяться?

Так кто же на самом деле его жена – преступница, которую разыскивает полиция, или бедная деревенская девушка, пытающаяся из-за неоспоримого сходства во внешности с звездной дивой примерить на себя красивую, но дьявольски опасную шкурку?

Мила прекрасно выспалась, всякая ерунда ей больше не снилась. И все же она суеверно подошла к окну и постучала по стеклу, посылая все сновидения в небытие.

Так как настырности ей было не занимать, она потребовала от Алексея выполнения обещаний. А тот и не возражал, лишь бы увести ее от призрачных воспоминаний, которые вполне способны оказаться суровой действительностью, где впоследствии может не найтись места для него самого.

– Ты на меня сегодня как-то странно смотришь, – заметила она.

– Никак не могу налюбоваться, – сказал Алексей почти правду.

В первую очередь они принялись за чистку и смазку принесенного от старушки ружья, ставшего теперь собственностью Милы. Она радовалась, как ребенок, которому подарили новую занятную игрушку.

– Вот смотри, – приступил к обучению новобранца Алексей. – Ружье разбирается на три части: ствол, цевье и приклад.

И под быстрыми ловкими пальцами Алексея ружье тут же распалось на три составные части. А после чистки и смазки – разумеется, не без активнейшей помощи Милы – он вновь столь же быстро его собрал.

– Что ж, – заключил Алексей, прицеливаясь, – прекрасное, простое, можно даже сказать, почти игрушечное одноствольное ружье застойного года выпуска. Еще и со знаком качества, что, вероятно, и помогло ему сохранить отличное состояние. С наружным курком оно более безопасно и вполне надежно. Сразу видно, когда курок взведен, – значит, ружье готово к выстрелу. В наше время это, конечно, полный анахронизм, но достоинств у него масса: простое, легкое, надежное, позволяет охотиться и на зайцев, и на глухарей, но не подведет и при встрече с опасным хищником. Лишь бы рука не дрогнула.

«У меня – не дрогнет!» – самоуверенно подумала Мила.

– Такое ружье хорошо для тех, кто думает стать не просто охотником, а хорошим стрелком и надеется на себя, а не на запасные выстрелы. Кичливым владельцам многоразрядных ружей с новомодными наворотами в наше время приходится только мечтать об охоте на медведя. А тут – какой простор для отработки мастерства!

«Но я совсем не мечтаю охотиться на медведя! – испуганно подумала Мила. – Я вообще не собираюсь встречаться с ним. Если, конечно… он сам не заглянет ко мне на чашку чая», – попыталась она подбодрить себя шуткой и непроизвольно вздохнула.

– Что это ты так тяжко вздыхаешь? Может, передумала учиться стрелять? – Алексей с надеждой посмотрел на Милу, которая даже побледнела, думая о чем-то своем. Но та только упрямо замотала головой. – Тогда пойдем тренироваться. Чтобы научиться стрелять – нужно стрелять.

И они вышли сначала во двор, затем за ворота скита, углубившись в лес, чтобы зря не беспокоить молящихся денно и нощно монахов и не пугать беспокойную старушку. Алексей прикрепил к дереву белесую кору березы с нарисованным на ней углем кругом, отошел на десять шагов и выстрелил, почти не прицеливаясь, но попал в самое яблочко. Мила от восторга захлопала в ладоши.

– Старенькое ружье, а бой прекрасный. И прикладистость отменная, и баланс. Что и нужно для стрельбы навскидку, – похвалил оружие Алексей, вручая его Миле. – Сначала освоишь нехитрые навыки прицеливания. Во время выстрела ружье сильно отдает и толкает в плечо. Чтобы отдача была не сильной, плотно прижимай приклад к плечу, а цевье, наоборот, держи расслабленно. Ты должна научиться мгновенно устанавливать приклад в удобную точку в плече. Это нужно для быстрого и точного прицеливания и последующего меткого выстрела.

Мила так старательно выполняла все требования Алексея, как будто от этого зависела вся ее дальнейшая жизнь. Алексею это не очень нравилось, так как он предпочитал слабую Милу, чтобы у него самого оставалась возможность защищать жену, ограждая ее от всех опасностей. Мужик он, в конце концов, или бесплатное приложение к женщине?

Утешало то, что Мила, наконец, нашла для себя более увлекательное занятие, нежели вязание. А также то, что в этом глухом безлюдье всякое может случиться, потому даже женщине не помешает умение метко стрелять. Он ведь не каждую секунду будет находиться рядом. Здесь же одного выстрела может быть достаточно, чтобы отогнать от скита излишне любопытных хищников.

– Подними приклад и вставь в плечевую впадину, левой рукой плотно прижми ружье и удерживай его так во все время стрельбы, – терпеливо учил Алексей Милу, найдя для себя приемлемые причины для обучения ее столь неженскому делу. – Правой рукой лишь слегка поддерживай приклад снизу. Одновременно шею и голову подай несколько вперед, касаясь щекой приклада. И не заваливай на приклад голову, чтобы не ушибить скулу при отдаче. Луч зрения обоих глаз направляешь при вскидке через верхний край щитка колодки посредине прицельной шишки к вершине мушки и далее на цель.

– Мне удобнее целиться только одним глазом, – возразила было Мила.

– Нет, учись сразу целиться обоими глазами, – жестко настаивал Алексей. – Двуглазая стрельба выгоднее одноглазой, так как при ней ты гораздо лучше будешь обозревать пространство впереди себя и, следовательно, яснее и своевременнее увидишь цель и вернее направишь в нее свой выстрел.

Сначала Мила целилась в круг на коре, щелкая вхолостую курком. Алексей требовал, чтобы она целилась быстро и не дергала за спуск, а мягко его надавливала. Потом он стал вкладывать пустые гильзы с одним только капсюлем, и уже получалось довольно гулкое подобие выстрела. Вскоре дошло и до настоящей стрельбы. Алексей приготовил для Милы специальные зарядники с небольшой долей пороха и дроби. Затем она уже стреляла настоящими пулями. И получалось это у нее прекрасно.

Алексей даже позволил ей пострелять из своей двустволки. Но Мила, сравнив достоинства обоих ружей, решила, что ей все же больше по нраву ее легкая и совсем незамысловатая в обращении одностволка. Стреляла Мила хладнокровно, уверенно и метко. Теперь она готова встретить любую опасность, какая бы ее ни подстерегала.

И снова Алексей ушел в тайгу. Он тешил себя надеждой, что уходит от Милы, чтобы дать им обоим друг от друга отдохнуть. Но на самом деле изо всех сил пытался отодрать себя от нее. Чтобы не прилепиться намертво, как душой, так и телом. Потому что тогда он уже никак не сможет противостоять ее над ним главенству, так и прущему из сущности Милы и сдерживаемому только лишь потерей памяти.

Пока не было Алексея, Мила не отходила от Алтая. Она подолгу сидела возле него, прислушиваясь к тяжелому дыханию, ласково гладила пса по голове. Затем ходила навещать молящуюся денно и нощно старушку.

– Вот, забери, я отвар из трав приготовила, чтобы Алтай быстрее поправился, попить дай и раны этим отваром обмой. – Старушка собрала корзинку. – Мощные травки, сибирские, а потому и силы ему прибавят, и здоровье его быстрее восстановится. А еще еды положила, покормишь.

– Я у тебя здесь полы хочу помыть, а ты пока сама покорми Алтая. Как управлюсь, приду и полечу его. Все равно сразу же после еды заснет, слаб еще.

Мила выпроводила старушку и принялась наводить в ее доме порядок.

Глава 20

Жажда мести сильнее смерти

Раны заживали медленно. Медведь отощал, почти не ел, но много пил из теплого даже в жуткий холод целебного минерального источника, бьющего из земли. Он отлеживался в своей берлоге, до которой еле добрался ползком. Полуживой, с обжигающими пулями в теле и изодранной собачьими клыками грудью. Лежал, умирая от терзающей его боли, но жадно ловил все прилетающие из леса звуки. И прошлое вновь вставало перед глазами.

Громкие выстрелы совсем не испугали медведя, но мука мученическая от пуль, застрявших в груди и загривке, была столь сильной, что он упал наземь замертво, не проявляя признаков жизни. Так пролежал всю ночь, а наутро сознание вернулось к нему, давая еще один шанс. Если он, конечно, не умрет позже от смертельных ран.

Медведь кое-как добрался до овражка и припал к живительному роднику. Отдохнув и немного отдышавшись, расчистил место рядом и вырыл небольшое углубление. Дождавшись, пока оно заполнится минеральной водой, улегся в него грудью, саднящей от нестерпимых мучений. Ему повезло, что пули, пройдя совсем близко, не затронули сердца, иначе бы он уже не очнулся.

Усмирив немного горящие огнем раны, вернулся в берлогу с припрятанными там останками недоеденного убитого им человека. Покончив с трофеем, съел также и окровавленную одежду. Затем надолго погрузился в тревожный сон. Иногда просыпался от невыносимой боли, снова выползал из берлоги и волок огромное непослушное тело к источнику. Припадал к нему как к единственному спасению, жадно и много пил, гася жар в страдающем теле, изо всех сил борющемся со смертью. И снова возвращался в берлогу.

Все это время он видел перед собой крепкую фигуру прильнувшего к прикладу человека в полушубке и рыжей меховой шапке, а также угрожающие мертвой чернотой отверстия стволов, глядящие ему прямо в глаза. И снова выстреливало ружье, и снова приходили боль и ужас смерти, возрождая страх и всепоглощающую ненависть.

В эти мгновения густая и влажная шерсть на загривке зверя вставала дыбом, дыхание учащалось. Жажда мести, поднимающаяся из глубины тучного тела, гнала его вон из берлоги. Только само тело было пока непослушным. Иначе бы он уже давно разыскал своего врага, запах которого запечатлелся его обонянием на всю оставшуюся жизнь.

Прошла неделя-другая, и медведь стал поправляться. Он доставал из земли какие-то коренья и жевал, и силы постепенно восстанавливались. Дикая боль сменилась бешеным голодом, который рвался из груди, превращаясь в истерическое, визгливо-злобное рычание, и ему чудилось, что в нос ударяет принесенный попутным ветром запах человека. Ярость и раздражение заглушали голод, волновали кровь, когда он думал об отмщении.

Как же безумно он ненавидел этого двуногого и его пса! Теперь они обречены. Но сначала нужно их выследить, подобраться незаметно, чтобы затем уже покончить с ними раз и навсегда. Потом он займется другими двуногими, которые отныне стали для него самой лакомой и желанной добычей.

Раньше он довольствовался в основном пресной, безвкусной, малопитательной пищей. Его устраивала неприхотливая, доступная природная еда. Главное – чтобы ее было много. Если у него появлялась возможность, медведь с удовольствием переходил на более вкусную и питательную, ловя в реках и озерках рыбу, лакомясь ягодами, орехами, медом. Ведь у него целый лес, где он полновластный хозяин. Вернее, участок огромного леса.

Однажды по соседству молодые и сильные медведи убили в драке старого и больного, растерзали его и съели. И начался смертный бой за освободившуюся территорию. Медвежий беспредел наступил в прекрасном лесу. Не стало мира в природе, как не было его и в звериных душах. Бои за освободившийся участок были жестоки и чудовищны. Медведю удалось победить молодых противников и увеличить свои владения. Теперь он хозяйничал уже на двух участках, жестоко пресекая все попытки покушения на его собственность.

Отправившись как-то на обследование своих новых лесных угодий, медведь наткнулся на поселение двуногих, обнесенное частоколом. Он никогда прежде не встречал их в лесу, и ему стало ужасно любопытно. Медведь часто приходил к скиту и подолгу лежал в густом кустарнике невдалеке, с интересом наблюдая за людьми. Он старался устраиваться с подветренной стороны, чтобы они не могли его учуять, но чтобы самому иметь возможность ловить все запахи и звуки, долетающие до него со стороны скита.

И люди действительно не замечали его и жили своей странной и размеренной жизнью. Они иногда выходили из ворот скита и шли в лес за ягодами, грибами, на рыбалку и на охоту, ставя своеобразные ловушки, которые медведь издалека определял по запаху и старался обходить стороной. Иногда он следовал за ними, подглядывая из-за кустов. Вот только близко подходить опасался, так как в одиночку они никогда не ходили.

Но как-то раз ему все же повезло, и он увидел одинокого человека, шагающего смело через лес. Медведь увязался за ним, так как ему очень хотелось подойти поближе и как следует разглядеть его, понюхать и, может быть, даже потрогать. Он дождался, пока человек отойдет дальше от скита, и уже собрался было подкрасться к нему, как вдруг раздался такой страшный грохот, что медведь от страха бросился в чащу и потом долго не появлялся возле скита.

