Петер Ханс Тирген

Amor legendi, или Чудо русской литературы

Copyright © 2020 by Peter Thiergen

© Составление. Лебедева О.Б., 2021

От составителя

Известный немецкий филолог, профессор, много лет заведовавший кафедрой русского языка и литературы Бамбергского университета, Петер Ханс Тирген в общении с русскими коллегами любит называть себя просто Петр Иванович. В этой самоидентификации, разумеется, есть элемент свойственной Петеру Тиргену иронии, но одновременно это и вербально выраженный знак причастности к той культуре, которая для немецкого ученого уже давно стала больше чем делом жизни. Немецкий славист Петер Ханс Тирген и его русский двойник Петр Иванович – неразделимое единство двух культур и двух национальных традиций мышления, рефлексии, филологического знания.

Первое серьезное исследование немецкого ученого было посвящено эпической поэме М.М. Хераскова «Россияда»[1]. Опубликованная в Бонне в 1970 г., эта диссертация Петера Тиргена поражает не только своим объемом, основательностью, прекрасным знанием источников, но и методологией. Все восемь глав этого труда – поступательное постижение на первый взгляд странной и архаичной поэмы Хераскова как закономерного и естественного этапа русского художественного сознания и национального мышления вообще. Исследователь вписывает произведение в русскую (от Кантемира до Майкова) и мировую традицию (античную, итальянскую, Нового времени – Мильтон, Вольтер), но не для того, чтобы придать ему более значительный статус, а для того, чтобы выявить своеобразие русского эпоса. Шестая и седьмая главы книги – «Наблюдения над композицией», «“Россияда” и сентиментализм» – осмысление поэтики «Россияды» как характерного и репрезентативного явления русского художественного сознания. Синтез классицистического и сентименталистского мышления, элементы рококо (см. раздел «Чувствительность и рококо»), выявленный автором в процессе анализа композиции, мотивов и образов, позволил говорить о традиции херасковского эпоса для последующей эпохи литературного развития вплоть до «Руслана и Людмилы» Пушкина.

Странный, казалось бы, выбор объекта исследования (ведь даже и в отечественном литературоведении «Россияда» почти не удостоивалась специального изучения, да и нередко вызывала ироничное отношение) закономерен для Петера Тиргена как ученого. «Во всем мне хочется дойти до самой сути» – так можно определить его не только исследовательскую, но и жизненную позицию. Эпическая поэма Хераскова – один из первых актов национального самосознания России в новое время ее истории – и в этом отношении обращение Петера Тиргена к «Россияде» глубоко не случайно: это осознанное стремление понять, как другая культура, другой язык и другая ментальность позиционируют себя в общечеловеческом культурном контексте.

Русский XVIII век привлек исследователя своей архаичной первозданностью, незамутненностью духовного и национального самосознания, когда многие понятия еще только формировались, когда остро стояла проблема творения литературного и метафизического языка новой русской словесности и закладывались основы классической русской словесной культуры XIX столетия. И позднее, обращаясь к «Путешествию из Петербурга в Москву» Радищева[2], к поэме Ломоносова «Петр Великий»[3], к рецепции и функционированию мотива «триумф Венеры»[4] в русской литературе XVIII в., Тирген осмысляет русский XVIII в. как феномен духовного развития нации, эстетических поисков и философского самоопределения.

Диапазон исследовательских интересов немецкого слависта широк: здесь и размышления о поэтике пушкинского стихотворения «Брожу ли я вдоль улиц шумных…»[5], и осмысление гоголевской «Шинели» как «теологического нарратива» в соотношении с Нагорной проповедью[6], и размышления о марионеточной природе гоголевского мирообраза[7], и сопоставительный анализ контрастных идеологем немецкой и русской картины мира[8], и анализ чеховских рассказов «Толстый и тонкий» и «Княгиня»[9], и рассмотрение поэтической мотивологии К. Бальмонта[10].

Цель нашего разговора о Петере Тиргене не обзор его трудов. Подробные сведения об этом можно отыскать на специальном сайте Бамбергского университета[11]. И список его трудов говорит сам за себя: в нем отражаются пристрастия ученого, вехи его творческого пути, интенсивность поисков… Но все-таки личность исследователя выражается, прежде всего, в пафосе его творчества, в той «осердеченной идее», которая питает его научный поиск. Быть может, понятие «пафос» недостаточно адекватно отражает дух изысканий Петера Тиргена, всегда предельно точных, фактически насыщенных и даже кажущихся почти позитивистскими. Но это лишь на первый и достаточно поверхностный взгляд.

Во всех трудах исследователя есть свой нерв и сквозная сверхидея. Начиная с разысканий о «Россияде», Тиргена волнует феномен русской духовности, шире – славянского духа, и еще шире – феноменология человеческого духа вообще. Одна из его программных работ носит характерное заглавие: «“Homo sum” – “Europaeus sum” – “Slavus sum”: Zu einer Kulturkontroverse zwischen Aufklärung, Eurozentrismus und Slavophilie in Russland und der Westslavia»[12]. Историю функционирования знаменитого афоризма Теренция «Homo sum: humani nihil a me alienum puto» («Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо») автор рассматривает как определенное историко-культурное понятие, в разные исторические периоды и в различные культурные эпохи (просветительство, евроцентризм, славянофильство) обретающее в России и Восточной Европе свое идеологическое наполнение и философское звучание. Определенное сужение объема понятия – следствие обостренных споров и национально-освободительного движения в славянском мире. И вместе с тем, по мнению ученого, тоска по общечеловеческим, общегуманистическим ценностям, идущая от Карамзина к Грановскому, Станкевичу, Белинскому – то, что Тургенев называл «идеализмом в лучшем смысле слова», всегда питала русскую мысль и определяла ее «всечеловеческую отзывчивость».

Подобного рода статьи Петера Тиргена[13] вряд ли укладываются в разряд чисто филологических. В них поднимаются глубинные экзистенциальные проблемы, и это становится возможно благодаря глубоким познаниям автора в истории европейской культуры, начиная от ее греческих и латинских первооснов. В высшем смысле это философская рефлексия о судьбах европейского гуманизма и проблемах национально-исторического самоопределения. И очевидно вырисовывается ее историософское и культурологическое звучание. Огромный материал античной, западноевропейской, русской и восточнославянской мысли, проанализированной сквозь призму одного афоризма, обретает масштаб своеобразного духовного феномена.

История понятий как историко-культурных феноменов, реализованных и образно выраженных в литературе, – вот главный объект филологических изысканий Петера Тиргена. В программном докладе на Международной конференции в Бамберге 19–22 октября 2001 г., специально посвященной истории русских понятий Нового времени[14], он, вдохновитель и организатор этого симпозиума, определил методологию своих исследований как феноменологическую и рецептивную. В данном случае мысль исследователя можно было бы продолжить: не говоря об этом прямо, Петер Тирген выстраивает свои исследования как имагологический текст, ибо языковая и образная картина мира, складывающаяся как из истории эволюционирования одного типологического для русской словесной культуры понятия, так и из их совокупности, является по определению имагологическим ментальным текстом, на первом плане которого всегда оказывается духовное своеобразие менталитета, явленное, прежде всего, в языке и смысле.

Эти методологические подходы немецкого слависта рождают естественную память о великом творении Гегеля «Феноменология духа», появившемся около 200 лет тому назад в 1807 г. Именно Гегель впервые заговорил о явлениях (феноменах) сознания в их историческом развитии. В «Предисловии» к своему труду Гегель определяет суть «познания в понятиях». «Наука должна организоваться только собственной жизнью понятия; в ней определенность, которая по схеме внешне наклеивается на наличное бытие, есть сама себя движущая душа наполненного содержания»[15], – это положение философа намечает нравственный потенциал его феноменологии. Антропологический смысл понятий становится очевидным при размышлениях Гегеля о нравственном мире, «моральном мировоззрении», совести и т. д. Гегелевские понятия-феномены – это, прежде всего, прорыв в антропологическое и историософское пространство человеческой мысли. И в этом отношении гегелевская традиция «феноменологии духа» принципиальна для поисков современной филологии.

В исследовательском лексиконе Тиргена – судьба самых разных понятий. Он писал о философии пилигримажа у Тургенева в связи с этим же мотивом у Шиллера. В поэзии К. Бальмонта он исследовал понятия «дендизм» и «дилетантизм». Образы «мыслящего тростника», «равнодушной природы» в русском культурном сознании; историософский смысл идеологемы «aufrechter Gang und liegendes Sein» («прямохождение и лежачее существование»); ключевые слова «сила», «ломать» и «загадка» в романе Тургенева «Отцы и дети»; «халат Обломова» как знаковое явление; судьба афоризма «Homo sum»; соотношение «агона» и «агонии» в русском сознании Нового времени – этот спектр понятий, образов, мотивов, топосов далеко не исчерпывает научные поиски бамбергского профессора, но дает представление о его «феноменологии духа».

Петер Тирген осмысляет гегелевскую феноменологию в пространстве культурного и эстетического опыта человечества, прежде всего, в соотношении немецкой и русской традиции мышления. Он пытается постигнуть преломление понятий в языке, образах, эстетическом сознании. И в этом постижении понятий-феноменов границы между философским, культурологическим и филологическим дискурсами не стираются, а обретают необходимую подвижность и гибкость. Жизнь и судьба понятия в литературном сознании – таково главное направление научных изысканий Петера Тиргена.

Показательной в этом отношении является классическая работа исследователя, посвященная судьбе понятия «нигилизм». Появившись в журнале «Die Welt der Slaven» (1993, Bd. 38/2), она почти сразу же была переведена на русский язык и опубликована в журнале «Русская литература» (1993, № 1). Один из блистательных знатоков немецкой культуры, известный литературовед А.В. Михайлов, приступая к разговору об истории нигилизма, справедливо говорил о «замечательной статье П. Тиргена, посвященной проблеме нигилизма в романе И.С. Тургенева “Отцы и дети”, статье, которая далеко выходит за рамки означенной в заглавии проблематики и весьма своевременно ставит некоторые необходимые акценты в изучении слова и феномена “нигилизма”»[16].

И эти слова не просто дань уважения и признания заслуг предшественника. А.В. Михайлов акцентировал в исследовании немецкого коллеги, прежде всего, масштаб мысли и актуальность подходов к изучению «ключевых слов культуры».

Статья П. Тиргена значительно расширила круг источников тургеневского понятия «нигилизм», обратив внимание на немецкие дебаты 1840–1850-х годов вокруг сочинений «вульгарных материалистов» и в особенности книги Людвига Бюхнера «Сила и материя». Немецкий ученый убедительно показывает, что и споры вокруг «Молодой Германии», и повесть Карла Гуцкова 1853 г. со знакомым заглавием «Нигилисты» были известны автору «Отцов и детей» и способствовали в его сознании «идентификации или по крайней мере соотнесению вульгарного материализма и нигилизма», что после тургеневского романа и «стало на повестку дня русской критики»[17]. Вывод исследователя о том, что «тургеневское понятие нигилизма не является в первую очередь революционно-политическим, но также обладает философско-теоретическим импульсом» и что это «отвечает стремлению не быть политическим писателем, но тем не менее отражать “жизненную реальность своего времени”»[18], представляется глубоко обоснованным и перспективным для осмысления места тургеневского романа не только в русском, но и в европейском культурном пространстве.

Как и в других своих работах, Тирген рассматривает «нигилизм» как духовный феномен, как понятие, претерпевшее существенные изменения в процессе своего функционирования. «Новое в романе “Отцы и дети”, – резюмирует исследователь, – в большей степени заключается в том, что материалисты сами называют себя “нигилистами” и воспринимают эту самохарактеристику как похвальное и почетное звание»[19]. А.В. Михайлов, характеризуя это размышление немецкого коллеги как существенный вклад в историю понятия «нигилизма», подчеркивает, во многом опираясь на выводы своего предшественника, что «настоящее достижение Тургенева – в беспрецедентном новополагании слова “нигилизм”»[20].

Своеобразным постскриптумом к истории русского нигилизма стала появившаяся уже в следующем году статья «Жан-Поль как источник раннего русского понятия “нигилизм”» («Jean Paul als Quelle des frühen russischen Nihilismus-Begriffs»)[21], где автор углублял представление о генезисе феномена. Обратившись к «Приготовительной школе эстетики» Жан Поля, П. Тирген показал значение словосочетания «поэтический нигилизм» и его последствия в эстетических штудиях Жуковского, Надеждина, Шевырева. Во-первых, этот вновь выявленный источник позволил отнести размышления о нигилизме в России к более раннему периоду развития эстетической мысли. Во-вторых, исследователь еще раз акцентировал масштаб понятия «нигилизм» именно как духовного феномена, отразившегося и проявившегося в культурном сознании с конца 1810-х до 1860-х годов. Наконец, обращение к «Речи мертвого Христа с вершины мироздания о том, что Бога нет» из романа Жан Поля «Зибенкез» позволило обозначить перспективы философии нигилизма для последующего литературного развития и ее смыкание с религиозными проблемами.

Любопытно, что одновременно с П. Тиргеном к этим же источникам нигилизма из Жан Поля обратился А.В. Михайлов. Оба исследователя были единодушны в том мнении, что история понятия «нигилизм» в XIX в. до Тургенева является наглядным примером немецко-русских взаимосвязей и взаимовлияния и что «Жан Поль странным образом подготовил и центральные понятия “нигилизма”»[22].

Наверное, не случайно в центре научных интересов Петера Тиргена оказались два русских романиста – Тургенев и Гончаров. Именно их поиски, по мнению исследователя, стали переломным моментом в общественном сознании России и корреспондировали с атмосферой споров в немецком обществе постромантической эпохи, в частности, с движением «Молодой Германии». «Ключевые слова культуры», идеологемы и философемы бурной эпохи 1840–1860-х годов получили в романах Тургенева и Гончарова не только своё образное выражение, но и вторую жизнь, своеобразно очеловечились и заземлились. Пилигримаж Рудина, земледельческие проекты Лаврецкого, нигилизм Базарова, романтические иллюзии и шлафрок Обломова – все эти образы-понятия русской романистики осмысляются Тиргеном как феномены духовной культуры своего времени сквозь призму философской и эстетической мысли Германии.

Такой взгляд рождает особую объемность исследуемых явлений и вместе с тем углубляет представление о философском потенциале русской романистики 1840–1860-х годов. Петер Тирген, не подвергая сомнению уникальность художественных открытий Тургенева и Гончарова, сумел раскрыть их органическую связь с философской культурой своего времени, в частности с немецкой.

Логическим продолжением и развитием этого направления феноменологической мысли немецкого слависта стали его работы, посвященные рецепции немецкой мысли в России. Уже первое исследование, выполненное в этом научном русле – монография «Вильгельм Генрих Риль в России»[23], появившаяся еще в 1978 г. и, к сожалению, до сих пор почти неизвестная у нас, было знаковым для методологических поисков П. Тиргена. По существу, исследователь открыл немецкого писателя, публициста и историка Вильгельма Генриха Риля (1823–1897) для истории русского общественного сознания. Несмотря на фундаментальную фактическую основу монографии (а скорее, благодаря ей), автор увидел репрезентативную фигуру в личности и трудах этого малоизвестного для современного русского читателя представителя немецкой мысли, публицистика которого активизировала размышления русского общества о природе и характере славянского мира, о его соотношении с европейским менталитетом.

Сочинения этого немецкого автора, прежде всего, книга «Естественная история народа как основа немецкой социальной политики», включившая размышления о природе гражданского общества, о семейной жизни, о народных обычаях и нравах, актуализировали идеи народознания в России, что было важно для пореформенной эпохи, остро ставили проблему консерватизма как специфической черты русского и шире – славянского характера. Не случайно от Ивана Аксакова, который, как убедительно доказал П. Тирген, лично был знаком с Рилем, до Льва Толстого, который в 1860 г., читая сочинения Риля, размышлял о «народной из народа литературе» и природе консерватизма. Идеи Риля воспринимались русской либеральной мыслью как органическая часть культурно-исторического сознания. Показательно в этом отношении суждение А.В. Дружинина о гончаровском «Обломове» в связи с воззрениями Риля. «Германский писатель Риль, – писал он в статье 1859 г., – сказал где-то: горе тому политическому обществу, где нет и не может быть честных консерваторов; подражая этому афоризму, мы скажем: нехорошо той земле, где нет добрых и неспособных на зло чудаков в роде Обломова!»[24]. Риль и Гончаров – герои исследований Петера Тиргена – далеко не случайно так соотнеслись в суждении русского критика.

История русских понятий, феноменов русского духа как объект научной рефлексии немецкого слависта органично соединила философию и культуру, общественную мысль и литературу. Загадка этого синтеза интересует П. Тиргена и определяет эвристическое пространство его серьезных и увлекательных опытов. Что, казалось бы, малоизвестный Генрих Риль (даже, кстати, никак не зафиксированный в девятитомной «Краткой литературной энциклопедии») России, русской литературе?! Объемное исследование П. Тиргена о судьбе Риля в русской публицистике и духовной истории второй половины XIX в. доказывает значение идей немецкого народознания и немецких социально-философских и общественно-исторических теорий для русского культурного сознания. И убеждает в том, сколь значим был диалог двух культур и сколь еще недостаточно глубоко мы осмыслили этапы этого диалога, нередко ограничиваясь штампами восприятия и привычной обоймой имен.

Столь же естественным был постоянный интерес П. Тиргена к судьбе Артура Шопенгауэра в России. Многочисленные заметки ученого о русской рецепции Шопенгауэра, рецензии, русские и немецкие исследования о нем подготовили реальную основу для фундаментальной монографии «Шопенгауэр в России», работа над которым завершается. И вновь Шопенгауэр привлекает внимание П. Тиргена как выразитель определенной феноменологии духа, которая оказалась близка русскому художественному и общественному сознанию. «Ключевые слова культуры» соединили, казалось бы, несоединимое: философию «böser Wille» (злой воли) Шопенгауэра и мир страстей героев повести Н.С. Лескова «Леди Макбет Мценского уезда». И такие странные сближения закономерны в исследовательском пространстве немецкого слависта.

Феноменологические изыскания П. Тиргена расширяют мир философской рефлексии русской литературы и шире – культуры. Гердер, Кант, Шиллер, Гёте, Жан Поль, Гегель, Шопенгауэр, Бюхнер, Гейне, Риль и Блох через «ключевые слова культуры» вступают на страницах книг и статей П. Тиргена в духовное братство с русскими писателями и деятелями культуры. И в этом мире духовного братства и феноменологии духа рождаются художественные открытия мирового масштаба. Образы изящной словесности и феномены философской мысли не изолированы в духовном развитии человечества, и русская культура в этом отношении открыла невиданные возможности синтеза. Этот синтез эстетической и философской мысли, материализованный в системе художественных мотивов и образов, определил мировое значение русской литературы. Этот пафос всей творческой деятельности Петера Тиргена имеет больше чем научное значение. Он обретает общегуманистический смысл, способствующий сближению национальных культур.

Самоценным аспектом трудов Петера Тиргена является их научный аппарат, демонстрирующий не только универсальную начитанность ученого в русском литературоведении, но и репрезентативно представляющий масштабы современной немецкой славистики, немецкой литературной теории и библиографически-справочной литературы. И совершенно особенного разговора заслуживает язык Петера Тиргена – и его немецкий, и русский язык; вернее было бы сказать, свойственное ему чувство языка вообще, глубина постижения языковых смыслов, способность словотворчества и очень родственный характер владения русским языком. Русская речь немецкого профессора может поразить воображение даже самого квалифицированного носителя русского языка той непринужденной свободой, с которой он пользуется самыми изощренными способами слововыражения и смыслопорождения, зачастую недоступными даже урожденным носителям русского языка – с острым чувством внутренней формы слова, синонимии и антонимии, парономастического потенциала русского слова и его органичной склонности к игре своим звуком и смыслом. Языковая игра, к которой способен далеко не каждый не то что даже профессиональный европейский славист, хорошо говорящий по-русски, но и прирожденный русскоговорящий, – характерная примета русской речи Петера Тиргена, остро чувствующего каламбурные возможности русских грамматических словоформ и уснащающего свою речь практически всем спектром каламбурных приемов – от разрушения фразеологизма до обыгрывания морфологического состава слова (ср., например, пожелание удачного отпуска: «жизнь на даче – у-дачная жизнь»).

Но это свойство русской речи профессора есть отражение специфики его немецкого языка – разумеется, в той мере возможности постигнуть эту специфику, в какой на это способен переводчик работ Петера Тиргена, которые, надо признаться, создают массу проблем чисто языкового характера. По сути дела, переводить работы Петера Тиргена следует исходя не из методологии технического перевода (как это необходимо для любого перевода в сфере профессиональной коммуникации), но из специфики перевода художественного. Русский литературовед С.Г. Бочаров счел литературоведение отраслью изящной словесности[25], и оригинальный немецкий язык литературоведческих работ Петера Тиргена – лучшее тому доказательство, поскольку его стиль, как правило, конгениален стилистике объекта его исследования. Чеховский, лесковский, гончаровский, гоголевский и пушкинский стиль научного немецкого дискурса Петера Тиргена – это очевидная языковая опция его литературоведческих работ. В случае же, если объектом исследования является философский дискурс, язык профессора приобретает истинно философский, метафизический характер с непринужденным творением новых смыслов в неологизмах, созданных синтетическим соединением известных корней в нетипичную вербальную единицу (и тогда переводчик обливается слезами отчаяния над словом Eräugnis, которое ему хорошо понятно, но эквивалента которому в русском языке не существует, а также ломает голову, как сохранить в переводе исполненную глубоко экзистенциального философского смысла выразительнейшую оппозицию «Er-eignis – Er-äugnis», вся вербальная красота и весь философский смысл которой заключены именно в парономастической игре словоформой). Одним словом, в своем отношении к языку и на своем уровне владения языком как таковым – и немецким, и русским (духу не хватает назвать русский язык иностранным в случае с Петером Тиргеном!), профессор Тирген – истинный поэт и мыслитель (Dichter und Denker) в лучших традициях немецкой культуры.

Чувство языка, любовь к слову и его смыслопорождающим возможностям, острота ассоциативного восприятия текста на широчайшем европейском историко-культурном фоне открывают Петеру Тиргену такие возможности постижения имплицитных смыслов текста, которые способны поразить воображение даже профессиональных русских литературоведов. Например, хорошо известная шутка Чехова «Смерть чиновника» может быть осмыслена на фоне аркадского мифа европейской культуры и приобрести невиданный экзистенциальный размах; в рассказе «Припадок» обнаруживается маска Дон Кихота, а в комической миниатюре «О вреде табака» исследователь выявляет отчетливые фаустианские мотивы[26]. И более того, работы Петера Тиргена заставляют внимательного читателя осознать, насколько богаты смыслами русские классические тексты (положение вообще-то аксиоматическое) – но только в том случае, если к ним обращается владеющий необозримым ассоциативным фоном восприятия исследователь. Поэтому при всех трудностях, которые создают работы Петера Тиргена для его переводчиков, без этих работ, ставших в их русских переводах достоянием русского литературоведения, наше представление о собственных классических текстах было бы гораздо беднее. И это тоже до некоторой степени имагологический сюжет: ситуация встречи ментальностей (в том числе языков в процессе взаимодействия-перевода) акцентирует оппозицию «свое-чужое», заставляющую острее переживать обе эти категории – та самая ситуация, которая для русской культуры всегда была экзистенциальной: свою идентичность она острее и лучше чувствует на иноментальном фоне. Что характерно, и полярность категорий «своего» и «чужого» при этом упраздняется – чужое доместицируется, свое отчуждается. Знаменитая формула русской ментальности «всемирная отзывчивость» рождается из этой экзистенциальной ситуации. И профессор Петер Тирген в методологии своих трудов по истории русской литературы, созданных на огромном всеевропейском историко-культурном и философском фоне, демонстрирует это самым очевидным образом.

Особого разговора заслуживает издательская деятельность ученого. Серии «Vorträge und Abhandlungen zur Slavistik» и «Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte», активным сотрудником которых он является, имеют устойчивую репутацию серьезных славистических изданий и во многом отражают уровень современной европейской филологической мысли. Сотрудничество в этих изданиях славистов различных стран – свидетельство неиссякаемого интереса к русской культуре.

«Феноменология духа» Гегеля впервые была опубликована в Бамберге (Bamberg und Würzburg: J.A. Göbhardt, 1807), где ее автор поселился и жил в 1807–1808 гг. Гегелевское творение не только и, может быть, даже не столько великое и фундаментальное философское сочинение. Оно торжество человеческого духа вообще, «претворения самосознания в действительность» и призыв к «нравственному действию». Вся научная деятельность и жизненная позиция Петера Тиргена – продолжение и развитие этих духовных феноменов. Только, пожалуй, они воспринимаются бамбергским профессором как повседневная реальность и норма человеческого поведения – и это особенно очевидно сейчас, когда Петер Тирген, перестав быть официально действующим университетским педагогом, отнюдь не перестал быть активным и творческим, плодотворным и в высшей степени интересным ученым.

* * *

Композиция предлагаемого сборника продиктована желанием составителя репрезентативно представить диапазон исследовательских интересов Петера Тиргена в области русской литературы – от эпической поэмы М.М. Хераскова «Россияда» до повести И.А. Бунина «Господин из Сан-Франциско». В состав сборника вошли все опубликованные в русских периодических изданиях работы немецкого ученого и вновь выполненные специально для этого сборника переводы. Сборник состоит из трех разделов, отражающих основные направления научной деятельности Петера Тиргена: «История русской литературы», в который вошли работы, посвященные отдельным произведениям М.М. Хераскова, А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, И.С. Тургенева, Н.С. Лескова, А.П. Чехова, И.А. Бунина; «Творчество И.А. Гончарова» – это один из главных героев Петера Тиргена; «История русских понятий» – в области научных интересов немецкого ученого «ключевые слова культуры», пожалуй, являются главным объектом его внимания. Заключает сборник список научных трудов Петера Тиргена, который составитель счел необходимым оставить в немецком оригинале за исключением названий и выходных данных тех работ, которые были опубликованы в русском переводе в отечественных научных изданиях.

