Надежда Черкасова

Зеркало грез

И всюду страсти роковые,

И от судеб защиты нет.

А.С. Пушкин

Глава 1. Прогулки по краю бездны

С раннего утра колдунья не находила себе места. За что ни бралась, все валилось из рук, сердце щемила беспричинная тоска, в голову лезли мысли о смерти. Она подходила к окну и подолгу всматривалась вдаль, не замечая ни веселых цветочных полян, манящих нежными запахами лета, ни чистого соснового бора, зовущего погулять по тенистым аллеям. Не видела даже зеркальной глади озера, сверкающего на солнце между деревьев и соблазняющего окунуться в прозрачные глубины и смыть с себя невзгоды, заботы, глупые мысли, плавая до усталости, до мурашек на посвежевшей коже.

Взгляд колдуньи упорно обращался в пустоту, пугающую неизвестностью. Она где-то читала: если долго всматриваться в бездну, бездна тоже начинает всматриваться в тебя. Что за чушь! Какая еще бездна? О чем это она? Неужели обычное дурное расположение духа нужно непременно облекать в столь мрачные одежды? Это все усталость. Это она, проклятая.

Хотя о какой усталости может идти речь, если Ада отдыхает уже целых два месяца! Никогда раньше она себе этого не позволяла. А тут надо же – расслабилась, про богатых клиентов и думать забыла. Первый раз за последние двадцать лет. До этого все бежала куда-то, торопилась, работая день и ночь, боясь упустить даже самую малость из хлынувшего на нее изобилия.

Да что с ней такое происходит? Откуда эта обреченность? И главное – почему Ада думает о себе в прошедшем времени? Мистика какая-то. Хотя смешно даже намекать на мистику при ее-то работе.

Она распахнула настежь окно, и волна успевшего нагреться за утро воздуха окутала ее ласковым теплом. Высоко в небе парили ласточки, обещая отличную погоду, в знойном мареве стоял навевающий дремоту гул насекомых. Поэтому долой все дурные мысли! Ада знаменита, успешна и богата, живет в великолепном загородном особняке под защитой опытных охранников. И все это она заслужила, заработала честным трудом.

При мыслях о честном труде колдунья немного смутилась и слегка повела плечами, словно ее уличили в чем-то зазорном. Да нет же, Аде не в чем себя упрекнуть! Сейчас ей завидуют даже те, кому лень.

А еще она собралась замуж, впервые в жизни! И вот-вот у нее начнется счастливая семейная жизнь. От ее предвкушения у Ады голова кружится и дух захватывает.

Она нехотя оторвалась от умиротворяющего солнечного пейзажа за окном, подошла к зеркалу и от неожиданности вздрогнула: ее в упор и оценивающе разглядывала злобная кареглазая особа.

Ада благоразумно отпрянула в сторону. С зеркалами лучше быть поосторожнее: эта живая и совсем не изученная субстанция может тебе и жизнь подкорректировать. Только не факт, что в лучшую сторону. Как никто другой колдунья знала, что отражение всегда стремится к совершенству. Если же человек осознанно или ненароком уродует себя перед зеркалом, он будет наказан бедами, несчастьями, даже развалом судьбы.

И Ада в это верит?! Если бы сама не была колдуньей, точно бы помчалась к какой-нибудь бабке-знахарке. Или к психоаналитику. Но Ада себе и колдунья, и психоаналитик, а потому разбираться со своими бреднями тоже будет сама.

Немного успокоившись и разгладив ладонями лицо, словно стирая неугодную маску, вернулась к зеркалу. Ну вот, почти идеально: обаятельная моложавая женщина приветливо и ласково улыбается ей из параллельного мира. Именно такой Аду увидит вечером будущий муж.

Она пригляделась: что-то странное в глазах и чуть скорбном изгибе губ все же осталось. Нет-нет, только не усложнять! Несколько заговоров и заклинаний – и дурное расположение духа как рукой снимет. Уж она-то знает, чем себе помочь.

Удивительно, но людям проще поверить в черную кошку, нежели в Бога. А когда в душе не оказывается места для Бога, там непременно поселяется всякая нечисть. Она-то и начинает выворачивать наизнанку дальнейшую жизнь человека. И зря ученые мужи не желают признавать колдовство, даже в упор его не хотят видеть. Но если кто-то чего-то не видит, это не означает, что оного не существует.

Не заигралась ли Ада с сущностями, которые ей наверняка посылает на подмогу не Бог, а нечистая сила? Не зачерняет ли она души клиентов, выпрашивая для них избавление от болезней и исполнение желаний? И как уберечь от беды душу собственную?

С клиентами проще: Ада лишь продавец, посредник, поэтому не считает себя великой грешницей. Все желающие получают за деньги здоровье, с которым удобно жить, богатства, победу над врагами. Работа у нее такая, ничего личного… Как у палача, который рубит головы и получает за это официальную заработную плату? Как у заказного убийцы, берущего за свои дьявольские услуги деньги? Может быть.

Единственное условие – не проявлять к жертве никаких эмоций: злобы, ненависти, жалости. И не задавать лишних вопросов себе. Особенно таких, на которые нет ответов. Просто жить в свое удовольствие. Пока живется.

Почему она доверяет своих клиентов нечистой силе? Да потому что с ней договориться много легче, чем с Богом, предъявляющим к страждущим слишком высокие требования. Ведь не всякому по силам постоянно молиться, каяться, просить прощения и прощать самому, держать посты, а также принимать горести и напасти как испытания, которые следует пройти, чтобы сначала очистить душу, а потом уже получить исцеление.

Да и с соблюдением заповедей, которые не совсем соответствуют жизненным установкам, тоже возникают проблемы. Клиенты не хотят ждать так долго, мучительно борясь со своими страстями и страстишками. Результат разрешения их проблем им нужен немедленный и положительный.

Ада согласна: заниматься колдовством – открывать душу для нечисти. Но ведь теперь с колдовством покончено… наверное. Хотя что такое эти жалкие два месяца против двадцати лет, когда она верой и правдой служила темным силам, – не капля ли в море? Не превратилась ли она сама в заложницу? И все же где-то в тайниках души теплится надежда: может, и удалось обмануть судьбу!

Несомненно, ее занятие далеко не безопасное. Ада словно ходит по краю пропасти, ловко – пока еще – балансируя между истинной верой в Бога и служением нечисти. В отличие от других, она все же знает, как с этим обращаться. А знает ли? Уже немало ее коллег по профессии канули в вечность, давно стерты с лица земли. На смену им спешит масса доверчивых новичков и подражателей, уверенных в том, что по нескончаемому потоку появляющихся самоучителей можно постичь великую тайну управления чужими судьбами, тем более своей собственной.

Но Аде доподлинно известно: свою судьбу представителям ее профессии устроить с помощью колдовства не дадут. Кто? Да те самые темные силы, которым она так беззаветно служит. Та самая нечисть, которая с удовольствием исполняет все ее приказания. Поэтому теперь Аду беспокоит только один вопрос: позволено ли ей будет выйти замуж, бросив дьявольское ремесло?

До сих пор у нее с личной жизнью были сплошные проблемы. Все более или менее подходящие ей в мужья мужчины бежали от нее, как черти от ладана. Нечисть не могла допустить, чтобы колдунья обрела душевный покой в семье, так как тогда Ада перестанет рьяно служить темным силам, ревность которых безгранична.

Просить же об одолжении для себя потомственная колдунья в четвертом поколении ни в коем случае не хотела, так как прекрасно понимала, что насильственные действия над чувствами другого человека до добра не доведут. Аду не мог устроить всецело любящий мужчина-зомби, тупо исполняющий все ее прихоти, духовный инвалид, над которым нечистая сила ставит опыты, пока совсем не уморит до смерти.

А как же тогда клиенты, которым Ада помогает осуществлять самые заветные желания, лишая их при этом жизненной силы и энергии? Да никак! Каждый сам за себя.

Перед романтическим свиданием она собралась немного погулять в сосновом бору, подышать чистым хвойным воздухом и попытаться избавиться от ощущения грозящей беды. Подошла к комоду и протянула руку к серебряному колокольчику, намереваясь вызвать помощницу, но в дверь тихо постучали. Разумеется, это Тамара, которая словно слышит малейшее желание своей покровительницы и всегда появляется вовремя.

– Тома, войди! – разрешила колдунья.

В комнату неслышно проскользнула худенькая невзрачная женщина, больше напоминающая тень своей яркой величественной хозяйки.

– Ты кстати. Сейчас пойдем немного прогуляемся. Предупреди охрану… Язык проглотила? – Ада взглянула на упорно молчащую Тамару. – Ты чего дрожишь как осиновый лист? Что-то случилось?

– Нет-нет, все в порядке, – торопливо ответила помощница. – Просто мне не очень хорошо.

– С чего бы это? Не иначе как от безделья.

– Простите, Ада Даниловна! Простите, ради Христа!.. Но там внизу, в холле, молодой человек. Вас дожидается. Говорит, что очень срочно.

– То есть как это «дожидается»?! Что значит «дожидается»? Да кто посмел пустить в дом чужого? Я же велела тебе отменить назначенные встречи. У тебя что – память отшибло?! – не на шутку разозлилась колдунья.

– Он без записи. – Тамара стояла белая как мел и, казалось, в любой момент могла свалиться в обморок. – Он пришел сам.

– То есть как это «сам»?! А охранники там спят, что ли? Почему не задержали у самых ворот? – негодовала разъяренная колдунья. – Или у них от праздной жизни мозги размякли? Иди! Пусть выгонят его взашей. Я никого не принимаю… Что ты встала как вкопанная? Иди же, кому говорят!

Тамара не двинулась с места, она словно вросла в пол. По щекам ее обильными ручьями текли слезы, но вытереть их не поднимались руки, повисшие вдоль тела, как плети.

– Да что с тобой такое происходит, ты мне можешь объяснить толком? – Подобного неповиновения помощница не позволяла себе ни разу. – Вот превращу тебя в жабу болотную, будешь знать, как мне перечить!

– Не могу я! Ноги у меня не идут, – пролепетала чуть живая от ужаса Тамара.

И вдруг колдунья ясно поняла, что примет этого таинственного незнакомца. Не может не принять!

Весь день она страшилась чего-то неведомого, угрожающего и неотвратимо надвигающегося. Неужели странное вторжение в ее дом, окруженный бдительными охранниками и натасканными сторожевыми псами, и есть то самое, чего так боялась Ада? Тогда ни в коем случае не стоит игнорировать опасность, которую она чувствует всем своим нутром!.. Но мысли кружатся словно в вальсе, подстраиваются и изгибаются в такт музыке, совсем Аде не нравящейся, однако завораживающей неизъяснимым спокойствием, вселяющим уверенность в ее колдовских силах. И ей совсем нечего бояться: она знает, как себя защитить! Надо только увидеть воочию эту самую опасность.

Наверняка навязываемый ей поединок предстоит не с простым смертным, а с таким же сильным и знающим магом, каким является она сама. Неужели Ада перешла дорогу кому-то из сильных мира сего и услужила клиенту, которому помогать не следовало? Вот еще новости! С какой стати она будет испрашивать у кого бы то ни было разрешения?

Внезапно взыгравшая колдовская гордость ослепила ее, заставляя умолкнуть призывающее к осторожности подсознание.

– Хорошо, отведи его в кабинет. И скажи охранникам, чтобы были рядом, в приемной. Ты тоже ни на миг не отлучайся, будь постоянно за дверью, слушай весь разговор.

– Да-да, я сделаю, как вы велите. – Тамара облегченно вздохнула, с трудом оторвала словно пригвожденные к полу ноги, вышла и тихо притворила за собой дверь.

Как часто Ада мечтала об уединении, покое, тишине. Вот только одиночество одиночеству рознь. На этот раз она оказалась запертой изнутри, а ключ к ее освобождению торчал снаружи. Это уже не благодатное уединение, но одиночество приговоренного к смерти. И никто не придет на помощь. Лишь она сама в состоянии спасти себя от беды, которая крадется за ней по пятам, пугая своей неотвратимостью. И нет никакой возможности избежать ее, поэтому Ада вынуждена встретиться с ней лицом к лицу.

Она изо всех сил гнала от себя тревогу, которая советовала немедленно отказать в приеме незнакомцу. Неужели Ада боится?! Нет, здесь что-то другое. И примет она его не потому, что бесконечно уверена в своем колдовском могуществе, а потому… что не может поступить иначе! Потому что от судьбы не уйдешь и за высокими каменными заборами не спрячешься. Никакие охранники тут не помогут, в этом она уже успела убедиться. Теперь у Ады вся надежда только на себя. И пусть колдовские силы помогут ей, не оставят в беде. Недаром же она им честно служила многие годы.

Черным ходом Ада прошла в добротный одноэтажный бревенчатый домик, доставшийся ей с купленным великолепным земельным участком, на котором она вскоре и построила свой особняк. Небольшая перепланировка – Ада оставила нетронутыми даже обычные старые окна в деревянных рамах – и готова ведьмина избушка без курьих ножек, но с просторной приемной и роскошным кабинетом для тайных встреч с высокопоставленными и знаменитыми особами.

Ада привычно оглядела кабинет. Все на своих местах, как и всегда: она любила порядок. На массивном письменном столе с многочисленными секретными ящичками по-хозяйски расположилось круглое магическое зеркало на серебряной подставке, рядом с ним устрашающего вида череп, который ужасно пугал впечатлительных и ожидающих чуда посетителей. Со стен взирали злобные шаманские маски, а развешенные вперемешку с четками венички засушенных целебных растений источали медово-дурманящие ароматы разнотравья заливных лугов. И только вместительная клетка с широко открытой дверцей выглядела странно, так как была пуста.

Раздвинув шире тяжелые плотные шторы, колдунья настежь распахнула оконные створки и положила на широкий подоконник брошь, которую сняла со своего модного платья. Старинная драгоценность под лучами солнца ослепительно засверкала изумрудами и бриллиантами. Ада важно уселась за стол в огромное уютное кресло и задумалась.

Внезапно каскад занавесей всколыхнулся, словно от порыва ветра, и рядом с переливающейся всеми цветами радуги брошью опустился, складывая могучие крепкие крылья, огромный черный ворон.

– Крук, крук! – произнес он приветственно и уставился на брошь. – Красота, – четко проговорил ворон и, осторожно взяв в клюв драгоценную находку, влетел в комнату. Сделав почетный круг вдоль бревенчатых стен, опустился на стол перед Адой, уронил брошь ей на колени.

– Соскучился.

– Здравствуй, Карлуша. Я тоже по тебе скучала. Где это ты пропадал?

– Ада-Ада! – произнес ворон укоризненным тоном.

– Понятно. И у тебя, дорогой, могут быть свои дела, – колдунья ласково улыбнулась и погладила ворона по широкой спине. – Как тебе моя новая прическа? – спросила Ада, поправляя волосы.

– Ты прекрасна, как роза!

– Правда?

– Правда, правда!

Это была их обычная незамысловатая игра. Как ни странно, она придавала колдунье уверенности в своей неотразимости. Впрочем, как и любой женщине, когда та слышала нечто подобное. Ада и дня не могла прожить без этих простеньких, но таких волшебных слов. Она восхищенно разглядывала любимца: гордая посадка головы, пронзительный умный зоркий взгляд. А сколько достоинства! И какая-то неведомая мощь, непостижимая тайна во всем облике.

– Какой же ты у меня, Карлуша, красавец! Мне нужно с тобой посоветоваться.

Она нежно потрепала ворона по лохматому грудному оперению, провела пальцами по голове и хищному массивному тяжелому клюву, а Карлуша только удовлетворенно кряхтел.

Когда-то Ада подобрала его покалеченным у обочины дороги за городом, выходила и решила отпустить на волю. Но быстро окрепший ворон улетать не собирался. Он ходил за ней следом, надоедая своим вниманием, так как ужасно хотел быть полезным. Даже пытался защищать ее от не понравившихся ему чем-то посетителей и наемных работников, угрожающе размахивая крыльями и издавая резкие скрипучие звуки, похожие на визг тормозов машины.

Люди в страхе шарахались от ворона, чувствуя разрушительную энергию отрицательных вибраций недоброй и зловещей птицы, по слухам, связанной с миром мертвых и знающей наперед будущее. Как бы там ни было, а неугодные ворону люди возле Ады надолго не задерживались.

Карлуша хозяином расхаживал по двору, следя за порядком, и повторял сердитым голосом, не терпящим возражений: «У меня не забалуешь! У меня не забалуешь!» Эту фразу он не раз слышал от Ады, которая выговаривала нашкодившему ворону за шаловливые проделки и при этом грозила ему пальцем. Охранники и обслуга довольно серьезно относились к угрозам ворона и старались не привлекать его внимания, чтобы не потерять не слишком утомительную и хорошо оплачиваемую работу.

Дворовые собаки также боялись ворона, в панике разбегались при его появлении. В их жилах от страха холодела кровь, когда Карлуша летал низко над двором, злобно рыча и лая. Но ссориться с собаками умный ворон не собирался. Наоборот, старался уверить их в своем дружеском расположении, угощая чем-нибудь вкусненьким. Псы не смели отказываться от еды, насильно засовываемой вороном в их пасти, и изо всех сил виляли хвостами, пытаясь доказать свою преданность.

С появлением Карлуши Ада наконец избавилась от наваливающейся на нее все чаще – хоть беги к психоаналитику – беспричинной грусти и поверила в то, что жизнь ее сложится более чем благополучно. Карлуша оказался единственным другом, который и выслушает, и утешит, а главное – не предаст. Да и колдовской бизнес при нем окреп неимоверно.

– Ты приглядись к этому молодому человеку, – обратилась она к ворону. – Я его еще не видела, но он мне уже не нравится. Как ты думаешь, стоит ли с ним встречаться?

Ворон встрепенулся и закрутил недовольно головой.

– Ты уверен? – спросила Ада разочарованно.

– Пожар, пожар, – наставительно проворковал тот.

– Нет, дорогой, ты ошибаешься.

Ей очень не хотелось истолковывать заявление Карлуши в переносном смысле.

– Пожар, пожар, пожар, – настырно повторил ворон и, неожиданно взмыв к высокому потолку, осторожно опустился на угловую полку возле старинных икон, где горела лампадка.

– Карлуша, детка, это просто огонь.

– Пожар! – громко крикнул ворон, метким ударом клюва опрокинул лампадку на застеленный толстым шерстяным ковром пол и, слетев с полки, примостился на спинку кресла.

Ада бросилась тушить начавшие тлеть ворсины, затаптывая очаг возгорания.

– Твои хулиганские выходки иногда переходят всякие границы. Ну право, Карлуша, ты прямо как ребенок. И заметь: злой ребенок, – терпеливо выговаривала Ада, не желающая привыкать к неожиданным всплескам агрессивного и дерзкого поведения ворона.

Карлуша внимательно слушал Аду, кивая головой и словно соглашаясь с каждым ее словом.

– А еще хитрый ребенок. Пытаешься поддакивать мне, чтобы задобрить, – сердито произнесла она и строго погрозила ворону пальцем: – У меня не забалуешь! Ты прекрасно знаешь: я не люблю, когда ты плохо себя ведешь.

– Ада, ко мне. Ада, ко мне, – позвал ворон и перелетел на подоконник.

– Что за игры ты со мной затеял, Карлуша? Мне сейчас некогда. Мы с тобой позже поиграем, – миролюбиво произнесла Ада.

Она не могла долго сердиться на своего любимца и протянула руку, чтобы погладить ворона, но тот неожиданно выпорхнул из комнаты и приземлился на лужайку перед раскрытым окном.

– Ада, ко мне! Ада, ко мне! – настойчиво, словно попугай, твердил ворон приказным тоном, недвижно стоя на мягкой траве и взмахивая огромными крыльями.

У Ады защемило сердце: он предупреждает ее об опасности и предлагает немедленно изменить свои намерения!

– Я поняла: ты хочешь, чтобы мы с тобой полетали. Интересно, как ты это себе представляешь – чтобы я со своей комплекцией вылетела в окно, как птичка? – улыбнулась Ада, осознавая, что ей совсем не хочется притворяться.

Особенно перед Карлушей, который всегда чувствует опасность и старается заранее предупредить хозяйку. Ведь если научиться понимать знаки ворона, можно избежать крупных неприятностей и даже поймать за хвост удачу.

– Ты думаешь, мне грозит опасность, и предлагаешь бежать через окно? Успокойся, Карлуша! – Она постаралась придать голосу твердости. – Я тебе обещаю: как только почувствую что-то неладное, немедленно вызову охрану. Ну же, иди ко мне, любимый мой…

– Не надо его звать, – услышала она тихий вкрадчивый голос за спиной и обернулась.

Фактор внезапности сработал мгновенно и безотказно: оторопевшая и онемевшая Ада безропотно наблюдала, как представший перед ней невзрачный худенький высокий молодой человек закрывает окно и задергивает тяжелую штору.

– Будет лучше, если мы поговорим без свидетелей. Даже таких необычных. Не так ли? Вам не стоит меня опасаться. Ведь пошевели вы хоть пальчиком, здесь окажется целая толпа охранников с собаками и от меня даже воспоминаний не останется. Я и так стою здесь ни жив ни мертв от страха. Может, пожалеете меня и хотя бы выслушаете, если уж сразу не прогнали?.. Если нет, только скажите, и я исчезну.

Полумрак комнаты, слегка рассеиваемый полоской света, проникающего меж плотных занавесей, придавал происходящему ощущение нереальности. До Ады постепенно доходил смысл услышанного. Она перевела дух, пытаясь успокоить сердце, превратившееся от страха в трепещущий комок.

– Вы правы, молодой человек, – расхрабрилась она. – Я вас не приму.

Ада прошла к столу и машинально зажгла две свечи в высоких старинных подсвечниках.

– И не потому, что вы мне кажетесь беспардонным и нарушаете правила, установленные для всех посетителей без исключения. Ничего личного, уверяю вас. Я не приму вас по одной простой причине: уже целых два месяца как я отошла от дел и не занимаюсь практикой. Поэтому вам придется покинуть мой дом. И немедленно.

– Очень жаль! Может, все-таки передумаете? Извините, что настаиваю… Значит, нет? В таком случае я удаляюсь, – молодой человек, не выказывая никаких эмоций, направился к двери.

– Да-да, голубчик, идите с миром, – махнула ему вслед Ада, и как только за ним закрылась дверь, грузно опустилась в кресло. – Слава богу, пронесло! – перекрестилась она на старинную икону.

Дрожь не проходила. Ада накинула на плечи меховую душегрейку, висевшую на подлокотнике даже летом. Пряча бледное лицо в нежный мех чернобурки, почувствовала волну приятного тепла, охватившую тело. Постепенно щеки снова порозовели, а распуганные пустыми страхами мысли поуспокоились, ум обрел ясность и возродил способность рассуждать логически.

Ей даже стало стыдно, что она не на шутку всполошилась из-за какого-то мальчишки, больше похожего на закомплексованного угловатого подростка. Правду говорят: у страха глаза велики. Завтра же начнет подыскивать себе новую охрану. А эту старую дуру Тамару отошлет в глухую деревню, пусть там доживает свои годы.

Только вот как объяснить поведение ворона?

Глава 2. Игры в прятки со смертью

Резкий стук, от которого задрожали оконные стекла, заставил колдунью вздрогнуть и очнуться от задумчивости. Это обеспокоенный Карлуша напоминал о себе. Она впустила ворона, тут же расположившегося в клетке, что означало: он ужасно обиделся и не покинет своего пристанища до тех пор, пока Ада сама не предложит ему поиграть.

– Ты напрасно на меня дуешься. Я сейчас поработаю немного, а потом мы вкусно покушаем и отправимся на прогулку, хорошо?

Ворон не издал ни звука. Благоразумно приняв молчание за согласие, Ада зашторила окно и уселась за стол. С утра она выпила лишь чашку травяного чая, не притронувшись к восхитительно пахнущей домашней выпечке, и теперь чувство голода давало о себе знать легкой слабостью и головокружением. Или виной тому все же пережитые волнения?

Горящие свечи бросали причудливые блики на стены, придавая комнате нереальный и загадочный вид. Колдунья совсем успокоилась, пристально глядя на пламя. Легкое потрескивание свечей походило на тихий и ласковый шепот, зовущий познать неизведанное и тайное. Ада сегодня так переволновалась, что пора уже посоветоваться с колдовским зеркалом.

Прочитав обязательную сохранную молитву и попросив своего Духа-Покровителя об ограждении ее от ложных видений, она пододвинула к себе зеркало и свободно, без напряжения заглянула в него. На серебристой амальгаме тут же появились какие-то тени, точки, очертания расплывчатых образов и сочетания цветов в смутно вырисовывающейся картинке.

Она то приближала, то удаляла от себя зеркало до тех пор, пока ей не удалось заметить в нем туманный овал чьего-то лица. Теперь Ада пристально, почти не мигая, всматривалась в изображение, и постепенно фантом принимал все более четкую форму, воплощаясь в образ миловидного создания. Ада от неожиданности охнула, и видение исчезло. Она узнала девушку, явившуюся к ней из прошлого, которое тут же встало перед глазами.

Минуло двадцать с лишним лет, но Ада помнила все так хорошо, словно это было вчера. На прием пришла юная особа, представилась Ниной и скромно присела напротив колдуньи, потупив взор. Кукольное личико с розовыми щечками в ореоле золотистых кудряшек, маленький точеный носик и невысокая фигурка с округлыми формами делали ее похожей больше на ребенка, чем на уже сформировавшуюся молодую женщину.

Оглядывая клиентку, колдунья мысленно усмехнулась своим странным представлениям о внешности посетительницы, а когда та прямо взглянула на колдунью, ужаснулась. На Аду смотрели темные, как омуты, злые глаза, превратившиеся в сплошные черные зрачки, яркие губы кривила ехидная улыбка, обнажая ряд мелких и острых, словно у зверька, зубов.

Несмотря на малый опыт, колдунья с первой встречи определяла суть человека и никогда не ошибалась. Более того, по окрасу ауры могла рассказать о любом посетителе много чего. Сейчас, судя по грязно-буро-коричневым с темными разводами оттенкам биополя, перед ней находилась эгоистичная, приземленная и ревнивая особа, довольно отталкивающая личность, которую лучше избегать, потому что она способна приносить несчастья.

– Мне не нужен этот ребенок, – заявила Нина. – А еще я хочу отомстить парню, который меня бросил. Пусть всю жизнь мучается от какой-нибудь болезни, раз не захотел на мне жениться. Или вовсе умрет. Я хочу избавиться от обоих. Любыми способами. А вы сильная колдунья? У вас получится? Или мне лучше обратиться к кому-нибудь другому?

«Если одна только мысль о возможности стать матерью превращает ее из хорошенькой девушки в чудовище, – подумала тогда Ада, – то ей и в самом деле лучше не иметь детей».

– А я поколдую-поколдую, и вы с ребенком станете для него единственным светом в окошке, – уверенно произнесла она, мня себя великой ведуньей.

Надо же дать этой непутевой блондинистой головке шанс не наделать глупостей, о которых жалеть придется всю оставшуюся жизнь, так как, кроме этого ребенка, детей у нее больше не будет.

– Опять этот ребенок! А можно как-нибудь без него? Он мне не нужен так же, как и ему. Я уже сейчас его ненавижу.

– Вот и напрасно! Твое женское здоровье зависит именно от этого ребенка. Родишь – поправишь здоровье, нет – долго придется лечиться. Да и вылечишься ли – бабка надвое сказала. К тому же я смогу привязать к тебе избранника только через дитя, которого ты родишь. Если избавишься от ребенка или бросишь его, муж тоже от тебя уйдет.

– А если ребенок после рождения… умрет от какой-нибудь болезни? – Нина с надеждой посмотрела на колдунью.

– Муж тебя бросит. Зря переживаешь: как только дитя родится, у тебя тут же появятся материнские чувства, и ты его полюбишь. Не ты первая, не ты последняя. Я сделаю так, что оба будут сдувать с тебя пылинки и молиться как на икону. Только у ребенка должно быть точно такое же имя, как у его отца.

А может, не связываться? Ну ее, эту блудницу, думающую лишь о наслаждениях. Тем более что придется подключать к ней мужа и ребенка, которые – увы! – впоследствии вынуждены будут забыть о своих нуждах и жить только заботами об этой свистушке. Стоит ли овчинка выделки? Допустимо ли возлагать на алтарь здоровья столь легкомысленной особы две жизни – мужа и ребенка? Несоизмеримые составляющие! Нет, пожалуй, не стоит.

– А вы мне правду говорите?.. Тогда я согласна оставить ребенка. Ладно уж, пусть появляется. Поглядим, что из этого выйдет…

Ада в замешательстве отодвинула колдовское зеркало. К чему это видение? Как оно связано с настоящим? Неужели заявившийся к ней так бесцеремонно молодой человек – и есть тот самый ребенок, от которого Нина хотела избавиться?! Но как он мог узнать о том, что его мать была здесь? Не сама же она рассказала сыну об этом чудовищном соглашении, подписав себе тем самым приговор?! Значит, теперь и Аде угрожает опасность.

Ворон оказался прав!

– Карлуша, дорогой, только ты обо мне заботишься как следует. – Ада подошла к клетке и ласково посмотрела на ворона. – Надеюсь, ты перестал на меня дуться? Тогда пойдем пообедаем?

Ворон важно вышел из клетки и направился к окну, давая понять, что простил Аду и готов разделить с ней трапезу. Обычно в хорошую погоду они располагались в увитой розами беседке. Ада выпустила в окно ворона и, подойдя к столу, нажала на потайную кнопку звонка. Помощница вошла незамедлительно, словно ожидала вызова.

– Тома, ты проводила молодого человека до самых ворот?

– Какого молодого человека?

Ада почувствовала, как ее тело покрывается холодным липким потом, голова закружилась, вынуждая на миг прикрыть глаза и опереться об угол стола, чтобы не упасть.

– То есть как это «какого»?! Ты со мной шутки будешь шутить? Так мне сейчас не до шуток, поверь. Я собираюсь в доме порядок навести. И начну с тебя.

– Да помилуйте, Адочка Даниловна! Я понятия не имею, о чем вы говорите.

– Ты еще издеваться надо мной вздумала, неблагодарная?! – взбеленилась колдунья.

– За что же вы на меня сердитесь, Адочка Даниловна? В толк не возьму. Ведь я вам верой и правдой не один десяток лет служу и ни разу не ответила на вашу великую доброту неблагодарностью. Наоборот, молюсь за вас и денно и нощно, чтобы вымолить для вас здоровья и счастья. – Тамара всхлипнула и, не удержавшись, расплакалась: что за напасть этакая сегодня на ее голову – весь день хозяйка сама не своя да еще придирается почем зря, совсем задолбила!

– Не более получаса назад на этом самом месте, – Ада постучала по столу костяшками пальцев, собранными в кулак, – ты проливала крокодиловы слезы и умоляла меня Христом Богом принять молодого человека. У тебя что – совсем память отшибло? Так я помогу тебе ее восстановить: выгоню из дома вон прямо на улицу, тогда не так запоешь.

– Пощадите, Адочка Даниловна! Чем я вас так рассердила? Что сделала не так, раз навлекла на себя ваш гнев? – Тамара бросилась перед Адой на колени и зарыдала в голос.

Колдунья совсем растерялась, не зная, что предпринять. Она уже ничего не понимала. Да что же это такое вокруг нее происходит?

– Хочешь сказать, охрана тоже его не видела и в дом не впускала?

– Да кто ж посмеет-то без вашего разрешения?!

– Нет, ты все-таки пойди и расспроси.

Тамара стремглав выскочила из комнаты. Ада устало опустилась в кресло. Она знала, с каким ответом вернется помощница.

– Адочка Даниловна, – докладывала ей вскоре запыхавшаяся Тамара, еле переводя дух, – никто из охранников не видел никакого молодого человека. Они клянутся, что сегодня в дом никого не впускали. Да никто и не просился. На территории и вне ее все спокойно, ничего подозрительного не наблюдается.

– Хорошо, иди. Вели накрывать в беседке.

– Слушаюсь. Еще будут приказания?

Ада только махнула рукой, и помощница быстро скрылась за дверью от греха подальше. Какой длинный сегодня день. И сколько таинственных происшествий, имя которым Неизвестность. Что может быть хуже самой неизвестности – страх перед ней? Или это самый милосердный и драгоценный дар – незнание того, что нас ждет впереди? Говорят, что предопределенность во сто крат хуже, потому что неизвестность – все-таки какая-никакая, а надежда на лучшее. Но как быть с необъяснимым, которое пугает и настораживает?

Только не Аду, уже много лет играющую в подкидного с нечистой силой. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы угадать, кто же в конце концов победит. Всего лишь дело времени. Неужели ее срок уже пришел? И только потому, что Ада захотела отхватить для себя кусочек семейного счастья? Не может быть!

В дверь постучали. Ада набрала в легкие побольше воздуха, чтобы накричать на беспутную и надоедливую Тамару, вымещая на покорной помощнице накопившуюся злость, но ругательства замерли на устах, а разум охватила паника.

На пороге стоял молодой человек. Он неуверенно переминался с ноги на ногу и исподлобья глядел на колдунью. Внезапно его тонкогубый рот скривился словно от боли, невзрачное лицо сморщилось, собрав на лбу неизвестно откуда взявшиеся морщины и превратив его чуть ли не в старика: молодой человек плакал. Плакал навзрыд, словно наказанный ни за что ребенок.

«Какой же он убогий! – пронеслось в голове у Ады, и в сердце заскреблась жалость. – Облезлый, неряшливый. На бомжа похож… Тогда какого черта я, именитая колдунья, трясусь перед ним?!»

– Так и будешь стоять столбом? В кресло садись! – приказала она, грозно оглядывая совсем потерявшегося от застенчивости молодого человека, и тот аккуратно присел на самый край кресла.

«Он может вызывать только два чувства: брезгливость или жалость», – невольно подумала Ада. А так как колдунье по званию не полагалось испытывать к посетителям отрицательных эмоций, выбрала жалость.

– Говори, зачем пришел, или убирайся!

Он протянул Аде фотографию.

Ну конечно же, это Нина, только старше. Так вот, значит, какое дитя она родила. Колдунья вдруг смягчилась к этому неказистому и вызывающему негативные эмоции человечку. Как же ему, должно быть, трудно живется со столь отталкивающей наружностью.

– С ней что-то случилось?

– Нет. С ней это было всегда. Она ненавидит меня с самого рождения. Ей даже притворяться не хочется, что она меня любит. А вот я ее любил всегда. И сейчас люблю. Поэтому мне очень больно.

– С чего ты взял, что она тебя ненавидит?

– Прочел ее дневники. Оказывается, она возненавидела меня задолго до моего рождения. Хотела даже убить. За тем и пришла к вам. Я жив только потому, что это вы спасли меня. Помогите же мне еще раз! Я не могу дальше жить с ее ненавистью. Я настолько сильно люблю ее, что готов за нее умереть… Но я хочу жить! Спасите меня: избавьте от любви к ней! – И юноша снова заплакал.

«Как же он страдает! За весь разговор ни разу не сказал «мама», только «она». Нина так и не воспылала к своему чаду материнскими чувствами. Но избавить его от любви и нежной привязанности к ней – значит «выпустить джинна из бутылки»: неизвестно, чем все закончится. Хотя нет, даже очень хорошо известно: в ответ на ее ненависть он сам возненавидит. Да так, что наверняка… Но об этом лучше не думать. Вот потому я и оставлю все как есть. Одну ошибку совершила – второй раз те же грабли стороной обойду».

– Твоей бы матери да книжки писать, а она придумывает о себе невесть что. Вся ее проблема в том, что она не чувствует себя счастливой. Может, скажешь – почему?

– Отец ушел из семьи. Он бросил нас.

– Не может быть! – не поверила Ада. – У твоих родителей все должно было складываться просто чудесно. Отец никогда бы тебя не бросил! – «Значит, – тут же подумала колдунья, – мать родила тебя от кого-то другого».

– Потому что так наколдовали вы? – Юноша пристально посмотрел на Аду. – А если без колдовства? Он смог бы меня любить?

– Он любит тебя искренне и от всей души. И колдовство здесь ни при чем. Хорошо же твоя мать потрудилась, чтобы вынудить его покинуть вас.

– Это он во всем виноват! – Лицо юноши покрылось красными пятнами, губы задрожали. – Потому что… – он замолчал, опустив голову.

– Потому что он оказался слабаком, а твоей матушке всегда хотелось чего-то большего, – закончила его мысль колдунья.

Это было бы настоящим чудом – и Ада на него так надеялась! – если бы порочная до мозга костей Нина еще смолоду взялась за ум. Но ее не интересовала нормальная обывательская жизнь в общепринятом смысле. Она мечтала о бурной романтической страсти с многочисленными любовными интригами и случайными связями. А потому здесь нет никакой вины Ады. Вот пусть теперь сами и разбираются.

– Ну вот видишь! Ты сам ответил на свой вопрос: во всем виноват твой отец, который разбил сердце твоей матери, – сделала заключение Ада, не чая, как поскорее избавиться от неугодного посетителя с его неразрешимыми проблемами. – И от меня здесь ровным счетом ничего не зависит. И никогда не зависело. А потому… не смею тебя больше задерживать.

– Он и в самом деле виноват. Но не в этом. Виновницей в моей неудавшейся жизни я считаю… – юноша вдруг прищурился, пытливо глядя на колдунью, и выдохнул: – именно вас! Вы ведь и меня заколдовали, чтобы я безумно любил ее, не так ли? Несмотря на ее дикую ко мне ненависть. Я думаю, вам лучше рассказать мне все, как оно было на самом деле.

Только в эту минуту Ада в полной мере осознала, какую непростительную ошибку совершила, не проверив предварительно его ауру. Она удивленно взирала на юношу и не узнавала его. Перед ней сидел совсем другой человек: сгорбленная спина распрямилась, вперившийся ей в переносицу пристальный взгляд уверен и даже несколько пренебрежителен, а за спиной… – Ада даже глазам не поверила – распускается, увеличиваясь в размерах, цветок из преисподней: черная с красновато-коричневыми мутными разводами аура злобной ненависти, разрушений и агрессии. Ни единого проблеска Божественного импульса… Перед ней сидел убийца! И пришел он по ее душу.

«Ах ты паршивец! – изо всех сил храбрилась Ада. – Не иначе как загипнотизировать меня собрался. Ах ты гаденыш, висельник поганый! Немедленно прогнать его прочь!»

Она потянулась было к звонку, но рука замерла на весу. Ада не могла оторвать взгляда от глаз молодого человека, лицо которого, казалось, уже превратилось в окаменевшую маску без мыслей и эмоций, и только зачарованно наблюдала, как все больше расширяются его зрачки, превращая глаза в черные бездонные дыры, затягивающие Аду в свои глубины.

Очертания комнаты начали расплываться и таять, погружаясь в пустоту. Голова закружилась, и Ада, сначала активно сопротивлявшаяся гипнозу, вдруг поняла, что сама хочет погрузиться в небытие, чтобы избавиться от суеты, обрести покой. И пусть все горит адским пламенем. Было что-то успокоительное в возможности отказаться от самостоятельности и предаться воле другого человека.

Звон разбиваемого стекла и ворон, влетевший в комнату с дикими криками «Пожар! Пожар!», вывели Аду из оцепенения. Она растерянно оглядывалась по сторонам, словно только что проснулась от страшного сна и никак не может понять, где находится: то ли видение еще продолжается, то ли это уже явь.

Израненный Карлуша метался по комнате, теряя окровавленное оперение. Вбежавшие охранники с собаками тщетно обыскивали все укромные закутки дома. Тамара с причитаниями крутилась возле Ады, совала ей под нос ватку с нашатырем. Все смешалось и перепуталось: шум, гам, лай, крики ворона… Кроме разговора, каждое слово которого Ада помнила ясно и отчетливо.

– Где он? Вы его нашли? Он только что был здесь. Вы не могли его не заметить! – бормотала она, лихорадочно шаря взглядом по комнате. – Он не мог далеко уйти. Найдите его немедленно!

– Ада Даниловна, здесь никого нет, – доложил начальник охраны. – Мы проверили и дом, и всю территорию вокруг, и даже за ее пределами. Вы же знаете: мимо нас даже мышь не проскочит.

– И не было никого?

– Сегодня – никого. Ни единой живой души. Здесь только все свои. Может, вам просто показалось?

– «Может»?! – возмутилась Ада. – То есть как это «может»?

– Да нет! Я не то хотел сказать. Точно, никого сегодня не было. Этот ворон зря поднял бучу. Он у вас такой шебутной, что-нибудь да придумает.

– При чем здесь ворон? Я сама видела этого молодого человека. И мне странно, что его не заметили вы, охранники, когда он входил в дом.

– Но никто не входил. И уж тем более никто не выходил. Мы бы его непременно задержали.

– Все, идите, – махнула Ада рукой.

Она устала от бесполезных препирательств. Если уж молодой человек смог загипнотизировать такую опытную колдунью, как Ада, ему ничего не стоило справиться с простыми смертными.

Дождавшись, когда охранники с собаками удалятся, она приказала Тамаре обработать раны Карлуши. Ада и сама могла это сделать, но руки тряслись от нервного напряжения. Мысль, что молодой человек где-то рядом, но его почему-то никто не замечает, не давала ей покоя. Где прячется этот невидимка? Что еще предпримет, чтобы добиться своего?

Ада расстелила на коленях меховую душегрейку и устроила на ней ворона. Пока Тамара обрабатывала перекисью и зеленкой его раны от осколков оконного стекла, Ада уговаривала взъерошенного и все еще обеспокоенного Карлушу потерпеть, обещая ему за хорошую службу чуть ли не золотые горы.

Перемазав зеленкой ворона, себя, меховую душегрейку и заодно хозяйку, Тамара, умирающая от страха получить незаслуженный удар мощным клювом, закончила, наконец, процедуру скорой неотложной помощи и отошла на шаг, любуясь своей опасной для жизни работой.

– А теперь, дорогой, тебе нужно отдохнуть. Тамара заберет тебя в столовую и там покормит. Ты ведь не будешь капризничать, да? Я отдохну немного и тоже подойду. Сейчас лучше не летать, пусть раны подзаживут. Это просто удивительно, что ты смог пробить оконное стекло! Умница ты моя. Спасибо тебе за все. Я тебя очень люблю!

– Моя Ада. Моя Ада, – ворковал ласково Карлуша.

– А как же вы, Адочка Даниловна? – забеспокоилась Тамара. – Вы ведь голодны. Пойдемте с нами.

– Я приду за вами следом. Смерть как хочется есть.

– Да-да, как скажете. – Тамара бросила на хозяйку странный взгляд.

Едва за ней, уносящей ворона в меховой душегрейке, закрылась дверь, Ада огляделась. Комната выглядела как после погрома: битое стекло и кровавые перья на полу, затоптанный охранниками и собаками ковер, сброшенные в панике со стола и сорванные со стен атрибуты колдовства.

Да-а, зрелище неутешительное. Но главное – мучительная мысль о том, что Ада не сможет покинуть эту комнату до тех пор, пока не завершится начатый разговор.

– Выходи уже, – громко произнесла она и сглотнула, пытаясь избавиться от кома в горле.

Дверь смежной с кабинетом ванной комнаты приоткрылась, выпуская съежившегося от страха озирающегося молодого человека.

– Никого? Фу-у! Чуть не умер от страха, – произнес он свистящим шепотом и осторожно опустился на краешек кресла напротив Ады. – Думал – все, мне полный каюк: или собаки на куски разорвут, или ворон заклюет. Ну и охрана у вас! Того и гляди, богу душу отдашь.

– Так ты все это время был там?! – поразилась Ада. – Разве охранники туда не заходили?

– Нет. Только заглянули. Я в ванну залез и шторкой прикрылся. Я же худой, вот они меня и не заметили.

– А собаки?

– Я перед входом рассыпал порошок, отбивающий чутье.

– Чего ты хочешь? – Ада попыталась придать голосу строгости.

Она уже не верила ни страдальчески-мученическому виду, ни словам этого испуганного существа. Жалость плохой советчик, особенно напускная. Теперь колдунья знала наверняка: перед ней оборотень.

– И хватит притворяться. Я тебя вижу насквозь.

Молодой человек попытался придать бровям изгиб удивления, а глазам почти детскую наивность, но передумал: надоело ломать комедию перед этой мерзкой старой ведьмой, исковеркавшей его жизнь и судьбу. Он вперился в нее взглядом, и Ада почувствовала, как холодеют руки, немеют ноги. От показного страдальца не осталось и следа: высокомерный жесткий взгляд, худое, но крепкое жилистое тело. Преображение настолько быстрое, что колдунья не успела подготовиться к встрече с новой сущностью.

– Сейчас ты расскажешь мне то, что я должен знать. Обо мне. И особенно о ней, – произнес он тоном, не терпящим возражений.

«Нет-нет! Я и рта не раскрою! – подумала Ада в смятении. – Иначе мне конец…» И тут же начала рассказывать всю историю его появления на свет.

В Аду словно впрыснули сыворотку правды. Она говорила торопливо и без запинки, как хорошо вызубренный текст, словно боялась, что он прервет ее на полуслове и не дослушает, упустив самое важное. Рассказывала не только подробно, но со всеми комментариями и мыслями, которые посещали ее в тот злополучный день.

Она даже не пыталась сдерживаться в выражениях, которыми награждала порочную Нину. Язык – вот уж воистину без костей! – сам выбалтывал такие чудовищные подробности, что Ада просто диву давалась, сколько же в ней, оказывается, жестокости и злословия. Выложила все без утайки и вмиг почувствовала себя опустошенной, выпотрошенной начисто. Сейчас она сама себя ненавидела.

Ада робко взглянула на молодого человека. Лицо его было черней тучи перед грозой, глаза метали молнии гнева, которые, казалось, прожигали тело колдуньи насквозь.

– Но дорогой мой, – попыталась она ухватиться за единственную соломинку, – вы же наверняка с высшим образованием и не верите во всю эту чепуху с колдовством и мистикой!

– Вы правы. Я медик по специальности и признаю только науку. Зато в колдовство верит моя мать… которой вы внушили, что без магии ее не смогли бы полюбить ни муж, ни сын.

Неожиданно она услышала шорох за дверью: вот ее надежда на спасение! Ада вскочила и бросилась к выходу, в панике забыв о звонке, который всегда был под рукой. Колдунья уже коснулась дверной ручки, когда почувствовала на шее тонкую металлическую удавку. Ада даже успела ухватить ее пальцами, отчаянно сопротивляясь наваливающейся на спину тяжести.

Молодой человек оказался сильнее, чем выглядел, и Ада поняла, что долго не продержится.

– Отпусти! – хрипела она, цепляясь за последние остатки жизни. – Я расскажу тебе твою судьбу.

– Зачем? Я творю ее своими руками. И никто мне не указ.

– Я расскажу, как ты умрешь.

– А вот это мне и вовсе не нужно знать.

– Ты умрешь…

Удавка соскользнула с кровоточащих пальцев и врезалась в шею.

«Зачем я пожалела эту порочную девку и ее ребенка… Проклятая жалость…» – пронеслось в голове колдуньи.

Губы Ады беззвучно шевелились, стараясь что-то произнести, и в глазах еще теплилась жизнь, но в центре зрачков уже угасали светящиеся точки. Веки моргнули раз, другой, и вот глаза потухли, с удивлением взирая на что-то видимое только им. Последнее в жизни колдуньи пророчество замерло на побледневших губах.

И только мысли вслед покидающему тело духу еще что-то пытались понять, объяснить. Как глупо! Как глупо заканчивается ее жизнь! Этому монстру и в самом деле не нужно было рождаться. Неужели Ада тогда бросила вызов самому Богу и решила потягаться силами с Ним?! И это наказание за ее гордыню! Она выпустила гулять по свету зло, и вот оно вернулось к ней горьким смертельным опытом: тот, кто вмешивается в чужую судьбу, никогда не пройдет свою собственную…

Молодой человек разжал руки и отпустил безвольное тело. Он равнодушно смотрел на груду тряпья, в которое превратилась колдунья, и чувствовал, как неодолимая сила любви к матери его отпускает. Теперь он свободен. От любви, от привязанности, от обязательств – от всего, что так мешало ему жить.

Он постоял еще немного, словно пробуя на вкус приобретенную свободу. Собрался было уходить, но заметил возле стола нечто тускло блеснувшее в полумраке. Поднял и залюбовался. Это была бриллиантовая брошь колдуньи. А что? Должно же у него что-то остаться от нее на память.

Молодой человек усмехнулся и мечтательно уставился в одну точку. Он избавился от оков и запретов, преступил черту, за которой возможно невозможное. Теперь он знает истину и будет сурово карать тех, кто попытается ее исказить. Сезон охоты на ведьм начался.

Глава 3. Чужую беду руками разведу

Внезапно очнувшись от приснившегося кошмара, Соня захотела немедленно подняться, но тело ей не повиновалось. Она с ужасом оглядывала белые стены, купол потолочного светильника с множеством ламп, белую ширму, за которой возились и вполголоса переговаривались люди в белых халатах. Скрежет металлических предметов резал слух, сердце в панике сжималось от ужасных предчувствий.

Что происходит? Где она? Хотя и так ясно: в операционной. Но почему она здесь? С ней случилось что-то страшное? И откуда эта чудовищная боль, словно из ее живота нарезают ленты и с силой отдирают их от тела? Лишь голова не утратила способности поворачиваться, а мозг реагирует на мысли и чувства. Да что толку, если язык словно налит свинцом!

И закричать нельзя, чтобы привлечь внимание. И завыть: «Что же вы делаете, ироды?! Я же живая! Мне больно!» Невозможно даже пальцем пошевелить. Ах, как больно! Кажется, будто дьявольская мельница перемалывает ее бедное недвижное тело, ломая кости и разрывая плоть на кусочки. Нет, это невыносимо! Почему никто не смотрит на нее, ведь она же все чувствует?!

Соня попыталась закричать, напрягая натужно лицо, но губы только слабо дрожали, моля о помощи. «Господи! – изнемогала в панике душа. – Да помоги же мне! Ты создал боль как благо, чтобы защитить нас. Чтобы тело знало: нужно бороться! Но как справиться с этим ужасом мне, недвижной? Я же умираю!»

Стиснув зубы, Соня мотала головой из стороны в сторону, словно давала себе хлесткие пощечины. Как еще она могла реагировать на боль? Ну почему она все еще не умерла от болевого шока! Ведь это выше человеческих сил!

И лишь одна мысль сверлит обезумевший мозг: вот бы ее мучители отвлеклись ненадолго, она непременно нашла бы в себе силы встать и убежать отсюда далеко-далеко… Но поздно! Удушье мертвой хваткой вцепилось в горло, обдав жаром лицо и швырнув в бездну безысходности.

Словно услышав ее боль, из-за ширмы выглянула маска и, встретившись с Соней взглядом, замерла с выпученными глазами.

– Что такое, в чем дело? Где анестезиолог?! – раздался гневный крик. – Вы что там, совсем ополоумели?!

– Да-да, я здесь, Стелла Петровна! Все в порядке, все в полном порядке!

У изголовья на стул опустился человек в белом халате и, сквозь маску обдав Соню горьковатым запахом коньяка, обеими руками прижал ее голову к столу, не давая возможности даже шелохнуться.

– А ну быстро успокоилась и закрыла глаза, иначе совсем шею сверну, – зашипел он Соне в ухо. – Еще хоть раз мотнешь башкой, вообще больше не проснешься!

Соня плотно сомкнула губы и зажмурила мокрые от слез глаза. Ничего не видеть, не слышать… и пусть все поскорее закончится.

– Порядок, Стелла Петровна, – отчитался анестезиолог. – Теперь полный порядок.

– Ты смотри там не переборщи, – это последнее, что услышала Соня, перед тем как погрузилась в небытие…

Жаркий луч солнца заглянул в окна больничной палаты и осветил одну из облупленных стен. Постепенно он добрался до лежащей на кровати молодой женщины и щедро одарил ласковым теплом ее холодное тело. С восторгом поиграл с распущенной косой, свисающей с подушки до самого пола, да так и застрял в ней, переливаясь рыжеватыми отблесками в каштановой шевелюре. Женщина лежала недвижно, и только слегка подрагивающие веки намекали на постепенное пробуждение от наркоза.

Вошедший в палату врач некоторое время равнодушно наблюдал за пациенткой, затем наклонился и легонько потрепал ее по плечу.

– Просыпайся, тебе уже время, – сквозь пелену мрака и звенящей в голове тишины услышала Соня знакомый голос.

Она с трудом разомкнула тяжелые веки, и все поплыло перед глазами.

– Ты что-нибудь помнишь, что с тобой было?

– Нет, – ответила она охрипшим голосом, еле шевеля потрескавшимися от сухости губами.

– Правильно делаешь, – улыбнулся анестезиолог. – Со мной дружить надо. И скажи спасибо, что выжила. Не всем так везет.

– Спасибо… Что с моим животом? Он словно ледяной, мне больно.

– Терпи. Это грелка со льдом. Так надо. Ну ты полежи пока. Никуда не уходи, я скоро вернусь, – усмехнулся он и выскочил из палаты.

Боль ни на секунду не позволяла осознать случившееся. Вот и хорошо. Пусть она полностью затмит боль душевную, которая огромной волной накрывает Соню, грозясь уничтожить. Только бы ни о чем не думать, только бы не думать!

За дверью послышался шум, и в палату вошли смеющиеся женщины. Соня закрыла глаза.

– Да, с нашими мужиками не соскучишься. И что бы они без нас делали? – посетовала одна.

– Думаешь, пропали бы? Других бы себе дур нашли. Баб теперь одиноких полно. Не одна пожалеет, так другая приголубит, – успокоила ее вторая.

– Вот скука, даже телевизора нет. Говорят: не положено. Нам, видите ли, нельзя расстраиваться. А то посмотрели бы какой-нибудь сериал. Как же у них там все богато и красиво! И страдания какие-то надуманные, даже завидно.

– О чем ты говоришь! Да реальную жизнь ни с какими сериалами не сравнить. Соседка-то вон наша даже на ребеночка не захотела взглянуть.

Соня невольно прислушалась.

– Ребеночек-то чем виноват, если у матери не хватило ума доносить его?

– Да ладно вам злобствовать! Говорят, она тут же сознание потеряла, как только ей предложили с ним проститься. Еле откачали. А потом снова всю обкололи. Чтобы с головой чего не случилось.

«Его больше нет… – мысль, которую Соня изо всех старалась отгонять от себя, все еще на что-то надеясь, словно лезвием полоснула по сердцу. – Его больше нет! Значит, это не было дурным сном. И мне действительно предлагали посмотреть на него… мертвого!»

– И правильно, что смотреть не стала. А чего на него смотреть-то? Если не посчастливилось увидеть живым, то и мертвого лучше не видеть. Иначе будет по ночам кошмарами приходить.

– Весь день лежит. Хоть бы шелохнулась да слезинку из себя выдавила для приличия. Ишь, космы-то разбросала до самого пола. Будто ведьма.

– Все равно она должна была…

– Да бросьте вы, девчонки! Никому и ничего она не должна. Ей сейчас и без вас тошно. А вы ей соль на раны горстями сыплете.

– Родит еще, какие ее годы. Вон у нас, у кого двое, у кого трое. И выносили, и родили. И она родит, никуда не денется. А то еще и избавляться от лишних сюда прибежит.

– Да ну ее! Пойдемте погуляем на улице, такая погода чудесная. А потом на ужин сходим. Скорее бы уж домой. Совсем разленимся тут от безделья. Прямо как в санатории.

И женщины отправились на людей посмотреть и себя показать.

«Глупые курицы! – думала Соня. – Мне совсем не тошно. Я спокойна как смерть… Потому что тоже умерла. Вместе с моим ребенком. А мертвые не плачут. Мне теперь все – все равно!»

Соня открыла глаза и уставилась в потолок. Хорошо, что они ушли. Она хоть отдохнет от их осуждения и злобных сплетен. Как странно, что мамочки, у которых по нескольку детей, так жестоки к женщине, потерявшей ребенка! Даже Сонина коса стала поводом для осуждения.

Неожиданно за окном послышались возня и воркование. Соня повернула голову и увидела голубя, решительно перешагивающего через порожек проема открытого настежь окна.

«О нет! Только не залетай!» – со страхом успела подумать Соня.

Но у голубя были свои планы насчет того, чем бы поживиться, и он закружил по палате, натыкаясь на стены и словно не видя для себя выхода. Растерявшись от собственного бесстрашия, бросился на зеркало над раковиной, приняв его за окно, и с шумом свалился на пол.

«Тебя тут только не хватало! Но ты зря стараешься. Самое плохое уже случилось. Ну почему с известием о несчастье прилетел ты, голубь, символ Бога, мира, любви и Духа Святого? Я бы не удивилась, если бы ко мне заявился черный ворон-вещун, предсказывающий криком несчастья. Тот наверняка связан с потусторонним миром и вполне сгодился бы для посланника дурных вестей… Убирайся отсюда, «голубь мира», видеть тебя не могу! Даже природа против меня. – Соня закрыла глаза. – Неужели я начинаю сходить с ума? Или уже сошла».

– А вот и я, – стремительно ворвался в палату анестезиолог, сбивая голубя открывшейся дверью. – Ты еще не соскучилась?

Ошарашенный неожиданной расправой голубь отчаянно замахал крыльями и вылетел вон.

– Видимо, мало тебе одной беды, так жди другую, – пробормотал врач, задумчиво глядя на Соню.

– Вы что-то сказали?

– Просто мысли вслух. Вот, принес тебе кое-что. Прими, пока от боли не загнулась, – и он протянул ей таблетку. – Без воды. Тебе нельзя.

Соня сунула таблетку в рот и попыталась проглотить, но та застряла у нее где-то посередине горла, начав растворяться и обжигая едкой горечью.

– Ну что – действует? – нетерпеливо спросил врач. – А теперь встань и подойди к окну.

– Я не могу даже пошевелиться от боли.

– Ну же, вставай! Так надо!

Он помог ей подняться. Соня, превозмогая раздирающую ее в клочья боль, держась одной дрожащей рукой за спинки кроватей, другой за живот, на котором, казалось, сейчас разойдутся швы, еле дотащила безвольное измученное тело до окна.

– А теперь посмотри вниз, – довольно улыбнулся врач. – Что видишь?

Соня выглянула в окно и увидела там, внизу, мужа. Веселого, жизнерадостного, словно вернувшегося с приятной вечеринки. Ни тени волнения, сопереживания, ни единого намека на случившееся. Да еще с букетом цветов!

С чем Федор поздравлял жену – с потерей ребенка? Как же так?! Неужели он не понимает ее страданий? Действительно не понимает. И никогда не поймет. Потому что у него уже есть ребенок.

– Помаши ему. И не спрашивай зачем. Так надо! – приказал врач.

Соня, пораженная увиденным, казалось, совсем утратила способность действовать осознанно. Сейчас она как заведенная на ключик механическая кукла. И будет двигаться, пока не кончится завод. Она подняла руку и помахала мужу. Сквозь пелену набегающих слез увидела, как тот радостно поднял букет, затем другой рукой изобразил кольцо из большого и указательного пальцев, что означало «окей».

Вот только чей это жест? Если американский, то «все в порядке, ты молодец, хорошо держишься, умница». Если французский или бельгийский, это уже оскорбление – «ты ноль, ничтожество».

Учитывая непростой характер Федора, можно с большой долей вероятности предположить, что он использовал оба значения жеста, по принципу «два пишем, два на ум кладем». Да, она ничтожество, потому что снова не смогла выносить ребенка. Потому что снова оказалась несостоятельной в самом главном предназначении женщины. Соня – никто, полнейший ноль, не достойный даже сочувствия. Но она же и молодец: хорошо держится, даже по палате уже скачет, значит, не очень-то и переживает. А может, – хотя Федор, скорее всего, в этом никогда не сознается, – и вовсе теперь избавится от мыслей снова забеременеть.

Соня шагнула от окна и потеряла сознание. Она не видела, как врач приветственно помахал ее мужу, подтверждая, что с его женой все в порядке, затем поднял Соню и перетащил на кровать.

– Вот и ладненько, – услышала она, приходя в сознание. – Теперь твой муж будет думать, что ты в полном порядке: операцию перенесла прекрасно, даже уже ходишь.

– Зачем вам это? Что-то вроде мужской солидарности?

– Почему же «что-то вроде»? Это и есть мужская солидарность. Нас беречь надо! Это вас, баб, немерено. А вот нас, нормальных мужиков, не так уж и много, чтобы разбрасываться и нервы нам выматывать.

В палате, кроме них, никого не было, но прежде чем продолжить говорить, врач воровато оглянулся и наклонился ближе к Соне, обдав ее запахом спиртного:

– Я ведь думаю о твоей семье. Ты бы поосторожнее была с мужем своим. Не ровен час, уведут. Приглядывай за ним. Я специально погнал тебя к окну, хоть это и не положено. Мужики – чтоб ты знала – не любят больных жен. Как увидят, что они квелые, тут же начинают им замену искать, поздоровее да помоложе. Потому как мужик в любом возрасте цену высокую имеет. – Врач снова боязливо огляделся и зашептал Соне в самое ухо: – Хочу тебя вот еще о чем предупредить: вокруг тебя затевается какая-то возня.

– Я не понимаю.

– А тебе и не надо понимать. Просто будь осторожнее и не верь тому, что видишь.

В коридоре послышались голоса, и он быстро отскочил от кровати. Тут же дверь распахнулась, и в палату вплыла дородная роскошная волоокая женщина в белоснежном хорошо подогнанном халате в окружении свиты врачей и медсестер.

– Сергей Денисович? А ты здесь что забыл? – обратилась она к оробевшему доктору.

– Имею полное на это право, Стелла Петровна, – расхрабрился врач. – Я, как-никак, врач-анестезиолог и должен…

– Вот именно – «как-никак»! – оборвала она его на полуслове.

– Но я выполняю, так сказать, свой священный долг.

– Тут и без тебя есть кому присмотреть за пациенткой. К себе иди. Сейчас и до тебя очередь дойдет. Давно уже с тобой надо разобраться, – с угрозой в голосе произнесла Стелла Петровна и так сверкнула на врача карими глазами, что тот пулей вылетел из палаты, оставив после себя легкий аромат парфюма, коньяка и ужасно дорогих сигар: именно так должен пахнуть, как он считал, настоящий мужчина.

– Хорош работничек, с утра уже бельма залил, – возмутилась Стелла Петровна. – И с кем только приходится работать!

Она снисходительно посмотрела на Соню.

– Но ты не переживай, детка, для тебя теперь все позади. Главное – жива осталась. Ох и намучилась я с тобой. Вот подлечишься с годик-другой, а там снова забеременеешь. Только уж в следующий раз никаких волнений – на весь срок беременности ко мне приходи, здесь отлежишься. Тебе сейчас тридцать? Лет шесть-семь в запасе у тебя есть. Теперь спи. Вставать можно будет только завтра утром. А то и послезавтра, там посмотрим. Если что надо, зови медсестру или нянечку… Да, кстати, муж твой заходил.

У Стеллы Петровны от приятных воспоминаний о роскошном импозантном мужчине даже заблестели глаза и порозовели щеки.

– Такой внимательный, обходительный – настоящий джентльмен. – Она с недоумением уставилась на Соню, словно не могла себе представить их парой. – Волнуется за тебя. Спрашивал, какие медикаменты купить. Так я его успокоила: сказала, что у нас есть все необходимое.

– Почему мне так больно?

Соня чувствовала, как боль с новой силой ворвалась в нее, круша все преграды, перехватывая дыхание, раздирая бедное тело на куски. Реагировать хоть как-то на происходящее вокруг не осталось сил.

– Тебе сейчас помогут, потерпи. Галя, сделай обезболивающее, – обратилась Стелла Петровна к медсестре, направляясь к выходу.

Палата опустела. Стараясь не закричать от боли, Соня стиснула зубы. Вернулась медсестра и, заменив на ее животе прогревшуюся солнцем грелку на ледяную, безмолвно удалилась. Соня старалась не думать ни о чем, считая секунды и терпеливо ожидая обещанного укола. Но время шло, а медсестра словно сквозь землю провалилась.

Трясясь от озноба, Соня просунула ладонь между грелкой и животом. Легче не стало. Дикая боль не давала отвлечься ни на мгновение, усиливаясь и подходя к критической точке, когда Соня уже не могла сдерживать стоны. Еще немного, и она закричит во весь голос.

Наконец появилась медсестра с наполненным шприцем и непроницаемым выражением лица. Укол, сделанный ее «тяжелой» рукой, оказался таким болезненным, что только прибавил Соне страданий. Она вцепилась зубами в подушку, надеясь, что лекарство вот-вот подействует. Но тщетно. Боль продолжала усиливаться.

И Соня закричала. Громко, не сдерживаясь.

– Вы что хулиганите?! – прибежала разъяренная медсестра. – Будете так себя вести, мы вас живо выпишем.

– Мне больно!

– Я больше ничем не могу вам помочь. Терпите. Вы же женщина!

В палату вошли соседки, с любопытством прислушиваясь к разговору.

– Сделайте мне еще один укол.

– Я сделала все, что могла. Ждите, должно подействовать, – равнодушно ответила медсестра и, измерив Соню долгим задумчивым взглядом, удалилась.

Соня снова закусила зубами подушку и приготовилась ждать. Соседки по палате недовольно перешептывались, сетуя на то, что поспать в эту ночь удастся вряд ли. А ведь им нужен покой. Другим женщинам тоже не сладко, но они же не ропщут.

– Всем помогает обезболивающее, а ей, видите ли, нет. Подумаешь, цаца какая! Сразу видно – жена богача.

«Если я жена богача, то почему меня не положили в отдельную палату? И неужели трудно сделать еще один обезболивающий укол, чтобы мне так не мучиться?.. Никому я здесь не нужна… Никому… Нигде…» Мысли путались, сплетаясь в безумный клубок единственного желания: поскорее умереть, чтобы ничего не чувствовать. А впереди еще целая ночь нестерпимых пыток души и тела!

За окнами стемнело, в палате выключили свет. Соседки, получив свои порции обезболивающего, обменивались перед сном местными сплетням.

– А вы слышали, что Стеллочка учудила?

– Нет, а что такое?

– Загуляла со своим молоденьким шофером. А жена его заявилась к Стеллочке прямо в ее роскошный кабинет, да и устроила там скандал.

– Да ты что?!

– Точно! Говорят, что даже в соседнем корпусе было слышно. Ее охрана выгнала вон, так она жалобу на нашу Стеллочку накатала. Прямо в управление здравоохранения. И теперь у Стеллочки неприятности.

– Что-то не похоже. Горбатого только могила исправит. По-моему, она теперь на Сонькиного мужа глаз положила.

– С нее станет.

– А может, это брехня, и кто-то распускает слухи из зависти?

– Может. Только мужиков своих лучше подальше от Стеллочки-людоедки держать. Слишком лакомый кусочек.

– Она для них или они для нее?

– Какая разница! Главное – подальше.

– Да хватит вам чушь-то молоть! Спите уже.

Удовлетворенные интересными новостями, затмившими своей романтичностью даже любимые сериалы, женщины тут же провалились в радужные сны, похрапывая и посапывая каждая на свой манер.

Соня изо всех сил зажимала обеими ладонями рот, чтобы сдержать стоны, рвущиеся наружу, и никого не разбудить. Как всегда, она больше думала о других, нежели о себе. Слезы градом катились по лицу, и тени на стене расплывались, принимая причудливые формы. Но вот одна вытянулась до потолка и снова уменьшилась, и Соня с облегчением почувствовала уже знакомый запах коньяка вперемешку с парфюмом и услышала шепот склонившегося к ее уху анестезиолога:

– Возьми таблетки и пей, когда будет плохо. – Он сунул ей в руку пластиковый блистер, и Соня прижала его к груди. – Иначе совсем загнешься. Потому что тебе колют не обезболивающее, а простые витамины. И будь осторожна: у тебя враги не только здесь, но, похоже, и дома.

Тень снова вытянулась и растворилась в темноте, и только полоска мелькнувшего света, оставленная на миг закрываемой дверью, свидетельствовала о том, что в палату кто-то входил.

Соня, ни секунды не раздумывая и изо всех стараясь не шуметь фольгой, вытащила из упаковки две таблетки и сунула в рот, нисколько не сомневаясь, что они принесут облегчение. Да и какая разница, каким образом она избавится от боли – приняв действенное лекарство или умерев от яда? Лишь бы ее тело перестало рвать на части.

Пряча блистер под подушку, Соня уже чувствовала, как приятное тепло разливается по каждой жилочке и боль постепенно отступает. Оказывается, она еще не разучилась испытывать радость. И теперь у Сони, наконец, появилась возможность отдохнуть от губительной для нее действительности.

Перед тем как окончательно погрузиться в целительный сон, она невольно вспомнила о странном анестезиологе и о притче про замерзающего у дороги от холода воробья, на которого, проходя мимо, уронила теплую лепешку корова. Воробей сначала разозлился на корову, но потом пригрелся, ожил и снова весело зачирикал. Его услышала пробегающая рядом голодная кошка. Она поддела воробья лапой, вытаскивая из лепешки, и съела.

Вот уж действительно: не всегда тот, кто наложил на тебя, – твой враг, и не всегда тот, кто тебя из нечистот вытащил, – твой друг. И если тебе тепло и хорошо, то радуйся и не чирикай. А Соня и не чирикает…

Глава 4. Слишком разборчивая невеста

Утром пришла Стелла Петровна и поинтересовалась состоянием пациенток.

– Ах, Стеллочка Петровна! Вы такая заботливая! И что бы мы без вас делали! – щебетали наперебой женщины. – Никто так о нас не хлопочет, как вы. Мы здесь прямо как в лучшем санатории: и лечат, и кормят. Мы ведь у вас всех своих детишек родили. А теперь вы наши женские болячки лечите. И как бы мы без вас обходились? Вы самый лучший женский доктор! Никого лучше вас нет. И такого чудесного роддома тоже больше нет ни в одном другом месте.