Однако любопытство взяло-таки верх, и через пару дней медведь снова вернулся, чтобы продолжить слежку. И снова он увидел человека, который не боялся ходить один, но на этот раз тот был с четвероногим другом, сразу не понравившимся медведю, поскольку тот так же, как и человек, уж слишком по-хозяйски вел себя в медвежьих владениях.

Медведь не пошел за ними следом, а направился к воротам скита, которые человек плотно закрыл за собой. Он попытался проникнуть внутрь – туда, куда манили его теплый запах человеческого жилья, необыкновенно вкусные запахи съестного, дух человека, живого тела. Трепещущими ноздрями влажного блестящего носа он втягивал заманчивые ароматы, и шерсть вставала на его загривке дыбом, а клыки беззвучно обнажались в оскале. Поднявшись на задние лапы, он с силой навалился на ворота, заскрипевшие под тяжестью могучего тела, но с честью выдержавшие атаку зверя. Затем опустился на передние лапищи, недовольно и громко сопя, и отправился восвояси.

Несмотря на то что проникнуть в скит ему не удалось, медведь свои попытки не оставил и вернулся глубокой ночью. Со всего разбега он бросился на неприступные ворота, которые не только затрещали, но и стали заваливаться. Однако бешеный разъяренный лай пса и начавшийся в скиту невероятный переполох разбуженных людей заставили зверя снова ретироваться.

Рассерженный и злобный, медведь сердито продирался сквозь кустарники, и по спящему лесу далеко и звонко раздавался громкий треск валежника, ломающегося под его тяжелой поступью. Медведю совсем не нравилось, что в его лесу хозяйничали эти двуногие. Они мешали ему своим присутствием, ставя под сомнение его права на участок тайги, который он считал своей неделимой собственностью и за который, чтобы отстоять, дрался смертным боем. И не с какими-то там непонятными и слабыми на вид существами, а с себе подобными – сильными, злобными и жестокими противниками.

Отойдя немного от скита, он вдруг обнаружил странные холмы между деревьев, которых прежде в лесу не видел. Неужели и здесь двуногие посмели наводить свои порядки? Медведь злобно полоснул мощными когтями по свежему холмику и затем стал яростно разрывать его. И чем больше рыл, тем явственнее ощущал необыкновенно притягательный для него запах. Он еще активнее принялся разгребать могучими лапами податливую землю и скоро наткнулся на деревянные доски, из-под которых и шел этот чудный аромат. Медведь одним ударом разбил деревяшки, с превеликим изумлением обнаружив под ними лежащего двуногого. Он уселся на толстый зад и удивленно повертел головой, затем жадно набросился на недвижимое и необыкновенно вкусное тело, вцепившись в его голову мощными челюстями. Раздался хруст ломающихся костей.

Теперь он ясно осознавал, для чего ему нужны эти двуногие. Отныне они – его пища, такая вкусная и питательная, какой раньше он даже не мог себе представить. И не надо ни за кем гоняться, чтобы добыть пропитание. И не надо набивать пустое брюхо пресными травами, утоляя голод. Эти двуногие так вкусны и легкодоступны, что он согласен мириться с их проживанием в его лесных владениях.

И началась у медведя прекрасная сытная жизнь. А сытому-то и довольному – и на людишек смотреть можно подобрее. Пока еда в разрытых холмах не закончится.

Уже холодало, и первый снег покрыл землю пуховым ковром. Но укладываться в спячку медведь при подобном изобилии не собирался. Этак он и зиму перезимует. В его берлоге тепло и сытно. Чего еще-то желать?!

Но не сидится в своих берлогах неугомонным двуногим. Шастают зря по лесу да его, истинного хозяина тайги, беспокоят. Один даже чуть было в его берлогу нагло не сунулся. Вот и пришлось проучить смельчака, возомнившего себя царем природы, показать ему его истинное место на земле. Вкусным оказался двуногий. Гораздо вкуснее тех, что под холмами лежали, – мясистей, сытнее. Теперь медведь уже осознанно искал встреч с людьми, убедившись, что их, таких неопасных и совсем беспомощных, легко и просто убивать.

Однако в этот раз ему не повезло. Если бы не пес, он смог бы одолеть двуногого. Но пес никак не подпускал его к своему хозяину, жестоко терзая медвежью грудь. И снова медведь вспомнил грохот выстрелов, явственно ощутил последовавшие за этим взрывы боли, еще более страшные, нежели острые и беспощадные челюсти бешеного пса. Внутри зверя вновь зарождались яростные вспышки мести и злобы, гневный рык нарастал в мощных легких и, проходя горлом, вырывался наружу, оглашая окрестности диким ревом, от которого у всех обитателей леса кровь стыла в жилах.

Теперь оба, человек и пес, стали его злейшими врагами, подлежащими уничтожению. Поправившись, медведь вышел на охоту.

Он затаился неподалеку от поселения, жадно вдыхая трепещущими от возбуждения ноздрями воздух, и ждал. За глухим высоким частоколом скит жил своей устоявшейся жизнью, в которую чужим вход был заказан. Слышались мерные звонкие удары колокола, слабо доносящиеся голоса незнакомых животных, странные крики неведомых птиц. Голод стал невыносимым. Жажда действия, крови, убийства рвалась наружу. Запахи еды будоражили воображение голодного медведя, и вспышки ярости, пробегая по телу, вздымали жесткую шерсть дыбом. Он издавал тихие рокочущие звуки, еле сдерживая рычание.

Наконец, медведь увидел своего кровного врага. Но тот снова был не один. Он держал за руку другое двуногое, которое по сравнению с высоким и крепким человеком казалось маленьким и совсем беззащитным. Они направились в лес. Пса рядом не было. И медведь осторожно последовал за добычей, нисколько не сомневаясь, что справится с ними безо всяких хлопот.

Привычная осторожность сменилась гневным нетерпением, но совсем еще свежие воспоминания о трагическом поражении все же останавливали медведя от немедленного нападения. И его опасения вскоре оправдались. Раздались выстрелы, и медведь ретировался, унося в сердце дикую ярость и испепеляющую ненависть, которые делали его еще сильнее и беспощаднее к ненавистным двуногим.

Медведь не раз приходил к скиту и неотрывно, упорно вглядывался сквозь ветки кустарников в наглухо закрытые ворота, надеясь на новую встречу. Как только вдали мелькнул знакомый силуэт, медведь поднялся и, прячась за валежником, поплелся следом. Неожиданно ворота снова распахнулись, выпустив еще одного двуногого, который быстро засеменил за первым, и вот они вдвоем уже скрылись в лесной чаще. Медведь остановился в нерешительности: идти за ними или нет? Даже терзающий тело голод не смог заглушить его серьезных опасений.

Может, снова попытаться пробраться в скит? Медведь глянул на неприступные ворота. Но что это? После выхода второго двуногого они остались приоткрытыми так, что даже виден просвет в щели.

Медведь подождал еще немного и осторожно направился к воротам скита. Он не торопился, опасаясь, что двуногие с ружьями могут вернуться. Улегся рядом с щелью и довольно продолжительное время наблюдал за пустым двором. Казалось, что в скиту никого нет. Но медведь четко слышал уже знакомые ему голоса неведомых зверей и доносившееся до него беспокойное клохтанье птиц. Наконец он осторожно сунул клинообразный нос в щель и расширил ее сильным движением огромной башки.

Перед ним предстало таинственное пространство скита с его причудливыми строениями и необыкновенно манящими запахами вкусной еды. Он прошелся среди домов и в одном из них вдруг услышал протяжный и тревожный вой знакомого уже пса, видимо, почуявшего его приближение. Медведь вздыбился и с силой навалился на дверь, чтобы добраться до своего кровного врага, но дверь не поддалась, так как открывалась наружу. Медведь яростно взревел и попытался обойти дом. Заглянув в окно, увидел воющего пса, беспомощно лежащего на полу. Но как до него добраться?

Внезапно раздался громкий и тревожный звон колокола. Это монахи, собравшиеся в церкви на молитву, услышали Алтая и, увидев в окно зверя, подали сигнал, оповещая скит об опасности. Ружей у них с собой не было, а потому они беспомощно взирали из окна церкви и гадали, как же им справиться с неожиданно появившимся в их скиту медведем-людоедом. В том, что это был именно он, никто не сомневался. Обычный медведь вряд ли станет проявлять подобную дерзость и соваться в открытую к людям.

Однако колокольный звон совсем не испугал медведя, привыкшего к нему за долгие часы наблюдений. Он в раздумье оглядывался, решая, куда ему лучше податься, как неожиданно на крыльце дома, напротив которого он остановился, появилось то самое слабое на вид двуногое существо, которое он видел в лесу рядом со своим врагом.

Медведь мгновенно вздыбился гигантским монстром, глаза его загорелись злобным огнем долго сдерживаемой и наконец-то вырвавшейся наружу ярости. Разинув огромную пасть с острыми, словно заточенные клинки, клыками, он издал устрашающий рык, и у всех наблюдающих за ним волосы на голове зашевелились от ужаса, тела оцепенели, а ноги сделались ватными.

Внезапно медведь резко бросился на передние лапы и рванул к девушке, собираясь выместить всю накопившуюся ненависть к человеку-врагу на этом слабом существе, которое вряд ли способно противостоять его звериной беспощадности и слепой бешеной ярости.

Он уже не был просто медведем, хозяином тайги. Он превратился в медведя-людоеда, для которого убийство людей стало целью и смыслом жизни.

Глава 21

Противостояние

Мила, услышав истошный вой Алтая и тревожный звон колокола, спешно сунула ноги в валенки, выскочила на крыльцо, да так и замерла как вкопанная.

Ей навстречу, словно гигантское адское чудовище с оскаленной пастью и громоподобным рыком, вздыбился огромный бурый медведь. На какие-то доли секунды она перестала дышать, не в силах не только двинуться, даже помыслить о чем-то. Но стоило медведю броситься на передние лапищи и ринуться к ней, Милу словно ветром сдуло с крыльца.

Разъяренный зверь одним прыжком заскочил в распахнутую настежь избу, заполнив собой полкухни. Мила еле успела укрыться в маленькой комнатке, закрыв дверь, как в нее с разбегу врезалась медвежья туша. Непрочное дерево затрещало под бешеным натиском зверя, готовое разлететься щепками. В сознании Милы мгновенно всплыла картинка из детской книжки про девочку, выпрыгивающую из окна от преследующих ее медведей.

Не оглядываясь, она вышибла ногой стекло вместе с рамой и нырнула в проем руками вперед, как в бассейн. Следом за ней тут же протиснулась огромная башка медведя. Он отчаянно пытался пролезть в образовавшуюся дыру и ревел от злости, свирепо вращая глазами, наливающимися от натуги кровью, и щелкая оскаленной пастью.

Мила лежала на снегу, обхватив плечо, разодранное в кровь осколками разбитого стекла и ушибленное при падении, не в силах оторвать взгляда от беснующегося медведя. Ей несомненно следовало скорее бежать, прятаться куда-нибудь, но она, как завороженная, следила за потугами зверя выбраться из дома и схватить ее, такую близкую и доступную добычу, до которой лишь лапой подать.

Щедрая на злоключения судьба снова вознамерилась испытать ее счастье на прочность. Главное сейчас – не пустить внутрь страх, иначе он парализует, и Мила уже не в состоянии будет что-либо предпринять. Только не давать себе времени на раздумья: сможет ли сопротивляться, хватит ли сил? Интуитивно отталкивая от себя предательские мысли, она вцепилась в единственную, спасительную: «Господи, помоги!»

Медведь понял свою оплошность, и голова его исчезла в проеме. Грохот падающего пустого ведра, стоящего у входной двери, вмиг вывел Милу из оцепенения. Подхваченная страхом, она уже с разбегу ныряла в спасительную черноту отверстия в стене, где снова появилась громадная башка медведя, но уже с улицы.

Не теряя ни секунды, Мила бросилась к входной двери: маловероятно, что медведь заберется в дом через окно, а вот через открытую дверь он уже один раз прорвался, второго она ему не предоставит. И только успела закрыться на обе задвижки и отпрянуть в глубь кухни, как входная дверь затряслась и заскрипела под натиском навалившейся на нее гигантской махины, но устояла, так как оказалась крепкой и добротной в отличие от межкомнатной.