Все переводы, кроме особо оговоренных, выполнены О.Б. Лебедевой.

Вместо предисловия. Что такое образование, или О пользе русской литературы

Диалог Петера Тиргена и Ольги Борисовны Лебедевой об истоках любви Петера Тиргена к русской литературе

О.Л. Петр Иванович, Вы любите бывать на природе и увлекаетесь спортивным бегом. Какую из трех вещей на выбор Вы взяли бы с собой на прогулку – сотовый телефон, шляпу или блокнот?

П.Т. Всегда – блокнот.

О.Л. Почему именно блокнот?

П.Т. Я воспринимаю сотовые телефоны как нашествие саранчи – они лишают свободы; шляпы или береты пристали судьбоносным женщинам типа рембрандтовской Саскии или Анны Сергеевны («Дама с собачкой»); напротив, блокнот может стать духовной сокровищницей, поскольку ходьба, как известно, способствует интенсивности мышления. Ницше издевался над исключительным сидением за письменным столом: «Только выхоженные мысли имеют ценность» («Сумерки богов»). Прогулки на открытом воздухе в диапазоне от «прогулочки» (ambulatiuncula) до быстрого бега (cursus) были идеалом стоика Сенеки. Греческое слово «метода» буквально означает «верный путь мышления». В немецком языке слова wandern (путешествовать) и bewandert sein (быть осведомленным) являются родственными. Движение на природе – это свободное движение. В русской традиции существуют чудесные стихотворения-«прогулки». И вообще, человек и в прямом, и в переносном смысле – это существо гуляющее: фланер, странник, путешественник.

О.Л. Когда Вы обнаружили в себе любовь к ведению заметок, чтению и размышлению о текстах?

П.Т. Еще в детстве. Я выходец из семьи так называемых просвещенных бюргеров. В нашей семье все читали книги и газеты, у нас была большая библиотека. Книги – это «портативная родина». Это запечатлено у меня в памяти.

О.Л. Вы помните, какие произведения и писатели произвели на Вас особенное впечатление?

П.Т. Я рано начал читать детские книги, сказки, легенды. Потом приключенческие и исторические романы (Феликс Дан, Карл Май, Купер, Киплинг, Стивенсон, Марк Твен и т. д.). Меня очаровывало все экзотическое и захватывающее. Но эта дорога игры повела к инициации и жизненному опыту.

О.Л. Когда Вы открыли для себя русскую литературу?

П.Т. По окончании гимназии я получил в подарок знаменитое немецкое издание произведений Достоевского (издательство Пипер, переводы Е.К. Разин (псевдоним Элизабет Кэррик), 1886–1966). Большие романы я читал как в лихорадочном бреду. И хотя тогда я был далек от глубокого понимания Достоевского, я все же чувствовал, какой мощный импульс может исходить от великой литературы. Я тоже жертва наркотика под названием «Достоевский».

О.Л. Не было ли это импульсом к дальнейшим Вашим занятиям славистикой?

П.Т. Энтузиастическая любовь к Достоевскому сыграла свою роль, но не была единственной причиной. После окончания гимназии я был в полной нерешимости, чем заняться дальше. Я думал об астрономии (один из моих родственников – астрофизик), но потом стал изучать классическую филологию, в течение одного семестра изучал медицину и наконец избрал славистику и латинский язык и литературу.

О.Л. Почему именно эта нетипичная комбинация?

П.Т. Для истории немецкой славистики она вовсе не экстраординарная. Славянская филология в Германии возникла как отрасль индогерманистики, классической филологии и теологии. Кроме того, я хотел сочетать традицию и современность, сравнить Европу со славянским Востоком и – как ни патетически это звучит – внести тем самым свой вклад в прекращение холодной войны. С этой целью я параллельно изучал историю Восточной Европы. Для моей дальнейшей карьеры это стало очень счастливой комбинацией.

О.Л. В Вашей семье велись политические дискуссии?

П.Т. И очень интенсивно, поскольку мы жили в опасные времена. Ребенком я пережил период нацизма, потом – до 1953 г. – социалистический порядок в ГДР. Моя семья была совершенно беспартийной и категорически не сочувствовала ни одной из систем. Мой отец, который в 1945 г. пропал без вести на войне, имел некоторое отношение к кругам антигитлеровского движения. Его отец, т. е. мой дед, был евангелическим священником Исповедующей церкви (христианского движения Сопротивления в нацистской Германии). В своей последней проповеди перед уходом на пенсию в июне 1934 г. он провозгласил, что фюрер должен быть только один – а именно, Бог, по ту сторону от земной жизни. Это, естественно, не понравилось нацистам. Но мои более отдаленные родственники симпатизировали нацистскому режиму, а позже социализму в ГДР. Это, как и везде, – цена жизни в условиях диктатуры.

О.Л. С 1960 г. Вы учились в Марбурге, а первые годы Вашей работы прошли в Бонне, Гамбурге и Франкфурте-на-Майне. Как Вы чувствовали себя в годы холодной войны?

П.Т. Будучи студентом славистического отделения, я время от времени покупал газету «Правда» – она была в свободном доступе – и поэтому постоянно слышал упреки в том, что я «коммунист». В прежней ФРГ это было прямо-таки позорным клеймом. С другой стороны, студенты, придерживавшиеся левоэкстремистских взглядов, считали меня строгим формалистом, консерватором, «буржуазным ученым». В конечном счете эта позиция «между двух стульев» была не так уж плоха.

О.Л. У Вас тогда были контакты со славянскими странами?

П.Т. В те времена более или менее свободно мы могли путешествовать только в Югославию, находившуюся под властью Тито. Там я посещал языковые курсы. Свободные контакты с Советским Союзом были абсолютно исключены. К нам приезжали лекторы из Польши и Чехословакии, бывшие в большинстве своем сотрудниками секретных служб. Время от времени институт посещала немецкая полиция – и это было для нас вроде безопасного приключения в духе Джеймса Бонда. В любом случае, самым пикантным происшествием было появление так называемых агентов Ромео-и-Джульетта[27] (в том числе и из ГДР), которые должны были соблазнять сотрудников западногерманских университетов, а потом добывать у них сведения. Имена соблазненных и перебежчиков после их «обращения» заносились в так называемый розовый список (Rosenholz-Datei), но не становились достоянием общественности.

О.Л. То, о чем Вы говорите, относится, скорее, к самым ранним временам холодной войны. Что было потом?

П.Т. Потом дело дошло до широко известных «перемен в результате сближения». Западногерманская славистика очень выиграла от «новой восточной политики» Вилли Брандта. Все больше людей понимало, что Западная Германия нуждается в разрядке напряженности в отношении Советского Союза и в возврате к традициям исторически сложившейся немецко-русской общности. В 1950-х и 1960-х годах институт славистики, как правило, мог располагать только одной кафедрой, объединявшей лингвистику и литературоведение. Это ограничение было преодолено, и были основаны новые славистические институты (Бохум, Констанц, Пассау, Регенсбург, Трир, Бамберг и др.).

О.Л. И контакты начали расширяться?

П.Т. Да, это привело к значительному расширению и интенсификации контактов. Появилась возможность приглашать лекторов и ученых из славянских стран по своему свободному выбору, независимо от статуса «выездных кадров»[28]. Финансирующие организации (ДФГ[29], ДААД[30], Гумбольдт-фонд) оказывали при этом большую помощь. Благодаря им я смог пригласить для участия в конференциях или для персональных докладов более сотни ученых из славянских стран. Во время перестройки интерес к славистике еще больше возрос. В VII Конгрессе славистов Германии в 1997 г. в Бамберге принимали участие круглым счетом 200 ученых. Это был рекорд.

О.Л. Можете ли Вы назвать имена ученых, которых Вы считаете учителями или которые служат Вам примером?

П.Т. Мне несколько неловко называть великих ученых своим «примером». Чем длиннее история научной дисциплины, тем чаще потомки становятся «карликами на плечах великанов». С другой стороны, конечно же, есть люди, которых я глубоко уважаю. В том числе это Михаил Павлович Алексеев, Дмитрий Сергеевич Лихачев, Юрий Михайлович Лотман, Юрий Владимирович Манн, Александр Викторович Михайлов, Ханс Роте, Гюнтер Штёкль, Дмитрий Чижевский, Владимир Артемович Туниманов, Макс Фасмер. Кроме того, это еще несколько представителей классической филологии. Моим родственником с материнской стороны был умерший еще до моего рождения индогерманист и классический филолог Вильгельм Шульце (1863–1935), и это имело на меня косвенное влияние. Шульце был дружен с Максом Фасмером, который посвятил ему некролог.

О.Л. Все эти люди прославились в области компаративистики и междисциплинарных исследований. Это и Ваш идеал?

П.Т. Да, несомненно. Особенно в области гуманитарных наук необходимо сочетать профессиональные навыки в избранной дисциплине с междисциплинарным любопытством. Для этого нужно знание языков, широкая начитанность, работа с оригинальными источниками. Я очень восхищаюсь искусством перевода. Латинский термин translatio далеко не случайно имеет два значения: это и конкретное переложение с одного языка на другой, и всеобщие пути распространения культуры – translatio artium (преемственность искусства). Например, это совершенно очевидно в традициях томской научной школы – не случайно Томск называют «Сибирскими Афинами». Сотрудничество и дружба с Александром Сергеевичем Янушкевичем и Вами стали для меня большой честью.

О.Л. Это, конечно, очень лестно, спасибо! Ваша дружба и наше сотрудничество – это честь для томской филологии и для нас с Александром Сергеевичем! Но разве genius loci Москвы, Петербурга, Парижа, Берлина или Рима не гораздо более значительны?

П.Т. Конечно, эти города – гигантские научные центры, однако количество не всегда переходит в качество. Научный ландшафт Германии испокон веков носил отпечаток федеральности, и как раз маленькие города дали приют старейшим и знаменитейшим университетам (Гейдельбергский, Эрфуртский, Грайфсвальдский, Фрайбургский, Тюбингенский, Марбургский, Йенский университеты были основаны в позднем Средневековье). И маленький Бамберг обзавелся своим университетом уже в середине XVII в. Если я не ошибаюсь, и в России сегодня происходит нечто подобное – наука захватывает в свою орбиту все больше городов. Обозримые пространства, небольшие расстояния и близость природы в маленьких городах способствуют личным контактам, самоуглублению, внутреннему спокойствию и синергетическому эффекту. А мегаполисы в наше время все больше и больше становятся чем-то вроде locus horribilis[31] – они все дальше отходят от идеала «полиса».

О.Л. Русские писатели – такие как Жуковский, Гоголь, Анненков – бывали в Бамберге, но город не стал для большинства русских путешественников желанной целью. Почему?

П.Т. Здесь свою роль сыграли три обстоятельства: Бамберг не был курортом, в нем не было казино, а университет был в 1803 г. закрыт на много лет. Путешественники часто только проезжали через Бамберг, но не стремились в город. Однако в нем бывали некоторые знаменитые ученые, такие как Федор Иванович Буслаев (1818–1897), который в своей книге «Мои досуги» заметил, что каждый «благовоспитанный человек» должен ознакомиться с собранием рукописей Бамбергской государственной библиотеки. А философ Г.В.Ф. Гегель и писатель Э.Т.А. Гофман подолгу жили в Бамберге.

О.Л. Список Ваших научных работ демонстрирует преимущественный интерес к классике, а не к современной литературе. В чем причины?

П.Т. В классических текстах мировой литературы, мировой философии, мировой религии и мировой истории поставлены все коренные проблемы человеческого бытия. Гомер и Платон, Сенека, Цицерон и Тацит, библейские тексты и труды Отцов Церкви, Данте и Шекспир, французские моралисты, веймарские классики, великие философы, великие русские романисты предлагают своему читателю и исследователю опыт постановки и осмысления всех фундаментальных проблем бытия в невероятной концентрации. Люди и литературные персонажи – это своего рода «подопытные кролики» или, как выразился Достоевский в «Легенде о Великом инквизиторе», «пробные существа», которые терзаемы «самыми страшными основными и мучительными душевными вопросами» нашего бытия. Серьезный читатель – это тоже наблюдатель, ставящий опыт над самим собой. Литература без заповеди Gnothi seauton («Познай самого себя») вообще немыслима. Классика – всегда в центре бытия и в его всеобщности, в ней нет места периферийным и частным проблемам, равно как и психологической банальности. Меня интересуют глубокие основы, а не поверхностные.

О.Л. Изящная словесность – это не только серьезное и идеал совершенства. Нельзя же перегружать читателя слишком высокими требованиями.

П.Т. Конечно, нет. В великой литературе все взаимосвязано: серьезность и игра, трагика и комика, поучение и увеселение, патетика и смех. Латинский классик сказал: «Ridendo dicere verum» («Не мешает // Правду сказать и шутя», Гораций). Автор, повествователь, персонажи и читатель должны заключить между собой своего рода пакт, согласно которому должна быть осознана природа трагикомизма эстетической игры вымыслом и реальностью. Гёте различал «священную» и «шуточную» серьезность. Русская литература издавна привержена к типам юродивого, шута, дурака, арлекина или идиота. И ее девизом является «смех сквозь слезы». У русской литературы – громадный арсенал осознанных и представленных в ней противоречий бытия.

О.Л. Значит, можно назвать поэта человеком, который ставит вопросы и сомневается?

П.Т. Именно русские писатели утверждают, что вопросы и поиски ответов важнее декларативных утверждений. В октябре 1888 г. Чехов писал А.С. Суворину: «Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника». Лев Толстой в 1900 г. записал в своем дневнике: «Художник, для того, чтобы действовать на других, должен быть ищущим ‹…›. Только если он ищет, зритель, слушатель, читатель сливается с ним в поисках». Немецкий философ Карл Ясперс 100 лет назад заметил: «Дальше всех уходит тот, кто не знает, куда он идет». Испокон веков думающий человек, по выражению Сенеки, находится в осаде «бесчисленных вопросов» (innumerabiles quaestiones). Многократный лауреат литературных премий, немецкая писательница Моника Марон заметила: «Собственно, когда я пишу, передо мной только вопросы, и нет никаких ответов» (Sprachnachrichten, 2019, Nr. 82, S. 3).

О.Л. Это не речь ли адвоката релятивизма?

П.Т. В некотором смысле, конечно, да. Релятивизм, т. е. сомнение в абсолютной истине и незыблемости, – это, прежде всего, учет условий, отношений и обстоятельств. Недоверие к абсолютному всегда плодотворно. В начале 1875 г. И.С. Тургенев писал М. Милютиной: «…ни в какие абсолюты и системы не верю». Сущность и видимость, возможность и стремление всегда расходятся. Поэтому ирония вездесуща. Томас Манн в своем знаменитом этюде о Чехове заметил: «Жизненная правда ‹…› по природе своей иронична». У каждого искусства есть своя первопричина для бунтарски-иронического сомнения. Именно эту субверсивную деконструкцию «единственно верного» можно встретить – иногда в открытом тексте, иногда в подтексте – в русской литературной традиции от Пушкина и Гоголя до Гончарова, Тургенева, Лескова, Достоевского, Чехова и Бунина, и далее – вплоть до Белого, Булгакова и Маканина. «Добро, Истина, Красота и Чистота» потеряли свое доминирующее положение самое позднее с эпохи просветительского скептицизма. Гоголь говорил о «пошлости пошлого человека». Гончаров полагал, что «абсолютизм» идеальности не может существовать, поскольку «между действительностью и идеалом лежит бездна» (письмо И.И. Льховскому, ноябрь 1858 г.). Из этого раскола берет свое начало непрекращающийся спор о «нормах жизни» (Гончаров) и карнавальные рецепты ответов на вопросы. В философии экзистенциализма и в русском абсурдизме этот спор достиг своего тревожного апогея.

О.Л. Эти скептические рассуждения не вступают ли в коллизию с тем, что этическая номотетика и религиозная ортодоксия предписывают как заповеди?

П.Т. Да, это область определенного напряжения, которое представляется мне очень плодотворным. Именно русские писатели были или агностиками (атеистами) – Тургенев, Чехов, возможно, Пушкин, или большими скептиками (Достоевский: «я – дитя неверия и сомнения», письмо Н.Д. Фонвизиной, февраль 1854 г.), или отлученными от Церкви как Лев Толстой. Им были известны проблемы теодицеи и споры на тему «Бог умер», начатые Вольтером и продолженные Жан Полем, Д.Ф. Штраусом, Ч. Дарвином вплоть до Шопенгауэра и Ницше. Они знали, что в конечном счете сотворенный Богом мир абсолютно безразличен к человеку (ср. концепт «равнодушной природы»). Начиная с Пушкина и Тургенева вплоть до Чехова – это типично русская тема. Поэтому поиски так называемых ориентационных знаний оказываются важнее, чем назидания фактических знаний и инструкций. Русский XIX век питал до сих пор недооцененную приверженность к Сократу и его так называемой майевтической (родовспомогательной) методике беседы, в ходе которой собеседник сам приходил к искомой мысли. Толстой и Чехов писали об этом.

О.Л. Можно ли вывести отсюда вечный русский вопрос «Что делать?»

П.Т. Да, я вижу здесь известную преемственность. Кроме генетического родства между скептицизмом и склонностью больше задавать вопросы, нежели отвечать на них, есть и определенное типологическое родство. Стремительное развитие России начиная с эпохи Петра I очень рано, о чем писали уже Ломоносов, Карамзин и Гоголь, привело к известному лозунгу «догнать и перегнать» – гораздо раньше, чем это случилось в советскую эпоху с ее девизом «рывка». Россия, как кажется, опровергла древнюю сентенцию «natura non facit saltus» («природа не делает скачков»). Белинский замечал, что Россия «растет не по годам, не по дням, а по часам». Этот форсаж ставил множество вопросов. Публицистика и изящная словесность дружно вопрошали: «Что нужно автору?», «Кто виноват?», «Что такое обломовщина?», «Когда же придет настоящий день?», «Кому на Руси жить хорошо?», «Много ли человеку земли нужно?», «В чем моя вера?» – или от Чернышевского до Ленина: «Что делать?» И в «Легенде о Великом инквизиторе» стоит коренной вопрос: «Но кто виноват?» «Сверхчеловек» противостоит «лишнему человеку», ипостась святого, «смиренный тип» – ипостаси грешника, «хищному типу», кающийся – беспощадному, роковая женщина – хрупкой женщине и т. д. Вряд ли где-нибудь еще найдется подобная эвристика.

О.Л. Не может ли это быть некой формой всеобщей неуверенности перед лицом колеблющейся иерархии ценностей и напластованием громоздящихся в стремительном темпе культурно-исторических эпох, которые несут с собой новые проблемы и новые типы героев?

П.Т. Конечно, тоже да. Но не только это. Уже начиная с греческой Античности существует философски углубленное представление о thaumazein[32] – т. е. экзистенциальном удивлении, в том числе и перед самим собой, которое выливается в принципиальную склонность к вопрошанию и сомнению, в надежду и страх, поиски и отчаяние. Удивление – это своего рода делиберативное удержание себя в определенных границах. Это уже не заповедь и тем более не исповедь. Умный Августин Блаженный заметил: «Quaestio mihi factus sum» («Я стал вопросом для самого себя»). Наверно, один из самых знаменитых вопросов, трехчастный вопрос Канта, гласит: «Что я могу знать? Что я должен делать? На что я смею надеяться?» («Критика чистого разума»). Люди ищут, вопрошают и страдают, когда у них нет архимедовой точки опоры. Как мне кажется, Россия вопрошает и страдает совершенно своеобразно. Вплоть до сего дня.

О.Л. Это звучит прямо по Достоевскому. Уже в Евангелии задан вечный вопрос: «Что есть истина?» Разве библейские тексты не дают множества примеров сомнения? Библия была в России в XIX в. настольной книгой.

П.Т. Для меня сомнение – один из смысловых центров библейской мысли. Существует символика «чечевичной похлебки», отчаявшегося Иова, предателя Иуды и отступника Петра. Но самый страшный и мощный вопрос задает Иисус: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты меня оставил?» Библия, как и русская литература, учит нас, что мы в любую минуту можем остаться в одиночестве, но не должны отчаиваться. Испытание, искушение и сомнение могут быть преодолены только собственными усилиями и милосердной помощью. Фома неверующий спросил: «И как можем знать путь?», на что Иисус ответил: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14:5–6). Религия, даже в светском смысле, не что иное, как утешение. И «утешение книг» – это тоже своего рода религия. Кто не ищет и не вопрошает – безразлично, вовне или в глубинах своей души, – тот не найдет ответов. Нигде не найти более дразнящих вопросов и более надежных ответов, чем в русской литературе, несмотря на то или, может быть, благодаря тому, что она знает о самых темных безднах человеческой души и существования. Поэтому-то Томас Манн и назвал русскую литературу «святой».

О.Л. Тем не менее сегодня эта литература очень многим, главным образом молодым людям, кажется устаревшей, скучной или непонятной. Почему так?

П.Т. Это очень болезненный вопрос для всего мира. Все меньше тех, кто серьезно интересуется культурными традициями и классической литературой. Все слабее становится способность получать удовольствие от чтения и даже способность читать. Только в Германии насчитывается около 8 млн функционально безграмотных людей. И это в XXI в.! Нашу жизнь все больше и больше определяет поверхностное рассеяние и суетливость. Скоротечные впечатления и эмоции многим кажутся более важными, чем упорство и готовность к духовным усилиям. Плиний Младший некогда сказал: «Aiunt multum legendum esse, non multa» («Читать надо не многое, но лучшее»). Сегодня все, скорее, наоборот.

О.Л. Как Вы думаете, отчего это?

П.Т. Возможно, это связано с негативной стороной глобализации и влияния средств массовой информации. Мы живем в так называемом многовариантном обществе. Коммунистический манифест отпочковался от потребительского panem et circenses (хлеба и зрелищ). Все более очевидна доминанта визуальности, акустики, перформанса, лихорадочной деятельности и мультикультурности. Провозглашенный еще древними греками идеал paideia[33] все больше вырождается в сторону «педагогики переживания». Истинное же образование требует постоянства и концентрации на сущностном. В обществе, ориентированном на развлечения, утрачивается различие между важным и неважным. Образование – это нечто несравненно большее, чем просто коллекционирование разных компетенций. Оно не удовлетворяется быстрыми успехами. Уже Пушкин жаловался на «жизни мышью беготню». Индустрия культуры ничего общего с культурой не имеет.

О.Л. Фундамент культуры – это язык, родной или иностранный. Наблюдаете ли Вы регресс культурного и языкового сознания?

П.Т. Да, к сожалению. Во всем мире даже родной язык теряет свое былое достоинство. Монополия английского языка обходится нам слишком дорого. Почему даже в России нужно говорить англицизмами, такими как «грант», «ивент», «дизайн», «перформанс», «хэппенинг», «кэшбек», «селфи», «хакер», «ноу-хау» и проч.? Весь их смысл в том, что они суть зеркало свирепствующих во всем мире инфантилизма, нарциссизма и одичания общества – во всех странах. Это, конечно, не лучший аргумент, но мне кажется, что это результат целенаправленной кампании. У частного предприятия Фейсбук 3 млрд пользователей! В цифровом пространстве технологии могут быть очень современными, но они часто облекают вполне архаические смыслы – стадный инстинкт, корпоративную ненависть, безнаказанность анонимности и проч. Это попрание коренной основы демократии – упорядоченного разделения власти.

О.Л. Не значит ли это, что мы должны уделять больше внимания языковому сознанию и любви к чтению?

П.Т. Да, безусловно. Книгочей Тургенев воздал хвалу «великому, могучему, правдивому и свободному русскому языку». Энтузиаст чтения Набоков считал, что только перечитывание может быть творческим чтением. В одном из писем 1873 г. Тургенев заметил: «Je ne lis plus – je relis»[34]. А сегодня романы «Анна Каренина» и «Братья Карамазовы» предлагаются читателям в «сокращенном варианте». В Германии есть издания типа «Достоевский для торопливых». Классику читают мимоходом. Чахнущая способность к чтению – это ужасная утрата культуры. Старая пословица гласит: «Чем больше знаешь языков, тем больше проживаешь жизней».

О.Л. Как Вы относитесь к цифровым технологиям?

П.Т. Некогда культурной революцией было изобретение книгопечатания, в наше время – это цифровые технологии: по-моему, очень амбивалентное явление. Мы вступаем в эпоху роботов и автоматизации, искусственного интеллекта, конструктивных наук и, возможно, детей-конструкторов. Человек окончательно сделался «лишним». Я вижу в этом большую угрозу и завышенное требование. Человек раскалывается на множество ипостасей: homo digitalis (человек цифровой), homo oeconomicus (человек экономический), homo politicus (человек политический), homo ludens (человек играющий), homo faber (человек ремесленник) и т. д. – как будто никогда не существовало идеалов калокагатии, «цельного человека», «прекрасной души», истинной учености. Цифровые методы вооружают компетенцией, но они не могут дать образования. Тот, кто слишком полагается на искусственный интеллект, бежит от ответственности. Дидактизирование всегда осуществляется за счет смысла и самостоятельного размышления. Я боюсь диктатуры средств массовой информации и бездарно губящей время жизни страсти к виртуальному пространству. Цифровые гуманитарные науки (Digital Humanities – еще один англицизм!) – это прикладные, а не фундаментальные науки. Большие данные (Big Data) и цифровая индустрия поглощают огромное количество энергии, следствием чего является эмиссионный ущерб. Наконец, цифровые технологии убили эпистолярное искусство и рукописное письмо. Тщательность рукописного писания и связь мыслей неотделимы друг от друга.

О.Л. Не стали ли Вы пессимистом?