Стелла Петровна ласково всем улыбалась и снисходительно принимала похвалы, считая их заслуженными и неоспоримыми. Она подошла к Соне и добродушно поинтересовалась ее самочувствием. Но что-то, таящееся в глубине глаз, пристально разглядывающих Соню, выдавало настороженность и даже удивление.

А может, ей только показалось? Ведь теперь, по наставлению анестезиолога, она должна видеть врагов в каждом. А как же Федор? Соня и ему не должна доверять? Нет, это уж слишком! Здесь врач жестоко ошибся. Не мог не ошибиться! Потому что Федор любит ее. Тогда почему сердце начинает трепетать от дурных предчувствий, когда Соня думает о муже?

Избавление от пыток физических принесло страдания душевные, которые, казалось, только и ждали своего часа, и вот теперь вцепились в нее мертвой хваткой. Как тошно! Как нестерпимо больно и страшно! Вот если бы бабушка была рядом. Но она уже умерла. Остались лишь светлые воспоминания и горечь утраченного счастья, которое у Сони, несомненно, было.

Она закрыла глаза, и услужливое сознание окутало ее ласковой дремой. Сон ли это или Соня и в самом деле вернулась в свою безоблачную юность?

Вот она сидит на завалинке возле их с бабушкой крепкого домика и, не спуская глаз с любимицы-гитары, тихо напевает только что придуманную песню, расчесывая свои прекрасные длинные волосы. Рядом стоит, упираясь стволом в бревенчатую стену, только что аккуратно почищенное и смазанное небольшое охотничье ружьишко, с которым Соня любит прогуляться по лесу, представляя себя амазонкой – этаким символом женской независимости. Никакой дичи она домой, конечно, не приносит, так как стреляет лишь по бумажным мишеням, прикрепленным к деревьям, зато возвращается с грибами, ягодами и вдохновением для творчества.

Бабушка пытливо оглядывает своенравную внучку, старательно хмурится, напуская на себя строгость:

– Скажи, пожалуйста, душа моя Сонечка, сколько это будет еще продолжаться?

– Может, мне уже отрезать эту косу? – пытается Соня увести бабушку от нежеланной темы. – Каждый день трачу на нее по часу, пока расчешу. А когда голову мою – и все три.

– Я тебе отрежу! – тут же поддается на провокацию раскрасневшаяся от возмущения старушка. – Ишь, чего удумала: этакую-то красотищу портить!

– Сейчас в моде короткие волосы.

– А ты никогда за модой не гонись. Когда говорят о моде, мне всегда представляется этакая дама легкого поведения, которая идет к тому, кто больше заплатит.

– Ну, бабушка, ты у меня и фантазерка! Слыхом не слыхивала ничего подобного.

– А потому обещай мне, что всегда будешь беречь свою Ко́сю, – бабушка с детства даже имя для косы придумала – Ко́ся, так любила ее, – и никогда не острижешь!

– Ты о ней так говоришь, словно она мне жизнь должна спасти.

– Ну вот, ты сама и ответила на свой вопрос – для чего тебе коса.

– Чушь! Это ты придумала сейчас, потому что сказать больше нечего.

– Обещай! – потребовала настырная старушка.

– Хорошо-хорошо! Было бы из-за чего спорить. Обещаю: никогда не расстанусь с твоей любимой Косей.

– То-то же! Ты вот не знаешь, а ведь коса служит для накопления силы, как жизненной, так и мистической. Ведь коса – это что? Девичья краса! На Руси как говорили: «Не расплетайте косы до вечерней росы – суженый придет, сам расплетет».

– С тобой все ясно. Опять за рыбу деньги?

– За какую еще рыбу, что ты мелешь? – прикинулась непонятливой старушка.

– За ту самую: снова заведешь надоевшую песню про женихов?

– И заведу! Ты зачем своим ухажерам головы морочишь? Причем всем троим. Уж выбери себе наконец одного, да и выходи за него замуж. Пора. Того и гляди без внуков останусь.

– Да какие твои годы! Нанянчишься еще, успеешь.

– Не у меня годы-то, а у тебя. Это сегодня восемнадцать, а завтра уже…

– У меня с ухажерами проблема: они мне нравятся все.

– Да где же это видано, чтобы у девушки было три жениха?!

Соня рассмеялась, придвинулась к старушке и поцеловала ее в щеку.

– Жених бывает только один – тот, за кого обещала замуж пойти, – заявила Соня назидательным тоном.

– А тебе хоть один предлагал замуж-то?

– Все трое. Только я пока не дала согласия никому. Обещала подумать.

– И кого же из них ты выберешь?

– Никого!

– Это как же так понимать?! – Старушка сняла белый платок с головы и принялась обмахивать им разгоряченное спором лицо. – Нет, уморишь ты меня когда-нибудь своими капризами.

– Разве я виновата, если ни один из троих мне не подходит? У каждого свой недостаток. Вот, например, Толик. Умный, симпатичный, высокий, серьезный. Но такой застенчивый, что… ты еще долго внуков не увидишь.

– Глупости все это! Мужик в постели всегда разберется, что с бабой делать. Он тебе больше всех подходит. А главное – он тебя любит! Мне его тетка рассказывала, что он просто сохнет по тебе, так влюбился.

– Скучный он какой-то.

– А веселый-то всех подряд будет веселить. Так увлечется, что и на тебя веселья не останется. Нет, Толик мне очень нравится. Ветер у него в голове точно не гуляет. Будешь с ним жить, как у Христа за пазухой. И постарше он тебя чуток, всего на четыре года. А это как раз то, что нужно: и на ноги уже встал, и интересы у вас будут общие. Тетка-то его рассказывала, что он квартиру себе в столице купил, теперь вот ремонт хороший делает. Так что ему не до глупостей.

– Душа у меня к нему не лежит.

– Тогда Витюшу выбери – чем не жених? Уверенный в себе такой, знает, чего хочет. Симпатичный к тому же. Сама говорила, что на итальянского актера похож, который тебе очень нравится. Баламут, конечно, маленько, но это только по молодости. А смотри, какой огромный дом в деревне начал строить. Значит, уже заранее думает о семье. Что тут скажешь – умница. Несмотря на то, что младше тебя на четыре года. Да это и неплохо, когда муж молодой. Зачем тебе старый-то? А с молодым ты и сама дольше молодой останешься.

– Бабушка, тебя не туда несет!

– Это тебя все время ветер в голове не туда сдувает. А я свой курс хорошо соблюдаю. Бабушка Витюши вон говорила, что ты их родне очень даже нравишься, и они будут только рады, если вы поженитесь.

– Ты что же это, со всем светом моих кавалеров обсуждаешь?! – сверкнула Соня на бабушку сердитым взглядом.

– Да они сами ко мне с разговорами приходят, – обиделась та. – А ты бы радовалась, что нравишься родне жениховой. Бывает так, что родня мужнина со свету готова сжить молодую невестку. И до того прицепятся, что в конце концов разведут молодых. Вот как бывает. А если ты им сразу по нраву пришлась, они никогда тебя не будут обижать. Сразу примут в свою семью и всегда будут считать, что именно благодаря их умным советам кровиночка Витюша такой счастливый. А в нем-то что тебе не нравится?

– Его фамилия.

– Час от часу не легче! Ничего глупее не слыхала.

– Я никогда не соглашусь носить его фамилию. А он никогда на мне не женится, если я захочу оставить свою девичью, так как будет считать, что я пренебрегла его родом. А уж если его родственники об этом узнают, то я им точно разонравлюсь. Поэтому мы не сможем пожениться.

– Ну допустим, что ты права. А как же тогда Женя? Спокойный, умный, образованный. Выучился на инженера железнодорожного транспорта, теперь в городе работает заместителем начальника вокзала. Будете бесплатно по железной дороге на моря ездить.

– А это-то ты откуда знаешь?

– Сестра его мне рассказала. Уж очень ты ей нравишься. И даже представить себе не можешь, какое это счастье быть по сердцу сестре своего мужа! Была золовка – змеиная головка, а станет для тебя родной сестрой. Чего напыжилась-то? Она тоже ко мне сама с разговорами подошла. Что мне теперь, бегать, что ли, от людей? Так в одной деревне живем – далеко не убежишь. И чем же это, скажи на милость, тебе Женя в мужья не годится?

– Не знаю, сама не пойму. Просто не нравится, и все. Как-то раз мы договорились с ним встретиться на майские праздники, а он не пришел. Так я все праздники и проплакала.

– Может, у него какая причина уважительная была?

– На самом деле он приходил, просто опоздал немного. Только я этого не услышала, так как рыдала от обиды, зарывшись в подушки и наглухо заперев все двери. Он после праздников пришел… а я вдруг поняла, что вся моя любовь к нему перегорела. В слезах я ее утопила, что ли? Теперь ничего к нему не чувствую.

– Вот и не осталось у тебя ни одного жениха!

– Эка невидаль – женихи! А я загляну в твое старинное Зеркало грез и там уж точно найду себе подходящего.

Соня взяла гитару и, коснувшись струн изящными тонкими пальчиками, пропела нежным чистым голосом:

Я разыщу тебя в Зеркале грез,

Ты счастье мое без конца и без края.

В любви волшебных метаморфоз

Найдем мы ключ от земного рая…

Наигрывая только что придуманную мелодию, она задумчиво смотрела вдаль, словно пыталась заглянуть за горизонт.

– В детстве я частенько в него любовалась. Сяду, бывало, перед зеркалом на пол, облокочусь о столик, закрою глаза и начинаю мечтать. Да так и усну. А какие мне сны снились! Будто я летаю и…

– Чушь-то не мели! Тебе с живым человеком семью заводить, а не с выдуманным, каким бы он прекрасным ни казался.

Соня только беззаботно смеялась. Ее переполняли счастье и осознание того, что у нее впереди целая жизнь для исполнения любого желания. Необъяснимая радость с чудесным именем Молодость не помещалась в груди и рвалась наружу, изливаясь на окружающих лучистым светом синих глаз, и Соня снова запела:

Весенний лучик солнца заглянул в окно,

Напомнил, что вставать пора давно.

И изумрудом зелени манят к себе луга,

И церкви белоснежной золотые купола.

Но горизонт зовет в заманчивую даль.

И так настойчиво, что бросить все не жаль.

Там неизведанные страны впереди,

А речка шепчет ласково: «Не уходи!

Любовь твоя и счастье здесь, сейчас.

Так что же смотришь ты, не отрывая глаз,

На призрачные дали? Там сплошной обман

И всяких бед, несчастий бурный океан».

Но речку я не слушаю совсем.

Знать, на ошибках мне учиться, как и всем.

Готова чашу я судьбы испить до дна.

Не мудрено: природа юности и глупости одна.

– Рада, что ты это понимаешь, – сказала бабушка и вновь продолжила свою политику по обустройству личной жизни внучки: – Ну так вот, к подруге моей, бабушке Феклуше, внучатый племянник приехал из-за границы. Она уже несколько раз прибегала спросить: может, мы с тобой к ним в гости сходим? А что? Посидим, познакомимся.

– Чтоб я сама пошла с кем-то знакомиться?! Никогда этому не бывать! За кого ты меня вообще принимаешь? Вы с бабкой Феклушей, похоже, совсем сбрендили, не иначе! – Соня даже отвернулась от бабушки.

– Ты к словам-то зря не цепляйся, – миролюбиво произнесла та. – Не хочешь к ним, так они сами к нам в гости пожалуют.

– А бабушка Феклуша своего племянника сюда притащит на аркане, как упрямого телка? Я уже представляю себе это незабываемое зрелище. Ну все, с меня хватит! Надоели вы мне все со своими женихами.

– Да какого «телка», скажи на милость? Он вон как увидел тебя в продмаге, так сразу и влюбился без памяти, аж голову потерял. Сам подойти не решился, так бабушку Феклушу к нам подослал.

– Я его там не видела.

– Еще бы! Башку небось задрала от гордости, как августейшая особа, так мудрено ли не заметить-то?

– А я и есть августейшая, так как в августе родилась.

– Строишь из себя неприступную крепость, да?

– Что ты опять выдумываешь?

– Ничего я не выдумываю. Феклуша сказала, что ты мимо него как королевна прошла, даже не взглянула. Вот он и оробел. Ты корону-то снимай иногда, а то так и в девках недолго засидеться. Лучше, когда много женихов, есть из кого выбрать. Хуже будет, когда даже отказать станет некому.

– Ну, знаешь! Я тебе не кукла какая-нибудь, чтобы вертеть мной в разные стороны, – потеряла терпение Соня.

И рано утром, пока бабушка досматривала беспокойные сны, собрала вещи и отправилась пешком на железнодорожную станцию в нескольких километрах от деревни.

Скоро она уже ехала в поезде и ужасно жалела, что так бесцеремонно, а главное, безжалостно, обошлась с самым дорогим на свете человеком. Ладно хоть записку оставила, дура несчастная: «Дорогая бабушка! Я уехала в Москву, буду работать и учиться. Остановлюсь у тети Вали, она давно меня к себе зовет. Женихам передай, что замуж я в ближайшем будущем не собираюсь. Пусть поищут себе других невест. Целую. Твоя непутевая внучка Соня»…

Двенадцать лет прошло с тех пор, а было словно вчера и в другом измерении. Счастье Сонино как будто споткнулось на ухабистой, в рытвинах дороге и, повернув назад, исчезло в воспоминаниях чистого и светлого прошлого. Бабушка уже семь лет как умерла. Соня не стала продавать домик в деревне, оставила на память о счастливом беззаботном детстве и лучезарной безоблачной юности. Приезжала редко и ненадолго, только чтобы почувствовать себя вновь свободной и счастливой, передать соседке деньги на ремонт, если вдруг понадобится, да смазать ружьишко, чтобы не заржавело.

А когда вышла замуж, даже мужу не рассказала о своем благословенном райском уголке. Приберегла сокровенную тайну только для себя, не пуская в свое солнечное и радостное прошлое никого. Чтобы не наследили ненароком, не разрушили воспоминаний о счастье, которое и в самом деле у нее когда-то было.

Глава 5. Ты меня правда любишь?

– Иванова, к тебе пришли, – вывел Соню из задумчивости голос санитарки.

«Как странно, – подумала Соня. – В моем гороскопе сказано, что с трудом можно себе представить, чтобы Львица вышла замуж за какого-нибудь Иванова или Сидорова. А если это все-таки случится, то она вряд ли поменяет свою девичью фамилию».

И случилось, и фамилию поменяла. Несмотря на огромное желание оставить свою, красивую – Соболевская. Соня не решилась даже предложить это своему избраннику: выходило так, что, если не нужна его фамилия, значит, не нужен и он сам. А он ей тогда очень был нужен. Соня с первого взгляда влюбилась в остроумного жизнерадостного Федора, душку и украшение любой компании.

А какой он умный и образованный, обходительный и настоящий джентльмен, просто ни в сказке рассказать, ни пером описать. До чего же ладной они были парой: оба высокие, стройные, красивые. Жить бы им да радоваться, что нашли друг друга… Но не заладилось. Что-то пошло не так и не в ту степь. Видимо, сценарий их жизни написан для кого-то другого.

«Почему я вспоминаю о Федоре в прошедшем времени? Он почти не изменился за эти шесть лет. Вот именно – почти». До замужества Соня даже представить не могла, каким он может быть разным: на людях – одним, наедине с ней – совсем другим. Людям повезло с ним гораздо больше.

«Неужели я пытаюсь жить не своей жизнью, потому на меня и валятся горе да беда? Сначала присвоила чужую фамилию, затем чье-то семейное счастье, которое обернулось для меня не пойми чем».

Соня с трудом поднялась, не чувствуя тела, натерпевшегося от боли и теперь словно ватного, как у куклы. Еще три дня назад она лежала пластом, а сегодня уже ходит. Но только ходить ей мало, хочется бежать отсюда куда глаза глядят, лишь бы не видеть этих облупленных стен, свидетелей ее несчастья, не слышать злобствующих соседок по палате.

«Кого там принесло? Никого не хочу видеть!.. А если это Федор? И он заберет меня отсюда, из этого ада!» Выйдя в коридор, она, как могла, прибавила шагу. Голова кружилась от напряжения, боль снова дала о себе знать, не позволяя расслабиться.

В палаты посетителей не пускали, поэтому пришлось преодолеть длинный коридор, прежде чем Соня добралась до приемного покоя. Там ее ожидала коллега по работе, рано состарившаяся бесцветная женщина средних лет с сияющими от счастья глазами, но со скорбным – для соблюдения приличия, разумеется, – выражением лица.

– Софья Михайловна, как вы? Примите мои соболезнования, – затараторила она, жадно ощупывая взглядом попавшую в беду начальницу. – Да вы не переживайте. Какие ваши годы? Родите еще, успеете. Вон у меня дома два спиногрыза. Так замучили своими «дай» да «купи», хоть из дому беги. И муж, еще один спиногрыз, только лысеющий, весь диван лежкой продавил. Все мечтает, дурак старый, как аэроплан купит и летать начнет. Представляете, ни копейки с зарплаты не приносит! Заявил вчера: «На край света бы улетел, лишь бы вас не видеть!» Нет, вы только подумайте: сидит у меня на шее и еще жалуется на неудавшуюся жизнь! Другое дело ваш муж: руководитель самого крупного в нашем Энске завода, такой представительный, да еще писаный красавец. Ведь все наши заводские бабы по нему сохнут и…

– Извините, Вероника Александровна, но я очень неважно себя чувствую, – попыталась избавиться Соня от нежданной посетительницы.

– Да-да, конечно, дорогая, я понимаю!.. Но видите ли, у меня к вам очень деликатное поручение. Мне тут приказ передали. Вы должны с ним ознакомиться и подписать. – И Вероника Александровна гордо вручила Соне лист бумаги.

– Какой еще приказ?

– О вашем увольнении! – счастью Вероники Александровны не было границ.

– С какой стати?!

– Тут такое дело… – замялась посетительница. – В общем, на заводе произошел несчастный случай: молодая девушка попала под кару и сильно покалечилась. А тот молодой человек, что управлял карой, наш ученик. А так как вы – начальник отдела подготовки кадров, то вас и сделали крайней: уволили.

– Но меня уже два месяца нет на работе: сначала я была в отпуске, затем на больничном, а теперь вот здесь. Я-то при чем? Вы же теперь исполняющая обязанности начальника отдела.

– Да-да, конечно! Я и написала объяснительную, как потребовали… Только подпись поставила вашу.

– Вы расписались за меня?!

– Конечно нет! Подпись я поставила свою, но в расшифровке подписи указала вашу фамилию. А отдел кадров не разобрался… Или не захотел разбираться. Поэтому приказ об увольнении на ваше имя.

– Но это же незаконно! Кто подписал приказ?

– Так ваш муж и подписал! – Вероника Александровна просто светилась от переполняющей ее радости.

У Сони закружилась голова. Еще немного – и она свалится в обморок.

– Это какое-то недоразумение, и оно скоро прояснится. Извините, мне нужно идти.

Она резко развернулась и, стараясь не упасть, осчастливив подчиненную еще больше, с выпрямленной спиной и гордо вскинутой головой ринулась прочь, пытаясь не держаться за стены.

«Ну вот, – удовлетворенно думала Вероника Александровна, мстительно глядя вслед удачливой во всем начальнице, – теперь и тебя, королеву, в грязи вываляли: не все же тебе одной-то счастливой быть!»

Заметив оживленно беседующих соседок по палате, Соня свернула к лестнице и спустилась в тихий внутренний дворик роддома. Сюда мало кто приходил, считая его слишком пустынным и скучным.

«Нет, этого не может быть! Это какая-то ошибка. Федор не мог так со мной поступить. Особенно теперь… – Мысли путались в голове, кружились роем и сталкивались между собой, создавая ужасный хаос. Соня в бессилии опустилась на скамью. – Да нет же, просто он подмахнул, не глядя! Нас обоих подставили. Только бы Федор поскорее пришел. Он хозяин завода и не допустит подобной несправедливости, особенно по отношению к своей жене. Сейчас главное – ни о чем не думать».

Так Соня просидела в оцепенении около часа, пока ей не сообщили о новом посетителе. На этот раз это был Федор. Сославшись на плохое самочувствие, Соня умолила медсестру позволить ей встретиться с мужем во дворике. И та нарушила правила – открыла боковую калитку. Но не ради слабой и беспомощной Сони, а чтобы еще раз взглянуть на идеал настоящего мужчины и помечтать о счастье для себя.

Соня вскочила и сделала шаг навстречу мужу.

Выглядел он как обычно. То есть безупречно. Под новым, с иголочки, темно-серым костюмом из дорогой ткани угадывалось крепкое тело, играющее мускулами, а белоснежная рубашка и франтоватый галстук выгодно оттеняли загорелое и хорошо выбритое холеное лицо. Блестящие темные волосы с легкой сединой, придающей ему изысканности, и ухоженные руки с идеальным маникюром говорили о немалом времени, проведенном в салоне красоты. Соня даже не сомневалась, что роскошный педикюр также имел место быть. В свои сорок шесть ее муж выглядел от силы на тридцать пять.

– Почему ты такая бледная? – спросил Федор без приветствия и слегка коснулся губами ее щеки. – Опять ничего не ешь?

Соня ощутила аромат сказочно дорогого парфюма. Она не могла не заметить, что муж нетерпеливо поглядывает на часы: ему снова не до нее, как всегда.

– Ты умеешь меня поддержать.

– Хватит цепляться к словам. Ты же знаешь, как я за тебя волнуюсь.

– Знаю: как никто другой.

Он не намерен продолжать эту бессмысленную словесную перепалку с женой, которая вечно не в духе и сама не знает, чего хочет. Как здравомыслящий человек, Федор считал все ее заморочки выдумками излишне впечатлительной натуры. На самом же деле Соня живет на всем готовом, и у нее нет причин на что-то там жаловаться или быть недовольной.

Любая женщина на ее месте летала бы от счастья. Но только не Соня, которая постоянно ищет каких-то несуществующих трудностей, борется с препятствиями, ею же самой нафантазированными от скуки, и теперь с ними не справляется. Так куда уж ему, рассудительному и расчетливому, понимать хитросплетения беспокойной психики Сони? Он даже и пытаться не станет, пусть сама разбирается со своими надуманными проблемами.

– Скажи, что это неправда!

– Ты о чем?

– Ты знаешь!

– Уже доложили! – Федор недовольно скривился и отвел взгляд.

Соня смотрела на него широко распахнутыми от изумления глазами и не верила. Не верила ни его словам, ни своим глазам. Нет, он не мог так с ней поступить! Только не сейчас, когда на ней живого места нет от боли, а душа разрывается на части от горя. Только не теперь, когда любое неосторожное слово ранит, а равнодушный взгляд уничтожает.

– Я не понимаю: как ты мог?

– Хватит истерить! – разозлился Федор, повышая голос. – Ничего особенного не случилось. Я должен был это сделать.

– Но зачем?! – ошеломленная ответом Соня не спускала с мужа глаз.

– Затем: бей своих, чтобы чужие боялись.

– И твои враги, конечно, сразу же испугались. – Соня беспомощно опустилась на скамью. – Да-да, конечно, испугались. Раз ты даже умирающую от горя жену не пощадил.

– Вот только не надо преувеличивать! Никакая ты не умирающая. Вспомни сама: не успела прийти в себя от наркоза, как уже по палате скакала и ручкой мне в окно махала. Забыла? Не надо из меня делать монстра! И вообще, на заводе и в городе должны знать, что я одинаково справедлив со всеми, невзирая на личности. Человек пострадал, покалечился. И виновный должен быть наказан. Никто теперь не станет думать, что я тебя выгораживаю.

– Да разве я прошу, чтобы ты меня выгораживал? Я представляю, как все на заводе удивились, да и в городе тоже, – задумчиво произнесла Соня, не слушая Федора. – Хотя вряд ли. Твои враги, наверное, со смеху чуть не поумирали. Еще бы: что может быть глупее, чем наказать без вины виноватую? Да еще свою собственную жену! Ну да ладно. Что о них говорить – чужие люди. Но ведь ты ударил по мне. И как больно! А главное – метко! Конечно, промахнуться ты никак не мог. Ведь ты же самый близкий для меня человек.

На Соню словно нашла оторопь: она уже ничего не видела вокруг, ничего не слышала и хотела только одного – чтобы он поскорее ушел.

– Не передергивай. Я найду тебе другую работу. Иначе эти бабы тебя все равно от зависти сожрут. – Федор внимательнее пригляделся к окаменевшей Соне. – Мне не нравится, как ты выглядишь: бледная, неухоженная, с красными глазами… да еще растрепа. Когда ты уже избавишься от своей Коси? Она столько времени у тебя всегда отнимает.

– Но это единственное время, которое я трачу лично на себя, – невольно возразила Соня. – Все остальное я хожу за тобой и за твоими родственниками.

– Скоро ты сама ее захочешь отрезать, так как у тебя не останется на нее ни секунды. Но об этом после. Я вот что пришел тебе сказать… Меня не будет три недели. Может, тебя домой отвезти, пока я здесь?

– Ты уезжаешь?! Бросаешь меня в таком состоянии?!

У Сони перехватило дыхание, словно кто-то цепкий вонзился в горло и безжалостно ее душит.

– Опять начинаешь истерить? Ты меня уже достала своими капризами! Да, я уезжаю. У меня срочная командировка за границу. – При мысли о скором путешествии Федор не смог сдержать довольную улыбку. – Не могу же я упустить такой счастливый случай!

– Четвертый за этот год, – еле выговорила Соня и закрыла лицо ладонями, чувствуя, как предательские слезы все же хлынули из глаз, обжигая щеки.

– И что? Должен же я когда-то отдыхать. И так с этим заводом ни днем ни ночью покоя. Ты против того, чтобы я хотя бы иногда расслаблялся?

– Нет-нет! Конечно нет! Поезжай, – всхлипнула Соня. – Я тут как-нибудь сама.

– Терпеть не могу, когда ты плачешь. Как это у вас, у баб, глаза всегда на мокром месте! Видимо, самый мощный способ, чтобы манипулировать нами, мужиками, да? Так вот, спешу тебя огорчить: этот вопрос уже решен, и ничего изменить нельзя. Да и незачем.

– У меня день рождения через неделю.

– Ну и что? Ты не маленькая девочка, на этот раз обойдешься без моего присутствия. Я тебе подарок привезу.

– Не нужен мне твой подарок.

– Значит, обойдешься без подарка. Прекрати реветь!

– Я не плачу. – Соня отвернулась.

– Вот и хорошо. Тебя обещали выписать в конце следующей недели, то есть в пятницу. А в понедельник приедет Феденька с племянниками. Вот ты их и встретишь. Как положено.

– Так они только недавно у нас были. Да и мне сейчас как-то не до гостей, ты не находишь?

– Они не гости. Феденька – мой родной сын от первого брака, если ты еще не забыла. И у него горе: умерла мать.

– Твоя бывшая умерла?! Но от чего? Нинка всегда была здорова, как…

– Сам еще толком ничего не знаю. Вроде бы отравилась чем-то. Сегодня утром.

– Разве ты не останешься на похороны?

– Нет. Я же сказал: уезжаю в срочную командировку. Похороны в понедельник или во вторник… если не начнется следствие. Будем надеяться, все пройдет гладко.

– Что – «гладко»?

– Если признают, что она умерла из-за неосторожного обращения с ядами. Или решат, что покончила с собой.

Какая чушь! Развеселая жизнь, многочисленные кавалеры разного калибра, пьянки да гулянки – в этом была вся Нинка, любительница острых ощущений. Сорок пять – баба ягодка опять. В нее словно вселился бес. И этим бесом был страх уходящей молодости. Нинка летела по жизни без оглядки, стремясь насладиться оставшимися годками, не желая терять ни единого дня удовольствий… Да вот споткнулась где-то на своем пути.

– Но это тебя не касается. Ты должна думать о Феденьке и мальчиках, которым после похорон нужно будет немного отвлечься.

– А Раиса, сестра твоя, их никак не может отвлечь? Мальчикам сейчас лучше быть с родной матерью, а Феденьке – с любимой тетушкой, чем с ненавистной теткой и теперь уже мачехой. Ты не подумал о том, что твой сын теперь будет в открытую вымещать на мне свою ненависть? Он и так считает меня причиной вашего развода… Что ты молчишь?

– Это я предложил им приехать.

– Ты? Но зачем?!

– Мальчикам нужна женская ласка.

– Моя?! Да я-то здесь при чем?!

– Какая же ты эгоистка – ни о ком не можешь думать, кроме как о себе. А вот я о тебе подумал. Ты мне почти шесть лет морочишь голову с ребенком. И никак не можешь признать, что родить у тебя не получается. Может, хватит экспериментировать? Это уже третья твоя неудача. Надоело! Ты прекрасно знала, что я не хочу детей, и все равно настаивала на своем. И к чему это привело? Теперь тебе нужно остановиться!

Федор говорил твердо, решительно. Словно сваи забивал.

– Уже некогда думать о глупостях, ты понимаешь? Нам нужно вплотную заняться Феденькой. Даже звери, потеряв свое дитя, берут на воспитание чужих и любят их, как своих собственных. У тебя тоже получится. Ты ведь хотела ребенка – теперь он у тебя появился. Вот и займешься его воспитанием. Ты же знаешь, его мать совсем им не интересовалась: он рос как в поле трава. Станешь для него примерной мачехой. Видишь, я даже не требую от тебя занять освободившееся место его матери. Начнешь наконец думать о ближнем, и вся дурь из твоей головы повылетает.

– Воспитанием?! Да кто же начинает воспитывать ребенка в двадцать четыре года?!

– Другого у тебя нет! – разозлился Федор. – Будешь воспитывать того, который есть.

– И ты хочешь бросить своего сына, когда у него такое горе?! – привела Соня последний аргумент в попытке задержать мужа.

– Какая ты все-таки злая и бессердечная женщина! Да я все готов отдать, лишь бы остаться. Но Феденька в первую очередь обвинит в смерти матери меня! Поэтому для него я уже за границей и со мной нет связи. К тому же от этой поездки зависит наше с тобой будущее, которым я не вправе рисковать. Это ты способна думать только о себе, я же думаю – о нас.

– Я все равно не понимаю: почему они не могут остаться с Раисой? – упрямо возразила Соня.

– Раиса будет заниматься похоронами, затем уедет в санаторий, путевку я ей уже купил… Ей вообще лучше на какое-то время покинуть город. Мало ли что.

Соня вдруг вспомнила случайно подслушанный разговор Федора с сестрой, когда он подарил сыну винтовку для спортивно-тренировочной стрельбы.

– Ты это зря, – выговаривала Раиса брату. – У мужика с оружием в руках совсем по-другому мозги работают, чем у всех остальных людей.

– Тебе-то это откуда известно? – рассмеялся Федор.

– Оттуда! Даже я, женщина, смотрю иногда на какого-нибудь своего кровного врага и думаю: «Было бы у меня оружие, пристрелила бы гада! Или гадину… Например, твою Нинку…»

Неужели это дело рук Раисы?!

– Ты думаешь, она как-то причастна к смерти твоей бывшей?!

– Я тебе этого не говорил, сама выдумала. Как бы там ни было, мальчиков я оставляю на твоей совести. Уясни сейчас для себя главное: так надо! Может, когда-нибудь я открою тебе всю правду, но не сейчас.

Соня взглянула на мужа и увидела в его глазах такую непоколебимую категоричность, против которой не отважился бы пойти ни один смертный. Федор рвался в эту командировку, как будто от нее зависела его жизнь.

А как же она, Соня? Кто поможет не сойти с ума от горя ей? Муж оказался настолько слаб, что сам нуждался в ее поддержке. И рассчитывать Соня теперь могла только на себя. Да где же силы-то взять на жизнь, которая снова так бессовестно обманула?! Развернутая мужем перспектива ее дальнейшего существования показалась Соне настолько чудовищной, что ослабленная психика не выдержала: перед глазами все поплыло, и она потеряла сознание.

Федор поднял жену на руки и отнес в приемный покой. Затем, не дожидаясь, пока Соня придет в себя, покинул здание роддома.

Глава 6. Как бы замужем не пропасть

Пробуждение Сони было мрачным и безрадостным.

– Смотри, кажется, оклемалась, – шептала одна соседка другой.

– Ишь, фифа выискалась: в обмороки она падает, когда к ней такой шикарный муж приходит! – поддержала другая.

– Это она им так управляет, не иначе.

– Ей бы такого, как наши, живо бы отучилась притворяться.

– Точно! С жиру баба бесится.

Неужели ей придется слушать этих злобных теток еще неделю? Боли стали терпимее, но теперь Соню изматывала своей суровой правдой тоска: зачем продолжать семейную жизнь, если мужу не понять ее страданий, если ему чужды ее желания, надежды? Ведь любовь – это не тогда, когда двое смотрят друг на друга, а когда оба смотрят в одну сторону.

А смотрит ли она сама туда, куда направлен взор мужа – на его единственного сына, без которого Федор и жизни себе не представляет? Конечно нет! Даже наоборот, именно Феденьку Соня считает причиной всех их семейных неурядиц. Вот то-то и оно!

Но с ней-то как раз все понятно – не хочет делить любовь мужа с его сыном. А что происходит с самим Федором? Почему он уезжает? Казалось бы, раз так безумно любит сына, то и должен остаться, чтобы утешить его в горе. Вот только жизнь устроена гораздо сложнее, чем представляется: что горе для одного, для другого – счастье. Потому Федор и убегает от опасности, как трусливый заяц, скрывается с глаз Феденьки, чтобы ненароком не выявить перед ним свою радость избавления от ненавистной Нинки, которая препятствовала его проживанию с сыном.

Соня не смогла подавить тяжелого вздоха. Даже когда Феденьки не было рядом, он незримо присутствовал в их семейной жизни. А те пять лет, что он учился за границей, его с успехом заменяла Раиса, которая наведывалась к ним в гости со всем своим семейством каждую неделю. И все же это не было таким бременем, как появление Феденьки. Уже год как он приезжает с ними вместе и устраивает Соне всякие каверзы, чтобы внести в ее семью желанную для него сумятицу. На это Феденька большой искусник.

После очередной удавшейся ловушки, в которую Соня неизменно попадает, он стоит рядом и наслаждается ее унижением и страданиями, когда разъяренный отец нависает над съежившейся от страха молодой женой, словно грозовая туча, и мечет в нее молнии обвинений, угроз и обещаний расправы: «Да я тебя прямо за домом в землю живьем закопаю, если ты еще хоть раз только косо взглянешь на моего сына!» Насладившись умело разожженным костром ненависти в семье отца, Феденька героем возвращается к матери, чтобы скоро вернуться вновь.

Неужели она ошиблась с выбором, и все, что с ней происходит, – не более чем расплата за ее роковую ошибку? Но ведь Соня была уверена, что поступает правильно, когда выходила замуж за Федора. Ей тогда все женщины завидовали, да они и сейчас завидуют при одном только взгляде на Федора: представительный, всегда жизнерадостный и улыбающийся, приветливый и обходительный, с отличными манерами, а какой умный!

Одним словом – настоящий мужчина, ослепительная и неосуществимая мечта любой женщины. И совсем не важно, что он старше ее на пятнадцать лет. Значит, опытнее и мудрее. А то, что у Федора сын от первого брака, за которого он готов уничтожить любого, так это тоже хорошо – значит, и их общего ребенка станет любить также сильно. И все вроде бы она рассчитала верно. А оказалось – как ошиблась!

На следующий же день после свадьбы Федор заявил:

– Только не думай, что я буду носить тебя на руках. Все вы одинаковы и одним миром мазаны. На вид – королева, копнешь глубже – сплошная гниль.

– Тогда зачем ты на мне женился? – растерялась Соня.

– Потому что ты чище остальных.

– И на том спасибо! Значит, ты совсем не любишь меня?

– Если бы не любил, не женился. Но только ты не очень надейся, что я буду тебя баловать: ученый уже.

Соню как будто швырнули с небес на землю. Она даже не знала, как реагировать на его слова: как на шутку или как на чудовищное откровение? Это он потому так говорит, рассуждала Соня, что жена его гуляла от него со всеми подряд. Вот Федор и озлобился на всех женщин.

«Ничего, я отогрею мужа своей лаской и любовью, – самонадеянно думала она. – Вот он увидит, какая я идеальная жена, и не будет больше прятаться от меня, как улитка, в свою раковину недоверия и прошлого неудачного опыта семейной жизни».

Однако семейная жизнь с каждым днем все больше удивляла и огорчала Соню. Мелочность Федора могла сравниться только с его занудливостью. Как Соня ни старалась ему угодить, он непременно находил в ее словах и действиях какой-нибудь изъян, за который хватался как за спасительную соломинку и начинал долбить жену, словно дятел, доводя ее до слез и истерики. И только тогда оставлял Соню в покое, удовлетворенный проведенным «учением молодой и неразумной жены». Сам же прямо на глазах расцветал: румянец во все щеки, энергия, брызжущая из сияющих глаз, приподнятое настроение, как от крупного выигрыша.

А вот с Соней творилось что-то невообразимое. Она чувствовала полный упадок сил, которых и так ни на что не хватало, а тут и вовсе еле ходила, физически и духовно опустошенная. Глаза мутились непрошеными слезами, остановить которые Соня была не в силах, а нервы трепетали словно разодранные лоскуты на ветру.

Однажды она случайно услышала разговор Федора с его другом, восхищающимся молоденькой и хорошенькой Соней.

– Не такая уж она и молодая, – возражал он другу. – Просто выглядит молодо.

– Старый ты пень! – рассмеялся друг. – Тебе такая красавица да умница попалась, а ты еще выкобениваешься – судьбу свою дразнишь. Живи да радуйся! Это не твоя бывшая Нинка, которая после развлекаловок с целой футбольной командой умудрилась женить тебя на себе, да и потом никак не могла усмирить свою блудливую плоть. Или ты скучаешь по ней?

– Скажешь тоже! – возмутился Федор. – Хорошо, что вовремя развелся. Иначе бы убил эту тварь!

– А вот я со своей никак не могу развестись, потому что по расчету женился. На ней и на ее папе-банкире. Теперь вот живу в роскоши, практически на всем готовом. Только на душе иногда такая тоска, что приходится на стороне искать то, чего нет у жены: красоты, сексуальности, нежности и многого еще, о чем словами не скажешь. И все равно я жене благодарен. Ей и ее отцу, который дал мне все, что смог: богатство, должность, власть. А это – согласись – совсем не мало. Жена хоть и не красавица, но умница, двух сыновей мне родила. Значит, любит.

– У меня сын уже есть.

– Ну ты и эгоист! У тебя-то есть, а ей тоже ребенка хочется.

– Кто же виноват, что у нее не получается?

– Ты и виноват. Потому что не можешь ей соответствующих условий создать. Не зря же она теряет их одного за другим.

– Это ее проблемы.

– Да любишь ли ты жену-то?! – поразился друг.

– Так люблю, что убить готов от ревности.

– Ну ты даешь! А что, есть основания?

– Были бы – давно убил.

– Тебе, мужик, лечиться надо. Одну убил бы за то, что гулящая, другую – за то, что чуть ли не святая. Слушай, а может, все эти твои метания из-за того, что ты считаешь себя недостойным ее?

– Мне не нравится этот разговор.

– Что ж, извини! Только помни: от добра – добра не ищут.

И сколько еще таких разговоров Соня уже осознанно подслушала. Иначе бы совсем в дурочках ходила и блаженно верила, что все в ее жизни как у людей.

– Брось ее, – уговаривала Федора Раиса, когда наведывалась к ним в гости. – Зачем тебе эта простушка? Ты ее хоть и из Москвы привез, а она как была деревней, так деревней и осталась.

– А зачем мне избалованная столичная?

– И охота же тебе с Сонькой нервы мотать? Да мы тебе здесь гораздо лучше найдем. Вон у меня какая отличная подруга, без всяких творческих тараканов в голове. И не гулящая, как твоя бывшая. Будешь жить с ней и горя никакого не знать. Жизнь-то вон какая короткая. Не все мужики доживают до старости. Уж очень ты моей подруге нравишься. Она и Феденьку нашего будет любить.

У Сони от услышанного бешено колотилось сердце. «Может, Федор другой-то любви и не знал никогда? – снова жалела она мужа. – Вот поживем немного, он и оттает».

Но оттаивать Федор не собирался. Скандалы и занудные выяснения отношений продолжались. Деятельная и хитрая Раиса постоянно находила причины, чтобы вмешаться в семейную жизнь брата, ловко и умело подливая масло в огонь его страстей. Она намекала Федору на крамольные мысли, которые Соня якобы держит в голове. Зная самые больные места любимого брата, Раиса метко вонзала в них острые стрелы недоверия и сомнений: а вдруг Соня захочет бросить мужа, который намного старше ее? Или ей вожжа под хвост попадет, и она – как его бывшая жена Нинка – кинется изменять ему направо и налево, а потом еще и попытается отсудить у него нажитое непосильным трудом?

– Зря ты ее балуешь: закрываешь глаза на ее увлечение, – выговаривала Раиса брату.

– Да пусть тешится своими стишатами. Как ребенок любимыми игрушками, хоть и неказистыми.

– Лучше бы и их отобрать. Не такие уж они и невинные, эти ее фантазии. Желательно сразу пресекать подобное словоблудие.

– И с чем она останется – с заботами о муже и его родственниках?

– Почему бы и нет? Настоящая женщина должна в первую очередь думать о своей семье. Вот и пусть думает, как ей предписано природой.

Напев как-то брату про всех чертей, что водятся в тихом омуте загадочной творческой души его молодой жены, Раиса предъявила в качестве неоспоримых доказательств украденные у Сони стихи.

– Что это? Стихи? Интересно-интересно. – Федор пробежал глазами по строчкам и удивленно уставился на Соню: – И что сие означает?

Он прочитал еще раз, но уже вслух:

Душа, готовая к полету,

У края пропасти застыла.

И жаждет обрести свободу,

Но страх сковал. И все постыло!

Заложница несбыточных мечтаний,

Укутана в любви мантилью.

А цепи тянут в бездну мирозданий

И не взлететь – подрезаны ей крылья.

– Так-так! И далеко ли ты, курица, лететь собралась? – багровея в гневе, набросился Федор на растерявшуюся Соню. – Уж не на развод ли решила подать после стольких лет совместной жизни?

Его распирало от ненависти, а бешеный взгляд пробивал любую защиту. Федор смотрел то на лист бумаги в дрожащих от ярости руках, то на Соню, словно решая, с кого начать расправу.

– Намекаешь на то, что это тебе жизнь со мной опостылела? Ах вот, значит, как! Значит, вот ты о чем мечтаешь – о любви! – Федор в клочья разорвал лист и бросил обрывки в лицо Сони. – А моей любви тебе уже недостаточно?!

Он скалой навис над ней, и она съежилась до пылинки под его башмаками. Неодолимое желание ударить разрывало Федору мозг, и он даже замахнулся, но рука замерла перед побледневшим лицом зажмурившейся Сони. Стоя вплотную со стиснутыми до боли кулаками и побелевшими от напряжения костяшками пальцев, он боролся с диким желанием наброситься на жену и растоптать в зародыше любую вольность в ее мыслях.

Тогда он сдержался. Не посмел ударить. Видимо, испугался разрушить счастье, которое, несомненно, присутствовало в его жизни и которое во что бы то ни стало нужно было сохранить. Всю злость выместил на двери, попавшейся на пути, когда в бешенстве выбегал из комнаты. Проломленная ударом ноги насквозь, она с грохотом ударилась о стену и сорвалась с петель.

Если бы Федор знал, что ему вдогонку уже неслись строки продолжения стихотворения, рождающиеся в бунтарском сознании Сони, не миновать ей расправы. Он непременно счел бы их предупреждением о надвигающейся опасности:

Желание летать не остановят ни угрозы,

Ни чьи-то действия, жестокие в пылу.

Пролью над крыльями утраченными слезы

И тут же оседлаю ведьмину метлу.

Соня, конечно, не ангел, но и не стерва же, в конце-то концов! Хотя другая, менее терпеливая или более хитрая, давно бы уже как-нибудь избавилась от разрушающих ее семью наездов или, на худой конец, бросила мужа вместе с его невыносимыми родственниками. А она почему-то терпит, приспосабливается. Да потому что понимает: кто за семейное счастье борется, к тому оно и клонится. Вот только что-то пока не видно, чтобы клонилось, как она ни старается. Значит, мало старается!

Когда Соня выходила замуж за Федора, то и предположить не могла, что выходит также – о ужас! – и за всех его родственников. И в первую очередь за его сына Феденьку, этого великовозрастного детину, которого до сих пор называют уменьшительно-ласкательным именем. За готовую сжить ее со света Раису, пышущую здоровьем золовку. Как странно, она старше Сони всего на три года, а кажется, что на все тридцать три: въедливая, постоянно ворчащая, как старая бабка, недовольная своими, чужими, погодой и всей неустроенной жизнью. Вышла также за мужа Раисы, любителя выпить и пристающего к Соне со своими откровениями, за их несносных детей, устраивающих в доме такой кавардак, что приходилось несколько дней отдраивать от жвачек полы и отмывать от рисунков стены.

В этом браке Соня совсем потеряла себя, остро чувствуя, что постоянно вынуждена подчиняться чужой воле.

Последний приезд родственников и вовсе закончился для Сони катастрофой. Всю неделю пребывания гостей в доме Федор придирался к жене, выказывая недовольство ее недостаточно почтительным и подобострастным отношением к близким ему людям. Изнемогающая от плохого самочувствия Соня, которая с раннего утра до позднего вечера стояла у плиты, чтобы накормить прожорливую компанию, практически не выходившую из-за стола, лишь молчала и с нетерпением ожидала отъезда «дорогих» гостей. Наконец этот долгожданный день наступил.

После обильного утреннего застолья гости засобирались в дорогу, и Федор намеревался развезти их по домам. Они тоже жили в Энске, но в разных его концах. Гости остались бы в этом роскошном доме навечно, если бы Федор разрешил, и навели бы здесь свои драконовские порядки. Но он почему-то был против этого и уверял Раису, что лучше жить раздельно, чтобы особо не надоедать друг другу.

Феденьки это не касалось, так как тот сам упорно отказывался переезжать к отцу. Слишком любил мать и не желал расставаться с ней ни на минуту. Федор, как обычно, считал себя кругом виноватым: и в том, что не желает жить с сестрой, и в том, что не может сделать единственного сына счастливым. Он просто сочился этим чувством вины и не находил себе покоя ни днем ни ночью.

Как Соня ни пыталась скрыть недомогание, золовка на прощанье не утерпела и вонзила в нее свое змеиное жало ненависти:

– Неужто опять забеременела? Да кому он нужен, этот твой выродок?!

Соню бросило в жар от злых слов. Она схватилась за горло и выбежала во двор, где росли могучие сосны. Прижалась щекой к шершавому стволу, словно ища защиты, и так простояла, пока гости не высыпали во двор, вытаскивая многочисленные сумки и баулы с дорогими подарками, без которых Федор никогда их не отпускал. Соне казалось, что этими подарками он невольно откупается от родственников, перед которыми испытывает стыд, особенно перед Феденькой, за то что не может или не хочет посадить их себе на голову и обеспечивать всю оставшуюся жизнь.

– Никак не дождешься, когда они уедут? – злобно прошипел неслышно подошедший сзади Федор, и Соня вздрогнула от испуга.

Она обернулась и увидела, как приоткрыл рот, напрягая слух, стоящий на крыльце Феденька, чтобы не пропустить ни одно слово упрека, брошенное отцом молодой жене.

– Ничего, вот провожу их, мы с тобой еще потолкуем на эту тему! – Федор до хруста сжал крепкие кулаки-кувалды.

Соня заметила вороватый взгляд Феденьки и счастливую мстительную улыбку: получила по заслугам и еще сегодня получишь!

– Приезжайте к нам еще, мы всегда вам рады! – распинался Федор перед гостями, разыгрывая добродушного и гостеприимного хозяина.

Соню это всегда удивляло: зачем кого-то из себя разыгрывать, если ты и в самом деле добродушный и гостеприимный, и не только для своих родственников, но для каждого, переступившего порог их дома? Но потом поняла, что этим Федор старается сгладить перед родственниками ее, Сонины, промахи с недомоганиями, нежеланием быть для них преданным до кончика хвоста песиком, каким старательно показывал себя сам Федор.

– Непременно приедем! – в тон ему вторила Раиса. – Ну, до свидания, родственница. До скорого! – с усмешкой произнесла она, глядя прямо в глаза Сони, и той вдруг показалось, что золовка подмигнула ей.

«И в самом деле, золовка – змеиная головка», – невольно пронеслось в голове. Соня затравленно смотрела на Раису и понимала, что та сосредоточила в своих руках все нити, за которые непрестанно и уверенно дергает мужчин своего рода. Как жестокий и злобный кукловод, Раиса не позволяла и намека вольности своим бесхребетным и слабодушным марионеткам.

Компания уселась в роскошный внедорожник, который наконец исчез из поля зрения Сони. Она облегченно вздохнула, освободившись от непосильной обязанности принимать ненавидящих ее гостей, и устало присела на скамью под сосной.

В тот же миг невыносимо острая боль внизу живота словно клещами вцепилась в Соню, раздирая бедное тело на части и пытаясь уничтожить, выдрать из чрева маленький и беспомощный зародыш человеческой жизни.

Задыхаясь от боли, Соня увидела струйку крови под ногами и провалилась в спасительное небытие, мгновенно избавляющее от всех проблем. Нет больше невыносимых телесных и душевных страданий, нет бесконечных страхов и сожалений о бесцельности жизни, избавлена даже от потери рассудка и от самой жизни, с которой, будь она в сознании, рассталась бы сейчас, не раздумывая.

И только проходившая мимо соседка, услышавшая истошный вой дворовой цепной собаки Марты и заглянувшая на всякий случай в приоткрытые ворота, помогла выжить Соне, вызвав «Скорую».

Глава 7. Таинственный гость

Наконец-то она дома. Лежа на широкой кровати и раскинув руки, Соня впитывает нежность и ласку тонкого шелкового постельного белья, испытывая почти чувственное наслаждение. Тишина и покой окутывают тело и душу неизъяснимой благодатью. И все это в ближайшие дни будет у нее отнято родственниками мужа, ненавидящими Соню так откровенно, что становится страшно. Только никакой защиты от мужа она не дождется, Федор всегда на их стороне.

А что делать ей, чтобы не сойти с ума от осознания своей никчемности? Что делать ей, несчастной, для которой дальнейшее существование потеряло всякий смысл?

Горький ком предательски подкатывает к горлу, а голову словно сковывает железный обруч. Откуда это невыносимое и пугающее понимание бесполезности жизни? Как будто внутри что-то оборвалось, умерло. Обруч все сильнее сжимает виски, Соня уже задыхается от нестерпимой боли.

Это невыносимо! Соня не выдерживает и кричит что есть мочи, заходясь в истерике и обливаясь градом невыплаканных слез. Она набрасывается с кулаками на подушки, в ярости разрывает шелковые покрывала. Но боль лишь усиливается. Соня вскакивает с кровати и бежит в гостиную к хрустальной горке. Дорогой антикварный сервиз разлетается фарфоровыми брызгами во все стороны, разбиваясь о стены, пол.

Так Соня избавляется от прошлого с вынужденной операцией, которая была необходима, как уверяли врачи, чтобы спасти ей жизнь, тогда как о ребенке даже никто не вспомнил – он умер прямо в ее взбунтовавшейся плоти. Этими горючими слезами она вымывает слабость, которая мешает ей жить, думать, принимать правильные решения. Мучительно ищет выход, чтобы задержаться на этом свете. А еще бросает вызов судьбе, которая пытается раздавить Соню как букашку!

Неизвестно, сколько бы она еще бушевала – может, до тех пор, пока не довела бы себя до сумасшествия, – но вдруг услышала дикий вой Марты. «Боже мой, что я творю! До смерти напугала бедную собаку», – невольно подумала Соня и, как ни странно, тут же успокоилась.

Она выбежала во двор и принялась обнимать и гладить дрожащую от страха Марту.

– Ну что ты так разволновалась, Марта, девочка моя? – уговаривала она собаку. – Успокойся, моя хорошая. У нас с тобой все просто замечательно, правда? Мы с тобой справимся с любыми бедами и несчастьями, да? Ты ж моя умница! Ты ж моя красавица!

Собака перестала выть, готовая поверить любому слову хозяйки, и жалась к Соне, пытаясь лизнуть ее в лицо.

– Сейчас мы с тобой вкусненько покушаем и будем укладываться на боковую. Ведь завтра у меня день рождения, ты не забыла? И у нас еще куча всяких дел, которые нужно переделать до банкета. А банкет мы с тобой устроим прямо здесь, в саду. Ты как, не против шашлычков? – Марта радостно завиляла хвостом. – Какие же мы с тобой обе любительницы мяска! Да?

Соня накормила собаку, что-то пожевала сама. Затем отправилась в свою спальню с персональной ванной комнатой, оборудованной и джакузи, и душевой кабиной, благодаря чему у Сони всегда есть возможность выбрать между двумя удовольствиями. Приняв душ и распустив мокрые блестящие волосы по плечам и спине, она завернулась в белоснежную махровую простыню и принялась за малиново-мятный чай с ароматным медом. Так как сил совсем не осталось, легла спать с мокрой гривой. Поддавшись окутавшей истоме, заснула глубоким сном без сновидений.

Утро Соня встретила отличным настроением. Она твердо помнила бабушкины наставления о том, что свой День рождения обижать нельзя ни в коем случае. Иначе он сам на нее обидится, и тогда ей несдобровать.

Она никогда прежде не приглашала для уборки просторного дома в восемь комнат с огромной кухней-столовой и вместительной гостиной работников сервиса и справлялась с домашними делами сама – этакая бедная Золушка, загруженная непосильной работой. Будь она дочерью богатых родителей, привыкшей к достатку и живущей без материальных проблем, Соня решила бы все вопросы с помощью банковской карты. Но бабушкина пенсия никакого отношения к достатку не имела. Даже когда появился этот самый достаток, Соня по-прежнему оставалась Золушкой… Потому что Федору так было удобно.

Она вообще не помнит, чтобы он когда-нибудь за что-то ее хвалил. На то она и Золушка, а чистота и порядок в доме – ее обязанность. И никогда ей не стать ни Принцессой, ни Королевной, пока таковой не захочет сделать ее муж. А Федор не захочет. И не потому, что не любит, а потому, что боится избаловать и тем самым испортить жену. Нашел за кого бояться!

Но сегодня ее день, и она вольна делать все, что ей заблагорассудится. Главное – никто не помешает! Она пригласила целую команду специалистов из клининговой компании, и уже через три часа генеральная уборка дома была закончена. Довольная Соня прошлась по комнатам, любуясь сияющими роскошными полами, вдыхая свежесть и чистоту отмытого и хорошо проветренного дома.

Она бы, конечно, прибралась лучше. Но подарок есть подарок, а дареному коню, как известно, в рот не заглядывают. Сегодня у Сони настоящий праздник! Она и силы сохранила, чтобы как следует отметить свой праздник, и… даже Феденька на этот раз отсутствует – а это еще один роскошный подарок! Наверняка рвет и мечет, так как не удалось в этот раз испоганить ее единственный личный праздник в году!

Соне вдруг стало стыдно, и снова она почувствовала себя виноватой. Просто наваждение какое-то! Может, Соня виновата уже потому, что родилась? Нет-нет, не дождутся! Долой все страхи и даже самое маленькое, самое, казалось бы, безобидное чувство вины! Да здравствует ее День рождения! Да здравствует она сама!

На этот раз Соня даже к плите не подойдет, а закажет праздничный ужин в лучшем ресторане города. Сказано – сделано. Через два часа роскошный стол, накрытый официантами в садовой беседке, увитой виноградом и окруженной розовыми кустами, ломился от яств: нежные и ароматные шашлыки из баранины и свинины, осетрина по-царски, всевозможные салаты, закуски, канапе, желе и десерты, а также ее любимое изысканное игристое вино.

Соня восседала одна во главе стола, наслаждаясь необыкновенно вкусной едой и стараясь попробовать понемногу каждое обворожительное на вид блюдо. Возле своей будки с удовольствием поедала шашлыки счастливая донельзя Марта. Вокруг заливисто распевали птицы, а любопытные белки, набравшись то ли храбрости, то ли наглости, таскали со стола еду. Соня желала себе здоровья, исполнения желаний, счастья в личной жизни и запивала тосты терпким вином. Она была почти счастлива. Такого чудесного и необычного Дня рождения у нее еще не было.

Насладившись едой, решила попробовать фруктовый торт, напоминающий великолепную ярко-оранжевую розу. Соня зажгла маленькие свечки на торте – ровно тридцать – и перед тем, как задуть их, загадала желание: когда-нибудь в ее жизни появится мужчина, признается ей в любви и споет прекрасную песню, самыми простыми словами выражающую жизнь, о которой мечтает каждая женщина.

Эту песню Юрия Визбора Соня иногда напевала для себя сама, но ей так хотелось услышать ее от любимого. И Федор здесь был ни при чем. Потому что это всего лишь мечта. Мечта о любви и счастье, в которую Соня не пустит никого постороннего.

Она взяла гитару, виртуозно проиграла мелодичное вступление и запела:

Ты у меня одна,

Словно в ночи луна,

Словно в степи сосна,

Словно в году весна.

Нету другой такой

Ни за какой рекой,

Нет за туманами,

Дальними странами…

Допев песню до конца, задумчиво принялась перебирать струны гитары. Вот и закончился праздник. Когда ей еще удастся посидеть так свободно, ни перед кем не отчитываясь? Это сегодня и завтра она делает то, что хочет. А послезавтра…

Соня вздохнула и, подняв глаза, вздрогнула от неожиданности.

Прямо перед ней на ветке высоченной сосны недвижно сидел огромный черный ворон. Размеры грозной птицы поражали воображение: этот гигант был втрое крупнее обычной серой городской вороны. Никогда прежде Соне не приходилось видеть столь крупной особи. Ворон не спускал с нее зорких глаз, поблескивающих словно бусины черного жемчуга, и Соне казалось, что от обуявшего ее страха она перестала дышать. Длинный мощный клюв, цепкие когтистые лапы, иссиня-черные с зеленоватым отливом перья – им невозможно было не залюбоваться, и Соня смотрела на него во все глаза, боясь шелохнуться.

«Клюнет раз – и сразу убьет! – подумала она и украдкой скосила глаза на Марту, которая спокойно лежала возле будки и мирно спала, поскуливая во сне и вздрагивая. Соня перевела взгляд на ворона, тот словно окаменел на ветке. – А когти-то до чего страшные! Вот уж не отпустит, если вцепится! И чего он сюда притащился?.. В гости, что ли? – попыталась Соня сострить, но ей было совсем не до смеха. – Если я немедленно что-то не предприму, мы так и будем сидеть до темноты. А что потом? Даже жутко себе представить!»

– Тебе чего? – спросила она и удивилась своей смелости.

Ворон даже не шелохнулся.

– Ты кто? – расхрабрилась не иначе как от излишне выпитого Соня.

– Ты кто? – вторил неожиданно ворон четким и ясным голосом с той же вопросительной интонацией.

«Ну все, – подумала Соня, – приехали! Вот уже и всякая чертовщина мерещится. И зачем я так напилась!»

Марта, заслышав чужой голос, недоуменно подняла голову, прислушиваясь, затем вскочила, словно опомнившись, и принялась лаять, не видя ворона, скрытого от нее густыми ветками сосны. Она рвалась с цепи к беседке как сумасшедшая, пытаясь защитить хозяйку от невидимого врага.

– Марта, молчать! – вымолвила еле живая от страха Соня.

– Марта, молчать! – приказным тоном гаркнул ворон.

И случилось чудо: собака тут же успокоилась и медленно побрела к будке.

– Я Карлуша, – раздался отчетливый, без шепелявости и скороговорки, свойственной попугаям, голос.

Соня быстро заморгала, словно ей в глаз попала соринка: вот и слезы на подходе. И что – теперь она разревется? Чего ради-то? Ворон, похоже, совсем не собирается на нее нападать, даже пытается познакомиться. Вот то-то и оно! А такого же не может быть!

– Я Карлуша, – не дождавшись ответа, упрямо повторил ворон, не желая отступать от своих намерений.

– Очень приятно, – пролепетала Соня осипшим голосом. – А я – Соня, – посчитала она своим долгом тоже представиться, чтобы не разозлить незваного гостя.

Ворон закрутил головой, произнес что-то нечленораздельное, видимо, пытаясь выговорить ее имя.

– Соня, – повторила она.

– Соня, – произнес ворон, словно запоминая. – Как дела?

– Да вот, – с трудом разлепила уста пораженная вопросом Соня, – сидим с Мартой… плюшками балуемся, – неожиданно для себя брякнула она.

Что она мелет, какими еще плюшками!

– То есть я хотела сказать… шашлычками балуемся. Из баранины. И из свинины тоже. У меня сегодня день рождения, – прерывающимся от волнения подобострастным голосом отчиталась Соня, у которой от страха кинулись по спине врассыпную мурашки.

Она в любой момент могла разрыдаться и убежать, но опасалась, что ворон кинется на нее сзади.

– Вот, угощайтесь… чем Бог послал.

Дрожащими руками она подвинула к ворону овальное металлическое блюдо с шашлыками и тут же отдернула руки, пряча их под мышки.

– Ну что же вы, ешьте! Это очень вкусно. Хоть и остыло уже.

«Я, наверное, схожу с ума! Нет, мы с Мартой на пару сходим: я приглашаю ворона за стол, а она беспрекословно его слушается».

Ворон не заставил себя упрашивать и, взмахнув могучими крепкими крыльями, плавно опустился на край стола, обдав Соню потоком нагретого за день солнцем воздуха. Она с трудом сдержалась, чтобы не шарахнуться в сторону, только на мгновение закрыла глаза. Марта тут же вскочила и рванула к ворону, но цепь сдержала ее желание разорвать незнакомца в клочья. Ворон же спокойно повернул голову к собаке и грозно рявкнул:

– Марта, молчать!

Та мгновенно успокоилась и потрусила к будке, благоразумно делая вид, что это у нее вырвалось случайно.

Ворон принялся за трапезу. Соня старалась не двигаться, украдкой наблюдая, с какой жадностью ворон поглощает еду, она даже дышать боялась, чтобы не перетянуть его внимание на себя. Съев с блюда все мясо, ворон, словно раздумывая, по краю стола, свободному от еды, медленно направился к Соне.

Если бы у нее не отказали ноги, ее из беседки давно бы как ветром сдуло. Соня закрыла глаза и приготовилась к худшему. Она даже крикнуть не могла, у нее словно ком застрял в горле. Ворон подошел и топтался рядом, словно чего-то ожидая. Соня поняла: он ждет, пока она откроет глаза. Но зачем? Чтобы их выклевать? Но не сидеть же так до ночи?

Соня все же решилась взглянуть на ворона и, чтобы хоть как-то защититься, подняла руку, чуть прикрывая лицо и касаясь волос.

– Как тебе моя новая прическа? – выпалила первое, что пришло в голову.

– Ты прекрасна, как роза! – тут же выдал ворон.

– Правда?!

– Правда, правда!

«Не иначе как по мне плачет психушка, – подумала грустно Соня. – Дожила! Пить надо меньше, алкашка несчастная! Дорвалась до вина, почувствовала волю, вот и кажется невесть что. Скорее бы он убрался».

Но ворон улетать явно не собирался. Похоже, ему здесь нравилось все. Особенно Соня, от которой он не отходил ни на шаг, пристально ее разглядывая. Наконец, налюбовавшись, осторожно взял в клюв кусок осетрины и, взмахнув перед Сониным носом крылом, перелетел к будке.

Перепуганная до смерти, забыв начисто, что у нее отказали ноги, Соня кинулась спасать Марту, но та уже стояла напротив ворона, приветливо виляя хвостом. Ворон бросил перед ее мордой кусок осетрины, и Марта вмиг проглотила угощение, всем своим видом выражая доброжелательность к незваному гостю. Она пыталась лизнуть ворона, а тот дружески пощипывал Марту за густую шерсть холки. Идиллия, да и только!

«Нет, я так больше не могу, – думала Соня, наблюдая за сладкой парочкой и упорно не веря собственным глазам. – Творится что-то, чего я понять не в силах… Да этого просто не может быть! Галлюцинация на почве опьянения. Что они оба вытворяют – уму непостижимо…»

Соня устало опустилась в плетеное кресло и закрыла лицо ладонями, не в силах и дальше наблюдать за собственным помешательством. Голова кружилась, измученное тело требовало отдыха. Соня облокотилась о стол и, опустив голову на руки, закрыла глаза. Даже не заметила, как погрузилась в сон. Нервная система дала сбой и должна была на время отключиться, предоставив неумолимому времени следовать дальше.

Она не помнит, как заснула и сколько спала, а когда очнулась от сладких грез, солнце уже спряталось за горизонт, зажглись уличные фонари, один из которых нахально заглядывал во двор, высвечивая ухоженную дорожку из фигурного камня, роскошные кусты роз и увитую виноградником беседку.

Испуганно оглядевшись, Соня никакого ворона не увидела. «Приснится же такое, – думала она. – Как хорошо, что Марта не умеет говорить… Но даже если бы и умела, я бы ей все равно не поверила. Подумала бы, что она шашлыками объелась и мелет всякую чушь… Как я сейчас».

Соня принялась убирать со стола и, протянув руку к металлическому блюду, застыла в недоумении. Совсем недавно блюдо было почти полно, а теперь на нем ни кусочка.

«Ах да, – вспомнила Соня, – я же скормила мясо ворону… Что за бред! Не было никакого ворона, – попыталась она отогнать страшные воспоминания. – Не было! И быть не могло! А шашлыки, значит, мы съели вдвоем с Мартой? И как только не лопнули! То-то у нее морда такая довольная, – взглянула Соня на собаку, крепко спящую возле будки и как будто даже улыбающуюся во сне. – Мне тоже пора спать, а то чудится не пойми чего. Это же надо – улыбающаяся собака! Пить надо меньше!»

Убрав со стола и помыв посуду, Соня отправилась в спальню. Настроение уже не было таким радужным, как в начале дня. Совсем скоро она снова перестанет принадлежать себе, вынужденная заботиться о тех, кто нуждается в ее помощи. А нуждается ли?

Как бы там ни было, а сегодня и завтра Соня занимается только собой, любимой. В самом ли деле любимой? Несомненно! Как славно, что эта мысль пришла ей в голову. Выходит, Соня все еще что-то да значит для самой себя и не растворилась окончательно в чужих отрицательных эмоциях, неприязненных отношениях, а потому не утратила способности бороться за себя, за свою счастливую жизнь? И Соня погрузилась в сон с улыбкой на устах.

Глава 8. Я тебя правда люблю?

Наутро тревоги и сомнения вернули ее с безоблачных небес на грешную землю. Соня нехотя поднялась, побродила по сияющим в солнечных лучах комнатам, затем снова вернулась в свою спальню и остановилась у окна, глядя в бесконечную даль и вспоминая когда-то прочитанную книгу. В ней говорилось о том, что характер мужа таков, каково внутреннее мировосприятие его жены. Выходит, Соня сама виновата в своей неудавшейся семейной жизни? Неужели она больше не любит Федора? А может, и не любила никогда!

Как же Соня раньше об этом не думала, ведь это так очевидно! Он подсознательно чувствует ее сомнения и мстит. Так вот почему Федор излишне суров к ней. Соня вытирала мокрое от слез лицо, но поток хлынувшей из глаз жалости не прекращался. Кого она жалела – себя? Нет, она жалела его, нелюбимого самыми близкими для него людьми: сыном, сестрой… женой. А разве Феденька и Раиса его не любят? Если бы любили, Федор не стал бы откупаться от их нелюбви бесчисленными подарками, чувствуя при этом себя виноватым. Ну почему все так сложно!

Именно жалость заставляла Соню терпеть и продолжать эту бессмысленную семейную жизнь. Она сама во всем виновата! А он просто пытается силой взять то, в чем ему отказывают.

Соня бессильно опустилась на край кровати. Да, именно так. Она превратила свою жизнь в кошмар, и никто в этом не виноват, кроме нее. Похоже, что родственники Федора тоже ощущают ее неискренность. Может, потому и относятся к Соне неприязненно? Особенно Феденька. А Раиса и вовсе решила подтвердить и упрямо следовать народной мудрости о змеиной сущности золовки. И ненависть к Соне внушила не только Феденьке, но и своим детям.

Но почему Соня обвиняет только себя? Ведь семья – это двое, а потому и ответственность за сохранение любви должны нести оба. Вот только злоба Федора вполне объяснима. Его унижает состояние неуверенности в себе, хотя он ни за что на свете не признается в этом ни себе, ни ей. Если бы Соня действительно любила, ему не пришлось бы вырывать любовь силой. И что теперь – смириться и попытаться сохранить семью? А есть ли она у них, эта самая семья?

Соня обошла дом, наслаждаясь тишиной и покоем. Она любила его, несуразно огромный, но такой родной. Они строили его три долгих года, обсуждая обустройство каждой комнаты. Какое же это было счастливое время!

Теперь их общая спальня стала комнатой Сони, а Федор облюбовал себе другую, на первом этаже, сославшись на то, что она более удобная, так как находится рядом с кабинетом, а он не хочет беспокоить жену, когда ему приходится работать допоздна.

Соня этому только обрадовалась. Ведь у нее появилось убежище, где она могла скрываться, заперев дверь на ключ, от его шумных и беспардонных родственников, бесконечные набеги которых напоминали ей нашествие варваров, стремящихся разрушить ее семейный очаг и пустить под откос и без того запутанную семейную жизнь.