Мила нутром чуяла: медведь не уйдет, пока не доберется до нее, потому что он пришел именно за ней. Ее страшный сон оказался вещим. И единственный способ защититься – убить зверя самой. «Господи! – взмолилась Мила. – Помоги!»

Она слышала, как медведь вновь пытается ворваться в избу через оконный проем, который становился все шире от сокрушительных натисков и вряд ли долго выдержит. Огонь – вот что ей нужно! Именно он в состоянии хоть на какое-то время отпугнуть хищника. Его панически боятся все звери. Мила бросилась к печи, натягивая на руку толстую рукавичку, и выдернула из огня горящее полено. Она так торопилась, что чуть не выронила его на пол. Забежав в свою комнатку, подскочила к окну и изо всех сил ткнула горящей головешкой прямо в раскрытую пасть медведя.

Медведь взвыл так, что Мила от страха чуть не свалилась в обморок. Запахло паленым, и осатаневший от боли зверь исчез из оконного проема. Но Мила понимала, что он непременно вернется еще более рассвирепевшим от адских мучений и злости, и тогда ей точно несдобровать. Она прошла на кухню и боязливо выглянула в окно.

По двору, бешено ревя, метался уже не медведь, а сам дьявол. Монахи, так и не осмелившиеся выйти из церкви, только испуганно выглядывали из окна, не осмеливаясь что-либо предпринять.

И Мила решилась. Она открыла входную дверь и вышла на крыльцо. Медведь мгновение смотрел на нее, словно не веря своим глазам, затем бросился к жертве, успевшей скрыться в глубине дома. В один прыжок он достиг крыльца и влетел в избу, круша все на своем пути. А Мила уже выпрыгивала из окна своей комнатки, стараясь не думать о том, что медведь, разгадав маневр, поджидает ее на улице.

Она со всех ног мчалась к их с Алексеем домику, не оглядываясь и моля Бога лишь о том, чтобы бабушка увидела ее из окна и успела открыть дверь раньше, чем медведь схватит и растерзает намеченную жертву. Мила подлетела к дому, дверь распахнулась на мгновение, впуская беглянку, и только успела закрыться, как в нее с разбега врезался разъяренный медведь. Но преграда оказалась крепкой, а потому ворваться в дом зверю не удалось. Дрожащими руками Мила задвинула засовы и приняла в объятия трясущуюся от страха старушку, приговаривая:

– Не бойся, бабушка, Господь нам поможет! Ты только не волнуйся.

Выпроводив находящуюся в полуобморочном состоянии старушку из кухни в спальню и плотно прикрыв за ней дверь, Мила метнулась к стене. Схватив ружье, висевшее теперь всегда наготове и уже заряженное пулей, подскочила к окну и увидела медведя, яростно бросающегося на неподдающуюся преграду, за которой пряталась его вожделенная добыча.

Мила понимала, что еще немного – и дверь не выдержит, зверь достигнет своей цели. Ударом приклада она разбила стекло, привлекая внимание медведя, и тот, увидев непокорную жертву, не раздумывая кинулся к окну.

Ружье само, словно направляемое отработанными до автоматизма рефлексами, взлетело к плечу – курок взведен, мушка совмещена с точкой прицеливания – и палец уже плавно жмет на спуск. Гулкий звук выстрела раскатился мелкими осколками по всей окрестности. Медведь на какое-то мгновение сгорбился, словно проглотив пулю, затем, оттолкнувшись всеми лапами, прыгнул в сторону и исчез, словно его и не было.

Мила перезарядила ружье. Она теперь не верила никому и ничему. Пройдя к столу, устало присела с ружьем в руках на лавку возле другого оконца, в любую секунду ожидая появления зверя у разбитого, из которого холод нещадно проникал в избу, и задумчиво уставилась в одну точку. Охватившая ее усталость вытеснила все мысли и эмоции, кроме одной – желания, чтобы весь этот кошмар поскорее закончился. Она привстала и осторожно выглянула в окно: пустой двор, никаких признаков медведя поблизости, и только кровавые следы его вперемешку с клочьями шерсти тянутся, словно адская тропинка, от дома за баню. Где он? Ушел из скита или прячется? А может, поджидает ее на крыльце?

Она наверняка попала в него, но, по-видимому, только ранила. Может, медведь теперь лежит за баней и умирает? Как это проверить? Выходить из своего убежища она, конечно, не собирается. Мила еще раз проверила, хорошо ли закрыта входная дверь, и, не выпуская из рук ружья, присела на лавку, опустив в изнеможении голову. Ей казалось, что прошла целая вечность с того времени, когда они с Алешей расстались. Суждено ли им еще когда-нибудь встретиться, кто знает.

Как же она устала! Страха уже не было, но и мыслей тоже. Лишь одно желание, одно-единственное, словно навязчивая идея: лечь и уснуть. Чтобы проснуться наконец от этого чудовищного сновидения, выжить в котором вряд ли возможно. На Милу нашло какое-то отупение. Уши словно заложило ватой. Она чувствовала себя измученной до смерти, все сделалось безразличным. Безвольная и вялая, она сидела неподвижно, и только руки намертво вцепились в ружье, слились с ним в единое целое, аж костяшки пальцев побелели, а покрасневшие от напряжения глаза не выпускали из вида дыру в проеме выдранной с корнем рамы, где в любой момент могла снова появиться чудовищная образина.

Мила сидела спиной к уцелевшему окну, а потому не видела, что за ней наблюдают злые мстительные глаза медведя, готовящегося к броску.

Неожиданно из спальни на подгибающихся и дрожащих от слабости ногах вышел Алтай. Он тяжело дышал, шерсть на его загривке дыбилась, пасть щерилась в злобном оскале, и Мила, услышав его низкое утробное рычание, мгновенно ощутила за спиной чье-то зловещее присутствие. Она молниеносно, не оглядываясь, отскочила от окна, стекла которого уже брызнули во все стороны от ворвавшейся в оконный проем огромной медвежьей башки и протянутой к Миле широкой, словно совковая лопата, лапищи, пытающейся ее ухватить.

Из последних сил Алтай бросился на медвежью лапу и вонзил в нее мощные челюсти. Разъяренный медведь, бешено взревев не столько от боли, сколько от дикой злобы на пса, снова помешавшего ему растерзать жертву, попытался, подтянув к своей пасти лапу, ухватить пса зубами. Но пес умудрялся не только не попасться в зубы к зверю, но и отбивался всеми лапами, больно раздирая чувствительный нос и царапая морду медведя острыми когтями.

Надеясь высвободить лапу, медведь принялся размахивать ею, со всей силы колотя о стены вцепившегося в него мертвой хваткой пса. Наконец совсем обессиленный и умирающий от боли пес разжал челюсти и после очередного столкновения со стеной рухнул на пол и безжизненно затих.

Мила, вовремя отскочившая от окна, но все же получившая скользящий удар в спину и отлетевшая в дальний угол кухни, уже приходила в себя. Медведю удалось зацепить ее длинными когтями, разодрав в клочья толстую ватную душегрейку, которая и спасла Милу от неминуемой смерти. Ощущая жгучую боль в спине, она с трудом поднялась, не спуская глаз с медведя, уже избавившегося от пса и яростно рвущегося в окно, проем которого увеличивался с каждой секундой. Казалось, что под натиском безумной силищи зверя крепкие бревна вот-вот разлетятся в стороны.

Превозмогая слабость, Мила встала на одно колено, подняла вывалившееся из рук при падении ружье. Теперь она ни за что не станет стрелять навскидку, почти не целясь, даже если зверь разнесет в щепки всю избу. Мила ясно осознавала, что в случае промаха у нее не останется времени на перезарядку ружья, поэтому меткий выстрел в голову медведя – единственный шанс остаться в живых. И она его не упустит.

Нет, ее страх не превратился в безрассудное лихачество. Неистребимая уверенность в том, что она победит, охватила Милу. Победит не потому, что очень этого хочет, а потому, что победа ей жизненно необходима. Потому, что она защищает сейчас не только себя и свою жизнь. Она защищает свою любовь и право быть счастливой.

Ей нужно не просто попасть в зверя, но обязательно убить его. Поэтому точность прицела должна быть максимальной. Плавно вскинув ружье к плечу, Мила тщательно прицелилась. Руки ее больше не дрожали. Она вспомнила слова Алеши: «Надо посмотреть на зверя через мушку» и направила мушку прямо медведю в лоб. «Не торопись с выстрелом, пуля догонит зверя» – и Мила мягко нажала на спусковой крючок.

Прогремел выстрел, поставивший жирную точку в кровавой истории медведя-людоеда. Зверь затих и как-то размяк. Его могучая башка упала и повисла до пола. В густой шерсти на крутом лбу точно между глаз зиял темно-алый кружок входного отверстия. Уже убитый, медведь все еще тянул к ней огромную лапищу, словно пытаясь, несмотря ни на что, ухватить и растерзать Милу.

Она подхватила под руки еле живую от перенесенных волнений старушку и вывела из дома. Медведь так и остался торчать в оконном проеме, как пробка в бутылке. Мила подняла глаза к прояснившемуся от хмурых облаков небу и подумала: «Вот и все! Вот и – слава богу!», – а когда опустила взгляд, увидела бегущего навстречу во всю прыть Алексея, за которым спешили монахи.

Ей вдруг показалось, что она видит окружающий мир сквозь пелену тумана, который становится все гуще, пока наконец не поглощает всех и вся, и Мила чувствует, как проваливается в глубокий омут беспамятства.

Стресс оказался настолько сильным, что Мила пролежала в постели почти месяц. Алексей пытался как-то разговорить жену, но она предпочитала молчать, уставившись невидящим взглядом в одну точку.

А зима уже вовсю хозяйничала в тайге. По ночам слышался остервенелый волчий вой, то близкий, то приглушенный поднявшимся ветром. Пурга и метели с шумом, визгом и грохотом обрушились на тайгу. Мрачные мысли одолевали Милу, докатывались до сердца, наполняя его смертной тоской. А пурга все ревела, вырывая с корнями деревья и с гулом валя наземь. Все смешалось в снежной кутерьме. И в голове Милы тоже.

Встреча с медведем-людоедом так потрясла ее, что она никак не могла оправиться. Ей казалось, что этот дьявольский зверь своей бешеной ненавистью и злобным остервенением вынул из нее душу, и теперь Мила лежала безразличная ко всему и опустошенная.

Да, она его победила. Но нужна ли ей победа подобной ценой? Мила спасла свою жизнь, но превратилась при этом в равнодушное и ничего не чувствующее тело, не желающее отвечать на призывы к жизни, посылаемые ее обеспокоенным подсознанием. Душа почти угасла, осталось только дождаться гибели равнодушного тела. И это непременно случилось бы, если бы не Алтай, которому снова посчастливилось чудом выжить. Видимо, и его не отпускали в мир иной, чтобы он здесь, на земле, выполнил свое главное предназначение. И это совсем не физическая помощь кому-то, а духовная.

Только пес был в состоянии иногда вывести Милу из смертельного оцепенения, в котором она теперь постоянно пребывала. Сильно припадая на задние ноги, Алтай подходил к кровати и клал рядом с Милой огромную лохматую голову, пытаясь спрятать холодный нос под ее горячей ладонью, привлекая к себе внимание и отвлекая от мыслей о бессмысленности существования.

И тогда Мила словно оживала. Она с усилием поднимала безвольную руку и гладила пса по голове, трепала дружески его жесткую гриву, а он смотрел на нее по-человечьи умными и добрыми, все понимающими глазами. В эти минуты Мила начинала думать о том, что не так уж все и плохо на этом белом свете. А потому, может, все-таки стоит дать себе еще один маленький шанс, чтобы попытаться вновь почувствовать вкус к жизни и, несмотря ни на что и во что бы то ни стало, постараться стать счастливой.

Она смотрела на Алексея и бабушку, которые заботливо ухаживали за ней, и видела, как преданно и беззаветно они ее любят. А ведь наверняка не всякому в жизни выпадает такое счастье. Алексей неустанно уверял Милу в беззаветной любви, бабушка баловала вкусностями. А любила ли их она?

Конечно, любила. Иначе не бросилась бы на защиту своей любви, не испугавшись даже лютого зверя. Не испугавшись?! Вот уж нет, даже очень испугавшись и чуть не умерев от страха! Так тем более стоит ли теперь отказываться от любви, которую она защитила в смертельном бою? Конечно же, нет! Недаром же Бог спас ее, предоставив возможность победить медведя-людоеда. Он же поможет ей победить и людоеда, сидящего в ней сейчас и пожирающего ее изнутри. Людоеда, имя которому – уныние и нежелание жить.