П.Т. Лишь отчасти. Пессимист говорит, что стакан наполовину пуст, оптимист считает, что он наполовину полон. Цифровые технологии и искусственный интеллект, наряду с опасностью дегуманизации, открыли перед человечеством новые возможности (например, в медицине и экономике) и позволили повысить эффективность и объективность в самых разных областях деятельности. История свидетельствует о том, что во всех новациях есть свои «за» и «против», что надежды на лучшее будущее и апокалипсическое отчаяние периодически сменяют друг друга. Человек временами держится прямо, временами – горбит спину. Таким образом, он и homo erectus (человек прямоходящий), и homo incurvatus (человек согбенный). Когда я впадаю в пессимизм, я читаю классиков и русскую литературу – и мне становится лучше, я становлюсь «счастливым скептиком» или «радостным меланхоликом». Если угнетенность слишком сильна, нужно «сажать свою яблоньку» (Лютер) или «возделывать свой сад» (Вольтер). Красота женщин и музыка тоже помогают, как и все прекрасное. «Человек бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет» (Шиллер).

О.Л. Но разве литература не игра? Игра словом, формой, образами, ритмами, многообразием возможных ассоциаций и интерпретаций? Разве «как сказано», т. е. форма выражения мысли в изящной словесности, не отличается от форм выражения в философских, теологических или историографических текстах? Разве композиция, поэтика и нарратив в художественных текстах не важнее, чем в любых других?

П.Т. Да, конечно. Здесь следует говорить о специфике мотива и лейтмотива – как в музыке. Это характерная особенность, differentia specifica художественной литературы. Один из тезисов Квинтилиана гласит: «Scribitur ad narrandum, non ad probandum» («Пишут, чтобы рассказать, а не доказать»). В своем «Предисловии [к собранию романов]» Тургенев заметил: «В деле искусства вопрос: как? – важнее вопроса: что?» Такого рода высказывания многим кажутся своего рода petitio principii[35]. «Пробные существа» Достоевского продолжают оставаться предпосылками великой литературы. А вот Сенека сказал коротко и ясно: «Quaere quid scribas, non quemadmodum» («Спрашиваю, что ты можешь написать, а не как»; Ad Luc., 115).

О.Л. Вы любите греческие и латинские изречения. А понятны ли они современному читателю?

П.Т. Большинству – нет, и даже университетскому[36]. Но тем не менее отступать нельзя. В этом я старомоден, я laudator temporis acti («Хвалитель былых времен»; Гораций «Наука поэзии»). В этом я солидарен с Тургеневым, который, как известно, хотел стать профессором философии и в письме от сентября 1871 г. к А.А. Фету писал: «Я вырос на классиках и жил и умру в их лагере». Мой самый главный лагерь – древние греки и римляне, их наследники в философии и литературе, а также великие русские писатели. «Опавшие листья» могут стать великолепной почвой и питательной средой. Вячеслав Иванов, ученик Теодора Моммзена, думал так же.

О.Л. Вы читаете сейчас иначе, чем раньше? С бóльшим или вообще с другим пониманием?

П.Т. На протяжении десятилетий я сделал два важных наблюдения. С одной стороны, я накопил довольно много знаний – профессиональных, так что я могу более квалифицированно, чем раньше, обращаться с анализируемыми текстами. Правда, здесь всегда есть опасность эффекта своего рода «дежавю». С другой стороны, все читатели и исследователи замкнуты в пределы «герменевтического круга». И к тому же чем старше человек становится, тем более ему внятна мудрость Сократа «Scio me nihil scire» («Я знаю, что ничего не знаю»). Почитатель Сократа Чехов – и к тому же медик – многократно варьирует это изречение, заканчивая драму «Три сестры» восклицанием: «Если бы знать, если бы знать!» Опытные медики – лучшие знатоки человеческой природы и великолепные писатели (Шиллер, Чехов, Шнитцлер, Каросса, Бенн, Дёблин, Вересаев, Булгаков). В начале 1890-х годов Чехов записал в дневнике: «Тогда человек станет лучше, когда вы покажете ему, каков он есть». Как читатель я ожидаю от писателя глубокого знания людей.

О.Л. Медицинская методика зиждется на категориях анамнеза, диагноза и прогноза. Насколько важна метода в занятиях литературой?

П.Т. В научной парадигме она обязательна. С другой стороны, нельзя слишком увлекаться анатомическими рассечениями и анализом. В 1966 г. американская исследовательница Сьюзен Зонтаг опубликовала несколько провокационную работу под названием «Против интерпретации» («Against Interpretation»). Спустя несколько лет, в 1970 г. вышла знаменитая книга Пола Фейерабенда «Против метода» («Against Method»). Чрезмерный академизм и абстрактное теоретизирование скорее препятствуют пониманию текста, нежели ему способствуют. В любом случае произвольная установка на импровизацию – что-то да выйдет – не должна становиться популярной. Лучшее начало исследования – это низкий взлет, который, возможно, приведет к высокому полету. Интерпретация иногда может стать чем-то вроде развеселого похоронного бюро. Сьюзен Зонтаг предупреждала об опасности «умерщвления интерпретацией».

О.Л. По-Вашему, как человек становится ученым?

П.Т. Когда он своими силами преодолевает лестницу ступенька за ступенькой, а не возносится сразу вверх на лифте покровительства. И бесплатных билетов в науку тоже не бывает. Наука – это не работа, за которую получаешь зарплату, это отношение к профессии как к призванию: именно оно определяет настоящего ученого.

О.Л. Как Вы считаете, как нужно писать?

П.Т. Девиз Шопенгауэра гласит: «Сначала думать, потом писать». У многих авторов это как раз наоборот. К тому же, нужно писать о чем-то, а не зачем-то, например, только затем, чтобы написать. Это высокий идеал. Я пытаюсь к нему приблизиться. Шопенгауэр считал, что быть оригинальным крайне сложно. Он часто цитировал стих Гёте «Sobald man spricht, beginnt man schon zu irren» («Начавши говорить, начнешь и ошибаться»). Это же предупреждение можно найти в стихотворении Тютчева «Silentium!»: «Мысль изреченная есть ложь». Что за зловещее пророчество для каждого пишущего!

О.Л. Говорят, что когда знание наталкивается на предел, нужна вера, для того чтобы сохранить оптимизм и надежду.

П.Т. Человек всегда ищет путей, ведущих к спокойствию и спасению – это его право. Но одними лишь разумом и рассудком всего на свете не понять: ни войны, ни смертного греха, ни удара судьбы, ни случая, ни утраченной любви, ни чуда природы. Хрустальных дворцов «эвклидовского разума» недостаточно для понимания мира. Наверное, Достоевский воспринял бы эпоху цифровых технологий и алгоритмов как тотально-рациональный ад. Тютчев, как известно, заметил, что «в Россию можно только верить».

О.Л. Вплоть до недавнего времени Россия, Германия или Англия были естественно-патриотическими пространствами. Как Вы полагаете, глобализация и мультикультурность не обесценивают ли национальное государство и его самоидентичность?

П.Т. Глобальная мультикультурность – это одновременно и шанс, и опасность. Уже в эпоху Просвещения сформировались основополагающие концепты всемирной истории, мировой литературы и прав человека. В то же время Кант и многие другие мыслители были убеждены в том, что человек постоянно находится под угрозой «коренного зла» и как минимум слабоволия. Способности к самосовершенствованию всегда сопутствует способность к саморазрушению. Этих же взглядов придерживались многие русские писатели. Отними у человека его культурную, языковую, локальную идентичность – подведешь мину под его стабильность. Родина и родной язык – это великое благо, особенно тогда, когда все вокруг так непрочно и подвержено колебаниям и распаду. В любом случае истинная образованность – это толерантность, готовность учиться, культурная открытость и способность к компромиссам. Понятие «университет» уже в своей внутренней форме несет сему всеобщности. Всеобщее – это конкурент и антитеза унификации и монополии частных суждений. Человек всегда стоит между своей национальной идентичностью и мировым гражданством.

О.Л. А есть ли сейчас университеты alma mater, сохранившие академическое достоинство и былую роль своего рода «инкубатора» истинно образованных и индивидуальных личностей?

П.Т. Мне кажется, что эта традиция постепенно утрачивается. В университетах Германии обучаются около 3 млн студентов по примерно 18 тыс. направлений подготовки (что требует больших финансовых затрат). Выпускники университетов – это по большей части так называемый прекариат без определенных профессиональных перспектив: в особенной мере это относится к гуманитарным наукам. У нас это называют «академическим безумием». Речь идет, как правило, о частичном образовании, которое дает так называемые ключевые компетенции и все реже – о формировании характера и индивидуальности. Руководство университетов – это, как правило, технократы и «аппаратчики»[37], а не крупные ученые или люди с твердым характером. Вообще, все чаще в среде университетской профессуры встречаются так называемые ТТТ-профессора (атрибуты: кроссовки, футболка и аккаунт Твиттер)[38], оперирующие модными псевдотерминами типа «кросс-медиальность» или «концептуальная обоснованность». С другой стороны, студенты – выпускники гимназии – в некоторой своей части вообще неспособны учиться и нуждаются в пропедевтической подготовке к обучению в университете. К этому можно добавить враждебные духу университета влияния – уравниловка, крайняя снисходительность в оценке знаний, плагиат, отмена обязательного присутствия на занятиях и невыразимая «политкорректность», чреватая опасностью промывания мозгов. Справедливое требование равенства стартовых возможностей все чаще подменяется иллюзорным представлением о равенстве результатов. В итоге все это оборачивается массовым производством посредственности и извращает представление о миссии университета. Очень многие студенты не заканчивают образование. В качестве диплома они получают справку об обучении. Но образование – это ведь процесс длиной в жизнь.

О.Л. Это негативные аспекты. Но у каждой медали есть две стороны. Несомненно, существуют и позитивные новации?

П.Т. Конечно, они существуют, и хорошо, что Вы об этом спрашиваете. Я назову лишь равноправие женщин, возможность получить второе образование, возросший стипендиальный фонд, гибкость экзаменационных сроков, расширение сети библиотек, огромное количество возможностей для проведения конференций и приглашения ведущих ученых, право студентов принимать участие в решении академических вопросов, программы семинаров, оживленный международный академический обмен – можно назвать еще и многое другое. Эти преимущества идут на пользу главным образом тем, кто уже сам по себе отличается трудолюбием, жаждой знаний и самостоятельностью мышления. Успех сужден тем, у кого есть внутренняя мотивация – тогда внешние поощрительные мероприятия приносят пользу и открывают дорогу к успеху. Многие студенты и аспиранты демонстрируют впечатляющие успехи, в том числе многие молодые женщины. Кстати сказать, у нас даже существует одна из самых престижных немецких премий – учрежденная Фондом Гумбольдта премия имени Софьи Ковалевской, присуждаемая женщинам-ученым.

О.Л. Значит, дело обстоит не так уж плохо?

П.Т. Университеты меняются, иногда в лучшую сторону, иногда в худшую, иногда непонятно в какую. Ламентации по поводу «академической запущенности» звучали всегда. Раньше нерадивых, непочтительных студентов запирали в карцер. Обо многом из того, что мы сегодня критикуем, почти за 100 лет до нас написал вышеупомянутый немецкий философ Карл Ясперс в своей работе «Идея университета» («Die Idee der Universität», Берлин, 1923). Он жаловался на утрату высокого идеала университета и пренебрежение воспитанием и образованием индивидуальной личности. Его кредо гласит: «Идея университета живет только в личностях». Вместо этого, как он считал, университетом правят бюрократия, школярство и уравниловка, в результате чего в нем господствует убожество. Настоящий университет нуждается не только в свободе исследования и преподавания, но и в свободе учения. К чему ведет утрата этой свободы, показали фашизм и сталинизм – и не только тем, что при этих режимах сжигались книги. Сегодняшнюю опасность я вижу в уравниловке и безразличности. Но с другой стороны, за каждым падением следует подъем, любая разруха заканчивается «перестройкой».

О.Л. Своим опытом Вы обязаны немецкой и швейцарской университетской науке. Что Вы скажете о «русской русистике»?

П.Т. Мои учителя в науке всегда настаивали на корпоративной солидарности поверх любых границ, пусть и с элементами критики. Преданность науке везде может дать великолепные результаты. Я восхищаюсь такими изданиями, как «Полное собрание русских летописей», различными сводными каталогами или большими академическими и научными изданиями русских классиков – в том числе собраниями сочинений Гоголя и Жуковского, серийными изданиями РАН (ранее АН СССР), такими как «XVIII век», «Международные связи русской литературы», полновесными словарями, периодическими изданиями и справочниками (маленький пример – «Словарь иноязычных выражений и слов» Бабкина и Шендецова), великолепными монографиями – мы растем на них. Выше я назвал имена великих русских филологов. «Русская русистика» – это почва, которая питает нашу славистику, хотя, конечно, в ней были и есть идеологически обусловленные лакуны. Я с тревогой вижу, что в России, как и в Европе, традиционная филология и классическая эрудиция отодвинуты на второй план модной культурологией. Науке вредна банальность. Одно только знание русского языка еще не делает хорошим русистом.

О.Л. У Вас очень возвышенные представления об образовании. Не слишком ли это элитарная позиция?

П.Т. Да, за этим стоят некоторые притязания и определенные представления о должном человеческом облике. И здесь я вижу родственность классических русской и немецкой традиций. Немецкое слово Bildung соответствует русскому слову «образование» (возможно, это калькированное заимствование), и оба они восходят к понятию Bild – «образ». Немецкое Bildungsministerium совершенно соответствует русскому «министерство образования». Одно из новейших изданий РАН называется «Человек: образ и сущность». Большинство других языков не имеет такого точного эквивалента слову Bildung: ему соответствуют слова paideía (греч.), cultura/culture (итал./фр.) или education (англ.). Мне нравится думать, что русское и немецкое языковое сознание одинаковым образом воплотили в этом понятии целостное и идеальное представление о человеке: «gebildeter Mensch – образованный человек». Разумеется, это рассуждение не является отражением реальности. Провозглашенный и реализованный идеал – это разные вещи. И немцы, и русские это знают. Обе нации склонны и к идеализму, и к утопии.

О.Л. Разве идеализм не обречен на крушение?

П.Т. Жуковский и другие русские поэты знали, любили и переводили стихотворение Шиллера «Der Pilgrim» («Путешественник»). Его последняя строфа гласит:

И во веки надо мною

Не сольется, как поднесь,

Небо светлое с землею…

Там не будет вечно здесь.

Вновь и вновь русская литература восклицает что-то подобное, разрываясь между романтической иронией и экзистенциальным отчаянием: «Не он! Не он!», «Все не то, чем кажется», «все неправда», «времени больше не будет», «все это как-то нелепо», «но не об этом», «решительно ничего не пойму», «Пускай! все равно!» и т. п. Мы говорили о том, что очевидность может вводить в заблуждение. В повести Чехова «Скучная история» юная Катя спрашивает старого профессора, что ей делать, и он отвечает: «По совести, Катя: не знаю…» Нас окружают слухи, ложь, заблуждения и незнание. Об этом писали Лев Аннинский, Б.Ф. Егоров и многие другие. Циничная поговорка «Mundus vult decipi, ergo decipiatur» («Мир желает быть обманутым, пусть же он будет обманут») известна и многократно цитировалась в России. Так что в порядке противовеса – хотя бы иногда – давайте будем «реалистическими идеалистами».

О.Л. И последний вопрос. Вы издавна предпочитаете духовное путешествие физическому перемещению в пространстве. Мудрый Герман Гессе однажды написал: «Но только тот, кто с места сняться в силах, // Спасет свой дух живой от разложенья». Вас не беспокоят такие мысли?

П.Т. Да, конечно. Уже древние знали, что «Gravissimum est imperium consuetudinis» («Привычка – самая тяжкая диктатура», Публилий Сир). Гоголь прозорливо писал о «бесчувственной привычке». Я еще не отказался от мысли посвятить истории этого понятия специальное исследование (возможно, в порядке самолечения). За время моей профессиональной активности я выступал с докладами в дюжине стран, в том числе и в России, на пяти различных языках. Это было обычным «академическим паломничеством» (peregrinatio academica). Однако в стилевой и эвфонической безупречности речи, как правило, можно быть уверенным, только говоря на родном языке. А сегодня немецкие профессора в немецких университетах читают лекции о немецкой литературе на английском языке. Поразительная капитуляция перед так называемой политкорректностью, которой я не намерен следовать. Кроме того, у меня аэрофобия.

О.Л. Значит, Вам достаточно «полета мысли»?

П.Т. Да, но с некоторым осадком нечистой совести. И без того уже ко мне неприменимо прекрасное изречение: «В России надо жить долго». Я, однако, утешаюсь тем, что и stabilitas loci (домоседство) – это большое благо, способствующее vita contemplativa (созерцательной жизни). Замечательный Эпикур полагал, что жить надо незаметно, скрыто (Láthe biósas). Эту мысль развила немецкая поэтесса Улла Хан в сборнике лирических стихотворений «Сад Эпикура» (Штутгарт, 1995). Сенека в «Нравственных письмах к Луцилию» требовал: «Animum debes mutare, non caelum» («Но менять тебе надо не небо, а душу!»)[39]. Кажется, это Паскаль заметил, что несчастья человека происходят от того, что никто больше не хочет оставаться в своей комнате. Кант почти никогда не покидал своего Кенигсберга. Чеховские три сестры не уехали в Москву – на самом деле, они этого и не хотели. В одном из писем Чехова к Билибину от февраля 1886 г. находим такое иронично-макароническое высказывание: «Намерения были благие, а исполнение вышло плохиссимое». Когда старого Ферапонта спрашивают, бывал ли он в Москве, он отвечает: «Не был. Не привел Бог». Но все эти цитаты, конечно же, отчасти отговорки. Зато я тем больше радуюсь, когда приезжают ко мне. Ну, и кроме того, и поэты, и любители литературы – все по-своему Иваны Бездомные, в том смысле, что книги – их «портативная родина» – способны унести их далеко за пределы домашнего и отечественного пространства. Подобная «бездомность» помогает преодолеть статику и узость взглядов. Парадоксалисты Достоевского живут повсюду.

О.Л. Бог даст, мы продолжим наш диалог в Томске?

П.Т. Многоуважаемая Ольга Борисовна, благодарю Вас за нашу «родовспомогательную беседу». А в Томске, даст Бог, мы утолим не только жажду знаний. За бокалом вина мы вспомним Александра Сергеевича.

Часть I. История русской литературы

Стихотворная эпопея М.М. Хераскова «Россияда» – русская «Энеида» или бастард псевдоклассицизма?

Даже так называемый образованный гражданин, более или менее начитанный, вряд ли много знает о влиянии римско-латинской традиции на русскую культуру. Разумеется, православная империя была связана более с греко-византийским, нежели с латинским культурным ареалом. Соответственно, русская история знала периоды, когда эпитет «латинствующие» имел обличительный смысл в отношении любого генетически римского, т. е. римско-католического, культурного явления и вообще латыни. Тем не менее определенный латинский субстрат в русской культуре присутствует – об этом свидетельствуют этимологические словари или специальные справочные издания недавнего времени, такие, например, как «Латинское наследие в русском языке»[40]. И если Пушкин в романе «Евгений Онегин» заметил, что «Латынь из моды вышла ныне» (гл. I, стрф. 6), это должно означать нечто прямо противоположное – а именно то, что латинский язык был некогда обязательным предметом общеобразовательной программы.

В восточнославянском культурном ареале латынь приобрела статус языка науки и просвещения по меньшей мере начиная с эпохи барокко и классицизма. В основанных тогда новых академиях и университетах (Московский университет был открыт в 1755 г.) лекции зачастую читались на латыни еще и по той причине, что многие профессора были выходцами из Западной Европы. И хотя православие больше тяготело к грекофилии, оно не могло воспрепятствовать растущему интересу к латыни, римским писателям, латинским Отцам Церкви, а также средневековым и относящимся к Новому времени латинским трактатам, даже невзирая на неоднократное индексирование[41] подобных трудов – вплоть до 1917 г. количество русских переводчиков с латинского языка неуклонно возрастало, и повлекший за собой тяжелые культурные последствия «обвал» русской классической филологии (т. е. науки об Античности) случился только после Октябрьской революции[42].

О том, что Roma aeterna, Вечный Рим, проник в Россию пусть даже окольным путем через Константинополь, свидетельствуют формула и соответствующая ей идеологема «Москва – третий Рим» (начало XVI в.). Позже возник вариант этой формулы: «Москва – второй Рим». Восточнославянские авторы, например Феофан Прокопович, писали свои научные труды на латыни и называли их «De arte poetica» или «De arte rhetorica». Русское пристрастие к скабрезной соленой шутке породило своего рода поэтическую «порнократию», излюбленным чтением и источником поэтического вдохновения которой были римско-латинские erotica et obscena – эта традиция тянется от Ивана Баркова до национального русского поэта Александра Пушкина: все они следовали девизу naturalia non turpia («что естественно, то не безобразно»). Довольно часто они пользовались французскими подражаниями или переводами-посредниками. Ни в царской России, ни в Советском Союзе такого рода тексты не могли быть опубликованы без цензурных изъятий. Только начиная с эпохи перестройки закончилось время editiones castratae (оскопленных изданий). Было бы очень полезно посвятить специальное свободное от табуированных тем исследование «подпольной» русской рецепции Тибулла, Катулла, Овидия, Марциала, Ювенала и проч.

Тем не менее высокая профессиональная литература должна была получить свое по праву. Литературе Древней Руси, стесненной византийским каноном, были чужды основные роды литературы: эпос, драма и лирика. Их место занимали господствующие жанры светской и духовной утилитарной словесности (литургические тексты, жития святых, летописи, писания Отцов Церкви, уложения, статейные списки и т. д.). Только начиная с конца XVII в. и далее в XVIII в., подобно прорвавшему плотину неудержимому потоку, в русскую литературу хлынули традиционные высокие жанры: героическая (стихотворная) эпопея, трагедия, высокая лирика и прозаический панегирик («похвальное слово»). Русские писатели XVIII в. не знали лучшей похвалы (или формы самовосхваления) чем «второй Гомер», «русский Вергилий», «московский Гораций» или «северный Расин». Сравнительные формулы и primus-inventor-topoi (топика первенства) были в России столь же распространены[43]. Imitatio и aemulatio (подражание и соревнование) – это основополагающие установки русского классицизма. Западные и, прежде всего, античные образцы жанров пересаживались на русскую почву, адаптировались и наполнялись национальными реалиями (русские исторические события, русские персонажи и герои, русское место действия и национальный колорит).

Русские критики более позднего времени – такие как Виссарион Белинский – категорически отвергли эту сознательную ориентацию на преемственность, заклеймив ее как «пересадку» или «прививку», что в принципе равнозначно представлению о своего рода «татуировке». Еще в 1820-х годах выдающиеся русские писатели утверждали, что результатом перманентного подражания чужеземным образцам Россия не создала ни оригинальной литературы, ни самостоятельной литературной критики и не выработала ни собственного литературного языка, ни автохтонной системы философских понятий[44]. Сам Пушкин сетовал на то, что «у нас нет литературы» и что «метафизического языка у нас вовсе не существует»[45]. Тем не менее, хотя сам Пушкин может – и даже должен – быть лучшим опровержением этой ламентации, она все же не совсем несправедлива, даже при том, что рядом с Пушкиным были такие великие писатели как Карамзин, Гоголь, Лермонтов и Чаадаев.

Это положение вещей, вызвавшее в 1830-х годах жесткую самокритику, в XVIII в., как уже было замечено, служило, напротив, поводом к самовосхвалению. Следование античным образцам в форме рецепции «образцов», т. е. шедевров греческой и латинской литературы, было вожделенным идеалом, осуществление которого должно было поставить русскую литературу на уровень западноевропейских в том, что касалось их эстетической нормы и репутации. Мастера литературной теории – такие как Гораций и Буало – буквально обожествлялись; их сконцентрированные не на авторской личности, а на приемах ремесла трактаты о поэтическом искусстве переводились и заучивались наизусть, а предложенные в них правила свято соблюдались в литературной практике. Представление о поэтическом творчестве опиралось не на концепты оригинальности и гениальности, но на концепты механистического восприятия и воспроизведения, поэт мыслился обучаемым и изучаемым. Многие русские писатели верили в то, что подражание – это надежный входной билет, обеспечивающий его обладателю право стать звеном непрерывной цепи translatio artium (преемственности искусства) и тем самым подняться до уровня поэта. Наивная вера в то, что стихотворству можно научиться, а поэзию – изучить, вернулась к русским во времена социалистического реализма, в практике «литературных мастерских», претендовавших на плановое производство поэтов. Советский писатель должен был быть «инженером душ» и «техником духа». Литературное творчество рассматривалось как ремесло, промышленное производство и выполнение социального заказа. Девиз Владимира Маяковского гласил: «поэзия – производство». Согласно его убеждению, стихи расчетливо изготовляются, а вовсе не внушаются свыше (ср. название его статьи «Как делать стихи?», 1926). Столь рационалистичное представление о поэзии недалеко ушло от поэтологически-педагогических мнений XVIII в.

Одной из наиболее престижных и в то же время мучительных проблем русской литературы Нового времени было создание национального героического эпоса. Литература, в которой отсутствует национальная эпическая поэма, испытывает, по распространенному в те времена убеждению, мощный репутационный дефицит. У греков были «Илиада» и «Одиссея», у римлян – «Энеида», у итальянцев были Данте, Тассо и Ариосто, у французов – «Генриада» Вольтера, у португальцев – «Лузиады» Камоэнса (1524–1580), у немцев – «Мессиада» Клопштока, у англичан – «Потерянный рай» и «Обретенный рай» Мильтона, и только русские – таково было всеобщее причитание – оставались без собственного эпоса. При этом роман не мог служить заместителем эпической поэмы: чтение романов, как это было объявлено Сумароковым, – не «препровождение времени; оно погубление времени»[46].