Она ходила по комнатам, и каждый уголок манил уютом. Когда дом только начинали строить, Федор рассеивал любые сомнения Сони по поводу внушительных размеров особняка, уверяя, что строит для нее дворец любви и счастья, а потому тот в принципе не может быть маленьким и неказистым. И пока шло строительство, Соня действительно была счастлива. Она это хорошо помнит.

А может, то было только ожидание счастья? Да и оно быстро прошло, как только в новый дом заявились его родственники. Соня даже предположить не могла, что они мгновенно, уверенно и безапелляционно превратят ее жизнь в кромешный ад. Все эти годы беспокойная родня Федора постоянно толклась у них в доме, и Соня не помнит, чтобы хоть день жила для себя. Она все время за кем-то ухаживала: за мужем, его сыном, сестрой и ее семейством, которые вели себя в доме как хозяева.

Однажды Соня даже спросила мужа: «Почему они ведут себя так, словно не они ко мне пришли в гости, а я к ним?» – «Потому что они здесь хозяева». – «Тогда кто я?» – «А ты – при мне». – «Что значит – «при тебе»? Я что – собака, кошка?!» – «При мне – если будешь жить со мной. А если не захочешь, то ты в доме – никто».

Больше Соня на эту тему разговоры не заводила: все и так было предельно ясно. И вот теперь ненавистники снова съезжаются к ней в дом.

Если бы сейчас кто-нибудь прямо спросил, любит ли она мужа, Соня не нашлась бы, что ответить. Наверняка когда-то она все же любила его, раз согласилась выйти замуж. Соня совсем не тянет на героиню романа, а потому и чувства ее обусловлены: если любовь не вознаграждается ожидаемым – она угасает.

Неужели Соня слишком многого ждет от Федора? Тогда виновата в этом только она сама. Ведь нельзя требовать от человека больше, чем он может или хочет дать. Но и Федору теперь не стоит ожидать от Сони слишком многого, потому что она просто женщина, желающая любить и быть любимой.

Ах, если бы он хоть иногда хвалил ее, проявляя тем самым свою любовь, тогда она для него свернула бы горы! Вот только язык Федора словно тяжеловесная кувалда. Если с него и слетают слова, то лишь гнетущие и обидные, о которые разбиваются все мечты и надежды Сони на счастливую семейную жизнь.

Она присела на кровать и взяла гитару, единственную подружку и душевную утешительницу. Ну как с ней не поделиться наболевшим?

Расскажи мне, милый, обо мне.

А слукавишь, все равно поверю.

Правда – хорошо, а счастие – вдвойне,

Я ему скорей открою двери.

Расскажи, что я твоя судьба

И дороже нет на белом свете,

Что ты счастлив, лишь меня любя,

И мечтаешь, чтоб родились дети.

Расскажи, что я твоя заря

На прекрасном небосводе ясном.

И что годы не проходят зря,

Вместе мы остались не напрасно.

Истина семейной жизни так проста:

Если очень хочешь стать счастливым,

Сердце напои любовью и уста,

Счастьем одари меня, любимый.

Не жалей любви заветные слова

И сокровище бесценное получишь.

Откровеньем снизойдет к тебе молва:

Правда – хорошо, а счастье все же лучше.

А ведь замужество для Сони стало самой настоящей ловушкой: ни любящего мужа, ни собственных детей. Неужели Федор не понимает, что их брак разваливается прямо на глазах? Теперь у Сони вместо своих деток появятся сразу трое чужих. Да-да, чужих! Ведь родственники они для нее лишь до тех пор, пока она остается женой Федора.

Соня прилегла на кровать. Сейчас ее дворец любви и счастья сияет ярким светом. Как было бы хорошо, если бы это длилось бесконечно долго. Придет ли когда-нибудь время, когда она начнет делать то, чего хочется ей самой, а не кому-то другому? И чего же Соне хочется?.. Неужели уже забыла?!

«Словно перед бурей», – думала она, закрыв глаза и слушая настороженную тишину ее замка любви и счастья, готовящегося к шумному захвату гостями – а может, уже хозяевами? Соню снова охватила обида на мужа. Эта безумная любовь к родственникам не идет ни в какое сравнение с его любовью к ней. Да и с интимной жизнью…

Она вдруг спохватилась и попыталась направить сознание по другому руслу. Слишком поздно. Ум цепко ухватился за нечаянно проскользнувшие мысли и принялся развивать их, навязывая яркие воспоминания прошлого и сдабривая их подробностями, которые по-хорошему следовало бы забыть навсегда, словно их никогда и не было. Услужливое и подобострастное сознание подсовывало ей одну картинку за другой, и Соне ничего не оставалось, как мысленно их комментировать.

Федор понравился ей солидностью и решительностью, весь вид его говорил, даже кричал о том, что с ним любая женщина будет жить как у Христа за пазухой. Красавец и любимец публики, покоритель толпы и женских сердец, искусный оратор и обольститель, а также большой умница, знающий обо всем на свете и умеющий рассказывать так увлекательно, как никто другой.

Ну как было Соне не влюбиться в него, не согласиться стать для него единственной и неповторимой? Даже тактичность в интиме говорила в его пользу. У других мужчин при виде Сони и ее прекрасных форм тут же начинали пылать глаза, в которых она видела лишь голую страсть. С Федором все было по-другому. Ей импонировала его напускная сдержанность, хотя не увидеть, что он чувствует то же, что и другие, было невозможно. Этот короткий, но заинтересованный пылкий взгляд не укрылся бы ни от одной женщины. Тактичностью и ненавязчивостью Федор словно подтверждал серьезность своих намерений.

Квартира в новом доме, где они собирались жить после свадьбы, требовала чистовой отделки, а потому временно молодожены поселились у хлебосольной Раисы, которая и слышать ничего не хотела ни о каком съемном жилье: «Да неужели я позволю единственному брату слоняться по чужим углам!» Федор спорить не осмелился, и они остались у нее в отведенной для них комнате.

Ничего путного о своей первой брачной ночи Соня вспомнить не могла. Все случилось как-то впопыхах, в темной – хоть глаз выколи – комнате, и оставило в памяти только недоумение. Похоже, по-другому и быть не могло, так как за стеной копошилась Раиса, укладывая спать раскапризничавшихся детей. Осознание того, что в любой момент кто-то ворвется к ним или просто заглянет в их «брачные чертоги», отвлекало Соню, не позволяло сосредоточиться на собственных ощущениях, поэтому единственное, что она тогда испытала, это страх быть пойманной на месте преступления.

Вторая брачная ночь и вовсе пропала даром, так как Раиса со своими разговорами ни о чем продержала Федора на кухне почти до утра. Сестра и здесь пыталась его контролировать… Или она ни при чем? Потому что кем-то написанный однажды бездарный сценарий их близости не только не изменился – даже когда на двери их комнаты появился запор, что ужасно обидело Раису, – но стал повторяться с неизменной точностью. Соня помнила лишь кромешную тьму, секс впопыхах и в одежде, застегнутой на все пуговицы и молнии, кроме гульфика на брюках, и полную растерянность в конце: «И это все?!»

Однако Федору удалось-таки реабилитироваться перед женой, когда они переехали в новую квартиру с уютной спальней и огромной роскошной кроватью. Наконец Соня увидела для себя просвет и ощутила, что она любит и любима, испытала наслаждение, которое полагалось ей по природе.

Они расхаживали голышом по квартире из трех обставленных изящной мебелью комнат и наслаждались свободой. Федор не мог отвести от Сони восхищенного и обожающего взгляда, осыпал ее комплиментами.

Это были самые запоминающиеся в ее семейной жизни сутки – один день праздника и одна ночь райского блаженства. Так много и так мало. И почти ничего, если учесть, что за ними последовали серые будни и тусклые ночи с тем же неудачным сценарием их интимной жизни: кромешная тьма, спешка как на пожар и неловкость, к которой скоро присоединилось разочарование.

И если бы только это! Соня попыталась что-то изменить и предложила Федору заниматься любовью при свете, надеясь, что муж вновь залюбуется ею и в нем проснутся чувства, которые он уже раз испытал и позволил испытать ей… Стало еще хуже. Соня воочию увидела его напряженное во время секса и раскрасневшееся от натуги лицо, залитое потом, искаженное до неузнаваемости и походившее больше на маску уродливого паяца. Шея с вздутыми венами, ничего не видящий взгляд, устремленный куда-то вглубь себя, трясущиеся, как у бульдога при беге, щеки смущали и пугали Соню.

Но больше всего она боялась капель пота, которые так и норовили упасть ей прямо на лицо, и Соня напряженно следила за ними, чтобы не упустить мгновение и исхитриться увернуться, поворачивая голову то вправо, то влево. Однако предугадать точность попадания капель оказалось невозможным, а потому к концу мучений все лицо ее было мокрым словно от слез.

Лишь Федор ничего не замечал. Он отваливался от нее, как комар, насосавшийся крови, и тут же погружался в сон, оглашая их семейное гнездышко раскатистым храпом. И только когда у нее в построенном доме появилась своя комната, Соня смогла спокойно засыпать по ночам, избавившись от воспоминаний о близости как от страшного наваждения.

Хотя насчет своего мнения о гримасах Федора во время секса она изрядно сомневалась. Откуда ей знать – фильмы не в счет, так как там все понарошку и на потребу зрителей, – как полагается выглядеть мужчине в такой неординарной ситуации. Сравнивать было не с чем, вернее, не с кем, поэтому Соня посчитала, что так и должно быть. Она больше не просила зажигать свет. Или просто закрывала глаза… На мужа и на свои проблемы в интимной сфере.

Вот только что ей делать со своей неудовлетворенностью, даже не представляла. Но скоро заметила, что на ее здоровье это никак не отражается. А то, что муж походил во время секса на кривляющуюся обезьяну, вполне можно объяснить, ведь по восточному календарю он родился в год Обезьяны… Интересно, а какое выражение, например, у Тигра или Дракона? А кто из них самый сексуальный – Кролик, что ли? И придет же в голову подобный вздор!

Заманили красивую птичку в клетку, а та еще и певчей оказалась. Только забыла она о своих песнях в заботах да хлопотах, увязла и лапками, и хвостиком в житейском болоте повседневной рутины. И крылышки ей подрезали, чтобы ненароком не улетела. Лучше смириться и выбросить из головы вольнодумные мысли, жить так, как получается. Хватит мечтать, витая в облаках, пора спуститься на землю… И вверить свою судьбу другим людям? Вот именно, если у самой ума не хватает жить так, как хочется!

Соня ошиблась в жизни не только с мужем, но и с профессией. Наверное, стоило хотя бы попытаться заняться всерьез любимым делом, которое она превратила в хобби. Писала бы сейчас стихи, музыку, пела от души и играла на своей любимой семиструнной. Мечты-мечты – и ничего больше! С таким мужем, какой достался Соне, на гитаре не поиграешь.

За что Соня себя так наказывает, если даже шанса не оставляет на счастливую жизнь? Ведь это же ясно как божий день: чем больше она получает тычков от других, тем внимательнее должна относиться к себе сама – поддерживать, дарить подарки и постоянно хвалить себя, даже когда не за что. Неужели так трудно почувствовать себя хотя бы на один день счастливой? Затем еще на один. Пока счастье не поймет, что ему совсем не хочется с ней расставаться.

Это она сейчас серьезно или занимается словоблудием?

Последний бесценный день благостного одиночества и умиротворения. А завтра снова начнутся будни, наполненные жестокой борьбой за выживание. Ну как тут не запеть? Руки невольно потянулись к гитаре.

Уйти, сбежать, сокрыться от безвыходной тоски,

Разжать, судьба, твои железные тиски.

Ведь я лишь прихоть благоверного злодея,

Живу мечтами, о любви просить не смея.

Хочу любить и жизнью наслаждаться как игрой.

Но ты – судьбы насмешка, а не мой герой.

Согреться, не сгорев, в огне любви пожара

Мечтаю. Только мы с тобой не пара.

Дотла сжигает ненависть семейные мосты.

И вот теперь где я стою, где неизвестно ты?

Разбросаны по разным берегам одной реки,

Любви и трезвому рассудку вопреки.

Не понимаем мы друг друга языков,

И тонем также мы у разных берегов

Обид в водовороте замкнутого круга.

А потому нам не дано спасти друг друга.

Глава 9. Испытание ненавистью

Мальчики приехали в воскресенье утром. Глядя на осунувшегося Феденьку с красными от слез глазами, Соня искренне его пожалела и вознамерилась проявить к нему максимум сострадания. Она попыталась подступиться к пасынку со своими соболезнованиями, но он, злобно бросив ей в лицо: «Отвали!», уединился в одной из комнат, которую считал своей, и до вечера не выходил.

Племянники Федора, девятилетний Леша и восьмилетний Гоша, вырвавшиеся на волю от властной, держащей их в ежовых рукавицах матери, тут же бросились осваивать бескрайние просторы огромного дома, который в сравнении с их трешкой в панельке казался им настоящим замком. Радостные возгласы раздавались, казалось, во всех комнатах одновременно, и Соня, заразившись их неподдельным весельем, тоже готова была радоваться вольной волюшке вместе с детьми.

Чтобы побаловать их вкусненьким, она налепила их любимых пельменей, приготовила мясо по-французски, сделала овощной и фруктовый салаты и испекла роскошный торт на медовых лепешках.

Сидя за столом, дети с удовольствием уминали вкуснейшую еду, которой их не баловали дома, так как коронным блюдом Раисы – и Соня испытала это на себе, когда они с Федором первый месяц брака жили у нее, – были неизменные супы. Каждый день супы были разные, но сваренные на недельной давности бульоне, который Раиса хранила в холодильнике в высоких узких алюминиевых емкостях.

Готовила она, безусловно, вкусно. Ароматная еда благоухала и будила аппетит. Но ни разу ее не удавалось попробовать в первозданном виде. Перед тем как подавать на стол, Раиса бросала в суп старый кусок жира «для наваристости», и вкус еды портился немедленно и бесповоротно. Так вот и в своей жизни она все делала на отлично, но непременно добавляла то злобности, то зависти, то жадности, не осознавая, что обесценивает этим даже самые добрые начинания.

Мальчикам не понадобилось много времени, чтобы привыкнуть к доброжелательной Соне, и они уже не смотрели на нее враждебно и озлобленно. Сказывалось также отсутствие матери, которая руководила их симпатиями. Заботливая и ласковая Соня ненавязчиво прививала детям уважительное к себе отношение, приходя к ним на выручку в самые подходящие моменты, а скоро и они сами стали обращаться к ней со всевозможными просьбами.

Если за внимание мальчиков ей пришлось бороться недолго, то заслужить более или менее терпимое отношение со стороны Феденьки Соне никак не удавалось. И она отступилась, не стала навязываться со своей сердечностью и участием. Не маленький, захочет поговорить – сам даст знать. Он слишком взрослый, чтобы с ним сюсюкаться.

Соня с радостью смотрела на быстро освоившихся в ее доме мальчиков, мечтая о своих детях, которые у нее обязательно когда-нибудь появятся. Она сделала для себя неожиданное и довольно приятное открытие: Леша и Гоша, не понуждаемые матерью к несвойственной их жизнерадостным натурам ненависти к кому бы то ни было, оказались на самом деле довольно мягкими и благовоспитанными. Они словно напрочь забыли о том, чему учила их мать, и совсем не хотели поджигать занавески или бросать в еду соль. А вот добрые чувства к полюбившей их Соне – дети никогда не ошибаются в столь щепетильном вопросе – они проявляли с удовольствием. Дети были естественны в своем желании видеть в окружающем мире только радостные картинки и с восторгом принимали нравящуюся им действительность.

С Феденькой все оказалось куда сложнее. К ужину он не спустился, и Соня отправила легких на подъем братьев отнести еду ему в комнату. Она понимала его, так как сама лишилась единственного близкого ее сердцу человека и первое время думала, что сойдет от горя с ума. Несколько месяцев после смерти бабушки Соня не могла прийти в себя, и ей казалось, что все хорошее, что у нее было в жизни, уже случилось и больше ждать от коварной обманщицы-судьбы нечего. Наверняка такие же чувства испытывает сейчас и Феденька. Он никого не хочет видеть, а тем более ее, Соню. Ему лучше побыть какое-то время в уединении.

Но чего она никак не могла понять, так это того, почему это вынужденное и так необходимое ему одиночество он должен непременно проводить рядом с ней, такой ненавистной, а главное, виновной во всех его бедах, теткой – второй женой отца?! О чем, интересно, думал Федор, когда допустил, вернее, сам создал эту ненормальную и чреватую самыми непредсказуемыми последствиями ситуацию? Чья психика в данном случае должна не выдержать – Сонина или Феденьки? Зачем сталкивать их лбами? Чтобы они каким-то чудом примирились друг с другом? Тогда дай Бог терпения ей, Соне!

Невероятная выдержка и умение сглаживать острые углы все же дали свои плоды: на следующий день Феденька мужественно терпел присутствие Сони за столом, когда они сели ужинать в гостиной перед телевизором. Мальчики рядом с угрюмым, погруженным в свое горе двоюродным братом вели себя с Соней сдержанно, словно вспомнив, чему учила их мать. Они украдкой посматривали на Феденьку, как будто пытаясь заслужить его доверие и надеясь на то, что он ни в коем случае не расскажет матери об их лояльном отношении к этой «ненавистной тетке».

То, что они так и не попытались чем-то вывести ее из себя, явно говорило о том, что она им по душе. Соня не отказывалась иногда поиграть с мальчиками в «дурачка», вкусно готовила, интересно рассказывала разные истории. И у них совсем не было желания натягивать веревки, чтобы она падала и расшибала себе колени. Не хотелось портить приготовленную Соней еду, чтобы потом демонстративно вываливать пересоленную, а потому непригодную пищу на пол, но лучше все-таки на ее голову, как учила их мать.

С несравнимо большим желанием детям хотелось подружиться с Соней, которая с каждым днем, прожитым в ее доме, нравилась им все сильнее. И они ничего с собой не могли поделать, так как каждый вечер перед сном она приходила к ним в комнату, целовала их в белокурые макушки и желала спокойной ночи. Они никак не могли ее предать. Даже в угоду матери.

Через неделю пребывания гостей в доме Соня начала надеяться, что ей каким-то невероятным способом удалось наладить пусть даже и очень зыбкие, но все же дружеские отношения с Феденькой, которые больше напоминали некое подобие временного перемирия между враждующими сторонами, жизненно необходимое перед важным сражением. Только бы продержаться до приезда мужа!

Соня старалась меньше думать о том, чего хочется ей самой, и постоянно загружала себя бесконечной работой по дому. Хорошо, что мальчики оказались работящими и проворными. Они охотно помогали Соне мести двор, развешивать белье и даже чистить овощи, когда она готовила обед, хотя брали с нее слово, что об этом не узнает их старший брат, а уж тем более матушка.

Феденька же весь день с перерывами на еду общался только с компьютером, находя в нем некую отдушину, позволяющую хотя бы на время забыть мучившие его душевные страдания, в чем Соня была глубоко убеждена, а потому испытывала к нему искреннюю жалость.

Так в хлопотах и заботах о гостях летело время. До приезда Федора оставалось еще целых семь дней, но Соня уже часы считала, боясь невзначай нарушить их с Феденькой вынужденный худой мир, который, как известно, лучше доброй ссоры. Но чем больше ты чего-то боишься – и это также известно всем и каждому, – тем быстрее наступает то самое событие, которое как магнитом притягивается к тебе твоими же дурными мыслями.

Еще за завтраком Соня почувствовала что-то неладное. Обычно спокойные во время еды мальчики равнодушно ковыряли в тарелках любимые котлеты и с нетерпением поглядывали на старшего брата, словно не могли дождаться, когда же он наконец насытится.

А Феденька, видя их горящие любопытством и возбуждением беспокойные взгляды, как будто нарочно ел медленно, иногда застывал с кусочком помидора или котлеты на вилке и задумывался, устремляя загадочный взор куда-то вдаль, за пределы оконного проема. И тогда мальчики начинали подкашливать, пытаясь столь нехитрым намеком вывести его из никому не нужной сейчас задумчивости, отдаляющей их от чего-то необыкновенно волнующего и интересного.

«Неужели Феденька согласился поиграть с ними? – догадалась Соня. – Вот и славно. Так он быстрее почувствует интерес к жизни. Мальчики настолько подвижны и жизнерадостны, что наверняка расшевелят брата, и он – очень даже может быть – откажется от этого убийственного одиночества, которое только затягивает его в мрачное состояние безысходности».

Проводив Феденьку и мальчиков, она принялась за уборку в кухне-столовой. Шум сильной струи воды и звучащая из огромного телевизора, висящего на стене в гостиной, мелодия не давали ей возможности слышать происходящего во дворе.

Домыв посуду, Соня выключила телевизор, намереваясь пойти к себе в комнату и наконец-то передохнуть, но в наступившей тишине явственно услышала громкие крики мальчиков и дикие взвизгивания Марты. Соню словно ножом полоснуло по сердцу.

Она бегом выскочила на крыльцо и увидела шокирующую картину: прямо напротив будки, в которую забилась от боли и страха Марта, стоял Феденька с пневматической винтовкой наперевес. Он стрелял в открытое отверстие собачьего убежища, а мальчики топтались рядом. По их безумным взглядам было ясно, что они испытывают не жалость к бедной собаке, а чувство азарта и крайнюю нервозность, словно от нарушения строгого запрета или табу.

Соня быстро сбежала по ступенькам и загородила собой будку со скулящей Мартой. Перезарядив винтовку, Феденька прицелился в ненавистную мачеху.

– Отойди! – рявкнул он. – Иначе я выстрелю.

– В своем доме будешь командовать, а здесь хозяйка – я, – произнесла твердо Соня, глядя в его мертвые словно у зомби глаза. Феденька дернулся, как от удара, и опустил винтовку. – Это мой дом, – повторила она с ударением на слово «мой», прекрасно понимая, что обидела его до глубины души, окончательно превратив своего пасынка в кровного врага. – А потому потрудись вести себя в моем доме прилично.

Он медленно поднял винтовку, целясь мачехе между глаз, и уже стал нажимать на спусковой крючок, как мальчики, дико закричав от охватившего их ужаса, бросились к Соне, рыдая и словно спасаясь от беды, а на самом деле невольно прикрывая ее собой.

– Ну что вы, глупенькие, испугались? Феденька просто шутит. Успокойтесь, хорошие мои, – уговаривала Соня, обнимая дрожащих и ревущих в голос детей, цепляющихся за нее как за спасительную соломинку. – Посмотрите, он уже и винтовку опускает. – Она пристально, в упор смотрела в начинающие оживать глаза пасынка.

Тот и в самом деле медленно, словно нехотя, опустил винтовку и, резко развернувшись, направился в дом. Заслышав успокаивающий голос хозяйки, Марта перестала выть и только поскуливала, зализывая кровоточащие раны и не решаясь выйти из своего, хоть и никудышного, но все же укрытия.

– Мы сейчас пойдем домой, выпьем чайку с творожными ватрушками и шоколадными конфетами, – Соня изо всех сил старалась говорить ровным голосом, а саму била нервная дрожь, – посмотрим интересные передачи по телевизору. Да?

Постепенно дети успокоились, все еще не рискуя высвободиться из ее объятий. Однако, не видя рядом воинственно настроенного брата, осмелели и поддались на уговоры Сони, плетясь за ней в дом и цепко держа ее за руки. В эту ночь они отказались спать в своей комнате, и Соня была вынуждена оставить детей у себя, разложив толстые пружинные матрасы с их кроватей прямо на полу.

На следующий день Феденька был спокоен до равнодушия, явно не желая вспоминать вчерашний инцидент. Мальчики по-прежнему не отставали от Сони, ходили за ней по пятам, словно только что вылупившиеся цыплята за курицей. И теперь более преданных друзей вряд ли можно было найти. Кроме того – как Соня ни противилась, – они решили докладывать ей обо всех передвижениях брата.

– Закрылся в своей комнате на ключ, – сообщал Гоша.

Леша тут же лез на дерево и, разведав обстановку, докладывал:

– Лежит на кровати, отвернувшись к стенке. И спит.

– А ты откуда знаешь, что спит? – ревниво спрашивал Гоша.

– Потом что не шевелится, – парировал Леша.

Феденька совсем перестал спускаться в столовую, но мальчики категорически отказывались носить ему еду. Соня сама поднималась с подносом, ставила его на маленький столик возле двери, стучала в дверь и тут же уходила, не дожидаясь ответа.

В это время дети стояли на площадке лестницы между первым и вторым этажами «на стреме», как они выражались. Соне совсем не нравилась эта их новая игра в сыщиков и преступника, но, как ни странно, она позволяла хоть немного расслабиться, так как «дневной дозор» не дремал, и ей всегда было известно, где находится «противник» и чем занимается.

– Он пошел в туалет, – докладывал Гоша, гордясь своим острым слухом.

– А теперь он вернулся в свою комнату, – не отставал Леша.

– Ты откуда знаешь?

– Слышу, как он по комнате ходит.

И все еще можно было списать на какую-то злую игру, пока мальчики не попытались сообщить Соне некие новые жуткие подробности о Феденьке. Перебивая друг друга, они то переходили на шепот, напуская на себя таинственный вид, то срывались на крик, стараясь перекричать один другого, чтобы первыми сообщить нечто ужасное.

Соня так устала от негатива, что предложила сходить искупаться на озеро. Они тут же забыли о своей сенсации и бросились в комнату за плавками и масками для плавания. Соня тоже измучилась от вынужденного затворничества и уже представляла, как с удовольствием поплавает с мальчиками… Хотя нет, ей придется отложить эту заманчивую идею, ведь времени после операции прошло всего ничего, и она должна поберечься. Тогда Соня просто посидит в тени дерева, отдохнет от забот и хлопот по дому.

Марту, конечно же, к великой радости, как ее самой, так и детей, решили взять с собой, чтобы выгулять как следует, а заодно и искупать. Часть пути Соня вела собаку на поводке, а когда миновали жилой район и вышли в лесопарковую зону, отпустила Марту на волю. Леша и Гоша, словно так же спущенные с поводка, от переполняющего их счастья то забегали вперед, соревнуясь в беге с Мартой, то возвращались и кружили вокруг Сони.

Она понимала их как никто другой, потому что чувствовала, что и ей самой нужно срочно сменить обстановку и сбросить напряжение, охватывающее ее с каждым днем все сильнее. Наконец среди деревьев появилась голубая гладь озера. Соня пристегнула поводок к ошейнику Марты и прибавила шагу. Вот и городской пляж, почти пустой в этот будний день. Редкие отдыхающие нежатся в теплых водах озера, спасаясь от палящего солнца.

Соня сняла обувь, ступила на приятно обжигающий ступни песок и тут же ощутила пробуждение в ней новых чувств, будто обещание чего-то прекрасного, захватывающего, пленительного. Но углубляться в приятные эмоции не пришлось, так как мальчики, сбросившие на бегу одежду, уже барахтались в воде, оглашая окрестности громкими счастливыми воплями.

Собрав их вещи и не спуская с поводка поскуливающую от нетерпения Марту, Соня направилась в самый дальний конец пляжа, где за специальным заграждением находиться с собаками разрешалось. Путь, конечно, не близкий, но это того стоило: и они никому не мешают, и им никто. Дети наперегонки плыли вдоль берега, то и дело напоминая о себе криками: «Соня, смотри!», стараясь не упустить ни единого ее взгляда одобрения.

Наконец добрались до места, и счастливая донельзя Марта с разбегу сиганула в озеро и присоединилась к мальчикам. Соня сто раз пожалела, что заранее не разделась до купальника, так как Марта неожиданно выскочила из воды и бросилась к ней, отряхивая мокрую шерсть и пытаясь от охватившего ее восторга лизнуть в лицо. Соня вмиг промокла до нитки. Она со смехом отбивалась от прилипчивой ласкающейся Марты, тянущей ее за подол в воду и словно предлагающей разделить неописуемую собачью радость.

Подбежавшие мальчики принялись спасать Соню, оттаскивая от нее собаку, Марта включилась в предлагаемую игру, и мокрая компания с шумом бросилась в прозрачные воды озера. Соня смотрела на счастливых мальчиков и снова мечтала о своих детях, которые у нее непременно когда-нибудь появятся.

Затем они сидели под зонтом и ели удивительно вкусное мороженое, купленное прямо на пляже. Глаза мальчиков светились любовью и счастьем. Марта лежала рядом, и ее радости не было границ: она и так готова была на все ради любимых ею людей, но теперь согласилась бы даже умереть, если бы в этом появилась необходимость.

– А наш Феденька – киллер, – вдруг объявил Гоша, доедая мороженое. – Да, я правду говорю. Он…

– Не говори глупости, – перебила его Соня, чувствуя, как по спине побежал холодок, несмотря на безжалостно палящее солнце, и понимая, что эти глупые детские выдумки перекликаются с не покидающими ее в последние дни дурными предчувствиями. – Нельзя так говорить. Сейчас у Феденьки очень сложное время. Ему кажется, что вся жизнь против него. Он просто не ведает, что творит. Это у него пройдет. Со временем.

– А вот и нет! – не слушая Соню и повернувшись к брату, возразил Леша.

– А вот и да! Я сам видел.

– Я тоже видел. Только он совсем не киллер, а кроукиллер, убийца ворон. Я об этом в интернете прочитал. Наш Феденька убивает ворон, поэтому он – кроукиллер.

– Да с чего вы взяли эти глупости? – возмутилась Соня и вдруг вспомнила, как в последние дни над их улицей, а особенно над домом зависали огромные стаи ворон. Их было так много, что небо превращалось в сплошную черную тучу.

– Никакие не глупости. Мы в окно видели, как он в саду по воронам стреляет. А тот, кто стреляет по воронам, настоящий кроукиллер.

– Почему вы мне об этом раньше не сказали?

– Боялись… Ты только ему не говори, что мы тебе рассказали, ладно? – мальчики с надеждой уставились на Соню. – Вдруг он снова начнет в тебя целиться. Это так страшно!

– Не скажу, – задумчиво произнесла Соня. – Только уж и вы сами не проговоритесь, что видели его из окна.

– А можно мы еще искупаемся?

И мальчики, не дожидаясь разрешения, вмиг подхватились и с разбегу бросились в озеро, разбрызгивая нагретую палящим солнцем почти горячую воду. Марта с радостным лаем помчалась за ними.

Глава 10. Звезда смерти

Соня осталась на берегу, и лишь одна мысль, самая важная и вселяющая надежду, теплилась в ее сознании: только бы поскорее приехал Федор! Он разложит эту опасную ситуацию по нужным полочкам, как обычно, и происходящее станет ясным и понятным. Или только будет казаться таковым. Но это уже перестанет заботить саму Соню.

Отныне никто не заставит ее притворяться примерной мачехой. С нее довольно. После того дикого случая, когда пасынок лишь чудом не выстрелил в Соню, пропали все гарантии, что подобное не повторится, но уже с настоящим огнестрельным оружием. Пусть теперь Федор сам разбирается со своим ненормальным сыночком. Да, Феденька потерял мать. Да, он считает ее, Соню, своим врагом. Но мало ли у каждого человека врагов? Не стрелять же по ним!

Соня отогнала дурные мысли и сосредоточилась на Марте, которую следовало искупать. Справятся ли мальчики с этим нелегким делом? Она переживала напрасно. Дети с охотой взялись за увлекательное занятие. Хохоча и дурачась, принялись поливать шарахающуюся от них Марту шампунем и веселились от души.

В конце концов, Соне надоела эта бестолковая возня. Она ухватила собаку за ошейник и удерживала ее, пока мальчики с удовольствием обливали Марту водой, считая это занятие необыкновенно ответственным и интересным. Затем, прикрепив поводок к дереву, чтобы собака обсохла, не путаясь под ногами, Соня предложила мальчикам искупаться самим.

Скоро усталая и довольная компания отправилась домой, мечтая об отдыхе и вкусном ужине, которого еще не было и в помине. Но за ту радость, что Соня доставила мальчикам, они согласны были даже самостоятельно что-нибудь приготовить, а не только сыграть роли поварят на подхвате.

После душа и ужина сил на просмотр телевизора не осталось, и все дружно, но еле волоча ноги от усталости, отправились на боковую. Соня не стала навязываться Феденьке с ужином как обычно. Выдержала характер. Не маленький: захочет – сам спустится и поест. А не захочет – значит, не голоден.

Она заперла дверь на ключ и улеглась на кровать, с нежностью глядя на спящих без задних ног детей, ставших для нее почти родными. Скорее бы Федор приехал. Живут, будто в доме появился лютый зверь, от которого следует прятаться. Хотя Федор наверняка упрекнет Соню, что та не оправдала его доверия и еще больше настроила Феденьку против себя. А если пасынок не будет доволен Соней, значит, к отцу им тоже будут предъявлены претензии, и Соня снова – впрочем, как и всегда, – останется крайней.

Весь следующий день мальчики не отходили от Сони ни на шаг. Даже погулять во двор без нее выходить опасались. Но в окна за Феденькой все же наблюдали, мня себя великими сыщиками. Соня чувствовала, что новый скандал не за горами.

– Соня! Соня! – влетели дети в кухню, запыхавшись, с округлившимися от страха глазами. – Он снова стреляет. Феденька стреляет в белок! Уже одну убил, теперь хочет убить вторую. Помнишь, мы их обеих видели на сосне?

Нет, это уж слишком! Соня выскочила в сад через черный ход. Феденька так увлекся охотой, что не заметил, как приблизилась Соня. Мальчики жались рядом, крепко держа ее за руки.

– Не смей трогать белку, – запыхавшись, выкрикнула Соня. – Не смей ее трогать! Я не позволю тебе здесь командовать, так и знай!

– Это мы еще поглядим, кто здесь будет командовать, а кто нет, – насмешливо произнес пасынок, но спорить не стал и, смерив Соню презрительным взглядом, направился к дому. – Хозяйка, блин, выискалась!

Она почувствовала, как немеют ноги и накатывает паника. Напряжение последних дней нарастало, словно пущенный с горы снежный ком. Голова просто раскалывалась от ощущения надвигающейся неизбежной беды.

Соня перестала приглашать Феденьку на завтраки, обеды и ужины, даже не знала, спускается ли он, чтобы что-нибудь поесть. Она не могла заставить себя кланяться за ним и унижаться. Кое-как уговорила мальчиков, чтобы они стучали в его дверь и докладывали, что еда готова. Братья поднимались на второй этаж, крепко держась за руки, а Соня стояла внизу лестницы и ждала их обратно. Назад они неслись как угорелые, словно их преследовал призрак.

Прошло еще два томительных дня. Наконец мальчики доложили, что Феденька вышел из дома и куда-то ушел со двора. Ожидание его возвращения было не менее беспокойным, чем его пребывание в доме. Подавленное настроение не располагало к радостному общению и веселью. «Словно при покойнике, – невольно думала Соня. – Даже дети перестали смеяться».

Вернулся Феденька поздно ночью. Соня не спала и слышала, как он крадется по холлу второго этажа, подходит к ее двери и прислушивается, затем поворачивает ручку, проверяя, открыто ли, и, постояв немного, удаляется к себе. Всю ночь она не сомкнула глаз, боясь, что пасынок повторит попытку проникнуть в комнату.

На следующий день снова светило солнце, погода была чудесной, и птицы распевали на разные голоса свои незамысловатые песни, приглашая разделить с ними радость бытия. Но Соня и мальчики слонялись по дому как в воду опущенные. Ничто не могло заставить их наслаждаться жизнью, пока рядом обитал тот, от кого исходила незримая угроза, не ощущать которую было просто невозможно. И снова беда не заставила себя долго ждать.

– Спускается, – шепотом произнес Леша, услышав шаги Феденьки, который быстро прошел мимо закрытых дверей кухни-столовой, где Соня с мальчиками пили чай. – Из дома во двор вышел.

Все легко вздохнули: лишний раз встречаться с ненавидящим взглядом Феденьки не хотелось никому. И тут же громко заскулила Марта.

– Ну что там еще?! – в сердцах крикнула Соня и выбежала на крыльцо, а мальчики кинулись за ней, не отставая ни на шаг.

То, что они увидели, не поддавалось никакому объяснению. Феденька стоял в нескольких шагах напротив собаки и, вперившись в нее взглядом, целился ей в голову из винтовки. Обезумевшая и оцепеневшая от ужаса Марта, не в силах отвести глаз от мучителя, громко скулила и изо всех сил упиралась передними лапами, но задние ей словно отказывались подчиняться, и она невольно подталкивала ими себя навстречу своей смерти. Непостижимое, жестокое и отвратительнейшее по своему драматизму зрелище!

Соня сбежала с крыльца и стала между Феденькой и собакой.

– Ты опять за свое?! – Соня с нескрываемой ненавистью глядела в глаза – теперь она уже точно знала – своего непримиримого врага.

Феденька медленно направил дуло винтовки Соне в лицо.

– Уйди с дороги, иначе я убью тебя, – зашипел злобно Феденька, и руки его напряглись, готовясь к выстрелу. – Убью и даже глазом не моргну!

– А я тебе уже говорила и повторяю еще раз: хозяйка здесь – я! И не позволю тебе командовать. Если тебе что-то не нравится, можешь убираться ко всем чертям! Плакать не стану.

– Соня! Соня, иди к нам! – навзрыд плакали мальчики, не смея подойти к Соне и боясь, что на этот раз брат все же выстрелит.

– Вот приедет отец, я ему все расскажу, что ты здесь творишь.

– Какая же ты глупая тетка! – вдруг усмехнулся Феденька и опустил винтовку. – Столько лет прожила с отцом, так ничего и не поняла? Да ты для него и всей нашей семьи – пыль под ногами. Ну и еще домработница, служанка, кухарка. Для него – немножко любовница, потому что он уже старый и дряхлый. А по большому счету ты – никто, пустое место! И звать тебя Никак. «Вот приедет отец», – передразнил он Соню. – Это я тебе обещаю: вот приедет отец, он с тобой разберется! А я ему в этом помогу, – и Феденька гордо зашагал к дому.

Мальчики вжались в стену, когда он проходил мимо, но, как только за ним хлопнула входная дверь, бросились с ревом к Соне. Она гладила их по светлым головкам и успокаивала как могла. А вот кто успокоит ее? Уж наверняка не Федор!

Из дома вышел Феденька, уже без винтовки, и направился со двора.

– Ты, сука, еще поищешь меня, побегаешь за мной! – бросил он на ходу и выскочил, громыхнув калиткой.

Соня поняла, что настоящие неприятности для нее только начинаются. Всю ночь она прождала Феденьку, ясно представляя себе, как будет долго, нудно и бессмысленно отчитываться за него перед мужем. Следующий день, а затем и ночь она тоже провела в ожидании, так как телефон пасынка молчал. До Федора Соня не дозвонилась, а Раисе звонить бесполезно, так как та уехала отдыхать на Черноморское побережье и даже телефон отключила.

После очередной бессонной ночи Соня все же решилась войти в комнату Феденьки. Но, толкнув дверь, убедилась, что та заперта. Порывшись в большой связке запасных ключей, нашла подходящий. Открыла дверь и робко остановилась на пороге. В глаза ей бросилась висящая на стене зловещая черная металлическая звезда. Зачем он это уродство привез с собой?

Соня подошла ближе, разглядывая фотографии, нанизанные на пять острых лучей. Что за больная фантазия портить снимки! Неужели это для него имеет какое-то значение? Соня расправила один и узнала Нинку. Хорошо же он поступил с изображением любимой матушки! Неужели совсем крыша поехала от ее потери? Наверное, никак не может простить, что та его оставила.

На втором снимке Соня разглядела Федора. Понятно, папочка тоже виноват. Наверное, мало любит. Хотя куда сильнее-то?! А вот и Раиса на третьем снимке. Она-то как попала в эту компанию? Ведь любит же племянника без оглядки, как собственного сына! На четвертом Соня обнаружила обнявшихся смеющихся мальчиков. Час от часу не легче: дети-то с какого перепугу оказались у него в немилости?!

Соня почувствовала, как по позвоночнику змейкой пробежал холодок. Она поежилась. У пасынка и в самом деле неладно с головой. На пятом снимке Соня, к своему ужасу, разглядела себя. Ну конечно, кто бы сомневался! Если уж близкие ему чем-то не угодили, Соне и подавно не светит благосклонное к ней отношение, как бы она ни старалась, сколько бы сил ни прикладывала к примирению.

Сняв с луча свое фото и сунув в карман, протянула руку, чтобы забрать снимок с мальчиками, но услышала за спиной тихий вкрадчивый голос Феденьки:

– Ну как – понравилось?

Соня отдернула руку и крепко сжала кулаки, больно впиваясь ногтями в ладони. Обернувшись, увидела в проеме пасынка, который не мигая смотрел ей в глаза.

– А чему тут нравиться-то?

Соне вдруг почудилось, будто ее окутывают белым призрачным саваном. Ноги, начиная с пальцев, щиколоток, икр, постепенно холодеют, и она превращается в застывающую глыбу. Пальцы расправляются, руки безвольно повисают, как плети, позвоночник сковывает льдом. Невозможно ни шевельнуться, ни слово вымолвить. Даже глаза не опустить, чтобы избавиться от вперившегося в нее немигающего взгляда пасынка, – веки тоже застыли. Дыхание постепенно замедляется, рискуя прерваться вовсе.

Неожиданно в комнату, оттолкнув Феденьку, врываются мальчики и бросаются к Соне, хватая за руки и пытаясь тащить за собой. Но им не по силам сдвинуть ее с места, окаменевшую лицом и застывшую как изваяние.

– Соня, Соня! – слышит она как сквозь вату их испуганные вопли, но не может даже шелохнуться. – Что с тобой?! Почему ты не двигаешься? Почему ты молчишь? Нам страшно, Соня! Спаси нас!

Изо всех сил она пытается откликнуться, но рта не открыть. Вот уже и мысли покрываются тонкой коркой льда. Нет-нет, только не сдаваться! Главное – помнить, что Соня не одна в этом мире ужасов, она нужна, ее любят. Кто – Федор?.. Мысли уже еле ворочаются от стужи. Мальчики! Ее любят мальчики, она нужна им! Они где-то рядом, она слышит их зов о помощи. И Соня вдруг явственно начинает ощущать исходящую от них тонкую струйку любви, от которой постепенно оттаивает, согреваясь и выходя из оцепенения.

– Что вы так испугались, дорогие мои? – с трудом шевелит она плохо слушающимися губами и тяжелым языком, обнимает мальчиков слабыми руками. – Просто мне стало нехорошо, голова что-то закружилась. А теперь все в порядке, и мы можем идти пить чай.

Какой там чай?! У мальчиков от творящегося на их глазах кошмара стынет кровь в жилах, поэтому они тянут Соню поскорее вон из комнаты, не переставая дружно реветь и не смея взглянуть на брата, словно опасаясь, что тот может им помешать. Соня едва поспевает за ними. Наконец они в ее спальне. Закрывшись на ключ, натерпевшаяся страхов троица сидит на кровати и приходит в себя от пережитого ужаса.

– Какие же вы у меня смелые! – не перестает восхищаться братьями Соня, целуя их в золотые кудряшки и крепко обнимая. – Да вы ж мои защитники! Да вы ж мои супермены!

«Супермены» все еще всхлипывают, боясь поверить, что опасность миновала. А миновала ли? В это не верит даже Соня. Через пару часов, кое-как успокоив мальчиков и дождавшись, пока они уснут, Соня погружается в горячую ванну, пытаясь согреться.

Что это было? Откуда у пасынка такие жуткие способности? Неужели именно гипнозу он обучался за границей? Но разве подобными опасными знаниями можно делиться с каждым встречным-поперечным, лишь бы тот платил?! Разве не следует сначала проверить психическое состояние студента? Ведь впоследствии какой-нибудь ненормальный непременно использует их не во благо, а во зло? Вот как Феденька сегодня.

Стоп! Какой еще «Феденька»?! Никаких «Феденек» здесь больше нет и не будет! То, с чем Соня невольно столкнулась, в корне изменило ее мнение о пасынке. Теперь он уже не несчастный юноша, озлобившийся на жизнь из-за смерти матери и нуждающийся в защите и сочувствии, не бедняжечка Феденька, которому требуются чья-то помощь и участие. Соня сподобилась увидеть обратную, изнаночную сторону своего родственничка, которую тот скрывал до поры до времени.

И эта темная сторона предстала перед ней неведомой и пугающей силой, способной не только отнять у нее возможность двигаться, но чуть не заставила навек окаменеть ее сердце.

Глава 11. Крутые повороты судьбы

Самолет приземлился с точностью до минуты, и Федор постарался как можно быстрее влиться в бурную реку привычной жизни с ее необъятным количеством проблем и стрессовых ситуаций. За три недели он ни разу не позвонил домой, так как не хотел отвлекаться от Средиземноморского рая, в который окунулся не только телом, но и погрузился измученной всякими передрягами душой.

Наполненные солнцем золотые песчаные пляжи, высокие раскидистые пальмы вдоль побережья, тридцатиметровые стройные кипарисы и хвойные леса на склонах гор – великолепный сказочный мир, созданный для беспечной роскошной жизни. Среди чарующих пейзажей, первозданной тишины и бесконечного солнца, в атмосфере полного спокойствия и личной безопасности Федор испытал невыразимое наслаждение. И после этого счастья он должен снова играть надоевшие ему до смерти роли любящего отца, мужа, брата?

Почему никто не оставит его в покое? Ах, если бы у него была возможность, он навсегда поселился бы в этом чудном раю, где не нужно думать о хлебе насущном, исполнять чьи-то прихоти и желания, кроме собственных, притворяться перед самим собой, что ты – хозяин своей жизни и живешь так, как хочется тебе. Наверняка, если бы он остался там еще на пару недель, ничто на свете не смогло бы его заставить вернуться назад.

Самый простой и в то же время самый сложный способ осуществления мечты – материальная свобода. Деньги, которых должно быть достаточно, чтобы купить себе этот рай. Но сначала за очень большие деньги следует откупиться от всех обязательств, душевных страданий, причиняемых и навязываемых глупыми человеческими эмоциями: совестью, а также абсолютно бесполезным и разрушительным – как для тела, так и для души – чувством вины. Только деньги способны дать то, о чем он мечтает: счастье, покой и красоту, радующие глаз, сердце и душу.

И Федор сделает все возможное и даже невозможное, чтобы получить эти деньги любыми способами. Вот только откуда у него это странное ощущение на грани физического страха, что деньги от него постепенно уплывают? Мистика какая-то. Ну уж нет! Своего он не отдаст никому. Пойдет даже на преступление и не оглянется.

Он подъехал к дому на такси, Соня уже стояла возле распахнутой настежь калитки. Загорелый и отдохнувший, пышущий здоровьем и весьма довольный собой, Федор важно вошел во двор. Они обменялись приветствиями, суховатыми поцелуями в щеки и направились к дому. Соня несла кейс, а Федор два больших чемодана: один со своими новыми стильными вещами, другой с подарками для родственников.

Присев на скамью, удовлетворенно огляделся, вдыхая ароматный запах хвои и буйно цветущих роз, ухоженных заботливой Соней. «Надо же, ни одного завядшего цветка, – невольно подумал Федор. – Двор чисто подметен: ни соринки, ни пылинки. В доме наверняка также все вылизано. Как хорошо вернуться туда, где тебя ждут».

– Что с собакой? – спросил он, наблюдая за Мартой, которая даже носа не высунула из будки при появлении хозяина.

Почему-то она не встречает его как прежде – повизгивая от радости, отчаянно, словно пропеллером, вертя хвостом и демонстрируя свою преданность, но не приближаясь, так как ласки от хозяина все равно не дождаться, а разозлить можно запросто.

– Заболела? Так надо вызвать ветеринара, – назидательным тоном втолковывал Федор самые элементарные вещи несообразительной жене. – Не успел из дома ненадолго уехать, как здесь творится черт знает что.

Он даже обрадовался, что нашел к чему придраться, лишь бы не испортить жену похвалой. Она всегда должна знать свое место. Как собака.

– У нее стресс, – сказала Соня и присела рядом с мужем, взяв под руку и наклонив голову к его плечу. – Как съездил?

«Льнет ко мне словно кошка. Значит, соскучилась. Может, хоть долгая разлука сделает ее поразвязней. До чего же знойные и темпераментные эти средиземноморские красавицы! Будто заново народился. Куда до них нашим бабам!»

– Я не понял про стресс у собаки.

– Ветеринар ей вряд ли поможет. Немного отдохнет от наплыва гостей и снова в себя придет.

– У тебя, я вижу, совсем крыша поехала от безделья.

Федор закрыл глаза и прислонился затылком к нагретой солнцем кирпичной стене. Он приехал, значит, скучать ей теперь не придется. А где же мальчики? Больше всего Федора покоробило, что его не вышел встретить Феденька. Видимо, так обиделся, что ждет, когда отец первым сделает шаг к примирению и повинится перед сыном. Но Федор тоже должен выдержать характер, поэтому лучше взять передышку перед важным разговором с сыном.

– А Феденька где? Отдыхает? – Федор почувствовал, как вокруг повисла тишина. – С ним все в порядке? – встревоженно спросил он и пристально взглянул на Соню.

– Не волнуйся. Он жив и здоров. И с ним все в порядке… Но дома его нет.

– Разве ты не сообщила, что я приезжаю? Пытался сам до него дозвониться, но его сотовый вне зоны доступа.

– Дату и время твоего возвращения он знал.

– Но ты могла бы ему и напомнить. Он молодой, и неудивительно, что память короткая.

– Вчера вечером он ушел из дома и не вернулся до сих пор.

– Ты знаешь, что ребенка не было всю ночь дома, и так спокойно об этом рассуждаешь?! – Разъяренный Федор вскочил со скамьи и принялся дрожащими от волнения пальцами набирать номер.

– Я всю ночь не спала, ждала его. Думала, он у себя дома переночевал.

Соня стояла перед Федором, остро чувствуя свою вину. Она опустила голову и готова была провалиться сквозь землю, лишь бы эта пытка закончилась и его любимый Феденька поскорее нашелся.

– Думала она, видите ли! – уже кричал Федор. – Да у тебя мозгов нет, чтобы думать. В полицию надо было обратиться. В полицию! Ты это-то хоть понимаешь, дурная твоя башка? Почему он ушел?

Федору теперь важно точно знать, что виной ухода сына из дома была именно Соня, ненавистная мачеха, а не он, отец. А раз Феденька ушел перед самым приездом отца, то выходило, что причина в нем, отце.

– Где же Феденька может быть?

Он, не переставая, набирал номер сына, сбрасывал и снова набирал, но абонент по-прежнему был вне зоны доступа.

– Мы с ним немного повздорили…

– Я так и знал! – взревел Федор. – Я так и знал, что ты все испортишь! – глаза его налились кровью.

Он с ненавистью смотрел на жену, сжимая кулаки и нависая над ней злым роком.

– Это ты виновата в том, что мы с ним до сих пор не можем найти общий язык! Это ты! – орал благим матом Федор на съежившуюся Соню. – И зачем я только связался с тобой?! Ты мне за все ответишь, если с ним что случится. За все! – выкрикивал Федор, снова и снова набирая номер.

Наконец ему удалось куда-то дозвониться.

– Алло! Рая, ты?.. Вчера приехала? А Феденька с тобой?.. Думаешь, он у себя дома?.. Звонил тебе вчера?.. Да, у меня все хорошо… Да, съездил нормально. Мы потом поговорим, когда приедешь, хорошо?

Федор обернулся к Соне:

– Я сейчас поеду к нему. А ты моли Бога, чтобы Феденька нашелся. Иначе тебе лучше наложить на себя руки. Потому что я, если что с ним случится, живьем тебя в землю закопаю, так и знай! И ни один смертный не узнает, куда ты исчезла, – произнес Федор и направился к гаражу.

Соня стояла ни жива ни мертва, словно тень. Руки тряслись, как у дряхлой старушонки, по лицу потоком струились слезы. Ей было горько, обидно и страшно.

– Феденька, здравствуй, сынок! – услышала она подобострастный голос мужа.

Соня попыталась разглядеть два расплывающихся силуэта возле калитки, но предательская влага застила глаза. Спотыкаясь и чуть не падая на ступеньках, она вбежала в дом и, вихрем промчавшись мимо испуганных мальчиков, влетела на второй этаж и заперлась в своей комнате. Упала на кровать и разразилась истерикой, рыдая в голос и уткнув лицо в подушку.

Душа ее разрывалась на части, бедное тело от усталости и напряжения ныло и болело, словно его только что использовали как боксерскую грушу. При этом она ясно представляла совершенно счастливое лицо довольного пасынка и – чего скрывать, взяла-таки грех на душу – пожелала ему сдохнуть как собаке!

Соня слышала, как мальчики жалобными голосами просились к ней в комнату и тщетно стучали в закрытую дверь, но ей было не до них. В конце концов, у них есть родная мать и дядя, какой-никакой, вот пусть и идут к ним за утешением. А с нее хватит – нажалелась всех вдосталь на свою голову, хоть в петлю теперь лезь, как посоветовал ей дорогой муженек.

И на этот раз со своей миссией Феденька справился играючи, подтвердив как себе, так и Соне свою безграничную власть над отцом. Эту битву она проиграла, как, впрочем, и все предыдущие.

Нарыдавшись досыта, Соня понемногу успокоилась. Что теперь? Собрать чемодан и уйти от Федора? И чемодан отберет, и поколотит вдобавок. Тогда что? Бороться за себя – вот что! Феденька теперь наверняка празднует победу. А она, Соня, сделает вид, будто ничего не произошло. Уж этого-то он от нее никак не ожидает. Надев непромокаемую косынку, чтобы не намочить волосы, она отправилась в душ.

Уже через полчаса Соня выглядела просто восхитительно, если не считать чуть припухших от слез век и немного покрасневших глаз. Но ведь это может быть и от усталости. Косметика все-таки творит чудеса, если ею искусно пользоваться. Соня спустилась в гостиную, где вся компания сидела за накрытым ею к приезду Федора столом и с удовольствием поедала вкусности, приготовленные ее золотыми ручками – это она сама сейчас себя похвалила! – и предстала перед всеми гостеприимной хозяйкой.

– Вот и я, – уверенно произнесла Соня, улыбаясь. Феденька при ее появлении уронил вилку на пол. – Как вы тут без меня? Ну конечно же, даже мясо не догадались достать из духовки.

Мальчики радостно бросились навстречу Соне и, взяв ее за руки, потащили к столу, усаживая между собой и накладывая гору еды в ее тарелку.

Но больше всех Соню порадовал муж. В глазах Федора она увидела все то, что и хотела: раскаяние, сожаление о случившемся и огромное облегчение от того, что Соня сама разрешила возникшую проблему. Ничего большего она от мужа, замороченного неземной любовью к сыну, и не ожидала. Того же затишья, которое непременно должно наступить после ее завуалированного предложения мира – пусть даже и худого, – вполне хватит, чтобы сориентироваться и решить наконец свою судьбу не в ущерб собственному счастью.

На следующее утро за завтраком Феденька важно объявил, что собирается в Москву, так как здесь его больше ничто не держит. Федор потерял дар речи и сидел с окаменевшим лицом человека, приговоренного к казни. Его мечта о переезде сына и совместном с ним проживании таяла, словно замок на песке, размываемый набежавшей морской волной.

Как же так?! Ведь этот огромный дом Федор соорудил с расчетом, что здесь рано или поздно поселится его сын, без которого он и жизни себе не мыслит. Да, он когда-то уверял Соню, что строит для нее замок любви, но это были только слова. Слова расчувствовавшегося мужчины после сладкой ночи любви с дорогой для него женщиной.

Возразить сыну Федор так и не смог, отправился с ним покупать билет на самолет. У него еще теплилась надежда, что Феденька передумает и останется, но глубоко в душе он понимал, что сын прав, ему пора начинать самостоятельную жизнь. И все же это лучше, чем жить с порочной матерью под одной крышей. Нинки уже нет, а потому нет и якоря, к которому его сын был привязан. Он тоже не станет удерживать Феденьку возле себя, потому что осознает, что им троим в одном доме не ужиться. Сын будет ненавидеть любую женщину возле своего отца и поймет его только тогда, когда сам женится и заведет семью. А пока молодой, пусть нагуляется вдоволь.

Чтобы доказать свою преданность, Федор не только обещал ежемесячно пополнять его банковский счет на крупную сумму, но и оформил на него завещание. Пусть Феденька знает, что является единственным наследником своего отца, а ненавистная мачеха останется у разбитого корыта. Однако столь щедрый подарок не совсем устроил Феденьку, так как он надеялся стать преемником отца по дарственной, но для начала и этого довольно. В следующий свой приезд он непременно доведет дело до победного конца.

Так казавшаяся ранее неразрешимой проблема квадратуры круга решилась сама собой. Федя уехал, оставив после себя длинный шлейф горьких воспоминаний, незаслуженных обид и уверенности в том, что остается единственным светом в окошке для своего отца. Мальчиков Федор отвез к их матери.

Сонина жизнь хоть и не наладилась, но как-то устоялась. Источник постоянных ссор с мужем удалился на вполне приличное расстояние и все же незримо присутствовал, словно мстительный дух оскорбленного величия, не позволяя забыть о себе. Соня с ужасом думала о возвращении Феденьки и очень сомневалась в своих способностях терпеть и дальше его нескончаемые и изрядно выматывающие злобные выходки.

Ее сил едва хватало на одного энергетического вампира – мужа, а чтобы выдержать еще и пасынка, требовалась стойкость борца игр без правил. Такими качествами она явно не обладала, а потому решила сдаться без боя и оставить любимому сыночку его папочку.

Но не успела Соня снова задуматься о разводе, как вероломная судьба преподнесла ей очередной сюрприз, подкинув новые проблемы.

Следствие по делу о гибели бывшей жены Федора, которую уже давно похоронили, вдруг возобновилось в связи с появлением новых улик и свидетелей. Да, несомненно, смерть потерпевшей наступила из-за отравления ядовитыми и сильнодействующими препаратами, но не в связи с неосторожным обращением, а по причине убийства.

В ходе следствия было выявлено, что незадолго до смерти к Нине приходила женщина, по описанию похожая на Раису. Таким образом, Раиса, у которой явно был мотив для убийства – желание избавить любимого племянника от позора из-за разгульной жизни его маменьки, – стала главной и единственной подозреваемой. Федору пришлось изрядно побегать, чтобы спасти сестру от неминуемого ареста. Связей у него было предостаточно, да и крупная взятка в качестве благодарности за помощь сыграла не последнюю роль.

Однако отпустили Раису под подписку о невыезде лишь после того, как она подтвердила, что действительно незадолго до смерти Нины приходила к ней, чтобы поговорить о Феденьке. И только Федору Раиса призналась, что между ней и Нинкой произошла ссора. Именно Феденька попросил Раису поговорить с его матерью, приструнить ее за ночных посетителей, которых та постоянно приводила в дом, устраивая с ними пьяные дебоши.

Все сразу стало на свои места. Как ни убеждала Раиса брата в своей непричастности к гибели ненавистной ей Нинки, Федор уверился в том, что это дело рук его сестры. Раиса же просто с ума сходила от переживаний из-за обвинения, которое на нее пытались повесить. Чтобы оградить детей от нападок раздражительной и истеричной мамаши, Федор убедил сестру отпустить мальчиков пожить у него.

И снова Соня, как заботливая квочка, хлопотала вокруг них, жалея на этот раз не только мальчиков, но и бедную золовку, которая, желая помочь племяннику, вольно или невольно попала под подозрение в совершении тяжкого преступления. Признаться, Соня тоже считала Раису виновной в смерти Нинки.

Узнав о случившемся, Феденька тут же примчался из столицы, чтобы поддержать любимую тетушку. Он не отходил от нее ни на шаг, жалея и убеждая держаться изо всех сил, пока отец не предпримет необходимые меры для ее спасения. Однако несчастья, обрушившиеся на Раису, так подкосили бедную женщину, что у нее зашалило сердце, рвущееся в клочья из-за чудовищных обвинений и явной безысходности, ощущаемой ею теперь постоянно.

Хоть Федор и нашел для сестры хорошего врача, упавшей духом и потерявшей всякую надежду на спасение Раисе с каждым днем становилось все хуже. Поэтому, когда Федору сообщили, что она умерла от остановки сердца, он принял это известие достойно и стойко. По крайней мере, эта смерть уже никого не удивит и не станет причиной для расследования в связи с подозрениями на насильственные действия со стороны кого бы то ни было.

После похорон тетушки Феденька снова подался в столицу, Федор же погрузился в глубокую депрессию, так как только теперь осознал, в какую же беду он попал. Федор ходил как в воду опущенный, и окружающим было предельно ясно: брату трудно смириться с потерей любимой сестры. Но никому даже в голову не могла прийти истинная причина его скорби.

Скоро Федор объявил, что собирается стать опекуном мальчиков.

– Сын знает об этом? – спросила Соня.

– Ему незачем об этом знать.

– Но он не простит тебе, если ты не посоветуешься с ним или хотя бы не предупредишь о своих намерениях.

Стоило Федору лишь намекнуть сыну на возможность опекунства, как Феденька мигом примчался из столицы. Грандиозный скандал, разразившийся в доме, мог сравниться разве что с землетрясением силой в шесть баллов: жертв нет, а страху натерпелись. Уверенность в твердости намерений отца сделать Феденьку единственным своим наследником дала трещину, так как назревала опасность делиться с «бедными сиротами, которые остались без какой-либо поддержки».

Федору пришлось воочию убедиться в силе ревности сына, которая не знала границ. Радоваться этому он не торопился и все же ощутил облегчение: Феденька даже в мыслях не допускает, что отец может полюбить еще кого-то, кроме него! Поэтому возникшую вдруг ненависть к мальчикам желательно было как можно скорее погасить, убедив сына в том, что его права единственного наследника нерушимы. И Федор клятвенно пообещал, что сын – единственный наследник его огромного состояния, никто и ни при каких обстоятельствах не получит даже копейки от завещанного Феденьке.

И только тут Федор до оконца осознал, какую непростительную ошибку – нет, даже преступление! – он совершил полгода назад по отношению к собственному сыну, поддавшись на уговоры Раисы. Но ведь он доверял ей как себе самому, так как именно Раиса избавляла его от нежеланного ребенка, травя Соню препаратами, вызывающими прерывание беременности. Благодаря Раисе он также благополучно избавился от Нинки, позорившей Феденьку.

Какая же между ним и сестрой образовалась гармония… И сколько проблем появилось у Федора уже после ее смерти!

Неужели он в ней ошибался? Неужели не она находилась в его власти, исполняя все его преступные желания, а он сам попался в ее ловко расставленную ловушку? Нет, не может быть! А почему, собственно, не может? Ведь подвела же она его, да еще и сама загнулась от сердечного приступа. И это в тридцать четыре года, когда жизнь только начинается. Она ведь даже не знала, с какой стороны находится это самое сердце, которое у нее никогда не болело, а потому его как будто и не было вовсе. Неужели оно появилось после совершенных преступлений и не захотело, не смогло примириться со злом?

Бред! Какая чушь иногда приходит в голову! Вышвырнуть все эти сантименты из сознания и начать думать о том, как исправить ошибку. Ничего, с этой проблемой он рано или поздно справится, время еще есть.

Успокоив Феденьку относительно наследства, Федор принялся оформлять опекунство. Обретя былую уверенность, но все же не понимая, почему отец немедленно не отписывает ему все свое имущество по дарственной, Феденька принялся обходить свои будущие владения, окидывая их хозяйским взглядом рачительного хозяина, от которого не укроется ни одно упущение.

Соне ничего не оставалось, как снова смириться с пасынком. Она изо всех сил старалась не обращать внимания на его стервозные выходки, которые он неизменно устраивал, вынуждая отца скандалить с женой. Любимым его развлечением стало портить Сонины вещи: то шубу норковую общиплет в самых заметных местах, то каблуки у дорогих туфель подпилит, то платье модное зальет какой-нибудь пакостью так, что оно годится только на выброс. И все ему сходило с рук, так как «Феденька несчастненький и недавно лишился матери, вот и не выдерживают нервы, глядя на молодую, красивую, а главное – живую мачеху».

И виновница всех этих хулиганских выходок, конечно, Соня, – не бедного же мальчика в этом обвинять? – которая «совсем не старается найти к нему подход и расположить Феденьку к себе искренней любовью и ласковым вниманием».

Вдоволь поиграв на Сониных нервах и натешившись ролью хозяина дома, Феденька вновь укатил в Москву разгонять тоску. Все в доме вздохнули с облегчением.

Глава 12. Карьерная лестница в преисподнюю

И снова жизнь Сони свернула не на ту тропинку. О разводе она больше не вспоминала, так как мальчики как никогда нуждались в ее участии. Они сразу сообразили, что надеяться им остается только на Соню, ведь ни дядюшке, ни двоюродному брату, ни тем более окончательно спившемуся отцу до них нет никакого дела. Дети нутром чувствуют, когда их любят, а когда нет.

Как бы там ни было, а ограничивать себя ролью домохозяйки Соня не собиралась, а потому настояла, чтобы Федор как можно скорее нашел для нее работу и согласился на домработницу, которая бы и по дому помогала, и за детьми присматривала. И – о, чудо! – Федор пошел ей навстречу!

Правда, только после грандиозного скандала, который он устроил жене, обвинив ее чуть ли не во всех смертных грехах. Но помощницу, которую она нашла, в дом принял и словечко за жену в мэрии их провинциального городка замолвил. Красный диплом престижного столичного университета Сони с экономической специальностью пришелся как нельзя кстати для должности специалиста финансового управления.

И все же для нее оставалось загадкой истинная причина его уступки. Может, Федор опасался, что жена и в самом деле сбежит от той тяжкой жизни, которую он ей постоянно навязывает? Или было еще какое-то веское основание, о котором Соне только предстоит узнать?

В каждом уважающем себя населенном пункте, именуемом городом, непременно найдется свой собственный Белый Дом, так называют в народе здание администрации. И теперь Соня сподобилась великой чести там работать. Коллектив, состоящий в основном из представителей лучшей половины человечества – конечно же, женской, кто бы сомневался! – принял ее с некоторым недоверием.

Всего в Соне было слишком: ума, привлекательности – особую неприязнь вызывала роскошная коса, – принципиальности, трудолюбия, льющегося через край. Да еще муж, такой великолепный и представительный мужчина, к тому же удачливый руководитель и бизнесмен. Ну за что к ней хорошо относиться? И вообще, сначала чужачку следовало проверить на предмет близости или отдаленности духу и взглядам, царящим в стенах мэрии.

Соня с удивлением обнаружила, что ее профессионализм здесь никому не нужен. Вернее, нужен, конечно. Но для карьерного роста вполне можно обойтись и без него: всегда найдется кому воз тянуть. А вот для руководящей должности требовалось совсем иное: умение вовремя лизнуть начальство, заверив его в безграничной преданности, затем искусно подсидеть и сдать со всеми потрохами начальству рангом повыше, чтобы освободить для себя приглянувшееся место под солнцем. Поэтому скучать чиновникам местного разлива не приходилось. Да и за своим местом требовался глаз да глаз: того и гляди выбьют из-под тебя кресло, которое кому-нибудь покажется очень мягким и удобным.

Но самое виртуозное и основополагающее умение, которое сродни таланту, основа всех основ и дальнейшего благополучного существования на поприще чиновничьей службы и успешного продвижения по заветной служебной лестнице – можно сказать, «фигура высшего пилотажа» – это умение давать и брать взятки. Без этого универсального золотого ключика от всех дверей грош цена как твоему профессионализму, так и коммуникабельности вместе с желанием жить со всеми в мире и согласии. Не обладая этим самым главным умением, нечего и соваться в продажный чиновничий мир с его подковерными играми, предательствами, сплетнями и злословием.

В общем, попала Соня со своей не котируемой здесь честностью и уж совсем никому не нужной принципиальностью как кур в ощип.

Дружным коллективом их небольшого управления, ведающего финансовыми вопросами, руководила Белова Дина Дмитриевна. Вот уже седьмой год после наступления пенсионного возраста она успешно удерживала свое высокопоставленное жизненное пространство от посягательств со стороны охотников, мечтающих полакомиться бюджетным пирогом.

Покачивая огромное рыхлое тело в безразмерном, наверняка сделанном на заказ кресле, она изучающе разглядывала Соню черными, как угольки, глазками, заплывшими жиром.

– Твое первое задание: произвести проверку в нескольких бюджетных организациях. Справишься – проверку прошла. Нет – нам придется расстаться. На твое место целая очередь, так что мужа своего благодари за то, что здесь оказалась.

В кабинет без объявления впорхнула Аллочка, главный юрисконсульт администрации, высокая худенькая блондинка с пухлыми ярко накрашенными губками.

– Так что у нас сегодня с четвергом, Дина Дмитриевна? – с порога спросила она, скользнув взглядом по Соне, как по неодушевленному предмету.

– Да чистый. Как обычно. Так что иди собирайся. Я через минуту спускаюсь. До Юрика никак не дозвонюсь. Ты зайди к нему, предупреди, что заседание состоится.

– Вы бы его хоть приструнили. Он же только вас слушается.

– А что такое? Никак, опять твой видел его возле рулетки?

– Не только видел, но и в курсе, сколько тот проиграл.

– А вот это уже не касается ни тебя, ни твоего мужа! Иди!

Аллочка выпорхнула, гордо подняв головку и расточая сладкий запах модных духов. И тут же в кабинет ворвался невысокий мужчина, кругленький, лысеющий и очень энергичный, сногсшибательно благоухающий дорогим парфюмом. Соня уже однажды видела его и успела наслушаться сплетен о коварном ловеласе Юрике Юрии Ивановиче, заместителе мэра города.