Но как же с ним справиться? А если обратить свой взор на самое светлое и прекрасное, самое непреходящее и вечное для каждого смертного – на любовь? Потому что без любви мы – ничто, какими бы дарами ни обладали. И Мила предоставила себе еще один шанс стать счастливой, тем более что самое главное у нее для этого уже было: ее с Алешей, бабушкой и Алтаем семья – их малая Церковь, в которой поселилась любовь, царица всех добродетелей.

Мила быстро шла на поправку и вскоре начала вставать и помогать старушке по хозяйству. Алексей снова зачастил в тайгу – на охоту, конечно, зачем же еще-то? – а Мила ждала его терпеливо, как и надлежит любящей и любимой жене.

– Алеша, возьми меня с собой, – иногда просилась она с ним.

– Не женское это дело – по тайге шастать, – сердился для видимости Алексей. – Да еще в такой лютый холод. Мужское дело – за мамонтом ходить, женское – огонь в очаге поддерживать.

– Но ведь я не боюсь…

– Согласен, ты у меня очень храбрая! Но если и дальше продолжишь заниматься мужской работой, мне ничего не останется, как взяться за женскую. Может, не стоит портить такого достойного мужчину, как я?

– Не стоит, – безропотно соглашалась Мила, улыбаясь и думая о том, что ни один мужчина на свете не сможет прожить без женщины. Да он же без нее просто пропадет!

Глава 22

Сколько веревочке ни виться…

Северные зимние ночи длинные, холодные, темные. Алексей зашел в избу с охапкой дров и свалил их у печки. Сняв варежки, присел на кровать рядом с Милой, закутавшейся в одеяло.

– Алеша, если бы не ты, я бы здесь с ума сошла. Или погрузилась в спячку до самой весны, как медведь. Я тебя так люблю, ты даже представить себе не можешь, как я тебя люблю!

– Давай мы сначала сходим на северное сияние посмотрим, а когда вернемся, ты мне подробнее расскажешь, как же сильно ты меня любишь.

Мила не помнила, чтобы когда-нибудь так скоро одевалась. Через минуту они уже стояли во дворе и завороженно следили за божественной симфонией неба, расцвеченного всеми цветами радуги. Чудное видение полностью завладело их душами, оставалось лишь в немом оцепенении наблюдать за внезапно появляющимися всполохами, кружащимися в фантастическом радужном танце на сумрачном небосводе.

Казалось, над ними во всю ширину неба раскинулся огромный прозрачный полог, сквозь который просвечивали звезды. Он плавно колыхался, и они не успевали наглядеться на одну божественную картину, как она мгновенно менялась и появлялась новая, еще более волшебная, и снова исчезала, уступая место очередному чуду.

Внезапно небо расцветилось полураскрытым веером, бледно-лиловые тона которого, замерев ненадолго, сменялись на изумрудно-зеленые, золотисто-желтые, ярко-оранжевые. Сугробы вокруг попеременно раскрашивались в те же цвета. Еще мгновение – и веер растаял, явив взору два белоснежных крыла, сверкающих лучами так ярко, что снег превратился в россыпи бриллиантов.

Мила немедленно усмотрела в крылах знаки судьбы и судорожно вцепилась в руку Алексея, не в силах вымолвить ни слова, но желая заострить его внимание именно на этом восхитительном зрелище. Видение еще не померкло, а через весь небосклон протянулась широкая фосфорически-зеленая дуга, отбрасывая в стороны сверкающие лучи, и все вокруг изменилось тоже и окрасилось в необыкновенно нежные изумрудные цвета. Через мгновение дуга распалась на многочисленные полосы, переливающиеся радужными оттенками. Они замерли, обнявшись и не в силах оторвать взоров от причудливой игры природы.

На какие-то мгновения все разом погасло. И вдруг горизонт окрасился нежно-золотистым светом, взметая в небо столбы сияющих лучей, которые, собираясь в полукруг, быстро увеличивались в размерах и, наконец сомкнувшись, зависли над их головами огромным колышущимся и ярко сверкающим золотым венцом.

Мила вновь увидела в этом пылающем великолепии счастливое предзнаменование и от радости чуть не лишилась чувств. И если бы эти изумительные по своей красоте, превосходящие все, что только можно себе вообразить, и ни с чем не сравнимые, как только с самими собой, полыхания северного сияния внезапно не затрепетали и не погасли, оставив от прежнего великолепия красок лишь бледные мазки, психика Милы не выдержала бы.

Она теснее прижалась к Алексею, очарованная и плененная, утомленная и невозможно счастливая, какой, казалось, никогда и не была до этого момента. Он поднял ее на руки и отнес в избу, уложил на кровать и укутал одеялом. Мила, с лица которой не сходила мечтательная улыбка, тут же провалилась в глубокий омут крепкого и сладкого сна. Алексей влюбленно смотрел на жену и думал о том, что полученных впечатлений ей должно хватить надолго. Может быть, даже до весны.

А наутро повалил обильный снег, мороз усилился, подтверждая поверье о том, что северные сияния, услаждающие наш взор по милости матушки-природы, – предшественники сильных и продолжительных холодов.

На Новый год они украсили дом сосновыми ветками, благоухание которых не сравнить ни с какими мирскими искусственными запахами. Рождество встретили торжественно, с праздничным богослужением в церкви и неумолкающим звоном колокола. Богатый праздничный стол, уставленный всевозможными яствами, стал для них наградой за долгий и суровый строгий пост.

– Воистину святой день! – радовалась от всей души старушка. – В этот день открыты небеса. Можно разговаривать с Господом и просить Его о самом сокровенном. Наисвятейшие часы, когда можно обратиться к Нему с просьбой – двенадцать часов дня и три часа ночи. Решишься, будь искренна и безоглядно верь в Него, – увещевала она Милу.

«Господи! На все святая воля Твоя! – молилась Мила, стоя на коленях перед иконой. – Ты – моя любовь, ты – моя вера и надежда. Ты – прибежище мое. Ты – моя жизнь. Господь Великий и Всемогущий! Лишь об одном смею просить Тебя: позволь появиться на свет моему ребеночку!»

И снова у них с Алексеем медовый месяц, и снова все словно в первый раз.

– Ты так прекрасна! Смотри, даже огонь слепнет от твоей сияющей наготы. Меркнет, как перед солнцем.

– Так поцелуй меня крепче, – улыбалась Мила. – Это ты теперь мое солнце, а я лишь греюсь в твоих лучах…

Старушка не только радовалась, глядя на их счастливые лица, но и грустила, так как понимала, что скоро они покинут скит и вернутся к мирской жизни. Вот и хорошо, вот и ладненько: у них все сложилось. А если счастливы они, счастлива и она.

– В молодости мы живем, чтобы любить, а в зрелые годы любим, чтобы жить, – вещала она, с любовью поглядывая на них.

А над тайгой снова плывут минуты и часы, дни и ночи.

Вот и весна наступила. Но все еще холодно, особенно ночью. А по утрам голубое безоблачное небо простирается над тайгой, над скитом, солнце неумолимо поднимается все выше и, несмотря на пронизывающий ветер, становится теплее. Побежали первые ручьи.

– Ты ходишь в свою тайгу, словно на работу, – надувает капризно губы Мила. – Значит, ты ее любишь больше, чем меня?

– Это и есть моя работа. Муж ходит на работу, жена сидит дома, растит детей и ждет любимого мужа.

– У нас нет детей.

– Значит, будут, – уверяет Алексей и снова уходит в тайгу, которая зовет и манит ароматами, перехватывающими дух, кружит голову предчувствием разгула растительной жизни.

Самое любимое время года для Алексея. Дышится легко, свободно, восторг и очарование не покидают его ни на минуту. Разноголосый птичий гомон разливается по всему лесу, высоченные вековые сосны, украшенные кисеей прозрачной хвои, возносятся золотисто-коричневыми стволами к безоблачному небу. Благодать, да и только!

Проводив Алексея, Мила идет ночевать к бабушке: вдвоем веселее и не так боязно. Вот только выспаться на этот раз не получается.

– Вставай, красавица, все на свете проспишь. На улице-то как потеплело. Совсем весна наступила. Слава Богу, перезимовали!

– Алеша вернулся?! – обрадовалась Мила, вскакивая с кровати.

– Нет, пока не вернулся.

– Тогда зачем ты меня разбудила? – Мила снова легла и закрылась с головой одеялом. – Я до тех пор буду спать, пока Алеша не вернется.

– Он непременно подойдет к праздничному столу, который мы с тобой накроем. Сегодня у нас праздник – твой день рождения.

– И сколько мне исполнилось?

– Ты что, еще не проснулась? Ну ладно про день рождения забыла, а как же можно забыть, сколько тебе годков! – Старушка уставилась на Милу. – Ты, часом, не заболела? Или снова придуриваешься? Так не то время выбрала, голубушка. Некогда нам с тобой лясы точить, вставай уже. Тридцать три года тебе исполнилось, если уж ты сама не желаешь вспомнить.

– Так много?!

– Уж не торговаться ли ты со мной вздумала? Так, чать, не на базаре. Бери что дают, да еще спасибо скажи.

– Мы не будем отмечать мой день рождения. Я не хочу, чтобы Алеша узнал, что я уже старуха.

– Это я уже старуха. А ты – молодая и красивая. Ишь, чего удумала – обижать свой день рождения! Радоваться нужно, что дожила до него, да Бога благодарить. Потому как не всякому это счастье в жизни выпадает. И отметить его надо как следует, иначе обидится и больше не придет.

– Кто не придет – Алеша?

– Да ты окончательно проснулась или спишь еще? Я про день рождения говорю. Мне эвон уж сколько лет, а я обязательно его праздную, радуясь не только еще одному годочку, но и за каждый Божий день благодарю. А будешь радоваться этому дню, и следующий непременно наступит.

– Давай не скажем Алеше, сколько мне исполнилось.

– Он и так знает. Но раз взял тебя в жены, значит, не только ты, но и года твои его устраивают. И хватит время терять. Иначе не успеем к его приходу. В отличие от тебя он хорошо помнит, когда твой день рождения. А вот ты-то помнишь, что его день рождения двадцать восьмого июля, а мой – аккурат через месяц после твоего?

– Конечно, помню, – соврала Мила. – Как же я могу об этом забыть? Ты прямо странная такая!

Алексей подоспел к накрытому столу, хоть и постному, но все же праздничному. Однако за стол не сел, вызвал Милу на улицу. Поставив рюкзак на завалинку, осторожно извлек из него нечто, завернутое в тряпицу. А когда развернул, Мила ахнула: перед ее взором предстал большой куст с начинающими раскрываться крупными золотистыми цветками. Да это же прекрасная таймырская желтая роза!

– Не решился сорвать эту красоту, а потому выкопал прямо с кустом и корнями, – сказал весьма довольный собой Алексей, видя, что угодил имениннице.

Светящаяся от счастья Мила немедленно решила пристроить розу возле их домика. Они отправились к себе. Алексей выкопал ямку возле крыльца под кухонным окном, Мила ловко посадила куст, полила. Лучшего подарка в этой глуши и представить себе невозможно.

– Всегда хотела увидеть эту северную красавицу. А знаешь, она живет аж до ста пятидесяти лет! И каждые четыре года ее стебель прирастает всего на один только единственный сантиметр. В старину шаманы готовили из сиверсии лекарственные снадобья и чародейские напитки. Ах, как она великолепна! – не переставала восхищаться Мила. – Даже лучше тех… что растут в дядюшкином розарии. Там у него несколько десятков видов желтых роз, и он их специально для меня разводит, потому что знает, что они – мои самые любимые. А вот сиверсии у него нет… – Мила распахнутыми от ужаса глазами взглянула на Алексея. – Алеша, что я такое говорю?! О боже! Я вспомнила! Я все вспомнила!

Так вот откуда эти странные и необъяснимые перемещения в другие пространства, которые она считала дурными сновидениями. Мила здесь из-за предательства дядюшки, которому доверяла всецело и безмерно. На глазах выступили слезы.

– Мне теперь кажется, что я вспомнила даже то, чего никогда не было.

Алексей молчал. Да и что он мог сказать? Все эти месяцы он был счастлив в роли любящего и любимого мужа, притворяясь, что не замечает потери ее памяти. Нет, он не играл роль. Он жил. Жизнью, из которой не вычеркнет ни секунды, ни даже мгновения. А как же ложь во имя спасения Милы? Ложь, которая теперь готова свести на нет все его старания по налаживанию счастливой семейной жизни?