Таким образом, создание героической эпопеи было величайшей задачей, которую поставил перед собой русский классицизм. Однако на этом пути многие писатели потерпели творческое крушение. Некоторым удалось написать по нескольку стихов (Сумароков, Майков), другим – по одной-две «песни» (Кантемир, Ломоносов). Это было полной противоположностью эпической непрерывной песне, carmen perpetuum[47]. В основу сюжета всех подобных опытов полагались главные события русской истории, в которых принимали участие ключевые персонажи истории: Дмитрий Донской (XIV в., борьба с татаро-монголами), Михаил Романов (XVII в., борьба с польской интервенцией) или Петр Великий (1689–1725, русско-шведские войны). В основе всех сюжетов было становление и самоутверждение Российской империи и прославление ее величия. К этому следует добавить заклинательного свойства декларации на тему функции России как antemurale christianitatis (оплота христианства) и защитницы православной веры.

Наряду с названными выше эпическими фрагментами заслуживает отдельного упоминания предпринятый поэтом Василием Тредиаковским стихотворный перевод романа Франсуа Фенелона «Странствия Телемака» («Les Aventures de Télémaque», 1699), выполненный гекзаметрами и содержащий ровным счетом 16 тыс. стихов в 24 песнях. Как автор этого до сих пор единственного в своем роде переводного опыта Тредиаковский стяжал славу «отца русского гекзаметра»[48].

От травматического переживания литературы без собственной эпопеи Россию избавил Михаил Матвеевич Херасков, один из главных представителей русского классицизма. Эрудированный и сведущий в иностранных языках, этот poeta doctus (ученый поэт) долгие годы был куратором основанного в 1755 г. Московского университета; он был также издателем нескольких журналов, интендантом московских театров, масоном, поборником просвещения и меценатом. Он творил во всех обычных для того времени, а также и во вновь появляющихся жанрах, в диапазоне от торжественной и анакреонтической оды до дидактической поэмы, слезной драмы и романа. Между 1796 и 1803 гг. вышло в свет собрание его сочинений в 12 томах – одно из самых объемных по тем временам изданий. Его писательское credo предполагало равноправное воспевание «героев и безделок». В первом аспекте он наследовал традицию высоких жанров эпопеи и трагедии, образцом для второго послужили латинские nugae (шутливая поэзия, бессмыслица) и новейшие легкие жанры поэзии рококо. Однако эта попытка совмещения antiqui и moderni – эстетических установок «древних» и «новых», отнюдь не стала гарантией прочной славы. Уже в XIX в. Херасков прослыл устаревшим «патриархом старых времен». С мировым значением творчества Гоголя, Пушкина или гигантов русской романистики Толстого и Достоевского значение херасковского наследия несоизмеримо.

Еще до того, как Херасков в 1779 г. опубликовал «Россияду», он был известен как автор нескольких небольших эпических поэм[49]. В их поэтике ощутима ориентация не только на античные образцы, но и на образцовые тексты новейших поэтов – Буало, Виланда и Клода-Жозефа Дора. Наиболее значительной из ранних поэм Хераскова является написанная александрийским стихом поэма «Чесменский бой» (1771) в пяти песнях (1350 стихов), посвященная победе русского флота над турками в Чесменской бухте Эгейского моря. Первая песня начинается традиционной формулой канонического эпического «предложения»: «Пою…», за которой следуют столь же традиционные эпические топосы «посвящения» и «призывания музы». Русские герои наследуют героизм гомеровских воинов. На их стороне боги Минерва, Марс, Нептун и христианские Ангелы-хранители, тогда как на стороне турок – Фурии и Смерть. Победа русских в финале, хоть и представлена как грандиозная, однако прославлена без излишней воинственности, поскольку с панегириком сопряжено явно выраженное стремление к миру и новому «Золотому веку». Пацифистское сострадание преобладает над воинственным пылом. «Чувствительность сердца» важнее «кровавой войны» и «кипящей крови» даже в том случае, когда врагами являются «сарацины» и «Мекка», а русским «сынам Отечества» подобают самые возвышенные дифирамбы[50]. Свидетельства влияния сентиментализма, неогуманистических и масонских идеалов на Хераскова поистине неисчислимы.

Подготовленный таким образом Херасков предпринял свой огромный труд по созданию классической русской эпопеи. Через восемь лет после того, как он начал «ковать стихи», труд был завершен. В 1779 г. увидели свет 12 песен (около 9 тыс. александрин). Начиная с этого момента Херасков прослыл «русским Гомером» и «российским Вергилием». Его произведение сразу же чуть было не стало достоянием немецкоязычной культуры: не кто иной как Я.М.Р. Ленц, известный поэт «Sturm und Drang» (движения «Бури и натиска»), с 1781 г. живший в России, relata refero[51] возымел намерение перевести поэму Хераскова – перевод должен был публиковаться в «Немецком музее» («Deutsches Museum») Г.Х. Бойе, однако текст этого перевода затерялся[52]. Тем не менее кажущаяся несчастной судьба духовного подвига Ленца не исключает и того, что его перевод вообще остался лишь замыслом или фрагментом: возможно, архивная находка из числа изредка случающихся чудес помогла бы прояснить этот вопрос.

За 20 лет до «Россияды» появился трактат Эдварда Юнга об оригинальном творчестве (Conjectures on Original Composition, 1759; Мысли Юнга об оригинальном сочинении / пер. с фр. И.А. Грацианского. СПб.: Императорская типография, 1812), в котором свободная интуиция была противопоставлена и предпочтена доктринерской литературной учености. Эта корректировка приоритетов вскоре стала известна и в России, поскольку трактат Юнга был переведен на французский и немецкий языки. Поэтому Херасков со своим опытом эпического стихотворчества изначально оказался между двух стульев: ветшающего завета подражания высоким образцам и подступающего нового завета оригинальности творчества. Это противоречие создало серьезную проблему еще и потому, что оно имплицитно подразумевало неизбежный конфликт: стихи versus проза, диктат сюжета versus доминанта авторской личности, рационализм versus чувствительность, прошедшее versus современность, равно как и конфликт многих других полярных понятий. В качестве решения этой дилеммы предлагалась попытка остаться верным обоим комплексам требований. Именно этот путь конвергенции или синтеза избрал Херасков. И заплатил за него столь же высокую, сколь и типичную для того времени цену.

Для начала бросим взгляд на подражательный аспект поэтики «Россияды». Уже первому изданию поэмы 1779 г. Херасков предпослал предисловие, названное им «историческим», где он провозгласил свое право первооткрывателя (primus inventor), т. е. подчеркнул тот факт, что он был создателем первой русской героической эпопеи и акцентировал необходимость следования определенным «правилам» этого рода творчества. Классицистический тип мышления, заключенный в клетку «правил», был для него само собой разумеющимся. При этом к явной пользе Хераскова как эпического стихотворца было то, что он владел латынью, французским и немецким языками почти в совершенстве, а древнегреческим, итальянским и английским – по меньшей мере удовлетворительно. Языковые компетенции такого рода для приверженца эстетики подражания были просто необходимы. Позднее злые языки утверждали, что некоторые критики теории «подражания» и «соревнования» лишь потому так рьяно боролись с эпигонством, что сами не владели иностранными языками.

Ориентация Хераскова на эпический канон была вторично подтверждена в предисловии к третьему изданию «Россияды» в 1796 г. Новое введение имело заголовок «Взгляд на эпические поэмы». В Новое время подобные введения были непременным признаком жанра (здесь уместна отсылка к Вольтеру), поскольку героическая эпопея как жанр требовала все более веских аргументов в свою защиту и оправдание. Херасков перечисляет все без исключения произведения эпических стихотворцев, которые он счел достойными образцами: Гомер, Вергилий, Лукан, Тассо, Камоэнс, Вольтер и Мильтон. Под конец упомянут русский коллега Хераскова – Ломоносов. В списке отсутствуют Овидий, Данте, Ариосто и Клопшток – эти четверо или не принадлежали вообще к разряду поэтов, входящих в высокий эпический канон, или еще не успели в него войти (впоследствии это вызвало некоторое раздражение, прежде всего, в связи с Данте).

Исследователь, не убоявшийся труда стих за стихом просмотреть все тексты вышеназванных эпических поэтов в оригиналах и во французких переводах-посредниках (что совершенно необходимо в случае с произведением русской литературы), убедится, что «Россияда» Хераскова являет собой изобильный склад сюжетных, мотивных, образных, композиционных и тематических параллелей с поэмами предшествующих поэтов-эпиков. Как я это показал в моей докторской диссертации 1970 г., в данном случае можно говорить о конкретном генетическом родстве. Традиционный и само собой разумеющийся инвентарий поэмы Хераскова составляют такие типично эпические топосы как перечень героев и каталог народов, аристократизм и поединки героев, пророчества, видения и чудеса, книга судеб, историческое прозрение в будущее, мифологические сравнения, божества и аллегории, подобные «Раздору» или «Безбожию», призывание Музы, заклинания и проклятия, воспевание блаженства (makarismós[53]), описание щита, тейхоскопия[54], змеиные метафоры для обозначения бедствий, описания подземного (адского) мира (катабасис), зачарованные леса, райские видения, триумфальное плавание, амазонки и девы-воительницы – и т. д., и т. п.

К этому можно добавить перенос целых сюжетных эпизодов из поэм-образцов, а также использование характерных для них схем развития действия и дегрессивной ретардации повествования. Этого программного эпигонства не могут скрыть даже русские и татарские имена персонажей, которые играют роль своего рода псевдорусской лакировки фасада.

Само собой разумеется, что и тематические акценты соответствуют традиции великого героического эпоса. Пока русские-христиане завоевывают мусульманско-языческую Казань (в реальной истории это произошло в 1552 г., в период правления Ивана Грозного), автор информирует читателя об историко-политических и религиозных законах России. Речь идет о государстве и креативных государственных мифах (ср. устойчивый латинский оборот, относящийся к принципам летосчисления: «ab Urbe condita»[55]), о возвышении авторитета царя-миротворца и о высоких духовных притязаниях превосходящей культуры, основанной на синтезе гуманизма и христианства. В связи с этим к России совершенно закономерно применимы знаменитые стихи VI песни «Энеиды», где Вергилий замечает:

Римлянин! Ты научись народами править державно –

В этом искусство твое! – налагать условия мира,

Милость покорным являть и смирять войною надменных![56]

Именно эти стихи Вергилия, желая подчеркнуть роль России как новой всемирной империи, неоднократно цитировали такие русские авторы, как Ломоносов, Федор Тютчев или Белинский. «Россияда» Хераскова очевидно подготовила эту идею translatio imperii (в смысловой объем которой естественно входит и translatio religionis et artium). В русско-украинской священной истории не только Киев в качестве Нового Иерусалима и Москва в качестве Третьего Рима должны были обрести свой высокий статус: образ покоренной Казани в «Россияде» объединяет в своем смысловом ореоле оба переносимых на русскую почву образца в удвоенной сакрально-секулярной эмфазе учреждения государства и завершенности его становления.

Так же, как это происходит в поэмах Гомера, Вергилия, Тассо или Мильтона, русский эпический герой должен сражаться не только с внешними, но и с внутренними врагами. Он вынужден противостоять искушениям и сражаться с пороками, так что внешняя линия действия (военный поход) постоянно сопровождается интроспекцией духовного паломничества, которое дает герою возможность истинной инициации. Именно для этого Херасков употребляет применительно к Иоанну Грозному как к нравственно возродившемуся главному герою поэмы весьма значимый эпитет «новый человек»: «стал новый человек» (до сих пор это ускользало от внимания всех исследователей проблемы «нового человека»). Таким образом, «Россияда», подобно многим героическим эпопеям, реализует в своей структуре синтетическую модель двойного сюжетного развертывания: горизонтально-географическая сюжетная линия завоевания сопровождается вертикально-духовной линией нравственной эволюции героя.

Наконец, установка Хераскова на следование традиции очевидна и в композиционной структуре его 12-песенной поэмы, которая соответствует шестеричной или двенадцатеричной системе композиции классического эпоса и эпоса Нового времени. Начиная с античных времен героические эпопеи состоят из 6, 12, 24 или 48 песен. Херасков ориентируется, прежде всего, на 12-песенную структуру «Энеиды», воспроизводя даже такую особенность архитектоники вергилиевой поэмы как комбинация двух- и трехчастного членения и ассоциативная перекличка определенных песен. Да и сама «Энеида» для Хераскова – «несравненная», т. е. абсолютно непревзойденный по своему совершенству образец (предисловие «Взгляд на эпические поэмы»).

Теперь несколько слов об эстетической установке Хераскова на подражание образцам. После его смерти в 1807 г. эта установка вызвала острую критику вплоть до полного отрицания достоинств поэмы: якобы в «Россияде» нет ничего русского, это просто хаотически-подражательная трансплантация с безусловно вспомогательными – и ни в коем случае не творческими – композиционными добавками, не имеющими интегративного значения, всякие же претензии этого текста на то, чтобы называться литературой, исключены полностью устаревшей концепцией жанра. В сущности, этот суровый приговор актуален и сегодня, и если тезис slavica non leguntur[57] и применим к какому-либо тексту, то именно к «Россияде», песни о России[58].

Если в России XVIII столетия подражание ни в коем случае не порицалось, то это было не в последнюю очередь связано с отсутствием понятия «плагиат». Оно появилось не раньше, чем были постигнуты автономность и уникальность индивидуальной человеческой личности. В свою очередь, возможность такого взгляда на индивидуума была обеспечена идеалами зрелого Просвещения, осознанием прав человека (в отличие от божественного права), отрицанием априорного знания в сенсуалистской приверженности к эмпирическому опыту, а также распространением культа субъективной чувствительности и духовности – все эти явления духовной жизни оттеснили классицистический рационализм с его толерантностью к подражанию. Более раннее рационалистическое представление Сумарокова и Хераскова о том, что так называемое очищение разума может способствовать очищению стиля и далее очищению нравов, уступило место осознанию сложной природы неоднозначной эмоции и идеологемам самосовершенствования и воспитания сердца.

Соответственно, и русские литературно-теоретические и поэтико-дидактические тексты к концу XVIII в. перестали называться по литературоцентричному образцу «De arte poetica»; они получали антропоцентричное заглавие «Что нужно автору?» (Карамзин) или «Поэт» (как позже, в 1805 г. назвал свою «эпистолу», или дидактическое стихотворение, сам Херасков). В этом последнем, при том что в нем, как и прежде, Херасков остается верен законодателям классицизма Горацию – Буало – Сумарокову, он все же с равным энтузиазмом подчеркивает, что для создания истинной поэзии необходимы воображение, богатство вымысла и вдохновение. Если еще Сумароков призывал «Последуем таким писателям великим» («Эпистола II. О стихотворстве», 1747), то Херасков возражает ему в 1805 г.: «Другим последовать есть только подражанье»[59]. Как следствие этого процесса переосмысления природы литературного творчества в категориальном аппарате русской литературной критики около 1800-х годов начал свое победное шествие эпитет «неподражаемый», и на первый план выдвинулась семиосфера понятия «[индивидуальный] вкус». Поэт Константин Батюшков вскоре заговорит об «олтаре вкуса». Понятие «вкус» станет в России той самой категорией, которая, обеспечивая способность к эстетическому суждению, органично соединяет в себе рассудочный рационализм и эмоциональную впечатлительность гения. Идеологически и технократически ориентированные поэты типа Маяковского впоследствии будут бороться против «беспринципности» индивидуального вкуса. К сожалению, насколько мне известно, мы не располагаем более подробным исследованием, посвященным истории понятия «вкус»; исключением является статья 1980 г., принадлежащая Хансу Роте[60]. Дискуссия о вкусе, поднимающая проблемы спонтанности, антинормативности и дорефлексивности творчества, непосредственно зависит от интенсивности распространения культа чувствительности в Европе.

Русский сентиментализм обычно и совершенно справедливо связывается с именем Н.М. Карамзина. Напротив, спорным является вопрос о том, начиная с какого времени мы можем говорить о сентиментализме как об очевидном литературном направлении русской культуры. Наиболее ранние датировки относят начало русского сентиментализма к периоду 1760–1775 гг. При этом называют и имя Хераскова с уточняющей отсылкой к его ранним издательским инициативам, ранней лирике и «слезным драмам» 1774–1775 гг. («Друг несчастных», «Гонимые»). Но обращение к эпической поэзии Хераскова в этом смысле будет гораздо более содержательным. Почему своеобразие метода Хераскова-эпика до сих пор (и с далеко идущими последствиями) остается неизученным – поистине непостижимо[61]. Наиболее простое объяснение заключается в том, что наличие признаков сентименталистской поэтики по умолчанию не предполагается в самом престижном жанре классицизма – высокой героической эпопее. Однако это предубеждение является ложным. Если мы хотим увидеть определенное своеобразие «Россияды» в рамках эклектико-подражательной жанровой традиции эпопеи, мы должны выявить ее вклад в развитие русского сентиментализма – только на этом пути можно доказать оригинальность поэмы Хераскова. Это дает понять и сам Херасков, который оперирует в высшей степени эмфатически насыщенной лексикой и образностью в уже упоминавшемся втором предисловии к изданию 1796 г.

Эти сентименталистские установки очевидны даже в первой редакции «Россияды» 1770-х годов. Уже здесь сосредоточены характерные для основной фазы русского сентиментализма семантические поля, мотивы, образы героев и сюжетные ходы. Постоянно повторяются мотивы дружбы, мук прощания и расставания, любовных мук, ужасов и страданий войны, темы вдовства и сиротства, панегирики состраданию и любви к ближним, мотивы могилы, руин и кладбища, эскизно набросанные образы чувствительных героев и многое другое. При этом мотивы несчастья и скорби не самоценны: они служат не только суггестивным способом воплощения страдания как эмоционального потрясения, но и индикатором способности чувствительного человека к скорби, которая может эстетически облагородить и морально возвысить его в акте сопереживания. Речь идет не о тяжелейшем аффекте вгоняющего в дрожь ужаса или катартической шокотерапии, не о душераздирающих катастрофах, но о скорби как о сдержанной болеутоляющей реакции, которая для сердца может быть даже целительной. Катастрофическое начало (страх и ужас) обречено редукции, сострадание и самосовершенствование, напротив, усиливаются и становятся более утонченными (древнегреческая оппозиция «фобос», «страх» versus «элеос», «сострадание»). Насколько интенсивным в этом процессе эстетического перелома русской словесности было участие гуманных идеалов масонства и пиетистского учения о благочестии, должно еще стать предметом специального исследования. В любом случае, «сладостная скорбь», нравоучительная теория очищения и постулат «познай самого себя» не слишком отдалены друг от друга.

До сих пор неосознанным осталось нечто другое. В 1790-х годах, кульминационной эпохе русского сентиментализма, вышли в свет первые три издания кантовской «Критики способности суждения». В трактате Канта содержатся поистине сокрушительные замечания о феномене «трогательности». Вкус, если только к нему примешиваются очарование и трогательность, по Канту, является «варварским». Как замечает Кант: «Трогательность – ощущение, в котором приятное достигается лишь посредством мгновенной задержки и следующим за ней более сильным излиянием жизненной силы, вообще не имеет никакого отношения к красоте»[62]. Следовательно, в то самое время, когда русские писатели, интенсивно культивировавшие сентиментализм даже в жанре героической эпопеи, полагали себя находящимися на магистральном пути в Европу, опорные пункты их новых литературных убеждений в этой самой Европе были уже опровергнуты. И до сих пор эти кантовские импликации не были замечены – Кант должен был быть для Хераскова полным инкогнито.

Предпринятая Херасковым гибридизация жанра эпопеи не является результатом примеси исключительно сентименталистских ингредиентов. В 5-й и 10-й песнях «Россияды» можно найти обширные пассажи, отличающиеся интенсивным использованием лексики и мотивов искусства рококо. Здесь на фоне идиллического ландшафта лугов и рощ резвятся Грации и Гении, Купидон и аморетти, Наяды и Зефиры, порхают Забавы, Приятности и Прелести: при этом античные номинативы олимпийских и местных богов, как это очевидно, перемежаются русифицированными номинациями аллегорических фигур. Напевы пастушеской свирели периодически заглушают гром военной трубы, и на первый план выступает приукрашивающая манера описания с использованием диминутивных форм. «Героический» эпос превращается в легкую поэзию[63]. Разумеется, это «рокайлизация» касается только поверхностных элементов стиля. Стратегию нарратива и концепцию персонажей-героев в основном определяет гибридная классицистически-сентименталистская эстетика.

4 октября 1994 г. в литературном приложении к газете “Frankfurter Allgemeine Zeitung” появилась следующая заметка: «После двухтысячелетней, исполненной славы истории в XVIII столетии на смертное ложе возлег брадатый старец: европейский героический эпос. Он покинул здешний мир незамеченным и не оплаканным; слушатели, некогда благоговейно внимавшие торжественной декламации стихов достойного старца, давно превратились в рассеянных и ненасытных читателей романов. Здесь, в безмолвствующих буквенных сугробах прозы ныне буйствует жизнь, которой жаждут потребители нового искусства» (Густав Зайбт).

Это умозаключение актуально и для России. Героический эпос, к середине XVIII столетия крайне запоздалый жанр, не мог появиться здесь в своем чистом виде: он был обречен участи бастарда, незаконного детища, порожденного альянсом классицизма, сентиментализма и рококо. Чистый жанр уступил место гибриду; старая породистая собака отступила перед похожей на лоскутный коврик дворняжкой. Известное определение, данное Пушкину Томасом Манном – «славянский латинянин»[64] по классической ясности его литературных установок – ни в коей мере не может быть применено к «Россияде», несмотря на всю ее преемственность по отношению к «Энеиде». Сентименталистские вкрапления в эпический нарратив у Хераскова ничего общего не имеют с высокой скорбью у Вергилия: «sunt lacrimae rerum et mentem mortalia tangunt» («Слезы – в природе вещей, повсюду трогает души // Смертных удел»)[65]. «Трогательность» сентименталистов далеко уступает «mortalia tangunt» Вергилия. Да и рококоподобный привой к эпическому древу тоже неспособен служить заместителем аркадской буколически-георгианской веселости.

«Того, кто опаздывает, наказывает жизнь»[66]. Бедного Хераскова совершенно справедливо настигла злая участь обреченного на забвение писателя. Его надежды на non omnis moriar («Нет, весь я не умру») не сбылись. В русской литературе XIX в. «Россияда» была одним из тех текстов, чтение которых маркирует безнадежную отсталость далекого от подлинной образованности читателя (ср., например, гончаровского Обломова). Способны ли poetae docti немецкоязычной культуры – такие как В.Г. Себальд или Дурс Грюнбайн – возродить большую форму стихотворного эпоса, остается только ждать. И в современной России на такую возможность совершенно ничто не указывает.

Опыт анализа стихотворения А.С. Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» в рецептивном аспекте

Стихотворение «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» было впервые опубликовано в начале января 1830 г., на видном месте во втором номере только что основанной «Литературной газеты», под названием «Станцы». Приблизительно в это же время на страницах этой же газеты Пушкин представился как «поэт действительности»[67]. Друзья и почитатели величали его «национальным поэтом» России[68]. По масштабам эпохи, ориентировавшейся в своих эстетических критериях на Данте, Шекспира и Гёте, трудно представить более высокую оценку. Признание было заслуженным: в своих великолепных лирических стихотворениях и поэмах Пушкин завершил сотворение русского стихотворного языка; работа над его opus magnum, величайшим трудом, романом в стихах «Евгений Онегин» (1823–1830) близилась к концу; совсем немного времени оставалось до выхода в свет первого издания написанной в середине 1820-х годов трагедии «Борис Годунов». И сверх всего этого, Пушкин был на пути к историографии и прозе.

Итак, история триумфа? Пушкин – баловень судьбы, избегнувший последствий декабрьской катастрофы, счастливо реализовавший свое призвание в профессии? Но его высокий художественный ранг и роль литературного наставника не должны скрывать того факта, что после 1825 г. жизнь его не была легкой. При том что он продолжает оставаться любимцем женщин, блещущим любовными и вакхическими стихами и мечущим искры эпиграмм и альбомных экспромтов, его пейзажная и натурфилософская лирика исполнена гармонических образов, его привлекают религиозные и исторические темы, а в программных эстетических манифестах он совершает акт поэтического самосознания. Однако в письмах, статьях и произведениях этих лет, как и прежде, регулярно прорываются иные, тревожные ноты. На первый взгляд, они возникают в связи с внешними житейскими обстоятельствами. Пушкина мучат безденежье, страх болезни; он защищается от обвинений в атеизме[69], он постоянно стеснен бдительным контролем цензуры; ему запрещен выезд за границы России, он страдает от злобных сплетен и лживости большого света. Так же, как Гоголь и другие писатели его поколения, он удручен отсутствием «прочного положения» в обществе.

Однако же это ощущение «бесприютности»[70] выходит далеко за пределы обычных бытовых огорчений. В конце 1822 г., будучи еще совсем молодым человеком, в одном из писем Пушкин утверждал, что «равнодушие к жизни» и «преждевременная старость души» сделались характерным признаком современности[71]. Вновь и вновь он называет себя, хотя бы и в отчасти ироническом смысле, усталым и постаревшим. Он рано начинает писать элегии на темы смерти («Я видел смерть; она в молчанье села…», 1816), в его стихах часты кладбищенские метафоры, которые в романе «Евгений Онегин» вызывают резиньяции по поводу «равнодушного забвенья»[72], ожидающего людей за гробом. Пушкин все больше разрывается между жизнерадостностью и taedium vitae, творческим порывом и «скуки ядом»[73]. Понятия «сомнение», «тоска» и «ничтожество»[74] становятся очень частотными в пушкинских текстах. Во второй половине 1820-х годов Пушкин – неутомимый искатель, гонимый антагонистическими импульсами, мечущийся из крайности в крайность в поисках забвения (в том числе и в алкоголе, и в эротике) и смысла жизни; он богохульствует и жаждет веры, впадает в цинизм и взыскует истины. Добавим к этому отвращение аристократичного и одинокого художника от «жизни мышьей беготни»[75] и ограниченности невежд, далеких от искусства и просвещения. Пушкин, подобно Протею, меняет свой облик в диапазоне от байронического денди до глубоко чувствующего поэта-пророка[76]. В этом разорванном состоянии он стремится к «душевному спокойствию»[77] в личном, политическом, литературном и философском смысле, к упорядоченному существованию, которое компенсировало бы ему его «печальный век» и «печальную молодость»[78]. Диалогическому стихотворению «Герой» (сентябрь 1830 г.) предпослан в качестве эпиграфа вопрос Понтия Пилата «Что есть истина?». В эпицентре «бурь земных» и в «вихре суеты» на него нет верного ответа[79]. И лишь одна достоверность непоколебима: достоверность грядущей смерти, memento mori. Именно этой непреложной истине и ее афористической модификации mors certa, hora incerta (самое определенное в жизни – это смерть, а самое неопределенное – ее час) посвящено анализируемое стихотворение.