– Ты чего тянешь, пора уже, – с порога заявил тот и, не подходя к столу, плюхнулся в мягкое кресло за небольшим столиком с напитками и фруктами. Налил в бокал минералки и залпом выпил. – Ну и жара сегодня!

– Вот именно – жара. Зачем так надушился-то? Ты же не баба.

– Значит, совещание не отменяется?

Юрик снова наполнил бокал и сделал глоток, вытирая тыльной стороной ладони влажные губы. Затем заинтересованно уставился на скромно стоящую в сторонке Соню.

– Ты вот что, Иваныч… – начала было Белова.

– Эта змеюка Аллочка уже нашипела, успела? – усмехнулся Юрик. – Собственными руками задушил бы гадину. Лезет вечно, где ее не спрашивают. Пусть лучше со своими покойничками разберется. Да и не тебе лекции мне читать. Чья бы корова мычала, как говорится, чья бы корова… А это кто у тебя – новенькая? И чем она занимается? – спросил он, поднимаясь и ощупывая Соню цепким взглядом. – Ладно, мы с ней еще разберемся. Так ты не опаздывай, – махнул он рукой и скрылся за дверью.

– Иди уже, – пробурчала Белова, с трудом выбираясь из кресла. – Так что, – обратилась она к Соне, – берешься за проверки? Или тебе кого в помощь выделить?

– Я справлюсь! – вспыхнула Соня и вышла из кабинета с твердым намерением доказать свою компетентность в финансовых вопросах.

Ей прежде не приходилось работать в бюджетных организациях, но она быстро разобралась в этой экономической кухне. Да так успешно, что ее тут же перевели в ревизоры.

В какую же грязь ей пришлось окунуться! Оказалось, что средства между бюджетниками распределялись в зависимости от взяток, приносимых Беловой, которая называла городскую казну не иначе как «мой бюджет». И чем больше была взятка, тем щедрее выделялось финансирование, не подкрепленное никакими сметами расходов. Организациям, не желающим играть по установленным правилам, приходилось еле сводить концы с концами.

При этом мэр города, благодушный и неунывающий Подольский Сергей Николаевич, благоразумно помалкивал, так как до пенсии ему оставалось всего ничего, а в столице его уже ждали хорошо устроенные дети и роскошный дом в ближайшем пригороде. Он спал и видел, как выращивает любимые помидоры и разводит дивной красоты цветы.

Соне казалось, что она попала в иной, чуждый ей мир с возмутительным казнокрадством, работой служителей народа на личный карман, жизнью в собственном обособленном мирке, в который допускаются только посвященные, то есть такие же взяточники. Но кому-то же надо вести воз обязанностей, поэтому деловые способности и таланты Сони немедленно привлекли внимание начальства и были использованы по назначению, то есть на благо самого начальства.

– Неплохо-неплохо, – Белова просматривала отчеты, подготовленные Соней. – Как ты быстро во всем разобралась, даже не верится.

– Бюджетное финансирование, не подтвержденное обоснованными расчетами, противозаконно. И это рано или поздно отразится на управлении, если его когда-нибудь проверят…

– А его не станут проверять никогда, – продолжила Белова. – Потому что я этого не допущу. Да и тебе советую не лезть туда, где не спрашивают, и уж тем более давать мне какие бы то ни было советы. У тебя ума не хватит, чтобы учить меня как жить, а особенно – как работать. Займешься теперь проверками вот этих предприятий, – она кивнула на кипу документов на столе.

Результаты проверки, за которыми последовали аресты провинившихся руководителей, пойманных на хищении бюджетных средств, превзошли все ожидания начальницы.

– Ты смотри, какие у тебя ценные способности! – восхищалась Белова. – Просто Шерлок Холмс в юбке. А ведь я не раз направляла туда проверяющих, но они всегда приходили ни с чем.

Соня не стала рассказывать начальнице о предлагаемых ей взятках, которые она гордо отвергла. Последующие проверки только подтвердили ее неординарные способности, и скоро в городе заговорили о том, что она способна найти даже иголку в стоге сена. Соня мгновенно стала знаменитостью, а мэр города обратил на нее особое внимание, так как давно подыскивал замену проворовавшейся вконец Беловой и ее зарвавшейся свите. А там, глядишь, под его чутким руководством подучится и его самого заменит. И Подольский начал задумываться о проводах Беловой на давно заслуженный отдых.

Правда, та и сама собиралась в скором времени уходить, так как ни возраст, ни здоровье уже не позволяли творить чудеса безнаказанного пополнения собственных закромов за счет бюджета города. И она направила свой взор на Соню, которая вполне могла бы стать ее достойной преемницей.

Вот только эту умницу-красавицу следовало сначала научить правильно расходовать свои силы, чтобы не тратить их напрасно на общественные нужды, а вплотную заняться собственным обогащением. Недаром же состоятельный муж нашел ей столь хлебное место: знал, хитрец, на что может рассчитывать. Видимо, не так и хороши его финансовые дела, как болтают в городе. И если у Сони самой не хватит ума понять пользу от муниципальной службы, так Белова научит ее уму-разуму. Да и муж подсобит. Этот-то своего точно не упустит.

– Какие у тебя полезные способности, – восхищалась Белова. – Отныне мы их используем в мирных целях.

Начальница изъяла последние акты проверок с грубыми нарушениями финансово-хозяйственной деятельности предприятий и организаций и спрятала их в сейф.

– Эти документы дорогого стоят. А потому мы дадим им ход только в случае, если провинившиеся руководители откажутся урегулировать возникшие у них серьезные проблемы. За все в жизни нужно платить. И желательно в валюте. Не так ли, голубушка? – обратилась она к растерявшейся Соне. – Да, кстати. А они тебе взятки предлагали?

– Да, – призналась Соня. – Я отказалась.

– Вот и правильно сделала. Вот и умница. Пусть все думают, что ты у нас неподкупная. Не будем никого разочаровывать.

Заметив, как лицо Сони залилось краской, Белова рассмеялась:

– Да чего ты так засмущалась? Все идет как надо. Ты очень умно поступила, что отказалась. Я-то понимаю: просто тебе предложили слишком мало, а ты стоишь гораздо большего. Далеко пойдешь!

– Я вообще не собираюсь ничего ни у кого брать, – еще больше расстроилась Соня, лицо которой пылало огнем от напрасных обвинений. Ее никто еще так не оскорблял.

– Ну да, конечно! Ты одна у нас белая и пушистая. И еще в облаках порхаешь… Ты, случаем, стихи не пишешь? – начальница внимательно оглядела Соню.

– Что теперь будет с актами?

– А сама не догадываешься? Так я тебе, по-моему, уже ясно дала понять, что использую их по прямому назначению. Все нарушители заплатят по полной программе, чтобы остаться на свободе. Меня, старого воробья, на мякине не проведешь. Это ты зеленая еще и не понимаешь, каким даром обладаешь. Но со мной твой дар не пропадет впустую. Мы сделаем из него прекрасную ловушку для дураков. Теперь они от меня так просто не отделаются. Я выжму из них по максимуму. Чтобы впредь были умнее.

– Но там же нарушений на миллионы!

– А у тебя тут что, частная лавочка? – Белова прищурила и без того маленькие глазки, пышущие злобой. – Ты на кого работаешь – на себя лично? Или все-таки на администрацию города? Не тебе решать, голуба моя, что делать с актами. С этим вопросом я разберусь и без твоего участия.

– А как же нецелевое расходование бюджетных средств?

– Ты действительно так глупа или только прикидываешься дурочкой? Знаешь, что такое твои акты? Художественный свист, не более. До тех пор пока мы не конвертируем их в валюту. Да-да, именно валютой руководители будут платить за свои ошибки. Вернее, за желание обогатиться за счет бюджета города.

– Я не собираюсь брать с них взятки! – решительно заявила Соня.

– Ха-ха-ха! – от души рассмеялась Белова. – Ты никак совсем сошла с ума, моя дорогая? Да кто же тебе доверит этакую прорву денег? Нет, денежки они будут платить мне. А я уже поделюсь с тобой.

– Мне ничего от вас не нужно! – возмутилась Соня.

– Вот и хорошо. Мне больше достанется. Всю грязь, связанную с деньгами, я, так и быть, беру на себя. Не буду тебя зря подставлять. А ты для всех останешься пугалкой и страшилкой. Ну как, согласна?

Хоть сотрудники и поглядывали на Соню свысока, давая понять, что она села не в свои сани, а попросту – занимает чужое хлебное место, для начальницы она так и осталась курицей, несущей золотые яйца.

Теперь Белова доверяла ей проверять в основном только те организации, которые не пожелали по собственной воле влиться в дружный коллектив взяткодателей. А так как Соня неизменно выявляла у них нарушения, они все равно шли с поклонами к спасительнице Беловой, так как с правосудием в их провинциальном городке также были проблемы.

Круг замкнулся. Соня поняла, что ее используют, и принялась искать другую работу, что в их небольшом городке оказалось делом нелегким.

Тем временем неподъемно-катастрофический вес Беловой трубил о покое, и она все чаще задумывалась о Соне. Та, как никто другой, прекрасно вписывалась в структуру ее ведомства. Почему? Да потому что должен же хоть кто-то работать! Кругом она видела только взяточников и проходимцев, желающих урвать от бюджета кусок пожирнее.

Белова старалась не вспоминать, как сама своим примером взрастила охочее до государственной казны чиновничье потомство. Вот только не надо путать: не проснувшаяся вдруг совесть заговорила в ней, а желание продать свою должность подороже. Тому, кто не станет привлекать слишком пристальное внимание соответствующих контролирующих органов. До сих пор ей самой это вполне удавалось.

Главной занозой своей пятой точки она считала заместительницу, Величкову Валентину Владимировну, которая только и ждала удобного случая, чтобы скинуть ее с места и усесться на него самой. Вся администрация была заполнена родственниками Величковой, близкими и совсем дальними, которых она собирала со всей округи и за ее пределами, лишь бы наводнить Белый Дом «своими» людьми.

Если той удастся выкупить эту должность, в городе наступит настоящая вакханалия: бюджет тут же превратится в семейный карман клана Величковых. Этого никак нельзя было допустить. А потому однажды Белова вызвала к себе Соню и, не блуждая вокруг да около, сделала ей сногсшибательное предложение – выкупить у нее должность начальника финансового управления.

– Поверь мне, дорогая, ты, как никто другой, подходишь на эту должность: престижное образование, профессионализм и все прочее. К тому же эта должность тебе по карману. Это хорошо, что ты не зацеплена за деньги. Ты со своими способностями будешь иметь всех, кого ни пожелаешь.

Предложение для Сони оказалось не только неожиданным, но и – чего греха таить! – весьма лестным. Это означало, что способности Сони оценили по достоинству, признали ее правоту, воздали должное честности и неподкупности. Потому Белова и поет ей сейчас дифирамбы. Сердце Сони взыграло от радости и восторга: она все-таки победила, несмотря ни на что!

– Мэр города тоже скоро покинет свой пост, стар уже. Ему от силы годика два-три отсидеть. Поэтому ты должна уяснить для себя: должность начальника финансового управления – это не просто ступенька наверх, а прямой путь сначала в заместители мэра, а потом и в кресло самого мэра. За несколько лет я сделаю из тебя настоящего профи, потом спасибо скажешь. Но и тебе уж придется постараться для меня, не забыть о моих заслугах. Ты не переживай, не успеешь оглянуться, как весь город будет у наших ног.

Соню вдруг насторожили развернутые перед ней радужные перспективы. Что-то здесь было не так.

– Мне, наверное, нужно хорошо подумать, прежде чем я дам ответ, – неуверенно произнесла она.

– Я предлагаю весь город кинуть к твоим ногам, а ты собираешься думать?! Да ты, голуба моя, по молодости лет глупа еще, хоть и очень умная. Ну да ничего, молодость быстро пролетит, оглянуться не успеешь. Ты думаешь, я не была такой же, как ты? Была! Хорошо, умные люди мне на пути встретились и подсказали, что честность и справедливость – лишь мифы да отговорки, которые могут позволить себе только бедные, дабы хоть как-то оправдать свое незавидное положение в обществе. Чтобы стать богатой и успешной, нужно быть сильной и безжалостной. Особенно к себе. И тогда легче получится не щадить никого. А теперь иди работай.

Как только за Соней закрылась дверь, Белова позвонила Федору и договорилась с ним о встрече.

Глава 13. Нечаянные наследники

Вечером после ужина Соня намеревалась рассказать мужу о предложении Беловой, но тот сам начал нелегкий для обоих разговор.

– Ты почему меня позоришь? – огорошил Соню вопросом Федор. – Да и себя выставляешь не в лучшем свете. Совсем не соображаешь, от какого предложения отказываешься?! Так со мной посоветуйся.

– О том, где взять деньги на покупку должности? – съязвила Соня.

– А ты, конечно, думала, что ее тебе подарят так просто, за красивые глазки? Или за твои успехи по раскрытию хищений бюджетных средств? – парировал зло Федор.

– Я ни у кого не просила этой должности.

– Ты и в самом деле дура или прикидываешься?

– Прекрати меня оскорблять!

– Безмозглая курица! – перешел на крик Федор. – Неужели тебе и в самом деле нравится, что тобой командуют тупые, завистливые и жадные тетки, которые при первой же возможности подставят тебя так, что ты никогда уже не отмоешься? Неужели ты сама не видишь, что стоишь у всех поперек горла со своим умом, красотой, благополучной семейной жизнью и кристальной честностью?

– Да, ты прав – вынуждена была согласиться Соня. – Я чувствую, как они меня тихо ненавидят.

– Когда начнут ненавидеть громко, будет слишком поздно. Белова сейчас, как ни странно, на твоей стороне. Хоть и стрижет тебя, как глупую овцу, наживаясь на твоих способностях. А если ты сваляешь дурочку и не примешь ее предложение, из тебя сделают клоуна. Ты станешь для всех посмешищем, потому что не берешь и не даешь. Где это ты видела честных чиновников? Если ты не усвоишь их политику, долго там не задержишься. Тебя заменят, как чужеродный винтик, мешающий работе большого и слаженного механизма. И ты всегда будешь сожалеть о том, что не воспользовалась представленной возможностью выйти в люди.

– Я и так человек.

– Ты пока Никто, и звать тебя Никак. Ты – ноль, ничего из себя не представляющий. А чтобы тебе стать личностью, надо, как это ни странно звучит, переступить через собственное «я», через глупые амбиции и надуманные моральные ценности, стоимость которым три копейки в базарный день. Откажешься – пеняй на себя.

– Ты мне угрожаешь?

– Дура! Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Обирая городской бюджет и вынуждая предприятия откупаться?

– Какие мы честные, – с сарказмом произнес Федор. – Чистые и невинные. Да вы, Софья Михайловна, словно ангел во плоти, прямо светитесь от святости. Ладно притворяться-то! Это ты перед Беловой играй комедию, а передо мной не стоит. Ты такая же, как они… Только еще не знаешь об этом.

– Вот, значит, как ты обо мне думаешь! – не на шутку возмутилась Соня.

Если уж знающий ее как облупленную муж такого невысокого мнения о ней, чего ожидать от чужих людей, которые судят о Соне по себе?

– Именно так, – подтвердил Федор.

– А если ты ошибаешься?

– Это ты всегда ошибаешься. Со мной это бывает крайне редко.

– Зачем это нужно тебе лично?

– Вот ты и еще о ком-то вспомнила, кроме как о себе, любимой. Прогресс налицо. Так вот, ты должна знать: финансовые дела у нас не так хороши, как это кажется. И чтобы поправить их, не скрою, мне бы очень хотелось, чтобы ты приняла предложение Беловой.

– Ничего не понимаю! Ты говоришь о каких-то финансовых затруднениях и собираешься платить бешеные деньги за должность?

– Для благих целей деньги найдутся. Я понимаю, что выкуп должности пробьет ощутимую брешь в нашем семейном бюджете, но все равно пойду на это. Думаю, у тебя хватит ума повести потом дела так, чтобы внести свою лепту в пополнение нашего семейного кошелька.

– Ну конечно! Полный кошелек куда важнее моего доброго имени.

– Нет, ты все же идиотка беспросветная, если не видишь своей выгоды, – разозлился Федор. – Кому нужны твои давно устаревшие принципы, когда в карманах гуляет ветер?

– А ты что же, последний кусок хлеба доедаешь и боишься с голоду умереть? – съехидничала Соня.

– Представь себе, боюсь. Не хотел говорить, но скоро все откроется… Мы – нищие. И то, чем мы сейчас пользуемся, принадлежит Раисе. Вернее, принадлежало. Теперь же, после ее смерти, через несколько месяцев отойдет мальчикам: деньги на счетах, акции, облигации, имущество, завод. Все, кроме моей машины.

– Поэтому ты и оформил над ними опеку?

– Только вот не нужно выставлять меня монстром, хорошо? Их папашка уже допился до психушки, поэтому у них никого, кроме нас.

– Да, ты прав. Скажи, а Федя знает о том, что он тоже нищий?

– Конечно нет! О чем ты вообще говоришь?! – Лицо Федора побагровело от напряжения. – Сейчас нужно думать, как вызволять свои богатства из чужого незаконного владения… Хотя я уже всю голову сломал, но выхода не вижу, так как вся сложность решения вопроса в том, что владение-то – законное! Даже придраться не к чему.

Федор только теперь, когда высказал вслух свою проблему, воочию представил ее глубину и возможные трагические для всех последствия. Ведь теперь он даже умереть не имеет права пока не вернет сыну отданное своими руками!

Хотя умирать, понятное дело, он не собирается ни в ближайшем, ни в более отдаленном будущем. Поэтому времени у него достаточно. Лишь бы Феденька ничего не узнал.

Федор вдруг ясно осознал, что Раиса обвела его вокруг пальца и оставила ни с чем. Хоть ей и не пришлось попользоваться полученными обманом дарами, но дети ее теперь действительно стали миллионными наследниками. Федор, в котором когда-то взыграли жадность и практицизм, поневоле оказался собакой на сене: и сам все потерял, и жене ничего не досталось, а о Феденьке и подумать-то страшно. И как он теперь выкрутится из этой сложнейшей ситуации, которую сам же создал?!

Соня терялась в догадках: каким образом муж вдруг превратился в банкрота, а его сестра сказочно разбогатела?

– Почему так случилось? – решилась спросить Соня. – Неужели ты сам отписал все Раисе? Но зачем?

– Ты действительно это хочешь знать? – он с сарказмом взглянул на жену. – Что ж, будь по-твоему, золотая рыбка. Раиса убедила меня в том, что ты собираешься со мной развестись. Вот я и подстраховался.

– Да с чего она взяла?! – возмутилась Соня.

«А ведь Раиса действительно любила брата, если почувствовала мое тогда еще смутное желание развестись! – поразилась она удивительной интуиции золовки. – Или все-таки хотела обобрать Федора? – тут же возникла другая мысль, глубже раскрывающая характер Раисы. – И тоже от великой любви к брату. Такому наивному, что он даже не в состоянии был удержать в своих руках нажитые богатства. Ай да Раиса! Всех перехитрила. Даже саму себя».

– Раиса была очень убедительна. И ее доводы походили на правду.

– Походили, но правдой не были.

– Может быть. Ведь ты до сих пор со мной и уходить от меня, насколько я понимаю, не собираешься. Вернее, не собиралась до тех пор, пока не узнала о том, что твой муж нищий. Теперь наверняка соберешься? – он испытующе глянул на Соню. – Нет, именно сейчас – не бросишь. Ты ведь у нас идейная, честная до мозга костей. Ты могла бы уйти от богатого и удачливого, но бросить нищего, да еще с двумя сиротами на руках, ты себе никогда не позволишь. Тебе гордость не позволит. А также твоя святость, в которую ты веришь безгранично.

– Ты хочешь меня обидеть?

– Нет, просто говорю тебе правду-матку. Прямо в глаза. И что ты теперь будешь делать?

– А разве ты уже не решил все за меня? Как обычно. Разве тебя когда-нибудь волновали мои желания, потребности? Несомненно, ты думал о них, но только через призму собственных прихотей.

– И был прав. Разве ты в чем-то нуждалась?

– Лучше подумай о том, что теперь будешь делать ты, – перевела разговор Соня, прекрасно понимая, что он превращается в обычное словоблудие, которого она терпеть не могла. – Скоро все перейдет по наследству мальчикам. И Федя об этом непременно узнает.

– Ты сошла с ума?! Он не должен ничего знать!

– Но ты не сможешь это долго скрывать.

– Ну почему же? Феденька не узнает до тех пор, пока я буду жив. А умирать я в ближайшие лет сто не собираюсь… Правда, и до совершеннолетия мальчиков тянуть не намерен. Надо срочно что-то придумать.

– Я все равно не понимаю: как ты решился отдать нажитое Раисе?!

– Это была временная мера. Мы с ней договорились, что потом она напишет на меня дарственную. Это уже однажды сработало. Перед разводом с Нинкой. Чтобы не делиться с ней, я нажитое в браке отписал Раисе.

– Но твоя бывшая могла обратиться в суд и признать дарственную недействительной.

– Не с ее умом и не с моими связями. А Раиса после моей женитьбы на тебе действительно вернула мне все, до копеечки! Поэтому я верил ей как никому другому. Никто же не думал, что она умрет. Заколдованный круг какой-то. Даже зацепиться не за что.

– Я, кажется, знаю, что можно предпринять, – вдруг сказала Соня и сама испугалась своей смелости, так как наверняка будет понята неверно.

– И какое же? – Федор подозрительно уставился на Соню.

– А ты не будешь кричать?

– Да говори уже! Чего ты жилы-то из меня тянешь?

– Только не подумай ничего плохого о моих намерениях. Я просто пытаюсь помочь нам, вернее, тебе. И даже не тебе, а Феде. Так вот, мне надо обратиться в суд с заявлением о разделе супружеского имущества… – начала было Соня, но увидев, как наливается злобой и яростью краснеющее лицо мужа, заторопилась поскорее закончить мысль. – Учитывая то, что ты все нажитое в совместном браке передал Раисе без моего ведома, можно будет отсудить хотя бы половину. А я со своей стороны, чтобы ты не заподозрил меня в каком-нибудь злом умысле, официально откажусь от своей доли в твою пользу или оформлю на тебя дарственную.

– Значит, ты все-таки решила от меня избавиться? – произнес тихо Федор, но лучше бы разразился бранью на ее глупые слова, так как вопрос прозвучал как угроза.

Он сверлил жену взглядом, и в нем зарождалась уверенность, что Соня и в самом деле собирается его оставить.

– Значит, все же решила меня бросить?!

– Если бы решила, заранее не предупреждала бы. И уж тем более не стала у тебя что-либо отсуживать. Ушла бы куда глаза глядят и в чем мать родила, – разозлилась Соня и вдруг осознала, что перестала бояться.

Ей так надоело опасаться чего бы то ни было, что она откинула прочь страхи и сомнения, собираясь, наконец, высказать мужу все, что давно ее мучило.

– Да, могла уйти. Но я здесь, рядом с тобой. И даже пытаюсь помочь, чем могу, не прося у тебя ничего взамен. Не нравится мой вариант выхода из создавшейся ситуации, которую, заметь, ты сам и породил, так придумывай без меня. Ты ведь никогда особо не заморачивался, чтобы посоветоваться со мной, обсудить какие-то общие для нашей семьи проблемы. Зато всецело доверяешь мне заботу о себе и о своих родственниках. Безмолвный и никогда не жалующийся ни на что исполнитель. Робот, не имеющий права на эмоции, усталость и уж тем более на собственное мнение. Безропотная кукла, которой можно вертеть в разные стороны, а потом выбросить на свалку, если вдруг разонравится… Или в землю закопать, если очень провинится.

– Забыла, что в эту ситуацию, как в ловушку, загнала меня именно ты? Если бы я был уверен в твоей любви, не совершил бы эту непоправимую ошибку, которую теперь и исправить-то не знаю как. Только чтобы не потерять тебя, я отказался от всего, что имел.

Видя, что Федор успокоился и уже не смотрит на нее с ненавистью, Соня перевела дыхание.

– А может, и хорошо, что так случилось? – Федор пристально посмотрел на Соню. – Теперь я нищий, почти старый и с кучей проблем. А такого меня ты никогда не бросишь. Тебе не позволит сделать это твоя жалость.

Он сел за стол и, склонив голову, обхватил ее руками. Соня увидела, как на скатерть перед ним капают слезы. Смотреть на это было невыносимо, но Соня, у которой глаза почти всегда на мокром месте, вполне допускала, что и у сильных мужчин бывают минуты, когда они плачут.

– Не переживай, – она подошла к Федору и погладила его по голове. – Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Он обнял ее за талию и прижался к груди. И снова Соня на обеих лопатках. Как же легко ее победить, если знать слабые места! Теперь Федор выложил перед Соней все карты и надеется, что сможет убедить ее поступить разумно…

– Видишь ли, дорогая, – продолжил он на следующий вечер прерванный накануне разговор, – ты сейчас очень на хорошем счету у мэра. Сергей Николаевич мне сегодня сам об этом сказал. И он собирается назначить тебя начальником финансового управления. Теперь даже никакого выкупа для Беловой не понадобится. Все сошлось как нельзя лучше. Что ты на это скажешь?

– То же, что и вчера: нет!

– Разве ты не думаешь о карьерном росте?

– Чего я хочу, так это родить ребенка.

– Так ты еще не все слезы выплакала?! Решила совсем себя покалечить?

– Я немного подлечусь и снова попробую.

– До самой пенсии будешь пробовать?.. Хотя это твои проблемы. Не думаешь о своем здоровье, пеняй на себя. А про должность я тебе вот что скажу: не согласишься на повышение – лучше совсем уходи с работы. Мне не нужна жена-истеричка, в которую ты, работая в этом гадюшнике, скоро превратишься. А ты непременно в нее превратишься, потому что тетки тебя после твоего отказа со свету сживут. Это сейчас они тебя боятся, так как ты можешь рассчитаться с каждой из них. А когда откажешься от должности, Белова скажет им: «Фас!», и тебя растерзают. Ты это-то хоть понимаешь?!

Соня промолчала, считая разговор бесполезным: они с Федором никогда не сойдутся в едином мнении, так зачем заниматься словоблудием? Она все равно поступит по-своему. Даже если придется расстаться с Федором.

И снова Соня задумалась о разводе. Она чувствовала себя заблудившейся в этой чуждой жизни, которую ей постоянно навязывали. Ну почему она не может идти своим путем, предначертанным только ей? Ни дома, ни на работе она не чувствует удовлетворения от того, чем занимается. И как долго это может продолжаться – месяцы, годы, всю жизнь?

Федор оказался прав. Впрочем, как и всегда. После отказа от должности Соню объявили персоной нон грата не только в управлении, но и во всей администрации. Белова не могла простить Соне пренебрежения к ее более чем лестному предложению и нашла вескую причину понизить ее в должности.

Вот только мэр города, для которого Соня стала свежей струей крови, пущенной в старый, погрязший во взятках и грехах дряхлеющий организм коллектива администрации, не только не огорчился, но и решил настоять на своем и показать, кто в Белом Доме хозяин.

Выбрать кого-то из «своих», значило срубить сук, на котором сидишь, а падать Подольский пока не собирался. Что ж, если Соня не соглашается добровольно принять эту почетную должность, он пойдет на хитрость – поставит ее перед фактом, ознакомив коллектив с распоряжением, которое гласило: «В связи с выходом на пенсию по состоянию здоровья Беловой Дины Дмитриевны, назначить на должность начальника финансового управления Иванову Софью Михайловну». И той ничего не останется, как вступить в должность.

Донести эту важную новость до коллектива мэр города поручил своему заместителю, Юрику Юрию Ивановичу, но только через неделю, когда Белова с соответствующими почестями будет отправлена на заслуженный отдых. Доверенная миссия представлялась для Юрика чрезвычайно неприятной, так как он никак не мог забыть обиду, нанесенную ему Соней, которая – не иначе как сошла с ума! – отвергла его ухаживания.

Но многолетний опыт выживания во властных структурах не прошел даром, Юрик умел извлекать пользу из неприятностей, делая их своими помощниками. Не дожидаясь назначенного срока, он уверенно направился в малый зал администрации, где приказал собрать работников финансового управления, взошел на кафедру и бодрым голосом обратился к присутствующим:

– Приветствую вас, прекрасные представительницы большого и славного коллектива финансового управления!

И представительницы расцвели улыбками, словно цветы на лужайке.

– А где тут у нас самая красивая и самая очаровательная?! – бросил Юрик в толпу невинный вопрос, хитро поглядывая на женщин.

Те пришли в недоумение и с удивлением пожирали друг друга ядовитыми взглядами, пытаясь угадать ту «самую», чтобы тут же мысленно загрызть ее до смерти.

– Где наша несравненная и обворожительная Софья Михайловна?

Юрик с удовольствием наблюдал, как Соня от неловкости залилась румянцем, а окружающие впились в нее горящими злобой глазами, готовые в любую минуту наброситься и растерзать ту на мелкие кусочки.

– Довожу до вашего сведения, дорогие дамы и господа, что через неделю, после проводов нашей драгоценной Дины Дмитриевны на заслуженный отдых великолепнейшая Софья Михайловна назначается вашим начальником. Так что держитесь, казнокрады и взяточники нашего славного города Энска, для вас наступают тяжелые времена.

Такого поворота событий не мог ожидать никто. Все замерли словно громом пораженные. Лица замелькали калейдоскопом противоречивых эмоций: замешательство, страх, заискивающие улыбки, притворное смирение и неугасаемая лютая ненависть во взорах.

– Дорогие мои! От всей души поздравляю вас и желаю вам трудовых успехов на поприще служения жителям нашего прекрасного города! – распинался Юрик, хваля себя и поздравляя, так как фурор, который он произвел своим сообщением, обещал скорые и богатые плоды. – Отныне у вас появилась бесценная возможность работать честно и по совести!.. Шучу-шучу! Честнее и добросовестнее вас я еще не встречал. Так что не смею вас больше задерживать.

Уходя, он с удовольствием отметил вытянувшиеся лица чиновниц, хватающих воздух открытыми ртами, словно у рыб, выброшенных на берег. В их выпученных глазах таилось безумное всепоглощающее желание прикончить Соню прямо здесь и сейчас. Юрик улыбнулся. Теперь они землю будут рыть, но сделают все возможное и невозможное, чтобы Соня не стала над ними начальницей. Потому что это означало только одно: прощай бюджетная кормушка, здравствуй жизнь на скромную зарплату муниципального служащего, чего никак нельзя допустить. И они ни за что не допустят!

После работы основной костяк коллектива во главе с заместительницей Величковой остался решать судьбу Сони. Срочно привезли из дома Белову, обиженную внезапной отставкой и страдающую из-за уплывшего прямо из-под носа выкупа за ее теплое местечко. Наутро коллективная жалоба была готова. Соню так вываляли в грязи, что даже видавший виды мэр города не нашел ничего лучшего, как отменить свое сгоряча принятое решение. Ради самой Сони.

Фу-у! Словно гора с плеч. «Все-таки стоило поработать в этом мерзком гадюшнике, чтобы наконец, покинув его, почувствовать, как же хорошо на свете жить!» – сделала для себя вывод Соня и без колебаний рассталась с престижной работой.

Глава 14. Прощание с адом

Теперь Соне предстояло вплотную заняться урегулированием семейных отношений, которые с каждым днем накалялись. Федор все реже ходил на работу, а вскоре и вовсе объявил, что взял отпуск без содержания. Теперь от него вообще не было никому покоя.

Он постоянно находился в каком-то возбужденно-тревожном состоянии и метался по дому словно зверь, попавший в клетку. Мальчики старались не попадаться ему на глаза и прятались в своей комнате. Соне тоже очень хотелось куда-нибудь спрятаться, но роль жены этого не позволяла, а потому она изо всех сил старалась стойко принимать нападки мужа в любой раздражающей его ситуации.

И все-таки иногда она уединялась в своей комнате – не запирая двери, конечно, чтобы он в любой момент мог войти, иначе ее снова ждали мучительные выяснения отношений, – и писала, писала. У нее даже мурашки удовольствия бегали по всему телу, когда ей удавалось выплеснуть на бумагу то, что накипело на душе.

Вот и сейчас Соня настолько увлеклась, что не заметила, как к ней сзади подкрался Федор и выхватил из ее рук исписанный лист. Соня вздрогнула и поняла, что у него снова появился предлог, чтобы на пустом месте устроить ей грандиозный скандал.

– Что это? Стишата пописываем? И о чем, если не секрет?

Соня поежилась от осознания надвигающейся опасности.

– Да так, ерунда всякая.

– Ну-ну! Так что тут у нас? – И Федор прочел вслух:

Порою нас сомнения томительные мучат,

А правильно ль мы выбрали свой путь?

Чему ошибки нас предательские учат?

Не лучше ли нам в сторону свернуть?

И выбрать то, что нам всего дороже,

К чему нас сердце страстное влечет.

А настоящая любовь нам искренне поможет

И счастье обрести, и радость, и полет…

Но слепо доверяем мы судьбе-злодейке.

Нам страшен, не по силам путь иной.

И снова мечет бисер трелей канарейка

Перед глухой и толстокожею свиньей…

– Так-так! – произнес Федор, облизнув пересохшие губы и словно пробуя на вкус слова.

По мере того как до него доходил смысл прочитанного, шея его багровела, а лицо покрывалось красными пятнами. Соня же, наоборот, бледнела, предчувствуя скорую расправу.

– Значит, ты не живешь, а мечешь бисер перед свиньями? Вернее – он заглянул в лист, – «перед глухой и толстокожею свиньей»?!

– Конечно, – заявила Соня, стараясь унять дрожь в голосе. – Разве ты забыл о Беловой? Чем не толстокожая свинья? И не только по виду, но и по своим безжалостным действиям. Разве не по-свински она со мной обошлась?

Федор потерял дар речи и растерянно смотрел то на жену, то на лист бумаги в трясущихся руках, не зная, что предпринять. А он-то, дурак, отнес это оскорбление на свой счет. Вот бы влип со своими разборками! Полностью бы признал, что это касается его лично.

– Дура!.. – только и смог вымолвить Федор. – Хозяйством лучше займись, чем бумагу марать. – Смял лист и бросил на пол, затем выскочил из комнаты словно ошпаренный.

Соня перевела дух. Чуть не попалась! Да здравствует Белова и ее гигантский вес, который хоть на что-то сгодился!

После бессмысленных стычек с мужем она чувствовала себя разбитой, вымотанной и угнетенной. Соня прошла в ванную комнату и, закрывшись, пристально смотрела на себя в большое зеркало.

Это были те самые минуты, когда ей не нравилось в себе все: лицо, покрывающееся тонкими, но уже заметными паутинками скорбных морщинок; тело, полнеющее от бесчисленных стрессов, заедаемых на ночь сладким; имя Софья, какое-то неподъемное и словно застревающее в зубах. Она ненавидела себя, окружающий мир, насквозь фальшивый и стремящийся сделать Сонину и без того невыносимую жизнь откровенно никчемной и отвратительной.

А во всем жалость ее неуемная виновата! Только она, подлая, застит ей глаза и не дает трезво взглянуть на окружающую действительность. Такое ощущение, словно Соня смотрится в кривое зеркало своей жизни. И снова в голове рождаются стихи, и музыка подхватывает их, складывая в песню:

Поверие народное «жалеть – значит любить» –

Препятствие мое, чтобы счастливой быть.

Окутала тебя я в жалости парчу,

Но сделать большего я не могу. И не хочу.

Я жалостью своей тебя сбиваю с ног,

Чтобы подняться ты уже не смог.

Не знаю, как этот поток остановить,

В любовь былую мою жалость обратить.

Когда ж ты, наконец, поднимешься с колен,

Поймешь, что к жалости моей попался в плен,

В мужчину любящего превратишься вновь?

Любовь моя воскреснет только на любовь!..

Давно потух в твоих глазах былой огонь.

И жалость ты мою используешь как бронь

На место в моем сердце ледяном.

Но не заставить женщину любить умом…

Пожаловавшись зеркальному отражению на свою запутанную жизнь, Соня снова отправляется на кухню готовить обед. Как ни переживай, а кушать хочется всегда. Особенно семье, которую кормить следует регулярно и своевременно.

Сегодня она готовит праздничный обед в честь приезжающего из Москвы уставшего от безделья и «одичавшего от одиночества» – это он сам так заявил отцу по телефону – Феди. Мальчики дружно помогают Соне, а она и не отказывается. И не только потому, что дел невпроворот, но и в воспитательных целях.

Теперь мальчики ни за что не станут относиться к ее домашним хлопотам пренебрежительно, иначе им придется смотреть с презрением и на свои старания, которые они ценят очень высоко. Соня от всей души нахваливает их умение просеивать муку для торта, разбивать яйца и даже месить тесто. Но им этого мало, и тогда она доверяет мальчикам сервировать стол.

Федор отправился за сыном в аэропорт, и они появились как раз к накрытому столу. Приподнятое настроение, сияние счастливых глаз и обожающие взгляды на сына, словно он не видел его лет сто, – в этом весь Федор. Ни Соня, ни мальчики не могут даже надеяться на подобное к себе отношение, а потому им следует или присоединиться к фейерверку любвеобильных страстей, или тихо и не мешая наблюдать со стороны.

Соня позвала всех к столу, усадила мальчиков и села сама, уткнувшись в свою тарелку. Мальчики, уподобляясь маленьким обезьянкам, повторяющим движения матери, тоже заинтересовались содержимым своих тарелок, бросая иногда быстрые взгляды на Соню, словно спрашивая, когда же закончится эта скучная игра, чтобы они могли вернуться к более интересным занятиям.

– Как хорошо, что ты приехал. Даже в доме светлее стало. Будто солнце взошло, – разливался красноречием Федор. – Мы уже соскучились по тебе. Думали, как он там, не заболел ли, не связался ли с дурной компанией? Город огромный, соблазнов не счесть. Нельзя так надолго из дома уезжать, тут и стены помогают. Давайте выпьем за здоровье Феденьки! Сын, я желаю тебе всего самого лучшего! И пусть все желания твои исполнятся!

Федор опрокинул пузатую рюмку коньяка. Соня только пригубила, а Федя с усмешкой отпил глоток.

– Ну, рассказывай, как ты там жил? Чем занимался? Наверное, все музеи обошел и во всех театрах побывал?

– Ни в одном не был.

– Почему так?

– Некогда было. Пытался работу найти. Вот погощу немного и снова в столицу.

– Это зачем еще?! Ты же не собираешься там остаться? А как же мы без тебя?

– Я пока не решил, – самодовольно заявил Федя. – Может, и не поеду… Если пойму, что нужен здесь.

– Феденька, сынок, что же ты такое говоришь-то?! Да тут без тебя вся жизнь остановилась. За тебя, сынок!

И Федор уговорил еще одну рюмку.

– Мы дни считали, все ждали тебя. Ты здесь хозяин, а без хозяина сам знаешь – дом как сирота.

Соня почувствовала, как у нее скулы сводит от льстивых речей Федора. А тот все говорил, говорил, будто убеждая себя и в то же время не веря ни единому своему слову. Интересно, а Федя ему верит или только делает вид?

«Он что, решил вусмерть споить отца? – думала Соня, наблюдая, как Федя то и дело подливает тому коньяк. – Надо хоть детей с глаз отправить».

– А не отведать ли нам арбузика? – предложил Федор, поднимаясь.

Соня тут же вскочила и принесла из кухни огромный арбуз на блюде, подала мужу нож. Мальчики в ожидании уставились на вкуснятину, в предвкушении облизывая губы.

– Должен быть отличным: сам выбирал.

Федор срезал крышку и загляну под нее. Сладкий аромат спелого арбуза разнесся по гостиной.

– Ну, что я говорил? Лучше уже не бывает!

Федор принялся нарезать арбуз, аккуратно оставляя нетронутой роскошную середку.

– Леша, Гоша, давайте тарелки. Соня, где твоя?

Он разложил куски арбуза по тарелкам. Положил и себе. Затем вырезал аппетитную сочную серединку и, не разрезая, цельным большим куском положил ее на тарелку Феди.

Соня покраснела, словно ее застали за чем-то постыдным, опустила глаза и принялась ковырять вилкой свой кусок. Мальчики уставились на Соню, но видя, как она безжалостно потрошит арбуз, также уткнулись в свои тарелки и принялись кромсать свои порции. Аппетит у них пропал начисто.

Ее так и подмывало вскочить и бросить в лицо Федора: «Мы не свиньи, чтобы доедать за твоим сыном!» Но она все же сдержалась, видя, как Федя пренебрежительно оглядывает сидящих за столом, готовясь к очередному скандалу. Осознав, что его ожидания напрасны, презрительно усмехнулся.

– Пацаны, что же вы арбуз-то не едите? Очень вкусная середка! – попытался он раззадорить хотя бы мальчиков, с хрустом откусывая сочащуюся мякоть арбуза.

Мальчики послушно взяли с большого блюда еще по куску и снова принялись усердно работать вилками. Заметив удивленный взгляд Федора, Соня решила вмешаться, пока не поздно.

– Ну что, покушали? – обратилась она к мальчикам, нетерпеливо ерзающим на стульях и бросающим испуганные взгляды на дядюшку, которого они прежде пьяным не видели. – Так бегите играйте. Только со двора никуда. А тортик я вам сейчас в беседку принесу, там покушаете, на свежем воздухе.

Мальчики мгновенно вскочили с мест и, толкаясь и пересмеиваясь, устремились наперегонки на улицу. Соня принялась нарезать торт.

– Ты зачем их отправила? – недовольно спросил Федор. – С нами бы посидели, с Феденькой пообщались.

– Наговорятся еще. Пусть хоть погуляют. Сегодня весь день дома, обед мне помогали готовить, устали, – попыталась защитить и мальчиков, и себя Соня, кладя в тарелки по большому куску торта и ложечки.

– Балуешь ты их, – заявил Федор, вперив в нее пьяный взор. – Делают что хотят.

– Неправда. Мальчики очень хорошие, послушные, работящие, – снова не удержалась Соня и немедленно пожалела о сказанном.

– Не чета мне? – тут же напомнил о себе Федя.

– Ну что ты такое говоришь, сынок, дорогой?! Ты у нас самый лучший. Мы тебя больше всех на свете любим. Разве можно тебя сравнивать с кем-то? – всполошился Федор и попытался обнять и поцеловать сына, но тот отстранился.

– Тебя никто ни с кем не сравнивает, – не утерпела Соня. – Я просто похвалила мальчиков. Было за что.

– А меня, значит, хвалить не за что? – сделал вывод Федя.

– Я вообще о тебе не говорила.

– Соня! Прекрати немедленно! – покраснел как рак Федор, повышая голос. – Ты как себя ведешь?!

– Я веду себя нормально. А вот что за комедию вы здесь вдвоем ломаете, мне непонятно, – Соню несло как течением.

– Что ты сказала?! – задохнулся Федор от ярости и вскочил со стула. – Ах ты дрянь этакая! Ты что себе позволяешь?!

– Извини! Забыла, что я здесь только прислуга и нянька.

– Да я тебя уничтожу! – заорал благим матом, поднимая кулаки, Федор. – В порошок сотру! В землю закопаю!

– Хорошо, папа, ты так и сделаешь! Но не сейчас. А теперь сядь, успокойся. У нас ведь праздник: я приехал. Забыл? – удовлетворенный яростью отца Федя потянул того за локоть и усадил на стул.

– Да-да, сынок, у нас праздник! В твою честь!

– Вот и давай выпьем за меня, – Федя наполнил рюмки, и они выпили. – Ты чего так разбушевался? Ну не любит она меня. Так ведь ты-то любишь. А это для меня самое главное.

– Очень люблю, Феденька. Так люблю, как никто и никогда еще не любил, – Федор преданно посмотрел на сына. – Свет ты мой ясный! Я без тебя даже жизни себе не представляю.

– Да, папа, я знаю. Я тоже тебя люблю.

– Правда?! – Федор даже прослезился, впервые услышав от сына подобное признание. – Ты, сынок, сейчас такие для меня важные слова сказал, что я готов для тебя на все! Лишь бы ты был счастлив.

– Знаю, папа! Очень хорошо знаю!

– Ты меня успокоил.

Соня дрожащими от нервного напряжения руками поставила на поднос тарелки с тортом, минералку, бокалы и поторопилась удалиться от греха подальше. Выйдя во двор, глубоко вздохнула, понимая, что только чудом избежала рукоприкладства со стороны мужа.

– Ой, тортик! – подбежали мальчики и, забрав у Сони поднос, направились в беседку получать истинное удовольствие гурманов.

Соня устало прислонилась к сосне, вдыхая свежий, хвойно-смолистый словно бальзам, воздух, стараясь отрешиться от всего земного. Ее бы воля, она весь день проводила бы во дворе среди могучих деревьев, вселяющих уверенность, и любимых роз, делающих жизнь хоть чуточку красивее. Неужели она желает так многого?

Даже слишком, если учесть, что в духовке уже подошло мясо, которое нужно подавать на стол, так как худосочный, но довольно прожорливый пасынок наверняка снова успел проголодаться… И почему она его так не любит? А за что его любить – за то, что он ее со свету готов сжить? Надо возвращаться, чтобы у них не появился новый повод к ней придраться.

– Как наша Кося поживает? – обрадовался ее приходу Федя, разглядывая роскошную косу Сони. – Еще не появилось желание расстаться с ней?

– Да достала она уже с этой свой Косей! – пожаловался Федор. – Часы на нее тратит, пока помоет да высушит, представляешь?! Ведь предлагал же: отрежь, и у тебя сразу появится больше свободного времени на семью. Нет! Уперлась! Красоту ей, видите ли, не хочется губить!

– Давайте я вам еще пирожков напеку, – отвлекла Соня их внимание от косы. – Да и мясо уже готово, сейчас принесу, – и она удалилась в кухню.

Чувствуя, что задыхается, распахнула окно и подставила лицо яркому солнцу, закрыв глаза и раскрыв перед ним ладони. «Ах, как хорошо! Солнышко, как же ты меня всегда выручаешь, даешь тепло и энергию для дальнейшего существования! Нет, не для существования… для жизни!»

– Крук, крук! – услышала она вдруг совсем рядом и в испуге открыла глаза.

Прямо напротив окна на ветке роскошной сосны восседал огромный черный ворон. Соня от страха метнулась в глубь кухни, зацепив и сбросив горшок с цветами на пол. Она растерянно смотрела то на разбитый горшок с рассыпавшейся по полу землей, то на недвижно сидящую мощную птицу, не спускающую с нее глаз.

Ворон снова здесь! Соню обуяла такая паника, что она вмиг закрыла окно и задернула штору.

– Где ты там с мясом ходишь? – услышала недовольный пьяный голос мужа. – Что у тебя за шум? Опять что-то разбила?! – и раздался смех: Федор любил осмеять ее или унизить как перед своей родней, так и перед чужими людьми.

– Уже иду. – Соня вытащила из духовки мясо на противне и, выложив его в большое овальное блюдо, заспешила в гостиную. – Вот и мясо.

– Что с тобой? Ты такая бледная, будто привидение увидела, – пьяно ухмыльнулся муж своей шутке. – А может, ты себя плохо чувствуешь?

– Нормально, только голова немного кружится.

– Ну-ну, надеюсь это не то, о чем я думаю?! – Федор злобно прищурился. – Вечером поговорим, – отложил он моральные истязания, явно планируя выбить из жены дурные мысли о рождении ребенка.

Соня выскочила из гостиной и бросилась к завешенному окну кухни. Она надеялась, что ворона уже нет, и ей больше не грозит никакая беда, в комнату ведь он не залетел. Соня заглянула в щель между шторами. Ворон сидел на прежнем месте и как будто ждал ее.

«Что же ему нужно-то? Почему он не улетает? – терялась она в догадках. – Решил мне накаркать несчастий в дополнение к тем, которых у меня и так воз да маленькая тележка? Хотя если учесть первую нашу встречу, он вел себя вполне дружелюбно и ничего ужасного себе не позволял. Может, из цирка сбежал? Так в городе цирка отродясь не было. Что же ему нужно-то?»

Соня почему-то была уверена, что ворон прилетел именно к ней. «Неужели хочет познакомиться со мной поближе? Наверное, я ему приглянулась. Да и он мне, если честно, понравился. Вот только грозен больно. И важен чересчур. Видимо, знает себе цену. А огромный-то какой! Говорят, вороны аж триста лет живут. Проверить только некому».

Она невольно залюбовалась мощной птицей. Какой красавец: гордо вскинутая голова, держится с достоинством, смотрит свысока, наблюдая за суетливыми и вечно чем-то недовольными человеческими существами. А клюв-то какой здоровенный, а когти-то!.. Вот уж не отпустит, если вцепится!

– Чем это ты тут занимаешься?

Федор, как всегда, возник неожиданно и тихо. Ему нравились такие внезапные появления, которые очень пугали жену, нервную и изнеженную особу, которую следовало постоянно держать в тонусе.

Соня вздрогнула и испуганно уставилась на мужа, не зная, что ответить.

– Что это мы тут в окне увидели?

Он быстро раздвинул шторы и открыл окно. Ворона на ветке словно и не было. «Неужели померещился? – подумала Соня. – Не мог же он за мгновение исчезнуть!»

– Вот руки-крюки: горшок разбила. А землю-то кто будет убирать? Да что с тобой? Белая как мел… Иди приляг. Отдохни немного да снова к нам присоединяйся. Тебе к врачу нужно обратиться, нервишки подлечить. Иначе совсем скоро дурой станешь со своими глупыми стишатами да бесплодными мыслями о ребенке.

Соня пересадила цветок в другой горшок и, вымыв в кухне-столовой полы, прошла в свою комнату. Не раздеваясь, без сил повалилась на кровать и только теперь осознала, как же она устала! И совсем не от хлопот по дому. Устала от снисходительного пренебрежения мужа, от жгучей ненависти пасынка и, главное, от чудовищного бессилия что-либо исправить в своей жизни, которое медленно, но верно уничтожало Соню.

Разве что убежать куда глаза глядят? А как же мальчики без нее? На этот неразрешимый вопрос она может ответить себе лишь несколькими не менее замороченными: а как же она сама, а кто будет спасать ее и кто поможет стать счастливой ей?

Иногда в жизни человека наступают дни, когда требуется вмешательство кого-то еще, так как собственных сил на борьбу с судьбой не остается. И тогда приходит уныние, за которым следует апатия с настойчивыми намеками на бессмысленность бытия. Человек перестает верить жизни, стирая себя из действительности словно ластиком с бумаги… Ну хоть кто-нибудь вмешался бы в Сонину жизнь!

Она спала, и ей снился огромный ворон на ветке сосны. «Это я, Карлуша, – говорил он. – Ты забыла меня?» «Ну что ты, дорогой, – отвечала Соня. – Я прекрасно тебя помню. Мы с тобой славно погуляли на мой день рождения. Правда, было вкусно?» Соня ждала подтверждения, но ворон вдруг насторожился, тревожно озираясь вокруг. Потом неистово замахал мощными крыльями и закричал во все горло прямо ей в лицо: «Пожар! Пожар! Соня! Пожар!»

Соня в страхе отпрянула и… проснулась, открывая глаза. Над ней стоял Федя с огромными ножницами в одной руке, в другой держа ее роскошную косу и прицеливаясь, как бы побольше отхватить от красоты. Вмиг она осознала ужас создавшегося положения и с силой, обеими ногами пнула его тощее тело, отбрасывая пасынка от себя.

Взвывший от боли Федя отлетел от кровати, прижимая руки к животу и падая навзничь. Соня вскочила и, на бегу подхватив с кресла свою сумку, бросилась вон из дома. Она бежала без оглядки, и ей казалось, что ее преследует пасынок с острыми, словно клинки, раскрытыми ножницами в руках.

Глава 15. Второе рождение

Остаток дня и всю ночь Соня просидела на вокзале, обняв свою чудом уцелевшую Косю. Слезы жгли щеки, а в закоулках пустой головы метался единственный вопрос: «За что?!» Утром она бродила по привокзальному рынку и никак не могла собраться с мыслями. Казалось, они расплываются, размываются, словно меловые рисунки на асфальте под дождем. Вся ее жизнь представлялась ей какой-то никчемной, состоящей из надуманных эпизодов, которые никак не хотели складываться в единую счастливую картинку.

Как же трудно на что-то решиться! То ей казалось, что она должна бежать из этого города как можно дальше, то – будто ей непременно нужно остаться и постараться забыть все что случилось. Ведь они сейчас сидят без нее голодные. Значит, надо им приготовить еду. Да и со стола не прибрано, посуда немытая всю ночь простояла…

Какая посуда? При чем здесь посуда! У нее семейная жизнь рушится, а она думает о какой-то ерунде. А разве ей ведомо, что такое семейная жизнь? Что же это тогда было? Семейная смерть, вот что! Ни убавить, ни прибавить. Медленное, но верное уничтожение любви, которая, несомненно, когда-то присутствовала.

Бежать! Хоть на край света, лишь бы подальше отсюда. Да разве от себя убежишь? Но попытаться-то можно.

Соня слонялась среди палаток с продуктами и хозтоварами, но ничего не покупала, так как не знала, вернется ли обратно. Наверное, она должна быть мудрой, простить, перетерпеть. И тут же новый вопрос: а зачем? Жизнь проходит мимо, не оставляя даже надежды на благосклонное к Соне отношение мужа, на счастливое завершение затянувшейся вражды с пасынком.

Она верит, что нужна Федору, но патологическая, как кажется Соне, любовь к сыну затмевает у мужа его любовь к жене. И ситуация изменится лишь в том случае, если Соня также безоглядно полюбит пасынка. А это нонсенс! Потому и нечего гадать: возвращаться ей никак нельзя.

Но как же мальчики без нее? И как быть с чувством вины, которое не дает покоя? Сможет ли она дальше беспечно жить, зная, что им угрожает опасность? Но какая? Смертельная, разумеется, какая же еще-то! Ведь стоит только Феде узнать, что никакого наследства нет и в помине…

– Так вы будете что-то брать? – прервала мучительные размышления Сони дородная краснощекая продавщица лотка со стиральными порошками.

Оказывается, Соня вот уже довольно продолжительное время, судя по недовольному виду хозяйки товара, перебирает коробки и никак не может на чем-то остановиться.

– Да-да, я сейчас, – обещает Соня. «Мне нужно идти, – подгоняет она себя мысленно. – Или не нужно? Надо что-то выбрать… А зачем?»

И Соня, словно прикованная к месту цепями, продолжает стоять перед наливающейся желчью продавщицей, злобно наблюдающей за капризной покупательницей, не решающейся выбрать что-то конкретное.

«Ну вот, я уже и тупить начала. Да что со мной такое?! – злится на себя Соня. – Зачем мне эти дурацкие порошки? Я же все равно их не возьму… Эта продавщица сейчас убьет меня, если я ничего не куплю… А я не куплю! Потому что мне ничего не нужно. Тогда чего, спрашивается, я здесь торчу и морочу ей зря голову вопросами?! Хорошо-хорошо! Так и быть… возвращаюсь! Иначе они там с голоду без меня помрут. Даю и им и себе еще один, но самый последний…»

И вдруг Соня невольно вздрагивает от оглушительного грохота. Она сжимается в комок от ужаса и видит над крышами невысоких рыночных строений черноту вздымающего к небу грязного облака. Весь рынок на мгновение замирает. Раздается еще один взрыв, и толпа покупателей бросается в разные стороны, не зная, куда бежать. Продавцы беспомощно мечутся возле своих лотков, боясь и остаться, и товар бросить, но видя, что рядом с ними ничего страшного не происходит, решают все же не трогаться с мест, так как неизвестно, где и в каком месте их подстережет смерть.

До Сони, в страхе наблюдающей за клубами огня и дыма, начинает доходить, что, если бы она не задержалась возле лотка с порошками, то непременно попала в самый эпицентр взрыва, так как выход с рынка на этой стороне только один. Те томительные для продавщицы и спасительные для Сони минуты оказались как раз временем хода до рокового места. Если бы неведомая сила не удержала Соню возле спасительного лотка…

Ошеломленная, не чуя под собой ног, она побрела прочь от возможного места гибели, а навстречу ей бежали люди, желающие собственными глазами увидеть место взрыва. И только сидя на скамье в опустевшем зале ожидания здания железнодорожного вокзала, она поняла, что с ней произошло великое чудо: Соня самым удивительным образом избежала смерти!

Мимо промчались сотрудники вокзала, обсуждая ужасные последствия теракта, при котором погибли люди, но пока еще трудно определить их количество, потому что «там полная каша». Соня пребывала в оцепенении и полной прострации, не чувствуя своего тела и словно растворяясь во времени и пространстве. Реальность для нее больше не существовала. Она замерла на отметке начала взрыва, давая ей возможность осознать свое новое рождение.

Неужели быть жертвой стало для нее состоянием души?! Нет, только не это! Даже если раньше и было так, то теперь все изменилось. Она больше не жертва. Она свободна. А главное – жива! С ней произошло великое чудо! И она больше не собирается тратить подаренную ей Богом жизнь на горе и несчастья.

Каждый последующий день для нее теперь станет только счастливым. А если не станет, она очень постарается сделать его таким. Несмотря ни на что и во что бы то ни стало. С этого дня она уже не имеет право быть жалкой и униженной. Потому что живет второй раз! Не для того ли, чтобы осознать наконец, что она уже счастлива, если появилась на этом прекрасном белом свете, только зачем-то пытается натянуть на себя не свою жизнь с чужими бедами и горестями.

Соня стояла на перроне у края платформы и завороженно смотрела на мерцающие холодным стальным блеском рельсы. Нет, теперь ей не хочется броситься под колеса поезда. Не стоит торопиться покидать жизнь, не узнав, что там, за поворотом, и как далеко ты можешь зайти в своем стремлении обыграть судьбу-злодейку.

Она терпела, сколько могла. Отныне хватит с нее страданий и боли! Да, Соня плохая жена, просто отвратительная мачеха и безжалостная тетка. Пусть горькая, но – правда. Авось найдут себе получше.

Да, она не любит мужа, а может, и никогда не любила, так как не за что. Хотя любят не за что-то, а вопреки. Это кто же так решил? Но теперь уже все равно. Да, она не только не любит, но даже ненавидит пасынка и не намерена мириться с его выходками, которым нет конца. А что до мальчиков, то на ней, Соне, свет клином не сошелся. Найдется тот, кто убережет их от беды. Тут впору себя спасать, а не думать о ком-то.

Хватит уже над собой издеваться и позволять гробить всем кому не лень. Не хотят они ее хорошего, так пусть остаются со своим плохим. А в голове уже складываются строки новой песни, словно путаные мысли, пытающиеся найти свое место:

Живу на грани сна и пробужденья,

С моей души вдруг спала пелена,

Постигнута мной тайна откровенья:

Для счастья женского я рождена!

И прочь отброшены сомненья.

Безропотность, смиренье – хуже зла.

Зачем терпеть обиды, униженья?

Я не гранитная безмолвная скала.

Я только женщина, которая мечтает

О счастье собственном, своей семьи.

Но ей всегда немного не хватает

Доверия к себе и чуточку любви.

Идти бы ей вперед и без оглядки,

Бежать, лететь и над землей парить,

Судьбе загадывать неразрешимые загадки,

И вопреки всему счастливой быть…

Проснулась я от неотвязных тяжких снов,

И сердце настежь распахнула счастью.

А надо мной раскинулся Божественный покров,

Неодолимый никакой земною властью…

Соня швырнула под колеса подходящего поезда телефон, не умолкающий ни на минуту и напоминающий о несчастьях, поджидающих ее дома, и так навсегда распрощалась со своим прошлым. Она умерла для них, они умерли для нее.

Предложив проводнице за свой проезд обручальное кольцо с бриллиантами, Соня прошла в вагон. Через полчаса, после удивительно вкусного обеда с домашней курочкой, пирогами и ароматным крепким чаем с душистым медом, которые предложила отведать проводница, довольная удачной сделкой, насытившаяся и немного пришедшая в себя Соня уже мирно спала на верхней полке купейного вагона.

Она чувствовала себя легко и свободно, а главное, в безопасности. Словно избавилась от прошлого, которое ушло навсегда и безвозвратно. Она спала и видела сны, как вдоль состава бешено бегут рельсы, сплетаясь и снова разбегаясь в разные стороны, а поезд мчит Соню к счастливой жизни мимо бескрайних полей с колосистой пшеницей, мимо изумительно красивых густых лесов, начинающих примерять золотые и пурпурные одежды, мирясь лишь с любимыми нарядами изумрудных сосен. Почти двое суток она отсыпалась за все бессонные и тревожные ночи в ее полной чужих амбиций и страстей жизни.

С поезда Соня пересела на попутный автобус и уже скоро была на месте. Вот он, ее заветный уголок, который она трепетно хранила, пряча ото всех и опасаясь даже неосторожным словом коснуться связанных с ним необыкновенно счастливых воспоминаний. Здесь у нее небольшой, но ладный и крепкий домик из двух комнат: уютной кухни с белоснежной русской печью, круглым столом и топчаном и большой комнаты, разделенной печью-голландкой на гостиную с диваном и чудную спаленку с широкой деревянной кроватью. Родимое прибежище радостного детства и беспечной юности, островок безопасности, свободы, душевного равновесия и спокойствия.

Как же она благодарна себе за то, что не поведала никому о своей счастливой обители! Особенно Федору, который мог запросто растоптать светлые воспоминания Сони, высмеять и опошлить память о лучших годах ее жизни. Ведь для него ничто Сонино не было свято.

Она переступила порог, и на нее пахнуло тонко-сладким медовым ароматом. Да это же яблоки! Они разложены на столе, на топчане и под ним, на подоконниках, в корзинах, коробках и просто рассыпаны в центре комнаты на полу, благоухая солнцем, ветром, дождем и ее счастливым детством.

– Сонюшка, радость моя! Ты ли это? – услышала она за спиной.

Оглянувшись, увидела расчувствовавшуюся бабушку Феклушу со слезами на глазах.

– Наконец-то! Я же тебя каждую минуточку жду, все глазоньки проглядела: когда появишься? Думаю: дай схожу, погляжу, все ли в порядке. А ты уже тут как тут. А худющая! А бледнющая! Вот и славно, что приехала.

Шустрая и никогда не унывающая, разменявшая девятый десяток, бабушка Феклуша постоянно была в движении и смотрела на мир по-детски удивленными и радостными глазами.

– Ты глянь, сколько яблок в этом году я собрала в твоем саду – видимо-невидимо! – хлопотала она вокруг Сони, не давая той опомниться. – Вот и займись ими, чтобы не попортились. На тебе же лица нет, как тебя жизнь-то отхлестала. А начнешь делом каким заниматься, все несчастья потихоньку забудутся. Какое бы горе у человека ни случилось, никогда не нужно останавливаться и на месте топтаться. Дальше иди. Что бы ни пережила в своей жизни, старайся не отравиться злом, которое причинили тебе люди, да не распространить его на других. И иди снова навстречу своему счастью. Ждать его, сидя у окошка, – только время тратить понапрасну. Счастье может тебя и стороной обойти. А если пойти ему навстречу, то точно с ним не разминешься. Ему даже приятно будет, что ты его встречаешь.

Старушка не оставляла Соню ни на секунду, заговаривая и не позволяя задумываться. Соне так хотелось поскорее отделаться от назойливой и доброхотной соседки и остаться одной, что она безропотно трудилась не покладая рук.

Бабушка Феклуша тоже не сидела сиднем, помогая мыть и нарезать яблоки. И вот уже окна засияли чистотой, весело заблестело огромное во весь рост напольное старинное Зеркало грез, как его когда-то прозвала бабушка, зазолотились отдраенные голяком деревянные некрашеные полы, в печи затомились в чугунке яблоки для пастилы, а на скамье в тазу засочились сладким сиропом яблочные дольки в сахаре. Усталые и довольные, труженицы присели отдохнуть на завалинке.

– Может, все же ко мне пойдем, я тебя борщом накормлю?

– Да я яблок вдоволь наелась. А тесто подойдет, пирожков с ними напеку. Приходите через часик.

– Нет уж, давай-ка ты, девонька, отдыхай да отсыпайся. Я к тебе завтра загляну, ближе к вечеру. Вот ты меня своими фирменными пирожками и угостишь.

Проводив старушку, Соня залюбовалась закатом. Ее дом находился в конце деревни, и за забором сада раскинулся во всей красе, величавости и невозмутимом спокойствии чистый сосновый лес. Она с восхищением смотрела на мощные сосны-великаны в несколько обхватов, словно подпирающие могучими кронами небо и касающиеся огненного диска заходящего солнца.

«Я только прогуляюсь до первого дерева и вернусь обратно», – не выдержала Соня и вышла за калитку, прихватив кувшин для родниковой воды.

Она не заметила, как углубилась в лес, чувствуя ласковое прикосновение к щекам горячего еще солнечного луча и ощущая под ногами мягкий настил хвои и мха. Соня вдыхала душистый запах смолы, исходящий от сосен, и прислушивалась к успокаивающе журчащему прозрачному лесному роднику с каменистым дном.

Величавость, покой и невозмутимость. Природа купалась в чуть розоватом свете, и Соне чудилось, что она попала в сказочное царство умиротворяющей тишины, поглощающей низменное, случайное, мелкое. Она любовалась корнями, вылезающими из-под земли, пнями, обросшими опятами, солнечными пятнами на мягкой, начавшей желтеть, траве, и была счастлива.

Выйдя на поляну, присела у подножия сосны, сняла косынку и накинула ее на плечи, затем прислонилась головой к стволу и, закрыв глаза, подставила лицо ласковым лучам заходящего солнца. Умиротворение и покой окутали Соню, и она задремала.

Сквозь сон она вдруг почувствовала, как косынка медленно сползает с ее плеч. Соня вздрогнула и открыла глаза.

Возле нее, переминаясь с ноги на ногу, стоял огромный черный ворон и с интересом разглядывал ее ярко-красную косынку. У Сони от страха закружилась голова, она зажмурилась: «Нет! Этого просто не может быть! Нет здесь никакого ворона! И вообще это только сон!»

Через некоторое время она снова открыла глаза и действительно никого рядом с собой не обнаружила. Соня с облегчением вздохнула и коснулась шеи: косынки не было! Она вскочила и бросилась к дому, уговаривая себя не оглядываться, хотя чувствовала, как кто-то невидимый и страшный несется за ней по пятам.

Миновав калитку и на бегу ухватив с завалинки корзинку с яблоками, заскочила в дом и заперла за собой дверь на оба засова. Постояла немного, переводя дух и успокаивая бешено бьющееся сердце, затем переступила порог сеней, заходя в кухню, да так и замерла на месте.

На спинке стула возле стола сидел ворон и держал в клюве ее красную косынку. Неужели она оставила двери открытыми, когда уходила? Соня на подкашивающихся от страха ногах прошла к столу, поставила на топчан корзину и села рядом, не спуская глаз с ворона.

– Я Карлуша! – произнес отчетливо и внятно ворон, роняя косынку.

Это последнее, что помнила Соня. Нервы были на пределе, и на осознание происходящего сил уже не хватило. Глаза закатились, и она сползла с топчана на пол…

Очнувшись от забытья, поняла, что бред все еще имеет место быть. И если она не взглянет своим страхам в глаза, то ситуация не разрешится. «Мистика какая-то! Этого же просто не может быть! Ну не мог он разыскать меня за тридевять земель. Не за поездом же он мчался, в конце-то концов?!»

– Я Карлуша! – настырно повторил ворон, увидев, что Соня открыла глаза и смотрит на него, топчущегося рядом.

– Я помню, что ты Карлуша. И не надо так нервничать, – разозлилась Соня не столько на ворона, сколько на свои страхи, и поднялась. – Зачем же меня пугать-то? Просто я думала, что это другой какой ворон. А если бы я знала, что это ты, вовсе бы и не испугалась.

«Что за бред я несу? Дожила: перед вороном оправдываюсь!»

– Сейчас ужин будем готовить. Если ты, конечно, не возражаешь, – посмотрела она на ворона сверху вниз. – Кушать-то хочешь? Хочешь, по глазам вижу… Просто уму непостижимо, как ты снова меня разыскал?

Ворон походил туда-сюда, как бы раздумывая над ее словами, затем взлетел на спинку стула и затих. Соня, упорно стараясь делать вид, что ничего особенного не происходит, принялась готовить сладкий ужин. Она пекла свои любимые пирожки с яблоками, тесто для которых поставила еще днем, и изредка поглядывала на ворона. Тот сидел смирно, словно задумавшись.

«Как он умудрился найти меня за тысячи километров? – не могла успокоиться Соня. – Нонсенс! Вот я завтра проснусь и выяснится, что он приснился мне во сне. Быстрее бы проснуться… Неужели во сне тоже хочется кушать?»

– Есть-то будешь, Карлуша? – робко спросила она ворона.

Тот не шелохнулся. Соня поставила на пол большое медное блюдо с пирожками.

– Угощайся! Очень вкусно! – уверила она птицу и села за стол, но сама есть не стала, наблюдая за вороном.

Повторять приглашение не пришлось. Ворон покинул спинку стула, важно приземлившись возле угощения, и звонко задолбил крепким клювом по меди. Он съел все до крошки, затем подошел к двери и ударил по ней клювом. Соня тут же поднялась и распахнула перед вороном сначала дверь в сени, затем входную. Ворон с гордо поднятой головой вышел из дома, ловко перешагивая через порожки. Оказавшись на крыльце, подпрыгнул, взмахнув огромными крыльями, и исчез в темноте наступающей ночи.

Соня заперла двери на задвижки и перед тем, как отправиться в спаленку, задержалась у зеркала. «Неужели я начинаю сходить с ума? – подумала она, скользя взглядом по размываемому слезами отражению. – Ах, ну почему нельзя все исправить…» Нет-нет, надо поскорее лечь спать. Утром все преобразится, и в ее жизни снова засветит солнце.