Рано или поздно это должно было случиться. Прошлое возвращается, руша на своем пути зыбкое настоящее, построенное на лжи. Сколько веревочке ни виться, конец всегда отыщется. Неужели это и в самом деле конец? Их взаимоотношениям, любви? Он поддался искушению и невольно своим молчанием – а по сути, ложью – принудил ее играть чужую роль. Но почему же чужую? Она начала свою жизнь практически заново, как после тяжелой болезни… Нет, не то. Болезнь приходит к человеку, чтобы научить его чему-то. А он избавил Милу от страданий, пойдя на поводу у старушки, и фактически превратился в сообщника. Кто им дал право распоряжаться ее жизнью!

А что, собственно говоря, в этом плохого? Спасают же врачи жизни больных. Вот и они попытались спасти Милу от безумства. Хотя оправдать можно все что угодно: благими намерениями выложена дорога в ад. Разумеется, он совсем не верил, что такое осуществимо – отнять у человека память. Может, потому и особо не возражал? Или, наоборот, надеялся на то, что это произойдет. И вот оно случилось. Если бы Алексею кто раньше сказал, что подобное возможно, он бы только посмеялся. Но теперь знает наверняка: на свете возможно все что угодно.

Однако что случилось, то случилось. Теперь как угодно можно оправдываться, а толку-то? Поздно сожалеть о содеянном, испытывать недовольство собой и страх перед будущим. Потому что всегда может быть еще хуже. От наказания, если заслужил, Алексею все равно не уйти. Так чего себе зря нервы мотать? Это не вина его, а ошибка. А ошибки можно исправить. Почти всегда. Во всяком случае, попытаться.

Поэтому если как следует разобраться, так ничего страшного и не произошло. Больной ум Милы отдохнул от болезни? Отдохнул. А потому и мыслить она теперь должна по-другому. Должна-то она должна, а вот будет ли? Будет! Несмотря ни на что и независимо от того, кто она – Люсенька или Мила Миланская… И все же – кто она на самом деле?

– Почему ты молчишь? Ничего не хочешь мне сказать? – Мила явно начинала злиться.

– А что ты хочешь от меня услышать? – Алексей был спокоен как никогда.

– Зачем ты так со мной? Ведь ты же знал, что я потеряла память. Тогда почему скрыл от меня? Почему вел себя так, будто ничего не произошло? Ты что, за дурочку меня держал? Это было тебе выгодно? Скромная, послушная жена, влюбленная в тебя до потери памяти. Так, что ли? – Мила злобно взглянула на Алексея и отвернулась.

Стоит ли ей сейчас говорить о том, что потерю памяти ей организовала старушка? С его молчаливого согласия, конечно. Пожалуй, не стоит: убьет обоих. Из ружья. По дури, которая в ней наверняка осталась. Застрелит, даже глазом не моргнет. Алексей покосился на насупившуюся Милу. Если это немедленно не остановить, снова начнется безумие, и все их старания насмарку. Несомненно, когда-нибудь она бы вспомнила. Но на сегодняшний день достаточно ли окрепли ее психика и ум для такого чудовищного откровения, каким является прошлое?

Мила опустилась на завалинку, бессильная и опустошенная от нахлынувших воспоминаний. Глаза полны слез, готовых в любой момент хлынуть нескончаемым потоком, затопив ростки начавшегося было выздоровления.

– За что? Как же жить-то с этим на свете? – вопрошала она.

– Ну вот что, – решительно произнес Алексей, подошел к Миле и за плечи поднял ее с места. – Не вздумай тут слезы лить. – Он смотрел ей прямо в глаза. – У тебя для этого нет причин. Что, в сущности, изменилось? Мы как жили в тайге, так и живем. Возможность выбраться отсюда в начале лета, если мы того захотим, у нас осталась. Я люблю тебя по-прежнему. Может, это ты решила разлюбить меня, поэтому ищешь причину, чтобы поссориться? Так я не держу! Возвращайся к бабушке, раз я тебе так не люб. А может, ты, вспомнив все, уже и жизни себе не представляешь без своих дурных привычек и наклонностей? Снова хочешь включить тупую блондинку? Так пойди посмотри на себя в зеркало и осознай, что ты – уже другая. А потом продолжим наш разговор. Если, конечно, захочешь. – Алексей отпустил Милу и уселся на завалинку, задумчиво глядя вдаль и гадая, что же теперь будет.

Мила вошла в дом, бросилась на кровать, уткнулась в подушку и разрыдалась от навалившейся на нее безысходности. Нажалевшись себя вдоволь, немного успокоилась. Почему он с ней такой грубый? Куда вдруг подевались его заботливость и терпимость? Лучше бы она ничего не вспоминала. Все было так прекрасно! Эти месяцы, проведенные с Алешей, самые счастливые в ее жизни. Неужели она сама теперь пытается разрушить их счастье? Зачем?! Чтобы вернуться к своей прежней жизни? А хочет ли она этого?

Однозначно ответить на свой вопрос Мила не смогла. И при чем здесь зеркало? Не будет она в него смотреться! Тут же вскочила и, схватив зеркало с полки, с любопытством принялась в себя вглядываться. Алеша опять оказался прав. На Милу взирала незнакомка: каштановые волосы отросли, потерявшие цвет концы уже не напоминали о блондинистой личности, которая на какое- то время утратила право на существование. У Милы отобрали не только ее прекрасную беспечную жизнь, но и память о ней. Но память вернулась. Значит, она снова может требовать, чтобы ей вернули ее прежнюю жизнь?

Может, конечно. Вот только вести себя как прежде уже не хочется. Она и в самом деле теперь другая. Боже, какие страхи-ужасы ей пришлось пережить ради своей любви! Неужели она ее теперь лишится? Ради чего? Ради той иллюзии, которую когда-то называла жизнью и которой жила? Ради того блеска и мишуры, вечного праздника вседозволенности? Но она никогда и не чувствовала себя счастливой в своей прежней яркой и роскошной оболочке. Как странно, что, имея все на свете, она страдала от недостатка главного – любви и счастья. И теперь она стоит перед выбором: быть счастливой или вернуться к сомнительным ценностям. Может, и в самом деле правда – хорошо, а счастье – лучше?

Да и ждут ли ее там? Наверняка ждут. Чтобы уничтожить, узнав, что она еще жива и не сгинула в таежных болотах, в этой глухомани. А потому для Милы единственно правильный выход из создавшегося положения – ухватиться за нежданно свалившееся на ее голову скромное счастье, укрыться за широкой спиной Алексея. Может, она просто расчетливая сука? Но даже суке хочется жить!

Мила умылась прохладной водой из умывальника и вернулась к Алексею.

– Что теперь будет со мной? – присела она рядышком. – Что теперь будет с нами?

– Как минимум тебе придется решить, кто ты на самом деле и чего хочешь от этой жизни.

– А как максимум?

– Как максимум – нужна тебе семья или нет.

– Ответь мне, пожалуйста, на очень важный для меня вопрос: у нас все останется по-прежнему, невзирая ни на что? Или ты теперь будешь относиться ко мне как-то по-другому?

– Странный вопрос. Разве до потери памяти я относился к тебе иначе?

– Нет. Просто тебе, наверное, больше нравилось, когда я не приставала со своими безумными идеями? Только скажи честно.

– Не скрою, без истерик ты мне нравишься больше. Ты это хотела услышать?

– Истерик больше не будет. Я очень постараюсь.

– Ты думаешь, это зависит от тебя? – Алексей с любопытством взглянул на Милу.

– Да. Потому что я не сумасшедшая Люсенька, а Мила, которая многое успела повидать в жизни, многое понять. И исправиться.

– Ах, даже так! Тогда я спокоен, – невесело улыбнулся Алексей.

– Почему ты мне не веришь?

– Какая разница, верю или нет? Главное – я люблю тебя.

– Алеша, ты себе даже представить не можешь, какая я счастливая, что у меня есть ты. Я люблю тебя так, как больше никто и никогда любить не будет. Вернее, не сможет.

– Надеюсь, ты не забудешь когда-нибудь о том, что сказала сейчас. – У Алексея отлегло от сердца, он обнял Милу.

– Никогда и ни за что не забуду! – твердо пообещала Мила, но оставила для себя этот вопрос открытым, так как считала, что и сама пока не знает, как оно сложится дальше.

– Вот и славно. А бабушке ты собираешься сказать, что к тебе вернулась память?

– Конечно, нет! Иначе она опять начнет опекать и волноваться за меня. Пусть живет себе спокойно. Ты не обидишься, если я задам тебе странный вопрос?

– Ты хочешь спросить, остаются ли в силе наши договоренности?

– Почти. Я так изменилась за последнее время, что даже не уверена, хочу ли вернуться в свою прежнюю жизнь. Я ни за что на свете не согласна потерять тебя, поэтому сам решай, нужно мне возвращаться назад и разбираться там со своими проблемами или нет. Вернее, нам возвращаться.

– Что-то новенькое. Ты так пошутила, чтобы проверить меня? Тогда напрасно стараешься. Теперь мы – муж и жена, а потому все вопросы должны решать сообща. Если ты, конечно, вдруг не передумаешь и снова, как прежде, не начнешь изображать из себя королеву великосветского бомонда со звездной болезнью.

– Зря переживаешь. Если я – королева, то ты – мой король. Вернее, я – царица, а ты – мой царь. Не забыл, что батюшка говорил во время венчания? К тому же я не просто жена, а примерная жена. Поэтому решать подобные сложные вопросы придется тебе, дорогой. А мое дело маленькое – только поддакивать мужу: «Да, дорогой! Как скажешь, дорогой! Я тебя тоже люблю, дорогой!»

– Это, конечно, очень заманчиво – «примерная жена». Даже похоже на сказку. Но скорее всего на фильм ужасов. Поэтому лучше снять эту фальшивую маску покорности, иначе я подумаю, что ты притворяешься. Я люблю тебя такой, какая ты есть, со всеми твоими странностями. Потеря памяти скорее всего привнесла некоторую корректировку в черты твоего, скажем прямо, совсем непростого характера, убрав частично дурные привычки и наклонности. Но сути это не изменило. Теперь ты вспомнила все, и тебе решать, какой быть дальше.

– А какая я была, на твой взгляд, – неужели совсем-совсем препротивная?

– Лучше и не вспоминать, – притворно вздохнул Алексей.

– Но ведь ты же полюбил меня именно такой!

– Было дело. Полюбил в надежде на то, что ты разумный человек и сможешь под моим чутким руководством научиться различить, что – настоящее, а что – шелуха. Но в связи с потерей памяти эта шелуха сама спала, обнажив твою сущность, довольно привлекательную и вполне пригодную для семейной жизни. Если ты эту шелуху вновь на себя не нацепишь.

– И какая же она теперь – моя сущность?

– Голая, – улыбнулся Алексей.

– Я же серьезно!

– Теперь ты настоящая. И я благодарен судьбе, что встретил тебя. Не бывает чисто плохого и чисто хорошего. В любом плохом есть что-то хорошее, в хорошем – плохое. Хорошее в твоей потере памяти то, что я узнал тебя без прикрас и уродливых наслоений. Даже мечтать не мог, что ты окажешься такой удивительно прекрасной. Да и сама ты узнала о себе многое. А потому запомни себя без уродливых светских атрибутов и постарайся быть счастливой, несмотря ни на что.

– Значит, если я снова их нацеплю, ты меня разлюбишь?

– Нет, конечно. Скажу больше: даже если ты решишь, что для тебя важнее в жизни твое прежнее существование, и захочешь к нему вернуться, я все равно останусь с тобой. До тех пор, пока буду нужен. Поэтому нет смысла притворяться и принуждать себя к супружеству. Насильно мил не будешь. Так зачем превращать потребность в обязанность? И потом, я все равно почувствую твою неискренность и лукавство.

«Вряд ли, – подумала Мила. – Но спасибо, что предупредил».

Мила взяла под руку Алексея и прижалась к нему.

– Если ты меня бросишь, я утоплюсь в болоте.

– Только попробуй!

– А что ты сделаешь?

– Утоплю тебя в болоте.

– Как романтично! Может, пойдем к бабушке? Она, наверное, думает, что мы тут с тобой уже целый парк разбили для одного куста сиверсии.

– Нет, она у тебя умная и думает о том, что я тебя поздравляю с днем рождения.

– А ты меня поздравляешь?

– Я тебя поздравляю! И от всей души желаю тебе любви и счастья!

– Они у меня уже есть.

– Так пусть их будет еще больше! Любви и счастья лишних не бывает.