Текст четко датирован: 23–26 декабря 1829 г. Следовательно, перед нами рождественское стихотворение, которое самым смущающим, на первый взгляд, образом противополагает тему смерти празднику рождения Христа[80]. Столь же точно датированы и другие рефлексивные стихотворения Пушкина. Знаменитое стихотворение о тщете жизни «Дар напрасный, дар случайный…» датировано 26 мая 1828 г. 26 мая – день рождения Пушкина[81], и 29-летний (!) поэт воспользовался этим поводом для того, чтобы подвести жизненный итог – абсолютно трезвый и насквозь проникнутый настроением, близким к пессимизму Шопенгауэра[82].

Встречаться со смертью лицом к лицу Пушкин начал рано, и впечатления такого рода были неоднократными[83]. Многие его братья и сестры умерли в раннем детстве. Близкие ему люди, покровители и поэтические кумиры, уходили из жизни (Державин умер в 1816 г., Карамзин – в мае 1826 г.). Особенно тяжело он пережил в июле 1826 г. казнь декабристов; среди казненных был молодой поэт Кондратий Рылеев. Летом 1828 г., совершив путешествие на Кавказ в действующую русскую армию, Пушкин вблизи наблюдал военные действия, грозящие опасностью и его собственной жизни. Не в последнюю очередь этими обстоятельствами объясняется то, что в зрелом творчестве поэта традиционно-литературная тема смерти его ранней лирики развивается совершенно своеобразно и обретает глубоко оригинальное эпическое звучание в посвященных ей стихотворениях. Для Пушкина человек лишь странник на пути из земного мира в загробный, вечно угрожаемый одинокий прохожий, пилигрим на неверной и шаткой почве[84].

Лирическое «Я» Пушкина в анализируемом стихотворении – это своего рода двойник поэта. Он странствует по конкретным жизненным ситуациям, устраивая им что-то вроде смотра – и всегда приходит к одному и тому же итогу: «Смерть косит неустанно»[85]. Она вездесуща и повсеместна. Неизвестны только время, место и обстоятельства смертного часа; неопределенным может быть и место последнего упокоения. Лирический субъект представлен чем-то вроде фланера, чьи наблюдения выливаются в умозаключение о том, что человек лишь претендент на место под землей и что его краткий век совершенно ничтожен перед лицом вечной природы и обширностью мироздания. Каждый закончит свой путь тленом или пеплом (IV, 4; VI, 4; VII, 2). В железнодорожной драме жизни каждый ее участник покидает действие на одной из промежуточных станций.

Однако же эти мрачные тона никоим образом не доминантны. Пушкин уравновешивает мотив конечности мотивом постоянного становления и извлекает из сознания неотвратимой бренности утешение вечности. Человек сходит «под вечны своды» (II, 3) – дуб, «патриарх лесов», живет долгие века (стр. 3), и природа сияет «вечною красою» (стр. 8). Из часов и дней, из годов и веков (все эти номинации присутствуют в стихотворении) возникает временнáя ось бесконечности. Незримая цепь непрекращающейся преемственности поколений протянута от личности взрослого лирического субъекта в прошлое (патриарх) и будущее (юноша, младенец – все эти градации человеческого возраста обозначены в тексте). Каждая разлука с жизнью переходит в новое начало и расцвет (стр. 4). Этот ритм обусловливает композицию стихотворения: в 1–2-й строфах развивается тема смертной участи, 3–4-я строфы дополняют тему бренности мотивами нового начала и длящейся во времени жизни природы, в 5–6-й строфах на первый план вновь выдвигается мотив смерти, наконец, обе заключительные строфы окончательно отодвигают мортальный катаклизм на задний план мотивами надежды на вечный покой в родных пределах и трезвучием мотивов юности, красоты и вечности. Впрочем, слово «предел» в равной мере заключает в себе ассоциативные смыслы «родина» и «конец жизни». Чередование статики и динамики поддержано разнообразными смысловыми и лексическими, прямыми и косвенными оппозициями (шум и тишина, движение и остановка, внешнее и внутреннее, близкое и далекое, юность и старость, личность и масса, человек и природа, могила и жизнь). Почти 30 глаголов во всех возможных временных формах делают ощутимой динамику перемен от процесса к результату и от него – к новому процессу.

Таким образом, композиционный принцип выявляет основной посыл стихотворения. Образы внешнего непокоя и внутреннего смятения первых строф переходят в картину спокойствия и приятия неизбежности в заключительных. Ответы на вопросы зачина дает последовательное развертывание рефлексии[86], причем последняя строфа оказывается единственной, не содержащей личного местоимения (я, мне, моим, тебе, мы…). Образ вечной и «равнодушной» природы упраздняет все личное и индивидуальное. Такое заключение поразительно созвучно учению Шопенгауэра, декларирующему эфемерность индивидуального существования и атрибутивность вечности роду и «равнодушной» природе[87]. Смерть индивида знаменует конец только его отдельной жизни; напротив, длящаяся жизнь природы в ее бесконечной циркуляции являет собой непрерывное круговращение. Безусловно не случайно то, что окончательные редакции первой и заключительной строф были созданы Пушкиным в результате долгого поиска вариантов[88].

Кроме нескольких церковнославянизмов, лексика стихотворения в целом не только отражает пушкинский идеал ясности языка, но и дает повод к размышлениям о семантических проблемах. Приведем несколько примеров. Зачин стихотворения ставит на инициальную позицию одно из любимых слов Пушкина, страстного любителя прогулок и неутомимого пешехода: «Брожу ли я…». В немецком языке для слова «бродить» не существует полного эквивалента. Каждый переводчик пушкинского стихотворения на немецкий язык предлагает свой вариант: спешить (eilen), ходить (gehen), скитаться (umherirren), плестись (schlendern), бродить (streifen)… В других пушкинских текстах значение этого слова в индивидуальном словоупотреблении поэта колеблется в диапазоне от беззаботной прогулки по улицам до почти философически-угрюмого фланирования по жизни[89]. Аналогичной полисемией характеризуется излюбленное пушкинское семантическое поле «шум/шумный». Относящиеся к нему слова могут обозначать игру и эмоциональный подъем («шум игривый», «шумный восторг») с одной стороны, и тягостный или грустный звук – с другой («шум печальный»)[90]. Слово «мечта» (стрф. 1) вновь обнаруживает семантическое мерцание на грани понятий «фантазия», «мысль», «идея», «образ». В черновых вариантах оно встречается чаще, чем в окончательной редакции. Наконец, в заключительной строфе переводческую проблему предлагает эпитет «равнодушная». Переводчики колеблются между вариантами беззаботная (unbekuemmert), невозмутимая (gleichmuetig), безучастная (gleichgueltig). Невозмутимость – это скорее признак философски-стоической атараксии, тогда как безучастность знаменует холодность и безразличие.

Впервые употребленное Пушкиным в истории русской поэзии словосочетание «равнодушная природа» быстро стало формулой, которой стихотворение обязано своей славой. Оно заключает в себе ядро новой натурфилософской концепции, подвергающей сомнению традиционную точку зрения на природу как на благосклонную и отзывчивую среду обитания человека. Природная сфера более не рассматривается с религиозно-христианских или умозрительно-идеалистических позиций в качестве «матери-природы» или «наместницы Бога»: она предстает скорее инертной и безучастной силой, ввергающей человека в полное одиночество, вынуждающей его самостоятельно обретать опыт самоидентификации[91]. И возмещение этой экзистенциальной утраты человек может найти только в предположении о том, что его способна сберечь в вечности и в прекрасном единстве природы исключительно принадлежность к роду. Приятие этого допущения сохраняет идеалистический компонент в материалистическом шоке. Как свидетельствует заключительный глагол текста – «сиять», Пушкин настаивает именно на этом. Сохранность в вечности природы гарантирована индивиду независимо от христианского спасения и посмертной поэтической славы non omnis moriar[92]. Только так можно сравнять счет и обрести утешение ввиду неизбежности погружения в «холодный ключ забвенья»[93].

Формула «равнодушная природа» в ее ассоциативной связи с мотивом смерти имеет свою предысторию и порождает свои дальнейшие отклики. Поиск аналогий ведет к Вольтеру, Монтеню («Философствовать – значит учиться умирать»), а от этого последнего – к Лукрецию и его дидактической поэме «De rerum natura», третья книга которой предлагает поразительные параллели со стихотворением Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…»[94]. Сопоставимые мотивы можно найти и в немецкой литературе (Гёте, Новалис, Тик)[95]. Но история рецепции пушкинской формулы важнее истории ее возникновения.

Первым пушкинскую формулу подхватил Иван Тургенев, часто ее цитировавший (и временами – заключая в кавычки): в его письмах и произведениях она буквально бросается в глаза[96]. Представление о равнодушии природы порождает устойчивый тургеневский мотив смертного ужаса, horror mortis, и страх того, что это безразличие может отменить необходимость разума, истины и справедливости[97]. Лишь изредка, подобно тому, как это происходит в финале романа «Отцы и дети» (1862), этот страх смягчается дополняющими и умиротворяющими его мотивами покоя, продолжения жизни и красоты. Позже тема «равнодушной природы» оживает в проблематике творчества Антона Чехова, который вначале сохраняет свойственную ей у Пушкина и Тургенева амбивалентность, но позже, обратившись к философской гомологии стоиков, обретает более углубленный и гармоничный взгляд на природу и жизнь[98].

С формальной точки зрения структура стихотворения не представляет собой ничего необычного. Четырехстопный ямб – излюбленный метр Пушкина и современной ему лирики, особенно употребительный в жанре элегии[99]. Перекрестная рифма (с чередующимися женскими и мужскими клаузулами) и строфика (катрены) вполне традиционны. Несколько более примечательна звукопись, организованная на всем протяжении текста доминантой закрытого мрачного «у» (более 30 случаев употребления, считая с йотированным вариантом «ю»). В научно-исследовательской литературе эта особенность определяется как «унылая инструментовка», которой временами, особенно когда речь идет о юности (стрф. 4 и 8), противостоит ассонанс на открытый светлый гласный «а»[100]. По меньшей мере столь же примечательна активность риторических фигур. Благодаря анафорам, эпифорам, многочисленным параллелизмам (вплоть до переклички вопросительных частиц), циклическим образованиям и хиазмам, а также антитезам, перечислениям и инверсиям язык стихотворения становится подлинным произведением искусства. Полиптотические повторы в сочетании с использованием синонимов оплетают стихотворение сетью фонетических и семантических созвучий[101]. Аккумуляция лексического материала и активность риторических фигур превращают текст в своего рода текстуру, в геометрическом центре которой помещена облеченная в формально параллельные синтаксические структуры смысловая антитеза: декларация смерти-становления «Мне время тлеть, тебе цвести» (стр. 4, ст. 4) – эта четкость далась Пушкину лишь после длительных поисков.

Текст стихотворения не перегружен развернутыми сравнениями и распространенными описаниями. Он исполнен лучезарной ясности, невзирая на остающиеся открытыми для возможной интерпретации смыслы. «Мысль о смерти неизбежной» (формулировка, неоднократно возникающая в черновых вариантах текста) с безупречным чувством формы укрощена классически-реалистичным языком, в лучшем случае допускающим в качестве тропа конкретный символ. Энигматика и маньеризм абсолютно исключены. Прозрачность языка и композиции делают очевидными оригинальность мысли и экзистенциальную тематику стихотворения. Лишь глубина мысли, как считает Пушкин, может даровать слову «истинную жизнь»[102]. «Равнодушие» – традиционный эпитет, обычно характеризующий мир людей, впервые атрибутирован природе[103]. Возможно, эту транспозицию облегчил именно антропоморфный концепт «матери природы». И при всей очевидности близких параллелей с Монтенем и Лукрецием Пушкин все же проявляет себя и как совершенно самостоятельный для своего времени мыслитель, рефлектирующий о смерти и природе: interpres mortis et naturae, и как подлинный «поэт действительности», чей отпор общепринятым воззрениям на природу блистательно удостоверен последующими достижениями естественных наук. Итог нашему анализу может подвести высказывание биолога Андреаса Пауля: «Знания, полученные нами в процессе эволюции биологической науки, не являются практическим руководством к счастливому бытию. Так называемая благосклонная “природа-мать” совсем не такая гармоничная и идиллическая, какой нам хотелось бы ее видеть. Но, прежде всего, она совершенно индифферентна в нравственном смысле: у генов нет морали, они не “хорошие” и не “плохие”»[104]. Пушкин предчувствовал эту антиромантическую (или пессимистично-романтическую) концепцию, ибо источником его творчества было не смутное наитие, а точное наблюдение и критическая мысль.

Дьявол в качестве режиссера. Мир Гоголя как театр марионеток

Мир все равно, что ад, в котором люди, с одной стороны, мучимые души, а с другой – дьяволы.

Артур Шопенгауэр. Афоризмы и максимы. II, § 156

I. Предварительные замечания

Гоголь, по мнению множества критиков, принадлежит к числу величайших и оригинальнейших писателей России[105]; в том числе и А.П. Чехов в письме к А.С. Суворину от начала мая 1889 г. назвал его «величайшим русским писателем»[106]. Набоков ставил его, наряду с Л.Н. Толстым, на вершину Парнаса русских прозаиков. И как бы ни казались относительны эти суждения, для ценителей русской литературы они являются свидетельством всемирной славы Гоголя. «Величайшим писателем» для России и Европы в XIX в. мог быть только всеобъемлющий гений, в творчестве которого запечатлелась целокупность бытия, экзистенциальный универсум как грань между спасением и крушением, между миром земным и небесным. Для среднего большинства Гоголь был долгое время не более чем веселым шутником, «юмористом», фольклорным писателем, сатириком или социальным обличителем, наконец, виртуозом живописного языка или формально изощренным стилистом. Но даже если эти определения отчасти справедливы, они не исчерпывают всей полноты творческой личности Гоголя. Современные исследования много сделали для того, чтобы откорректировать эти представления. Гораздо более значимо, что Гоголь был миростроителем, и даже драматургом (демиургом) на сцене всемирного театра жизни. При этом он был, разумеется, подвержен навязчивой идее способности человека в любой момент сбиться с пути искупления и сделаться praeda diaboli, добычей дьявола. В течение всей жизни Гоголя терзал постоянно возрастающий панический ужас перед Страшным Судом, толкающий его к религиозному фанатизму манихейского толка. На этом пути автобиографического-автотерапевтического редукционизма навязчивой идеи он в конце концов погиб как писатель.

Самое известное произведение Гоголя – появившаяся в 1842 г. поэма «Мертвые души». Следует отметить, что между двумя вариантами немецкого перевода названия поэмы – «Die toten Seelen» и без артикля «Tote Seelen», как это сделала Вера Бишицки в последнем по времени публикации переводе[107], существует определенное различие. Первый вариант перевода подчеркивает социально-исторический аспект названия – ассоциацию с русским крепостным правом, поскольку числящиеся в ревизских сказках и, следовательно, подлежащие налогообложению, но фактически умершие крепостные крестьяне именовались «мертвыми душами». Всякого рода финансовые махинации сплошь и рядом были связаны с продажей или получением государственной ссуды под залог этих несуществующих «мертвых душ». Чичиков, главный герой поэмы, соответственно, тоже коммерсант по части «мертвых душ»[108]. Напротив, второй вариант перевода, без артикля, подчеркивает скорее экзистенциально-нравственный и духовно-религиозный аспекты сюжета. Известно, что цензура предъявила Гоголю обвинение в богохульстве, поскольку название поэмы опровергало догмат бессмертия души[109]. Общий замысел поэмы, которая должна была состоять из трех частей, представлялся Гоголю чем-то вроде русского варианта «Божественной комедии» Данте. Первая часть поэмы, написанная в 1842 г., должна была стать эквивалентом «Ада» Данте[110]. Так что переводческое решение Веры Бишицки представляется совершенно обоснованным.

Ханс Петер Хазенфратц в своей работе «Die toten Lebenden» («Живущие мертвые») указывает, что следует различать «биологически живущих» мертвецов и мертвецов «биологически мертвых». Биологически живущими мертвецами можно назвать прóклятых и грешников. Этика христианского общества в любом случае считает богоотступничество смертельной опасностью[111]. Этическая категория «аномального поведения» идет рука об руку с теологической категорией «грешник», и обе они могут обозначать одно и то же положение вещей[112]. Сначала Гоголь полуосознанно-полубессознательно видел эти категории в их единстве, но позже стал все больше смещать акцент в религиозно-теологическую плоскость; при этом видéние Апокалипсиса приобретало для него все большее значение[113]. Смерть можно определить посредством как социально-теологических (Страшный Суд), так и медицински-биологических дефиниций. Ужас Гоголя вызван ориентацией его образа мыслей на первый вариант, тогда как современность, по мнению Хазенфратца и многих других ученых, определяет жизнь скорее как биологическую данность[114] и выводит смерть за пределы религиозной парадигмы.

II. «Идеалисты, одной ногой завязшие в трясине»[115]

Томас Манн неоднократно говорил о том, что два главных литературных впечатления оказали на него наибольшее влияние: произведения Ницше и русская литература, которую он называл «святой» и которая дала ему представление о «русской душе»[116]. Обычно при конкретизации представлений немецкого писателя о русской литературе называют имена Толстого, Тургенева, Достоевского, Чехова и Мережковского. При этом совершенно не учитывается то огромное значение, которое Томас Манн придавал творчеству Гоголя. В своей статье «Русская антология» (1921) он утверждал:

Со времен Гоголя русская литература комедийна – комедийна из-за своего реализма, от страдания и сострадания, по глубочайшей своей человечности, от сатирического отчаяния, да и просто по своей жизненной свежести; но гоголевский элемент комического присутствует неизменно и в любом случае. ‹…› Но что же дает русскому комизму эту по-человечески выигрышную силу? То, несомненно, что он происхождения религиозного – доказательством этому самый его литературный источник, Гоголь, создатель комической школы[117].

По мнению Томаса Манна, именно в творчестве Гоголя берет начало то умонастроение, которое у Достоевского приняло вид «болезни и крестных мук», «адской боли, которая и вправду есть боль этой земли»[118]. Томас Манн считал, что именно Гоголю русская литература обязана угнетенностью, которая неизбежно следует из понимания того, что дьявольское начало – демоническое зло – в любой момент может оттеснить божественное благо и сотериологические обеты.

Со своей стороны, и Ницше, другое главное событие в жизни Манна-художника, поместил Гоголя в, так сказать, галерею портретов предков – как он их называл, «великих поэтов». Ницше сравнивал Гоголя с Байроном, Леопарди и Клейстом, считая, что их «души, в которых обыкновенно надо скрывать какой-нибудь изъян», погрязли во «внутренней загаженности» и что их мучительная память неспособна что-либо забыть. По мнению Ницше, эти люди, «одной ногой завязшие в трясине»[119], живут под властью «постоянно возвращающегося призрака неверия», подобно «блуждающим болотным огням, притворяясь в то же время звездами», а «народ начинает называть их тогда идеалистами»[120]. Именно этот пассаж Ницше Томас Манн процитировал в своем предисловии к антологии русской поэзии Александра Элиасберга[121].

Те, кто с текстами Гоголя накоротке, знают, что образы лужи, трясины и болота в них встречаются очень часто и весьма устойчивы. Так же, как в текстах Ницше, идея опустошения в прямом и переносном смыслах передана метафорической картиной Молоха, песчаной бури как воплощения зла, так и гоголевское творчество насквозь проникнуто описаниями заболоченных местностей и душ, погрязших в трясине мелочей, которые сливают воедино природные ландшафты и пейзажи души.

III. Сверхчувствительность Гоголя

Кем же был этот Николай Васильевич Гоголь, этот идеалист из окрестностей болота (Ницше) и писатель, положивший начало современной русской литературе (Томас Манн)? Попытаюсь предложить что-то вроде короткой психограммы. Не случайно личности и творчеству Гоголя посвящены многочисленные психоаналитические исследования. В истории русской литературы Гоголя с его причудливой смесью преизобильной фантазии, душевным хаосом, аналитической проницательностью рентгеновского аппарата и религиозными обсессиями можно сравнить только с Достоевским. Одно из ключевых понятий Гоголя – «беспорядок», «конфузия». В христианской (и не только) парадигме мышления разрушителем упорядоченного мышления и «диаволическим» зачинщиком беспорядка является черт. Слово «диаволический» происходит от древнегреческого глагола «diaballein», означающего «перевертывать вверх дном, сбивать с толку, приводить в замешательство».

Конфузия, замешательство, беспорядок царили в душевном домашнем хозяйстве Гоголя. Он страдал от перманентной боязни утратить идентичность, он был гоним поисками centrum securitatis[122] в своем существовании и всю жизнь алкал уверенности в точке опоры для своего бытия.

По рождению малоросс, он писал на русском языке. Сформированный в славянской среде, он многие годы прожил в Западной Европе, в том числе в католической Италии. Временами он размышлял, не сменить ли ему конфессию, не перейти ли из православия в католичество. С самого начала он не знал, должен ли он стать профессором университета или писателем. Свои первые произведения он печатал анонимно или под псевдонимом, лишь позже стал подписывать их собственным именем. Он имел ярко выраженную склонность к актерству, был тщеславен и раздражителен, но в то же время чувствовал отвращение к своему нарциссизму. Его периодически мучила ипохондрия, он страдал от психосоматических заболеваний, позже – от усиливающихся депрессивных состояний; тем не менее он приписывал себе роль исцелителя и учителя России – чем дальше, тем больше. Его отношения с семьей, вероятно, были омрачены эдипальными конфликтами, а позже он испытывал гомосексуальные влечения, которые подлежали табуированию и подавлению[123]. Его брачные планы терпели крушение. Наконец, крайнее писательское самомнение сталкивалось в нем со столь же крайней неуверенностью в своих творческих силах – вплоть до самоистребления. Все снова и снова Гоголь сжигал свои опубликованные и неопубликованные произведения, занимаясь регулярным самоистреблением в этих аутодафе. Именно одно из этих мероприятий стало причиной того, что «Мертвые души» остались, так сказать, торсом незаконченной скульптуры. Гоголь выпускал свои тексты из рук только после многократной скрупулезной переработки[124].

Ни один русский писатель не был до такой степени дисгармоничен и подвержен кризисам самоидентичности и приступам гиперестезии как Гоголь. Его существование раздирали на части мания величия и страх несостоятельности, его терзали мании и фобии, экзистенциальный раскол между «безумием и истиной»[125], а муки существования он маскировал созданием фасадных декораций. Он был искателем без исконной веры, без веры в человека и в Бога, но он был и одним из величайших писателей в истории мировой литературы.

IV. Между Богом и чертом: синдром страха

Эта дилемма сомневающегося-отчаивающегося человека и гениального художника может быть разрешима и объяснима в том случае, если смотреть на нее в свете (или, вернее, во тьме) только одного образа – а именно, образа черта. Искатель Гоголь и совратитель-черт как полномочный представитель злой силы создают своего рода пространство контакта, в котором креативный творческий дар Гоголя-художника оплачен деструкцией личности Гоголя-человека. Гиперестезия увенчана анестезией: именно к этой формуле можно свести трагический жизненный путь Гоголя.

Гоголь вырастал в обычной для того времени воспитательной системе дрессуры в духе приказаний и запретов, предписаний и угроз наказания. Важнейшим среди предписаний было, разумеется, десятословие. К этому можно прибавить категорические библейские догматы и поучения Отцов Церкви. Главными руководящими принципами, в которых Гоголь был воспитан и которые он впитал, гласили:

– Бог все видит;

– черт бесчинствует повсюду;

– кто поддастся искусителю, вкусит адские муки.

Эти три принципа были неопровержимыми мáксимами, в которые Гоголь глубоко веровал. Всю жизнь он был заключен в их тесную клетку. И поскольку эти три правила имеют априорную силу, я кратко охарактеризую их.

1. Бог все видит

В памятной записке 1840-х годов Гоголь, в это время уже законченный проповедник с вертикально-векторным мышлением, пытающийся предостеречь ближних своих, заметил: «Всех нас озирает свыше небесный полководец, и ни малейшее наше дело не ускользает от его взора»[126]. Разумеется, это не есть прозрение позднего времени. Уже в молодые годы Гоголь давал матери педагогические советы относительно воспитания сестры и поручал ей внушить Ольге Васильевне, «…что Бог все видит, все знает, что она ни делает» (X, 281)[127]. «Фундамент всего» – «правила религии» (Там же). Весьма вероятно, что в этом утверждении Гоголь ссылался на текст монастырского устава (см. об этом подробнее параграф IX настоящей работы), в котором тезис всеведения/всевидения Бога был общим местом. Если принять этот тезис, придется признать, что человек живет в условиях тотального надзора, в системе неусыпного слежения. Он заключен в нравственную ловушку. Бог видит все и всех. Положение юноши Гоголя в этой парадигме можно уподобить положению человека, неспособного выплачивать проценты по кредиту. Как и любому другому, ему случалось провиниться: солгать и покривить душой, помучить животное, впасть в соблазн щегольства и тщеславия, позавидовать, наконец, совершить сексуальное прегрешение (как правило, мнимое) и т. д. «Нормальное», т. е. обычное, человеческое прегрешение вырастало в его глазах до размеров истинного преступления и даже смертного греха. Перед лицом Бога каждый мужчина, каждая женщина прозрачны, как стекло, нет защиты от всепроникающего взора. Обычно такое самоощущение определяется как террор добродетели. Трактат Эрика Хоффера «Фанатик» гласит: «Возвышенная религия неминуемо воспитывает мощное чувство вины. Тем самым создается необходимый контраст между возвышенностью вероисповедания и несовершенством практического поведения» (фрагмент 72). Горе тому, кто не покаялся в грехе и не искупил его!