Она опустилась на пол перед зеркалом, как это делала когда-то в детстве, выдвинула ящичек столика и достала бабушкины бусы из натурального черного жемчуга. Приложив их к шее, полюбовалась собой, чувствуя, как бусины согреваются ее теплом. Затем, облокотившись о столик и склонив голову на руки, незаметно для себя забылась сном.

Проснулась внезапно, от какого-то странного шелеста. Взглянула в зеркало, и в мутноватой, чуть волнующейся глади увидела чье-то отражение в черных мерцающих одеждах. Подняла голову… и ахнула, встретившись с пристальным изучающим взглядом незнакомки, так на нее похожей.

Соня собралась было закричать, но незнакомка прижала палец к губам, приказывая ей молчать, и крик замер на устах. Так они разглядывали какое-то время друг друга, пока перед глазами Сони все не поплыло и она не провалилась в глубокий обморок.

Глава 16. Призраки чужого рая

– Соня, просыпайся! – услышала она сквозь сон голос Федора. – Счастье свое проспишь!

«А есть ли оно на свете, счастье-то? – подумала Соня, не открывая глаз. – Господи, неужели это был только сон?! И снова никакого просвета… – Соня почувствовала, как от слез намокли щеки. – Нет, определенно лучше не просыпаться вовсе. Вот прямо так взять – и умереть. Прямо сейчас. Прямо не теряя ни секунды. Чтобы больше не было никакого мужа-самодура и его ненормального сыночка. Чтобы больше не было…»

– Вставай! Сегодня ты празднуешь свою победу. Глава города рад до смерти, что ты согласилась. Наш славный Подольский уже мечтает о том, что ты когда-нибудь в скором обозримом будущем займешь его место. Спит и видит, как ты наводишь порядок в нашем Энске. Никогда прежде не наблюдал более наивного человека, чем он. Так ты встаешь?

Соня открыла глаза. «Нет, этого не может быть! Неужели я согласилась?! Не хочу, не буду…» Но жизнь, несмотря ни на что, продолжалась. Так радоваться ей или огорчаться? А почему, собственно говоря, огорчаться? Ведь она втайне немножечко жалела о том, что отказалась. Значит, теперь должна радоваться. Соня поднялась и прошла в ванную комнату, запирая дверь на защелку.

Это просто невероятно, что она согласилась на эту аферу!

Лежа в приятно горячей ванне с благоухающими душистыми лепестками роз и ароматическими маслами, Соня попыталась расслабиться. Что ж, хоть она и не стремилась получить эту должность, но все же получила. Муж расстарался и сделал ей такой вот роскошный подарок. Чтобы она совсем выбросила из своей «глупой головы» мысли о ребенке. Альтернативное решение проблемы. Может, и в самом деле хватит уже себя мучить?

– Сонечка, выходи! – раздался за дверью ласковый голос Федора. – Тебя ждет парикмахер.

«Неслыханная щедрость! – с усмешкой подумала Соня. – Да еще «Сонечка»! Что это с ним? Неужели и он попал под волшебное действие чужой власти?»

На работе в ее честь сотрудники устроили целое празднество. Кабинет Сони утопал в цветах. В самом просторном отделе накрыли праздничный стол для банкета. Сотрудники знали, что в более респектабельном месте она будет праздновать свое назначение с более важными людьми. Весь день дверь ее кабинета не закрывалась, так как один за другим появлялись руководители предприятий и организаций с поздравлениями и подарками.

И сколько же интересного Соня о себе узнала! Оказывается, она самая умная и самая красивая, самая добрая и самая честная, и еще целая куча всяких «самых», от которых пораженная Соня никак не могла оправиться. Какая же соблазнительная штука эта власть, добытая «правильным» путем!

Теперь сотрудники готовы на руках ее носить и исполнять все прихоти. И если бы она не относилась к ним несколько отстраненно, соблюдая дистанцию, они задушили бы ее в объятьях. Неужели Соне и в самом деле все это нравится?! Скорее да, чем нет.

Благосклонно отпустив по домам малость захмелевших после обильного застолья подчиненных, Соня отправилась в самый фешенебельный ресторан Энска отмечать свое назначение уже с вышестоящим начальством. Она чувствовала себя настоящей королевой, которую превозносят и которой восхищаются настоящие короли, и мечтала только об одном: «Скорее бы это закончилось!» Хотя для нее, похоже, все еще только начиналось.

Представители областного руководства, сопровождаемые хлебосольным и несказанно довольным мэром, обещающим скорые положительные финансовые изменения в жизни города, задержались недолго. Сославшись на ожидающие их государственные дела, они прозрачно намекнули Соне на благополучный рост ее карьеры при условии правильного отношения к столь важной и ответственной должности, пожелали успехов в почетном служении отечеству на поприще муниципальной службы и благополучно отбыли в область.

«А сделка с совестью хорошо оплачивается!» – невольно думала Соня. Празднование продолжилось в узком кругу верхушки администрации и управления. Счастливый мэр также не засиделся, и его отвезли домой наслаждаться мечтами об успешной борьбе с коррупцией в их многострадальном городке.

Соня тоже засобиралась. Голова кружилась от великого множества комплиментов, которыми ее осыпали словно из рога изобилия, от осознания важности собственной персоны, от предстоящего сизифова труда по очистке авгиевых конюшен, а также от терпкого запаха моря цветов и выпитого шампанского.

Она вдруг заметила многозначительные взгляды своего ближайшего окружения и насторожилась.

– А ведь сегодня четверг, – подмигнул игриво Юрик.

– Чистый, – расхохоталась Белова. – Пора нам всем очиститься от прегрешений. За неделю-то их немало допущено.

– Я не поняла, – покраснела Соня, чувствуя какой-то подвох.

– Так мы все объясним, – заулыбался Юрик. – В баньку идем, голуба ты наша, в баньку. Надеюсь, ты не против, что я к тебе на «ты» обращаюсь? Ведь теперь мы – свои люди. А вот когда помоемся, попаримся, веничками похлещем друг друга от души, так и вовсе родственными душами станем. Да и повеселимся заодно. Так сказать, совместим приятное с полезным.

– А можно без меня? Я сегодня очень устала.

– Нельзя! Традиция есть традиция. Да ты не бойся, никто тебя не съест, – заверила Соню Белова. – Так втянешься, что за уши будет не оттащить.

– Сидим-то чего? Ехать пора, – заторопил энергичный Юрик, которого просто распирало от предвкушения удовольствий.

Соня понимала, что они все равно не отвяжутся, и она должна – теперь просто обязана! – через это пройти. И чем скорее, тем лучше. Правильно говорят: «В чью арбу сел, того песню и пой». Сейчас она боится того, чего не знает. Так надо узнать – и страх пройдет.

О чудодейственных четвергах давно ходили слухи между сотрудниками. Поговаривали, что там можно было уладить любой вопрос и решить самую сложную проблему. Поэтому Соне непременно нужно узнать секрет этого сборища. Тем более что отбиться вряд ли удастся.

И напрасно она переживала. Баня как баня: предбанник с накрытым столом, удобные диваны и кресла, вместительная парная и роскошный бассейн с джакузи, окруженный высокими раскидистыми пальмами и цветами. А еще красавцы-банщики, которые от души похлестали ее березовыми веничками и сделали великолепный массаж.

Соня осталась довольна. Она сидела, укутанная в белоснежную простыню, и пила мятный чай с медом. Вокруг расположилась верхушка финансовой мафии города.

– Как настроение? – спросил Юрик Соню.

– Здорово! Я люблю русскую баню.

– Значит, и четверги, которые чистые, тоже полюбишь.

– Так как же мои покойнички? – обратилась к Беловой Аллочка и капризно надула губки.

– Так же! Смотри, не лопни от жадности! Я тебе сколько в прошлом квартале выделила на строительство подъездных дорог и перезахоронение? Забыла?! Так я напомню! А ты хоть палец о палец ударила? Скоро твои покойнички из гробов своих затопленных восстанут и забастовку тебе устроят. Не боишься?

– А что мне мертвых-то бояться? Я живых больше боюсь.

– Ну что ты к ней прицепилась? – стал на защиту Аллочки Юрик. – Посмотри, какая она у нас молоденькая да гладенькая. А вкусненькая какая, ты себе даже не представляешь!

– Вот уж очень нужно! – скривилась Белова.

– Иди к папочке, детка, я тебя пожалею, – позвал Юрик, и Аллочка тут же уселась ему на колени, хихикая и закатывая к потолку глаза. – Разве можно отказывать такой сладенькой девочке?!

– И как тебя муж-то сюда отпускает, да еще от двух малых деток? – покачала головой Белова.

– Да очень просто, – веселилась от души Аллочка. – Он сначала против был. Потом, как увидел, какие я деньги домой приношу, тут же свалил на меня свой бизнес и живет теперь в свое удовольствие. А если ему что-то не нравится, так пусть сам и зарабатывает.

– Видишь, какая она лапочка? Обязательно дай ей денег на ее покойничков.

– Это теперь не ко мне, а к ней, – Белова кивнула на Соню. – Теперь она царица. Ей и пойте дифирамбы, чтобы она разрешила от своего пирога откусить.

– Да брось прикидываться-то! Куда она без твоих советов денется? Ей еще учиться да учиться нашему делу. А мы за ней присмотрим. – Юрик ласково взглянул на Соню.

– Так я получу денежку?! – обрадовалась Аллочка.

– Конечно же получишь, лапочка моя, – успокоил ее Юрик и подмигнул. – А пойдем-ка мы с тобой обсудим этот вопрос. Зачем в долгий ящик откладывать? – и они вышли из предбанника.

– Ты чего так побледнела? – обратилась Белова к Соне. – Ничего, привыкнешь. А ты как думала? Что поднесут тебе власть на тарелочке с бриллиантовой каемочкой, а ты только пальчиком своим наманикюренным будешь указывать? Нет, дорогая! Сначала в такой грязи обваляют, что тебе и во сне не приснится! Душу из тебя вынут, выпачкают, а потом снова в тебя засунут. И ты уже будешь не ты, а совсем другая личность, к которой придется приспосабливаться. А себя-то ты точно потеряешь. Считай, что уже потеряла, когда согласилась должность принять. Здесь без этого никак нельзя. Я тоже раньше надеялась, что хотя бы дома останусь прежней. Нет, это невозможно! Дома ты будешь такой же сукой, как и на работе.

– Выходит, я попала в ад?

– Правильно понимаешь: ты попала туда, где сбываются мечты! И тебе придется пройти все круги ада и идти с нами до конца. Ты сама выбрала свой путь. Никто тебя силком не тащил. И запомни: это не мы к тебе в гости пришли, это ты влилась в наш дружный коллектив, купила себе место под солнцем. Поэтому отныне будешь жить по нашим правилам. А правила у нас суровые: шаг вправо, шаг влево – расстрел.

– Или психушка, – расхохоталась дурашливо Аллочка, входя в предбанник. За ней плелся утомленный Юрик.

– Правильно. Или психушка, – поддержала Белова. – Это у нас быстро делается.

– Без шуму и пыли, – заулыбался Юрик. – Но ты, Сонечка, не переживай. Мы такие финансы в эту психушку вбухиваем, что там лечат очень хорошо.

– Это уж кому как повезет. – Белова усмехнулась, заметив, как Соня плотнее укутывается в простыню, словно ей холодно. – А если думаешь, что тебя наш мэр под свое крылышко возьмет, – продолжила Белова, – то сильно ошибаешься. Он тоже играет по тем же давно установленным правилам. Поэтому сладко кушает, крепко спит и денежку большую имеет. Знаешь, сколько он уже за границу переправил? Не сосчитать. Боится, что здесь могут отобрать, если что. Так что расслабься и получай удовольствие.

– Вы как хотите, а я пошла веселиться, – заявила Аллочка и выпорхнула из предбанника.

– Девочки, сколько можно – о делах да о делах! Сегодня все уйдем отсюда довольные и счастливые. Я об этом позаботился. Сонечка, так кого из банщиков, что я для тебя подыскал, ты выбрала? Может, обоих, так не стесняйся. Теперь ты здесь хозяйка.

– Мне никто не нужен! – Соня почувствовала, как запылали щеки.

– Как это – не нужен?! – прищурила заплывшие глазки Белова. – Ты что же, сухой решила уйти отсюда? Не выйдет, дорогая! Придется разговеться. Не все же тебе твоим импотентом довольствоваться. Да ты не зыркай так на меня, не зыркай. Думаешь, я не знаю, как выглядит удовлетворенная женщина? – Белова сочувственно усмехнулась.

– Я ни с кем не собираюсь обсуждать свою личную жизнь.

– Ты зря-то не старайся. Все равно он тебя сейчас не слышит. А хороший мужик тебе явно нужен, по глазам вижу. Муж твой, конечно, видный мужчина: весельчак, балагур, душа компании и любимец женщин. Ужасно любит всем нравиться. Так старается перед чужими-то бабами, что у него аж скулы сводит от улыбок. А домой-то приходит, наверное, черней тучи? И остаются тебе от его внимания только огрызки? И держит он тебя на голодном пайке? Это чтобы другим женщинам больше досталось. У него во всем расчет… Чего молчишь? Ведь не балует он тебя в постели? А знаешь почему? Потому что боится, что ты познаешь вкус наслаждения, и тебе захочется чего-то большего, чем его скупые подачки. Тогда в толк не возьму: как же он отпустил-то тебя от себя?! Не такой уж он дурак, чтобы не догадываться, что здесь с тобой произойдет. Неужели боится чего-то более страшного, чем твои маленькие четверговые приключения?

– Девочки, не ссорьтесь! Вам еще долго вместе в баньку ходить. А ты не капризничай, – обратился к Соне Юрик. – Не хочешь красавцев-банщиков, так я сам тобой займусь.

– Ишь, чего удумал! – возмутилась Белова. – Ты вон со своими девочками разбирайся, а ею я сама займусь.

Юрик ошарашенно уставился на Белову.

– И нечего кривляться! Ты знаешь, что я имею в виду, – отмахнулась Белова от Юрика и подвинулась ближе к Соне. – Есть у меня на примете один молодой красивый стоматолог. Такой интеллигентный, образованный. Как раз то, что тебе нужно. И до того темпераментный, просто пальчики оближешь! Он сразу же избавит тебя от всех твоих душещипательных заморочек и от головной боли заодно. Так вот, он мне много чего должен, и ему не рассчитаться со мной до самой смерти. А потому – дарю! Владей и радуйся богатой красочной жизни, которая у тебя наконец-то наступит!.. Не слышу благодарности. Только не вздумай назвать нас сумасшедшими. По глазам вижу – тебе этого очень хочется. Не советую! Иначе сама окажешься в городской психушке. Там нынче многие городские правдолюбы проходят лечение. Вот только почему-то никак не вылечатся. Наверное, у них аллергия на сильнодействующие препараты.

– Ну будет ее пугать-то! – пожалел Юрик Соню, готовую упасть в обморок от услышанного. – Не видишь, она и так сидит ни жива ни мертва. Как бы удар не хватил.

– Хватит, так похороним с почестями. Аллочке вон поручим. Она со своим похоронным бюро за каждым покойничком в городе и пригороде гоняется, ни одного не хочет упустить. Вот и отдадим ей «нечаянно угоревшую в бане до смерти».

– Нет, Дмитриевна, ты торопишься. Мы Сонечку даже еще не проверили. И потом, ты же не хочешь, чтобы на твое место пришла мать Аллочки, твоя заместительница?

– Конечно не хочу. Она вообще весь город в вертеп превратит.

– Вот и давай поможем нашей Сонечке.

– А можно, вы этим займетесь с завтрашнего дня? – пролепетала Соня, пытаясь оградить себя от реально надвигающейся опасности, которая заставляла ее бедное сердце замирать от безысходности.

– Нет, детка! Ты просто не знаешь, от чего отказываешься. А узнаешь, еще будешь просить. Лучше сразу вникнуть в суть наших деловых проблем. Нырнула в них топориком – и с тобой все сразу становится ясно: или утонешь, и тогда мы тебя похороним, или научишься плавать. Другого не дано.

– Ну почему же? – возразил Юрик. – Есть и третий выход – попасть в психушку.

– Ну что ты, Юрий Иваныч, в самом-то деле! Не видишь, она у нас барышня умная. Как только познает все прелести власти, мы подумаем, как нам избавиться и от Аллочки, и от ее мамочки. Что-то уж слишком их родня расплодилась в нашем городе. Скоро и плюнуть будет некуда, обязательно попадешь в одного из их клана.

– И то верно, – согласился Юрик. – Ты нам, Сонечка, как воздух нужна. Именно ты поможешь утвердить новую власть в городе. Мы сделаем тебя нашим предводителем. И будем служить тебе верой и правдой. Но уж и ты тогда не забывай нас, сирых да убогих.

– Брось придуриваться, Юрий Иваныч, Сонечка все и так прекрасно понимает. Теперь мы для нее – самые близкие люди в этом городе.

– А как же муж?

– Этот дурачок даже не ведает, какая ему судьба уготована.

– Какая же?

– Иваныч, не тупи! Теперь он будет самым красивым оленем города!

– И у него будут самые ветвистые рога! – расхохотался Юрик.

– Какой ты у нас сообразительный! Тогда в «нумера»?

– Погоди-погоди! А как же танец живота?! Традиция есть традиция! Зачем же вечер-то портить?

– Ах ты проказник! Тогда сам и начинай второй акт Марлезонского балета.

– Почту за честь!

Юрик тут же вскочил, выглянул в коридор и, приказав сделать музыку громче, повернулся к дамам и резко сдернул с себя простыню, обнажив внушительное брюшко над тонкими ножками.

Соня еле сдержалась, чтобы не потерять сознание. Страх от услышанного сковал тело, она ощущала себя ватной куклой, которую дергают за ниточки, принуждая двигаться.

Юрик под музыку старательно извивался перед дамами, поворачиваясь к ним то задом, то передом, то выставляя напоказ упитанные бока.

«Нет, – упрямо думала Соня, – это не может быть действительностью! Это только дурной сон! И я сейчас проснусь!» Но она почем-то не просыпалась.

А действо продолжалось. Вернулась Аллочка и, сбросив с себя простыню, с удовольствием присоединилась к нудистскому танцу. Она словно змея обвивалась вокруг Юрика, касаясь его стройным телом и заставляя резвиться, как ребенка. Белова не удержалась и тоже, высвободившись из простыней, пустилась в пляс. Для своего гигантского веса она двигалась довольно живо и танцевала с большим воодушевлением, делая руками замысловатые па и сотрясая пол топотом слоновых ног.

«Я точно сошла с ума! – думала Соня, не в состоянии отвести глаз от этого безумного танца. – Там не хватает только меня».

– Ну что же ты, Сонечка! Иди к нам, – звали ее. – Веселись пока весело. У тебя сейчас нет причин для грусти.

«Это никогда не кончится… если я не приму условий игры. Это никогда не кончится… если они не признают меня своей. Неужели правда – то, что было сказано о психушке?! Это Федор отдал меня им на растерзание! Он не мог не знать, что здесь творится. Он снова предал меня!»

Соня медленно поднялась и решительно опрокинула рюмку водки. Спиртное обожгло нутро, но придало бесшабашной дерзости.

«А гори оно все синим пламенем!» – напоследок подумала она, сбрасывая простыню и входя в круг танцующих.

– Вот и умница! – похвалила Белова, стараясь перекричать громкую музыку. – Лучше как следует прогнуться, чем сломаться.

– А раз прогнулась, теперь так и останешься в этой позе, – расхохотался Юрик. – Но ты не переживай, Сонечка, и в этом есть какая-то своя прелесть.

Неожиданно Соня почувствовала головокружение и замерла, наблюдая, как происходящее вокруг сатанинское действо затягивается туманом, растворяясь и избавляя ее от обязанности участвовать в этом чудовищном вертепе.

– Ребятки, забирайте ее, она ваша… И наша – тоже, – последнее, что она услышала, теряя сознание…

Соню подхватили крепкие руки красавцев-банщиков, обученных искусству соблазнения и удовлетворения сильных мира сего. Иногда она приходила в себя, но осознавая, что кошмар еще продолжается, вновь проваливалась в беспамятство. Где-то в душе все же теплилась робкая, но спасительная надежда на то, что он когда-нибудь да закончится…

Привезли ее домой на персональной служебной иномарке только под утро.

– Соня, все нормально? – открыл калитку не сомкнувший всю ночь глаз Федор.

Он старался не встретиться с женой взглядом и изо всех сил разыгрывал роль любящего и внимательного мужа, держа Соню под руку и помогая ей подняться на второй этаж.

– Давай я помогу тебе туфли снять, ноги-то устали. Как ты себя чувствуешь, дорогая?

– Прекрасно! – ответила Соня, поражаясь своему спокойствию.

– А что там было?

– Веселье до упада! Тебя интересуют подробности?

– Конечно нет! Я верю, что там было все вполне прилично.

– Только так, и никак иначе! Ты иди спи, рано еще. А я в ванной полежу. Смою с себя остатки праздника.

«Ты прекрасно знаешь, что там были одни непристойности! – думала она, глядя в спину уходящему Федору. – Неужели тебе все равно, что со мной произошло?!»

И вдруг до сознания Сони дошло, что он намеренно окунул ее в эту трясину. Но зачем?! Чтобы сделать такой же, как они. Чтобы сделать ее такой же, как он сам! Чтобы Соня наконец стала понятной и управляемой, а он больше не боялся, что она когда-нибудь взбрыкнет и поступит по-своему. Он решил уничтожить ее личность, испоганить душу!

За шесть лет совместной жизни Федору так и не удалось превратить Соню в ручную, понятную для себя. Она была словно с другой планеты, а потому, несмотря на полное превращение в домашнюю прислугу, так и осталась для него недосягаемой. А если ты не можешь дотянуться до чего-то возвышенного, надо сделать так, чтобы оно валялось у тебя под ногами, то есть сломать, срубить под корень. Так он и сделал… И ничего, что запачкалось. Зато дотянулся.

Федор подошел к двери, помялся в нерешительности и снова вернулся.

– Нам нужно поговорить. – Он присел в кресло у столика с зеркалом.

– О чем?

Она знала, но намеренно задала этот вопрос. Может, надеялась, что произойдет чудо, и он поведет себя непредсказуемо? Хоть на миг, хоть на какие-то доли секунд она позволила себе помечтать…

– Ты знаешь… О документах, которые тебе нужно подписать.

И мечты рассыпались в прах. Соне еще в бане подсовывали какие-то бумаги, но она сослалась на усталость и обещала посмотреть их дома, а утром вернуть подписанными. Значит, ему поручили проконтролировать этот процесс, подстраховать. Чтобы Соня вдруг не закапризничала и не отослала всех куда подальше с их махинациями.

А может, это действительно что-то важное? Бред! Нет ни одного серьезного дела, которое требует решения в бане. Или она просто не ведает о том, что именно важные и не терпящие отлагательств документы так и подписываются – в пьяном угаре?

– Дорогая, ты спасешь нас от разорения и нищеты, если подпишешь.

– Нет, сначала я их проверю. И потом, разве не ты у нас в доме хозяин? Разве не ты должен спасать нас от нищеты и разорения, к которым привели твои необдуманные действия? Так вот я, в противовес тебе, прежде чем что-то делать, сначала думаю.

– Ах вот что тебя волнует! Глупенькая, да я с удовольствием передаю тебе бразды правления в нашей семье! Владей и властвуй! Ну почему ты не хочешь помочь нашей семье?

– А она у нас есть, семья-то? – вырвалось у Сони.

– Ты что-то спросила? Я не расслышал… Пойми же, нам только выбраться из долгов, в которые я уже успел залезть по самое никуда. Ты думаешь, мне подарили те деньги, что я отдал за твою царскую должность? Все для тебя, дорогая! Все для исполнения твоих желаний.

– Да ты хоть представляешь, через что мне пришлось пройти и в какой грязи вываляться?! – не выдержала Соня, задыхаясь от обиды.

– Глупости! Ты цела и невредима. И потом… ты сама хотела получить эту должность. И получила ее. Власть же, как известно, всегда дурно пахнет. Но с этим придется смириться. А как ты хотела – даром?! Я же сделал со своей стороны все возможное, чтобы исполнить твое желание…

– Замолчи! – крикнула Соня и в отчаянии закрыла ладонями уши.

– Как скажешь, дорогая! Но подписать документы нужно, и мы больше не будем говорить на эту тему.

Он осторожно отнял ее ладони от ушей и просительно заглянул в глаза:

– Помоги нам! Умоляю! Наше с тобой будущее теперь только в твоих руках. А потом я сделаю, что ты захочешь: превращусь в твоего слугу, буду готовить тебе обеды, мыть полы и посуду. Правда!

– Я ошиблась. О Боже, как же я ошиблась! – прошептала Соня.

Почему она так часто ошибается? Да еще в самом главном – в предназначении и спутнике жизни. Наверное, потому, что у нее слишком много желаний. Исполняются же, как назло, самые несовершенные. Почему именно эта работа? Почему именно этот мужчина? Не повезло!

– Так ты подпишешь бумаги?

Федор раздраженно заходил по комнате, не находя себе места. Сейчас там, в Белом Доме, с нетерпением ждут его приезда с подписанными документами, которые все еще лежат во внутреннем кармане его пиджака и, кажется, прожигают грудь насквозь. Чудовищно, что его дальнейшее безбедное существование напрямую зависит от каких-то закорючек его жены, которая никак не может расстаться с книжными, придуманными бездельниками-писаками, принципами и повзрослеть.

– Хорошо! Не хочешь – не подписывай, – со странным спокойствием произнес Федор. Соня не верила ушам: он не против?! – В конце концов, живут же люди и без денег.

– Неужели нельзя вернуть твое…

– Наше, дорогая! Наше! – еле сдерживая раздражение, прошипел Федор.

– Наше, – как эхо повторила Соня. – Неужели нельзя вернуть наше состояние другими способами?

Соня на какие-то мгновения попыталась отмести любые даже самые эфемерные сомнения в его готовности оставить бредовые планы преступного обогащения, не позволяя себе коснуться мечты даже тенью недоверия. Так хотелось какого-то чуда, ведь только оно сейчас могло спасти ее от последующих безумств.

– Есть. Один-единственный. И если ты советуешь им воспользоваться, я это непременно сделаю.

– Ну конечно! – продолжала лететь на крыльях мечты Соня. – Конечно воспользуйся. И я наконец выберусь из этого ада: откажусь от должности!

Но что-то в ее сознании не складывалось, настораживало. Она вдруг поняла, что кубарем катится в пропасть.

– А что… Что это за способ? – пролепетала она чуть слышно, чувствуя, как сердце неумолимо сжимается тисками – ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Вот ты всегда так! Сначала говоришь или делаешь, а потом только интересуешься: а надо ли говорить или делать? Ты, оказывается, не только наивная, но и кровожадная… Делай! Я-то сделаю, а ты с этим как потом будешь жить? Или всю грязную работу поручишь мне? А сама благоразумно в сторонке постоишь, чтобы ручки свои белые не запачкать? Ты ведь у нас любишь чужими руками жар загребать.

– Ты о чем?! – побелела как мел Соня.

– Да все о том же… о пацанах. Жалко их, конечно. Но это единственный способ забрать у них наше кровно нажитое. И ты это прекрасно знаешь. Однако соглашаешься на это изуверство… Лучше бы документы подписала.

Соня схватилась за горло, словно ей нечем стало дышать. Да как он смеет говорить ей подобное!

– Но и этого мало, – как ни в чем не бывало, задумчиво продолжал Федор. – Там еще отец-алкаш. Хотя он-то уж точно не будет большой потерей для общества. Да и из психушки ему уже не выбраться, там и сгинет.

– Ты хоть понимаешь, что ты мелешь?! – с трудом вымолвила Соня.

– А что? Если уж тебе такая шальная мысль в голову пришла, то почему бы и мне не поразмышлять на эту тему?

– Пришла – мне?! – Соня даже задохнулась от подобного обвинения.

– Тебе, кому же еще-то? Не мне же! Ты наверняка все наперед просчитала. Вот теперь комедию передо мной и ломаешь. Тогда зачем тебе было связываться с этой новой работой? Сказала бы сразу. Только время зря потеряли. И деньги.

– Где документы? Я подпишу.

На Соню нашла такая апатия, что ей стало все равно. Да пусть эта чертова жизнь хоть в аду сгорит!

Федор не спеша достал бумаги, словно делая ей одолжение.

– Подписывай, если другого выхода не видишь.

Он равнодушно пожал плечами, хотя в глазах его разгорелся такой огонь восторга, который мог бы сжечь все эти документы, раскладываемые им перед женой, вместе с домом. Поэтому Федор благоразумно притушил бешеный азарт, чтобы ненароком не спугнуть сдавшуюся наконец Соню.

– Оставь меня!

– Да-да, меня здесь уже нет. – И Федор выскочил из комнаты, не веря своему счастью.

«Ты сама… Власть всегда дурно пахнет… Какая же ты кровожадная… Пацаны…» Мысли в голове путались, переплетались и крепко связывались в ком охватившего ее ужаса и безысходности.

Соня подошла к зеркалу и дрожащими руками поправила растрепавшиеся волосы, вглядываясь в отражение бледнолицей незнакомки. Вот оно, оказывается, какое – загнанное в угол чудовище в облике женщины: остановившийся взгляд глубоко запавших глаз и чернота бездонной пропасти в расширенных зрачках.

Ноги подкосились, и она опустилась на колени перед зеркалом, закрывая лицо ладонями. Только не верить! Не верить глазам своим. Нет, это не она. Это кто-то другой. Там, по ту сторону зеркала. А она, Соня, здесь и сейчас. Она в порядке. Вот только сердце словно перестало биться и замерло, ожидая живительного вдоха в каменеющей груди. Еще миг, и темнота поглотит сознание. У нее считаные секунды, чтобы сделать последнюю попытку не кануть в вечность. Нет, она так просто не сдастся!

Пересиливая чудовищную слабость, Соня поднялась и, опираясь о стены, сделала несколько спасительных шагов к ванной комнате. Последним усилием воли прямо в одежде впихнула отказывающееся подчиняться тело в душевую кабину. Осталось только до отказа открыть кран.

Мощные струи холодной воды хлынули со всех сторон, разбивая преграды и запреты. Соня задохнулась от ледяного водопада и осознала: несмотря ни на что она все еще жива и даже не сошла с ума и не потеряла способность дрожать от холода. Значит, у нее хватит смелости побороться за свою жизнь.

Сбросив мокрые и липнущие к телу, словно чьи-то блудливые пальцы, роскошные наряды, превратившиеся в тряпье, добавила горячей воды, смывая следы чужих похотливых рук и губ, мыслей и желаний, каждой клеточкой измученного тела ощущая прилив сил и отпускающую сознание безнадежность.

Ах, если бы можно было поменять кожу на новую, как одежду, она бы так и сделала. Но это нереально, поэтому самое правильное решение, которое она сейчас принимает, – прощение. Она прощает себя за все, что натворила, по своей воле или чужой. И будет жить дальше. Но только так, как хочет она, – не предавая себя и не насилуя.

Соня вышла из ванной комнаты, кутаясь в махровое полотенце, и задумчиво присела на краешек кровати. Почему это с ней происходит? Почему вся ее жизнь наперекосяк? Потому что пошла не по своей дорожке, а по чужой? Почему в ответ на ее вопросы рождаются вопросы еще более сложные? Неужели вся неудавшаяся жизнь Сони – лишь наказание за несовершенное мышление, лишь ад в раю исполненных желаний?

Теперь самое главное – не только не осудить, но с любовью простить себя. А что с обстоятельствами, которые она не в силах изменить? Бежать от них, чтобы не погибнуть самой…

– Так ты подписала документы?

Федор вошел в комнату тихо и сел рядом, обняв жену за плечи.

– Ты почему так дрожишь? Извини, кажется, я снова тебя напугал.

Он удовлетворенно улыбнулся: его шутка с внезапным появлением снова сработала. Как всегда.

– Чтобы тебе не заморачиваться с документами, я сам отвезу их в Белый Дом, все равно сейчас еду туда по делам.

Соня высвободилась из его объятий, пытаясь отстраниться, но Федор ухватился за ее запястья потными от волнения ладонями. Он целовал ей руки, а Соне хотелось отхлестать ими по его довольной ухмыляющейся физиономии победителя.

– Мне совсем не трудно. А ты пока полежи, понежься в постели.

– Я сама!

Соня вскочила с кровати, еле сдерживая желание закричать от разрывающей ее на части безысходности, отошла вглубь комнаты. Она чувствовала себя закрученной до упора тугой пружиной, готовой в единый миг резко разжаться, круша на своем пути любые преграды. Ненависть сковала виски стальным обручем, и только одна мысль настойчиво билась в уголках помутившегося сознания: если он сейчас снова подойдет, она кинется на него, как взбесившаяся кошка… и пусть все, наконец, закончится.

– Да-да, родная. Как скажешь.

Федор, словно почувствовав опасность, неслышно исчез за дверью. Не стоит испытывать судьбу и отпугивать ненужной настойчивостью улыбнувшуюся удачу. Пусть жена сама отвезет эти проклятые документы. Пока она соберется, он уже будет в мэрии с хорошей вестью и заберет обещанное вознаграждение.

Соня брезгливо вытерла о полотенце руки. Она больше не позволит ему прикасаться к себе. Никогда… А теперь – бежать! Как можно скорее и как можно дальше. Взять только самое необходимое – паспорт и деньги.

Она растерянно разглядывала пустую сумку: он и здесь опередил ее, будто знал, на что Соня может решиться. А если за ней следят? Не может быть! Если доверили столь ценные документы Федору, то и следить за ней также поручили ему. Кто, как не муж, который всегда рядом, способен наблюдать за своей женой без опасения быть разоблаченным? И где же ее охранник?

Внизу хлопнула дверь. Соня подошла к окну и увидела отъезжающую от ворот дома машину Федора. Почему он просто не позвонил? Потому что наверняка ему что-то обещано, не зря же он так старается. Теперь у Сони не более получаса, чтобы исчезнуть.

Так что же можно успеть за полчаса? Доехать до аэропорта и сесть в самолет на ближайший рейс? Без денег и паспорта? Да и добираться придется не меньше часа. Поезд и автобус тоже отпадают, по тем же причинам. Остается автостоп…

Она наверняка сошла с ума, если до такого додумалась! А если это жизненная необходимость? Если это единственная возможность выбраться из города? К тому же обычные синие джинсы и спрятанные под яркую бандану не успевшие высохнуть после душа волосы, распущенные по спине и прикрытые майкой, а также легкая куртка, темные очки и спортивная сумка придадут ей вид обычной студентки, пытающейся сэкономить на бесплатном проезде.

Через двадцать минут, изменившаяся до неузнаваемости, она уже спускалась по крутому склону прямо к шоссе, где можно, не привлекая особого внимания, на попутках быстро добраться до трассы и благополучно выехать из города.

Глава 17. Страшные тайны зеркала грез

Соня стояла перед зеркалом и пристально вглядывалась в его глубины. Стоит или не стоит беспокоить таинственное нечто, так прытко исполнившее одно из ее скороспелых желаний? Прямо как в русской пословице: «Заставь дурака Богу молиться, так он лоб расшибет». Вот только не свой, а Сонин. Может, лучше не связываться с неизведанным? Не зря же про эти зеркала всякие страсти-мордасти рассказывают.

Ну уж нет! Пусть хотя бы назад ее вернет: все лучше, чем от упырей прятаться.

– Эй, где ты там? – Соня принялась хлопать по зеркалу ладонями. – Нам нужно поговорить! Я знаю: ты меня слышишь.

Неожиданно зеркало потемнело, волнуя гладь амальгамы. Соня опасливо попятилась, со страхом наблюдая, как ее отражение бледнеет и растворяется, затем и вовсе исчезает. Некоторое время зеркало оставалось темным, словно экран выключенного телевизора. Потом по его глади прошла легкая зыбь, мрак рассеялся, и Соня увидела отражение комнаты, в которой находилась, но уже пустой – без нее!

Соня почувствовала, как на голове зашевелились волосы. Она проклинала все на свете, лишь бы вернуть назад свою прежнюю жизнь, которая теперь казалась ей вполне сносной. Леденящий душу страх сковал тело, и Соня явственно представила, что уже не существует для того мира, в который теперь всматривается. Она в ужасе подскочила к зеркалу, в котором больше не отражалась, и принялась лупить по нему ладонями.

А если это тоже какой-нибудь другой мир? Нет-нет! Это тот самый, в который она так хочет попасть вновь. Вон и бабушкины бусы на подзеркальном столике, которые она выронила, когда впервые увидела незнакомку в зеркале. Соня снова захлопала по стеклу.

– Да иду уже! Хватит стучать, разобьешь еще, – раздался голос из кухни.

Дверь тут же отворилась, и в комнату вошла она, Сонина копия, но уже не в звездном мерцающем наряде и с распущенными волосами, а в джинсах, яркой майке и переднике, с заплетенной косой через плечо.

– И чего шумим? – вместо приветствия спросила незнакомка.

Щеки ее пылали, а глаза были счастливыми до невозможности.

– Чего это ты вырядилась в мою одежду? – Соне совсем не понравился довольный вид незнакомки. – И чем это ты занимаешься на моей кухне? – ревниво поинтересовалась она.

– Не поверишь! Пеку пирог с яблоками по рецепту, который разыскала в твоей кулинарной тетрадке. Впервые в жизни! Бабушку Феклушу хочу в гости пригласить. Такая занятная старушка, столько всего знает о жизни! Как раз то, что мне теперь нужно.

– Так там тоже есть бабушка Феклуша? – попыталась развеять сомнения Соня.

– Что значит «там»? Это ты там! А мы с бабушкой Феклушой здесь, в твоей прошлой, а моей теперь настоящей жизни.

– Не поняла! Ты хочешь сказать, что заняла мое место?!

– А чего ему зря пустовать? Ты бесследно исчезла, оставила этот прекрасный чудный мир, так это твои проблемы. А мне здесь очень нравится. И деревня с добрыми людьми, и необыкновенной красоты лес. А какая чудная речка! Вода уже прохладная, но я все же искупалась, когда было жарко. Даже в церковь сходила, помолилась за нас обеих и свечки за здравие поставила… Подожди, я пирог только из печи выну, а то пригорит ненароком, – и незнакомка скрылась за дверью, оставив Соню переваривать непостижимую для ее сознания информацию.

Значит, пока она мучается здесь со своими несовершенными, но исполненными желаниями, эта захватчица преспокойненько живет в Сонином доме и самым бессовестным образом радуется Сониной жизни?! Но это же черт знает что такое!

– А вот и я, – вернулась незнакомка. – Пирог получился на славу. Жаль, что тебя не могу угостить.

– Это почему же?

– То есть как «почему»? Потому что ты там, а я здесь. Мы не можем быть одновременно в одном и том же месте.

– Это почему? – тупо повторила Соня, не зная, как реагировать на происходящее.

– Что ты заладила, как попугай, почему да почему? Потому что! – разозлилась незнакомка. – Тебе чего нужно-то от меня?

– То есть как это «чего»?! – задохнулась от негодования Соня. – Я обратно хочу! Назад, понимаешь?

– Ну ты, подруга, даешь! А как же твоя мечта быть начальницей? Неужели не осуществилась? Ведь ты получила что хотела?

– Получила.

– Так чего тебе еще-то от меня нужно? Может, уже оставишь меня в покое? Задергала совсем!

Соня даже дара речи лишилась. Да как смеет ее собственное отражение предъявлять к ней претензии?!.. Хотя нет. Это Соня как смеет предъявлять претензии к своему отражению?!.. Нет, снова не то. Совсем запуталась.

– Но ты же только мое отражение!

– Да, была им.

– Что значит «была»?!

– Я добросовестно оставалась им до тех пор, пока ты не принялась рыдать перед зеркалом, мечтая исправить свои ошибки. Вот я и решила тебе подсобить. Все-таки мы единое целое… То есть были им когда-то. А теперь я твоя зеркальная копия. Ты меня сама породила. Своим чудовищно развитым воображением. Потому и увидела в зеркале не себя, а незнакомку, очень похожую на тебя. Теперь ты должна осознать, что даже если я и копия, но уже не твоего отражения. Я – твоя материальная копия и способна существовать отдельно от оригинала, то есть от тебя.

– Что за чушь? – не поверила Соня. – Этого не может быть!

– На свете может быть все что угодно. Надо только себе это очень хорошо представить.

– Вот сама и представляй себе свою собственную жизнь. И живи в ней на здоровье. Что же ты в мою-то влезла?

– В этом и состоит вся хитрость: мне не доступно человеческое воображение. Может, когда-нибудь, прожив с людьми много лет, я научусь и этому. Но сейчас у меня лишь один выход: заменить тебя здесь или занять твое место в выдуманном тобой мире.

– Вот и прекрасно! Значит, давай поменяемся.

– Ты за тем и явилась? Придумала себе рай, а он неожиданно оказался адом? Так это твои проблемы, а не мои. Какой мир создала, в таком и живи. Я-то здесь при чем? И потом, если бы ты как следует подумала, то и без этого ненужного в твоей жизни эксперимента поняла, куда суешься. Вот скажи честно: неужели то, что ты там увидела, стало для тебя каким-то откровением? Ведь ты знала или хотя бы догадывалась, что тебя ждет, но упорно жалела о том, что отказалась от должности. Неужели твое подсознание, которому известно все на свете, утаило от тебя истину? Конечно нет! Просто ты забила все его рассуждения своим волевым и, как выяснилось, не совсем адекватным умом.

– Какую чушь ты несешь!

– Вот и теперь ты игнорируешь подсознание, которое шепчет тебе правильные ответы на все твои дурацкие вопросы. Но ты у нас гордая, живешь своим умом. Вот и живи дальше. Чего ты от меня-то хочешь?

– Ты заняла мое место.

– Так ты хочешь обратно?!

– Не знаю! – неожиданно для себя призналась Соня. – Я совсем запуталась. Я не хочу оставаться в этой жизни, она для меня чужая. Хотя нет… То есть конечно же да! – вдруг спохватилась она. – Я хочу вернуться назад, в мою прежнюю жизнь!

– Но ты и там чужая! К тому же ты получила что хотела.

– Неправда, я мечтала совсем о другом!

– Когда-то я полностью зависела от тебя, – произнесла задумчиво незнакомка. – И начинала существовать лишь при твоем появлении в зеркале. Без тебя я превращалась в невидимку, с нетерпением ожидая, чтобы воскреснуть вновь… И я решила, что пришла твоя очередь стать невидимкой. И осознавать себя только при моем появлении. А на все остальное время ты просто будешь прекращать существование. В лучшем случае – жить в своих мечтах. И если вдруг разобьются все зеркала на свете, ты исчезнешь навсегда.

– Я появлюсь отражением в реке, – неожиданно для себя заявила Соня. – И все равно потребую вернуть мне мою жизнь. Отказываешься мне помочь, потому что нечто более интересное припрятала для себя?

– Может, и припрятала, – не стала скрывать незнакомка.

Она действительно радовалась приобретенной вдруг самостоятельной жизни, к которой успела прикипеть, и опасалась вновь оказаться лишь чьим-то отражением. Глупые людишки! Они совсем не хотят осознавать, что как бы им ни было плохо, всегда найдется кто-то, мечтающий оказаться на их месте. Вот и Соня. Суетится, жалуется на жизнь и никак не хочет понять, что она самая счастливая на свете. Потому что живет! Ну не нравится тебе что-то – так возьми и исправь, сделай как нравится!

– Какая же ты, в сущности, дурочка, хоть и умная. Хочешь быть счастливой, так стань ею. Оглянись кругом – жизнь так прекрасна, и ее возможности безграничны! Значит, и твои тоже.

– Да ты только покажи мне мое счастье, а потом я его уже начну искать в действительности.

– А если оно снова тебе не понравится, заберешь мое?

– Так вот, значит, как! Ты с удовольствием запихнула меня в ад, а счастьем делиться не хочешь? Не имеешь права!

– Опять ты за свое! Твой ад – это твои несовершенные мечты, а не мои, – она пристально посмотрела на Соню. – Хотя ладно. Будь по-твоему, золотая рыбка. Или канарейка? Ведь так называла тебя бабушка?

– А ты откуда знаешь?

– Обижаешь, подруга! Забыла, сколько лет мы с тобой прожили вместе? Да и бабушка Феклуша порассказала мне о тебе довольно.

– И что же она тебе обо мне рассказала?

– Жалела очень, что ты замуж за ее внучатого племянника не вышла. А теперь он за границей живет, бизнесом занимается.

– Вот сама и выходи за него замуж.

– Да я бы с превеликим моим удовольствием. Но он счастливо женат вот уже двенадцать лет. А бабушка Феклуша обещает мне здесь жениха найти, – похвасталась незнакомка. – У самой-то у меня, наверное, вряд ли получится… Так вот, – вернулась она к прерванному разговору, – предупреждаю заранее: если снова что-то пойдет не так, как ты думала, обратно я тебя не пущу. Мне здесь очень комфортно. Поэтому вообрази себе такую жизнь, чтобы самой нравилась, и живи в ней спокойно и счастливо.

– И как ты меня туда переместишь?

– Никак. Ты уже там, в своих желаниях. Просто ложись спать и ни о чем плохом не думай.

Незнакомка собралась было уходить, но приостановилась.

– Да, кстати! – Она замялась и нерешительно посмотрела на Соню: – Мне нужно сказать тебе кое-что… В общем, если думаешь, что избавилась от преследователей, то ошибаешься. Они здесь появятся с минуты на минуту.

– Ты сошла с ума?! Никто не может знать, где я.

– Плохо же ты представляешь, с кем связалась. Они знают все и обо всех… К тому же в твою сумку маячок запрятали. Такую маленькую штучку с булавочную головку. Потому ты его и не обнаружила.

– И ты только сейчас мне об этом говоришь?!

Соня услышала приближающийся вой сирены и кинулась к окну. Возле дома остановилась машина «Скорой помощи». Открылась задняя дверца, появились санитары с носилками и направились к калитке. Возглавлял шествие энергичный Юрик. Он бежал впереди и торопил санитаров, размахивая руками. Соня метнулась к выходу и проверила запоры. Тут же раздался стук в дверь.

– Сонечка, душечка, открой, – раздался ласковый голос Юрика. – Это мы, твои друзья и сослуживцы. Мы знаем, что ты дома. Нам непременно нужно поговорить. Открой немедленно! – Теперь он в нетерпении бил в дверь ногой. – Ну же, Сонечка, не дури! Открывай по-хорошему. Мы все равно войдем.

Соня бросилась к зеркалу.

– Что мне делать?!

– Сама заварила кашу, сама и расхлебывай, – равнодушно пожала плечами незнакомка и, повернувшись спиной, направилась вглубь комнаты.

Зеркало тут же потемнело, заволновалось, размывая картинку видимого, а через мгновение Соня снова стояла лицом к лицу со своим отражением, глаза которого почернели, превратившись в сплошные расширенные от ужаса зрачки.

Она подбежала к двери, скрипящей и стонущей под напором преследователей, но еще продолжающей сопротивляться, защищая хозяйку дома.

– Убирайтесь! Я уже вызвала полицию.

– Зачем, дорогуша? – рассмеялся Юрик. – Полиция приехала с нами. И нам всем не терпится поскорее с тобой встретиться.

Соня затравленно огляделась и метнулась к печке, отбросила ногой половичок, дернула за почти незаметное кольцо и осторожно спустилась в открывшийся подпол. Закрывая его, услышала, как в дом ворвались преследователи.

– Где она? Проверить весь дом и чердак. Может, в окно сиганула? Нет, окна закрыты. Значит, она где-то здесь, в доме.

Соня попятилась, наткнулась на бочку и, протянув руку, нащупала прислоненное к стене и укутанное в одеяло свое старенькое охотничье ружьишко. Вытащила из чехла одностволку и, вдыхая знакомый запах металла и оружейного масла, прошептала: «Родная, только не подведи!» После смерти бабушки Соня боялась оставаться одна в доме на ночь, поэтом держала ружье заряженным.

Прижавшись к стене, решительно взвела курок, вскинула ружье и взяла на прицел дверцу, которая уже распахивалась, ослепляя Соню ворвавшимся в темноту подпола солнечным светом. Как только в проеме появился чей-то силуэт, она закрыла глаза и плавно нажала на спусковой крючок. Раздался оглушительный выстрел, от которого у Сони заложило уши, но она все же услышала дикие вопли Юрика:

– А-а! Она убила меня! Убила! Я истекаю кровью! Спасите!

Застывшую от страха Соню выволокли наружу санитары, потащили к выходу. Осознавая, что это конец, она сумела-таки выскользнуть из рук крепких мужиков и мимо врача, склонившегося над кричащим от боли Юриком, бросилась из кухни в большую комнату, к зеркалу:

– Помоги же мне!

– Да-да, мы тебе сейчас поможем, – догнали ее санитары и повалили на пол.

Соня почувствовала укол в бедро, все поплыло перед глазами, и она провалилась в кромешную тьму без мыслей и страхов…

Глава 17. Круиз любви

Всю ночь ей снились кошмары. Соня убегала от санитаров, ее догоняли, она вырывалась и снова куда-то неслась сломя голову. Наконец ее настигли, опутали веревками, и она почувствовала, как летит в глубокую пропасть. Чудовищная боль от падения на земную твердь пронзила ее бедное тело. И Соня застонала, просыпаясь. Ее тут же подхватили чьи-то сильные руки и уложили на мягкое. Она в смятении открыла глаза и вскочила было на ноги, но не удержала равновесие и рухнула как подкошенная, теряя сознание.

Сквозь пелену небытия настойчиво пробивались неясные тревожащие шепоты и шорохи, предупреждающие о чем-то и заставляющие вернуться к действительности. Соня снова попыталась открыть глаза, но боль давила на веки, а голова кружилась так, словно весь мир затеял вокруг нее безумную пляску, вынуждая мириться с неизбежным. Но мириться Соня не хотела. Кое-как приподнялась и, нащупав под ногами опору, присела, обхватив голову руками и борясь с головокружением.

– Что со мной? Где я? – спросила она пустоту.

– К сожалению, там же, где и я, – вдруг ответила пустота густым бархатным баритоном с кучей недовольных ноток.

Соня вздрогнула и прищурилась, фокусируя взгляд. Напротив кровати, на которой она сидела, прислонился к стене, скрестив на груди руки, незнакомец. Горестная улыбка кривила его губы, на Соню он даже не смотрел, словно ее здесь не было.

– В открытом океане, на лайнере. Мы с тобой в кругосветном путешествии. Неужели снова забыла? Как это ни банально, но пить надо меньше!

Она снова сжала ладонями виски. Ее голова явно жила сама по себе, не желая подчиняться хозяйке и причиняя ей боль и страдание.

– Вы кто? Что вам от меня нужно?

– Вот уже двенадцать лет, как твой законный супруг. Если ты, конечно, это помнишь. И с утра им был. Или я что-то пропустил? И ты наконец решила меня бросить?

– Мой супруг?! Какая чушь!

Соня тупо уставилась на мрачного полноватого шатена, еще довольно молодого, но уже с явными залысинами на висках. Неожиданно тот согнулся в реверансе с угодливой белозубой улыбкой на небритом лице и взглянул на Соню ясными серо-голубыми глазами.

– Да, это я, мадам, собственной персоной. Ваш верный и преданный слуга, а по совместительству пока еще и муж, Забродин Михаил Борисович. Прошу любить – хотя с этим, похоже, у вас загвоздка, – и жаловать – с этим, пожалуй, тоже напряг. Как почивать изволили? Не угодно ли чего приказать? Так я мигом-с. Только пальчиком шевельните, и я у ваших ног, – изливался он сарказмом, но в голосе сквозили горечь и разочарование.

– Да я вас знать не знаю, – тихо сказала Соня, изнемогая от боли. – И знать не хочу! Так что проваливайте.

– Какой жаргон у нашей несравненной знаменитости!

– Кого?!

– Чего «кого»?

– Какой еще знаменитости?.. И вообще, что вам от меня нужно?

– Допилась. Поздравляю! Ты превзошла самою себя. Так вот, знаменитость у нас – это ты. Как там в афише? «Великолепная Софья Соболевская, единственная и неповторимая исполнительница бардовских песен на русской семиструнной гитаре, возможности которой… – имеется в виду гитара, конечно, – …так до конца и не раскрыты, как и тайны русской души»… А уж касательно мудрености твоей неповторимой души и вовсе говорить не приходится, – грустно констатировал Михаил. – Как там дальше? «Софья Соболевская – значительное явление русской музыкальной культуры. Певица, поэтесса, бард, автор удивительных по глубине и оригинальности сложных и певучих романтических сочинений мощнейшей энергетики, нежности и страсти. Самородок, освященный свыше: словно кто-то невидимый, но всесильный, наделил ее очарованием общения. Доброта к людям, открытость миру возвращаются к ней зрительской любовью и теплом».

– И это все обо мне?! – Соня неожиданно икнула и зажала рот ладонями, задержав ненадолго дыхание.

– О тебе, о тебе! Когда ты стоишь на сцене и поешь.

– Я еще и пою?! А разве не на сцене по-другому?

– Тебе нужно чаще в зеркало смотреться. Может, тогда заметишь, как фантастически афиша отличается от оригинала.

– Ничего не понимаю!

– А я понимаю еще меньше. И мне это уже осточертело. Я хочу ясности.

– Вы вообще кто? И что вам от меня нужно?

– Вообще-то я твой законный муж. Извини, конечно, что повторяюсь, но ты ведь не в состоянии осознать эту истину с первого разъяснения. Да-да, муж, собственной персоной, как это ни странно. Показать свидетельство о браке, чтобы освежить твою память? Или ты для себя уже все решила, только забыла предупредить меня?

Михаил устало опустился в кресло возле огромного во всю стену зеркала.

– О чем?

– О том, что отважилась наконец бросить меня и пуститься в свободное плавание, как грозилась. А потому уже не считаешь меня своим мужем.

– Я хочу пить, – прошептала Соня.

Бред какой-то: чей муж, зачем муж и что этому мужу нужно от нее?

– Рассольчику огуречного хочешь? Или, может, сразу шампанского? Чего зря время-то терять?

– Воды! – раздраженно отрезала Соня.

Она уже ненавидела этого ехидного высокомерного незнакомца.

– Какое облегчение! Прима желает простой воды, – исходил язвительностью законный муж. – Ну, воды так воды.

Он поднес Соне высокий хрустальный бокал, и она с жадностью, всю до капельки, выпила прохладную живительную влагу, гасящую жар пылающего лба, освежающую горло и утоляющую жажду как никакой другой напиток на свете.

«Опять не предупредила, зараза, – думала Соня, пытаясь сквозь пелену сознания, замутненного внезапным воплощением в новой реалии, рассуждать здраво. – Подкинула к совершенно незнакомому мужику и наверняка думать обо мне забыла. Стоит к нему присмотреться: муж как-никак. Кого же она мне навязала? Депрессивный какой-то, помятый, лицо кислое, словно лимон проглотил. Да уж, совсем не герой моего романа! С ростом все в порядке, но вот этот нахально выпирающий животик совсем ни к чему. Этакий комок нервов, трудовая мозоль. Интересно, это склонность к полноте или результат огромной любви к пиву? А если моя работа за двенадцать лет?!»

Соня вздохнула. Ведь даже зацепиться не за что: ни рожи ни кожи. Ну не с дуру же она когда-то замуж за него пошла? Да еще прожила с ним целых двенадцать лет! Интересно, он сам такой тюфяк или это Соня из него такое сотворила? Нет, судя по Федору, от которого пришлось бежать без оглядки на край света, она такими способностями явно не обладает. Выходит, что Михаил по натуре человек мягкий и уступчивый. И глаза у него удивительно добрые, несмотря на язвительность. С ума сойти: он даже разрешил ей оставить девичью фамилию! А это говорит о многом.

– Я прилягу. Мне не очень хорошо.

Соня удобно устроилась на широкой кровати и закрыла глаза, поддавшись ощущению медленного парения в оказавшемся для нее совсем не опасным пространстве.

«Выходит, я теперь двоемужница?! Еще с первым не развелась, а уже за второго выскочила? Или Федор в этой жизни на другой женат? А если тоже на мне? Если это я живу двойной жизнью? Как бы там ни было, а двое мужей лучше, чем один, – легкомысленно думала она, засыпая. – Есть из кого выбирать».

И снилось ей, что она кружит в вихре вальса то с Федором, то с Михаилом. Оба неловки в танце и пытаются выяснить с ней отношения. А Соне так хочется погрузиться в стремительный водоворот прекрасного волшебного мира музыки, не думать ни о чем и просто наслаждаться дивной мелодией. Но ее кавалеры неумолимы и все чего-то хотят от нее, чего-то требуют.

– Да что происходит? – бормочет она возмущенно и просыпается.

– Вот и я хотел бы знать: что происходит в нашей семье? – послышался голос Михаила, и Соня открыла глаза.

Казалось, он так и просидел недвижно все время, пока она спала.

– Почему мы никак не можем найти общий язык? Может, нам действительно лучше развестись?

– Можем и развестись, – тут же легкомысленно согласилась Соня, окинув незнакомца изучающим взглядом: невзрачный, неопрятный, нерешительный… и вообще – унылый и скучный, а потому не в ее вкусе.

Сплошные «не» и ничего больше. Прямо как у разборчивой невесты, запутавшейся в куче женихов. Хотя с веселостью мужа лучше не перебарщивать. Вон Федор очень даже жизнерадостен в кругу других людей, а когда оказывался рядом с ней, так его будто муха какая кусала и он превращался в язвительного и злобного критикана, видящего в жене одни недостатки.

«Неужели я так отрицательно действую на всех мужчин? Чушь! Мне просто с ними не везет. Вот и у этого ко мне куча претензий. Но если судить по словам Михаила, то разрушительницей нашего брака все же являюсь я. А это уже симптом. Этакий звоночек подсознания, что неладное творится именно со мной, а не с моими мужьями. Печально, конечно, если это и в самом деле так. Значит, меняться-то придется все же мне… Фу, как на приеме у психоаналитика. Даже противно! Ах, скажите, пожалуйста, первый раз в жизни заглянула себе в душу и увидела там совсем не то, что хотелось! Да хорошо, хорошо! Я над этим обязательно подумаю. Тем более если судить по глазам, которые, как утверждают, зеркало души, то пересмотреть свои взгляды на Михаила явно стоит».

Но не сейчас, когда все плывет перед глазами, а в голове уныло и тревожно бьет колокол, возвещая о новом витке жизни. Что на этот раз приготовило для нее коварное Зеркало грез?

– Мне плохо.

Соня отвернулась от Михаила и закрыла глаза, предоставив времени самому разбираться со всей этой катавасией. А ее увольте. Ей сейчас не до чего, лишь бы выжить.

– Надеюсь, не собираешься лить крокодиловы слезы? Это у тебя отлично получается, когда бессильны другие доводы.

– Не дождешься! А нам обязательно выяснять отношения, когда я не в силах даже вспомнить, кто я?

– Извини! Во всем снова виноват я. – Он наполнил бокал водой и протянул Соне. – Выпей еще. Тебе сейчас нужно пить много жидкости, чтобы прийти в себя.

Соня привстала на локте и опустошила бокал, освежая прохладой сухой горячий язык. Тошнота и головная боль немного ослабили хватку, уступая место сомнениям и любопытству. Она лежала к Михаилу спиной и никак не могла решить, что же ей делать дальше.

– В целом я тебя, конечно, понимаю. Ты молодая популярная певица с далеко идущими планами на жизнь. Зачем тебе какой-то там бизнесмен, погрязший в шкурных интересах по добыче денежных знаков? Ты же у нас натура творческая, паришь где-то в облаках, среди своих поэтических муз. Стоит ли обращать внимание на безумно влюбленного мужа, терпящего – заметь, почти безропотно и почти бессловесно! – все твои звездные выходки?

Михаил говорил тихо, задумчиво глядя перед собой. Сони словно и не было рядом.

– Он все еще надеется, что жена опомнится и решится на появление маленького чуда – ребенка. Но творчество и малыш – понятия для нее настолько несовместимые, что она решается даже предложить мужу развод, чтобы скинуть с себя ненужный балласт.

– Это я-то не хочу ребенка?!

Возмущению Сони не было предела. Она даже присела в кровати, подоткнув за спину подушку и приготовившись обороняться от напрасных обвинений.

– Ты повторяешься. Я слышу это уже много лет. Говорить можно сколько угодно, но от разговоров дети не рождаются.

– А разве в постели мы только разговариваем? – усмехнулась Соня, подумав: «Выходит, что и здесь он тюфяк».

– Это совсем не смешно. Ни разу не было, чтобы ты пропустила хоть одну таблетку от зачатия.

– Ты это серьезно?! Я что – сошла с ума?

Михаил вышел из задумчивости и взглянул на Соню.

– Нет. Просто ты настолько увлечена творчеством, что даже представить себе не можешь, чтобы кто-то тебе мешал. Но больше всего боишься, что, если на несколько лет сойдешь со сцены, о тебе забудут. Я чувствую, что стал лишним, связываю тебя своими невыполнимыми желаниями о ребенке. Надежды на то, что эти наши совместные кругосветные путешествия в годовщину нашей свадьбы сохранят то, что осталось от нашего брака, не оправдываются. Потому что даже из отдыха ты умудряешься устраивать представления-шоу с ежедневными концертами на радость поклонникам, которые постоянно вьются вокруг тебя, словно голодные комары возле выбранной жертвы. Мы с тобой почти не видимся, так как я не сторонник развеселой светской жизни, которую любишь ты. Шумные застолья со всей этой прилипчивой братией для тебя куда приятнее, нежели тихий семейный вечер с мужем, который тебе давно опостылел… Ты права: нам лучше развестись, потому что я тебе только мешаю.

Соня почувствовала, как горький ком подкатил к горлу, и с трудом поднялась, озираясь.

– Где здесь ванная?

Михаил тут же подхватил ее под руки и, пройдя с ней несколько шагов, распахнул дверь. Он было собрался зайти следом, но Соня оттолкнула его и закрылась на золоченую задвижку. Она оказалась в небольшой, но уютной комнате, сияющей зеркалами и благоухающей дорогими духами и эфирными маслами. Соня присела на край ванны, зажав рот рукой.

«Кто-то из нас точно сошел с ума. Или он, если даже в ванную сопровождает меня словно калеку. Или я, которой наверняка повезло с мужем, если он столько лет терпит мои странные выходки. Особенно с ребенком. Наверное, все же это во мне много всего такого…»

Она не успела домыслить, как поток «чего-то такого» вырвался из ее горла прямо в ванну.

– Соня, с тобой все в порядке? – спросил из-за двери участливый голос.

«Слишком любит, раз так трясется за меня. А я, наверное, та еще…»

И новый поток неоконченных, но наверняка незавидных мыслей о себе покинул тело. Соня открыла кран и аккуратно смыла остатки неприглядной жизни. Почистив ванну и высыпав из пакета морскую соль, пустила воду.

Многочисленные ароматические масла и шампуни с благовониями, стоящие в ряд на угловой полке, сейчас ей ни к чему. Пока наполнялась ванна, Соня разглядывала себя в зеркале. Ну и видок у нее: размазанная под глазами тушь, на щеках помада, а покрытые лаком и распущенные, как у ведьмы, лохмы торчат во все стороны. И за что он ее так беззаветно любит? Непонятно!

Она опустилась в приятно горячую воду и закрыла глаза. Эта вероломная незнакомка в зеркале, которая себе на уме, снова окунула ее в суровую неизвестность, предоставив Соне самой разбираться со своими несовершенными желаниями. Неужели ее невинные мечты писать песни и исполнять их под гитару относятся к разряду безрассудных? Не такие уж они и глупые, если Соня теперь знаменитость. Только она ничегошеньки не помнит, ведь больше десятка лет стерто из памяти.

Как же зеркальной копии на земле-то понравилось, что она и покидать ее не собирается. Придумала еще одну возможность задержать Соню в выдуманном мире? Как бы там ни было, а к Михаилу стоит приглядеться внимательнее. Может, это как раз то, чего недостает Соне в ее нелегкой жизни?

Что-то не похоже, чтобы здесь было легче. Разве что муж любящий попался, а это уже половина счастья. Хотя Федор тоже любил ее безумной любовью. Видимо, любовь любви рознь. Недаром в народе говорят: «Хороший муж на ноги поставит, плохой с ног собьет». Ну и довела же она своего «хорошего» мужа, что он собрался от нее сбежать!

Голова кружиться перестала, но почти незаметное покачивание не прекратилось. Ах да, они же на лайнере. Как же хочется посмотреть, как там все устроено? Она так мечтала когда-то отправиться по морям и океанам, забыв обо всех бедах и заботах, окунуться в просторы мироздания, заглянуть за горизонт. И вот оно, это время, настало. Бери, пользуйся и будь счастлива! И Соня непременно почувствует это счастье… когда разберется в непростых отношениях с мужем.

Смыв остатки косметики, она принялась приводить в порядок роскошную гриву, на что ушло немало времени. Укутав голову в мягкое полотенце, стала разглядывать себя в зеркале. Соня не боялась, что сейчас перед ней, как черт из табакерки, появится ее зеркальная соперница. Спит, наверное, и видит, как Соня влюбляется в нового мужа, в свой потрясающий успех и забывает о прошлом. А значит, и о таинственном отражении, занявшем ее место. Интересно: если Соня здесь приживется, то кто тогда копия – она сама или незнакомка в зеркале? Так все далеко зашло, что и не разобрать, где вымысел, а где явь.

Нужно как можно подробнее во всем разобраться, пока новоявленный муж не успел от нее сбежать. Странно, что Соня оказалась склонной к столь небезупречному образу жизни, прежде ей совсем не свойственному.

Надев белоснежный махровый халат, она распустила по плечам влажные волосы – так будет более трогательно – и, придав лицу мученический вид, вышла из ванной комнаты.

Михаил терпеливо стоял у двери в ожидании ее появления и тут же подхватил под руку, словно немощную старуху.

«Ну ты меня и избаловал, дорогой муженек, – невольно подумала Соня. – Пора бы уже с пряника на кнут переходить. Иначе совсем жену потеряешь. А я мужа».

– Мне плохо, – пожаловалась она, когда муж укладывал ее в постель. – А врача можно вызвать?

– Конечно. Он уже ждет, пока я его приглашу.

Михаил вышел из каюты и мигом вернулся с невысоким худеньким молодым человеком в очках, приглаживающим непослушную рыжую шевелюру.

– Доброе утро, Софья Михайловна! Вернее, добрый день, который уже плавно переходит в вечер! – с порога принялся хлопотать над Соней молодой доктор. – Душечка, вам бы поберечь себя не мешало. На износ работаете, моя дорогая, на износ, – приговаривал он.

Соня подумала, что, если бы она слушала его с закрытыми глазами, он представлялся бы ей убеленным сединой профессором медицины, этаким эскулапом старой закалки.

– Хорошо бы передышку себе устроить, иначе сердце не выдержит. Оно, видите ли, отдыха требует. Я, как потомственный доктор, смею уверить вас, – продолжил он важно, и Соня подумала: «Так вот откуда у тебя такое теплое отношение к пациентке. Видимо, от предков-врачей по наследству передалось», – что вам достаточно всего лишь годик-другой отдохнуть от трудов ваших, и вы полностью окрепнете. Вас больше не будут мучить ни сердечные боли, ни головные. А главное – провалы в памяти. Смею вас уверить, душечка, что с таким чудесным мужем, как Михаил Борисович, который ни на шаг от вас не отходит, любые невзгоды вам не страшны.

Доктор склонился к Соне и прошептал ей на ухо:

– Констатирую факт: чистейшей души человек и очень вас любит.

Врач сделал укол, рука у него оказалась легкая, и Соня почти ничего не почувствовала. Оставив таблетки, подробно объяснил не столько ей, сколько мужу, когда и в каком количестве принимать, и удалился.

Михаил смотрел на Соню глазами преданного пса, готового ради хозяйки даже умереть… или хотя бы принять на себя все ее муки. Да-а, при таком-то отношении и поболеть не грех. И даже не ощущаешь никакой вины ни перед кем. Особенно перед мужем – как было прежде – за то, что попыталась перетянуть внимание на себя, оставляя без опеки его, словно он инвалид какой.

Недомогание постепенно отпустило, и Соня вознамерилась разузнать о себе побольше. С нескрываемым интересом приглядываясь к Михаилу, она отметила в нем некое завораживающее обаяние, ощутимо притягивающее внимание. Теплота и душевность во взгляде ласкали ее участием, сочувствием и преданностью на грани обожания и страсти. Хотя слова и тембр голоса, наоборот, выдавали сомнение и неуверенность, горечь разочарования и крушение надежд.

Неужели это Соня довела Михаила до такого состояния, что он вынужден принять противоестественное для себя решение – оставить любимую женщину? Неужели именно она принудила его к мысли разрушить их семейную жизнь?.. Вот стерва!

Глава 18. Ты у меня одна

Может, не стоит так безапелляционно бранить себя, не узнав как следует Михаила? Еще неизвестно, что за кота в мешке ей подсунули. Эта дамочка в зеркале та еще головная боль, и ей палец в рот не клади. Вроде, с одной стороны, помогает, а с другой – все невпопад выходит. С одного боку – старается, с другого – только о своей выгоде и печется. И теперь Соне нужно поторопиться, чтобы решить, готова ли она ответить на любовь Михаила взаимностью.

Времени особо разбираться нет, раз дело подошло к разводу. Можно, конечно, и развестись. Не кланяться же, унижаясь и борясь с чувством вины, которое Соня почему-то невольно испытывает. Но лишать себя шанса попытаться сохранить семью – непростительная глупость. Иначе к чему все эти бессмысленные перебежки из одного желания в другое, которые кажутся ей теперь всего лишь сновидениями и наверняка скоро закончатся, а тогда она снова окажется у разбитого корыта.