И они отправились праздновать. Это действительно был день ее самого настоящего рождения, рождения нового человека, пока не совсем знакомого, но уже нравящегося ей, на которого очень хотелось походить…

Весь следующий день Мила старательно пыталась заниматься домашними делами, но на душе было так тревожно и тоскливо, что все валилось из рук.

– Ты хочешь меня о чем-то спросить? – не выдержал наконец Алексей.

– Я думаю, нам нужно кое-что обсудить.

– Разве мы еще не все обсудили?

– Мы обсудили самое главное. Осталась мелочь, но очень важная: моя безопасность.

– Ты права. Подобной «мелочью» стоит заняться серьезно. Но прежде, может, сначала чего поедим? Вряд ли на голодный желудок придет в голову что-то стоящее.

В привычных хлопотах на кухне Мила совсем успокоилась. Итак, чего ей в жизни не хватает? Экзотических курортов? Так здесь с экзотикой полный порядок. Даже медведи в гости захаживают. Да так настойчиво, что приходится отстреливаться. Сплошной экстрим! А наисвежайшего воздуха, о котором другие и мечтать-то не смеют, – хоть ложкой ешь, хоть досыта пей, хоть лопатой греби.

Может, роскошной и уютной квартиры, где она обычно мучилась бессонницей на своей огромной одинокой кровати? Или она скучает по тем услужливо-льстивым личностям, которые укладывались к ней в постель лишь с одной целью – отщипнуть от нее кусок пожирнее? Так она здесь, под бочком у Алеши, который любит ее преданно и беззаветно, настолько крепко спит, что утром добудиться невозможно. И приходится ему, родимому, кофеи из цикория ей в постель подавать.

Что там дальше? Без чего она еще не может обойтись? Без джакузи с благовониями? Так банька с душистыми травками и жаркими веничками, которыми ее потчует Алексей, куда приятнее и гораздо полезнее. А может, ей нужны деликатесы? Вряд ли: ее бедный желудок и прежде их не очень-то принимал. Как там дядюшка говаривал: «Ешь просто, доживешь лет до ста», так, кажется?

Ах дядюшка, неужели именно ты, родной, причина всех ее бед и несчастий?.. Нет! Только не сейчас и только не одной размышлять на эту убийственную тему. Иначе снова начнется истерика, Мила это чувствует. Пусть Алеша станет ее третейским судьей. Сама она с этим тяжким грузом прошлого не справится. А он у нее мужчина умный, рассудительный.

Поэтому спокойствие и только спокойствие! О чем она там размышляла? Ах да, о том, чего ей здесь не хватает для полного счастья. Наверное, она соскучилась по своим брильянтам? Точно! Вот бы они сейчас оказались здесь! Она бы их нацепила на себя и… что? Вышла бы во двор покрасоваться в них перед Алтаем? Ну конечно! Он бы, несомненно, их оценил – облизал шершавым языком, полюбовался восхитительным блеском, – а потом посмотрел на Милу и сказал: «Ты, Мила, вроде бы умная, а на самом деле – дура дурой!» И она с ним полностью согласилась бы. Интересно, кто сейчас рядится в ее брильянты? Неужели эта негодяйка Люська?! Вернется – убьет заразу!

Чего же ей еще-то не хватает? Может, воли вольной? Делать что хочется, сколько хочется, когда хочется и с кем хочется? Так этой воли нет ни у одного смертного, так как мы все под Богом ходим. Мила теперь это точно знает. И каждый получает не то, что хочет, а лишь то, что ему нужно. И если уж совсем честно – то, что заслужил. Проверено на собственной шкуре.

А раз у нее все есть, нечего и бухтеть, как выражается бабушка. С точки зрения Космоса жизнь такая маленькая и короткая, так стоит ли тратить ее на всякую ерунду? Мила просто обязана быть счастливой, и она ею станет. Хотя, если отбросить некоторые мелочи, она уже счастлива. Потому что познала самое прекрасное и дорогое чувство на свете – любовь.

– Алеша, садись к столу, обед готов.

Она вытащила из печи чугунок с постными щами, другой – с вареной картошкой, поставила на стол тарелку с вяленой рыбой и разлила по чашкам из небольшого чайника горячий медово-клюквенный кисель. Помолившись, приступили к трапезе. Ели молча. Алеша не любил разговаривать во время еды и ее приучил.

Пока Мила убирала со стола и мыла посуду, стемнело. Она зажгла свечу и поставила ее на стол, сев напротив Алексея. Мила счастлива, в этом нет даже никаких сомнений. Тогда откуда эти тревожные мысли, неумолимо пытающиеся снова затянуть ее в депрессию?

«Пламя свечи, скажи мне правду, – вдруг подумала она. – Ты не умеешь лгать, не то что люди. Истина моих чувств к Алеше скрыта даже от меня самой. Мой ум и подсознание никак не могут прийти к согласию. Самоуверенный до тошноты ум уверен, что я не в состоянии кого-то полюбить по-настоящему, а мудрое подсознание чуть слышно шепчет: „Ты уже любишь!“ Кому верить?»

– Алеша, я люблю тебя, – произнесла Мила. – Я никого и никогда так сильно не любила, как люблю тебя!

При этих словах пламя свечи слегка метнулось к ней, затем к Алексею, как бы подтверждая ее слова, и загорелось ровным пламенем. Мила ласково улыбнулась мужу и задула свечу, чтобы та больше не отвлекала ее от суженого.

Глава 23

Куда ни кинь – всюду клин

Рано утром, пока Мила спала, Алексей отправился к старушке. Всю ночь он проворочался, одолеваемый мыслями и сомнениями. Так все-таки верит он ей или нет? И кем бы ему хотелось, чтобы она оказалась? Скорее всего не Люсенькой и не Милой. Она совсем другая, когда забывает об обеих. Именно такой он и любит ее: чистой, мечтательной, нежной и ранимой и в то же время жутко настырной и умеющей постоять за себя.

Что с ней происходит? Она то живет полноценной жизнью, принимая все ее радости и преодолевая трудности, то снова начинает метаться, словно никак не решится, какая из двух шкурок ей нравится больше. Зачем бросаться из огня да в полымя, если она счастлива уже сегодня, сейчас? А впрочем, ее можно понять: ей непременно хочется вернуть себе жизнь, которую у нее украли. И она права. При этом даже не думает, как изменится ее жизнь, а также жизнь их обоих, когда это случится.

– Алешенька, дорогой, я как раз кашу сварила, – радостно встретила его старушка, доставая чугунок из печи. – Присаживайся к столу.

– Степанида Макаровна, я пришел поговорить о Миле.

– А что такое? Случилось чего?

– Нет, конечно. Просто у меня есть вопросы, на которые Мила ответить не может. Например, почему она не помнит, как оказалась здесь? Я спрашивал еще до беспамятства.

– А ты ее слушай больше, – улыбнулась старушка, накладывая кашу в глиняную миску. – Она тебе и не то порасскажет. Выдумщица она у меня. Иной раз такое брякнет, что хоть стой, хоть падай. Ей бы книжки писать, а она тут на болотах вынуждена отсиживаться да прятаться. Да ты ешь, голубчик, ешь, – подала она ему ложку и принялась наливать в чашку дымящийся клюквенный кисель.

– Если Мила встретит того седого мужика, из-за которого вы здесь, она его узнает? – спросил Алексей.

– А то как же, конечно, узнает! Она этого ирода тогда очень сильно испугалась. Вернее, это я ее напугала, а потом и она уже начала бояться.

– Вы его хорошо разглядели? – Алексей достал из кармана куртки журнал, свернутый трубкой. Полистав, ткнул пальцем в снимок, на котором рядом с вертолетом стояли Мила и высокий седой мужчина интеллигентной наружности. – Это случайно не он на фотографии?

– Ведь и вправду он! – Старушка даже на лавку присела от охватившего ее волнения. – Как же я раньше-то его не углядела! Хотя чего удивляться, я же не весь журнал просмотрела, одолела только начало. Алешенька, а кто это?

– Не знаю. Может, ее дядюшка?

– Но зачем моя Люсенька ему понадобилась?

– Вы не жалеете, что пришли сюда?

– Странные ты мне, голубчик, вопросы задаешь.

– Просто хочу понять. Для себя.

– А что тут понимать-то? От этих богатых с их глупостями всегда лучше стороной держаться, так как они уже и не знают, как потешиться над бедным людом, лишь бы самим развлечься. От скуки дурью мучаются. Ну вот сам посуди: зачем ему не совсем здоровая умом девушка, да еще похожая на известную знаменитость? Только для потехи, больше ни для чего. Будет выставлять ее перед публикой, словно обезьянку какую на ярмарке, и деньги на ней зарабатывать. Они же на всем деньги готовы делать, даже на людской беде. Вот уж где ненасытные утробы! И не полопаются же от жадности. Жизнь любого человека готовы испоганить, и все ради своей выгоды.

– Согласен. Люсенька ему понадобилась не для доброго дела. Вы думаете, что здесь он ее не найдет? – задумчиво спросил Алексей.

– Да бог с тобой, Алешенька, что ты меня стращаешь! Мила-то, когда еще Люсенькой была, один раз так меня напугала, что я чуть концы не отдала. Представляешь, заявила мне, что я – глупая старуха, что я не уберегла Люсеньку и она теперь находится у этого мужика. Может, уже и живой-то ее нет на белом свете. Веришь, меня чуть Кондратий не хватил, чудом выжила. Потом все прощение у меня просила, уверяла, что сказала такое по глупости. Наверное, рассердилась на меня за что-то, вот и брякнула, не подумав.

«Или, наоборот, хорошо подумав и сказав, как есть на самом деле, – грустно подумал Алексей. – Неужели Мила все же права и их подменили? И где теперь Люсенька, жива ли? Бред какой-то!»

Так и не найдя ответов, Алексей вернулся домой. Теперь только в разговорах с Милой он сможет, вернее, попытается выяснить, кто же она на самом деле: страдающая раздвоением личности деревенская дурочка Люсенька, мечтающая в силу своего нетвердого ума и бедности о красивой и богатой жизни, или заносчивая королева светского мира Мила Миланская, действительно попавшая в беду?

– Просыпайся, солнце. Я уже бабушку сходил проведал, она прислала тебе вкусную кашу с ревенем и медом. Вставай, завтракай, и начнем разбираться в хитросплетениях судьбы, разгадывать тайны твоего загадочного и туманного прошлого.

Позже они сидели, обнявшись, напротив открытого огня печи, и Мила, листая журнал с жизнеописаниями светской львицы, предавалась воспоминаниям, которые Алексею предстояло определить как фантазии изворотливого ума или как суровую действительность.

– Если вдруг встретишь, сможешь узнать мужчину, который хотел тебя увезти?

– Вопрос на засыпку, да? Узнала бы непременно, если бы была Люсенькой. Но я – Мила Миланская, не забыл еще? Я понимаю, Алеша, как тебе со мной трудно, поэтому не обижаюсь. Ты тоже не сердись на меня, если тебе что-то не понравится, хорошо? Нам лучше верить друг другу, иначе не разобраться. Я знаю, это дело рук моего дядюшки, если он терпит в своем доме эту сумасшедшую Люсеньку. Если бы замену произвел кто-то посторонний, дядюшка непременно заметил бы: Люсенька спалилась бы на любой мелочи.

– В журнале есть его фотографии?

– Только одна, на которой мы с ним рядом с его вертолетом.

– Я показал фото бабушке. Она признала в нем мужчину, который пытался увезти Люсеньку.

– А я тебе что говорила! Это дядюшка нас подменил, больше некому.

– Допустим. Как же твоя работа? Люсенька же не сможет себя выдавать за тебя.

– Проще простого: эпатаж чистейшей воды и ничего более. Чтобы делать мои передачи, не нужно быть семи пядей во лбу. Единственная трудность – изо всех сил разыгрывать из себя дуру. Особенно перед собой. Иначе передача не получится. Люське, наоборот, даже притворяться не придется. Все остальное элементарно: выдергиваются из толпы возле метро несколько молодых личностей с туповатыми выражениями лиц, запихиваются в изолированное помещение и включается камера. Остальное они сделают сами. Надо только следить, чтобы молодежь не оказалась слишком умной, иначе все испортит. Мои помощники немедленно заменяют особо выделившихся, особенно умственными способностями, на новеньких, и шоу продолжается дальше. Бесконечно долго, годами. Поэтому они там и без меня прекрасно справляются.

– Твои помощники тоже не должны отличаться особым умом?