2. Черт вездесущ

Средневековым мышлением, как это показал историк религии и общественного сознания Петер Динцельбахер, владела грозная сила тезиса «Ubique diabolus» – «черт вездесущ». В православии и в русских народных поверьях черту тоже отведена огромная роль. Для его номинации в литературном языке и просторечии существует множество слов, и почти ни одно из них не является эвфемизмом[128]. Русские слова «бес» и «бояться» этимологически родственны. Для обозначения распространенных формул проклятия и брани с упоминанием черта существует специальный глагол «чертыхаться». В древнерусских текстах царь, не соблюдающий божьих заповедей, именовался «прислужником Сатаны». В русских житиях святых подвиг борьбы с чертом – одно из самых распространенных общих мест, и даже в эпоху прогрессивного развития идеологии Нового времени русский страх перед чертом принимал все более обширные масштабы[129]. Тем более важными идеологическими коррективами стали более поздние идеалы: imitatio angelorum (подражание ангелам), imitatio apostolorum (подражание апостолам) или imitatio Christi (подражание Христу)[130]. Совсем недавно известный русский писатель Виктор Ерофеев констатировал: русская народная мораль покоится на религиозной основе, поскольку считает земную жизнь «греховной» и «управляемой дьявольскими силами»[131].

По представлениям Гоголя между Богом и чертом идет непрерывная битва. Объектом битвы и полем сражения является человек. Он должен совершать выбор между добром и злом, между спасением и адскими муками. В этой позиции есть только одно «или-или». Подведомственная черту территория – земной мир людей[132]. Православной церкви были в целом чужды представления некоторых Отцов Церкви (Оригена, Григория Нисского) о том, что даже мир, подвластный черту, может обратиться к Богу и обрести всепрощение. Те же, кто распространял учение о так называемом Apokatástasis pantōn (восстановление всего)[133], могли подлежать даже отлучению от Православной церкви (анафеме)[134]. В православной эсхатологии действует принцип: «Праведным душам уготовано сияющее царствие небесное, всем же грешникам – муки [ада]»[135]. Ни на одном пути не миновать всеобщего Страшного Суда, который отделит праведников от грешников и всем воздаст по заслугам.

Если русское мышление изначально исходит из дуальной (т. е. антагонистической) модели «добро-зло» (соответственно, «рай-ад»), значит, оно, как это показали Ю.М. Лотман и Б.А. Успенский, обладает «принципиальной полярностью». Напротив, западное мышление полагает наличие между двумя крайностями «нейтральной сферы», а именно – чистилища. Согласно Лотману и Успенскому, сфера чистилища, дающая грешникам возможность спасения, является «структурным резервом» сбалансированности западного мышления, не свойственной православию[136]. В православной парадигме человек может быть или только святым, или только грешником. Tertium non datur (третьего не дано).

Как представляется, именно в плену этой дилеммы «или-или» находился и Гоголь: с самого детства он впал в панику относительно своих мнимых или действительных грехов. Бытие черта было для него несомненным фактом и тем самым – реальной экзистенциальной опасностью, а не просто безобидным вымыслом народных верований или предрассудков. Сильно ошибаются те гоголеведы, которые до сих пор полагают, что его черт – это просто забавная фольклорная шутка. Гоголь вряд ли согласился бы с многократно цитированным гегелевским определением просветительского сознания, представляющим собой перефразированную цитату из трагедии Гёте «Фауст»: «Den Bösen sind sie los, das Böse ist geblieben»[137].

Напротив того, в 1840-х годах Гоголь пишет:

Диавол выступил уже без маски в мир. Дух гордости перестал уже являться в разных образах и пугать суеверных людей, он явился в собственном своем виде. Почуя, что признают его господство, он перестал уже и чиниться с людьми (VIII, 415).

Дух тьмы близок к тому, чтобы свергнуть власть «небесного полководца». Позже Набоков скажет, что Гоголь больше верил в существование черта, нежели в бытие Бога[138]. Этот панический страх перед возможным триумфом зла вынудил Гоголя перед самой смертью взмолиться Богу об обуздании сатаны, чтобы его – Гоголя – друзья могли быть не «мертвыми», а «живыми душами»:

Помилуй меня, грешного, прости, Господи! Свяжи вновь сатану таинственною силою неисповедимого Креста! Будьте не мертвые, а живые души[139].

Гоголя целиком захватила патология манихейских представлений о мире. Даже паломничество в Иерусалим, предпринятое им весной 1848 г., оказалось неспособно что-либо изменить.

Тема черта в творчестве Гоголя долгое время оставалась в небрежении, и лишь в 1900 г. ее по достоинству оценил Дмитрий Мережковский[140]. Томас Манн назвал Мережковского «гениальнейшим критиком и мировым психологом после Ницше ‹…› его ‹…› беспримерную работу о Гоголе мне не с чем сравнить!»[141].

3. Страх ада

Если существование черта и его триумф представляются реальной возможностью, неизбежна вера в реальное существование ада вместе со всеми адскими наказаниями и муками. Именно так обстояло дело с Гоголем. В цитированном выше письме от 1833 г. Гоголь напоминает матери об одном своем детском переживании и пишет:

Но один раз, – я живо, как теперь, помню этот случай. Я просил вас рассказать мне о Страшном Суде, и вы мне, ребенку, так хорошо, так понятно, так трогательно рассказали о тех благах, которые ожидают людей за добродетельную жизнь, и так разительно, так страшно описали вечные муки грешных, что это потрясло и разбудило во мне всю чувствительность. Это заронило и произвело впоследствии во мне самые высокие мысли (X, 282).

И сестре, по мнению Гоголя, тоже необходимо рассказать, «какие ужасные, жестокие муки ждут грешных» (X, 281)[142].

В такого рода пассажах мы находим доказательство не только гиперестезии (сверхчувствительности), усердно культивируемой самим Гоголем, но и актуальности довлевшей над ним тройной угрозы греховности, осуждения на адские муки и вечной кары. Эта триада выступает тем более отчетливо, что мать не ограничилась описанием вечных мук, ожидающих грешников, – она добавила к нему картину райских блаженств, уготованных для праведников. И опять вступает в действие схема «или-или», которая оставляет человеку лишь один выбор между наказанием и наградой. Всю свою жизнь Гоголь бился в этих тисках, тем более что покаяние и исповедь, осуществлявшиеся во множестве практических вариантов, были в России традиционно предписаны в приказном порядке. Позже именно эта традиция обеспечила ту легкость, с которой советская система эпохи сталинизма внедрила в общественное сознание и общественную жизнь беспрецедентную практику самокритики, самообвинения и самоосуждения[143].

Русская номинация последнего божественного суда над земным миром – «Страшный Суд»[144]. Такое усиление аффекта соответствующим эпитетом усугубляет угрожающий характер этого действа, вторично интенсифицируя ужас перед лицом предстоящих «воя и скрежета зубовного».

С Гоголем же произошло вдобавок еще кое-что. Его сверхчувствительность и острота взгляда прирожденного психолога перманентно заставляли его, перебирая полный регистр всех вероятных прегрешений помыслами, речами и поступками, уведомлять себя самого и ближних своих об их постоянной угрозе. Как это уже давно установлено наукой, Гоголь является одним из первоочередных предшественников Фрейда. Тиски дилеммы «ад-рай» были для него особенно тесными, поскольку их усиливали тиски другой дилеммы: «id-super ego». Дьявольские побуждения id для него располагались в парадигме вечной борьбы с мáксимой super ego «Бог все видит». И чем старше он становился, тем менее вероятной казалась ему возможность уравновесить id и super ego в собственном персональном ego.

Гоголю не хватало третьей сферы, того самого «структурного резерва» чистилища, который Лотман и Успенский увидели в западном менталитете и в котором отказали русскому. Его мышлением владела дихотомия негатива-позитива, лжи-истины, зла-добра. Поэтому гоголевское творчество представляет ту шкалу ценностей русской философии культуры, которую определяют как «аксиология гетеровалентности»[145]. Равноценность позиций в конструкции «как… так и» или совсем чужда этой шкале ценностей, или занимает в ней подчиненное место. По законам этой культурфилософской бинарной парадигмы тот, кто подвластен злому началу, т. е. дьявольским искушениям, непременно закончит вечными муками ада – и Гоголь был в этом свято убежден.

V. Прекрасная внешность и склонность к привычкам

Но в чем же заключается повседневное коварство черта?

Черт для Гоголя – почти непобедимый враг главным образом по двум причинам. Первая – это традиционное представление о прекрасной внешности. С самого начала Гоголь обнаруживает глубокое недоверие ко всяческим проявлениям внешней красоты и материальным соблазнам. Мирские блага вроде богатства, высоких должностей или сексуального наслаждения – все это, по его мнению, от черта. В письме от 14 июля 1851 г. он пишет одной из своих сестер, Е.В. Гоголь: «Милая сестра моя, люби бедность. ‹…› Кто полюбит бедность, тот уже не беден, тот богат» (XIV, 239). Во всем его творчестве нет ни одного привлекательного образа женщины, родителей или супружеской пары, но зато много образов тайных скупцов, внебрачных детей, скрытой похоти священников или внешне безобидных народных плясок, подобных макабрическим играм марионеток, отплясывающих танец смерти. Все, что на первом плане выглядит идиллией, скрывает под собой кажимость или антиидиллию[146].

Для того чтобы не слишком прямолинейно донести до читателя свои мнения, Гоголь использует рафинированные нарративные приемы. Он маскирует свои поучения поверхностным ситуативным комизмом, изощренностью и излишествами стиля, наконец, образами наивных (или якобы наивных) повествователей, лишенных (или якобы лишенных) способности адекватного восприятия реальности; в их уста лукавый автор постоянно вкладывает ошибочные суждения и абсурдные предположения. Наивного читателя, который всерьез воспринимает высказывания наивного повествователя или коварной повествовательной маски, такое восприятие непременно подстрекнет к ошибочной интерпретации смысла. Но если это обманное мерцание поверхностного и глубинного образов нарратора будет распознано хотя бы единожды, то дальше уже совсем не сложно вычислить истинные замыслы Гоголя, тем более что очень многие речения таких наивных рассказчиков очевидно превышают их интеллектуальные возможности. Тогда легко увидеть, что кажущийся вполне аркадским идиллический топос, locus amoenus, прикрывает жуткую бездну, что видимая vita activa прячет под собой внутреннюю пустоту или даже мошенничество, что красноречие и изощренная риторика служат распространению сплетни и лжи и что, наконец, даже художники являются орудиями дьявола. Герой повести «Портрет» носит фамилию Чертков, указывающую на его прямое происхождение от черта. Его светские модные картинки инспирированы дьявольскими умыслами[147]. К герою поэмы «Мертвые души» Чичикову применен эпитет «чертов сын», а Набоков называет его «агентом дьявола». В раннем этюде под названием «Женщина» Гоголь задается вопросом, не есть ли женская красота «адское порождение» (VIII, 143–147)[148]. И так далее ad infinitum. Можно, конечно, счесть это безумием, паранойей или фобией. А можно – умонастроением канувшего в далекое прошлое Средневековья.

Топос «прекрасной внешности», маркирующий разногласие этики и эстетики, т. е. утверждающий принципиальную разность духовной и телесной красоты, будучи традиционно признанным, конечно, не является оригинальным изобретением Гоголя. Скорее всего, в его формировании повинны Отцы Церкви, но у Гоголя он приобретает своеобразные очертания. Прямая авторская речь в финале повести «Невский проспект» гласит: «Всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется!» (III, 45). Тройная анафора местоимения «всё» возводит внешность до степени самодержавного повелителя существования. «Всё» – фасад, «всё» – маска, «всё» – обман. По мнению Гоголя, всеобъемлющая прекрасная внешность сводит бытие и существование воедино и низводит их до уровня лживой светской фантасмагории псевдобытия.

Вопрос, кто именно принес в мир фантасмагорический обман, естественно, является риторическим. Ответ на него предельно ясен: это он, очковтиратель и трикстер, врун и «обманщик человеков», это черт собственной персоной. Цитированный выше финальный пассаж повести «Невский проспект» заключает фраза: «…сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать всё не в настоящем виде» (III, 46). Как заметила Гудрун Лангер, «черт становится творцом прекрасной внешности»[149]. На пути человека не сияет свет Просвещения: человек блуждает в сумерках зла, чередующихся с ослепляющими вспышками ложного блеска. Триумф справляет не христианская «прозорливость» православия, понимаемая как «просвещенное ясновидение», но инспирированная дьявольским ослеплением близорукость, следствием которой становятся искажение истинных очертаний и в финале – полная слепота. Для Гоголя подобное ослепление никогда не было истинным вбидением сущностей или глубин духа: он его не романтизировал.

Черт вездесущ, что угодно может стать его орудием, каждый человек подвержен дьявольскому искушению. Гоголь исходит из соображений о вселенском присутствии и тотальности зла, и эти его соображения радикально превосходят обычные представления о месте и масштабах темных сил в мироздании. Зло для него не частное исключение, не крайность и эксцесс, не неслыханное коварство или вулканический выброс, наконец, не единовременное преступное или вообще экстраординарное деяние, нет – зло подстерегает человека во всем, что буднично и обыкновенно. Престол зла зиждется в центре бытия, в заурядности привычки и посредственности, во всем, что незаметно, но ведет к далеко идущим последствиям.

Дьявол и дьявольский соблазн подкрадываются незаметно, принимая облик видимой нормальности, привычного автоматизма поступков, упорствующего безмыслия, западни мещанства, наконец, ползучего и постоянно усиливающегося маразматического небрежения всем тем, что кажется неважным, т. е. всем, что временно и относится к области адиафорической[150]. Гоголевский далеко идущий взгляд на эти вещи, напротив, определен тем, что Ханна Арендт позже назовет «банальностью зла» применительно к пособникам фашизма[151].

Категорию «банальности зла» Гоголь обозначал специфически русским словом «пошлость». Это абстрактное понятие и однокоренное с ним прилагательное «пошлый» этимологически связанные с глаголом «пойти», имеющим форму прошедшего времени «пошел», обозначают привычный ход вещей, жизнь, текущую как обычно, стародедовские порядки, унаследованный образ мышления и жизни[152]. Слово «пошлинá» означает «старый обычай». Разумеется, то, что существовало от века, раньше или позже становится избитым и рутинным, тонет в тине мелочей, провоцирует бездеятельность – одним словом, становится привычным, плоским и банальным. Равнодушие, скука и отупение – это неизбежные следствия пошлости. Самосознание, нравственность и стремление к идеалу атрофируются. Ханна Арендт пишет о феномене Эйхмана: «Я была поражена очевидной обыденностью личности преступника ‹…›. Преступления были чудовищными, но преступник ‹…› был совершенно обыкновенным и посредственным человеком, он не был ни демоном, ни чудовищем»[153].

Наслаждения и преступления обыденности тесно смыкаются – вплоть до возможности слиться воедино. Именно здесь, на зыбких тропинках, пересекающих болото пустого, банального, бессодержательного существования, черт караулит человека, именно здесь, по убеждению Гоголя, человек становится добычей черта. Слишком редко люди способны стать imitatio Christi, гораздо чаще они кончают тем, что становятся praeda diaboli, жертвами и добычей дьявола – и тем вернее, чем больше они фиксируются на внешнем, пренебрегая идеалом homo interior, внутренним человеком. В повести Гоголя «Шинель» портной Петрович, образ которого окружен ореолом ассоциативно-дьявольских мотивов, воспринимает Акакия Акакиевича и его шинель как свою «добычу».

Гоголь имеет в виду не сенсационные, превосходящие всяческие масштабы пороки или преступления и даже не романтических преступников, нет: его интересует не инфернальное, но повседневное зло, проистекающее из мелких будничных грешков обычной тяги к вещности и пошлости и делающее людей еще при жизни «мертвыми душами», даже если они не обладают осознанной злой и преступной волей. Сферой влияния зла является микрокосм пошлого существования. Именно в этой области торжествует коварство черта. Сфера влияния черта – как это задолго до Ханны Арендт выяснили Пушкин и Гоголь – это «пошлость пошлого человека». Наибольший ужас вызывают отнюдь не «потрясающие картины торжествующего зла» (VIII, 292 и след.), но именно банальность и пошлость. Выражением этой позиции становится известная авторская декларация повествователя «Мертвых душ», который рассматривает жизнь сквозь призму «видного миру смеха и незримых, неведомых ему слез» (VI, 134).

Это такая типичная для Гоголя дихотомия комической видимости и трагической сущности, случайности и необходимости, творения смеховой оболочки и ее параллельной деконструкции. Простодушный читатель остановится на уровне «видного миру смеха»; просвещенный интерпретатор доберется до «незримых, неведомых ему слез». Гоголь – великий мастер совершенно своеобразного трагикомизма, и тот, кто хочет его понимать, должен всегда иметь в виду эту интерференцию трагики и комики в его мирообразах.

VI. Текстовые примеры

Теперь я хочу привести два примера и показать, как безысходно заключены гоголевские персонажи в circulus vitiosus, в порочном круге прекрасной внешности и обыденного зла.

1. «Старосветские помещики»

История «старосветских помещиков», престарелой супружеской пары, разыгрывается в малороссийской сельской местности, которую наивный повествователь называет «буколической». Герой носит значащее имя: Афанасий («бессмертный»), героиня названа Пульхерией («прекрасная»). В этой буколической обстановке старички должны были бы вести скромную, тихую и мирную жизнь, подобную жизни Филемона и Бавкиды. Их идиллическое существование ознаменовано глубокой взаимной любовью, искренностью и добродетелью, бесконечной верой в Бога. Как замечает повествователь в зачине повести, кажется, что «страсти ‹…› и неспокойные порождения злого духа» здесь «вовсе не существуют» (II, 13). Но эти адресации к гармонизирующему природному, домашнему и духовному пространству обманчивы. Бездетная супружеская чета живет в состоянии недееспособности, распорядок дня сводится к десятикратному приему пищи, вместо честности в поместье царит немилосердное воровство, вместо целомудрия – похотливые страсти и обжорство дворни и домашних животных, вместо образованности – духовный инфантилизм, вместо чистоты – «страшное множество мух», наконец, вместо веры в Бога – гротескное суеверие. Овидиевы Филемон и Бавкида приветливо приняли богов-олимпийцев и были за это вознаграждены; напротив, гоголевские обитатели мнимой Аркадии далеки от Бога и добродетели и умирают в боязливой старческой немощи. Германист Карл Гутке, цитируя Новалиса, заметил: «Там, где нет богов, властвуют призраки»[154].

Именно так обстоит дело и у Гоголя. По ходу повествования даже наивный рассказчик понимает, что вокруг царит «ужасная мертвая тишина», что Афанасий не «бессмертный» (Athanatos) и что Пульхерия отнюдь не была «прекрасной душою», но что, напротив, от их бессмысленного существования лежит прямой путь к «бесчувственным слезам» и «охладевшему сердцу» (II, 33, 36, 37). В сущности, все действия Афанасия и Пульхерии подобны движениям неисправных марионеток. В одном из своих пассажей прозревший рассказчик сетует на то, что человек способен устроить себе настоящий ад еще при жизни на земле. Мириады мух могут быть знаком скрытого присутствия дьявола, поскольку одна из его перифрастических номинаций – «повелитель мух» (ср., например, мотив Вельзевула в романе У. Голдинга «Повелитель мух», 1954). Если в начале повествования поместье является локусом бессмысленного и безудержного обжорства, то в финале оно становится местом, где царит «пожирающее отчаяние». Идиллический локус превращается в антиидиллический и, по словам рассказчика, в нем водворяется «странный беспорядок» (II, 35). Мнимое отсутствие зла оборачивается его вездесущностью.

Русское слово «старосветский» означает «происходящий из древних времен, вошедший в обычай». И это значение вполне соотносимо с тем смыслом, который Гоголь вкладывал в ключевое для него понятие «пошлость»: в своем исконном значении оно тоже относится к категориям «унаследованного, вошедшего в обычай». Всеобщее в любой момент может увлечь в бездну низменной пошлости. Оба старосветских помещика имеют одно и то же отчество: Иванович, Ивановна. Иван – это тривиальное русское имя, нарицательное для обозначения «кого угодно, всякого, любого».

2. Ссора двух Иванов

Редупликация этого усредненного имени присутствует в грандиозной «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». И если мы учтем отчество «Иванович», очевидным станет уже не удвоение, а утроение идеи «кого угодно, всякого, любого». По ходу повествования в сюжете возникает еще один Иван Иванович, и это позволяет говорить о подлинной вездесущности «усредненного Ивана».

И вновь простодушный – или кажущийся таковым – повествователь сообщает следующее: оба Ивана – «прекрасные люди», соседи-помещики, живущие в редкой дружбе и показывающие друг другу «самые трогательные знаки дружбы». Но в один прекрасный день Иван Иванович замечает во дворе своего друга самое обыкновенное ружье, и внезапно его захватывает страстное желание обладать им. В обмен он предлагает два мешка овса и бурую свинью, но это предложение с такой же поразительной страстностью отклонено Иваном Никифоровичем. Конфликт разгорается в результате различных в высшей степени комичных взаимных оскорблений (в том числе пресловутого «гусака»), и оба Ивана, дополнительно подстрекаемые ближними, начинают подавать друг на друга чрезмерно преувеличенные жалобы в суд. Вследствие очевидной процедурной проволочки тяжба растягивается на многие годы, хотя оба Ивана подают все новые и новые иски и надеются, что судьи вот-вот, «завтра непременно», решат дело, и каждый полагает, что оно решится в его пользу.

Гротескно-комичные задержки повествования (бурая свинья Ивана Ивановича съела одну из поданных жалоб, вследствие чего должна быть арестована) и абсурдно-трагичные неудачные попытки примирения тяжущихся способствуют переходу тяжбы в разряд бесконечных. Многие «знаменитые люди» Миргорода с течением времени умирают, в том числе судья, но два Ивана по-прежнему прикованы друг к другу нескончаемыми судебными кляузами. Смехотворное оружие и в сущности столь же смехотворная ссора соседей привели к зловещей демонстрации банальности зла, прикрытой поверхностным комизмом. Гоголь не оставляет читателю возможности усомниться в том, что оба Ивана являются жертвами черта. Уже в первой главе повести о друзьях-соседях обронено далеко идущее в перспективе своего образного развертывания замечание, «…что Ивана Никифоровича и Ивана Ивановича сам черт связал веревочкой» (II, 226)[155].

Когда Иван Никифорович подает свою первую жалобу в суд, он сообщает судье, что Иван Иванович – «сам сатана» (II, 252). Позже, однако, и лично Иван Никифорович будет назван «самим сатаной», к тому же по слухам известно, что будто бы он «родился с хвостом назади» (II, 270, 226)[156]. Вослед бурой свинье, укравшей жалобу, летят чернильницы (II, 255). Взаимные оскорбления чередуются «с дьявольскою скоростью» (II, 242). Когда же судейские чиновники впадают в затруднение по поводу очередной кляузы, на их лицах появляется та «…равнодушная и дьявольски двусмысленная мина, которую принимает один только сатана, когда видит у ног своих прибегающую к нему жертву» (II, 263). Провал самой широко задуманной попытки примирить двух Иванов сопровождается комментарием: «Все пошло к черту!» (II, 273)[157]. В подразумеваемом Гоголем смысле это катастрофическое умозаключение надлежит понимать не только как обиходную риторическую фигуру, но и строго буквально. А слово «пошлó» вполне способно вызвать ассоциацию со своим этимологическим родственником, словом «пошлость».

Таким образом, Гоголь поведал нам следующее: кто попадает в сети дьявола, тот живет непримиримым и непримиренным в «огне вражды» (II, 240). Кого захватывает одержимость маниакальной навязчивой идеей, тот обречен на существовние автомата, управляемого чуждой волей, и режиссер этого существования – черт. Слова «автомат» и «мания» являются этимологически родственными.

VII. Суд и ревизия

С точки зрения Гоголя, наиболее предосудительным пороком является непризнание и профанация судоустройства (ср.: 1Кор. 6). Человек судим тремя инстанциями: внутренним судом совести (ср.: «категорический императив» Канта), светским судопроизводством и в конце времен всеразрешающим Страшным Судом. Оба Ивана отреклись от всех трех инстанций: внутренний суд совести им абсолютно чужд[158], светским судопроизводством (в свою очередь, оставляющим желать много лучшего) они пренебрегают, а последним Страшным Судом они, несомненно, будут осуждены как грешники. По всей вероятности, в аду они будут ввергнуты в болото; некоторые намеки в тексте повести позволяют предположить характер уготованного им наказания: здание суда находится на той самой площади, посреди которой простирается лужа, именуемая «озером»[159], действующие лица постоянно обливаются потом от жары или от страха, действие повести озвучено постоянным лаем псов, подобных адским бестиям, а бурая свинья, возможно, явилась в повесть из евангельской притчи об изгнании бесов, которые вселились в свиней и вместе с ними низверглись в море (Лк. 8). Евангелие изображает одержимого бесами нагим. Жаркий украинский полдень оба Ивана любят коротать в «натуральном виде». Это может напомнить о теории «полуденного беса», которую Ориген и другие Отцы Церкви создали на основании псалма 90:6.