– А как мы познакомились, не напомнишь? Что-то у меня совсем плохо с памятью, – вздохнула Соня и посмотрела на мужа такими невинными глазами, молящими и покорными, какие только смогла изобразить, думая про себя: «Неужели поведется?»

– Ты, моя милая, кажется, опять начинаешь эту непонятную для меня игру.

Михаил усмехнулся и повернулся, чтобы уйти, но в нерешительности остановился, видимо, не обладая особой уверенностью в правильности своего намерения.

– Пожалуйста! – умоляющим жалобным голосом произнесла Соня, воспользовавшись его заминкой.

Она терпеть не могла придуриваться, но когда ей все же – как и любой другой женщине – приходилось это делать, притворство ее мало чем отличалось от подлинных чувств. Вот и теперь глаза наполнились слезами, сердце защемила беспричинная тоска. Не слишком ли она хорошая актриса? Лишь бы не переиграть саму себя.

– Ты действительно забыла или просто тянешь время?

– Я правда не помню. – Соня смахнула со щек непрошеные слезы, стараясь не расплакаться всерьез. – Прошу тебя! – сложила она ладони, как при молитве, и муж сдался.

– Изволь, дорогая! Пусть и на этот раз все сложится так, как хочешь ты. Хотя я рассказываю тебе эту историю почти каждый день в течение уже многих лет. Но этот раз будет последним, так и знай. Тебе придется сделать выбор: семья или творчество.

– Даже так?! – ехидно заявила Соня и испугалась: вот тебе на – еще и слезы не высохли, а она уже становится в позу, сама же ставит себе бесчестную подножку.

Если уж Соня так поступает с собой, то можно только догадываться, как она без всякого зазрения совести обращается со своим терпеливым мужем.

– Эти разговоры мне порядком надоели. Не стоит больше морочить друг другу головы. Хочешь – разбежимся в разные стороны. Я останусь твоим продюсером и по-прежнему буду тебе помогать. Но жить вместе мы не будем.

– Да-да, как скажешь, дорогой! А теперь рассказывай.

– Хорошо. Так вот, – начал он, усевшись в кресло и уносясь в свое далекое и счастливое прошлое, – я увидел тебя в продмаге, когда приехал к бабушке Феклуше в деревню. Увидел и сразу влюбился. Впервые в жизни и с первого взгляда. Ты прошла мимо такая гордая, величественная и неприступная. Словно королева. Я обомлел. Только смотрел на тебя во все глаза и переживал, что сам к тебе ни за что не осмелюсь подойти. И я дал себе слово: что бы ни случилось, когда бы это ни случилось, но рано или поздно ты станешь моей женой.

Соня смотрела на мужа и поражалась. На ее глазах он превращался в другого человека: плечи расправились, взгляд стал твердым и решительным, а глаза засияли такой пламенной страстью, что не ответить на его чувства было просто невозможно. Неужели она его тогда даже не заметила, если совсем ничего такого сейчас не помнит? Видимо, та еще была штучка!

– Да, я что-то такое припоминаю, – задумчиво произнесла Соня, усиленно роясь в своей предательской памяти, и – о, чудо! – кое-что из нее выудила. – Мне бабушка как-то выговаривала, чтобы я хоть иногда снимала свою королевскую корону, если хочу увидеть, что творится вокруг.

– У тебя была очень умная бабушка. Не чета внучке. Я уговорил свою бабушку Феклушу помочь мне с тобой познакомиться. Она отправилась к твоей, и они сговорились, как лучше, не смущая ни тебя, ни меня, у которого сердце заходилось от страха неудачи, устроить наше знакомство. Ты, конечно, возмутилась, что твою личную жизнь пытаются устроить таким дедовским способом, но все же согласилась на встречу. Твоя бабушка подсказала мне, что ты очень увлекаешься музыкой и пишешь песни. И тогда я выучил на гитаре одну-единственную песню, после чего мы заявились к вам в гости. Словно мимоходом решили наведать соседей и предложить яблок, которых уродилось в тот год так много, что некуда девать. Но оказалось, что у вас своих с избытком, и обе бабушки тут же принялись делиться рецептами варений и компотов, забыв про нас.

Соня внимательно слушала, и ей казалось, что обо всем об этом она и сама знает, но почему-то забыла.

– Я видел, что тебе ужасно скучно со мной, и ты еле сдерживаешься, чтобы не уйти. И тогда я заговорил о музыке. О том, что люблю играть на гитаре, хотя уже несколько лет не брал ее в руки, так как полностью погрузился в бизнес, а на хобби совсем не осталось времени. У тебя загорелись глаза, ты в первый раз взглянула на меня с интересом, что вселило в меня неимоверную смелость. И я предложил спеть для тебя… Это была моя лебединая песня. Не знаю, что тогда на меня нашло, но вдруг исчез во мне робкий и стеснительный влюбленный парень, и появился этакий смелый самоуверенный мачо, знающий себе цену.

Соня представила Михаила в роли дамского угодника и про себя хихикнула: «Дай-то Бог нашему теляти да волка поймати». А ведь и поймал-таки, как ни крути. И не какого-то там волка, а певчую жар-птицу!

– И что было потом?

– Потом мы поженились. После шумной веселой свадьбы, на которой три дня гуляла вся деревня, я увез тебя сначала в Москву, а потом за границу. Но ты не захотела там жить, и мы вернулись.

– И ты мне больше никогда не пел эту песню?

– Я тебе ее пою постоянно. Когда ты начинаешь себя терять, вот как сейчас, то просишь рассказать историю нашего знакомства и спеть нашу любимую песню.

– И что – помогает?

– Уже нет. Я-то пою. Вот только ты не слышишь.

– Ты мне ее споешь?

– А смысл? Сначала ты придешь в себя, потом снова звездная жизнь закрутит тебя, завертит, и ты благополучно все забудешь. Так дальше продолжаться не может. Нет больше сил! Не любишь – так и скажи. Я даже не представляю, как я буду жить без тебя, непутевой, но нам лучше расстаться. Иначе я сойду с ума, и тебе придется возиться с умалишенным мужем. Вот уж газетчики обрадуются. А ты будешь снова на гребне волны, как обычно. Может, насладишься, наконец, в полной мере известностью, которой тебе почему-то всегда не хватает.

– Я хочу, чтобы ты спел мне эту песню. Немедленно.

– Все эти годы я только и слышу: я хочу. А ты когда-нибудь интересовалась моими желаниями?

– И чего же ты хочешь?

– Счастливо жить с любимой женщиной и нашим ребенком.

– Но я тоже хочу ребенка!

– По всему выходит, что не хочешь. – По грустной улыбке мужа Соня поняла, что так оно на самом деле и есть.

– Я что – сошла с ума?

Михаил только пожал плечами.

– Лучше прекратить этот бесполезный разговор. Тем более что он повторяется с завидным постоянством почти каждый день и не отличается особым разнообразием. Отпусти меня!

– Хорошо. Но сначала ты споешь мне эту песню.

– Тебе не надоело? Словно испорченная пластинка тянешь одно и то же. И я превратился в такую же испорченную пластинку. С одной-единственной песней.

– Пожалуйста, на прощанье. И я, так и быть, тебя отпущу.

Михаил взял гитару, все еще раздумывая, стоит ли продолжать эту бессмысленную игру, которую он проигрывает с завидным постоянством вот уже много лет, но пальцы привычно начали бег по струнам.

С первых же мелодичных аккордов вступления у Сони от волнения перехватило дыхание: это же та самая песня! А из сердца Михаила уже лились задушевные слова признания в вечной любви:

Ты у меня одна,

Словно в ночи луна…

Вот то, чего она ждала всю свою жизнь! Так значит, именно Михаилу суждено спеть ей заветную песню любви… Ах, как кружится голова! Соня слушала хрипловатый голос мужа, и ей казалось, что она начинает восстанавливать забытое прошлое, ведь невозможно такие дорогие сердцу воспоминания отпустить ни из памяти, ни из сердца.

…Чтобы гореть в метель,

Чтобы стелить постель,

Чтобы качать всю ночь

У колыбели дочь…

Она закрыла глаза и почувствовала, как погружается в любовную ласку нежности, охватывающую и чувства, и мысли, и тело. Как же долго Соня ждала своего единственного мужчину. И дождалась! Но готова ли она ответить ему взаимностью?

…Можешь совсем уйти,

Только свети, свети!

Соня побледнела. Ее вдруг захлестнула жуткая паника – ни вдохнуть, ни выдохнуть. Неужели она столь безнадежна, что даже такой беззаветно любящий и непозволительно терпеливый муж хочет ее оставить? Соня собиралась присмотреться к Михаилу, но настала пора вглядеться в себя, понять, чего хочет она сама.

Стремление быть идеальной женой потерпело поражение с первым мужем, который погряз в собственных комплексах и упорно не замечал ее достоинств. Второй мирится даже с ее недостатками, однако семья также разваливается. Значит, все дело в Соне?

За дверью раздался шум, хохот и нетерпеливые выкрики:

– Сонечка, дорогая, мы тебя заждались, – и в дверь забарабанили. – Без тебя никакого веселья. Открывай, мы заберем тебя с собой. Весь бомонд готов броситься к твоим ногам и умолять, чтобы ты для нас спела.

Соня затравленно уставилась на Михаила. Тот сидел, понурив голову, словно оглушенный, с застывшим взглядом, представляя до боли знакомую картину ближайшего будущего.

– Вот видишь, все повторяется. Ты сейчас нарядишься и пойдешь с ними, а вернешься под утро, пьяная и ничего не помнящая. А потом снова не будешь узнавать меня и заставишь рассказывать про наше первое знакомство. И так каждый день… А в море мы уже две недели.

– Сонечка, открой дверь! – больше всех надрывался женский визгливый голос. – Мы все равно не уйдем без тебя, без нашей звезды.

– Кто это?

– Подруга твоя закадычная, Тонька. Слышишь, как надрывается? Не успокоится, пока камня на камне от нашей семьи не оставит. Та еще змеюка подколодная. Мягко стелет да жестко спать.

– А почему со мной не ходишь ты?

– Они не хотят, чтобы хоть капля твоей любви досталась мне, потому и ненавидят. Очень обрадуются, если мы расстанемся. Тогда они будут владеть тобой безраздельно.

– И ты это допустишь?

– А разве я для тебя существую? Я только призрак, который скоро исчезнет совсем.

– Может, ты ревнуешь меня к моему творчеству?

– Ты забыла: я сам предложил тебе заниматься любимым делом.

– Тогда ты просто завидуешь моему успеху, – вырвалось у Сони.

Она тут же пожалела о своих словах, но поздно. Михаил резко развернулся и бросился вон из каюты. Соня вскочила и кинулась за ним, но в открытую дверь ворвалась целая толпа с цветами, шампанским и фотоаппаратами, ослепившими ее вспышками.

– Красавица вы наша! Королева! – слышались захлебывающиеся от восторга возгласы. – Мы вас заждались.

– Все пока вышли! – закричала яркая особа в алом платье, по-видимому, та самая Тонька, которая «змеюка подколодная». – Сонечке нужно одеться. Не в неглиже же ей выступать. Вон-вон! – вытолкала она шумную толпу из каюты и закрыла дверь. – Собирайся немедленно. У нас куча дел, и все нужно успеть переделать. Жизнь бьет ключом, а потому времени на отдых практически не остается. На том свете отдохнем. Давай, подруга, приходи в себя. Я тебе одеться помогу, – и она принялась рыться в шкафу, выбирая для Сони наряды. – А тряпья-то сколько! И много еще совершенно новых платьев из самых модных коллекций. Куда тебе столько?! Носить – не износить. Значит, что-нибудь подаришь мне. Надо же делиться с лучшей и единственной подругой, которая за тебя и в огонь, и в воду, и куда угодно… Например, вот это, золотое… или вот это, цвета морской волны, – прикладывала к себе платья Антонина, любуясь на себя в зеркале. – А лучше и то, и другое. Согласна? Вот и ладненько. Скажу своему стюарду Арнольду, чтобы отнес в мою каюту.

Она отложила оба платья на комод и принялась подбирать наряд для Сони.

– Ты просто себе представить не можешь, какой он душка! Особенно в постели. Такой молоденький и сладенький! Просто пальчики оближешь. А тебе твой тюфяк еще не надоел?.. Вот, насилу подобрала. Смотри: самое то.

«Змеюка» сняла с вешалки небесно-голубое в нежно-желтой отделке платье.

– Будешь в нем как девочка-припевочка. Давай я тебе волосы приведу в порядок. Хотя лучше всего просто заплести косу и пусть мужики валятся как подкошенные, а бабы умирают от зависти.

Соня попыталась сопротивляться, когда Антонина принялась расчесывать ее гриву. Но та управлялась с ней так ловко и аккуратно, что Соня поневоле поддалась ее бешеной активности.

– Ну вот что ты без меня будешь делать, вся такая изнеженная и беспомощная?! Я ведь не только твоя лучшая и единственная подруга, но и твой невероятно высококвалифицированный, жутко высокооплачиваемый и ужасно модный стилист. Ты еще не забыла?

Соня оставила всякую надежду вставить хоть слово в этот непрерывающийся, словно бурная река, поток и только глубоко вздохнула. Тем более что к чувству слабости добавилось чувство голода, которое сил ей совсем не прибавило.

– И что бы ты без меня делала?! Ведь твой-то пентюх наверняка даже не вспомнил о том, что у тебя с самого утра маковой росинки во рту не было. Ну ничего, мы сейчас пойдем подкрепимся, а потом праздник телес себе устроим. И только после этого снова пустимся в загул на всю катушку. Неизвестно ведь, что нас ждет завтра. А вдруг весь этот лайнер, который напоминает плавучий остров, возьмет да затонет? Вон как хваленый Титаник… Слушай, ты представить себе не можешь, кого я сейчас видела! Только что поднялась на борт знаменитейшая группа кантри Мартина Хьюстона. Нет, ты представляешь?! – Антонина вытаращила глаза от невыразимого восторга. – Как же он тебя любит! Не успела ты ему вчера намекнуть, что тебе нравится эта группа, как он тут же договорился с ними о совместном концерте.

– Кто любит – Михаил?

– Да ну тебя с твоим Михаилом! Свет клином, что ли, на нем сошелся? Я тебе говорю о настоящей любви, а не о засохшем цветке былой страсти. Я имела в виду олигарха Симонюка.

– Не знаю такого… И знать не хочу.

– Так вот, – продолжила Антонина, пропустив мимо ушей замечание Сони, – они просто жаждут с тобой познакомиться и мечтают о том, что ты споешь для них. И не спорь, подруга. Тебе эта встреча больше нужна, чем им.

Нацепив на Соню кучу золотых цепей, браслетов и колец с изумрудами и бриллиантами, Антонина наконец прервала свою бурную деятельность и отошла от подруги, любуясь своей работой.

– Вот ты у нас какая красавица.

– Да зачем так много-то?! – возмутилась Соня, стоя перед зеркалом в сверкающем блеске украшений.

– Чтобы не думали, что у тебя их нет. Шучу, конечно. А если серьезно, то я твой стилист и мне лучше знать, как ты должна выглядеть. До сих пор еще ни один завистник не заявил, что ты безвкусно одета. А это о многом говорит. Посмотри, какая красавица! И другой такой нет и не будет… А твой-то куда подевался? – как бы между прочим спросила Тонька-змеюка.

– Кто? – прикинулась непонимающей Соня.

– Да муженек твой ненаглядный, Мишенька. Или ты уже конкретно на Симонюка глаз положила? Ну ты молодец, подруга! Зря времени не теряешь: куй железо пока горячо, да? – расхохоталась Антонина. – Правильный курс держишь, точно не прогадаешь! Всегда нужно действовать наверняка. А раз он на такие бабки разорился для тебя, то и сомневаться в нем не приходится.

– Он выскочил перед тем, как вы толпой ввалились в каюту.

– Кто?

– Муженек мой ненаглядный.

– Ах да. Я его не заметила. Кем бы он был без тебя со своими деньгами? Простым денежным мешком, да и только… И когда ты его уже бросишь? – спросила Антонина, стрельнув в Соню прицельным взглядом и тут же отведя глаза в сторону.

– Я брошу, а ты подберешь?

– Ой, да что ты такое говоришь?! – возмутилась Антонина и залилась румянцем, кривя алые губы в недовольной гримасе. – Чтоб я так подвела свою подругу?! Да ни в жисть!

Ее густо накрашенные глазки забегали по каюте, не зная куда спрятаться. Она принялась нервно приглаживать перед зеркалом прическу, но редкие волосы подчиняться не желали и вздыбились еще больше.

«Не в бровь, а в глаз», – подумала Соня удовлетворенно.

Нет уж, надо срочно брать свою новую жизнь в руки и скорее исправлять ошибки, которых она совершила уже столько, что ее покорному и любящему мужу Мишеньке пришла в голову мысль отпустить непутевую жену на все четыре стороны.

Кстати, а с чего это вдруг Мишеньке, а не Михаилу? Не потому ли, что другая на него свой зоркий глаз-ватерпас положила? Вот отпустишь хорошего мужика на волю, а такая Тонька-змеюка тут же его хитростью да обманом в свой терем и заманит. Никак этого нельзя допустить.

– Я за тебя переживаю, глупенькая! Неужели ты не видишь, как его бесит твой успех? Он, видите ли, сбежал! Оставил тебя на растерзание толпы. Вот я тебя никогда не брошу, потому что ты самая моя лучшая подруга, – всхлипнула жалостливо Тонька-змеюка и пустила скупую слезу.

При этом губы ее сложились в слащавую лисью улыбку, которая вопила: «Ну посмотри же на меня, какая я милая и ласковая, преданная и любящая! Да разве можно не верить мне, такой угодливой и подобострастной?!»

– Ты это-то хоть ценишь? Или тебе все равно? Небось глядишь на всех с высоты своего таланта и тихо презираешь.

– Ценю-ценю, не переживай.

– Вот и хорошо, – тут же перестала выжимать из себя упрямые слезы Антонина. – Преданней меня у тебя никогда никого не было и не будет. Слушай меня и будет тебе счастье!

– Знаешь, я, наверное, никуда не пойду, – неуверенно произнесла Соня и присела на кровать. – Мне что-то не очень хорошо. И врач сказал, что мне нужно отдохнуть.

– С ума, что ли, сошла? Там такие личности тебя дожидаются, а ты Ваньку вздумала валять?! Ничего, мы с тобой сейчас выпьем по глотку, для храбрости перед заграничными талантами, и не заметишь, как твоя нерешительность испарится.

Антонина вышла в гостиную и тут же вернулась, неся два узких бокала в форме тюльпанов. «Неплохо она здесь ориентируется, – ревниво подумала Соня. – Словно хозяйка».

– На вот, выпей коньячку, сразу полегчает.

Она почти силком заставила Соню выпить из поднесенного бокала густой, насыщенный янтарным цветом, напиток. Соня уловила легкие нотки ванильного аромата, цветков ночной фиалки и груши.

– И я с тобой за компанию приму для бодрости.

Антонина залпом опустошила свой бокал и на секунду зажмурила глаза.

– Совсем другое дело. Теперь можно и дальше жить. Даже припеваючи.

Она достала из сумочки плитку шоколада и, зашуршав фольгой, разломала на дольки.

– Заешь, а то развезет. Другого-то все равно ничего нет, – и Антонина положила на кровать возле Сони незатейливую закуску.

Пара глотков и в самом деле сотворили чудо. Соне уже не так страшно было пускаться в путешествие по неизвестности. Да, когда-нибудь она эту явную суету сует все-таки бросит, но надо же хотя бы полюбопытствовать, от чего отказываешься. А главное – от чего хочет отвратить ее муж. Вдруг выяснится, что он не прав? Лучше все увидеть собственными глазами. Глупо отрекаться от того, чего не знаешь. И Соня шагнула в неизвестность.

Великолепный белоснежный лайнер поразил ее роскошью отделки, изумительным декором салонов в стиле начала двадцатого века, ошеломляющим блеском лакированного красного дерева поразительно красивого рисунка, дорогой бронзой. Ноги утопали в мягких коврах, а сверкающие люстры высокомерно и хвастливо высвечивали произведения искусства, достойные музеев. Изящные фонтаны из гранита и мрамора не только украшали вместительный зал элегантного итальянского ресторана, куда они зашли перекусить, но и охлаждали, увлажняли воздух, пропитанный богатством и роскошью.

Они сидели за изысканно накрытым столом, крахмальная скатерть которого слепила глаза белизной. Хрустальные бокалы искрились бриллиантами в свете высоких золотых свечей, антикварное столовое серебро хранило тайны прошедших веков и обещало щедро побаловать кулинарными изысками лучших шеф-поваров мира.

– Я заказала все заранее. Тут и мидии в белом вине, и рулеты из кальмаров, фаршированные луковым мармеладом, и блинчики в карамельном топпинге, и мои любимые плесневелые сыры… В общем, ешь, но не переедай, так как нам еще тела в порядок приводить. Лучше мы вечером побалуем себя всякими заморскими деликатесами, – не умолкала ни на секунду Антонина, уплетая за обе щеки. – Ешь-ешь, все это безумно вкусно.

Соня отправила в рот что-то нежное с рыбным привкусом. Нельзя сказать, что ей очень понравилось, но есть можно. Особенно когда желудок уже начали мучить голодные колики. Еда была странной и непривычной, но за неимением другой и она годилась. Интересно, где сейчас бродит ее Мишенька? Надо же, такой большой, а обидчивый как ребенок. Не сбежал бы от нее, пока она отправилась на разведку. Хотя с лайнера далеко не убежишь. Вот и ладненько.

В ресторане царила особая аристократическая атмосфера, навевающая мысли о балах и светских раутах, а великолепный сервис позволял ощущать себя центром вселенной. Изредка осматривая зал, Соня ловила на себе пристальные взгляды немногочисленных посетителей.

После ресторана Антонина чуть не силком потащила Соню мимо слепящих драгоценностями и заполненных одеждой от самых знаменитых кутюрье магазинов, огромного концертного зала, казино, утопающих в роскоши огней, зелени и цветов. И только в салоне красоты отпустила локоть Сони, доверив ее администратору.

Дальнейшее Соня помнила смутно, так как полностью отдалась на откуп профессионалам. Пока крепкие, но мягкие и ласковые руки холили и нежили усталое и недомогающее тело, Соня лениво отбивалась от назойливых мыслей о настоящем и будущем, позволив себе расслабиться и плыть по течению кем-то выбранного для нее океана судьбы. Чтобы отдохнуть, набраться сил и справиться со всеми проблемами.

Затем снова появилась Антонина, и вскоре они очутились на сверкающей разноцветными огнями палубе лайнера среди блистательной публики в вечерних туалетах и великолепных драгоценностях.

Глава 19. На волне славы

Сказочно прекрасный лайнер высотой с двадцатипятиэтажный дом, щедро освещенный прожекторами и огнями всех цветов радуги, похожий на полыхающее в ночи северное сияние, удалялся в черную бархатную тьму, рассекая воды океана. Брызгами алмазных звезд разлетались в ночном небе фонтаны салютов, заглушая на мгновения звуки музыки и восторженные возгласы небожителей, которым посчастливилось участвовать в этом восхитительном празднике бытия.

Соня завороженно следила за огненной феерией и думала о том, почему рядом с ней не любуется этой неземной красотой Михаил. Где он? Может, сидит один в каюте и дуется на нее как малое дитя? Зато почти вплотную, обняв Соню за плечи, стоит роняющий слюну и вздрагивающий от вожделения совсем ненужный ей олигарх Симонюк.

Она повела плечами, высвобождаясь из цепких объятий, но блудливая рука, будто невзначай, обвила ее стан, и Симонюк прижался к ней крепким мускулистым телом, раздевая глазами и вытягивая влажные толстые губы, словно в поцелуе.

– Все, – не выдержала Соня и резко откинула его руку с талии. – Мне пора. Я устала.

– А как же концерт, милочка?! – Симонюк разочарованно уставился на Соню. – Я же кучу бабок отвалил за выступление! Можно сказать, всем отдыхающим на лайнере сделал королевский подарок!

– Нет-нет, Сан Саныч! – встряла в разговор вездесущая Антонина, заслоняя собой Соню. – Вы не так Сонечку поняли. Просто ей нужно немного отдохнуть перед выступлением, переодеться.

– Ах да, конечно! Может, я рядом где-нибудь в ногах пристроюсь? – игриво поинтересовался олигарх. – Как верный песик. Честное слово, даже скулить не буду.

– Ну что вы, в самом-то деле, Сан Саныч! Успеете еще пообщаться после концерта. Она как раз дойдет до нужной кондиции. – Антонина заговорщически подмигнула Симонюку и потащила Соню к прозрачному лифту с подсветкой.

– Совсем сбрендила?! Ты же сразу после салюта выступаешь. Тебя в концертном зале уже голливудские знаменитости дожидаются. Сейчас все с палубы ринутся туда.

– Неужели я не могу заболеть?! – возмутилась Соня.

– Когда дело касается твоего имиджа – не можешь. Каждый твой шаг, любое действие или бездействие должны работать на тебя.

– Ты мне надоела!

Соня зашла в лифт и нажала кнопку нужного этажа. Антонина, которая мертвой хваткой вцепилась в локоть упирающейся подруги, намереваясь вытащить ту из лифта, вынуждена была войти следом. Но как только они добрались до своего этажа и очутились в пустом вестибюле, Антонина почти насильно усадила утомившую ее уже своими глупыми выходками капризную примадонну в глубокое кресло под пальмами и, упершись руками о подлокотники, зависла над ней вопросительным знаком.

– Давай поговорим. Я не знаю, что с тобой сегодня происходит, но тебя как будто подменили. Ты же сама вчера строила глазки Симонюку, отвечая на его ухаживания и давая надежду на продолжение отношений. А сегодня шарахаешься от него как черт от ладана. Назови хоть одну причину, по которой ты не хочешь выступать.

Соня попыталась подняться, но Антонина удержала ее за плечи.

– Ты же бегом бежала на сцену, как только у тебя появлялась малейшая возможность. Забыла, сколько сил отдано созданию твоего имиджа единственной и неповторимой, сколько денег твоим мужем на это потрачено? Или считаешь, что талант всегда пробьется сам? Не верь – брешут! Только имидж – товар, приносящий деньги. Теперь ты – раскрученный бренд, и не можешь вести себя так, как тебе заблагорассудится!

Антонина выпрямилась и с неприязнью разглядывала Соню, ожидая правильной реакции на свою пламенную речь.

– Значит, сама по себе я – ноль?

– И ты в этом еще сомневаешься?! Где бы ты была, если бы тобой не занялись деловые люди! Думаешь, хоть кто-нибудь слушал бы твои самодельные песенки? Да таких талантов-расталантов эвон сколько по переходам да электричкам раскидано. Ты отличаешься от них лишь тем, что тебе повезло встретить нужных людей, которых ты, на свое счастье, заинтересовала.

– Значит, я – только товар? И сознание людей просто кем-то запрограммировано, чтобы меня можно было выгоднее продать?!

– Конечно! Ну то есть я хотела сказать… – спохватилась Антонина и замялась, не находя подходящих слов. На губах ее снова заиграла лисья улыбка.

– Я не буду выступать!

– Да что с тобой сегодня?! – разозлилась вконец Антонина. – У тебя от бешеной популярности крышу снесло? А может, все дело в загадочной русской душе? – Она презрительно прищурилась, напрочь стирая с лица угодливую и подобострастную улыбку. – Только смотри, как бы она не довела тебя до психушки.

Соня поднялась и направилась к своей каюте. Открыв дверь пластиковой картой, вошла, намереваясь укрыться от всех на свете, но Антонина ловко проскользнула следом.

– Ладно, давай успокоимся, не будем пороть горячку. Ну не можешь ты отказаться от выступления, ведь придется вернуть деньги!

– Значит, надо вернуть!

– Да где я их тебе возьму?! Проиграла я их уже! В проклятую рулетку! Пока ты в СПА-салоне отлеживалась…

Антонина махнула рукой и разрыдалась.

– Я же как думала: вот поставлю сразу большую сумму, мне повезет, и я наконец-то разбогатею. Ну не век же мне у тебя в няньках да прислугах бегать. Мне тоже хочется пожить по-человечески. Тебе повезло, ты встретила свой денежный мешок, который ради тебя на все готов. А что делать мне, несчастной? Ведь я ничем от тебя не отличаюсь: такая же простая деревенская девчонка, как и ты. Мы даже из одной деревни. Так почему должно было повезти тебе, а не мне?

– Я не знаю. Но на сцену я не выйду.

«То-то мне твое лицо показалось знакомым, – подумала Соня. – Только за боевым раскрасом не разобрала, кто есть кто».

– Ах вот, значит, как ты меня благодаришь за мою верную службу?! – прошипела Антонина, утирая ладонями мокрые щеки и размазывая растекшуюся тушь.

Завеса притворного добросердечия пала, и перед Соней стоял заклятый враг с перекошенным злобой лицом и испепеляющим ненавистью взглядом.

– Я тебе так отомщу, что ты меня век не забудешь! Прикрывала-прикрывала твою задницу, когда ты от своего муженька налево и направо гуляла, а теперь, значит, я стала тебе не нужна?! Да я на тебя такой компромат с картинками насобирала, что ни одна желтая газета от него не откажется. С руками оторвут! Так что Мишеньку своего ты в любом случае потеряешь.

– Убирайся! – воскликнула Соня, понимая, что сжигает за собой все мосты.

Вытолкав за дверь сыплющую угрозами и проклятьями Антонину, Соня без сил повалилась на кровать. Нет моченьки ни думать, ни что-то решать. Конец оказался ближе, чем она ожидала. Конец ее браку, карьере и всему тому, к чему она и привыкнуть-то еще не успела – любви необыкновенно заботливого мужа, славе, известности, роскоши, красивой обеспеченной жизни богатой дамочки, увешенной бриллиантами, облаченной в дорогущие наряды и лишенной повседневных хлопот и дум о хлебе насущном. Прощай, праздник жизни, на котором ей не нашлось места!

Как глупо она, оказывается, тратила свою бесценную жизнь последние двенадцать лет! Даже умудрялась изменять такому добросердечному, терпеливому, любящему мужу. Странно все-таки устроена жизнь: с мужем-самодуром Соня была примерной женой, а с почти святым пустилась во все тяжкие. И ничего уже не исправить!

Она услышала звук открываемой двери и приглушенные толстым ковром шаги в гостиной. На пороге спальни стоял Михаил, спокойный, надежный, верный. Не то что она, Соня. Слезы жалости к себе рванули наружу, и она уткнулась в подушку, дав им волю. Михаил присел рядом на кровать и принялся гладить Соню по голове.

Ей стало еще обиднее за разрушенную ею же самой жизнь, и Соня уже заголосила, заливаясь слезами, словно по покойнику. Так убивались горем бабы у них в деревне, когда хоронили своих мужиков. А о ком горевала Соня? Тоже записала Михаила в покойники? Но он жив и здоров, слава Богу! Даже жалеет ее. Прямо как в сказке: битый небитого везет. Какой он все-таки мягкий и деликатный… Не потому ли, что еще не знает обо всех ее похождениях?

– И что же у нас стряслось столь страшное, чтобы так горько плакать? – услышала она ласковый голос Михаила.

– Прости меня, Христа ради! – тело Сони сотрясалось от рыданий.

– За что?

– За то, что я тебе изменяла… налево и направо.

– Даже так?! И с кем же, интересно?

– Я не помню.

– А ты уверена?

– Мне Антонина сказала.

– А сама ты, значит, ничего не помнишь?

– Нет.

– Тогда, может, этого и вовсе не было?

– Чего «не было»? – Соня тут же перестала плакать и, вытирая ладонями мокрое лицо, уставилась на Михаила.

– Измен. Если ты сама ничего не помнишь, а повторяешь лишь Тонькины слова, то наверняка и не было ничего.

– А если было?

Соня распухшими от слез глазами смотрела с тревогой на Михаила: дурака валяет или говорит серьезно? Нет, вроде бы не улыбается.

– Твоими провалами в памяти она пользуется – вот что, – рассудил Михаил. – Она тебе с три короба наплела, а ты и поверила.

У Сони вмиг пропало всякое желание плакать. В самом-то деле, почему она должна отвечать за жену, которая была у Михаила до нее? Даже если та и изменяла мужу, Соня-то ни при чем! Она чиста перед Михаилом как стеклышко.

– Но у Антонины есть на меня компромат!

– Да глупости все это!

– А если нет? – Соня решила обговорить эту ситуацию раз и навсегда. – Она грозилась передать его желтой прессе.

– Значит, она настолько глупа, что не ведает о моих возможностях. Может, хватит уже о глупостях? Тебя народ ждет. Полный зал. Их там сейчас заморские знаменитости развлекают. Ты же сама хотела с ними познакомиться. Тебе следует поторопиться.

– Я не буду петь!

– Это что еще за детский сад вторая группа? А не ты ли говорила, что тебе петь легче и приятнее, чем говорить? И что же случилось? Снова Тонька что-то наплела?

– Она сказала, что у меня нет никакого таланта.

– Глупенькая! Да она тебе просто завидует и ужасно боится, что когда-нибудь завеса с твоих глаз спадет, жалость к ней улетучится, ты увидишь ее истинную сущность и прогонишь прочь. Поэтому изо всех сил цепляется за тебя и старается убедить в том, что ты без нее – пустое место.

– А разве это не так?

– Конечно же нет! Ты не только удивительная и неповторимая исполнительница авторских песен, но и очень талантливая.

– Правда?!

– Если ты сейчас решишься и пройдешь в концертный зал, то сама в этом убедишься. Людей обмануть не так просто, как кажется. Они прекрасно видят и слышат, если их пытаются надуть или подсовывают пустышку.

– Я забыла все песни! – Соня почувствовала, как леденящая волна паники окатывает ее с ног до головы.

– Помнишь, как мы с тобой договаривались? Если тебе кажется, что ты забыла о каком-то отрезке твоей жизни, то живи так, как будто его и не было. Пой те песни, которые помнишь. Ведь ты что-то помнишь?

– Да. Но я никогда не пела их со сцены. Мне страшно!

– Тебе бывает страшно даже тогда, когда ты все помнишь. Это твое обычное состояние перед выходом на сцену. Впрочем, как и у любого другого певца или актера. Представь, что в зале сидят те, кого ты любишь. И кто любит тебя. Не строй из себя знаменитость, просто будь собой… Скажи, а если я попрошу петь только для меня? Откажешься, потому что разлюбила?

– Я буду петь!

– Вот и ладненько.

Михаил задержался на мгновение, словно ожидая от Сони еще каких-то слов, но тут же усмехнулся своим, быть может, несбыточным надеждам. От добра добра не ищут. Согласилась петь для него – уже хорошо. А с тем, означает это что-то или нет, они разберутся позже.

– Пойду проверю обстановку. А ты собирайся. У тебя на все минут пятнадцать, не больше. Справишься?

– Да.

– И сними эти побрякушки. У тебя в руках гитара, а не скипетр с драгоценными камнями. Чем проще, тем лучше. Поторопись, я мигом.

Как только за Михаилом закрылась дверь, Соня сняла драгоценности и оставила их прямо на кровати, затем направилась в ванную и привела в порядок заплаканное лицо. Ненадолго задумалась, глядя в зеркало, и перекинула на грудь роскошную косу. Михаил сказал: чем проще, тем лучше. Что ж, пусть будет проще некуда.

Порывшись в огромном шкафу среди аккуратно развешенной на плечиках роскошной одежды, Соня с трудом отыскала простые синие джинсы и клетчатую рубашку. Затем подобрала к ним короткие кожаные сапожки с широкими голенищами и заправила джинсы внутрь. Облачившись в столь странный наряд для выхода на сцену, придирчиво оглядела себя в зеркале. Теперь лишь бы голос от страха не подвел.

Времени было в обрез, поэтому Соня взяла гитару и привычно принялась ее настраивать, быстро перебирая аккорды. Что же им спеть? С первой песней она уже определилась. Да и со второй тоже. А что дальше? Все равно. Лишь бы представить, что поешь для себя. Тогда и о стеснении можно не думать.

Не об этом ли она мечтала всю жизнь – выйти на сцену и спеть для публики? Ее мечта исполнилась. И грех не воспользоваться счастливым случаем, предоставленным судьбой. Неизвестно, что будет с Соней завтра, но сегодня она будет петь. Для себя. Для публики. Но больше – для Михаила. Она уже не думала о той Соне, которая прожила с ним много лет, изменяя ему и пользуясь его добротой. Теперь он познакомится с другой Соней. Той, которую еще не знает. И дай-то Бог, чтобы настоящая ему понравилась больше, чем та, что была с ним эти годы.

Что же она ему споет? Соня задумчиво перебирала струны, напевая что-то вполголоса, когда в каюту вернулся Михаил. Руки ее уже не дрожали, а в голове вихрем носились вспоминаемые песни. Осталось только не растерять по дороге их слова.

– Ты готова?

Соня только кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Пока шли до концертного зала, Соня от волнения ног под собой не чуяла. Но как только за кулисами Михаил легонько подтолкнул ее к сцене и Соня оказалась под лучами прожекторов, она как будто потеряла связь с реальностью.

Впервые в жизни она стояла на виду сотен глаз, которые с усмешкой и любопытством разглядывали и оценивали ее. Да, эту видавшую виды публику так просто не завоюешь. У Сони было единственное желание – убежать отсюда, спрятаться так, чтобы ее никто и никогда не нашел.

Но желание это шло в разрез с намерениями устроителей концерта, которые решили публично осветить встречу знаменитой на весь мир группы кантри Мартина Хьюстона и почти неизвестной заграничной публике русской исполнительницы авторских песен Софьи Соболевской.

Соня, умирая от ужаса, но изо всех сил разыгрывая бесстрашие, восхищенно взирала на мэтра зарубежной эстрады Мартина Хьюстона, высокого мужчину с сильной проседью в бородке и длинных волосах, запросто подошедшего к ней с объятьями. Их обступили молодые музыканты, во все глаза разглядывая хорошенькую певицу.

Тем временем конферансье объявил о продолжении концерта и назвал песню, которую Соня собралась исполнить. Мартин Хьюстон удивленно посмотрел на нее, снял с себя белую ковбойскую шляпу и водрузил на голову Сони.

Провожая взглядом удаляющихся музыкантов, Соня осознала, что осталась на сцене в полном одиночестве, с глазу на глаз с публикой, ожидающей от нее не менее интересного выступления, чем то, которое представила прославленная группа. Она машинально тронула струны гитары, зал замер.

И вдруг Соня перестала думать о том, как заявить о себе и не разочаровать публику, как угодить вкусу всех и каждого в отдельности. Пальцы сами побежали по струнам, наигрывая вступление мелодии выбранной ей композиции, и Соне ничего более не оставалось, как запеть.

При первых же звуках ее голоса зал разразился аплодисментами. Еще бы! Она пела на английском! Пела в стиле кантри, который впитал в себя все самое лучшее из музыкальных традиций многих народов.

Легко запоминающийся мотив мгновенно перенес слушателей в деревенскую обстановку, где поет свои песни ветер в поле и танцует в небе прекрасная бабочка, где вольготно живется и можно вдохнуть свежий воздух полной грудью. Удивительно красивый, мощный и чистый вокал исполнительницы поразил слушателей. Соня пела о крепком ковбое в шляпе с высокими полями и сапогах с острыми носами, скачущем к любимой девушке на быстроногом жеребце.

Неожиданно на сцену вышел Мартин Хьюстон со своими музыкантами, они на ходу подхватили несложную мелодию и уже наигрывали ее на своих инструментах: гитаре, банджо, скрипке и губной гармонике. Соня кивком и улыбкой поблагодарила знаменитость за поддержку, не прерывая песню, и запела о бескрайних кукурузных полях, вкусе ядреного виски и бесконечной свободе.

Когда-то давно стиль кантри покорил Соню своей прелестью, возможностью доверительного разговора со слушателем в простой обстановке. Увлекшись им, Соня даже сочинила несколько незатейливых песенок с мелодичными припевами. И теперь публика полностью погрузилась в историю о влюбленном ковбое, которому и на фиг не нужны ни города с их небоскребами, ни прочая ерунда. Она пела о его повседневной жизни, наполненной тяготами, житейской усталостью, и оторвать слушателей от милых их сердцам звуков будет теперь совсем не просто.

Хотя, если принять во внимание, что стиль кантри породил и бардовские традиции, Соне, может быть, удастся достучаться до публики своими авторскими песнями. Но рисковать зря она не стала и, чтобы не упустить попавшуюся на ее крючок рыбку, решила спеть публике еще пару песен в том же стиле.

Еще в детстве, когда она бегала рыбачить с деревенскими пацанами, Соня уяснила для себя одну простую истину: попавшуюся на крючок рыбку, прежде чем вытаскивать, нужно немного поводить на леске по воде во всех направлениях. Чтобы та устала, меньше сопротивлялась да успела как следует заглотнуть наживку. И тогда с крючка она уже точно не сорвется.

Последующие песни также были приняты слушателями с удовольствием, и наконец Соня с замиранием сердца решилась на исполнение своей собственной. Коснувшись струн и виртуозно проиграв вступление, она запела:

Под звездным куполом судеб и мирозданий

На узкой проволоке сказочной мечты

Стою над пропастью несбыточных желаний,

К себе манящим исполненьем простоты.

Как труден и тернист к большой победе путь,

И каждый шаг опасней лезвий бритвы.

А бездна обещает рай, пытаясь обмануть.

И да спасут меня любимого молитвы.

Красноречив и сладок искушений лжец,

И кажется, сопротивляться бесполезно.

Но крепко держит за руку меня Господь-Отец,

А дьявол ждет, когда сорвусь я в бездну…

Соня пела и осознавала, что голос ее даже не дрожит. А чего ему дрожать, если все свои песни она уже исполняла. Правда, только для себя. И не раз, и не два, а довольно часто, развлекаясь и представляя, будто стоит на сцене перед публикой. Это как будто было когда-то.

И такие же бурные аплодисменты она тоже уже слышала. Соня благодарно улыбнулась публике и, поклонившись, запела другую песню, затем третью. Музыканты с воодушевлением ей подыгрывали, придавая непередаваемый колорит музыке и исполнению.

Скоро Соня потеряла счет своим песням, а публика все не отпускала ее, требуя продолжения. Соня пела то, что чувствовала ее душа. Пение очищало и вносило гармонию не только в ее душу, но и в зал, передавая энергию любви слушателям. Казалось, они перестали дышать, чувствуя живое дыхание слов, их глубину и истинное значение. Хотя пассажиры лайнера в большинстве своем были иностранцами, голос Сони завораживал слушателей, его интонации и задушевные мелодии в полной мере выражали смысл песен.

Неожиданно Соню поразило удивительное откровение: оказывается, сцена – это жертвенное место, а потому и петь нужно от всей души, от чистого сердца! И она пела страдание, радость, горе, счастье, слезы, поцелуи и любовь. Соня жила песнями, вызывая желание публики разделять с ней всю гамму переживаемых чувств. Она уже не боялась сцены, так как свою дозу адреналина получила с лихвой, отдавая себя до капельки слушателям и переполняясь их мощнейшей энергетикой, в десятки раз превышающей ту, что дарила сама.

Так вот она какая – настоящая жизнь! Вот то, ради чего стоит жить! А там, за кулисами – только существование со сплошными недоразумениями и повседневной безотрадной суетой.

Соня вдруг ощутила жуткое сердцебиение. Но теперь-то она знала точно: волноваться – значит жить! Жить в полную силу, дышать полной грудью… Но дышать все труднее. Да и сердце, похоже, униматься не собирается. Оно словно увеличилось в размерах и уже не умещалось в груди, превращаясь в источник боли. Дыхание Сони участилось, уши закладывало словно ватой. И она поняла, что если немедленно не оставит сцену, то потеряет сознание, и последствия могут оказаться непредсказуемыми.

Да, несомненно, она не просто пела, а проживала свою жизнь в песне. Но ведь так и нужно петь – по-настоящему любить, страдать, умирать… Вот только умирать все же не стоит. Даже в песне. Иначе однажды откроешь глаза, чтобы посмотреть, что же там, на белом свете-то делается, и окажется, что кругом тишина, вокруг птички поют, цветочки растут, и ива плакучая раскинула свои ветви над твоей свежей могилкой.

Соня в последний раз поклонилась публике, прижав руки к груди, и удалилась за кулисы. «Сегодня я сделал все, что смогла, – с восторгом думала она. – И довольна собой невероятно! В следующий раз сделаю лучше».

Овации не умолкали. Соня постояла немного за кулисами, любуясь вставшей с мест и ожидающей ее появления публикой, и снова вышла на сцену. Сияющие любовью к зрителям прекрасные синие глаза, роскошный румянец и скромная улыбка признательности на устах делали ее невероятно трогательной.

К ней поднимались зрители с цветами и обожающими улыбками, благодарили, фотографировали, обнимали. Женщины трогали ее роскошную косу и даже пытались подергать, проверяя, не привязана ли. Мужчины жадно припадали к ее изящным ручкам. Соня млела от счастья.

Вырваться из плена толпы ей так и не удалось… А может, просто не очень-то и хотелось? Она не замечала суетившегося рядом Михаила и подскочившую со своими заботами о ней Антонину, которые пытались увести Соню за кулисы. Она видела перед собой только Мартина Хьюстона и его ребят, которых от чистого сердца благодарила за поддержку, ведь они помогли придать ее выступлению необыкновенную красоту и фееричность.

Подошел Симонюк с охранниками, расчистившими ему путь к предмету его скороспелой любви. Подхватив Соню под руку, он повлек ее в роскошную зону-люкс для особо важных персон. За ними последовали голливудские знаменитости, а бдительная охрана оттеснила толпу поклонников и преградила им путь к двери персонального лифта, куда вход простым смертным был строго заказан.

Они очутились в роскошном сказочном мире. Отдельная палуба на борту, собственный ресторан, бар, бассейн и вышколенная служба консьержей – огромные многокомнатные апартаменты с персональными балконами произвели впечатление даже на заморских гостей, видавших виды.

Соня купалась в лучах славы, нежась в комплиментах и искреннем восхищении искусных и любвеобильных, но вполне галантных и благовоспитанных музыкантов, не выходящих за границы дозволенного. Она чувствовала себя королевой, принимающей благодарности и заверения в вечной любви и преданности от своих верноподданных.

Даже олигарх Симонюк старательно избегал пошлых взглядов и не давал волю слишком шаловливым рукам, держа в узде свою бешеную страсть, рвущуюся наружу. Но времени он зря не терял и, как человек деловой и не привыкший попусту молоть языком, уже предварительно договаривался с Мартином Хьюстоном о записи совместного кантри-альбома с участием Сони.

Знаменитости тоже очень понравилась идея заработать на талантливой, перспективной, молодой и удивительно привлекательной русской певице, и Мартин Хьюстон даже предложил организовать концертный тур Софьи Соболевской по Америке с исполнением песен в стиле кантри, который превзошел по популярности даже классический рок. У Сони голова кружилась от открывающихся перспектив.

Плотно отобедав у хлебосольного Симонюка, все направились в ресторан, где танцевали всю ночь напролет, обмывая грандиозные планы образовавшегося содружества, обещающего крупные барыши. Тем временем лайнер вошел в бухту калифорнийского города, и Соня с олигархом отправились на берег провожать теперь уже своих партнеров по бизнесу.

В ночном клубе, куда развеселая и счастливая компания заглянула как бы ненароком, прощальная церемония затянулась, и только благодаря не теряющему бдительность Михаилу и шустрой Антонине, а также преданным олигарху охранникам пьяные в стельку Соня и Симонюк были благополучно возвращены на лайнер.

По дороге неугомонная Соня еще пыталась вернуться к своим новым друзьям, которые почти уговорили ее остаться на берегу, но недремлющие стражи были непреклонны, а сил на споры и возражения у нее уже не было. Поэтому Соня смирилась, погрузившись в беспокойные сновидения.

Михаил принес ее в каюту и заботливо уложил в кровать. Во сне она вздрагивала и всхлипывала, а он сидел рядом и держал жену за руку, кляня себя за то, что снова позволил ей выйти на сцену. История повторялась, как круговорот воды в природе. С чего начался день, тем и закончился, добавив новые проблемы.

Примчался обеспокоенный доктор и, проверив пульс невменяемой Сони, ловко вколол ей антиаритмический препарат.

– Не ожидал от вас, Михаил Борисович, никак не ожидал! Вы же мне слово давали, что ограничите выступления Софьи Михайловны.

– Я хотел как лучше.

– В этом-то вся и беда. Лучшее, батенька, враг хорошего. А потому вы сделали только хуже. Не пустили бы ее на сцену, она бы пошумела немного, да и успокоилась. Зато теперь была бы в нормальном состоянии.

– И ненавидела бы меня, и проклинала на чем свет стоит. Сплошные «если бы да кабы». Ничем хорошим эти запреты не заканчиваются. Наговорит мне, как обычно, всяких гадостей, предложит развестись и выгонит вон. Это я уже проходил. И не раз.

– Неужели все так серьезно?

– Еще хуже, чем я вам поведал.

– Вам решать, Михаил Борисович. Вам решать. Но то, что с ней происходит, добром не кончится. Я согласен: музыка – это позитив, драйв, источник мощнейшей энергии. И чем больше Софья Михайловна отдает публике, тем больше получает взамен. Вернее, получает она настолько больше, что может и не справиться. Именно поэтому длительный стресс – чрезвычайно опасное состояние, которого нужно всячески избегать.

Соня стонала, что-то бормотала во сне, даже пыталась вскочить, но ее вновь укладывали.

– Софья Михайловна работает на износ, ощущая потребность сжигать себя на сцене и возрождаться, как птица Феникс. И это может закончиться печально: ее сердце просто не выдержит такой нагрузки. Сначала начнутся беспорядочное сердцебиение, дискомфорт, затем добавится нестерпимая боль в сердце, слабость и внезапный обморок… Чем он закончится, предугадать несложно. Теперь для нее самое главное – не перегружаться физически и избегать стрессовых ситуаций. Ну а о вреде алкоголя вы, дорогой, и сами в курсе. Засим разрешите откланяться. Звоните, если что, – и доктор, простившись, вышел из каюты, неосторожно хлопнув дверью.

Соня проснулась и, сев в кровати, беспокойно огляделась.

– Что такое? Мне уже пора на сцену, да? Я готова. – Она было начала подниматься, но Михаил мягко удержал ее. – Ах да, я и забыла. Я уже выступила. Тебе понравилось?

– Очень!

– Я так и знала! Ты не представляешь, Мишенька, я счастлива до невозможности. Я, наверное, сошла с ума, когда собиралась отказаться от этого сверкающего праздника жизни. Нет-нет, только не это! Мишенька, ты не понимаешь! Ведь я всю жизнь мечтала о таком ярком и полном впечатлений и радости бытии. Так неужели я совершу непростительную глупость и все брошу?! Никогда! Ах, Мишенька, я так счастлива, что ты даже не можешь себе представить! – бормотала она нервно, словно в бреду, с шальными от восторга глазами.

Михаил сочувственно смотрел на жену, и заходящееся от боли сердце его готово было остановиться.

– У меня такая необыкновенно романтическая жизнь, что я сама себе завидую, правда, – пьяно смеялась Соня, ничего не видя перед собой, продолжая снова и снова переживать свое необыкновенно фантастическое выступление. – Ах Мишенька, как же я счастлива! И ты хочешь лишить меня этого чудесного карнавала страстей?! Ну не изверг ли ты после этого… – шептала она, засыпая, и не видела, как по щекам мужа струятся слезы безысходности.

Глава 20. Прикосновение к счастью

Нельзя сказать, что после потрясающего фурора, который она произвела своими песнями, и последовавшего за ним шумного веселого застолья с мечтами о дальнейшей музыкальной карьере Соне снились яркие радужные сны. Даже наоборот. Ей пришлось держать ответ перед знакомым вороном, который ходил по столу взад-вперед и недовольно цыкал, издавая языком приглушенные свистящие звуки и с укоризной глядя на Соню, сидящую на скамье напротив.

– Ц-ц-ц! Соня-Соня! – осуждающим тоном произносил он. – Ц-ц-ц! Соня-Соня!

– Ну видишь ли, Карлуша, – оправдывалась она, теребя край передника. – Я просто хотела посмотреть, какова она, жизнь знаменитостей. И знаешь, если честно, то мне понравилось.

Ворон остановился и уставился на Соню, открыв от изумления рот.

– Не в том смысле, что я собираюсь и дальше вести такой образ жизни, – тут же заторопилась Соня, боясь, что Карлуша ее неправильно поймет, а то еще и клюнет за излишнее нахальство. – Но должна же я была узнать, от чего отказываюсь? Видимо, я из тех, кому суждено учиться на собственных ошибках. Что я с успехом и делаю. Не все же такие мудрые, как ты. Вообще-то даже самые умные не застрахованы от ошибок. Или не так?

Ворон снова принялся задумчиво расхаживать по столу.

– Вот видишь, Карлуша, ты со мной согласен, – вздохнула с облегчением Соня. – А то, что Мишенька, муж мой, прекрасный человек, каких еще поискать, так я вижу, не слепая. И обижать его я не стану ни в коем случае!

– У меня не забалуешь, – сердито произнес ворон и повторил для пущей ясности: – У меня не забалуешь!

– Карлушенька, миленький, да я и не собираюсь!

Вдруг ворон беспокойно закрутил головой и замахал крыльями. Соня оглядела кухоньку, но ничего страшного не увидела.

– Пожар, – вдруг закричал ворон ей прямо в лицо. – Соня! Пожар!

Только тут она почувствовала запах гари и заметила языки пламени, подбирающиеся к ногам: уже весь дом ее был объят пламенем! Соня вздрогнула и проснулась.

Какая же чушь может иногда присниться! Голова раскалывалась от боли, а во рту так гадко, словно там ночевала стая ворон… или воронов. Горький ком подкатил к горлу, и Соня, вскочив с кровати, опрометью кинулась в ванную. А Мишенька-то прав оказался: все повторяется с удивительной точностью. Дежавю какое-то, да и только!

Приведя себя в порядок, она полюбовалась синяками под глазами и вышла из ванной, прижимая к горящему жаром лбу смоченное в холодной воде полотенце. Равнодушно прошла мимо мужа, застывшего в позе услужливого официанта, улеглась в кровать и закрыла глаза.

– Соня, нам нужно поговорить, – раздался робкий голос Михаила.

– А разве вчера мы обсудили не все? – устало обронила она. – Сделай одолжение, оставь меня в покое! Ах да, и принеси мне что-нибудь от головной боли. Поговорим, когда мне станет лучше.

– Лучше тебе станет вряд ли. По крайней мере, мне этого не дождаться… А почему ты не спрашиваешь, кто я и что делаю в твоей каюте?

– Насколько я знаю, ты – мой законный супруг. Вчера вечером, по крайней мере, был им. А что, с тех пор что-то изменилось? Случилось нечто, чего я не знаю?

– Какой прогресс: жена узнает собственного мужа! Но это ничего не меняет. Я зашел проститься. Хорошо, что ты проснулась, иначе мне пришлось бы уйти по-английски. Через двадцать минут лайнер прибывает в порт, и я намерен сойти на берег. А ты со своей развеселой компанией во главе с олигархом Симонюком поплывешь дальше. Кстати, он уже справлялся о твоем самочувствии и торжественно объявил, что через три дня в порту вас будет встречать Мартин Хьюстон и вы отправитесь к нему в гости, как и договаривались. Так что разреши пожелать вашей спевшейся и спившейся компании творческих успехов на совместном поприще. Не смею мешать твоей звездной карьере. Вещи свои я уже отнес на палубу… Может, ты все-таки откроешь глаза и на прощание скажешь хоть слово?

Соня в недоумении уставилась на Михаила. Голова от боли просто раскалывалась. Но Соню сейчас беспокоило совсем другое. Она вдруг явственно услышала тревожный звон колоколов, возвещающих о чем-то страшном для нее и неумолимо надвигающемся.

– Значит, ты меня бросаешь! – произнесла Соня, растягивая слова и словно пробуя их на вкус. – Я тебя правильно поняла?

– Выходит, что бросаю, – обреченно произнес Михаил. – И желаю тебе счастья, которого ты не познала со мной!

Она отшвырнула мокрое полотенце и, поднявшись, встала руки в боки, чувствуя, как эта поза придает ей уверенности. «Ну точно как бабы из нашей деревни, – невольно подумала Соня, – которые собираются устроить взбучку своим непутевым муженькам. Только скалки в руках недостает». Соня невольно даже огляделась, поискав ее глазами.

– Так-так! Уж не к Тоньке ли, змеюке подколодной, ты собрался?! – грозным голосом спросила она и увидела, как ее «драгоценный муженек» от неожиданности дернулся и выронил из рук брендовую барсетку.

– Что ты хочешь этим сказать? – растерянно спросил он, и глаза его стали как плошки, а брови поползли наверх от изумления, да так там и оставались в течение всего разговора.

– А то самое, – наступала на него Соня, только теперь как следует осознавшая все преимущества нападения при собственной защите.

Ее переполнял праведный гнев, и она готова была идти до конца, чтобы отстоять свои права на мужа.

– Так вот ты чего добивался все эти годы? Спокойно смотрел, как жена спивается, чтобы потом поставить ей это в упрек и найти причину для развода? Да как ты посмел довести меня до такого состояния, что я чуть себя не потеряла?! Значит, так ты меня любишь?! Песенки он, видите ли, мне тут распевает! А дальше песенок пойти, реально помощь оказать ума не хватает? Может, это Тонька-потаскушка тебе глаза застит? Так я ей живо бельма-то бесстыжие выцарапаю да волосенки ее крашеные повыдергаю! Будет знать, как чужих мужиков отбивать!

– Что ты мелешь? – только и смог ответить Михаил. – Что ты мелешь?!

– Так тебе не нравится? – Соня прижала его к стене, ухватив за лацканы роскошного пиджака. – А мне, думаешь, нравится такой бесхребетный муж, который не в состоянии взять меня в свои крепкие руки и вытрясти из моей головы всякую дурь?! Любит он, видите ли! Да где она, любовь-то твоя? Где?! Покажи мне ее, если действительно любишь! Стань наконец мужиком и…

Соня не договорила. Михаил обнял жену и впился в ее губы страстным поцелуем. Волна нежности захлестнула Соню, смывая и головную боль, и недомогание, окутывая истомой и пробуждая волнение, которого она прежде не испытывала. У нее закружилась голова, и Соня бессильно повисла у мужа на руках. Михаил бережно перенес жену на кровать…

Остаток дня и всю ночь они занимались любовью, не в силах оторваться друг от друга. Когда уставали от переполнявшего их счастья, ненадолго засыпали, отдыхая, затем снова утоляли любовную жажду, накопившуюся в них за долгие двенадцать лет.

Наутро проснулись среди роскошных скомканных простыней, восторженные и счастливые донельзя. Соня светилась от радости и с восхищением смотрела на мужа, с которым ей ужасно повезло, и не верила своему счастью.

Ах нет, конечно же верила! По крайней мере, старалась верить изо всех сил. Так как знала наверняка, что если все время повторять: «Глазам своим не верю! Не может этого быть!» и прочую ерунду, которая в благодатные минуты вдруг приходит в голову, то ерунда эта и в самом деле превращается в реальность, а счастье бесследно исчезает неизвестно куда и навсегда. Поэтому береги нечаянную радость, которая тебя посетила, будь счастлива и благодари Вселенную за желанную щедрую милость под названием Любовь.

Они лежали обнаженные, в обнимку, и Соня впервые в жизни чувствовала себя в полной безопасности, целиком и полностью отдавшись проснувшейся безудержной страсти, которую она в себе даже не подозревала. Ее страсть долгое время дремала, а теперь вот проявилась, поддавшись растревоженным инстинктам.

Конечно же Соня догадывалась, что в ней заложены природой и эта пылкость, и чувство наслаждения, и удовлетворение, но почти утратила надежду, что когда-нибудь сможет их испытать. Ее тело дышало блаженной усталостью после незабываемых часов всепоглощающей любви, ощущая неописуемый восторг и почти неземное сладостное упоение.

Михаил с нежностью смотрел на жену, будто впервые видел ее. Трогательные тени под глазами, доверчивая улыбка на припухших от поцелуев губах и томный взгляд были свидетелями только что испытанного и еще не угасшего наслаждения любовью. И живописцем этой обворожительной картины, которой ему прежде не доводилось любоваться, был именно он. Какую же несказанную гордость Михаил испытывал: он смог сделать любимую женщину счастливой!

Ему даже в голову не пришло подумать о том, что за чудо случилось с Соней, так резко изменившей свое к нему отношение. Счастье в нем било через край, поэтому стоило ли о чем-то размышлять и что-то анализировать?

После легкого завтрака, который Михаил принес Соне в постель вместе с букетом прекрасных белых роз, они отправились прогуляться по палубе. Что может быть лучше великолепного солнечного утра на белоснежной громадине лайнера, величественно скользящего по изумрудным водам океана! Казалось, сами собой пропали пассажиры, прежде надоедавшие Соне излишним вниманием. Даже любвеобильного и назойливого Симонюка с собой прихватили.

Откуда было знать безмерно счастливой Соне, что верный и предусмотрительный Михаил позаботился о том, чтобы разные нежелательные личности не беспокоили их понапрасну. Пока Соня спала, он встретился с Симонюком и поговорил с ним по-мужски. А чтобы разговор двух упертых самцов не закончился битвой, Михаил с лихвой возместил все расходы Симонюка на зарубежных знаменитостей, а также дал ему понять, что он не бесхребетное существо и за свою жену кому угодно голову оторвет, даже олигарху.

С Антониной Михаил и вовсе не церемонился, предложив ей на выбор: сесть в тюрьму за растрату или получить в виде отступных довольно приличное вознаграждение за свои труды, уничтожить на его глазах компрометирующие Соню документы и отправиться восвояси, чтобы впредь никогда больше не попадаться им на глаза. Нетрудно догадаться, что выбрала Антонина.

Нагулявшись и надышавшись до головокружения морским воздухом, Михаил и Соня вернулись в каюту и заснули в обнимку. А когда проснулись, снова не могли оторваться друг от друга, словно это был их медовый месяц. С Михаилом Соня чувствовала себя по-настоящему свободно, как это бывает только с тем, кого любишь.

– Мишенька, а может ну его, этот лайнер с заморскими кушаньями? Я на землю хочу, к березкам и соснам, к домашнему борщику, пельмешкам и пирогам с яблоками. Я хочу домой! Здесь, на воде, я чувствую себя как-то неуверенно. Да и наше счастье мне кажется настолько зыбким, словно вот-вот его смоет волной. А если в него не верить, оно и в самом деле куда-нибудь исчезнет.

– И куда же, скажи на милость, оно может исчезнуть?

– Даже не знаю… Возьмет да утонет. Вместе с лайнером. По-моему, мы слишком счастливы, чтобы так рисковать и надеяться на водную стихию. Нет ничего лучше, чем ощущать под ногами твердую почву. Особенно когда собираешься строить не воздушные замки, а семейную жизнь.

Уже через три дня они наслаждались блаженством и покоем в своем прекрасном загородном доме в ближайшем пригороде столицы и мечтали о детях, которые у них непременно появятся.

И ничто, казалось, не предвещало беды, но она неумолимо подкрадывалась к Соне осторожными шажками – в виде назойливых воспоминаний о прошлом, которое должно было затеряться давным-давно где-то в бесконечности вселенной, но почему-то снова вернулось к ней жуткими сновидениями и до сих пор нерешенными проблемами.

Каждую ночь ей снился один и тот же сон: их с Федором горящий дом и мальчики в окне второго этажа. Соня просыпалась вся в слезах и бежала в ванную, чтобы Михаил не застал ее зареванной. Рассказать ему о мальчиках она, ясное дело, не могла, чтобы он не принял ее за сумасшедшую.

Соня прекрасно понимала, что это не просто сновидения, а предупреждения о грозящей им опасности. Даже страшно подумать, что сделает с ними пасынок, стоит ему только узнать о нечаянном наследстве, которым наградил их его отец, видимо, совсем выживший из ума.

Но что может поделать она, Соня, слабая женщина, которую в их семье никто никогда и в грош не ставил? Зачем ей понадобилась эта головная боль? Пусть сами разбираются со своими скелетами в шкафах. Сейчас Соня счастлива и ни во что больше не собирается вмешиваться.

А почему, собственно, «вмешиваться»? Она просто вернется назад и убедится, что патовая ситуация разрешилась сама собой, и все они живы и здоровы. Может даже случится так, что никто из ее прошлого уже не проживает в этом городе, у них совсем другая жизнь, счастливая и веселая. Тогда выходит, что именно Соня была виновницей произошедших с ними несчастий!.. Ничего лучшего не могла придумать?

Как бы там ни было, а никому кроме Сони мальчики не нужны. Она просто заберет их в свою счастливую жизнь и… Что она мелет?! Неужели не ясно, что, если Соня вернется назад, Мишенька для нее будет потерян навсегда, потому как нельзя дважды войти в одну реку!

Вот и закончилось их совместное путешествие. А Сонино только начинается. Но ее мужу Мишеньке это пока неведомо. Ему еще предстоит узнать, что она вдруг исчезла в неизвестном направлении, как по мановению волшебной палочки, и никто и никогда не сможет ее отыскать. По крайней мере, в данной действительности, в этом мире. Прощай, любимый…

Глава 21. Возврат долгов прошлому

Прежде Соня постоянно уходила от решения проблем, поэтому они неизменно возвращались, требуя заняться ими. Теперь она собралась с духом и отважилась развязать кармические узлы, которые когда-то наплела на свою голову. Сама виновата, сама и будет распутывать. Потому что чужие проблемы не нужны никому – свои девать некуда.

Соня стояла перед Зеркалом грез и хлопала по нему ладонями с твердым намерением разобраться с ним раз и навсегда. Обещанного безоблачного счастья и душевного спокойствия она так и не получила, а потому претензий у нее было более чем достаточно.

– Какая ты все же неугомонная, – нехотя появилась по другую сторону зеркальной глади знакомая незнакомка.

«Словно за толстым прозрачным стеклом, – подумала Соня. – И кажется, стоит только разбить его, как снова окажешься в своей прежней жизни».

– Бегаешь туда-сюда, суетишься. Осознай, наконец, что к любой жизни можно приспособиться, найти в ней прекрасные моменты, из которых и состоит счастье, и начать наконец радоваться тому, что у тебя есть. То есть самой жизни.

– А я не хочу приспосабливаться, – упрямо заявила Соня.

– Потому и не можешь нигде найти себе места. Теперь-то тебя что не устраивает? Прекрасный муж, дом – полна чаша, может, еще и детки скоро народятся. Так чего тебе опять-то неймется?

– Мне нужно обратно. В мою прежнюю жизнь.

– Это зачем еще? Что ты здесь потеряла – нелюбимого мужа и злобного пасынка? Никак не научишься жить без унижений и оскорблений? Так к хорошему легко привыкнуть. Надо только перестать искать на свою пятую точку приключений.

– Мальчикам грозит опасность. И я должна их спасти.

– А ты-то здесь при чем? Пусть их родственники и спасают.

– Они никому, кроме меня, не нужны. Ты же не станешь их спасать?

– Конечно нет! Буду я себе жизнь портить из-за каких-то пацанов?! С ума я еще не сошла. И ты в себя приди, пораскинь мозгами-то: богатые детки всем нужны, а потому без чьей-то помощи не останутся.

– Этим «всем» нужны не сами богатые дети, а их деньги.

– Слушай, не лезла бы ты в это дело. Пусть они между собой, по-родственному, и разбираются. Ты для них – даже не седьмая вода на киселе. А хлопочешь, словно за собственных.

– Я их в беде не оставлю.

– Надоела ты мне со своими капризами! Разве я не предупреждала, что обратной дороги для тебя нет? Предупреждала! Но ты сама не знаешь, чего хочешь. А потому угодить тебе невозможно. Да я и не собираюсь. Прощай, дорогая! Надеюсь, что больше никогда тебя не увижу.

– Ты не можешь вот так просто уйти! Я сейчас не для себя прошу и не о себе думаю.

– Врешь! Каждый человек, что бы он ни делал, думает в первую очередь о себе. А потом уже обо всех остальных. Ты тоже думаешь только о себе, о своей спокойной жизни и сладких снах под бочком у мягкотелого мужа… Хорошо, я помогу тебе забыть о пацанах и твоей прежней жизни. Хочешь?

– Нет! Я должна вернуться и помочь им.

– Да ты просто ненормальная! Ведь если я решу эту твою проблему, ты придумаешь другую, лишь бы не заскучать от своей роскошной жизни. Потому что ты не в состоянии испытывать счастья, не познав горя. Жаль, что я тогда помешала забрать тебя в психушку.

– Это ты врешь! Ты испугалась за свою жизнь.

– Какая тебе разница, зачем я это сделала? Ты жива, здорова, вот и радуйся тому, что у тебя есть. Ох уж эта загадочная человеческая душа! И все-то ей, бедной, неймется, и все-то она, озабоченная, куда-то стремится. Подвиги ей, видите ли, подавай!

– Мне нужно вернуться! Никто, кроме меня, им не поможет.

– Забудь. Тебе здесь места уже нет. А потому смирись и возвращайся к своему безутешному мужу, который разыскивает тебя уже не только по всей стране, но и за границей. Почему тебе не жаль Михаила – этого чудесного человека, достойного счастья? Ведь без тебя он смысла жизни своей не представляет. Не испытывай судьбу еще раз. Не буди лихо пока оно тихо.

– Не хочешь по-хорошему, я начну действовать по-плохому.

– Ты чего это удумала? – не на шутку встревожилась незнакомка.