– А вот здесь немного сложнее. В работе я не люблю дураков, так как это бизнес. Я работаю не за интерес, а за очень большие деньги. Поэтому помощники у меня должны быть очень умными. Но не умнее меня, конечно, иначе тоже все развалится. Им, умным и интеллектуальным, сложно приходится, так как они делают не передачи своей мечты, а некий искусственный суррогат современной жизни молодежи, замешенный на пошлости и низменных инстинктах.

– Неужели твои передачи кому-то нравятся?

– Сама поражаюсь: у них самые высокие рейтинги.

– И тебе не стыдно за них?

– Это всего лишь бизнес.

– Ты это серьезно?! То, что ты своими отвратными передачами души человеческие калечишь, молодые, доверчивые, не знающие еще жизни, – это, по-твоему, лишь бизнес?! Ну, знаешь! Тогда дядюшка прав, сослав тебя на край света. Чтобы ты образумилась, пришла в себя от преступной вседозволенности.

– Обидеть хочешь, да?

– Нет, пытаюсь выяснить для себя, на самом ли деле ты изменилась или только притворяешься, чтобы, воспользовавшись моей помощью и вернувшись, снова начать свою бурную деятельность по растлению бедной молодежи. Как же за это, должно быть, хорошо платят, если ты не видишь в подобном «творчестве» ничего преступного. Я бы на месте твоего дядюшки поступил так же.

– Но ты не на его месте. – Мила тревожно взглянула на Алексея. – Что ты будешь делать, если после возвращения я займусь тем же? Откажешься от меня, бросишь?

– Ты моя жена. Как перед Богом, так и перед людьми. И я принимаю тебя такой, какая ты есть. А если снова примешься за старое и начнешь дурить, единственным действенным способом останется – вернуть тебя обратно в скит на повторную перезагрузку сознания.

«Есть и другой способ, – подумала Мила, – более простой и реальный: перестать быть твоей женой».

– Не я, так кто-то другой займется молодежью, до которой сейчас нет никому дела. А я хоть как-то ее просвещала. Думаешь, если меня сейчас там нет, то и передачи мои канули в Лету? Да мою порочную эстафету уже давно подхватили. Та же Люсенька, будь она неладна. Ей для этого и особого ума не потребуется. Это мне приходилось лезть из кожи вон, чтобы ненароком не сочли опасной и не отобрали канал. Стоит только случайно высунуться из серой массы, тут же без головы останешься. Знаешь, сколько у нас таких героев – всадников без головы? Махали-махали шашками, да и домахались – сами без голов остались. А что толку от мертвого таланта, даже если им и восхищаются, ему поклоняются? Те, кто его уничтожил, будут стоять у гроба в первом ряду и громче всех рыдать. Потом станут рассказывать, что были его самыми лучшими друзьями и поклонниками таланта. Еще и мемуары напишут, деньги на чужой смерти заработают. Нет уж, лучше быть серой посредственностью, чем талантливым покойником.

– Считаешь, работа здесь ни при чем?

– Разумеется. Лишь дядюшка в состоянии обнаружить подмену, как бы сильно мы с кем-то ни походили друг на друга. И принять всевозможные меры, чтобы отыскать меня и вернуть назад. А раз до сих пор не разыскал, подмена – его рук дело. Поэтому мой тюремщик – он, и никто больше. Вот только зачем это ему понадобилось? Не понимаю!

– Чтобы управлять ситуацией, нужно не зависеть от нее. Поэтому внутри себя прими ее как испытание, а на внешнем уровне начинай действовать.

– Дрова, что ли, пойти порубить? – не удержалась от ехидства Мила.

– Можно и дрова порубить, если уж совсем худо станет от дурных мыслей. Сидя здесь, без дополнительной информации, мы вряд ли до чего путного додумаемся. Но попытаться стоит. Ты хорошо помнишь последние дни пребывания там?

– Совсем ничего не помню – ни последние дни, ни как здесь оказалась. Может, меня чем опоили? И что мне теперь делать?

– Радоваться, что жива осталась.

– Я радуюсь. И никак не могу придумать, как мне снова поменяться местами с Люськой, если она и в самом деле теперь живет моей жизнью. Думаешь, это возможно? А если она понравится дядюшке и он захочет ее оставить у себя навсегда? – У Милы на глаза выступили слезы. – Извини, что плачу. Но сил больше никаких нет! Ты не представляешь, как же мне хочется вернуться! Я не стану ему мстить, нет. Просто верну себе себя, потом уеду далеко-далеко, на край света, чтобы он меня не смог отыскать. Вот ведь змей, а как притворялся, что любит!

– По сути, ты обвиняешь самого дорогого тебе человека в предательстве. И это при том, что тебя наверняка окружало неимоверное количество врагов.

– Но я не хочу… – начала было Мила.

– Вот именно, не хочешь, – перебил Алексей. – Ты не хочешь даже думать о том, что можешь ошибаться. А если у тебя есть тайный враг, о котором ты даже не подозреваешь? Не лучше ли ошибиться в хорошем, чем в плохом?

– Это как?

– Вероятность ошибиться как в хорошем, так и в плохом – фифти-фифти. Однако последствия совершенно разные. По крайней мере, вероятность ошибиться в хорошем принесет меньше бед и страданий, чем вероятность ошибиться в плохом. А если предположить, что твой дядюшка вынужден был так поступить?

– Но зачем?!

– Хотя бы затем, чтобы сохранить твою жизнь. Он, видимо, опасался, что тебе угрожает смертельная опасность, вот и решил спрятать здесь, выдавая за Люсеньку. А Люсеньку в это время отвез куда-нибудь за границу и определил в частную клинику, чтобы подлечить. Она же не в себе.

– Как интересно! А не лучше ли было отправить за границу меня, а Люську оставить в тайге? Пожалел волк кобылу: оставил хвост да гриву.

Мила недовольно сверлила взглядом Алексея, понимая, однако, что его слова – та самая соломинка, за которую хватается утопающий, потерявший надежду.

– Тогда, может, объяснишь, что это? – Алексей достал с высокой полки папку и вытащил газетные вырезки. – О них, надеюсь, ты тоже вспомнила?

– Эта мерзавка Люська все сплетни обо мне собрала.

– Тогда почему ты не выбросила статьи?

– Да понятия не имею! – запальчиво воскликнула Мила, даже не взглянув на явный компромат. – А впрочем, знаю: чтобы окончательно не поверить, что я Люська. Хоть какая-то ниточка к моей прежней жизни сохранилась, пусть и такая ужасная. С вами тут и в самом деле сойдешь с ума. Однако твердо могу сказать одно: пусть я многое забыла, но то, что я не убивала Кирилла, – факт! И если бы дядюшка меня сюда не упрятал, с удовольствием дала бы показания полиции.

– Если все обстоит именно так, как здесь описано, ты бы уже оказалась в тюрьме. Однако твой дядюшка в любом случае поступил нечестно. По крайней мере, в отношении Люсеньки, которую, видимо, и держит для того, чтобы подставить и избавить от наказания тебя. Хотя, если он действительно определил ее в психиатрическую лечебницу – наверняка очень дорогую, – у Люсеньки появилась реальная возможность излечиться. Как говорится: нет худа без добра.

– И как мне теперь быть?

– Может, на улицу выйдем, свежим воздухом подышим, а то мозги уже плавятся, – предложил Алексей, думая о том, что она и в самом деле может оказаться убийцей, так как даже сломанные часы пару раз в сутки показывают правильное время. И неизвестно еще, что лучше для него – деревенская дурочка Люсенька или убийца Мила Миланская. Или хуже?

Они сидели на завалинке, обнявшись. Небо заволокло тучами, ветер тревожно раскачивал верхушки вековых сосен, и только птицы, упорно не замечая пасмурной погоды, радостно пели, празднуя приход весны.

– Когда я не могу что-то вспомнить или разрешить мучающий меня вопрос, я перестаю суетиться, сажусь и спокойно начинаю думать. Я твердо знаю: если хорошо сосредоточиться, ответы придут. Ты даже представить себе не можешь, сколько тайн хранит наше подсознание, которое знает не только то, что уже было, но и то, чему лишь предстоит случиться.

Мила вдруг почувствовала себя слабой и беззащитной. Ей так захотелось, чтобы ее пожалели, защитили, взяли на себя неразрешимые проблемы. И не кто-нибудь, а именно он, Алеша, ее муж, такой умный, сильный, любящий.

К ним подошла старушка с корзинкой, из которой заманчиво пахло чем-то вкусным.

– Да что ж вы в дом-то не идете, ведь хлынет…

Она не успела договорить, как ярко сверкнула молния и, озарив небосвод, мгновенным искровым разрядом скопившегося в воздухе атмосферного электричества, словно копьем, вонзилась в землю. И тут же с грохочущего неба грянул на землю поток холодного проливного дождя – вестника наступившей в тайге долгожданной весны.

Первый весенний дождь. Вот и закончилась наконец зима. Несомненно, будут еще холода, и даже снег может выпасть. И в глухом лесу долго, до самого лета, будут лежать прячущиеся от солнца непокорные снега. Но уже запахла свежестью оттаивающая земля, согреваемая ласковым солнцем, и готовятся набухнуть почки на деревьях, мечтая возродиться буйством зелени.

Они бросились в избу, успев вымокнуть до нитки. А там, переодевшись в сухое, до сумерек чаевничали. И Мила наконец осознала: не стоит заглядывать в завтрашний день, который почему-то никогда не наступает, лучше радоваться дню сегодняшнему и быть счастливой именно сейчас, тогда и счастливых дней у нее окажется куда больше.

Глава 24

Призраки прошлого возвращаются

Начало лета выдалось жарким, душным и дождливым. В редкие солнечные дни Алексей и Мила, взяв ружья, уходили к Святому озеру. Окунаясь в теплые чудодейственные воды, они, не сговариваясь, просили Бога об одном и том же – чтобы он позволил появиться на свет их ребенку. На обратном пути шли молча, думая каждый о своем.

Сегодня в скиту их ждало приятное и долгожданное событие: прибыл монах-проводник. С ним пришли три монаха из монастыря и один мирянин. Алексей даже глазам не поверил, когда увидел Виктора. Друзья так обрадовались встрече, что не расставались ни на минуту, вспоминая былое, обсуждая нынешнюю жизнь столицы и все события, произошедшие в миру за два года отсутствия Алексея.

Виктор, узнав о медведе-людоеде, даже расстроился, что ему не пришлось поучаствовать в этом кошмаре: пропустить такое яркое событие, которому он мог стать свидетелем! Но Алексей развеял его досаду, сообщив, что в округе появился новый медведь, молодой и крепкий, за которым следует присмотреть, так как никогда не знаешь, чего ожидать от этих воинственных обитателей тайги.

Алексей огорчался, что не сможет взять с собой Алтая, так как тот еще слаб и неизвестно, поправится ли вообще когда-нибудь окончательно. Виктор заверил друга, что почтет за честь возложить на себя заботу о мужественном и героическом псе, спасшем и Алексея, и Милу, и всех обитателей скита. И какое же потрясение Виктор испытал, узнав, что именно хрупкой и слабенькой на вид Миле удалось метким выстрелом в лоб сразить гигантского медведя-людоеда и поставить жирную точку его бесчинствам. Эта новость оказалась для него невероятной.

– Ух ты какая! – восклицал он, с интересом разглядывая смущенную Милу. – Слушай, Алексей, а ведь тебе невероятно повезло, что ты встретил такую потрясающую девушку! Никогда даже не слышал, что бывают подобные уникумы. А теперь вот увидел воочию и налюбоваться не могу.

– Я сам на нее никак не налюбуюсь, – улыбался довольный Алексей.

– Если бы ты не опередил меня, я бы точно на ней женился, – не унимался Виктор. – Подвиг – уже то, что она вообще выжила в тайге. А тут еще и с медведем-людоедом умудрилась расправиться!

Довольная Мила светилась от похвал. Она праздновала триумф в душе, ведь ей удалось победить не только смертельно опасного зверя, но и себя саму, а эта победа – куда дороже. Насладившись славой, Мила отправилась помогать бабушке готовить праздничный стол в честь прибытия Виктора.

– Пиршество – вне всяких похвал! – распинался тот позже, с удовольствием уплетая роскошную таймень, приготовленную целиком на вертеле, и жареных рябчиков в сметанно-грибном соусе. – Ничего вкуснее никогда не ел. Слушай, Алексей, а ты вообще уверен, что Мила – человек? Может, она – Ангел-хранитель во плоти, спустившийся с небес, чтобы поддержать тебя в этой суровой таежной действительности? Ты уверен, что она не исчезнет, как сон, как утренний туман, стоит вам только выбраться из этой глуши?