Одержимых и бесов множество: «имя им легион», гласит Библия (Мк. 5:9; Лк. 8:30). Демоны могут вселиться в каждого, но не каждый может быть спасен даже в том случае, если его зовут Иван (модифицированное др.-евр. имя Иоанн); хотя Иоанн, как известно, и был любимым учеником Христа. В конце концов «все Иваны», т. е. все люди, предстанут перед лицом последней инстанции, перед ревизией Страшного Суда. Его возглавит «настоящий ревизор», и именно его трибунал осуществит последнюю ревизию. Тогда придет конец всяким уверткам, всякой алчности и мошенничеству, всякому самозванству и лживым играм. Как писал в одном из своих писем Гоголь, сплетни и клевету приносит в мир сам черт, отец всякой лжи (XIV, 154). Но каждая сплетня должна держать ответ перед божественным трибуналом. Кто не противостоит злу и дал себя одурачить фальшивому ревизору, как персонажи одноименной комедии Гоголя, тот должен предстать перед лицом последней судной инстанции, суд которой направляет истинный ревизор, т. е. Бог. Тот, кто должен дать признательные показания coram deo[160], не может надеяться на апелляционный суд и, следовательно, на спасение.

В автокомментарии к комедии «Ревизор» Гоголь писал:

‹…› страшен тот ревизор, который ждет нас у двери гроба. ‹…› Ревизор этот наша проснувшаяся совесть ‹…›. Перед этим ревизором ничто не укроется ‹…›. Вдруг откроется перед тобою, в тебе же, такое страшилище, что от ужаса подымется волос. Лучше ж сделать ревизовку всему, что ни есть в нас, в начале жизни, а не в конце ее (IV, 130 и след.).

В конце 1849 г. он развивает эти идеи в письме к А.О. Смирновой:

Помните, что все на свете обман ‹…›. Трудно, трудно жить нам, забывающим всякую минуту, что будет наши действия ревизовать не сенатор, а тот, кого ничем не подкупишь ‹…› (XIV, 154).

Чем старше становился Гоголь, тем больше он верил в последний Страшный Суд, который ему представлялся уничтожающим все и карающим всех[161]. Лишь немногие станут избранными, все остальные – это massa damnata, massa perditionis (масса осужденных (погибающих) грешников), мертвый груз. Согласно Евангелию от Матфея, Гоголь боялся, что гнев Господа будет сильнее его милосердия: «Идите от Меня, прóклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его» (Мф. 25:41).

Слово «ревизор» с ударением на последнем слоге является в русском языке заимствованием. Выше я уже цитировал гоголевскую мáксиму: «Всех нас озирает свыше небесный полководец, и ни малейшее наше дело не ускользает от его взора» (см. примеч. 21). В основе семантического поля слова «взор, взирать» лежит корень «зор» (ср. слова «зоркий, зоркость, взор, прозорливость» и т. д.): фонетический ассонанс со словом «ревизор» совершенно очевиден. И между прочим, простодушный (или мнимо простодушный) повествователь приписывает Ивану Ивановичу «глаза чрезвычайно зоркие» (II, 239).

Это семантическое поле усиливает человеческий статус видимости, т. е. возможности быть увиденным. Последняя всевидящая инстанция, высший Ре-визор, видит все и всех. Тем больше должен каждый человек заботиться о своей собственной, истинной способности видеть, о прозорливости. Русский перевод Библии гласит: «праведники прозорливостью спасаются» (Притч. 11:9). Далеко не случайно в финале повести рассказчик встречает обоих Иванов в миргородской церкви. Топоним «Миргород» разлагается на составляющие «мир» и «город», т. е. название города можно понять или как «мирный город», или как «город-мир». Однако же этот «мирный город» ни в коей мере не является civitas dei (Божий град), он скорее похож на civitas diaboli (Город дьявола), в котором оба Ивана даже и в церкви не могут говорить ни о чем, кроме своего патологического сутяжничества.

VIII. Страсть или привычка?

Как уже было сказано, во всем, что касается обыденной жизни, Гоголь обладал острым анатомическим взглядом прирожденного психолога и проницательного аналитика. Только поэтому он смог увидеть банальность зла. Гоголя можно назвать истинным теоретиком «злой силы привычки». Так же, как судебная тяжба двух Иванов идет своим чередом, частное расследование Гоголя сосредоточено на заурядном человеке в процессе его привычной жизнедеятельности. «Привычка толстой кошкой сужает зрачки» – так начинается одно из стихотворений Дурса Грюнбайна[162].

Уже в повести «Старосветские помещики» рассказчик задается вопросом: что сильнее – страсть или привычка? Ответ однозначен: «…но в это время мне казались детскими все наши страсти против этой долгой, медленной, почти бесчувственной привычки» (II, 36).

По Гоголю, страсти могут быть хорошими и дурными. Последние преобладают, поскольку они проявляются не как «широкая страсть», но как «ничтожная страстишка», не как вдохновительная буря восторга, но как тянущая к земле причуда[163]. От мелкой причуды до привычки – всего один шажок. По поводу кляуз двух тяжущихся Иванов рассказчик иронически замечает: «Такие сильные бури производят страсти!» (II, 274). Но когда же мнимая страсть успевает перейти в привычку?

Как полагает Гоголь, именно в склонности к неодолимым привычкам гнездятся однообразие, бездействие, бесплодие и своего рода контролируемая скука, за которой присматривает сам черт. Нечистому хорошо известно, что именно скучающие субъекты особенно восприимчивы к его злым нашептываниям. Этим вторичным circulus vitiosus, порочным кругом, он пользуется, снова и снова запуская волчок дьявольской игры банального зла: сначала страсть, потом привычка. Черт – отличный режиссер комедии взрывов случайного восторга по поводу недостойных объектов и ловкий ведущий в игре выравнивания аффектов до уровня привычки в результате этих взрывов.

Человек, лишенный способности мыслить, пытается заполнить свое скучное существование банальными пошлостями, и Гоголь подчеркивает это сквозными лексическими мотивами «мелочи, пустяки», «новый, обновка, новость, новый случай», а также наречиями образа действий «неожиданно, необыкновенно»; говорение же его персонажей – это, как правило, акт распространения лжи и сплетни. И по мере того, как повседневная жизнь скудеет в своих смыслах и съеживается до все более ничтожных бессмыслиц,

‹…› все мельчает и мелеет, и возрастает только в виду всех один исполинский образ скуки, достигая с каждым днем неизмеримейшего роста. Все глухо, могила повсюду. Боже! пусто и страшно становится в твоем мире! (VIII, 416).

«Скучно на этом свете, господа!» – гласит финальная фраза повести о склоке двух Иванов. Силок, сплетенный привычкой, скукой, банальностью, мнимыми страстями, пустым любопытством, пустословием (verbositas), равнодушием и угрюмостью (tristitia) – вот практически непобедимое царство дьявола-искусителя. Здесь обнаруживает себя полный набор признаков смертного греха уныния (acedia), «печали мирской», производящей смерть и не имеющей никакого отношения к спасительной «печали ради Бога» (ср.: 2Кор. 7:10). Гоголевский каталог стигматов уныния (acedia) предваряет собой страх денормализации в том дискурсе человеческого вырождения, который в последней трети XIX в. стал принципом литературного и философского миромоделирования. Ницше и Ханс Блуменберг утверждали, что одним из самых эффективных способов преодоления скуки является стремление испытывать страх[164].

IX. Смех и писательство как дьявольское наущение (монашеские правила)

Невзирая на постоянные сомнения в себе, Гоголь как писатель всегда стремился сыграть роль наставника России и даже всего человечества. Наряду с Пушкиным он очень рано был признан национальным поэтом. Он повторял снова и снова, что его литературные произведения важны для общества не в качестве изящной словесности, но в качестве психологических исследований и воспитательных трактатов[165]. Известно его высказывание о том, что он постарался «собрать все дурное», чтобы «за одним разом над ним посмеяться» (XIV, 34), разумеется, не сардонически-насмешливым или гомерически-злорадным хохотом, но сострадательно-серьезным «смехом сквозь слезы».

Однако же как раз в этом Гоголь чувствовал себя глубоко непонятым ни критикой, ни читателями. Он не мог согласиться ни с тем, что многие читатели видят только безобидный комизм в его мнимо-комических сюжетах, ни с тем, что другим его «собирание всего дурного» кажется неприкрытым доносом на Россию. Для него эти мнения были упрощением, игнорирующим сущность его устремлений. Писательство и без того было для него мучением, бесконечно удаленным от самодостаточности вдохновения. Уже в 1833 г. он говорил, что процесс писания – это «ад-чувство» (X, 277)[166]. Но подлинная катастрофа разразилась, когда Гоголь уверовал в то, что писательство – это не только мýка, но истинно дьявольское наущение, караемое адом. Прилежный читатель Библии, Гоголь заметил, что в текстах царя Соломона, в псалмах и других книгах Библии периодически повторяется один и тот же тезис: «От всякого труда есть прибыль, а от пустословия только ущерб» (Притч. 14:23); «Глупый наговорит много» (Еккл. 10:14); «Буква убивает, а дух животворит» (2Кор. 3:6); «Глупый в смехе возвышает голос свой, а муж благоразумный едва тихо улыбнется» (Сир. 21:23); «Сетование лучше смеха; потому что при печали лица сердце делается лучше» (Еккл. 7:3). Но действительно ли «отрет Бог всякую слезу с очей» (Откр. 7:17, 21:4) – это был для Гоголя мучительный вопрос.

У Гоголя замирало сердце, когда он впоследствии читал у Отцов Церкви или у Фомы Кемпийского о том, что человек, позволяющий себе увлечься поверхностным словесным шумом, блеском и пестротой голой риторики, бессодержательным очарованием образов, театральными дурачествами и иже с ними, льет воду на дьявольскую мельницу. Трактат Фомы Кемпийского «Imitatio Christi» («О подражании Христу») был одной из излюбленных книг Гоголя; он почерпнул из него множество мыслей, аргументов, предостережений, формулировок и образов[167]. Однако основательное историко-литературное и сравнительное исследование русских переводов «О подражании Христу», которые Гоголь мог знать, пока что отсутствует[168].

Кроме того, необходимо иметь в виду тот факт, что так называемые уставы монашеской жизни недвусмысленно запрещали смех. Уставы Василия Кесарийского (IV в.), «Regula Magistri» и устав Бенедикта Нурсийского (VI в.) заклеймили смех как противное христианству безумие и грешное наслаждение[169]. Основанием для этого запрета могут послужить соответствующие библейские тезисы: «О смехе сказал я: “глупость!”» (Еккл. 2:2); «Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете» (Лк. 6:25). Легкомысленные шутки (scurrilitates), глупая болтовня и смех – вот то, чего следует избегать. Как пишет Фридеманн Рихерт, «земной смех ‹…› лишает человека спасения ‹…› Смех оскорбляет Бога и ведет к смерти»[170]. Соответственно, монашеские уставы предостерегают от легкомысленного отверзания уст, противопоставляя ему идеал уст немотствующих. Надлежит стремиться к молчанию, блюсти спиритуальную аскезу немотствования (taciturnitas), но ни в коем случае не предаваться пустословию и шутовству (stultiloquium, iocularitas)[171].

От постулата «немотствующих уст», как кажется, ведет прямой путь к знаменитой последней сцене гоголевской комедии «Ревизор», озаглавленной «Немая сцена». Болтавшие на протяжении пяти актов персонажи – сплетники и лжецы – представлены в ней в оцепенении, в которое их повергло явление настоящего ревизора, причем некоторые стоят на сцене «с разинутыми ртами» (IV, 95). «Чертово семя» дало всходы, и «беспримерная конфузия» справляет свой триумф (IV, 93–94).

Немая сцена «Ревизора» не единственна в творчестве Гоголя. Она отчасти предсказана уже и в сцене «примирения» двух Иванов, которая открывается картиной всеобщего окаменения и онемения[172]. В свою очередь, ей предшествует финал второй главы повести, описывающий невыразимую сцену ссоры, в которой снова фигурирует мотив «разинутого рта», принимающего форму большой буквы «О» (II, 237 и след.). Из болтливого рта Ивана Никифоровича излетает столь же гротескно-шутовское, сколь и губительное оскорбление «гусак». Как гласит «Regula Magistri»: «Смерть и жизнь во власти языка»[173]. Мотив «разинутого рта» заставляет вспомнить легенды о естественных отверстиях тела как о «дьявольских дырах»; эти легенды утверждают, что Бог, сотворяя человека из глины, создал его цельным; дьявол же в ответ на это тайно проделал отверстия в глиняных фигурах, чтобы через них иметь легкий доступ к человеческим душам.

X. Обманчивые чары фантасмагории

Когда Гоголь хотел визуализировать кульминационные эпизоды своих текстов, он обозначал их понятиями «зрелище», «картина», «лживый образ», «выставка» или «фантасмагория». Такие сцены он регулярно определяет как «необыкновенные» или «фантастические». Эти эпитеты можно понимать по-разному. Гоголь был сведущ в истории живописи, и вполне возможно предположить, что ему была знакома живописная традиция, представленная именами и полотнами Рогира ван дер Вейдена «Страшный Суд» (XV в.) или Альбрехта Дюрера «Рыцарь, Смерть и Дьявол» (1513)[174]. Удивительные параллели с поэтикой Гоголя можно обнаружить в произведении Фридриха Максимилиана Клингера «Фауст, его жизнь, деяния и низвержение в ад» (1791), где замаскированный дьявол, подобно Хлестакову, путешествует инкогнито и вовлекает Фауста в беспорядочный танец жизни. С 1780 г. Клингер находился на русской службе и печатался в России[175]. Здесь уместно будет вспомнить и роман Э.Т.А. Гофмана «Эликсиры Сатаны».

Прежде всего, заслуживает внимание гоголевское словоупотребление: слово «фантасмагория» (III, 10) в его времена редко встречалось в русском языке. На заре Нового времени и особенно в эпоху барокко с ее жаждой зрелищ в Европе стали популярны представления с использованием новых аппаратов и устройств, которые посредством эффектных трюков стирали границы между реальностью и иллюзорностью и погружали зрителя в мир столь же зловещий, сколь и зачаровывающий. Camera obscura, Laterna magica, Lucerna thaumaturga, Magia daemonica, зеркальные отражения, живые картины и прочие технически-оптические артефакты создали тревожный мир обмана и веры в чудесное[176]. При этом взаимозависимость причины и действия оставалась скрытой от обманутых профанов.

Начиная с конца XVIII в. становятся весьма популярны так называемые фантасмагорические представления. В этих развлечениях образы дьявола и дьявольских призраков, демонстрируемые при помощи фоновой подсветки, играли значительную роль. Изображение дьявола буквально возникало на стене[177]. Подобного рода очковтирательные манипуляции с тенями и лживыми видéниями имели огромное влияние, прежде всего, на людей, подверженных предрассудкам, испытывающих страх перед нечистой силой и дьявольской «черной магией». Любопытно было бы выяснить, не видел ли подобных фантасмагорических спектаклей Гоголь, чей интерес к украинскому театру марионеток общеизвестен[178]. Возможно, в связи с этим достоин упоминания и мистический эпизод Елены Прекрасной в трагедии Гёте «Фауст» (ч. II, действ. 3)[179]. «Чудная игра» «роя духов» («Фауст», часть II «Рыцарский зал») как раз во вкусе того времени. Однако у Фомы Кемпийского Гоголь то и дело встречал предостережения против «злого блеска», «химерических образов» и «обманчивых чар», которыми дьявол смущает человеческое воображение, чтобы таким образом водворить беспорядок, упадок нравственности в обольщении лживой мишурой тщеславия и, наконец, вовлечь человека во грех и обречь его аду. Всем этим искушениям человек подвержен из-за того, что он «развлечен множеством забот, рассеян всяческою пытливостью, множеством сует опутан»[180]. Это зерно истории двух Иванов, опутанных дьявольскими узами, но в то же время и резюме сквозной темы, проходящей через всю жизнь Гоголя.

XI. Крах Гоголя

«Поэты много лгут», как заметили уже древние греки. Для Гоголя, ставшего христианским нравоучителем, черт был «отцом игры» и «отцом лжи», развращающим и портящим человека фикциями искусства слова и мощной властью театра над умом и сердцем. Грех словесного творчества ослепляет прекрасной внешностью, и воображение подпадает под власть дьявольской отравы. Гоголь погиб именно из-за этих представлений, усилившихся до степени наваждения к концу его жизни. Игра с иллюзией и поэтический вымысел словесного творчества не спасают, но ведут к погибели. Рано проявившая себя мечта Гоголя «сделать жизнь свою нужною для блага государства» (X, 111; письмо от октября 1827 г.!) рассыпалась в прах. Он уверовал в то, что ему не удалось выполнить свою миссию в этом мире и что он предал библейскую заповедь: «Каждый оставайся в том звании, в котором призван» (1Кор. 7:20).

Чтобы не угодить самому в адский огонь, Гоголь все чаще и чаще сжигал свои произведения. К концу жизни он предался неизбежной мании аскезы и умер от удвоенного голода – физического и литературного. Страх и ненависть все больше и больше способствовали тому, чтобы черту – этой, как говорил Гоголь, «длиннохвостой бестии» – слишком часто удавалось и в самом деле стать кукловодом, дергающим за ниточки марионеток земного театра (XIV, 154; письмо от декабря 1849 г.).

Онемение Гоголя как художника слова закономерно увенчивает многочисленные «немые сцены», с самого начала насквозь пронизывающие его творчество, этой финальной, совершенно личной, агональной стадией. И если Гоголь-писатель ранее заставлял своих персонажей замирать в немой неподвижности с разинутыми ртами в экстремальной ситуации нравственного разоблачения, то теперь он сам закончил свой жизненный путь в немой кататонии. Гегелевское утверждение, что «дьявол ‹…› оказывается ‹…› дурной, эстетически непригодной фигурой»[181], получило свое макабрическое подтверждение в судьбе русского писателя.

Расстроенное состояние писателя обрекло на неудачу и великий трехчастный план поэмы «Мертвые души», которая должна была представить ад, чистилище и рай русской жизни. Мечта Гоголя сделаться русским Данте завершилась катастрофой. Задуманная трилогия не вышла за рамки первой части, соответствующей дантовскому «Аду», и «новому человеку» – «живой душе» – не суждено было явиться в поэме Гоголя. Вместо дантовского спасения и civitas dei торжествует civitas diaboli, комедия «смешнее черта» по выражению самого писателя. Диагноз, поставленный себе самим Гоголем, гласит: проект спасения России и человечества «смехом сквозь слезы» потерпел крушение в трагическом отчаянии.

XII. Резюме: дьявольская сила привычки и «внутренняя Африка»

Гоголь – первый великий ниспровергатель иллюзий в истории русской классической литературы. Его тексты – это мощная провокация. В то время, когда официальная Россия выступила в качестве победителя Наполеона, выдвинула тройственный лозунг «Православие, самодержавие, народность» и мнила себя гарантом европейской стабильности, заклеймив Европу эпитетом «гнилой Запад», а себя представив новым носителем прогресса и культуры, тем более, что она к этому моменту уже обладала новыми, сопоставимыми с европейскими, литературным языком и процессом, – именно в этот момент Гоголь поставил «святой Руси» беспощадный диагноз человеческой слабости и, возможно, необоснованности сотериологических перспектив. Незыблемого основания (fundamentum inconcussum) для этих претензий не существует. Человек – это жертва дьявольских нашептываний и марионетка в лапах черта. «Боже, что за жизнь наша! вечный раздор мечты с существенностью!» – восклицает Гоголь в повести «Невский проспект» (III, 30). К такому выводу приводит Гоголя его психоаналитический потенциал. В рассказе Эрнста Юнгера «Ураган» («Sturm») герой охарактеризован следующим образом: «Он любил Гоголя, Достоевского и Бальзака – писателей, которые выслеживали человеческую душу подобно охотнику, крадущемуся по следам загадочного зверя, и проникали в глубокие шахты этой души при неверном мерцании рудничного фонаря»[182]. Современник Жан Поля, Гоголь, как и он, знал, что мы ни в коем случае не должны игнорировать «…громаднейшее царство бессознательного, эту, поистине, внутреннюю Африку»[183].

Первым из русских писателей Гоголь концептуально предупреждает об опасности приверженности привычке, становясь в один ряд с Отцами Церкви и философами, подобными Канту и Фихте, которые рассматривали «жирную кошку» привычки («Consuetudo est altera natura», «Привычка – вторая натура»), как мину замедленного действия, заложенную под основания добродетели и свободы. Уже Платон считал, что добродетельным нужно быть не по привычке, а в результате философского размышления («Государство», кн. X, 619d). Павел Евдокимов утверждает: «Когда рассматриваешь привычное глазами Гойи, Босха, Брейгеля или Гоголя, под внешней пристойностью любого человека обнаруживаются кишащие монстры и стихийные существа»[184]. Петер Слотердайк диагностирует свойственную некоторым мыслителям способность распознавать «звериную ограниченность массы своими привычками»; привычно-зверское предрасположение принадлежит человеческой природе и ведет к плоскому, механизированному, бездушному существованию[185]. Ограниченное православное мышление с его сомнениями в правомерности тернарной структуры потустороннего мира, включающей чистилище наряду с адом и раем, обостряет эсхатологический страх до степени серьезной проблемы психического нездоровья[186].

Так, Гоголь возвещает человеку несчастнейшему (homo miserrimus) в лучшем случае смех сквозь слезы, но ни в коем случае не смех до слез. Именно перед лицом дьявольской угрозы овеществления души и преданности привычке человек должен стремиться к самостоянию. Вряд ли Гоголь возразил бы Ханне Арендт, утверждающей, что нет ни коллективной вины, ни коллективной невиновности, зато есть безусловная коллективная ответственность[187]. Кто поддается дявольскому наущению и попадает в силки дьявольской неразберихи, ludus inextricabilis, тот примет самую суровую кару на Страшном Суде, где решение принадлежит «небесному полководцу», а не дьяволу-суфлеру с его земной комедией интриги. Так, Гоголь оказывается в тисках апоретической дилеммы: если восторжествует всемогущий Бог, то жизнь закончится карающим Страшным Судом, если же верх возьмет дьявол – человеку так и так обеспечено теплое место в аду. В своей попытке сконструировать модель мирового театра Гоголь не следует драматургии апокатастасиса: он создает катастрофический апокалипсический сценарий.

К проблеме нигилизма в романе И.С. Тургенева «Отцы и дети»[188]

До сегодняшнего дня, вопреки историческим данным, во многих публикациях можно прочесть, что Тургенев не только распространил или же «провозгласил» понятие «нигилизм», но и «утвердил», даже «открыл» его. Согласно другим высказываниям, Тургенев первым в России ввел это слово в обращение.

Конечно, подобные утверждения можно возвести к словам самого писателя, который в статье «По поводу “Отцов и детей”» (1869) заявил, что он «выпустил» слово «нигилизм»[189]. Так, к примеру, Ина Фукс в своей в целом поучительной статье о проблеме нигилизма в «Бесах» Достоевского (1987) пишет: «Сначала это был Тургенев, который в романе “Отцы и дети”, появившемся в 1862 г., впервые употребил это слово, характеризуя героя романа Базарова как нигилиста»[190]. В.И. Кулешов заключил в 1971 г.: «Слова нигилизм и нигилисты очень многое характеризуют в образе Базарова. Эти термины ввел Тургенев, и во всех словарях он по справедливости считается их изобретателем»[191]. В «Лексиконе русской истории» 1985 г. значится: «Нигилисты – это термин, который был утвержден Иваном Тургеневым (1818–1883)»[192].

Заключения подобного рода наносят двойной вред: с одной стороны, они игнорируют результаты исследований, свидетельствующих об обратном (Алексеев, Чижевский, Козьмин, Батюто)[193], с другой – устраняют закономерный вопрос о том, не связано ли тургеневское понятие нигилизма с более старыми источниками.

А ведь даже беглый экскурс в область соответствующей лексики и тематики демонстрирует, что с конца XVIII в. прежде всего в немецкоязычных странах велась широкая дискуссия, которая базировалась на понятиях теологии, философии и эстетики и в которой кроме собственно термина «нигилизм» употреблялись такие его синонимы, как аннигиляция или нигильянизм[194]. Этими терминами характеризовались такие разные феномены как атеизм, материализм или даже идеализм. Жан Поль в «Началах эстетики» (Vorschule der Ästhetik, 1804; 2-е изд. 1813) говорит даже о «поэтическом нигилизме» (1 отд., 1 прогр., § 2). Примечательно во всей этой предыстории, что термин везде имеет пейоративное значение.

Абсолютно верно заключение А.И. Батюто: «Итак, вопрос о конкретном подсказчике слова нигилизм Тургеневу неясен»[195]. Конкретный источник до сих пор не установлен, так как изучение концентрировалось почти исключительно на относительно скудных фактах внутрирусского бытования этого термина. Такая односторонняя ориентация – довольно рискованное дело при обращении к «европейцу Тургеневу», который считал себя «коренным, неисправимым западником», а Германию – своей «второй родиной» (С., 14, 100; 15, 101)[196]. В настоящем исследовании мы покажем, что тургеневское понятие «нигилизм» может быть связано не только с русской, но и с немецкой литературой. Возможные источники находим, прежде всего, в острых дискуссиях вокруг Людвига Бюхнера, чье наследие явно играет в романе «Отцы и дети» программную роль.

Людвиг Бюхнер, наряду с Карлом Фогтом и Якобом Молешоттом, принадлежал к наиболее ярким и ведущим представителям мощно распространявшегося материализма середины XIX в. Его главное сочинение «Сила и материя» появилось в 1855 г. во Франкфурте-на-Майне и в короткий срок выдержало множество переизданий, так что даже считалось «библией материализма»[197]. Среди авторов, наиболее усердно цитируемых Бюхнером, были Молешотт, Фогт, Либих и Вирхов.

Но если Фогт и Молешотт занимались в основном психологией, т. е. «учением о жизни» в ее связях с анатомией, химией и физикой[198], то Бюхнер довел свои рассуждения до резких выпадов против спекулятивной философии. Его позицию можно охарактеризовать как радикально материалистическую. Вступление к первому изданию «Силы и материи» автор сопроводил эпиграфом: «Now what I want, is facts» («Все, что мне теперь требуется, это факты»).