– Я сейчас, – бросила Соня, выходя из комнаты. – Ты только исчезнуть не вздумай, я тебя из-под земли достану, – крикнула она уже из кухни, направляясь к печке.

Отбросила половичок и, открыв дверцу, спустилась в подпол. Вытащила наружу ружье и вернулась к зеркалу.

– Вот и я, – запыхавшаяся Соня уже прицеливалась в незнакомку.

– Ты давай не дури! Это не по правилам.

– А кто эти правила выдумал? Не ты ли? Так вот прежде чем что-то придумывать, сначала посоветуйся с оригиналом.

– Ты не посмеешь выстрелить!

– Это почему же?

– Потому что тогда ты навсегда останешься там и не сможешь вернуться в свою земную жизнь.

– А какая мне разница? Я ведь уже в своих мечтах, поэтому ничего не теряю.

– Я тоже ничего не теряю. Мне и здесь хорошо.

– Вот и ладненько. Значит, я стреляю? – спросила Соня, держа палец на спусковом крючке.

– Не боишься сделать хуже, чем есть на самом деле?

– Хуже уже некуда.

– Ты просто еще не знаешь. А когда узнаешь, будет слишком поздно. Чего застыла? Давай, стреляй! Расстреливай свою счастливую жизнь, если у тебя ума не хватает ею воспользоваться…

И Соня выстрелила. Зеркало рухнуло, разлетаясь на осколки, один из которых острием вонзился ей в ногу. Соня вскрикнула и, выронив ружье, повалилась на пол. Превозмогая боль, вытащила осколок из кровоточащей раны, кое-как обмотала снятой рубашкой ногу прямо поверх джинсов. Еле дотащилась до кровати и упала навзничь, проваливаясь в глубокое забытье.

И снова она видела горящим свой дом, но теперь Соня находилась внутри, задыхаясь от дыма и пытаясь открыть заклинившее окно. Она закричала от страха и… проснулась. Села в кровати и, откинув одеяло, с недоумением уставилась на ноги без единой царапины. А это еще что за фокусы?

Кинулась к зеркалу и встала перед ним как вкопанная: оно цело-целехонько! Неужели это коварное Зеркало грез опять что-то напутало? Ну уж нет, на этот раз ему не отвертеться! А чтобы оно ее больше не морочило, с ним нужно покончить раз и навсегда. И Соня снова полезла в подпол.

Вернулась с ружьем и устроилась немного поодаль. Пальнула, почти не целясь, и еле успела укрыться за печью-галанкой от крупного осколка, пролетевшего мимо ее уха.

Вот и все! Навсегда покончено с этим чертовым зеркалом, будь оно неладно вместе с его грезами. И только спрятала ружье, как услышала шум и крики бабушки Феклуши, рвавшейся в дом.

– Сонюшка! Открой! Что у тебя стряслось? Открой, впусти меня! – колотила та со всей мочи во входную дверь. – Сонюшка! Я выстрел услышала, вот и прибежала. С тобой все в порядке? Да жива ли ты там или как?!

– Жива я, жива, – успокоила Соня старушку, открывая дверь. – Чистила ружьишко, а оно возьми да и выстрели.

– Ну и напугала ты меня! Чуть сердце из груди не выскочило, – посетовала она, усаживаясь за стол. Еле отдышавшись, спросила: – А пироги-то где?

– Какие пироги? – спросила Соня.

– Так сладкие, с яблоками, твои фирменные. Ты же их вчера хотела испечь, неужели забыла?

Соня в недоумении огляделась и, заглянув в печь, достала глиняную миску с пирогами. Приготовила чай, разлила по чашкам и только после этого села за стол, чувствуя, как от волнения кружится голова: неужели все, что с ней произошло, было только сном?! Вот это да-а!

– Вкусные получились. Молодец, без сладенького мужа не оставишь, – между тем нахваливала Сонину стряпню бабушка Феклуша, уминая пирожки и запивая душистым чаем. – Так ты когда яблоки-то думаешь собирать? Пора уже. Я-то Медуницу и твою, и свою уже недели две как собрала, к Яблочному Спасу, а теперь за Усладу принялась. Скоро и до Антоновки очередь дойдет. А у тебя в саду, как я погляжу, и конь не валялся. Яблоки любят, чтобы их вовремя срывали. Тогда они и храниться будут дольше. А как соберем, я тебе помогу варенье сварить. Что ты больше любишь? Может, пастилу? Или посушить?

– Пастилу, – отвечала машинально Соня, почти не слушая старушку.

– Странная ты сегодня какая-то. Неужели еще от дороги не отошла? Чать сюда путь не близкий. Ну так ты давай отсыпайся. Я к тебе через пару деньков загляну, тогда яблоками и займемся.

Необыкновенно теплая осень вступила в свои права, раскрашивая природу в великолепные золотистые и красно-оранжевые цвета. Соня подолгу сидела на завалинке и смотрела в ясное, без облачка, голубое небо, радуясь все еще жаркому солнцу. Она потихоньку приходила в себя, наслаждаясь отдыхом, которого скоро лишится, пустившись в опаснейшее в своей жизни путешествие.

Теперь, после того как разбилось зеркало, она жила на кухне, в большую комнату даже не заходила. Глупость, конечно, но лучше держаться подальше от груды осколков, в которые она превратила свои мечты.

Через несколько дней Соня стояла у высоких ворот своего дома и, сдерживая дрожь в коленях, жала без перерывов на кнопку звонка.

– Да иду! Уже иду! – услышала она раздраженный голос пасынка и приготовилась к худшему: он обругает ее на чем свет стоит, прогонит прочь да еще и палкой вслед бросит. Если вообще не прибьет. Но обратного пути для Сони нет.

Калитка отворилась, и Федя замер на пороге, увидев перед собой мачеху, живую и невредимую.

– Ты?! Откуда? Разве ты не погибла при теракте?

Выражение удивления сменилось искренней радостью, которая поразила Соню. Это могло означать только одно: он не остался равнодушным к предполагаемой гибели мачехи и теперь готов даже смириться с ее существованием.

– Вот это сюрприз!

– Для кого – для тебя или для отца? – с вызовом спросила Соня.

Федя должен понимать, что она пришла не виниться, а к себе домой.

– Для обоих. Как это тебе удалось? Разве с того света возвращаются? – В его словах послышалась ирония, и Соня насторожилась.

– Я же вернулась. Значит, возвращаются.

– Да-да, конечно, я и забыл: ты ведь у нас ведьма. Для кого-то теракт оказался смертью, а ты жива-здоровехонька. Тебя не так просто уничтожить. Наверняка поможет лишь осиновый кол в сердце. Да и ему это вряд ли под силу… пока не отрезать твою косу.

– Чем тебе моя коса помешала?

– Тем, что именно ею ты прельстила моего отца.

– А где он сам? Может, спросим у него?

– Отдыхает. Но из-за твоего возвращения, так и быть, я его разбужу. Ну, проходи, счастливица, – он пропустил Соню в калитку, замкнул ее и отправился следом за мачехой. – А ты постройнела. Заходи, не стесняйся.

– Нечего мне стесняться, я пришла к себе домой, – осмелела Соня, хотя представления не имела, как отнесется к ее возвращению Федор.

Может, и говорить не захочет, сразу выгонит вон из дома. И все же надеялась, что обрадуется, ведь она не погибла. А дальше будет видно.

– Ты в его кабинете пока побудь, – предложил Федя, заходя в дом. Он проводил Соню в ближайшую от входа комнату и зашел следом, плотно притворив за собой дверь. – Пусть останется секретом для всех твое возвращение. Особенно для отца… Сначала его нужно осторожно подготовить. Все-таки стресс, как-никак. Ты себе даже представить не можешь, как он переживал, узнав о твоей смерти. Врачи боялись, что его удар хватит. Но вроде обошлось. А вот как отреагирует на твое воскрешение, даже вообразить трудно – переживет ли?

Ирония сквозила не только в словах, но и голосе, интонации, словно он разговаривал с глупенькой девочкой. Соня старалась не обращать на это внимания, так как целью ее прихода по-прежнему оставались мальчики.

– Что-то Леши и Гоши не видно. Где они? В своей комнате играют, чтобы Федору не мешать?

– Где же им еще-то быть? Весь день у компьютеров, не оторвать.

– Может, ты и их позовешь?

– Зачем? – Федя стер шутовскую улыбку и злобно взглянул на Соню. – Они здоровы, ни в чем не нуждаются. И проблем у них никаких. К тому же им известно, что ты умерла. А раз тебя больше нет, то и видеться вам ни к чему… Впрочем, решать отцу, останешься ты с нами или нет. Если он не простит тебя, в чем я нисколько не сомневаюсь, мальчиков ты больше не увидишь никогда. Да тебе и не нужно. Бросила их, отца, сбежала. Пропадала неизвестно где, а теперь заявилась – мальчиков ей, видите ли, подавай! Обойдешься! Спасибо скажи, если отец вообще захочет к тебе выйти. Если нет, тебе придется убраться отсюда и больше никогда здесь не появляться. Уезжай туда, где ты до этого была… А кстати, где ты была? Великая тайна? Не переживай, мне абсолютно все равно. Отцу, надеюсь, тоже. Не думаю, что он согласится еще раз пережить то, что уже пережил однажды. Я сейчас вернусь. Дверь замкну: не хочу, чтобы ты разгуливала по дому, как привидение, и пугала детей.

– Я и не собиралась.

– Главное – что скажет отец. Не захочет спуститься, с удовольствием выпровожу тебя вон, – пасынок смерил Соню презрительным взглядом и выскочил из кабинета.

Она услышала звук поворачиваемого в замочной скважине ключа и удаляющиеся шаги. У Сони отлегло от сердца: все живы-здоровы! Можно считать свою миссию выполненной и уйти, не прощаясь.

Зачем она вообще сюда пришла? Живут себе спокойно, вот и пусть живут. Обходились без нее – и дальше будут обходиться. Нафантазировала всяких бед да несчастий, примчалась спасать, дурочка несчастная. Не доведет ее до добра проклятущая жалость!

Вот придет сейчас Федор и, как всегда, устроит ей грандиозный скандал, будет орать благим матом и проклинать на чем свет стоит… А может, все-таки обрадуется, что жива осталась? Нет, не обрадуется. Потому что Соня заставила его страдать. Этого он ей не простит никогда.

Она огляделась. Ничего без нее не изменилось: тот же роскошный письменный стол, заваленный бумагами, важными и не важными, вперемешку, те же книги на полках, которые Федор, прочтя по молодости, больше никогда не брал в руки. Только все покрыто толстым слоем пыли.

Распахнулась дверь, и на пороге кабинета появился пасынок. Соня невольно глянула ему за спину, ожидая Федора и пытаясь унять волнение.

– Так как ты поживаешь-то? Избавилась от нас и теперь свободна, как птица?

– Он не хочет меня видеть, да?

– Еще как хочет! Заждался уже тебя там… наверху. Чего стоишь-то? – спросил Федя, прикрывая плотно дверь и усаживаясь в глубокое кресло за письменный стол. – Садись. Поговорим.

– Он спускается? – Соня присела на диван.

– Нет. Ты скоро сама к нему поднимешься.

– Он болен? Что с ним? – У нее защемило сердце.

– Как же ты вовремя появилась, глазам не верю! – радовался Федя, потирая руки, словно от удачно заключенной сделки. – Подгадала так, что лучше и не придумать.

– Чему ты так радуешься? Снова придумал для меня какую-то каверзу?

– Не сомневайся, мачеха: что заслужила, то и получишь!

– Ты не имеешь права запретить мне с ним встретиться. И с мальчиками.

– Я же сказал: пацаны – не твоя забота. Теперь их опекун я.

– С какой это стати? Что с отцом: заболел, в тяжелом состоянии? Ты мне можешь ответить без кривляний?

– Ты и вправду ничего не помнишь?! Ничего себе! Убила мужа, тело закопала в саду, а теперь еще и дурочку из себя корчишь? Избавилась от него и сбежала из дома, надеясь, что на тебя никто не подумает?

Соня почувствовала, как ее охватывает оцепенение, даже не нашлась, что возразить на столь чудовищное обвинение. Что за бред он несет?!

– Немедленно позови отца!

– Думаешь, убийство сойдет тебе с рук? Даже не мечтай! Сидеть тебе теперь за умышленное – не пересидеть! Знаешь русскую пословицу: «Свои собаки грызутся – чужая не приставай»? Вот и тебе не нужно было лезть к нам. Существуешь ты или тебя нет, ход истории нашей семьи не остановить никому. Будущее давно предрешено.

– Кем же это – тобой?

– Похоже, ты даже не представляешь, с кем связалась. Теперь всю жизнь будешь проклинать себя за то, что вернулась назад… Повторяю: отец умер! И полиция с ног сбилась, разыскивая его тело. Я не стал им помогать, чтобы меня к убийству не приплели. Сделал вид, что мне ничего не известно, и написал заявление о розыске пропавшего без вести.

Слова пасынка настолько ошеломили Соню, что на глаза навернулись слезы.

– Да нет, ты и в самом деле, что ли, все забыла?! Ткнула мужа кухонным ножом в самое сердце, а потом, чтобы скрыть следы преступления, закопала его в самом дальнем конце сада… Вместе с ножом и отпечатками своих пальцев на рукоятке. Это же надо было додуматься! Избавилась от опостылевшего мужа, а теперь пытаешься убедить меня в том, что у тебя амнезия?

– Что ты мелешь, ненормальный?!

Соня вскочила с места, чувствуя, как в ее душу закрадывается неподдельный ужас. Только не верить ни единому его слову!

– Я не убивала!

– Убивала-убивала… Правда, не без моей помощи. Ведь это я решил, что убийцей отца станешь ты.

– Даже слушать не хочу эти бредни! – воскликнула Соня и направилась было к выходу, но ноги подкосились, она ухватилась за стену, чтобы не упасть.

– Ты уйдешь, когда я тебе разрешу. А пока спокойно и без нервов меня выслушаешь.

Соня села на стул возле двери и уставилась на пасынка. В самом деле, почему бы его не выслушать? Чем больше знаешь, тем яснее, как защититься от опасности. Не стоит торопиться покидать поле брани… особенно если к твоим ногам словно привязаны пудовые гири.

– Так вот, – продолжил Федя, доставая из ящика письменного стола плоскую стеклянную банку с белым порошком, – продолжим наш разговор. Ты знаешь, что это такое?

– Судя по тому, как ты себя ведешь, догадываюсь.

– Это действительно очень мощное средство, которое в разумных дозах превращается в ценный лекарственный препарат. И ты с ним однажды уже познакомилась.

– Бред!

– Совсем нет. Ты просто забыла. Разве тебя в последнее время не беспокоят провалы в памяти? Себе-то хоть не ври. Латинское название тебе ни о чем не скажет. А вот другое его прозвище довольно красноречиво – «Дыхание смерти». Какое правильное и точное определение! Именно под воздействием этого порошка ты лишилась воли и поддалась моему внушению убить мужа. И теперь сгниешь в тюрьме, из которой тебе не выбраться никогда. Если уж все равно сидеть, может, повесить на тебя еще парочку смертей? Например, моей матери и тетки Раисы? Как – осилишь?

– По-моему, ты сильно перебрал с этим средством.

– Я приобрел этот чудесный порошок за границей, когда учился в престижном университете. Чего там только не купишь за деньги. Но не будем отвлекаться. Стоило мне дунуть этим порошком тебе в лицо и отдать приказ, как ты тут же помчалась убивать своего ненавистного благоверного. Все так просто, не правда ли? И я здесь как будто ни при чем.

Соня задохнулась от боли в сердце, сжимаемом тисками безысходности при одной только мысли, что он говорит чистую правду. Выходит, она сама под действием порошка и гипнотических способностей пасынка убила мужа?!

Глава 22. Убийство поневоле

Неужели подобное возможно? Нет-нет, он специально пытается ее запутать!

– Это неправда! Я не могла убить Федора.

– Конечно не могла. Но убила! Ты даже представить себе не можешь, на что способно это средство. Вот сейчас дуну тебе в лицо, и ты добровольно станешь моей рабыней… Но лучше я заставлю тебя сознаться не только в убийстве мужа, но и его сестры, а также моей матери.

– Разве они были убиты?!

– Конечно! И убила их ты, потому что страшно ненавидела всех родственников мужа. Ну что, готова к добровольным признаниям?

– Ты ненормальный! Тебе надо лечиться.

– Зачем? Мне и так хорошо. Люди вокруг поступают так, как хочу я. Они становятся крайне послушными и делают все, что я им приказываю. Теперь я для всех – бог и царь. Потому что владею даром гипноза, и у меня есть заветный ключик к любому желанию. Сказочная красота цветущего дерева «Дыхание смерти» нисколько не уступает его губительной силе. Порошок не имеет ни вкуса, ни запаха, легко растворим в воде, а потому добавляется в еду или питье. При этом ничего не подозревающая жертва способна за несколько секунд принять смертельную дозу, так и не поняв, что произошло.

– И теперь ты решил отравить этим порошком меня?

– Наоборот, я рад, что ты жива и здорова. И ответишь за убийство отца.

– Но заставил меня ты!

– И горжусь этим. Такое по плечу не всякому. Я – уникум. Таких, как я, на земле от силы человек пять-шесть наберется, не больше. Поэтому мне позволено то, что никому более. Я даже готов помочь следствию, воспользовавшись этим средством. Его не зря называют «Сывороткой правды», так как оно помогает выведать любую тайну… Не веришь? Можем испытать. Все события того дня вмиг встанут перед глазами, а твое ретивое воображение, чтобы помочь памяти, так бойко разыграется, что вспомнит даже то, чего не было.

– Не хочу!

– Так ты признаешь, что убила своего мужа?

– Нет, не признаю!

– Тогда я все же помогу полиции. – Федя отсыпал немного порошка на чистый лист бумаги и посмотрел в окно. – Они должны вот-вот подъехать. Я им уже позвонил и рассказал, что ты сама призналась в убийстве.

Если бы Соня только могла пошевелиться, убежала бы отсюда куда глаза глядят. Как это делала всегда, когда была возможность. Но ноги, словно пригвожденные, не желают повиноваться.

– Ты должен им рассказать, что я убила под гипнозом!

– А ты глупее, чем я думал… Неужели поверила в ту чушь, которой я тебя грузил? И в самом деле думаешь, что человека можно под гипнозом заставить кого-то убить?! Я же просто пошутил.

– А как же порошок?

– Этот, что ли? – Федя смял лист с порошком в шарик и бросил на пол. – Мусор, и ничего более. Мел, который я приготовил, чтобы посыпать грядки с зеленью. Говорят, от тли помогает.

– Значит, это не «Сыворотка правды»?

– Нет, конечно. Просто шутка. Хотел помочь тебе сознаться в преступлении.

– Но я не убивала Федора!.. Я поняла: ты сам убил отца, раз тебе известны такие подробности! И теперь пытаешься повесить это убийство на меня.

– Мне-то это зачем? У меня даже мотива нет. Все имущество получают мальчики.

– Так ты знаешь?! Но у меня тоже нет мотива!

– Э нет, подруга! Как раз у тебя мотив есть. И не абы какой, а шкурный. Ты ведь как решила: убью надоевшего мужа, потом обращусь в суд, чтобы дарственную, по которой все отошло его сестре, признали недействительной, и верну свою законную супружескую половину имущества.

– Чушь! Убивать-то его зачем?

– А затем, что при его жизни оттяпать от жирного пирога тебе вряд ли удалось бы. У отца были такие серьезные связи, что тебе и целой жизни не хватило бы рассудиться с ним. Проще было от него совсем избавиться. Что ты и сделала. Отсиделась где-то, пока все улеглось, и заявилась, вся такая белая и пушистая, только не летаешь. Да и вряд ли уже полетишь, потому что попала в сети собственных иллюзий. Ведь зачем-то же ты вернулась? Кстати, если не за наследством, то за чем?

– Потому что дура, – прошептала Соня, чувствуя, как немеет без движения ее бедное тело, постепенно утрачивающее возможность и желание защищаться. – Потому что от добра добра не ищут. Но я все равно ни за что не стала бы судиться с мальчиками.

– Ты все правильно рассчитала. Одного не учла: я доподлинно знаю, что убила моего отца именно ты.

– Это только твои догадки.

– Да я видел собственными глазами, как ты его убивала!

– Не может быть!.. Видел – и не остановил меня?! Видел – и не оказал помощь отцу?!

– Считай, что не успел.

– Или не захотел? Я все равно тебе не верю! Раз я не помню – этого не было!

– Просто ты забыла. Я психиатр по специальности, поэтому знаю, что говорю. У тебя наверняка бывают провалы в памяти. Да и сновидения, похожие на явь, частенько случаются. Да? Так вот, твое хитрое сознание с подсознанием скооперировались и сделали тебе такой вот оригинальный подарок – избавили от жутких воспоминаний, а значит, и от мук совести. Но отвечать-то придется в любом случае, невзирая на твою амнезию. Память постепенно восстановится. А если не признаешься сама, я подскажу полиции, где ты зарыла труп. Лучше расскажи добровольно. Может, тогда и на свободу выйдешь раньше.

– Выходит так, что ты спокойно наблюдал, как я его закапывала в саду?!

– Да. Видел, как тебе было трудно, но мешать поостерегся. Ты была в состоянии аффекта и могла накинуться с разборками на меня. Связываться с полицией тоже не хотелось. Вдруг решат, что мы с тобой заодно.

– Но я не могла его убить! У нас действительно были размолвки…

На улице послышался вой полицейской сирены, затем настойчивый звонок, громкий стук в ворота и требовательный голос: «Хозяева, открывайте! Полиция!»

– Вот и архангелы по твою душу. Карета золотая за тобой приехала, королева, – усмехнулся пасынок, поднимаясь. – Пойду открывать, иначе ворота снесут, так не терпится им поскорее до убийцы добраться, – и он побежал встречать полицию.

Соня в растерянности наблюдала через окно, как несколько вооруженных человек в форме врываются в открытую Федей калитку и бегут к дому. Топот тяжелых ботинок в коридоре – и через секунду Соня уже окружена полицейскими.

– Гражданка Иванова Софья Михайловна? Вы задержаны по подозрению в убийстве Иванова Федора Андреевича, – слышит Соня с трудом пробивающиеся сквозь замутненное сознание слова, затем ее подхватывают под руки и тащат силком за собой, потому что она не в состоянии выйти из ступора.

Ноги будто ватные и ей не принадлежат. Невыносимой болью вонзаются в мозг острые стрелы запоздалых мыслей: «Что я натворила?! Сама себя погубила…»

Дальнейшее Соня помнит смутно: слепящие вспышки фотоаппарата, черные после снятия отпечатков пальцы, которые никак не отмываются от краски, и впившийся в нее, словно колючка, злобный взгляд следователя, монотонно повторяющего один и тот же вопрос: «Где вы спрятали тело убитого вами мужа?»

Если разговор с пасынком вселил в душу Сони лишь легкие опасения по поводу ее невиновности, то в полиции с ней обращались уже как с преступницей. Слова следователя молотом стучали у нее в голове, словно вдалбливая в сознание провокационные мысли о признании вины, тогда как нежелающее поддаваться подсознание все еще сопротивлялось непрекращающемуся мощному напору. Но вода камень точит. И вот уже тень сомнения начинает обретать четкие очертания, притворяясь воспоминаниями, и защита слабеет.

Ну откуда Соне знать, что повторы на допросах – самое главное оружие убеждения? Особенно когда критическое мышление обвиняемого резко понижено. Служитель закона уже убедил себя в том, что она виновна, и ему остается только убедить в этом саму Соню, пока она еще не отошла от шока, вызванного арестом. И нужно торопиться, так как суд считает первые показания задержанных наиболее достоверными, как данные в состоянии волнения. После получения признательных показаний Соню из отделения уже можно спокойно отправлять в СИЗО.

Но она еще не сдается, тихо повторяя: «Это не я. Я ничего об этом не знаю, ничего плохого не совершала». А в голове все чаще всплывает пугающая мысль: «Может, я и в самом деле его убила?» Душа противится признанию в том, чего она… кажется, не совершала. Соня в изнеможении закрывает лицо руками, пытаясь спрятаться от беспощадного взгляда следователя, буравящего ее насквозь и пробивающегося к правде, которую она якобы пытается скрыть, и все чего-то требует, угрожая и обвиняя.

Внезапно перед глазами Сони все начинает плыть, кружиться, делая реальность неважной и незначительной, спасая от помешательства и пряча ее разум в темном омуте теней и шорохов, шепотов и нежных объятий, из которых так не хочется выбираться. Но ее насильно вырывают из тумана беспамятства, она чувствует едкий запах нашатыря, отворачивается, чтобы не задохнуться, и открывает глаза.

Теперь рядом с ней другой следователь. Он сочувственно смотрит на Соню удивительно добрыми и ясными глазами. Она вдруг понимает, что положение ее не так уж и плохо, здесь тоже есть нормальные люди, которые поймут, выслушают и помогут выпутаться из беды.

И она начинает рассказывать. О нелегких отношениях с мужем, которого была вынуждена покинуть, о беспокойстве за мальчиков, которым грозит смертельная опасность от пасынка, оставленного отцом без наследства. Сообщает и о гипнозе, которому подверг ее пасынок, объявив, что именно она является невольной виновницей гибели его отца, и о наличии у нее косвенного, как она сама считает, мотива для убийства мужа, и об отсутствии намерений отсудить у мальчиков половину наследства.

Соне так хочется поскорее объяснить сложившуюся ситуацию понравившемуся ей следователю и избавиться от этого жуткого состояния неопределенности, что она торопится как можно подробнее поведать обо всем, что знает, а также высказать свои мысли и предположения о случившемся. Ей даже в голову не приходит, что не стоит так откровенничать со следователем, который, по сути, является для нее процессуальным противником. Что у Сони есть конституционное право не свидетельствовать против себя и не отвечать на вопросы, которые ей кажутся опасными.

Но даже если бы она и знала подобные тонкости, как, находясь в неволе, нашла бы хорошего защитника? Помочь ей некому. И гарантий того, что предложенный адвокат не в сговоре с дознавателями, никаких. Так что попала Соня в беду, как птичка в болото: как ни пытается выбраться, то крылышки застрянут, то хвостик, то грудка.

Соня все говорит, говорит, а следователь внимательно и терпеливо слушает, фиксируя ее слова на магнитофонной пленке и оформляя протокол допроса. Она смотрит в его честные небесно-голубые глаза и верит, что он поймет как надо и примет единственно правильное решение – она невиновна!

И вот уже только клювик торчит над трясиной, а птичка все поет свою жалобную песню, не понимая, что именно тем себя и губит, и ей уже никогда не выбраться из этого болота лицемерия и обмана. Вот и головка с клювиком исчезла в болотной жиже… И не стало больше поющей птички.

– Ну что ж, мне все ясно. Советую вам все же написать чистосердечное признание.

– Зачем? – растерялась Соня, чувствуя, как от ужаса замирает душа.

– Что значит «зачем»? Чтобы срок за убийство уменьшить.

Она сидела как громом пораженная. Разве ее объяснения не разъяснили ситуацию, в которую она попала?

– Я не понимаю!

– Что ж тут непонятного? Вы же только что признались в убийстве мужа.

– Я не признавалась, – у Сони на глазах выступили слезы.

– И давайте не будем разводить сырость, хорошо? Уверяю вас: вы поступили правильно. У меня все в протоколе зафиксировано, и на магнитофонной пленке есть ваши показания. Суд ознакомится с ними, и у него не останется никаких сомнений в вашей виновности. Но я иду вам навстречу и хочу помочь. Потому и предлагаю собственноручно написать чистосердечное признание. Я могу для вас сделать даже больше – оформить явку с повинной. Суд и это учтет, и срок наказания будет еще меньше. Соглашайтесь, пока я добрый. Придет другой следователь и душу из вас вытрясет. Уж от него-то вы поблажек не дождетесь.

– Я согласна, – сказала Соня и подумала: «Все равно Федя расскажет им о трупе в саду».

Она писала и думала о том, что даже из этой патовой ситуации есть два выхода: сесть самой или дождаться пока посадят.

– Так куда вы спрятали тело убитого мужа? – спросил следователь, дочитывая ее признание.

– В саду зарыла.

– Точное место можете показать?

– Я не помню. Видимо, находилась в состоянии аффекта.

– Какие мы слова интересные знаем. Что ж, думаю, что следственный эксперимент нам не понадобится. А вот проверку показаний на месте мы проведем: нужно же найти труп. Потому что нет трупа – нет дела.

– А если в саду его не окажется?

– Поищем в другом месте.

– Вам так важно найти его, чтобы непременно посадить меня? – горько усмехнулась Соня.

– Вы напрасно иронизируете, дамочка. Я ведь могу и разозлиться.

– Извините! Нервы не выдержали.

– У всех нервы. У нас, думаете, их нет? Вы вон как оглашенные бегаете по городу с ножичками и людей убиваете, а мы должны ухитриться поймать вас да на чистую воду вывести, чтобы вы свое, заслуженное, получили.

– Я извиняюсь!

– Да вы не нервничайте так, гражданочка. Признались, скинули тяжкий груз со своих плеч, и вам теперь станет легче.

– Не станет.

– Это почему же?

– Потому что я не убивала.

– Зачем же тогда чистосердечное признание написали?

– Потому что у меня нет другого выхода, – сказала Соня и подумала: «А еще потому, что не вполне уверена, что не убивала». – Вдруг вам будет не по силам найти настоящего убийцу. Так я себе хоть срок уменьшу. Может быть. А может, и нет.

– Не стану скрывать: сейчас вам даже самый лучший адвокат не поможет. А потому смиритесь и думайте, как дальше будете жить. Вам не в чем себя упрекнуть: вы сделали для себя все, что смогли.

– И теперь со спокойной совестью могу отправляться в тюрьму?

– Вас сейчас проводят в отдельную камеру, чтобы вы отдохнули и выспались. Поужинайте и сразу укладывайтесь спать. Вам завтра предстоит тяжелый день. И нам тоже. Да, кстати, я вас уже спрашивал об этом, но вы не ответили. Вы находились в зоне теракта и выжили. Куда вы отправились потом и где находились?

И что Соня должна ему рассказать? Как несколько дней добиралась до своего домика в деревне? Затем больше суток спала беспробудным сном, который мог начисто стереть из ее памяти самые страшные минуты трагедии? А когда проснулась, решила вернуться и вызволить из беды мальчиков, спасти их от пасынка? Но следователь наверняка решит, что Соня явилась за своей законной долей наследства.

Она промолчала, осознавая, что на волю ей уже не выбраться никогда.

Всю ночь, лежа на жесткой кровати в одиночной камере и разглядывая холодные сырые стены, ярко освещаемые полной луной через небольшое оконце с решеткой, она лихорадочно думала о побеге. Но разве отсюда убежишь? Хотя одна зацепка все-таки осталась. Завтра ее повезут в сад, и она ненадолго окажется на воле, поэтому слабенькая иллюзия возможности невозможного у нее есть. Наверное, не нужно было говорить о трупе. «Нет трупа – нет дела», – вспомнила она слова следователя. Не она, так Федя расскажет, так что хоть в лоб, хоть по лбу – результат один.

Но если Соня не помнит убийства, может, она его не совершала? А Феде все подробности известны потому, что… он сам расправился с отцом? Немыслимо! И каков мотив?

Скорее всего, он не сразу узнал о дарственной и убил отца, чтобы поскорее завладеть наследством. А когда добрался до его деловых бумаг, узнал о новых наследниках, и это стало для него шоком. Значит, правильно Соня сделала, что вернулась: надо спасать мальчиков! Если уж Федя своего отца не пожалел, станет ли он миндальничать с ненавистными теперь ему пацанами? Даже у Федора когда-то появлялись идеи расправиться с ними, а о его невменяемом сыночке и говорить не приходится.

Легко сказать «спасать»! А как?! Теперь, когда Федя свалил на нее груз ответственности за убийство отца, у него руки развязаны, и он непременно завершит задуманное. Соня вспомнила зловещую звезду с разодранными фотографиями, и от ужасающей догадки у нее закружилась голова: значит, мать и Раису тоже убил он! И теперь, устранив со своего пути Соню, пасынок займется мальчиками?

Нет-нет, этого никак нельзя допустить! Нужно выбираться отсюда и как можно скорее. На полицию надежды никакой. Все выводы, которые Соня разложила по полочкам, для следователей – чистейшей воды бред. Потому что у пасынка нет мотива. Наследство ему и так не светило, а значит, и убивать отца не было резона. А вот у Сони он был. Поэтому и к предупреждению о готовящемся покушении на мальчиков следователь отнесся скептически. Он просто пропустил его мимо ушей: нет трупов – нет преступлений. Даже если они появятся, нужно будет еще доказать, что это дело рук пасынка.

Надо же, сколько всего Соня нафантазировала про Федю! Прямо не человек, а монстр какой-то. Может, он вообще ни при чем? Просто наговорил на себя с три короба, чтобы казаться важнее. А она и поверила, обвинила его во всех грехах. Для того чтобы самой оказаться белее?

Утром проснулась разбитая, с головной болью. Настроение – хоть в петлю. Но где-то там, в самых потаенных уголках души, все же теплилась тень надежды, от которой не стоило отмахиваться так вот просто, не попытавшись снова обмануть судьбу.

Когда подъехали к дому, Федя уже ждал у ворот и впустил прибывших через калитку во двор, но сам наотрез отказался присутствовать при эксгумации. Один из полицейских настроил видеокамеру. Соню пропустили вперед, за ней гуськом направилась целая толпа наблюдателей: следственная группа из нескольких человек, криминалисты, судебный медик и понятые. Завершали процессию два подсобных рабочих с лопатами.

Федя поднялся наверх и прильнул к окну холла на втором этаже, с интересом наблюдая за разворачивающимися в конце сада событиями. Скоро ему наскучило следить, как Соня неуверенно бродит по огромному участку то в одну сторону, то в другую. Да и далековато, чтобы хоть что-то разглядеть сквозь густые кроны плодовых деревьев. В ожидании он прилег на диване в гостиной, экономя силы и нервы, которые ему понадобятся на имитацию нервного срыва и истерические рыдания над телом убиенного мачехой отца.

Соня хорошо помнила, что пасынок говорил о самом дальнем углу сада, но сознательно путалась в показаниях, указывая то на одно место, то на другое. Она пыталась выиграть время и еле справлялась с волнением в ожидании счастливого случая, который не упустит ни за что на свете, чтобы осуществить побег. А пока рабочие осторожно разрыхляли землю на грядках, подозрительно косясь на Соню и теряя терпение, та стояла в сторонке с двумя полицейскими, не спускающими с нее глаз.

Между тем небо медленно затягивали тучи, запахло дождем. На ветки плодовых деревьев начали слетаться серые городские вороны, с любопытством наблюдая за людьми. У Сони учащенно забилось сердце. Она пристально вглядывалась в птиц, надеясь увидеть знакомый черный силуэт. Но вороны на ветках скучивались так плотно, что разглядеть в этой темной массе хоть что-то было невозможно.

Вконец обозленные бесполезными поисками полицейские обступили Соню, и она, извиняясь и оправдываясь тем, что была тогда как в бреду, указала им на дальний угол сада. Рабочие перешли на новое место, а Соня и ее охрана не двинулись с места, поэтому расстояние до основной группы наблюдателей увеличилось.

– Это они на мертвечинку слетелись, – сказал полицейский, что стоял рядом с Соней, кивнув на ворон. – Ждут, когда откопаем, а потом кинутся на труп, как на добычу.

– Чепуху не мели! – возмутился другой и повел плечами, видимо, представив себе эту жуткую картину.

– Я тебе точно говорю. Вот ты когда-нибудь видел их вместе в таком количестве?

– Подумаешь! Просто от дождя прячутся.

– А вот я не уверен.

Мелкий дождь уже настойчиво накрапывал, намекая на скорый ливень, но полицейские упорно следили за раскопками, намереваясь довести дело до логического завершения. Соня была уверена: даже если они ничего не найдут, все равно перероют весь сад.

Дождь разошелся не на шутку, когда раздался первый победный возглас.

– Нашел! – крикнул копатель, стоя по колено в вырытой яме, и поднял на лопате окоченевший труп собаки.

– Это же Марта! – ужаснулась Соня. – Моя собака. Пасынок так ненавидит меня, что выместил злобу на бедной собаке.

– Или вы сами ее над трупом мужа пристроили. Чтобы излишне любопытные не стали рыть глубже.

– Есть тело! В целлофан упаковано!

Все кинулись к яме, толпясь и помогая вытащить со дна труп. Даже охранники Сони на какое-то время забыли о ней, отошли посмотреть на находку. Дождь уже хлестал нещадно, и нужно было как можно скорее заканчивать удачную операцию по установлению факта преступления.

Соня лихорадочно оглядывалась, не решаясь на что-то. Сквозь пелену дождя ей показалось, что она видит на ветке одной из яблонь сидящего особнячком от скучившихся ворон Карлушу. Только бы это был он!

– Карлуша! Карлуша! Ко мне! Ко мне! – закричала неистово Соня, не выдержав нервного напряжения и вкладывая в крик весь свой страх и ужас перед неизбежным. – Карлуша! Ко мне! Ко мне!

– Совсем баба спятила, – повернули к ней головы полицейские и снова занялись трупом.

И вдруг произошло необъяснимое. Огромная стая ворон с громкими криками взмыла в небо и черной тучей зависла над деревьями, создавая невообразимый гвалт, затем живым галдящим смерчем кинулась вниз на людей, неся панику и сумятицу. Полицейские закрывали руками головы и пытались отогнать ворон выстрелами из пистолетов. Птицы падали у их ног, но налетали другие, которым, казалось, не было конца.

Не теряя ни секунды, Соня бросилась к забору и, нащупав под сухими кирпичами бечевку, потянула за нее, извлекая наружу ключ. Мигом отомкнула замок неприметной калитки, выходящей в сосновый бор, и выскользнула из сада.

– Она сбежала! – услышала за спиной крики, треск ломающихся кустов под ногами бегущих и металлический грохот: разъяренные преследователи ломились в автоматически захлопнувшуюся калитку.

Осознавая, что у нее лишь пара минут, пока они будут перелезать через высокий забор, Соня без оглядки мчалась к большой сосне, возле которой среди толстого слоя мха находилась крышка сточного колодца ее дома. Пришла в себя только на дне его. Прижавшись к сухой кирпичной стене и стараясь не наступить на желоб с проточной водой, уходящей по трубе вниз с горы под толщей земли к городской системе, Соня слышала, как обозленные полицейские топчутся возле невидимой цели, прячась под сосной от нещадно хлещущегося ливня.

– Вот гадина! Как сквозь землю провалилась. Придется объявлять в розыск. Все равно она никуда из города не денется.

Они стояли рядом с крышкой, надежно замаскированной под пенек срубленного дерева, поэтому им даже в голову не могло прийти, что под ним находится колодец.

– Может, и в самом деле провалилась? Сын потерпевшего уверял, что его мачеха ведьма.

– Я в эту ерунду не верю. И ты не верь, если хочешь у нас работать.

Перебиваемые шумом дождя неясные голоса стали глуше, потом и вовсе пропали. Просидев в колодце еще немного, Соня осторожно выбралась наружу. Дождь закончился, но с иголок сосны все еще падали мерцающие под лунным светом крупные капли. Она спряталась за толстым стволом дерева, прислушиваясь.

Внезапно ей показалось, что совсем рядом хрустнула ветка, словно под чьими-то ногами, и она вмиг вскарабкалась на высоченную сосну, сдирая кожу на коленях. Сердце бешено трепетало, голову кружил страх снова угодить в тюрьму, и Соня крепко ухватилась за древесный ствол, чтобы не свалиться. Вокруг царила тишина, и лишь с другой стороны дома какое-то время раздавались неясные далекие голоса, затем послышался вой сирен отъезжающих полицейских машин.

Неизвестно сколько она так простояла на толстенном суку в обнимку с деревом, но во мраке ночи ей привиделся пасынок. Он бродил, словно призрак, среди исковерканных, как Сонина жизнь, кустов ее любимых роз по грядкам, превратившимся в кровавое месиво из-за вороньих трупов.

Или это не упокоившийся дух ее мужа еле видимой тенью блуждал по саду в поисках своего убийцы?

Глава 23. Рождение монстра

На каждое хотение требуется терпение. А как раз терпения Феде было не занимать. С самого детства он ждал, когда мать наконец обратит внимание и на него. Но растопить ее ледяное сердце так и не удалось. Порой ему казалось, что мать ненавидит его, и тогда он убегал в сад, прятался в заросшем травой малиннике и, съежившись в комок, плакал, уткнув лицо в худенькие колени и чувствуя себя брошенным на произвол судьбы котенком.

Нагретая после жаркого знойного дня земля делилась с ним ласковым теплом, и он, постепенно успокаиваясь, засыпал. Во сне к нему приходила мать, гладила по голове и говорила: «Не обижайся на меня, сынок. Чужие люди будут обижать куда сильнее. А матери можно и простить».

Труднее было осенью, когда от холодной и влажной земли тянуло сыростью. Тут уж становилось не до обид, не замерзнуть бы до смерти. Тогда он таился на теплом пыльном чердаке, среди ненужного хлама, разобрать который у матери не доходили руки. И снова он видел этот чудесный сон. И от всего сердца прощал мать.

Лишь однажды она смилостивилась и приласкала его. Феде уже исполнилось восемнадцать. Они сидели рядышком, чего никогда прежде не случалось, она держала его под руку, прислонив свою голову в светлых кудряшках к его плечу, и говорила, говорила. Он вдыхал запах ее резковатых духов и мечтал только об одном – чтобы внезапный, но такой долгожданный порыв материнской любви длился как можно дольше.

– Мы с тобой, сынок, оказались теперь у разбитого корыта. Папашка твой бросил нас, и надеяться мы можем только друг на друга. Не знаю, как ты на меня, но я на тебя очень надеюсь. Я мечтаю о том, что ты получишь хорошее образование, найдешь интересную работу и станешь достойно зарабатывать. А я тебе буду помогать всем, чем только смогу. Потом ты женишься, и я буду нянчить твоих детей, как нянчила тебя.

Федя насторожился. Он не мог припомнить, чтобы мать им занималась, зато сохранил в памяти ее постоянные уходы из дома по ночам, когда она бросала его, ревущего, одинокого и смертельно боящегося темноты. Этот страх остаться без нее преследовал его потом долгие годы.

Что за удивительное превращение случилось с ней сейчас? Мать перестала замыкаться в себе и обратила взор на него, горячо любящего и любимого – теперь в этом не было никаких сомнений – сына! Она хочет нянчить его будущих детей, а это многого стоит. Федя счастливо улыбался и верил каждому ее слову.

Когда-то он очень переживал уход отца. Но теперь, как ни странно, даже радовался этому: без него мать, наконец, разглядела рядом сына. Правду говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло. И теперь Федя благословлял каждую волшебную минуту, проведенную с матерью, намереваясь никому не давать ее в обиду.

Особенно отцу, заставившему ее страдать. Отныне отец стал для Феди врагом номер один. Как тот потом ни заглаживал свою вину, заваливая сына дорогими подарками, деньгами и обещаниями обеспечить его на всю оставшуюся жизнь, Федя ему горя матери так и не простил.

– Сейчас без образования, сынок, не проживешь, – между тем продолжала мать, ласково гладя его по голове. – И у меня к тебе огромная просьба: у тебя появилась возможность учиться в самом престижном университете мира, так не упусти ее! Да, тебе придется поехать за границу. Но время пролетит быстро, глазом не успеешь моргнуть. А как вернешься, мы с тобой заживем дружно и счастливо, – и мать расцеловала его в щеки.

Но Федя этого даже не заметил. Какая еще заграница? Зачем заграница? Значит, он тоже бросит мать, как это сделал отец?!

– Кто решил, что я должен уехать из дома? – прерывающимся от волнения голосом спросил Федя. – Это отец так решил? Ведь это же не ты, правда?

– Ну что ты, дорогой! Разве бы я тебя отпустила от себя так далеко и надолго? Это все он, – призналась мать. – И ты согласишься. Потому что я тебя об этом прошу! У меня нет средств, чтобы дать тебе достойное образование, а у твоего отца они есть. Не отказывайся, сынок, поезжай. Ради меня. Вот вернешься, встанешь на ноги, тогда и заявишь ему свои претензии. А пока не время. Да и выхода у нас с тобой другого нет, иначе он оставит нас нищими. Умоляю, сделай это для меня – смирись! И я смирюсь. До поры до времени. Иногда бывает лучше отступить, чем идти напролом. И тогда можно победить.

Федя послушался и отправился за границу. На чужбине он очень тосковал по той новой матери, которую неожиданно обрел, и готов был на любые трудности и лишения, лишь бы не утратить ее любовь.

Вот только с чего отец взял, что сыну непременно нужно заняться медициной? Хотя как раз это легко объяснялось: отец так пекся о своем здоровье, что надумал к старости обзавестись собственным домашним доктором. И в этом он оказался прав. Следить за здоровьем отца Федя будет очень внимательно… чтобы не упустить тот долгожданный миг расплаты, ожидание которого греет его сердце и придает смысл получению бесценных знаний в медицине.

Особенно Федю заинтересовал курс гипноза. Но отбор желающих изучать его более углубленно был ограничен. К курсу допускались лишь абсолютно здоровые претенденты с психической и эмоциональной устойчивостью, так как существовала реальная опасность применения гипноза в корыстных или даже преступных целях. Запретный плод, как известно, сладок. Но отцовские деньги и здесь распахнули для Феди нужные двери.

Он с головой ушел в увлекательное и перспективное занятие. Годы учебы пролетели почти незаметно, а заветная цель посчитаться с отцом, словно путеводная звезда, не давала сбиться с выбранного курса.

После учебы он летел домой на крыльях греющей его душу мечты. Но лишь увидел мать, понял, что по-прежнему ей не нужен. И снова виновником сделал отца, который разбил сердце матери, женившись к старости на молоденькой.

– Понимаешь ли, Феденька, – оправдывался перед ним отец при встрече, пряча взгляд, словно нашкодивший ребенок, – наш с твоей мамой брак давно себя исчерпал. Потому мы и расстались. Навсегда.

– Мама так не считает, – возражал Федя. – Я надеялся, что вы снова сойдетесь, и мы будем жить одной семьей.

– Ну что ж, тогда не наш… а мой брак иссяк, – говорил задумчиво отец, видимо, вполне довольный своей новой жизнью с молодой и привлекательной женой.

«А что делать маме, которая осталась одна? – не мог успокоиться Федя. – Ненавижу тебя! Ненавижу! – мысленно повторял он, неприязненно глядя на отца. – И никогда не прощу! Две жизни для одного – не слишком ли много? Да ты одну проживи как следует! Значит, пока жил с мамой, словно черновик писал? А как же я – побочный продукт, ошибка молодости? Но меня не перечеркнешь, в корзину для мусора, скомкав, не выбросишь».

Больше всего его мать изводилась из-за того, что ее променяли на молоденькую. Может, потому и переключилась на ровесников сына? Почему то, что позволено мужчине, должно стать запретом для женщины? И снова это вина отца: именно он подал ей дурной пример.

А о чем, спрашивается, думала Соня, когда выходила за старика? Влезла в чужую жизнь, в чужую семью. Ее даже не смутило, что у избранника есть сын. Видимо, отец показался ей слишком лакомым кусочком, если она ни на что не посмотрела. И Соня стала для Феди врагом номер два.

Прошли месяцы после его возвращения из-за границы, но престижное образование Феде так и не понадобилось. Работать он не собирался, так как его устраивало содержание, выделяемое отцом. Денег хватало на все Федины нужды и даже сверх того. Зачем рано вставать, если можно сладко спать до обеда? Зачем кому-то подчиняться, если самому хочется командовать? Зачем стучаться в запертые двери, если для него всегда нараспашку отцовский дом?

Казалось, все у Феди было, но ему постоянно хотелось большего: стать единоличным хозяином огромного состояния отца, избавиться от Сони и зажить безбедно с матерью в новом отцовском роскошном особняке, не зная материальных забот. Он по привычке поднимался на пыльный чердак их с матерью старенького дома и предавался мечтам. Теперь Федя грезил о свободе, которую могли дать ему деньги. Не те жалкие крохи со стола отца, а все, что у того было, до копеечки.

Он явственно представлял себе будущую вольную жизнь: солнце, море, круглый год лето, листья пальм тихо шелестят на нежном ветру, навевая мысли о сказочной роскоши, вилла с бассейном и фигуристые красотки. На большее у него фантазии не хватало. Видимо, быть богатым тоже придется учиться. А чему в жизни научился он?

Гордость переполняла Федю при воспоминаниях об учебе за границей. Занятия гипнозом так увлекли, что он даже в летние каникулы не захотел поехать домой, устроился на стажировку санитаром в психиатрическую лечебницу. Разрешение от университета он получил только на неклиническую практику, которая включала в себя наблюдения и консультации.

К его великой радости, ему пришлось оказаться свидетелем уникального зрелища – ввода в транс беснующихся пациентов одним из лучших психиатров страны. Федя, затаив дыхание, следил за профессором, который на глазах у присутствующих творил настоящие чудеса: пациенты под пристальным взглядом доктора вдруг прекращали вырываться из цепких рук здоровяков-санитаров, расслаблялись и обмякали, превращаясь в безропотных животных, готовых выполнить любой приказ своего хозяина.

Вот о чем мечтал Федя: потеря воли гипнотизируемого, осознание им собственной ничтожности перед гипнотизером, рабское и беспрекословное подчинение любому его мысленному внушению…

Его мысли прервал тихий скрип ступенек лестницы: кто-то осторожно поднимался на чердак. Федя затаил дыхание и выглянул из-за трубы. Дверца чердака отворилась и появилась голова матери, внимательно и воровато оглядывающей помещение. Федя прижался к трубе, чтобы она его не заметила. Душа ликовала от радости: свершилось – мама ищет его, чтобы приласкать, успокоить, рассказать, как сильно его любит и как скучала все это время!

Сердце бешено колотилось, Федя еле сдерживал дыхание. Почему она не зовет его, ведь он сразу бы откликнулся? Федя выглянул из укрытия, намереваясь показаться матери, но его испугало выражение ее лица, суровое, даже злобное, и он решил не торопить события. Услышал, как лязгнули металлические запоры старого сундука, скрипнули петли открываемой крышки. Что она ищет среди старых учебников и его школьных тетрадок?

Он осторожно высунул голову из-за трубы и увидел мать сидящей в садовом кресле возле слухового окна. Она развязывала черную ленту на незнакомой ему стопке тетрадей. Достав нужную, тут же склонилась над ней.

Федя замер: неужели мать пишет дневник?! Догадка окутала его сердце новой волной любви. Надо же было отцу довести ее до такого состояния, что она, страшась не только с подругами, но даже с сыном обсудить мучающие проблемы, решилась доверить свои тайны бумаге.

Еле дождавшись, когда мать уйдет, он выбрался из укрытия, полез в сундук и дрожащими от нетерпения руками достал заветную стопку. Сел в кресло, еще хранящее тепло материнского тела, положил добычу на колени и замер в нерешительности. Закрыл глаза: читать или не читать? Долго не мог собраться с духом, борясь с желанием узнать все ее сокровенные мысли, но опасаясь копаться в тайниках материнской души и считая это низостью и подлостью.

Пока желания боролись с чувствами, руки уже тянули за концы ленты, завязанной бантом. Федя раскрыл одну из тетрадок и углубился в чтение.

Он так волновался, что строчки прыгали перед глазами, словно уворачивались от охочего до чужих секретов взгляда. Федя прикрыл глаза, переводя дух и пытаясь успокоить не только участившееся дыхание, но и слабые позывы совести. Немного расслабившись, впился взглядом в корявые и наспех написанные строки дневника.

Видимо, мать так торопилась поскорее освободиться от мучивших ее мыслей, что изливала их бурно, не стесняясь в выражениях, будто сбрасывала с себя тяжкий груз. Вчитавшись, Федя понял, что мать писала… о нем! Ему стало так страшно, что защемило сердце: имеет ли он право знать то, что она пытается скрыть от всех? Несомненно!

По мере того как он углублялся в чтение, не веря собственным глазам, лицо его словно скукоживалось, сморщивалось, приобретая вид высохшего от долгого хранения яблока. Это было уже не лицо молодого человека, а корявая маска дряхлого морщинистого старика, прожившего тяжелую, полную лишений и бед жизнь.

С деянием ведьмы еще одно Вселенское зло под именем Колдовство было выпущено на волю и начало свой всесокрушающий и беспощадный путь длиною в жизнь всех участников, причастных к этому событию. Поразительно, как люди не боятся причинять друг другу боль, ведь она рано или поздно к ним же и вернется. Вернется для того, чтобы сотворить еще большие злодеяния. И ни один человек, вовлеченный в этот водоворот темных дел, уже не останется незамеченным судьбой, которая найдет возможность напомнить ему обо всех его прегрешениях и наказать.

«…Показали мне ребенка, так я до сих пор в шоке. Кого родила? Сама не знаю. Прямо как в сказке: ни мышонка, ни лягушку, а неведому зверушку. Ни на меня, ни на мужа не похож… Да и чего удивляться? У меня мужиков тогда было – не сосчитать. А кто же это был таким страшненьким-то? И не упомнить. А может, мне его в роддоме подменили, и он совсем не мой? Ну не лежит у меня к нему душа! Нутром чую, что он мне чужой. А муж, дурачок, рад до смерти! Ни на минуту от него не отходит. Так любит, что даже завидно. Лучше бы он меня так любил. Может, эта глупая колдунья зелье перепутала? И зачем я на ее уговоры поддалась? Избавилась бы от него, да и жила бы сейчас в свое удовольствие. Всю жизнь мне эта гадина поломала. Я когда-нибудь с ней точно разберусь…»

«…Ну и вляпалась я с этим колдовством! И зачем я только связалась с этой проклятой ведьмой?! Ненавижу его! Вечно он лезет ко мне со своей глупой любовью. И как ему не надоест? Мне глядеть-то на него тошно, а он, как слепой, любит без оглядки. Иногда мне кажется, что лучше было бы, если бы он вдруг умер. Какая бы гора с плеч!..»

«…Мне противно, когда он ко мне прикасается. Я еле сдерживаюсь, чтобы не оттолкнуть его. Ну не могла я родить такого никакого. Мой ребенок мог быть только красивым… Мне бы раньше об этом подумать, когда не отказывала никому, но уж очень хотелось всех перепробовать. Вдруг следующий окажется слаще?..»

А еще мать жалела, что закружилась в любовном вихре и пропустила удобный случай легко избавиться от мужа. Но теперь его уже не достать. Одна надежда – на сына. Если его умело настроить против отца, он все сделает сам, своими руками. А попадется, так плакать по нему она не станет. Даже выгодно: избавится сразу от обоих.

С того мгновения, как Федя начал читать, время словно остановилось, безжалостно расколов его жизнь надвое: до и после. До момента открытия истины, когда он считал себя счастливым, потому что любил сам. И после, когда ящик Пандоры открылся, и вся правда вывалилась наружу, чуть не до смерти придавив его своей непосильной тяжестью.

«…Бывший денег много дал. И обещал дать еще, если у меня получится уговорить сына поехать учиться за границу. Пришлось притвориться любящей и заботливой. Хоть и противно, а деньги отрабатывать нужно, иначе больше не даст…»

«…Поверил! Каждому моему слову! Если бы сказала с моста прыгнуть – прыгнул бы! Жаль, что не сказала…»

«…Несколько лет пролетели, словно несколько дней. Какой кошмар: он уже вернулся! Опять притворяться? Не могу! Ну почему с ним там ничего не случилось? Ведь я так надеялась! Смотрю на него – и хочется завыть от тоски. Или что-нибудь подсыпать в еду. Одно останавливает – вдруг посадят…»

Дочитав последние страницы, Федя уронил на колени тетрадь и завыл тонко и жалобно, словно щенок, навсегда потерявший мать. Его прежняя любовь, хоть и была безответной, но все же помогала жить. Теперь же ненависть поглотила душу, разъедая ее, словно ржавчина железо. Слезы отчаяния жгли глаза, он отказывался верить в происходящее. Ум его все еще пытался ухватиться за что-то, чего нет и никогда не было, чтобы спрятать как можно дальше осознание своего поражения.

Как он мог считать себя несчастным, не получая от матери достаточно любви и тепла?! Глупец! Да он был самым счастливым человеком на земле. Потому что любил сам! Потому что ему была неведома истина, и он приспосабливался, доверял матери. Все эти годы он окрашивал реальность вокруг себя радужными цветами иллюзий.

Теперь же ее дьявольски вероломный характер как будто лежал у него на ладони. Мать сделала из него нелюбимую игрушку, укротив и превратив в безвольную куклу. Но это ничего не изменило: он по-прежнему ее любил! Благими намерениями колдунья выложила Феде дорогу в ад, превратив его жизнь в ложное видение. И пока ведьма жива, чары не развеются, он так и будет блуждать в кривых зеркалах колдовских галлюцинаций. Поэтому Федя решился на убийство.

Практикуя гипноз в психиатрической клинике, он, лишенный возможности действовать открыто, научился управлять людьми, используя косвенное внушение. И это оказалось гораздо полезнее для его далеко идущих планов, так как действовало исподволь, потому и не могло вызвать внутреннего сопротивления внушаемых.

Особенно его поражала реакция групп людей, которые поддавались внушению легче. Вот уж правду говорят: много голов – мало мозгов. И он убедился в этом еще раз, когда беспрепятственно пробрался в дом своей первой жертвы – колдуньи. Охрана видела Федю и тут же забывала об этом, словно его никогда и не было. От чутких собак он скрыться не мог, поэтому вселил в них такой ужас, что они трусливо отворачивали головы и усиленно делали вид, что его не замечают.

Колдунья встретила Федю с надменностью королевы, снизошедшей до недостойного. С первого же взгляда она поняла, что имеет дело с чем-то непонятным и опасным, но из гордости храбрилась, пыжилась, строя из себя могущественную и великую прорицательницу. Если бы она не сомневалась в истинной вере, то наверняка раскусила бы убийственные намерения Феди и избавилась от него как можно скорее. Но она оказалась глупее, чем он ожидал. Ему осталось только слегка усилить ее чувство неуверенности в себе и раздуть до безобразия надежду на собственную неуязвимость.

Ведьму погубила самонадеянность и гордыня. Именно они позволили ему накинуть на ее шею удавку. Федя настолько презирал колдунью, что даже не стал применять гипноз, чтобы внушить ей мысль о самоубийстве. Нет! Она заслуживала самого грубого и безжалостного уничтожения. Как презираемое всеми кровососущее насекомое в виде клопа или комара. Избавление мира от столь бесполезного и досаждающего людям существа могло расцениваться только как благо. И он это благо для человечества совершил не раздумывая.

Теперь он начинает увлекательнейшую охоту на ведьм и ведьмаков, и это дело ему никогда не надоест – занятие, подобающее зверю и настоящему мужчине.

Глава 24. Сезон охоты на ведьм продолжается

После расправы над колдуньей Федя ощутил невыразимую свободу. Он словно умер… и родился вновь! С ненавистью и жаждой мести в ледяном сердце. Его дьявол вырвался наружу, убив в душе Бога. Осталось только оседлать зло и мчаться прямиком в ад, что Федя и сделал не без удовольствия, не видя для себя иного пути. Да и о каком аде может идти речь, если разобраться? Он просто избавляется от своих врагов, расчищает себе дорогу к счастливой жизни. И какая, в сущности, разница, где жить – в аду или раю? Лишь бы с комфортом.

После того как оковы любви к матери пали, глаза Феди прояснились от туманивших его видений и грез наяву: если уж самый близкий на свете человек не способен полюбить его, стоит ли ждать любви от кого-то еще? Ничего, теперь он будет любить сам себя, раз больше некого и некому.

Так как планы Феди были далеко идущими, он уговорил тетку Раису встретиться с матерью, участь которой была предрешена. Тетка впоследствии стала главной подозреваемой в ее смерти и умерла якобы от сердечного приступа. Одна убила себя сама, у другой – не выдержало сердце. И Федя здесь почти ни при чем. Гипноз – дело тонкое и недоказуемое. Поэтому преступления, совершенные с его помощью, раскрыть практически невозможно.

А чтобы впоследствии не разувериться в своей правоте, он намеренно сохранил дневники матери с ее убийственными откровениями. Пусть желтеют от времени страницы, выцветая словами и успокаивая невозвратным прошлым.

Теперь только деньги могли примирить Федю с жизнью. Деньги – основа основ, ключ ко всем дверям: почести, славе, исполнению желаний, покою и роскоши. Всегда прав тот, кто сильнее. А сильнее тот, у кого деньги. И Федя обратил свой взор на состояние отца: хоть и не сказочные богатства, но надо же с чего-то начинать. Соню он и в расчет не брал, словно ее не существовало.

Так как тайные убийства не принесли ему должного удовлетворения, он пристрастился к истреблению ворон, которых вокруг была тьма-тьмущая. Они почему-то сразу невзлюбили Федю, лишь только тот появился в доме отца, и все время гадили на него, когда он выходил со двора. Винтовка, подаренная отцом, оказалась кстати. Теперь Федя мог кое-как утолить жажду крови, ожидая удобного случая, чтобы расправиться с беспомощной мачехой.

Но упрямая Соня не желала подчиняться гипнозу и постоянно рушила его планы. Это было странно и необъяснимо, ведь она такая жалостливая и всепрощающая, что давно уже махнула на себя рукой, жила для других и выполняла чужие прихоти. Почему тогда Федя не в состоянии властвовать над ее разумом? В чем причина стойкости Сони перед чарами гипноза, которому подчиняются более сильные и крепкие?

Когда-то он читал, что античных богов чаще всего изображали с длинными распущенными волосами, указывая на их физическую стойкость и духовную твердость. Считалось, что именно в волосах обитает душа. И если их отрезать, то человек может лишиться психической и физической силы, поддержки богов. Так вот, оказывается, в чем дело – в ее длинной косе!

Коса Сони давно не давала ему покоя. И он поклялся, что когда-нибудь лишит мачеху ее главной силы. Именно злополучная коса являлась символом и оберегом, не допускающим к ней врагов, а плетение волос защищало ее от зла и темных сил. Отрезать косу – значило закрыть Соне путь к получению космической энергии. Именно волосы давали этой колдунье психическую устойчивость и магические способности, в этом Федя не сомневался. И чем длиннее волосы, тем больше она получала помощи извне. Потому-то Соня и уходила постоянно от опасностей.

Наконец удобный момент для исполнения задуманного подвернулся.

После возвращения из столицы Федя вознамерился окончательно поселиться в доме отца и вынудить того передать ему все свое состояние: пора уже выполнять обещание. В честь его приезда отец устроил пир горой. Даже мачеха расстаралась – впрочем, как и всегда, – приготовила кучу всяких вкусностей, и Федя сидел во главе праздничного стола как именинник. Отец изо всех сил старался угодить любимому отпрыску и даже напился до чертиков, не смея отказываться от крепких напитков, подливаемых ему щедрой рукой сына.

А в груди Феди кипели страсти, выплескиваясь наружу и грозясь вылиться в грандиозный скандал на пустом месте. Однако придирки к Соне, спускающей на тормозах все его усилия, ни к чему не привели, а от нападок на пацанов пришлось отказаться, так как мачеха от греха подальше выпроводила их из дома погулять во двор.

Скоро и Соня ушла к себе, а отец уснул прямо за столом. Переполненный жаждой мести Федя остался один со своими неосуществленными желаниями, мучительно ища отдушину для кипевших в нем бурных страстей. Он ясно представлял, как однажды избавится от надоевших родственников и останется в доме единоличным и полноправным хозяином. Ему и раньше не был нужен никто, кроме матери. Когда же ее не стало, Федя почувствовал истинную свободу от привязанностей к кому бы то ни было.

Поскучав немного в одиночестве, он вооружился большими ножницами и отправился к Соне. Прокравшись в спальню мачехи, осторожно приблизился к кровати. Соня мирно спала, свернувшись калачиком и положив ладони под щеку. Федя тут же представил, как эта беззащитная поза трогает и умиляет отца, который что угодно готов простить своей молодой жене… Даже ненависть к пасынку.

Вот и настал час расплаты. Сейчас ведьма лишится колдовской силы, чары с глаз отца спадут, и он выгонит ее прочь. А если снова пожалеет, Федя расправится с ними обоими.

Но Соня вдруг проснулась, а он получил сильнейший удар ногами в живот и отлетел от кровати. Подобной дикой боли Феде испытывать не приходилось, и ему захотелось немедленно проткнуть мачеху насквозь острыми ножницами, покончив с ней раз и навсегда.

Федя вскочил и замер на месте, встретившись взглядом с отражением в зеркале: налитые кровью обезумевшие глаза, искаженный в зверином оскале рот с крупными зубами, больше похожий на пасть разъяренного зверя. Это она, мачеха, превратила его в чудовище, которому суждено разорвать ее в клочья.

Он поискал Соню по дому и во дворе, постаравшись не попасть на глаза играющим в саду мальчикам, потом вернулся в гостиную, где за столом, откинувшись на стуле, подремывал пьяненький отец. Устроился напротив, вперив озлобленный взгляд в новую жертву. Проклятая ведьма никуда не денется, а истинный виновник его несчастий – вот он, сидит напротив и спокойно дрыхнет, не удосуживаясь исправлять свои ошибки!

Да и возможно ли их исправить? Нет, слишком поздно! Их семья давно распалась. Это он бросил жену и сына, положив начало всем несчастьям, разрушившим иллюзии и мечты. Из-за этого морального урода мать так и не смогла полюбить единственного ребенка, потому и должна была кануть в вечность.

Горькая мысль отдалась болью в сердце, и на глазах у Феди выступили слезы. Он сморгнул, теплые капли покатились по щекам. Почувствовав солоноватый привкус на губах, Федя подумал о том, что этот мирно посапывающий оборотень, который всю жизнь думал только о себе, не стоит его пролитых слез. Что ж, так называемый отец, настал и твой черед: счастье от тебя отвернулось окончательно.

Внимание Феди привлек нож, которым совсем недавно нарезала торт Соня. Он отложил ножницы, все еще сжимаемые посиневшими от напряжения пальцами, и направился к раковине, где возле мойки обычно лежали резиновые перчатки Сони. Вот и они, аккуратности мачехе не занимать. На том и погорит.

Натягивая на ходу перчатки, он в раздумье подошел к столу и, взяв нож, повертел его в руках. Широкое длинное лезвие с крошками торта и крема отразило улыбающееся лицо и прищуренный взгляд, полный решимости выполнить давно задуманное.

Нож мягко вошел между ребер по самую рукоятку – прямо в сердце. Федя рассчитал верно. Отец только охнул, успев удивленно посмотреть на сына выпученными глазами, затем перевел взгляд на роскошный лепной потолок, да так и застыл, словно любуясь мудреными золотыми вензелями.

Федя с неприязнью всматривался в побледневшее и отчужденное лицо человека, который когда-то был его отцом. А может, и не был, но даже не подозревал об этом. Синеющие губы приоткрытого рта словно пытались выдохнуть слова упрека или уверения в любви, но застыли, не успев ни солгать, ни спросить: «За что?!»

Отец так и не узнал, почему сын ненавидел его, позволяя любить себя, но при этом дичась и отстраняясь. А ответ был так прост и очевиден: вот если бы его так же любила мать…

И снова Федю охватило неописуемое чувство свободы. Как же это легко! Даже неинтересно. Так просто убить, и сложно уйти от возмездия. Но только не для него. На этой охоте он убивает сразу двух зайцев: избавляется от уже осточертевшей своей назойливостью лживой любви отца, а также подготавливает жертву, на которую повесит всех собак, избавив себя от возмездия. И никто не спасет эту овцу, обреченную на заклание. Ловушка расставлена, труп – приманка. Теперь остается дождаться возвращения Сони, наверняка глубоко упрятавшей в душу обиду – люди так предсказуемы, а особенно она, – и обвинить ее в преступлении.

Пообещав мальчикам по огромной чашке любимого ими ванильного мороженого с шоколадной крошкой, Федя запустил детей через черный ход, и те с шумом помчались к себе наверх в ожидании лакомства. Немного снотворного в мороженое – и свобода перемещения Феде обеспечена. Дождавшись, пока мальчики уснут, он запер дверь их комнаты на ключ и спустился вниз. Закрывшись на щеколды, чтобы приход Сони не оказался для него внезапным, уселся напротив отца и задумался.

Как доказать, что именно Соня убила мужа? Размышления прервал истошный вой Марты, которая, почувствовав беду, посчитала своим долгом оповестить о ней всю округу. Федя усмехнулся: теперь этой дуре не сможет помочь никто. Достав из тайника на высоком шкафу заветную банку с зельем, он отсыпал немного в ладонь и вышел во двор. Собака мигом убралась в будку, продолжая подвывать и со страхом глядя на приближающегося мучителя.

– Ко мне! – приказал Федя.

Марта нехотя выбралась из своего укрытия. Густая шерсть ее вздыбилась от ужаса.

– Ко мне! – повторил он грозно.

И собака сдалась. Трясясь как в лихорадке, она подтащила безвольное тело к ногам палача и задрала голову, пытаясь снова завыть. Но Федя сдунул ей в морду порошок с ладони, и Марта словно подавилась чем-то. Ослепшие глаза заслезились, из пасти вывалился онемевший язык. Собака рухнула на бок и захрипела. Накинутая на шею цепь прекратила мучения страдалицы. Оттащив коченеющий труп в дальний угол сада, Федя вернулся в гостиную и продолжил прерванные размышления.