– Никуда я от Алеши не исчезну, – возражала Мила. – Точно так же, как и он от меня. Мы – муж и жена как перед Богом, так и перед людьми. И мы любим друг друга.

– Дай-то Бог, друзья мои, дай-то Бог! Я рад за вас и от чистого сердца желаю вам счастья! Любо-дорого смотреть на вас, душа поет от счастья.

Неделя пролетела как миг, и монах-проводник, оставив в скиту новых обитателей, засобирался в обратный путь. Покидали скит не только Мила и Алексей, но и двое монахов, Сергей и Николай, которые были на их венчании шаферами.

– Бабушка, я не пойду без тебя.

– Это что еще за новости! – рассердилась старушка. – Пойдешь как миленькая! Ты теперь за Алешенькой, за мужем своим, как нитка за иголкой тянуться будешь.

– Я тебя здесь одну не оставлю. Пойдем с нами!

– Нет, Мила, не дойду я. Да и не хочу уходить отсюда. Мне здесь хорошо и спокойно. Тем более сейчас, когда твоя судьба устроена. Я в скиту должна остаться. Неужели я не имею права хотя бы раз в своей жизни сделать так, как нужно мне? Вот то-то же! Мне давно уже пора подумать о спасении собственной души, не все же только твою из беды выручать. Теперь, девонька, ты отправляешься в самостоятельное плавание. Больше я тебе – не нянька. Человек должен сам свою жизнь прожить. А чтобы научиться плавать, нужно сначала не побояться в воду войти. Ты у меня барышня умная, дальше сама сообразишь, как жить. Да и Алешенька тебе поможет освоиться в мирской жизни, защитит, если что. Вдвоем не пропадете. Только держись за него, другого такого на свете нет. Особенно для тебя.

– Вот именно! Я же не такая, как все! А ты не боишься, что моя болезнь вернется снова? Или я встречу того ирода, который хотел меня увезти? – забеспокоилась Мила.

– Я в этой жизни уже ничего не боюсь и тебе не советую. Если, конечно, у тебя хватит ума снова не показывать свой дурной характер. Потому что именно характер человека определяет его судьбу. А что до того мужика, так рядом с Алешенькой тебе ни один враг не страшен. К тому же ты теперь абсолютно здорова. Так неужели сама ему не дашь отпор, это после медведя-людоеда?!

– Ты права. Обещай, что дождешься меня. Я обязательно за тобой вернусь.

Путникам предстоял долгий и нелегкий путь к мирской жизни, от которой они когда-то бежали в таинственную глушь, спасшую их от духовной гибели.

Прощай, матушка-тайга! Спасибо за приют, за испытания, через которые пришлось пройти, за суровые жизненные уроки. Ты не терпела ни бестолковой суеты, ни легкомысленной беспечности, была сурова к людям и неизменно откровенна, открывая перед их взорами и душами свои красоты и тайны, требуя взамен такого же честного и глубокого понимания сущности божественного мироздания.

Перед самым уходом Мила опустилась на колени перед Алтаем и обняла его могучую шею. Пес, чувствуя скорое расставание, смотрел на Алексея и Милу печальным, все понимающим взглядом, мужественно сдерживаясь, чтобы не заскулить от охватившей его тоски.

– Как жаль, что ты не можешь пойти с нами, потому что еще слаб и не выдержишь трудный переход. Бабушка и Виктор присмотрят за тобой. А как только появится хоть малейшая возможность, я вас с бабушкой обязательно отсюда заберу. Ты приглядывай за бабушкой, а она будет приглядывать за тобой. Прощай, мой дорогой, я всегда буду думать о тебе.

Мила поднялась, по ее щекам солеными струйками неудержимо текли слезы.

– Ну будет тебе! – строго произнесла старушка. – Плачешь, будто по покойникам. А мы с Алтаем погодим пока умирать, повоюем еще за свою счастливую жизнь. Правда, Алтай? – обратились она к псу, который тут же охотно и как бы подтверждая ее слова рыкнул в ответ, сбросив с себя пелену тоски и безысходности: жизнь-то продолжается, и они непременно еще встретятся, так чего зря слезы-то лить?

После недолгого прощания с остающимися обитателями скита и неизменного благословения батюшки Георгия путники вышли за ворота и углубились в лес. Он встретил их неумолкающим пением звонкоголосых птиц и вздымающимися ввысь и покачивающимися на легком ветру пиками вековых сосен. Перебираясь через упавшие мертвые деревья, продираясь сквозь колючие заросли элеутерококка и аралии, обходя гиблые болота, путники гуськом следовали за проводником через тайгу по невидимой глазу тропе.

Дремучие заросли, окутывающие их густой сетью паутины, сменялись чистым лесом, и тогда идти по твердой и сухой почве становилось легче. Девственный лес представлялся им восхитительным храмом природы с нежно-зеленой травой мягкого ковра, расцвеченного душистыми цветами, с колоннами мощных стволов роскошных сосен, устремленных в ярко-синее небо и, казалось, поддерживающих его купол своими верхушками. Истинный храм природы, продуваемый ветром, а потому в нем ни гнуса, ни мошки, и воздух хрустально чист и свеж. Невольно охватывающее путников в мрачных чащобах ощущение тревоги и заброшенности сменялось в этом лесном храме вполне осознанным чувством сопричастности к жизни и законам дикой природы.

Много дней они выходили из тайги, ночуя в палатках и поочередно дежуря у ночных костров, отгоняющих лесное зверье. Затем ехали на тепловозе по узкоколейке, плыли по реке на моторке, тряслись в кузове старенького грузовика, выбирались из глубинки на поезде. Последние часы их долгого пути пролетели словно миг, так как они крепко спали в самолете, удовлетворенные благополучным окончанием таежного путешествия, длившегося для кого-то год, а для иных и два, и три.

Аэропорт столицы встретил Милу и Алексея нескончаемым многолюдьем, суетой и толкотней. Или это им только кажется после безлюдной тайги? У Милы кружится голова, то ли от долгого пути, то ли от кажущегося ей хаотичным перемещения людей вокруг, а может, от удушающего спертого воздуха, который не шел ни в какое сравнение с чистым таежным.

– Ты пока посиди здесь, в зале ожидания, а я поищу машину, чтобы до дома быстрее добраться. – Алексей усаживает Милу на свободное место и оставляет возле нее рюкзак, спортивную сумку и футляр с картинами. – Я постараюсь недолго, – передает он ей бутылку с водой и исчезает в толпе.

Почему ее так мутит? И голова тяжелая, хочется прилечь и уснуть. А перед глазами плывет поток людей, спешащих по своим неотложным делам, и, кажется, нет никому до нее никакого дела.

Но вот неподалеку останавливается какой-то человек, Мила, как сквозь туман, видит его силуэт и расплывающиеся черты лица. Не слишком ли пристально и не крайне ли заинтересованно он разглядывает Милу? Но ей все равно, она изо всех сил борется с недомоганием, которое в любой момент может утянуть ее в обморочное беспамятство. Между тем незнакомец подходит совсем близко и наклоняется над ней, жадно вглядываясь в лицо.

– Простите, вы себя плохо чувствуете? – спрашивает он. – Может, вызвать врача? Вы очень бледны, вам нужна помощь.

– Со мной все в порядке, – еле ворочает языком Мила.

Окружающее ей видится каким-то нереальным, словно во сне. И этого склонившегося над ней человека она пытается разглядеть, как сквозь пелену. Почему-то он кажется ей знакомым. Неизвестно откуда взявшийся страх змеей вползает в душу. «Уйдите от меня, – думает она, пытаясь держать слипающиеся глаза открытыми. – Где мой Алеша? Я буду говорить только с Алешей». Незнакомец на какое-то время исчезает, и она уже забывает о нем, думая, что он ей привиделся, но тот неожиданно появляется вновь и решительно направляется к Миле.

– Мне очень жаль это вам сообщать, но там, на улице, машина сбила какого-то мужчину. Кажется, это ваш спутник. Пойдемте, я вас провожу к нему.

Мила с трудом сбрасывает с себя путы недомогания и, вскочив с места, со слезами на глазах бросается вон из зала ожидания, расталкивая толпу, стремящуюся навстречу. Выбежав на улицу, принимается отчаянно озираться, не зная, в какую сторону ринуться. Рядом останавливается запыхавшийся незнакомец, который всю дорогу спешил за ней, боясь упустить ее из виду.

– Да не волнуйтесь вы так, не надо плакать. Он жив, а это самое главное. Его уже усадили в машину, чтобы отвезти в больницу, но он попросил меня, чтобы я разыскал вас. Вы тоже можете с ним поехать. Идите за мной, это недалеко, за углом.

Мила стоит в нерешительности, поэтому незнакомец, подхватив ее под руку, торопливо ведет куда-то прочь от вокзала. Наконец они подходят к легковой машине с затемненными стеклами, дверца которой тут же открывается. Мила наклоняется, чтобы разглядеть в салоне Алешу, но чувствует, как ее запихивают прямо в объятия другого незнакомца, который мгновенно хватает Милу за горло, пережимая большими пальцами сосуды сонной артерии. Теряя сознание, сквозь мутнеющий взор она еще видит его бесстрастное, словно окаменевшее, лицо и холодные отрешенные глаза.

– Очнулась, красавица? Вот и славно. Я, грешным делом, даже бояться начал, что этот дуболом перестарался. С ним такая оказия иногда случается. Как говорится: заставь дурака Богу молиться – он и лоб расшибет. Однако в моем деле без него никак не обойтись, вот и приходится закрывать глаза на некоторые его оплошности. Рад, что ты оказалась такой живучей. Значит, родилась под счастливой звездой. А как мне-то повезло, ты себе даже представить не можешь!

Сквозь приоткрытые веки Мила видит склоняющегося над ней высокого седого незнакомца, пытается вскочить с места, но без сил валится на кровать, не справившись с головокружением. Она вынуждена крепко зажмуриться, пережидая слабость и борясь со страхом вновь потерять сознание. Нет-нет, только не сейчас! Мила с трудом открывает глаза и фокусирует взгляд на незнакомце. Так это же он… тот самый!

Похититель смотрит на Милу таким жадным восторженным взглядом, что ей становится не по себе. Кажется, он никак не может на нее налюбоваться. То отступая от кровати на несколько шагов, то вновь приближаясь, он словно не верит своим глазам, поэтому пытается разглядеть вожделенную добычу поближе.

– Да, неисповедимы пути Господни! – Лицо его сияет от счастья, губы кривятся в сладострастной улыбке, кажущейся Миле дьявольской и вселяющей в душу неподдельный ужас. – Кто бы мог подумать, что я встречу тебя в таком прозаическом месте, как аэропорт! Где я тебя только не разыскивал: и в глухих деревнях, и в монастырях. Лишь под землю не заглядывал. Ну что ж, на ловца и зверь бежит. Вот я и отыскал тебя, проказница. Где же ты все это время пропадала?

Мила не в состоянии произнести ни слова. Несомненно, она узнала его. Это тот самый злой старик, которого так боялась ее бабушка. Тот самый, который когда-то обещал Люсеньке золотые горы, если она согласится поехать с ним. А также тот самый, с фотографии, что стоял вместе с Милой Миланской возле вертолета.

И он нашел Люсеньку, то есть ее. Значит, мечта деревенской дурочки все-таки сбылась? Именно сейчас, когда ей это нужно меньше всего на свете. Или это ловушка, в которую Люсенька когда-то сама себя загнала своими фантастическими иллюзиями о чужой красивой жизни?

Content

Надежда Черкасова
Поцелуй меня крепче

Глава 1 Страх входит без стука

Глава 2 Единственная и неповторимая

Глава 3 Мания величия или только мания?

Глава 4 В чужой монастырь со своим уставом не ходят

Глава 5 Когда бывает лучше умереть

Глава 6 Я щепка, плывущая по течению

Глава 7 Бог не выдаст – медведь не съест

Глава 8 Свет мой, зеркальце… лучше молчи

Глава 9 Нашла коса на камень

Глава 10 Алексей

Глава 11 Как стать счастливым

Глава 12 И все не так плохо, как кажется

Глава 13 И никуда не деться от любви

Глава 14 Кровный враг

Глава 15 Чем шире твои объятия, тем легче тебя распять

Глава 16 Лучше потерять память, чем разум

Глава 17 О любви и смерти

Глава 18 Всем страхам вопреки

Глава 19 Сны, которым лучше не сбываться

Глава 20 Жажда мести сильнее смерти

Глава 21 Противостояние

Глава 22 Сколько веревочке ни виться…

Глава 23 Куда ни кинь – всюду клин

Глава 24 Призраки прошлого возвращаются