Интересно, что бы сделала Соня, если бы и в самом деле убила? Ведь могла же она это сделать в пылу, разозлившись, под воздействием сильнейшего стресса, то есть в состоянии аффекта? И убежала бы куда-нибудь подальше от содеянного? Вряд ли. Эта чокнутая отправилась бы прямиком в полицию и призналась в убийстве. Раскаянием и добровольным признанием сняла бы с души груз вины, навлекая на себя наказание, которое и успокоило бы ее совесть.

Ни один нормальный человек не в состоянии справиться с чувством вины. Для основной массы людей это непосильный груз, который нужно тащить на себе всю жизнь. И чем больше и глубже это обоснованное чувство, тем тяжелее и невыносимее гнет, который сковывает, прижимает к земле и крадет волю. Но самое главное – он лишает жизнь радостных красок. А обесцвеченное и безвкусное существование под страхом неминуемого разоблачения рано или поздно заканчивается сумасшествием.

Это что же получается – в недалеком будущем Федю ждет психушка? Ну уж нет! Кого угодно, только не его! Недаром же он изучал психиатрию. Поэтому Федю голыми руками не возьмешь: ему доподлинно известно, как избавляться от чувства вины, и никакие душевные и физические страдания его не сломят. Он умеет извлекать из своей ранимой души осколки грехов. Нужно только поделиться своей виной и ответственностью с другими, к примеру, с близкими родственниками, которых всегда есть в чем обвинить, было бы желание. А еще приплести обстоятельства, из-за которых практически не было выхода – и вот уже собственная вина размылась, стала почти невидимой.

Есть и другие способы избавления от вины. Например, если учесть, что добро и зло всегда относительны, то всегда можно найти точку зрения, с которой содеянное тобой окажется не злом, а добром. Стоит лишь иначе посмотреть на свое преступление, и непосильный груз сам спадет с плеч.

Можно также переменить точки приложения чувств. Представить, что тобой манипулируют. Например, те же правоохранительные органы. Им явно выгодно и твое горе, и самоуничижение, и самобичевание. Они умело планируют твои реакции и заставляют тебя вести себя так, как надо им. Вот и стоит переключиться на этих манипуляторов, обратив свой гнев против них и оставив в покое себя, любимого и невинного.

И вмиг желание раскаяться и искупить свою вину испарится, словно его не было вовсе. Исчезнет гнев, а с ним и чувство вины покинет душу навсегда. Но если кто и пожалеет о них, то только не Федя.

Так что там у нас с легендой о Сонином тяжком грехе? Значит, непременно помчится в полицию? А там хоть один да найдется не в меру дотошный и ретивый служака, который заподозрит что-то неладное, потянет за невидимую ниточку и постепенно распутает весь клубок хитросплетений Феди. Поэтому от Сони требуется чистосердечное признание, которое она напишет собственноручно с его помощью.

А где бы она спрятала тело, если бы все же решилась на убийство? Конечно же в саду, в самом дальнем конце участка, куда и сама-то заглядывала крайне редко.

Захватив лом и лопату, Федя отправился искать место для сокрытия тела. Двухметровая грядка с рыхлой землей, подготовленная Соней для посадки чеснока под зиму, показалась ему довольно надежным укрытием. Он аккуратно сгреб мягкую землю в сторону и, дойдя до тверди, принялся долбить ее ломом. Податливая земля словно помогала ему, готовая принять то, что ей и так принадлежало.

Когда яма была вырыта, Федя вернулся в дом, захватив из подвала садовую тележку для вывоза мусора. Снова надел перчатки и завернул тело в толстый полиэтилен. Затем волоком перетащил тюк к черному ходу и вытащил наружу. Погрузил на тележку, подкатил к яме и вывалил сверток на дно, закидал землей и плотно утрамбовал. Сверху кинул окоченевший труп собаки, засыпал и снова утрамбовал, после чего аккуратно сформировал из мягкой рыхлой земли овощную грядку.

Дома тщательно вымыл полы и со спокойной совестью человека, выполнившего свой долг, отправился в душ.

Между тем день клонился к закату. Еще пара часов и совсем стемнеет. Неожиданно Феде пришла в голову мысль о собственном алиби. Отперев дверь комнаты мальчиков, чтобы не вызвать излишних подозрений Сони, когда она вернется, он наскоро собрался и отправился в парк, где его увидит много народу. Вернулся только глубокой ночью и улегся спать, так как от усталости валился с ног. Наутро встал бодрым и свободным…

Но снова эта ведьма спутала все его планы: она не вернулась вообще! Теряясь в догадках, Федя вяло отбивался от мальчиков, пристающих к нему с расспросами. Ближе к полудню нагрянули полицейские с вестью о том, что есть свидетели гибели Сони во время утреннего теракта на привокзальном рынке.

Даже если бы Феде предъявили раскуроченное тело Сони, он все равно бы не поверил в ее смерть. Ну не может его грандиозный план развалиться как карточный домик! Столько трудов положено на его осуществление, сколько нервов потрачено – и все впустую? Нет-нет, она не имела права погибнуть, не выполнив своей миссии!

Еще теплилась надежда, что Соня уехала из города на поезде. Но в полиции не подтвердили это предположение, так как билет Соня не покупала. Несмотря на ветхость доводов, вопрос о местопребывании мачехи не завис в воздухе, так как всем было ясно, что она погибла в теракте. Ведь так проще: не нужно возиться с розыском и вешать на себя еще одно нераскрытое дело о без вести пропавшей.

И все же дело о без вести пропавшем им завести пришлось. На Иванова Федора Андреевича, по всей вероятности, направившегося на поиски жены, с которой он повздорил, но так и не вернувшегося домой. Может, они погибли оба? В полиции тут же отмели это предположение Феди, так как свидетелей, которые видели бы Федора на рынке перед взрывом, не оказалось.

Федя мог, конечно, кинуть тень на плетень и попытаться очернить мачеху, обвинив ее в исчезновении отца и последующем побеге из дома – не случайно же она оказалась на вокзале, – но вовремя одумался. Полицейские и сами намекали ему на такую возможность, вынуждая рассказать больше, чем он собирался.

Инстинкт самосохранения протрубил сигнал тревоги, и Федя вовремя спохватился. Он раскусил их хитрые подходцы, а потому держал ушки на макушке, разыгрывая простодушного паренька, у которого нет, никогда не было, да и не могло быть никаких врагов. Начни он придумывать удобные для него факты, полицейские тут же сложили бы два и два и мигом выяснили, кому выгодны такие предположения. И не успел бы он оглянуться, как оказался главным подозреваемым. Так что пусть сами шевелят мозгами, а он им не помощник.

И снова из-за этой ведьмы все пошло наперекосяк. Если бы удалось свалить на нее убийство, Федя получил бы наследство уже через полгода. А теперь придется ждать больше пяти лет, когда суд признает пропавшего без вести отца умершим.

Однако коварная судьба останавливаться на этом не собиралась, и Федя снова получил от нее сильнейший удар под дых. Разбирая деловые бумаги, он узнал наконец правду о наследстве, которое уплыло от него к мальчикам. И теперь Федя – самый что ни на есть жалкий бомж, без кола и двора. Как не было толка от живого папашки, так и от мертвого остались одни проблемы. И непонятно, для чего этот жалкий человечишка жил на свете?

Одно совершенное убийство вызывало потребность в других, заманивая Федю в замкнутый круг неразрешимых проблем. И он понял главное для себя: убивать легко, добиться любви – трудно. Поэтому отныне в своей жизни он выбирает путь наименьшего сопротивления. И сам по себе Федя здесь ни при чем. Именно обстоятельства вынуждают его действовать таким образом.

В последние дни он проявлял к мальчикам симпатию и даже нежность, словно исполняя их последнее желание – любить и быть любимыми хоть кем-нибудь. Детям же казалось в диковинку такое необычное к ним отношение со стороны Феди. Но наивные и чистые души, оставшиеся в полном одиночестве, несмотря ни на что, потянулись к своему палачу, расщедрившемуся на ласки.

И лишь только Федя утвердился в своих намерениях, как словно из-под земли появилась Соня. Вот уж радости у Феди! Наконец-то и ему улыбнулась судьба, послала подарок. Он немедленно известил полицию о возвращении мачехи, и это заставило следственные органы иначе взглянуть на внезапное исчезновение гражданина Иванова Ф.А.

Однако потрясающий сценарий Феди с наказанием виновной за преступление был снова кем-то переписан. Соне удалось сбежать от целой бригады полицейских. И теперь Феде придется взять в свои руки и ее поиски, и возмездие.

Он даже ладони потер от удовольствия. Вот и хорошо, что она сбежала, о лучшем нельзя было даже мечтать! И главное – вовремя, собственноручно написав признательные показания и взяв на себя несуществующую вину за убийство мужа. Теперь Феде легче будет избавиться от пацанов и повесить на Соню новое убийство.

А если полиция не поверит? И следователи решат, что у Сони не было мотива? Ведь после того, как она стала единственной обвиняемой в убийстве мужа, надеяться на получение его наследства было бы глупо. Уж кто-кто, а убийца наследодателя его наследства точно не получит. Так зачем же ей убивать еще и детей?!

Но разве Соня претендует на наследство мужа? Если бы она и в самом деле его убила и даже села за это в тюрьму, то в любом случае имела бы право истребовать из незаконного владения свою долю супружеского имущества, которое к наследству мужа не имеет никакого отношения.

А для убийства пацанов у нее не просто был мотив, а целый мотивище! Она так ненавидела родственников мужа, а особенно пасынка, что решила покончить и с ним, обвинив во всех убийствах Федю и заодно сняв обвинение с себя! Так-то вот! Кому выгодно – тот и преступник. Кто получает наследство – тот и убийца. Вот она и придумала подставить пасынка, расправившись с пацанами. Все сходится.

Как же хорошо он знает Соню! Она такая жалостливая и… предсказуемая. Это ее и погубит. Вернулась за пацанами один раз, вернется и второй, никуда не денется. А он ее уже будет ждать. И она снова попадет в ловко расставленную им ловушку.

Теперь живая Соня Феде уже без надобности. Да и полицейским тоже. Охота на ведьму продолжается!

Глава 25. Западня

Еле дождавшись, когда Федя уберется из сада, Соня осторожно спустилась с дерева. Сделать это оказалось гораздо сложнее, чем забраться наверх: животный страх вновь угодить за решетку подбросил ее вверх как пушинку. Сейчас у Сони такого стимула не было, хоть он и не потерял своей актуальности.

Вот только у полицейских теперь мало шансов поймать беглянку, несмотря на то что все улики против Сони они уже получили: и добровольное признание, и нож с ее отпечатками пальцев. Даже сам факт побега косвенно подтверждал ее причастность к убийству мужа. Но не слишком ли она уверилась в том, что не будет поймана?

Если немедленно скрыться из города, шансы на спасение у нее еще остаются… Но не пускаться же в путь без документов, которые изъяли в полиции, да еще и без копейки в кармане? А потому следует осторожно пробраться в дом, где она сможет переодеться и забрать кое-какие деньжата, которые когда-то припрятала на непредвиденные расходы. Не пропадать же добру!

С каких это пор она стала такой практичной? Может, дело все-таки в мальчиках? Да хоть бы и так! Она просто проверит, как они там, живы ли, здоровы ли, и отправится восвояси, будто никогда их прежде и не знала. Лишь одним глазком глянет на них, сердце-то не каменное, соскучилась как-никак.

Вот дура ненормальная! В очередную ловушку решила сунуться? Мало ей, что из одной еле выбралась, да и выбралась ли еще окончательно – вилами на воде писано, так осмеливается с судьбой в кошки-мышки поиграть? Что ж, валяй! Дурам закон не писан.

Разодрав в кровь локти и колени, спустилась на землю. Начало осени было теплым, но ночи уже стали холодными и ветреными. Вымокшей до нитки и продрогшей до костей Соне казалось, что даже мысли ее покрылись тонкой коркой льда. Если она немедленно не согреется, закоченеет окончательно.

Открыв калитку ключом, который каким-то чудом умудрилась не потерять, автоматически накинув бечевку с ним на шею, как это обычно делала, когда выходила с Мартой погулять в сосновый бор, Соня пробралась в сад. Утопая кроссовками в грязи, направилась к яблоням. Странно, что в полуживом состоянии она может думать о еде. Сорвала яблоко, надкусила сочную мякоть, раздразнив аппетит еще больше, и с удовольствием принялась утолять мучивший ее голод, поглядывая на дом.

Свет горел только на втором этаже. Но вот и окно коридора первого этажа отбросило на землю светящийся прямоугольник. Соня замерла, прижавшись к яблоне и слившись с ней воедино. Пасынок определенно что-то затеял: зачем ему глубокой ночью спускаться вниз?

Она тут же получила ответ на свой вопрос. Раздался шум открываемой двери черного хода, послышался звук шагов по гравийной дорожке. Из темноты показался Федя. В одной руке он нес лом, в другой лопату. В ярком свете полной луны Соня разглядела даже злорадную ухмылку на лице пасынка, который прошел мимо, не заметив ее за деревом. Федя направлялся в дальний конец сада. Может, решил закопать яму, чтобы поскорее избавиться от неприятных воспоминаний?

Подойдя к яме, из которой недавно вытащили тело, Федя бросил в нее лопату и лом, спрыгнул вниз сам. Соня услышала глухие звуки ударов о сырую, но все еще твердую землю. Ну конечно же, зачем возиться с другой ямой, если можно использовать, слегка углубив, старую?! Закончившийся было дождь снова начал накрапывать, но Федя не обращал на него внимания, работая упорно и углубляя для кого-то могилу… Для кого – для нее, Сони? Или для мальчиков?!

Она осторожно пробралась между деревьев к черному ходу и, убедившись, что дверь заперта на ключ, – что ее несколько озадачило, – направилась к парадному подъезду, невидимому из сада. Если и там закрыто, придется лезть на козырек над входом. Если уж на высоченную сосну забралась одним махом, то…

Сбросив заляпанные грязью кроссовки и сунув их под крыльцо, она тщательно вытерла мокрые ноги о половичок и подошла к двери. Осторожно повернув ручку и потянув массивную дверь на себя, обомлела: она оказалась открытой! Странно, как он мог забыть ее запереть?

Мысленно затыкая уши, чтобы не слышать предостерегающие нашептывания подсознания, она вошла внутрь. На нее тут же навалилась теплая и сухая тишина. Соня постояла немного, согреваясь и успокаивая трепещущее, словно птица в клетке, сердце. Затем на цыпочках поднялась по широкой лестнице на второй этаж и бросилась в комнату мальчиков. Но на пороге разочарованно остановилась: комната оказалась пуста.

Неужели он вывез их из дома и спрятал где-то в другом месте? Почему именно «спрятал»? Да потому что хорошо знал Соню, которая непременно вернется за мальчиками. Значит, и входную дверь специально для нее оставил открытой?! Соню охватил дикий ужас: она снова в ловушке! Именно для нее он роет могилу. Доказательств того, что Соня убила мужа, у полиции предостаточно, и теперь пасынок вне подозрений. А потому и оставлять ее в живых ему нет смысла.

Как бы там ни было, она решила обыскать весь дом, потому что полагала маловероятным, чтобы Федя доверил детей еще кому-то, если собирался с ними расправиться. Соня и здесь должна оказаться главной подозреваемой, потому что у нее есть мотив: подставить пасынка, чтобы снять обвинение в убийстве мужа с себя.

Она поочередно проверила все комнаты обоих этажей, но тщетно. Лишь в одну ей не удалось проникнуть, так как она оказалась запертой, – в комнату пасынка. Вдвойне странно! Оставить открытой входную дверь и запереть свою комнату? Или это тоже ловушка, чтобы подольше задержать ее в доме?

Соня услышала, как хлопнула дверь парадного входа: Федя уже в доме и с минуты на минуту окажется здесь. Соня с тоской взглянула на чердак, но пасынок уже поднимался по лестнице, а потому спрятаться наверху она не успевала. Ей ничего не осталось, как юркнуть в свою комнату.

Не дожидаясь пока ее обнаружат, Соня осторожно открыла окно и выбралась на козырек над входной дверью. Прикрыла, как смогла, створки, забилась в самый темный угол сомнительного укрытия, притаилась. В ее комнате на миг вспыхнул свет и тут же погас. Это означало только одно: Федя на всякий случай заглянул в комнату, чтобы удостовериться, что та пуста. Или она ошибается?

Посидев, скрючившись, еще немного, Соня рискнула вернуться обратно. Может, надеялась на то, что дома и стены помогают? А разве это теперь ее дом? Да и был ли им когда-нибудь? Окинув взглядом пустоту, она отметила, что дверь в ее комнату осталась приоткрытой. Так Федя знает, что она в доме, или нет? Соня услышала шаги, приблизившиеся к двери, и прижалась к стене, спрятавшись за шкафом. Федя потоптался на месте, словно раздумывая, затем быстро сбежал по лестнице вниз, и Соня услышала, как хлопнула парадная дверь.

Она вышла в коридор и пробралась к комнате пасынка. Толкнула на всякий случай дверь. Та оказалась незапертой! Соня настежь распахнула ее и обомлела: на полу большой комнаты в зареве целого леса свечей недвижно лежали мальчики. Руки и ноги их были крепко связаны, рты залеплены скотчем, глаза закрыты. Соня растерянно смотрела на подготовленных для какого-то изуверского жертвоприношения детей, и слезы жалости градом хлынули по щекам.

Очнувшись от шока, она бросилась на колени и, чтобы подобраться к мальчикам, принялась гасить свечи. Одни задувала, другие тушила ладонями, не обращая внимания на обжигающую боль. Наконец доступ к мальчикам был свободен, и Соня, вытащив их из круга огня, лихорадочно принялась развязывать тугие веревки, освобождая пленников.

Она ожидала, что от ее прикосновений они тут же откроют глаза и вскочат на ноги. Но мальчики по-прежнему лежали недвижно, словно находились в глубоком сне. Соня по одному перетащила детей в свою комнату и принялась тормошить их, тряся за плечи.

– Леша, Гоша, просыпайтесь! Это я, ваша Соня. Вставайте же! Нам нужно скорее уйти отсюда! Мальчики, ну же, приходите в себя! – вполголоса повторяла она, но ее призывы не были услышаны.

«Неужели он опоил их чем-то? – в ужасе думала она. – Или загипнотизировал! А получится ли у меня привести их в чувство?»

Соня бросилась в ванную комнату, набрала в таз воды и вернулась. Наполняя ладони прохладной водой, принялась обливать их лица, била по щекам, растирала уши.

– Я все равно не оставлю вас в покое! Немедленно просыпайтесь! Вы слышите меня, негодные мальчишки?! – требовала она, но уверенность потихоньку оставляла ее, делая бессильным и без того уставшее тело. – Почему вы мне не помогаете?! Ну же, очнитесь!

Соня безвольно опустилась на пол рядом с мальчиками и расплакалась: неужели это конец?! Надо немедленно кого-нибудь позвать на помощь. Она помчалась вниз, перескакивая через ступеньки, к парадной двери, намереваясь открыть калитку и одного за другим вынести мальчиков на руках вон со двора, подальше от изувера, но дверь оказалась запертой на ключ! Метнувшись к черному ходу, Соня уже знала ответ на мучивший вопрос: да, это ловушка, в которую ее заманил убийца!

Она снова вернулась к мальчикам. Встав на колени, принялась упорно растирать им лица и уши. И в какой-то миг поняла, что они очнулись и изумленно глядят на нее, не зная, как реагировать.

– Только тихо, только тихо! – умоляла она начавших вырываться из ее объятий мальчиков. – Это я, Соня. Я живая! Вот мои руки, потрогайте, они теплые. Я никогда не умирала. Просто мне нужно было на время уехать. А теперь я вернулась, за вами. Только тихо! Ни звука! Иначе он придет, и нам всем будет плохо, – шептала она, целуя оживших мальчиков. – Неужели вы не узнали меня, глупенькие? Все хорошо. Я уже здесь. И не дам вас в обиду. Только тихо!

– Соня! Это ты! Вернулась! – наперебой заговорили мальчики, поверив, наконец, что перед ними не привидение, а она, их любимая Соня. – А он говорил, что ты умерла. Но мы знали, что ты нас не бросишь. Мы так по тебе соскучились!

– Я тоже соскучилась, дорогие мои. Ну разве я могла вас бросить?! Да ни за что на свете! Но теперь тихо! Только тихо! Чтобы он не услышал! – вполголоса приговаривала Соня.

Но шок у мальчиков прошел, и они уже дружно ревели в голос. Ей пришлось крепко прижать их к себе, закрывая орущие рты ладонями.

– Все хорошо. Уже все хорошо. А ну, цыц, негодники! – прикрикнула она на них, теряя терпение и еле сдерживая слезы. – Не замолчите сейчас же, брошу вас здесь и уйду одна. Нет у нас ни минутки, чтобы реветь. Потом нареветесь, когда выберемся отсюда! – строго выговаривала Соня мальчикам, и они затихли. – Так-то лучше. А теперь сидите тихо, словно в сыщиков играете. А я схожу…

Мальчики не дали договорить, накрепко вцепившись в Соню.

– Хорошо-хорошо! Пойдете со мной. Но только быстро. И тихо. Слушаться любого моего слова!

Соня осторожно выглянула в коридор и, прижав палец к губам, кивнула детям, приказывая следовать за собой. Они гуськом вернулись в комнату пасынка.

– Бросаем в центр огненного круга одеяла, подушки, одежду и поджигаем. Все понятно?

По восторгу в глазах мальчиков Соня поняла: дважды объяснять, что к чему, не придется. Пока они занимались костром в центре комнаты, вытаскивая из шкафов белье и одежду Феди, Соня открыла окно. Ветер немедленно подхватил разгорающееся пламя, разметал его по углам, разжигая маленькие очаги на всем, что только могло гореть. Соня бросила несколько свечей в центр горы тряпья.

– А теперь быстро в мою комнату. Бегом!

И мальчиков словно ветром выдуло из комнаты Феди. Соня плотно прикрыла за собой дверь, спасаясь от охватившего комнату огня, и бросилась за детьми. Подбегая к своей спальне, услышала внизу шум захлопывающейся двери черного хода и поняла, что через пару минут их убийца будет уже наверху.

Ключа в замочной скважине не оказалось, поэтому, чтобы заблокировать дверь, открывающуюся в холл, Соня воспользовалась стулом, просунув его ножку в отверстие ручки. И тут же дверь заскрипела, сотрясаясь от ударов.

– Открой! – ломился в ее комнату взбешенный пасынок. – Я знаю, это ты. Открой немедленно! Ну ты сейчас за все мне ответишь, тварь!

Соня схватила мальчиков за руки и поволокла к окну. Распахнула его настежь, показывая рукой на спасительный островок.

– Видите козырек? Раньше я вам запрещала вылезать на него. А теперь сама вас туда посылаю. Потому что другого выхода у нас нет.

Мальчики отрицательно замотали головами, крепко вцепившись в Соню.

– Если вы сами туда не полезете, я вас в окно выброшу! – не на шутку рассердилась Соня, однако угроза не подействовала, и дети снова принялись плакать. – А ну живо замолчали! Вы хотите мне помочь или нет?

Последовали утвердительные кивки.

– Вы хотите навсегда остаться со мной?

Они снова дружно закивали.

– Тогда вылезайте на козырек, и как только увидите хоть кого-то, кричите, что есть мочи: «Пожар! Пожар!» Понятно?

Мальчикам ничего не оставалось, как согласиться. Соня, держа их за руки, помогла выбраться на крохотную площадку.

– Пока никто не появился, прячьтесь в углу.

И только было собралась закрыть окно, как на нее, чуть не сбив с ног, кинулся из темноты ворон.

– Карлуша, как же ты меня напугал! Быстро лети отсюда и кричи: «Пожар! Пожар! Пожар!» Понимаешь? «Пожар! Пожар! Пожар!» – торопливо повторила Соня. Схватив внимательно слушающего Карлушу, она выбросила его на улицу, быстро прикрыла окно и задернула портьеры.

И тут же ясно услышала громкие крики ворона, во все горло оповещающего округу о пожаре. А дверь уже застонала под первым ударом лома. Не успела Соня отскочить от окна к шкафу, как зияющая дырами дверь распахнулась, и в комнату ворвался убийца. Глаза его полыхали огнем ненависти, а решимость как можно скорее покончить с задержавшейся на этом свете жертвой делала невменяемым.

Он подбежал и замахнулся на нее ломом. Не увернись Соня вовремя, убил бы. Удар пришелся на спинку кровати, которая разлетелась в щепки. Убийца метнул лом в бросившуюся к выходу Соню и попал ей в плечо, сбивая с ног. Она вскрикнула от дикой боли и упала ничком.

Подскочив к ней и намотав толстую косу на руку, Федя потащил ее за собой вниз по лестнице. Соня пыталась высвободить косу, но силы оказались неравными. Повисшая плетью рука причиняла такую невыносимую боль, что все остальное казалось уже неважным. Подобно зверю, почуявшему кровь раненой добычи, Федя волок Соню в укромное место, чтобы хладнокровно добить.

Она совсем отупела от боли и мечтала только об одном – чтобы все поскорее закончилось. Да стоила ли эта проклятущая неустроенная жизнь того, чтобы защищать ее с таким неистовством?!

Перескакивая через ступени, падая и спотыкаясь, Федя выбрался наружу и потащил Соню к вырытой могиле. Добрался до конца сада, швырнул Соню себе под ноги, возвышаясь над ней победителем.

– Вот и пришел тебе конец, ведьма! Как же долго я ждал этой минуты!

– Тебя все равно будут судить, – простонала Соня, задыхаясь от боли.

– А меня судить не за что. Отца убила ты. Пацанов в моей комнате спалила тоже ты. Хорошо, что снова вернулась. Без тебя у меня так бы хорошо не получилось избавиться от наследничков.

– Тебе никто не поверит.

– Ты так наследила, когда в дом пробиралась, что поверят, никуда не денутся. Теперь твой судья я. Так что пощады от меня не жди.

За домом на улице послышался вой сирены приближающейся пожарной машины. Крыша дома уже полыхала, охваченная огнем.

– Сама свалишься или помочь?

Федя схватил лопату и замахнулся на Соню, целясь ей в голову.

– А как же ведьмина коса? – отшатнулась Соня, и руки с лопатой замерли в воздухе. – Она у меня заговоренная.

Мгновение на размышление – и лопата со скрежетом вонзилась в землю.

– Хорошо, что напомнила, – пасынок усмехнулся. – Значит, сначала мы избавимся от твоей косы. Надо же мне хоть что-то оставить на память о тебе.

– А что ты оставил на память от своей первой жертвы? – Соня изо всех сил тянула время. – Ведь ею стала твоя матушка, не так ли? Она тоже была ведьмой?

– Все вы ведьмы… Только первой была не она. От колдуньи я оставил себе вот это, – и убийца вытащил из нагрудного кармана безрукавки нечто блестящее.

Это была бриллиантовая брошь, переливающаяся в его руке, словно упавшая с неба звезда.

– Хороша память, а? Это мой талисман, моя первая победа. И он всегда со мной.

Полюбовавшись трофеем, Федя убрал брошь в карман.

– А твоя коса будет напоминать о самом главном успехе над колдовством. Из-за нее все беды. Ножниц нет, придется рубить лопатой. Если не будешь дергаться, голова останется цела. Она тебе уже не понадобится, как и коса, но труп с головой смотрится лучше. Или не согласна?

– Какой же ты примитив! – Соня привстала, облокотившись на здоровую руку. – Кроме лопаты, ничего в голову не приходит? А как же твой хваленый гипноз, которым ты так гордишься?

– Я понял: ты тянешь время. Надеешься, что кто-нибудь придет и спасет тебя? Зря! Никто не придет и не спасет. Никто ведь не знает, что ты вернулась. А если бы и знал, то наверняка решил, что ты погибла при пожаре. Вместе с пацанами, которых собиралась похитить. Так что помощи тебе ждать неоткуда. Значит, гипноз, говоришь?

Он вытащил лопату, воткнул ее в землю у себя за спиной, чтобы не мешала, и снова повернулся к Соне.

– Можно и гипноз. Последнее желание умирающего – закон.

Федя сделал шаг к Соне, распростер над ее головой руки, растопыривая пальцы веером, и вперил в нее пристальный взгляд вмиг остекленевших глаз. Соня потупила глаза, сжала плечи и покорно опустила голову. Пусть тешится, только бы немного приостановить быстротечное время, которое и само несется сломя голову, и ее торопит предпринять хоть что-нибудь ради своего спасения.

Соня как бы невзначай выдвинула локтем из-под бока камень, на который упала при падении и больно ударилась. Теперь нужно прилечь и попытаться захватить его здоровой рукой. Она словно в изнеможении опустилась на землю и накрыла ладонью холодную гладь камня. Осталось только ухватить его как следует, чтобы он не выпал случайно из руки, и изо всей силы ударить противника по ноге ниже колена, где кость не защищена мышцами.

Сжимая ладонью камень, Соня вдруг почувствовала головокружение и слабость, явственно ощущая идущую от пальцев убийцы невидимую силу, вдавливающую ее в холодную сырую землю. Тело похолодело, словно обдуваемое студеным ветром, даже сердце замедлило биение, останавливая чувства и мысли.

«Что я наделала?!» – с ужасом подумала Соня, увязая в умиротворяющем небытии, где не нужно никого спасать, ни с кем бороться. Закрывая глаза, она медленно погружалась в дрему, и пасынок больше не казался ей ни монстром, ни убийцей, а только дальним родственником, пытающимся устроить судьбу бедных сирот, которые остались на его попечении. Все хорошо, все просто замечательно.

Она переживала странное раздвоение личности. Соне казалось, будто она становится невесомой и прозрачной, воспаряет к небу, но не улетает, как воздушный шарик, гонимый ветром, а, колыхаясь, зависает над садом, наблюдая с высоты за своим телом, оставшимся лежать на земле. Над ним в странной позе замер углубившийся в гипноз пасынок, озаряемый полыханием пожара. Соне комфортно и безмятежно под этой защитой. И ни о чем не надо волноваться, можно спокойно плыть по течению реки жизни, которая скоро оборвется, и тогда Соня окажется в райском месте, где будет свободна и счастлива.

Федя наклонился и расположил поперек тела Сони длинную косу. «Вот чудак. И зачем это ему нужно?» – медленно плыли над землей мысли Сони.

Между тем убийца, не спуская глаз с вожделенной косы, потянулся к лопате… и вдруг вскрикнул от невыносимой боли, прижимая к груди раздробленную окровавленную руку. Он резко обернулся и замер в оцепенении. Перед ним на ручке лопаты сидел огромный ворон. На фоне полыхающей крыши он казался зловещим черным призраком.

– Крах! – гаркнул ворон в лицо убийце и, взмахнув мощными крыльями, бросился на него, вцепился в голову крепкими когтями.

– А-а-а! Помогите! Помогите… – захлебнулся в крике Федя, пытаясь сбросить с себя птицу, рвущую его острыми когтями и раздирающую голову мощным клювом.

Пробежав несколько шагов к дому, он рухнул наземь, содрогаясь в предсмертных судорогах.

Ворон прекратил терзать свою жертву и подлетел к Соне, держа в клюве бриллиантовую брошь. Потоптался возле нее, заглядывая в белое как мел лицо, затем открыл рот и закричал ей в ухо что есть мочи:

– Пожар! Соня! Пожар! Пожар!

Наблюдающая сверху прозрачная Соня затрепетала, словно от сильного порыва ветра, и плавно спустилась к своему покинутому телу, объяв его и растворившись в нем без остатка. Соня глубоко вздохнула и очнулась.

– Карлушенька, миленький, – прошептала она, – это снова ты. Я так рада.

– Красота, красота, – четко выговаривая слова, произнес ворон, осторожно поднял с земли мощным окровавленным клювом бриллиантовую брошь и вложил ее в ладонь еле живой Сони. – Соня, красота, – повторил он.

Затем, сделав несколько прыжков и взмахов огромными крыльями, взмыл в ночное небо, освещаемый заревом пожарища, и закружил над садом. Неожиданно кувыркнулся несколько раз в воздухе и полетел кверху лапами, не теряя скорости и высоты, снова перевернулся, паря над Соней замысловатыми кругами и словно передавая послание.

Она поняла: Карлуша с ней прощается. Наконец ворон спустился совсем низко и, выкрикнув последний раз ее имя, скрылся за кронами сосен. Соня попыталась улыбнуться, но силы оставили ее, глаза смежились, и она провалилась в небытие.

Неизвестно сколько так пролежала, пока сквозь звенящий шум в ушах не начала различать доносящиеся откуда-то издалека неясные голоса.

– Еще два трупа, будь они неладны. Ты криминалистов вызвал?

– Едут уже. И все-таки она ведьма. Даже не спорь! Ты летающего над ней ворона видел? А кренделя, которые он в воздухе для нее выделывал?

– Нет, не видел! Так же, как и ты. Не хватало мне здесь еще мистики.

– Тогда кто его заклевал?

– Простые серые городские вороны. И не было никакого огромного черного ворона, ты все понял? Пацанята рассказали, что погибший был кроукиллером, ворон постоянно в саду стаями отстреливал. Вот они ему и отомстили. Сначала на него постоянно гадили, вот он с винтовкой за ними и гонялся как ненормальный. А потом добегался, что они его самого порешили.

– И ты собираешься эти пацанячьи фантазии занести в протокол?

– Нет, конечно. Один раз уже написал, что на нас стаи ворон напали, когда мы труп вытаскивали. С меня хватит и одного взыскания.

– Тогда кто его убил? Она сама?

– Ну да, до смерти заклевала!

– И все-таки она колдунья.

– Ты опять за свое? Сказал же: давай без мистики!

– Тогда из-за чего он умер? И почему она лежит возле ямы, а он, похоже, бежал от нее к дому? А вон следы от дома, как будто по земле что-то волочили. Это он ее убил и притащил к яме, чтобы закопать. Вот хитрец, даже яму углубил. Второй-то раз мы бы точно не стали здесь искать. Только просчитался убийца, когда с ведьмой связался. Ворон ему и отомстил за свою хозяйку.

– Ты опять за свое?!

– Но это же правда!

– Прекрати молоть чепуху! Для нас правдой будет то, что мы в протоколе напишем. А напишем мы, что он умер… потому что упал лицом на лопату.

– А почему он упал?

– Не видишь – трава мокрая, грязь скользкая. Значит, поскользнулся.

– А отчего умерла она?

– Откуда я знаю?.. Огнестрела вроде нет, ран тоже никаких. Хотя нет, рука перебита. Значит, тоже упала. О, гляди-ка! Что это у нее в другой руке? Ничего себе сюрпризик – брошь с драгоценными камнями! Откуда?

– Это она, наверное, в дом за своей брошью вернулась, вещь-то дорогая, похоже, старинная. А пасынок на нее напал. С причинами смертей пусть криминалисты разбираются. Теперь у них будет голова болеть, что в протоколе писать. А мы в своем на них сошлемся. Кстати, а ты у нее пульс-то проверил?

– Зачем? И так видно, что мертвая.

– Ну ты и олух царя небесного! Я же тебе приказывал!

Соня почувствовала, как ее берут за руку, и застонала.

– «Скорую» вызывай! «Скорую»! Скорее! – последнее, что она услышала, теряя сознание…

Следователям все же удалось сложить детали головоломки и получить верный результат. К тому же обыск первого этажа, уцелевшего при пожаре, выявил много интересного. Из обнаруженных в кабинете документов стало ясно, что завещание отца на сына было датировано почти годом позже, чем дарственная на сестру. И Федя не мог знать о дарственной. Иначе зачем отцу уведомлять сына о получаемом в наследство имуществе, которого на самом деле больше нет. Только написав завещание на сына, отец мог скрыть правду о своих уплывших к сестре богатствах. А сестра возьми да помри, сделав своих детей весьма состоятельными.

Соня оказалась права, когда опасалась за жизнь мальчиков. Так Федя из потерпевшего уже посмертно стал единственным подозреваемым, потому что только у него был мотив для убийства отца, после которого на его пути стояли лишь мальчики.

Она потому и вернулась, чтобы помешать пасынку и спасти их. Да и пацаны это подтвердили. Теперь стало ясно, почему пасынок захотел избавиться от мачехи. Но самыми неоспоримыми доказательствами для следствия оказались все-таки пальчики Феди, которые обнаружились на садовой тележке в подвале дома. Именно на ней остались следы крови убитого Федора. Пазл сошелся в единственно верную картинку, дело можно было закрывать и класть на полку.

Все выводы следствия, касающиеся Сони, она подтвердила, как только пришла в себя от пережитых травм и волнений. Мальчики настолько боялись снова ее потерять, что устроили в палате небывалую в стенах городской больницы истерику. Обеспокоенные их психическим состоянием врачи тут же распорядились поставить рядом с Соней пару кроватей, чтобы мальчики больше не расставались со своей единственной родственницей.

С Сони сняли все подозрения, а тем более обвинения, потому что у нее мотивов для убийства мужа не нашлось. Знала она о дарственной или нет – не имело никакого значения, так как свою долю супружеского имущества из чужого владения она могла в любой момент спокойно востребовать через суд. А для этого ни мужа, ни еще кого бы то ни было убивать не было никакой необходимости.

Не обошлось в этом деле и без мистики. Неизвестно куда вдруг исчез из морга труп Феди. Криминалисты успели лишь снять с его пальцев отпечатки, делать вскрытие так и не пришлось. А так как никто из родственников, которых, возможно, уже и не осталось, им не заинтересовался и свидетельства о смерти не потребовал, то и отчитываться, в общем-то, было не перед кем. Недоразумение замяли, похоронив труп неизвестного, а дело благополучно закрыли.

Глава 26. Обратной дороги нет

Она стояла перед зеркалом, не в силах вымолвить ни слова: оно цело! Соня неуверенно провела ладонью по холодной глади амальгамы – ни единой трещинки, ни единой царапины. Но этого же не может быть! Ведь она стреляла в него и видела собственными глазами, как зеркало с грохотом рухнуло на пол, разбрызгивая осколки по всей комнате. Тогда почему оно целехонько?

Шум в сенях и звук хлопнувшей двери заставили ее очнуться от оцепенения, и Соня направилась встречать неугомонную старушку – да и кому еще-то быть, как не ей, – которую, казалось, уже век не видела и по которой, как оказалось, ужасно соскучилась.

– Опять у нее дверь нараспашку, – ворчливо бубнила себе под нос бабушка Феклуша, шаркая навстречу выходящей из большой комнаты Соне. – Наконец-то появилась! Я уже все глазоньки проглядела: когда же приедешь?

– Здравствуйте, бабушка! – Соня обняла и расцеловала старушку в румяные щеки. – Я так рада вас видеть!

– А я-то как рада! Ведь пропала тогда, словно сквозь землю провалилась. А худая-то какая! И как тебя только ноги держат? Болела, что ли?

– Приболела немного. Пришлось даже в больнице полежать. Приехала вот в себя прийти да свежим воздухом подышать.

– Ну и ладненько. Ну и молодец. Здесь у нас свежего воздуха хоть лопатой греби. Живо на ноги встанешь. Слушай, а куда ты тогда подевалась-то, в толк не возьму? Тебя словно ветром сдуло. Ни вещи не забрала, ни записки не оставила. Вот что хочешь, то и думай. Я-то уж, грешным делом, зеркало обвинила: не оно ли тебя к себе прибрало? Ведь ты его так разделала, что от него мало что осталось. Знать, не простило оно тебе своей гибели.

– Какая чушь!

– Чушь или не чушь, а на свете всякое бывает. Твоя бабушка вон тоже так несколько раз пропадала. Прихожу, а у нее дверь настежь, самой ни в доме нет, ни в огороде, ни в саду, ни во дворе: куда делась? Спрашивала ее потом: где была? А она только смеется. Говорит, в зазеркалье ходила прогуляться. Потом задумается, будто что-то потеряла. Вот и у тебя иногда такой потерянный вид бывает. Как у человека, который внутри себя хочет что-то разглядеть.

– Разве это плохо?

– Да что ж хорошего-то? Лучше уж делом каким-никаким заняться, чем пытаться увидеть то, что нам, смертным, не дано. Чем проще живешь, тем лучше. А как начнешь задумываться, искать в себе всякие недостатки, так непременно и найдешь чего. Потом и вовсе загрызешь себя до смерти. Ведь никто так сильно не может обидеть человека, как он сам себя обижает. Как примешься сокрушаться о том, что жизнь твоя не удалась, что ты самая разнесчастная на свете да никому не нужная, считай – пропало. Даже разума можно лишиться. Или умудришься – не приведи Господи! – кого-нибудь обвинить в своих бедах, так тоже ни к чему хорошему не придешь, одна маета. Роптать начнешь, виновных искать. Да и найдешь на свою голову. А чем все закончится? Тем, что отомстить захочется. А как до мщения дело дойдет, и вовсе себя потеряешь.

– А как же жить-то тогда, если все кругом плохо?

– Да чего ж плохого-то? Радоваться надо, что на белом свете живешь да Бога за это благодарить.

– Кажется, будто моя жизнь остановилась.

– Ну ты и выдумщица! Да как же может жизнь остановиться, если она вон вперед бежит как оглашенная? Да так, что еле за ней поспеваешь. Это ты сама зачем-то остановилась. Так нечего на месте топтаться. Вот выбери себе для души дело, какое нравится, да и делай его исправно. Все потихоньку само и образуется.

– Это, значит, на авось да небось понадеяться?

– Не передергивай. Я тебе говорю о том, что сиднем нечего сидеть. Надо через «не могу и не хочу» жить, раз по-другому пока не получается, и постоянно себя занимать чем-то. А лучше тем, что тебе больше всего нравится. Вот займешься любимым делом, обязательно радость от него будешь получать. Скоро и другая радость к тебе притянется. Радость ведь идет только к радости. Надо же ее к себе чем-то приманить. А там и любовь на горизонте появится. Хорошее идет только к хорошему. Вот тебе и счастье!

– Как у вас все просто, – засомневалась Соня.

– Так и ты живи просто. Нечего себе жизнь-то зря усложнять. Куда ты все же подевалась? – Старушка снова перевела разговор на интересующую ее тему. – Прихожу, а у тебя такой кавардак в комнате, словно Мамай прошел: все кувырком, зеркало разбито вдребезги, а тебя нигде нет.

– Срочно пришлось уехать, – как могла, оправдывалась Соня. – Вы уж извините, что не предупредила. Так получилось.

– Ну-ну! – Старушка подозрительно уставилась на Соню. – Я тебе честно скажу, без обиняков: ты выглядишь так, будто с того света вернулась. А бледнющая-то, а худющая! Не случилось ли чего с тобой?

– А что со мной может случиться? Говорю же – болела.

– Ничего страшного: кости целы, мясо нарастет. Я тебе тут не дам с голоду помереть, живо на ноги поставлю.

– Хорошо-хорошо. А с зеркалом-то что?

– Ой, да это ж целая история, – глаза старушки заблестели от радости. – Ставь чаек. Я тебе тут пирожков принесла. Посидим рядком – поговорим ладком.

Соня приготовила чай, разлила по чашкам и приготовилась слушать говорливую старушку, у которой, казалось, новостей видимо-невидимо – и все хорошие. «Хоть на одного счастливого человека наглядеться», – думала Соня.

– Так вот. Прикрыла я газеткой осколки, чтобы не отражаться в них, иначе беда и меня настигнет, и хожу возле, – издалека начала бабушка Феклуша, прихлебывая из блюдца необыкновенно ароматный напиток из мяты, сухой малины и листьев смородины. – И не просто хожу, а думу думаю: «А ведь это к большой беде! Неспроста зеркало разбито. И ждут Сонюшку нелегкие испытания. И кто ей, сироте, поможет, если не я?»

«Может, ты и в самом деле помогла. Ведь я жива. Даже за одно желание помочь огромное спасибо!» – подумала Соня.

– Поступила точно так, как рассказывала мне моя бабушка. Надела плотные рукавицы, собрала осколки да отвезла их на тачке подальше в лес. Там и зарыла в землю отражением вниз. А как вернулась, пошла в церковь, помолилась за нас обеих да свечки за здравие поставила. Как бы там ни было, а главное – верить, что поможет. А я верила. Ведь ты же жива?

– Да уж, тут не поспоришь. А новое-то зеркало откуда?

– Вот мы и подошли к самому главному. Для меня, конечно. Аж целых три года я своего внучатого племянника в гости ждала. А он возьми да объявись. Ты хоть помнишь его?

– Что-то память мне изменяет. Разве мы с ним были знакомы?

– Эх, голова твоя садовая! Это ты ей изменяешь. Меня вот спроси про моих кавалеров, особенно про тех, кому я нравилась, так вспомню каждого. А вы, молодые, уж очень быстро все забываете.

– Но я и вправду его не помню.

– Да помнишь ты все, просто забыла. Знакомы вы, может, и не были, но ты его не могла не видеть. А уж он-то как в тебя влюбился, прямо с первого взгляда. Когда в продмаге тебя увидел. Приходит домой сам не свой. Еле дозналась, что случилось. Уж так волновался, что ты не захочешь с ним знакомиться, что места себе не находил, даже аппетита лишился! Вот мы с твоей бабушкой и решили вас познакомить. А ведь он как в воду глядел: ты и впрямь отказалась, наотрез! Наутро собрала вещички – и была такова.

– Я вспомнила, – тихо сказала Соня, и сердце затрепетало от радостного предчувствия, а голова закружилась.

– Ой, что это ты так побледнела? Тебе плохо?

– Просто устала немного.

– Ну да я тебя недолго задержу. Только расскажу до конца и отдохнешь. Да уж! Ты ведь тогда все наши с твоей бабушкой мечты разрушила. Это же надо – сбежала сразу от всех женихов! А Мишаня-то как горевал!.. Что теперь-то об этом толковать? Сделанного не воротишь.

– Почему? Познакомьте нас сейчас, – Соня слабо улыбнулась надежде, постучавшейся в сердце.

– Опоздала, голубушка. Близок локоть, да не укусишь. Рада бы, да женился он давно. Поехал за границу, там и познакомился со своей будущей женой. Вот уже почти двенадцать годков живут в счастливом браке.

«Везет же кому-то! – захлестнула Соню зависть. – Почему не мне?»

– Так что там с зеркалом? – перевела она разговор на прежнюю тему, не в силах слушать о чужом счастье. – Откуда взялось новое?

– Так внук и поставил. Помнишь, ты мне деньги оставляла, если вдруг что для дома понадобится? Вот я с них и заплатила за покупку нового зеркала. Он-то хотел было на свои купить. Но я ж не дура какая, правила-то знаю: ни в коем случае не принимать в подарок зеркала. Иначе и дарителю счастья не будет, и одариваемому беды не избежать.

– И за это спасибо!

– Пойдем хоть глянем на него. У меня еще и времени-то не было им полюбоваться.

И они пошли в большую комнату, к расположившемуся возле окна огромному зеркалу в старинной оправе.

– Зеркало как зеркало, – сделала вывод старушка и прищурилась. – А тебе не кажется, что оно немного криво стоит?

– Да какая разница, – равнодушно откликнулась Соня.

Она думала только об одном: хорошо бы, если старушка поскорее ушла восвояси со своим превеликим счастьем к своему ужасно счастливому внучатому племяннику, а ее, несчастную сироту Соню, оставила в покое.

– Нет, ты только погляди! Оно же стоит слишком близко к окну, а стена слева от зеркала кажется темнее, так как не выцвела от солнца. Это некрасиво. Надо подвинуть зеркало так, как оно стояло прежде.

– Хорошо. Я сама подвину, не такое уж оно и тяжелое.

– Ни в коем случае! – запротестовала старушка. – Тебе вообще лучше находиться подальше от него. Даже не прикасайся! Иначе оно тебе припомнит, что ты его уже однажды разбила.

– Какая чушь! Оно же новое. Что оно может помнить? Да оно меня первый раз в жизни видит. Потому и обижаться на меня ему не за что. Вот я сама с ним и управлюсь.

– Знаешь, Сонюшка, вот смотрю я на тебя и думаю: неужели ты еще не нахлебалась горя? Тебе мало того, что с тобой уже приключилось? Снова ищешь на свою за… Гм, на свою замороченную голову злоключений? К тому же не женское это дело – тяжести с места на место двигать. Мужики-то на что? Так я пришлю кого-нибудь.

– Да делайте с ним что хотите! Можете даже в землю закопать.

– Этакую-то красотищу?! Ты, Сонюшка, думай, что говоришь. Ну отдыхай пока, я позже загляну. Надо Мишане что-нибудь вкусненькое в дорогу приготовить, он завтра чуть свет уезжает. – И хлопотливая старушка скрылась за дверью.

Соня приблизилась к зеркалу: чистая мумия, в лице ни кровиночки. Сколько она еще протянет? Может, взять на себя смелость и распрощаться с этой жизнью? А нужна ли она для этого, смелость-то? Нет! Смелость нужна – и не малая! – чтобы жить дальше. И словно ниоткуда в сознание проскользнули слова новой песни, как отчаянная попытка спасти Соню от мрачных мыслей:

Разбилось зеркало обманчивой надежды,

Осколками иллюзий раня сердце больно.

Я лишь в химеру лжи окутана одежды,

А все мои победы так условны.

Меня и нет, и в то же время – вот я.

Не из мечты, из плоти – истекаю кровью.

О Господи! Ведь я твоя пропащая дочь Софья.

Прости! Спаси! И защити меня своей любовью…

И тихо стало вдруг. Лишь легкое дыханье,

Как бабочки прекрасной взмах крыла:

«В себе Его ищи, упрямое созданье,

Ведь Он и есть любовь, которую ты так ждала.

Лишь той победа в жизни улыбнется,

Которая любовь к себе сумеет возродить.

Бесценный дар судьбою ей дается –

Постигнуть счастье быть любимой и любить…

Неужели мы только зеркала, отражающиеся в других зеркалах, а на самом деле нас нет? Мы лишь невидимые песчинки, которые носит вокруг земной оси злыми ветрами судьбы. Как хорошо, что человек ничего не может знать о себе наперед. Иначе бы он от страха умер, даже не родившись.

Она смотрела в глаза своему отражению. Да, Соня необыкновенно сильная, и у нее хватит духу вытащить себя из любой трясины. Главное – решиться сделать шаг навстречу самой себе, взглянуть на мир другими глазами и согласиться: а ведь жизнь прекрасна!

Былое в нас по-прежнему иллюзией живет,

И ночи напролет в слезах несчастная подушка.

А призрак прошлого бессовестно нам лжет,

В нем все воспоминания – ловушка.

Ловушка хитрая для дураков и мудрецов,

Как оправданье серости существованья.

Своих пусть прошлое само хоронит мертвецов,

Расстанусь с ним без сожалений и страданья.

Из плена прошлого я вырваться посмела,

В сегодняшнее счастье распахнула дверь.

И в будущее я смотрю уверенно и смело,

Поскольку в настоящем счастлива, теперь…

Интересно, насколько еще у нее хватит сил морочить себе голову?

Соня смахнула навернувшиеся слезы и побрела к кровати. И лишь голова коснулась подушки, забылась глубоким тревожным сном. Ей снова снился разъяренный пасынок, волокущий ее за косу к вырытой могиле, полыхающая, словно адский факел, крыша, и жуткий страх, сковывающий безвольное умирающее тело.

Глава 27. Свет ты мой в окошке!

Соня неожиданно проснулась, как будто ее кто-то позвал. Прислушалась: нет, показалось. Она поднялась и нехотя подошла к зеркалу, холодно и равнодушно блеснувшему в наступающих сумерках, и ударила по глади ладонями, словно пытаясь разбить стекло, затем расплакалась, бросившись на колени и спрятав лицо в ладони. Нет, ей не просто страшно. Леденящий душу ужас решившегося на отчаянный поступок человека, паника перед бессмысленностью существования охватили ее разум.

– Да хватит уже реветь-то! Достала ты меня своими слезами, – услышала она вдруг раздраженный голос, и слезы высохли сами собой.

Соня вскочила и прильнула к зеркалу.

– Что за манера такая? Чуть что – в слезы! – возмущалась прекрасная незнакомка. – Плакать перед зеркалом – топить в слезах свою счастливую судьбу! А ты столько всего пережила, что уже ничего не должна бояться. Пора научиться сдерживать свои эмоции.

– Я так рада тебя видеть, так рада! – не слушая наставлений, ликовала Соня. – Ты даже не представляешь! Словно душу родную встретила.

– Ты от зеркала-то отстранись немного, если хочешь поговорить. Лицом к лицу лица не увидать, – недовольно проворчала незнакомка. – Все зеркало вымазала слезами.

– Да-да, – безропотно ответила Соня и, схватив со стула полотенце, принялась стирать с зеркальной глади следы нечаянных слез.

– Хватит уже, дыру протрешь, – потеряла терпение незнакомка. – Говори, о чем хотела, мне не до тебя.

– Не до меня?! – У Сони вырвался нервный смешок, и она выронила полотенце. – Да о чем еще ты можешь думать, как не обо мне!

– Еще чего! У меня здесь своя налаженная жизнь. И она никак не зависит от твоих эмоциональных вспышек и капризов.

– Я и не возражаю. Но давай сначала поговорим обо мне.

– Да говори уже!

– Я хочу назад! – выпалила Соня и вперила взгляд в незнакомку, словно боялась, что та от возмущения вдруг исчезнет.

– А я тебя предупреждала: не рвись в свой страшный мир, обратной дороги нет.

– Но я не могла поступить иначе, ты же знаешь: мальчики могли погибнуть. Я только выполнила свой долг.

– Считаешь себя героиней? А кто подумает о тебе, если не ты сама? Каждый прежде всего думает о себе. И ты не исключение. Если бы ты тогда не вернулась и мальчики погибли, никогда бы себе этого не простила. Поэтому и пожертвовала собой. Зато теперь можешь спать спокойно.

– Не могу я спокойно спать. Мне жалко себя.

– А вот это совсем напрасная эмоция, даже вредная. Именно жалость к себе отнимает последние силы, которые нужны для обустройства благополучной счастливой жизни.

– Вот я и собираюсь наладить свою жизнь. Со своим мужем Мишенькой. Верни меня назад!

– Это невозможно! Ты побывала в аду и в раю, ушла из ада и из рая. Вернуться ты уже не можешь. Разве не знаешь – нельзя дважды войти в одну и ту же реку, все течет и меняется. Здешняя жизнь продолжается без тебя. И ты здесь лишняя. Всего лишь чья-то копия, которая только под ногами будет путаться и мешать жить другим.

– Я тебе не верю!

– Это ничего не меняет. Да пойми же, глупенькая, здесь тебе больше нет места. Оно уже занято кем-то другим. И Мишеньку своего ты тоже не увидишь.

– Потому что его там нет?

– Он здесь. Но это уже другой человек, для другой женщины.

– Ты мне врешь! Неужели между адом и раем нет какого-нибудь промежуточного состояния?

– Есть. И ты в нем сейчас находишься – на земле. Это и есть жизнь. И ты сама теперь сможешь выбрать для себя, как жить: сделать свою жизнь раем или превратить ее в ад.

– Я хочу обратно, в свой рай.

– Неужели ты сможешь наслаждаться счастьем, зная, что мальчики, которые здесь, находятся в беде?

– Я их тоже спасу!

– Это под силу только той, другой. Если она, конечно, придет за ними, как ты за своими.

Неожиданно Соня услышала стук в дверь. «Кого там не вовремя принесло?» – подумала она.

– Мне пора, – незнакомка беспокойно оглянулась. – Не нужно, чтобы нас видели беседующими словно подружки. Подумают, что мы сошли с ума. Вернее, что я сошла с ума.

Стук повторился. На этот раз он был громче и увереннее.

– Стой и молчи! Ни звука! Иначе пропадем обе, – прошептала незнакомка и обернулась: – Да-да, входи, дорогой.

Сквозь полумрак в зеркале Соня увидела открывающуюся дверь и силуэт входящего в комнату человека. Она до боли напрягла зрение, всматриваясь в глубь темноты через плечо незнакомки, словно пыталась разглядеть лицо своей судьбы, и сердце бешено забилось: это же он, ее Мишенька!

– Извини, я только поправлю волосы и тут же приду, – незнакомка заслонила собой Соню и подняла руки, поправляя прическу.

Растерявшаяся Соня не успела ничего предпринять, чтобы удержать любимого, и в панике наблюдала, как за ним закрывается дверь. Она попыталась крикнуть, но горло сдавило словно тисками, не позволяя издать ни звука.

– Не смей кричать! – прошипела незнакомка, повернувшись к Соне. – Я все равно его тебе не отдам. Он только мой!

Утопая в слезах, Соня обреченно смотрела на ненавистную соперницу, стоящую напротив и настороженно вглядывающуюся в нее. Так она тоже боится! Боится того, что Соня заберет у нее любимого. У незнакомки из зазеркалья такие же страхи, как у Сони. И сейчас она тоже любит и страшится потерять.

Но ей все же легче. Она ближе к нему, своему любимому. Вернее, к любимому Сони! Как несправедливо! Почему для них двоих судьба посылает одного и того же единственного и неповторимого мужчину? И как им его поделить? Значит, одной придется уступить. Но почему снова должна уступать Соня? Когда же наконец наступит ее черед получить кусочек счастья?

– Свой счастливый случай ты упустила. Теперь строй свою жизнь не во снах, а наяву. Неужели ты еще не поняла? То, что здесь с тобой произошло, – всего лишь жизнь-призрак. Как у тех, кто не желает отвечать за свои мысли, поступки, ошибки и заблуждения. И ты называешь это жизнью?! Опомнись, глупенькая! Оглянись кругом: перед тобой весь мир и множество дорог, ты можешь выбрать любую. Хочешь быть счастливой, так стань ею! Хватит ныть, и позволь себе быть хозяйкой своей жизни! Тем более что тебе уже никто не мешает. Поверь: ты сама можешь сделать свою жизнь удивительной и прекрасной. У тебя получится. Повторяй за мной: «Я достойна всего самого лучшего. И принимаю это прямо сейчас!»

Соня послушно повторила. В дверь снова постучали.

– Да-да, дорогой, уже иду… Это последняя наша встреча. Я помогла тебе, чем смогла, а остальное ты должна сделать для себя сама. Прощай, подруга! – незнакомка помахала ей рукой и исчезла за дверью.

Соня хотела броситься следом, но холодная гладь зеркала стала на пути. Она никогда теперь не сможет снова попасть на ту сторону. Потому что сама себе преградит путь, как это делает сейчас. И никогда у Сони больше не будет такой умной и интересной подруги… Которая увела у нее любимого? Вот и хорошо, что не будет.

А почему, собственно, не будет? Вот она, стоит напротив и вопросительно смотрит на Соню, гадая, смогут ли они подружиться. Да куда они денутся друг от друга, конечно же смогут! Она и эту сделает своей подругой… пока та снова не позавидует. Хотя чему тут завидовать? Значит, есть чему, если Соне силком пришлось выгонять из своей реальности прижившуюся здесь зазеркальную незнакомку. Так что если и этой приспичит поменяться с ней местами, то ружьишко Сонино всегда наготове.

Ну и нагородила! Ну и навела тень на плетень!

Всю свою сознательную жизнь Соня уговаривала себя, что все у нее будет хорошо. И только сейчас поняла: как же это неверно! «У меня уже все хорошо!» – вот мысли по-настоящему счастливого человека.

И еще: почему кто-то должен решать ее проблемы? Может, ей самой помочь своей судьбе – разделить с Богом ответственность за свою нескладывающуюся жизнь? Может, Бог помогает только тем, кто сам себе помогает? А для тех, кто палец о палец не желает для себя ударить, стоит ли стараться?

«Ну так что – кто не сдается, тот побеждает? Даешь себе еще одну надежду на счастье?» – пытал Соню въедливый и изощренный ум, который… даже во сне изводил ее своим занудством.

Сквозь дрему к ней пробивался громкий стук в дверь, теперь уже кулаками.

– Соня, Сонюшка! Ты почему не открываешь? С тобой все в порядке? – рвалась в дом неугомонная бабушка Феклуша.

– Иду. Уже иду.

Соня с трудом поднялась, силясь прийти в себя от глубокого сна. Неписаные правила приличия требовали как-то ответить на уже просто невыносимое доброхотство никогда неунывающей старушки.

– Ты почему не открывала? – вопрошала она, стоя на пороге с большой тарелкой пирогов. – Спала, небось, да я тебя разбудила?

– Нет-нет, просто прикорнула немного.

– Садись за стол, я тебе сладеньких, с яблоками испекла.

Старушка по-хозяйски накрывала на стол, пока голодная Соня уминала умопомрачительно вкусные пирожки. Вот уже и чайник на плите закипел, и комната наполнилась ароматами трав, малины и меда. Старушка разлила по чашкам горячий дивный напиток, клубящийся паром, Соня сделала несколько глотков и почувствовала, как по телу разливается успокаивающее тепло, восстанавливающее радость бытия. Как же мало нужно человеку… и как много!

– Вот и славно! Сейчас и внук подойдет, поможет тебе зеркало передвинуть. Вещи в дорогу он уже собрал, пошел назавтра с соседом договариваться насчет машины до станции. Жаль, что он женат. Какой бы вы были славной парой! Но ты не переживай, мы тебе холостого найдем.

– Да не нужно мне никакого жениха!

– Еще чего! Ты же не Баба-яга, чтобы одной жить.

– Хорошо-хорошо!

У Сони не было ни сил, ни желания спорить. Да и зачем? Все равно старушка не отвяжется, пока не осуществит свой грандиозный план по спасению чужой души, которая те еще потемки.

Заслышав стук в дверь, бабушка Феклуша заторопилась к выходу.

– Вот и он, а я по делам побежала, – на ходу бросила она и выскользнула за дверь. – Проходи, дорогой, Сонюшка тебя уже ждет, – раздался в сенях ее голос.

Соня поднялась. Колени предательски подгибались, и она ухватилась за край стола, чтобы не упасть. Глаза от волнения затянуло пеленой, и Соня на миг зажмурилась. А когда открыла, увидела на пороге Михаила. Все тот же, ни капельки не изменился: полноватый и такой уютный, с добрым ласковым взглядом, спокойный, надежный и… чужой.

– Вечер добрый, – услышала Соня до боли знакомый голос – голос ее мечты, голос ее счастья, голос ее любви!

Слезы застили глаза, голова кружилась, ноги подкашивались, вынуждая сесть. Сердце пело от радости встречи и сжималось в комок от боли и страха вновь потерять: это он – ее возлюбленный, ее муж, ее судьба! Или всего лишь зеркальное отражение, которое снова лжет, притворяясь правдой?

– Вы плачете? Что-то случилось? – обеспокоенно спросил Михаил, присаживаясь рядом с Соней и участливо заглядывая ей в глаза. – Я чем-то могу вам помочь? Вы только скажите, и я сделаю все, что в моих силах.

«Это не по силам никому!» – подумала она обреченно.

– Нет-нет, я в порядке. – Соня вытерла ладонями слезы и еле сдержалась, чтобы не кинуться ему на шею. – Просто немного расшалились нервы. С женщинами такое иногда бывает.

«Брось ее! – надрывно кричало сознание. – Это я твоя жена, а не она!»

Ах, как несправедливо! Соня и здесь опоздала. Все слишком поздно! Невозможно вернуть эти двенадцать лет и исправить ошибки. Что упало, то пропало. Ее соперница приняла подарок судьбы и теперь счастлива. Соня сама виновата: сбежавшей из рая нет дороги назад. Не успела оглянуться, как ее место уже заняли. Сониной жизнью живет та, у которой хватило ума не отказываться от любви.

– Умоляю, только не надо плакать! Нет на свете того, чего бы я для вас не сделал, – произнес Михаил, целуя Соне руки. Прерывающийся от волнения голос, нежный взгляд. Только бы ей не сойти с ума от безысходности!

«Что он делает! Что он творит! – в панике думала Соня – Я же не железная! Мне же и так тяжело. Зачем же меня провоцировать? Что происходит? Почему он так ведет себя со мной, ведь мы чужие?!»

– Не плачьте! Умоляю вас! Только не плачьте! Не рвите мне сердце. Ну скажите, что мне сделать, чтобы вы перестали плакать?

– Жениться на мне! – зарыдала в голос Соня и повисла у него на шее.

– Да-да! Я обязательно женюсь, – растерялся Михаил и невольно обнял Соню, гладя по голове словно ребенка. – Я непременно женюсь. Только успокойтесь. Не нужно плакать. Я сделаю все, что вы захотите.

– Вы что, издеваетесь надо мной?! – разозлилась вдруг Соня и оттолкнула его от себя. Потоки слез тут же иссякли. – Вы что себе позволяете?! Думаете, если мне плохо, то можно надо мной и посмеяться?! Убирайтесь прочь из моего дома! Вон! – закричала она в бешенстве.

Щеки ее горели огнем, глаза метали молнии. Она вскочила на ноги и бросилась к выходу, распахивая дверь.

– Убирайтесь отсюда! И больше чтобы духу вашего здесь не было.

– Чем же я вас так обидел? – Михаил ошарашенно уставился на Соню. – Извините, если я себе что-то не то позволил! Я совсем не хотел причинить вам какое бы то ни было беспокойство. Ничего не понимаю!

– Ах вы не понимаете?! Смотрите, какой непонятливый! А жениться кто обещал?!

– Это я и в самом деле зря сказал, – смутился Михаил. – Простите еще раз! Мне очень жаль, – оправдывался он, чувствуя, что переборщил, пытаясь успокоить Соню. – Я, пожалуй, и в самом деле пойду.

– Может, уже хватит надо мной издеваться?! Да кто вам дал право так со мной разговаривать? Да как вы смеете оскорблять меня!

– Вы меня совсем запутали, – растерянно заморгал Михаил. – Может, все-таки объясните, почему так на меня разозлились? Ведь я не сделал ничего предосудительного.

– Ах вот даже как! «Ничего предосудительного»?! Тогда какое моральное право вы имели обещать жениться на мне, когда уже счастливо женаты? Аж целых двенадцать лет!

– Так вот вы о чем! Значит, если бы я не оказался женат, вы бы так на меня не ополчились?

– Вот именно!

– Что ж, в таком случае мне, видимо, придется сознаться, что я вводил в заблуждение свою бабушку, а она всех деревенских.

– Вы хотите сказать…

– Именно это я и хочу сказать: я не женат и никогда не был. Все двенадцать лет я любил и продолжаю любить только одну женщину. Но она сейчас замужем. И как только разведется, я ей непременно сделаю предложение. Бабушке же морочу голову, чтобы она не приставала ко мне со своими невестами.

– Тем более вы не смели обещать жениться на мне! – не могла успокоиться разъяренная Соня.

– Потому что вы замужем?

– Потому что вы любите другую.

– Какую «другую»? Никакой «другой» нет. Потому что я люблю только вас! И всегда любил. Но вы же замужем. Поэтому я не имел права вам этого говорить.

– Нет-нет… конечно же имели… Потому что я не замужем… уже.

И только тут Соня как следует осознала, что она не просто не замужем, а самая настоящая вдова! Но ведь это же не имеет никакого значения, да?

– Правда?! – Михаил снова взял Соню за руки. – Как жаль, что бабушка ничего мне об этом не сказала. Но я же мог уехать! – произнес он дрогнувшим от волнения голосом. – Ты выйдешь за меня?

И не успел Михаил опомниться, как Соня обвила руками его шею и впилась в губы страстным поцелуем.

– Никому тебя не отдам, слышишь? Никому! Ты только мой! Мишенька, дорогой, неповторимый, свет мой в окошке, нет тебе равных!

– И ты у меня одна.

– Словно в ночи луна? И ты споешь мне эту песню?

– Я об этом мечтаю двенадцать лет.

– Я тоже.

– Ты мне не ответила.

– Солнце ты мое ясное! Единственный мой! Желанный! Ну конечно да! Только да, и никак иначе! Мишенька, я люблю тебя так сильно, как ни одна женщина не сможет полюбить… Скажи, а как ты относишься к детям?

– Чем больше их у нас будет, тем лучше.

– Я знаю двух мальчиков, которые мечтают, чтобы я стала их мамой.

– Тогда я с удовольствием стану их папой. А как насчет девочек?

– Девочек на примете нет, – растерялась Соня.

– Мы их сами родим, да?

– Как скажешь, дорогой…

О жизнь, как же ты непредсказуема! Пройти все муки ада в поисках любви, а потом вдруг осознать, что счастье не где-то там, за горизонтом, и уж тем более не в сновидениях и грезах. Оно всегда было рядом, по соседству, и только ждало, чтобы его заметили.

Хотя кто знает? Может, то, что случилось, и должно было случиться? Видимо, счастье еще нужно заслужить.

Как ни пытайся разгадывать тайны бытия, а жизнь все равно прекрасна и удивительна! И именно такая, какая она есть.

Content

Надежда Черкасова
Зеркало грез

Глава 1. Прогулки по краю бездны

Глава 2. Игры в прятки со смертью

Глава 3. Чужую беду руками разведу

Глава 4. Слишком разборчивая невеста

Глава 5. Ты меня правда любишь?

Глава 6. Как бы замужем не пропасть

Глава 7. Таинственный гость

Глава 8. Я тебя правда люблю?

Глава 9. Испытание ненавистью

Глава 10. Звезда смерти

Глава 11. Крутые повороты судьбы

Глава 12. Карьерная лестница в преисподнюю

Глава 13. Нечаянные наследники

Глава 14. Прощание с адом

Глава 15. Второе рождение

Глава 16. Призраки чужого рая

Глава 17. Страшные тайны зеркала грез

Глава 17. Круиз любви

Глава 18. Ты у меня одна

Глава 19. На волне славы

Глава 20. Прикосновение к счастью

Глава 21. Возврат долгов прошлому

Глава 22. Убийство поневоле

Глава 23. Рождение монстра

Глава 24. Сезон охоты на ведьм продолжается

Глава 25. Западня

Глава 26. Обратной дороги нет

Глава 27. Свет ты мой в окошке!