Действительно, в жизненном процессе Бюхнер видит только эмпирические «факты» и «механические законы», причем не определенные «идеей творения». Любой «супернатурализм и идеализм» должен быть полностью отклонен, бытие постигается только через «наблюдение», «позитивное знание» и «неопровержимые законы индукции». Эта закономерность, по категорическому утверждению Бюхнера, действительна повсюду и «для всех». В литературе «времена романтизма» безвозвратно миновали, и вера в сверхчувственные явления – «полная бессмыслица». Вечные идеи или абсолютные понятия не существуют, и истинные знания можно получить, только изучая химию и физику. Прославляемая романтиками любовь в основе своей не что иное, как чисто физиологический процесс. Особенное возмущение вызывало заключение Бюхнера о том, что человеческий дух является лишь «продуктом обмена веществ» и каждое живое существо, прежде всего, «химическая лаборатория», поэтому «душа человека и животного в фундаментальном смысле одно и то же»[199]. Разумеется, Бюхнер склонялся к спорному изречению Молешотта: «Без фосфора нет мысли»[200].

Венчает эти теории восторженная вера в познаваемость, закономерность и тем самым прогнозируемость всей человеческой жизни. Новые материалисты были убеждены в необходимости обладать истинными знаниями и шествовать во главе прогресса. Совершенно иначе, нежели Шопенгауэр и пессимистическая философия, проповедовали они оптимизм здешнего, земного мира. Якоб Молешотт писал в своей популярной в то время книге «Цикл жизни» («Kreislauf des Lebens»): «Со всеми ее несчастьями земля была и остается раем»[201].

Очевидно, что наступление материализма на идеалистическую философию вело к полному отстранению от метафизики и тем самым провоцировало сомнение в правомерности как этического, так и эмоционально-психологического измерения человека. Снижение жизненных процессов до причинно-механических и по существу физико-химических реакций навлекло на Бюхнера и его соратников упрек в вульгарном материализме. Почитаемый Тургеневым Шопенгауэр также излил свою иронию на Бюхнера и его приверженцев, насмехаясь над ними как над невежественными «гуляками-цирюльниками», которые вышли из «химических трактиров», и добавляя, что «чистая химия годится для аптекаря, но не для философа»[202].

Коротко обратимся к неоднозначному отклику, который нашли взгляды Бюхнера в России. Дискуссия начинается после 1855 г., во время реформенной эйфории и в ходе переориентации на позитивизм и естественные науки. Разность суждений издавна проводила разделительную черту между поколениями отцов и детей. По логике вещей, именно русские левые заинтересовались Бюхнером и рукоплескали ему. В особенности пропагандировали Бюхнера и вульгарный материализм сотрудники радикального журнала «Русское слово», в том числе пользовавшийся большим влиянием Писарев. Здесь они могли обратиться и к Людвигу Фейербаху, который в 1850 г. объявил в рецензии на труд Молешотта: естественные науки восторжествуют в конце концов над туманом христианства. Не случайно и Л.Н. Толстой в своей статье «Воспитание и образование» 1862 г. сетовал на то, что основное занятие русских студентов состоит в чтении «запрещенных» авторов – таких как Фейербах, Молешотт или Бюхнер[203]. П.Д. Боборыкин в бытность студентом в Дерпте тоже, как он позднее выразился, увлекся «немецким свободомыслием», прочел бюхнеровскую «Силу и материю», а также «Цикл жизни» Молешотта; вместе с В.И. Бакстом он перевел на русский язык работу нидерландского физиолога Франца Корнелиса Дондерса (1818–1889)[204].

Совершенно иной была реакция официозной и консервативной сторон. Когда в 1860 г. впервые появилась книга Бюхнера «Сила и материя» в русском переводе, она была тотчас же запрещена на том основании, что содержит «экстремистское материалистическое и социалистическое учение». Уже годом ранее авторитетный в России «Философский лексикон» издательства Глазунова в Петербурге охарактеризовал Бюхнера как «представителя новейшего материализма», чье творчество хотя и широко распространено, но вместе с тем «исключительно поверхностно» и ненаучно. Аналогичные высказывания можно было прочесть и в русских журналах либерального и правого лагеря, упрекавших Бюхнера в низведении человека до «безжизненного скелета»[205].

Таким образом, можно констатировать, что Людвиг Бюхнер еще задолго до появления «Отцов и детей» занимал прочное место в научных и политических спорах России и даже был их возбудителем. Он принадлежал к актуальной «жизненной реальности» Тургенева. Уже в 1857 г. критик Василий Боткин обратил его внимание на Бюхнера. В этот период Тургенев вел острые дискуссии с материалистическим учением Чернышевского, которое в 1855 г. было охарактеризовано им как «ложное, вредное», даже «мерзкое»[206]. И до конца жизни Тургенев остается верен неприятию радикального материализма. В 1860 г. он назвал физиолога Карла Фогта expressis verbis (внятно, недвусмысленно) «гнусным материалистом» (П., IV, 83).

Попытаемся же, исходя из Бюхнера, дать интерпретацию романа «Отцы и дети» с его центральным героем Базаровым. Я намереваюсь продемонстрировать, что под крушением Базарова Тургенев подразумевал наглядное опровержение вульгарного материализма и нигилизма. Начало действия романа «Отцы и дети» обозначено точно: 20 мая 1859 г., что указывает на его злободневность. Сам Базаров, по словам Тургенева, «действительно герой нашего времени» и «выраженье новейшей нашей современности» (П., IV; 302–303).

* * *

В десятой главе Базаров и Аркадий Кирсанов как представители современного поколения «детей» ведут следующий разговор об отце Аркадия, представляющем старое поколение:

Третьего дня, я смотрю, он Пушкина читает, – продолжал между тем Базаров. – Растолкуй ему, пожалуйста, что это никуда не годится… И охота же быть романтиком в нынешнее время! Дай ему что-нибудь дельное почитать. – Что бы ему дать? – спросил Аркадий. – Да я думаю, Бюхнерово «Stoff und Kraft» на первый случай. – Я сам так думаю, – заметил одобрительно Аркадий, – «Stoff und Kraft» написано популярным языком… (С., VIII, 238–239)[207].

В тот же день Николай Петрович получает «пресловутую брошюру» Бюхнера, причем в немецком издании (С., VIII, 239)[208]. Он сразу же комментирует прочитанное: «Либо я глуп, либо это все – вздор. Должно быть, я глуп» (240). Дальнейшее действие романа выносит свой вердикт: это «вздор».

Когда Базаров дает совет поколению «отцов» читать вместо Пушкина Бюхнера, то выражает тем самым свое материалистическое мировоззрение. Подобно Бюхнеру, Базаров – студент-медик, чьи основные интересы отданы физике. Он называет себя «физиологом» и считает предшествующих немецких натуралистов своими «учителями». Когда же его антагонист Павел Петрович Кирсанов пренебрежительно отзывается обо всех этих «химиках и материалистах», Базаров возражает изречением, которое стало знаменитым: «Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта» (С., VIII, 219). Базаров отрицает не только искусство и идеалистическую философию, но и вообще все «загадочное» и «романтическое», все индивидуальное и эмоциональное. В «таинственные отношения» любви он не верит, о женщинах отзывается пренебрежительно. Природа для него лишь «мастерская», и, как и полагается физиологам, скальпель и микроскоп становятся символами его деятельности. Он режет лягушек, так как считает, что в конечном счете человек «та же лягушка» (С., VIII, 212). Он пользуется индуктивным методом, который позволяет утверждать, что знания одного «человеческого экземпляра» достаточно для суждения обо всех людях.

Наконец, когда Базаров провозглашает, что полагается на факты, а не на авторитеты, то он повторяет общее место тогдашних материалистов. Карл Фогт писал во вступлении к своим «Физиологическим письмам»: «Авторитеты не имеют больше того веса, что прежде; факт приобретает значение не потому, что он открыт тем или иным исследователем, но потому, что действительно существует»[209]. С той же определенностью и Бюхнер высказывается о естественных науках, которым, слава Богу, чужды «любого рода веры в авторитеты» и которые, наконец, принуждают мысль подняться до действительности из «туманных и бесплодных религий спекулятивных мечтаний»[210].

Отсюда можно заключить следующее: если собрать разрозненные высказывания Базарова в одно теоретическое целое, то получится явный концентрат вульгарно-материалистического учения. Эти соответствия касаются не только отдельных мыслей и концепции в целом – их можно проследить вплоть до словесных формулировок. Базаровское понимание мира, как и его понимание Бюхнером, Фогтом и Молешоттом, причинно-механистично, утилитарно и чисто функционально.

Правда, мы тотчас должны сделать существенную оговорку. Этот вывод касается лишь первой половины романа – только до его середины можно рассматривать Базарова как крайне радикального вульгарного материалиста. Все до сих пор цитированные изречения и поучения Базарова взяты из первых 16 глав произведения. Вторая его половина, напротив, согласуется с авторским намерением поставить под сомнение и, наконец, отклонить материалистическое понимание мира.

Такая перемена является следствием встречи Базарова с Анной Одинцовой, вторжения страсти в жизнь героя. Власть эмоционального и случайного перечеркивает его надменную самоуверенность, которая отрицала все романтическое и загадочное и желала бы свести любовное переживание к простому физиологическому процессу. В конце концов Базаров приходит к мнению, что каждый человек все-таки «загадка», что и в нем, Базарове, прячется «романтик» (гл. 17). С типологической точки зрения можно заключить: в базаровской картине мира теория Бюхнера сменяется философией Шопенгауэра.

Во второй части романа Базаров, несмотря на свое крушение, обретает известное величие. Уже сама способность к пересмотру ошибочных суждений выделяет его. Это ни в коей мере не второй Бюхнер, но искатель правды, который из самоуверенного зачинщика споров и конфликтов превращается в злобного скептика и, наконец, в смертельной борьбе – почти в мученика.

И конечно же, не случайно Тургенев обращается в связи с этим к образу поверженного гиганта. Когда в главе 27 Анна Одинцова в последний раз посещает умирающего Базарова, он говорит о себе следующим образом:

Вы посмотрите, что за безобразное зрелище: червяк полураздавленный, а еще топорщится. И ведь тоже думал: обломаю дел много, не умру, куда! задача есть, ведь я гигант! А теперь вся задача гиганта – как бы умереть прилично… (С., VIII, 396).

Подобно мифическому гиганту, Базаров сначала – борец против авторитетов и порядка и одновременно искатель знания, потом, в своей пошатнувшейся самоуверенности, – все-таки преступник, чья вина требует исправления и наказания.

В перспективе Базаров становится идолом для различных героев романа, что соответствует мифической стилизации его образа. Отец «обожествляет» его (гл. 21), другие молятся на него. В главе 19 Аркадий думает про себя над его словами: «Мы, стало быть, с тобой боги? то есть – ты бог, а олух уж не я ли?» (С., VIII, 304)[211]. Судьба Базарова – это история высокомерия, которое приходит к падению. То обстоятельство, что крах происходит в момент, когда надменная самоуверенность героя начинает колебаться, означает трагический перелом.

С образом поверженного гиганта связаны особые ассоциации. Материалисты из окружения Бюхнера стремились изобразить свою полемику со спекулятивными науками как борьбу, которая ведется настоящими гигантами. Сочинения Людвига Фейербаха выразительно превозносились в качестве «Геркулесова деяния», а Бюхнер восхвалял своих коллег Фогга и Молешотта как «героев науки»[212].

Противники материалистов не задержались с ответом. В 1855 г. критик и писатель Карл Гуцков заклеймил Бюхнера и его соратников ироническим определением «титанизм силы и материи», которое сразу же было подхвачено и пущено в оборот. Его распространению способствовал и сам Бюхнер, вступивший в предисловии к третьему изданию «Силы и материи» в подробную полемику с этой насмешливой формулировкой[213]. Годом позднее, в 1856 г., в Гисене появилась еще одна полемическая работа, направленная против Бюхнера, под названием «Новейшее обожествление материи». Ее автор, врач и натуралист Август Вебер, начал предисловие к своему труду следующими словами: «Мнимые успехи естественных наук служат некоторым новым писателям, “титанам силы и материи”, как их метко назвал Гуцков, основанием для провозглашения царства грубейшего материализма; перед их фанатичным неистовством беззащитно все идеальное в природе и человеческой жизни, даже сам Бог…»[214].

Вебер называет физиологов не иначе как «героями материи» или же «титанами силы и материи», чьи произведения – «уродливое порождение обезумевшего рассудка» – содержат чудовищные заблуждения[215].

Таким образом, когда Тургенев изображает своего Базарова поверженным гигантом, он обращается к метафорическим средствам, которые уже получили распространение в немецких дискуссиях. Так как Тургенев с 1856 г. часто бывал в Германии и демонстрировал повышенный интерес к спорам вокруг материализма, можно предположить, что он знал выражение «титаны силы и материи». Это тем более вероятно, что произведение Августа Вебера вскоре получило освещение в уже упомянутом «Философском лексиконе» издательства Глазунова[216]. Сам Бюхнер в предисловии к четвертому изданию «Силы и материи» (1856) разразился резкой тирадой против Вебера, чем невольно способствовал известности его сочинения[217].

Однако обратимся непосредственно к проблеме нигилизма. Его наиболее часто цитируемое определение в главе 5 «Отцов и детей» гласит:

Нигилист – это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип (С., VIII, 216).

Подобное сомнение в принципах и авторитетах понималось русской критикой и как полный отказ от любой традиционной иерархии ценностей. Тем более что Базаров признает безусловное отрицание как разрушение и категорически отрицает созидательную работу нигилистов (гл. 10). На упрек Николая Петровича: нельзя только «отрицать», нужно и строить, – он возражает: «Это уже не наше дело… Сперва нужно место расчистить» (С., VIII, 243).

К 1860 г. понятие «нигилизм» в России уже вошло в частое употребление (Жуковский, Надеждин, Пушкин, Белинский, Катков, Берви и др.)[218]. Однако подробная история этого понятия и его рецепции отсутствует. В ней, наряду с названными авторами, особенную роль играл Добролюбов. Уже в 1858 г. в рецензии для «Современника» он не только пропагандирует эмпирические естественные науки вместо традиционных спекулятивных теорий, но и видит заслугу молодого поколения в том, чтобы не признавать «устаревших авторитетов» и вместо них читать таких авторов, как Фогт или Молешотт. По Добролюбову, это и есть новое достижение «скептиков», или же «нигилистов»[219].

Здесь следует вспомнить, что прежде всего выступления Добролюбова побудили Тургенева в 1860 г. к демонстративному разрыву с редакцией «Современника». Несмотря на попытки достичь какого-либо взаимопонимания, умеренный либерал Тургенев не мог согласиться с сугубо материалистической прогрессистской ориентацией Добролюбова и Чернышевского. Вскоре после этого разрыва в том же году Тургенев сделал первые наброски к роману «Отцы и дети».

Большой важностью для нашей темы обладает то обстоятельство, что Тургенев уже в самых первых черновых планах, относящихся к августу-октябрю 1860 г., с полной определенностью характеризует своего героя как натуралиста, а также «нигилиста» и «бесплоднейшего субъекта» без всякого энтузиазма и веры; кроме того, писатель в довершение указывает – одним из прототипов Базарова является Добролюбов[220]. Аркадий же, друг Базарова, назван лишь «прогрессистом», а Одинцова получает ярлык «émancipée», эмансипированной женщины. Не менее показательно и то, что уже в черновых набросках «дети» рекомендуют читать вместо произведений Пушкина «Силу и материю» Бюхнера![221] Таким образом, очевидно – Тургенев и в самом начале работы над романом имел намерение связать нигилизм с вульгарным материализмом и обозначить оба направления как ложные.

Здесь представляется возможность подкрепить нашу аргументацию. Собственно говоря, исследователи обычно не обращали внимания на бросающиеся в глаза соответствия между тургеневской критикой нигилизма и немецкими дебатами вокруг «Молодой Германии» предмартовского периода и позднее вокруг Людвига Бюхнера в особенности. Так, уже упомянутый Карл Гуцков опубликовал в 1853 г. повесть под названием «Нигилисты», герой которой описывается как получивший естественно-научное образование скептик и демонический «ироник», поставивший, как там говорится, «свое дело на ничто». Его подруга, героиня романа, приверженка Фейербаха и проповедница эмансипации, постепенно приходит к выводу, что отречение, чувство долга и любовь важнее, нежели «свободное самоопределение». В предпоследней главе она признается: «Теперь я знаю его прекрасно, – это чванство нигилизма!»[222]. Согласно авторской концепции, роман Гуцкова – это опровержение материалистического и нигилистического жизненного выбора. Как мы видим, уже за 10 лет до появления романа «Отцы и дети» и сам термин, и содержание понятия «нигилизм» стали предметом рефлексии в художественной литературе. Так как Тургенев еще с 1840-х годов неоднократно обращался к Гуцкову, можно предположить, что роман «Нигилисты» не остался ему неизвестным[223], хотя, насколько я знаю, русский писатель нигде не упоминает об этом произведении. (Подробное изучение вопроса о Тургеневе и Гуцкове предполагается в другом исследовании.)

И еще одно, вероятно, самое значительное обстоятельство: в полемических сочинениях, направленных против «Силы и материи» Бюхнера, буквально дословно повторяются упреки в нигилизме. Уже цитированный Вебер сводит все учение так называемых титанов силы и материи к «евангелию грубейшего материализма», который проистекает не только из «интеллектуального», но и из «религиозного и морального нигилизма»[224]. Уже в предисловии к своему сочинению Вебер говорит о «нравственном нигилизме некоторых незрелых умов»[225] и далее даже клеймит «нигилизм душевной силы». В противовес этому Вебер вступается за созидательную веру и «метафизический принцип» идеализма, к которому он причисляет бессознательное и страдание.

Упреки в нигилизме в адрес Фогта, Молешотта и Бюхнера находим также у других авторов 1850-х годов. Так, Вильгельм Шульц-Бодмер в 1856 г. насмехается над излюбленным у физиологов занятием – препарированием лягушек, обрушивается на «физиологических пророков современной лягушечьей морали» и на «нигилизм» вообще, констатируя: «Материализм и нигилизм ‹…› должны постоянно производить друг друга»[226].

Итак, когда Тургенев сочетает своего препарирующего лягушек и читающего Бюхнера героя с образом гиганта и понятием нигилизма, он переносит в Россию определенный образ мыслей, который уже сформировался в дискуссиях вокруг «Молодой Германии» и Людвига Бюхнера. Более чем очевидно, что такой образ мыслей был ему знаком. Сюда добавляются и аналогичные русские споры, также, вероятно, имеющие немецкие истоки. Таким образом, нам приходится проститься с представлением о том, что Тургенев первым упрекнул вульгарных материалистов в нигилизме! Новое в романе «Отцы и дети» в большей степени заключается в том, что материалисты сами называют себя «нигилистами» и воспринимают эту самохарактеристику как похвальное и почетное звание.

Идентификация или по крайней мере соотнесение вульгарного материализма и нигилизма после «Отцов и детей» стали на повестку дня русской критики. В апреле 1862 г. Герцен после первого прочтения романа тотчас же предположил, что тургеневское негативное изображение Базарова связано с Бюхнером и его «Силой и материей»[227]. В статье конца 1860-х годов «Еще раз Базаров», которая в значительной мере посвящена проблеме русского нигилизма, он, ссылаясь на определение Д.И. Писарева «базаровщина», говорит о «болезни нашего времени»[228]. Издатель «Русского вестника» М.Н. Катков видит в Базарове разрушительную силу «отрицания для отрицания», воспитанного материалистами типа Фогта, Молешотта или Бюхнера[229]. Славянофил Иван Аксаков с определенностью характеризует русский нигилизм как «бюхнеровщину»[230]. Позднее Достоевский в романе «Бесы» также связывает русских нигилистов с Бюхнером (ч. II, гл. 6, абз. 2; ч. III, гл. 1, абз. 4 и др.).

* * *

Коротко подведем итоги и свяжем их с некоторыми указаниями на предстоящие исследовательские задачи.

В романе Тургенева «Отцы и дети» следует видеть не только источник специфических споров о нигилизме после 1862 г., но и возвращение к определенным немецким дебатам 1840-х и, прежде всего, 1850-х годов. Отсюда вытекает и необходимость учитывать дискуссии, которые велись «Молодой Германией» вокруг проблемы поколений. Вместе с тем нужно учесть и русские материалы, на что обратил внимание в своей последней книге А.И. Батюто[231]. К сложностям в разграничении рецепции и антиципации, конечно, следует подходить с осторожностью, однако они не должны устранять саму возможность новой постановки вопроса. Необходимо основательное изучение влияния вульгарных материалистов (и Дарвина) в России, где одинаково важны вопросы как эвидентной, так и латентной рецепции.

Кроме того, нужно принять во внимание, что тургеневское понятие нигилизма не является в первую очередь революционно-политическим, но обладает также познавательным философско-теоретическим импульсом[232]. Это отвечает стремлению Тургенева не быть политическим писателем, но тем не менее отражать «жизненную реальность своего времени». Не подлежит никакому сомнению, что Бюхнер и вульгарный материализм в 1850–1860-е годы как в Германии, так и в России оставили в этой реальности заметный отпечаток[233].

Aliis in serviendo consumor («Светя другим, сгораю сам»): эмблематическая символика и образный язык в романе И.С. Тургенева «Рудин»[234]

Предлагаемая статья выросла из размышлений о признании Тургенева, сделанном в «Предисловии [к собранию романов в издании 1880 г.]» (1879): «В деле искусства вопрос: как? – важнее вопроса: что?»[235], на которое до сих пор исследователи не обращали серьезного внимания. Можно сказать, что значительные успехи в изучении художественной техники Тургенева достигнуты лишь в области представлений о самых очевидных и наиболее доступных восприятию уровнях поэтики его произведений: прежде всего это словоупотребление, поэтика сравнений и природоописаний, характерология и типология художественной образности. Более скрытые, но особенно насыщенные смыслами структуры, такие как внутренняя архитектоника или символический потенциал образного языка, часто оставались вне поля зрения литературоведов, хотя сам Тургенев подчеркивал их важность.

Представляется, что ответственность за это пренебрежение в основном несет априорная уверенность в принадлежности творчества Тургенева реалистическому методу. Как правило, в Тургеневе видят не только поэта действительности, но и мастера реалистического стиля. Конечно, существуют веские причины считать его глубоким знатоком и главным летописцем 1840–1860-х годов. Никто не отразил так, как он, основные проблемы русской духовной истории этой эпохи: темы крепостного права, лишнего человека, распадающихся дворянских гнезд, славянофильства, нигилизма, и в целом возрастающей напряженности отношений между государством и обществом (вплоть до угрозы революции) исчерпывающе представлены в его творчестве.

У его литературных героев часто есть исторические прототипы: от Станкевича до Белинского и Бакунина. Тем не менее отсюда никак не следует необходимость eo ipso (безусловно) считать реалистами ни Тургенева, ни его современников, определявших своим творчеством направление литературного процесса 1850–1880-х годов, игнорируя при этом возможность наличия иных стилевых элементов в их методе. В случае с Тургеневым некоторые высказывания в его письмах уже с первого взгляда должны внушать некоторые подозрения на сей счет. Приведу лишь два примера подобных высказываний.

В 1856 г. в письме к Василию Боткину он признается в своей приверженности тезису «Придать действительному поэтический образ»[236] (П., III, 46); в 1863 г. в письме к тому же адресату находим лаконичное заявление: «Но один реализм губителен – правда, как ни сильна, не художество» (П., V, 159; ср. также письмо к Анненкову: П., XI, 53). Итак, возникает вопрос: в чем заключается сущность искусства для Тургенева, самодостаточен ли художественно-стилистический субстрат или он есть только дополнение к реализму. В любом случае, проблема реализма как элементарного отражения реальности или ее фотографического воспроизведения не является дискуссионной. Для ответа на этот вопрос обратимся к суждениям литературной критики XIX в.

Современные Тургеневу литературные критики, даже при том, что они не пользовались единой терминологией, хорошо чувствовали нежелание писателя изображать реальность в ее чистом жизнеподобном облике. Анненков и Боткин постоянно указывали на многозначность тургеневской детали, Салтыков-Щедрин восторгался его «прозрачными образами»[237], Михайловский говорил об «акварельной манере» Тургенева и был убежден, что искусство Тургенева не может быть исчерпано «словом реализм»[238]. Мережковский, наконец, писал, что существует «другой» Тургенев – импрессионист, о котором «критики-реалисты» и приверженцы натурализма не имеют никакого понятия[239]. Последние произведения Тургенева он недвусмысленно считал символистскими[240]. Примечательно, что эти суждения, кроме отзыва Щедрина, отсутствуют в антологии 1953 г. «Тургенев в русской критике»[241].

Тургеневская декларативно оформленная отстраненность от «голого реализма» и более или менее внятные высказывания некоторых его современников по поводу свойственной ему символико-импрессионистической манеры письма тоже не привлекали специального внимания литературоведов. Особняком стоит глава «Тургенев и символизм» в книге Сергея Родзевича 1918 г.[242], и только в 1973 г. Марина Ледковски стала упорно напоминать о существовании «другого Тургенева»[243]. Тем не менее оба исследователя, и Родзевич, и Ледковски, хорошо различая традиции романтизма и предчувствие символизма в тургеневском пристрастии ко всему загадочному и иррациональному, ограничиваются обращением к проблемно-тематическому уровню поэтики. Напротив, символический характер образного языка не становится объектом анализа, и, более того, романы Тургенева, особенно его ранние романы, остаются на периферии внимания тургеневедов.

Такой позиции нет оправдания. Отказ от анализа образного языка должен опираться на представление о том, что символизм может обойтись без символов – следовательно, он обессмысливает утверждаемый тезис о предвестиях символизма в творчестве Тургенева. В то же время нельзя не заметить, что именно с 1852 по 1856 г. Тургенев совершенно сознательно искал «новую манеру» – новый стиль, в котором он мог бы выйти из рамок эскизно-очерковой традиции «Записок охотника» и подняться над ней. В письме к Анненкову от ноября 1852 г. он писал: «Надобно пойти другой дорогой – надобно найти ее – и раскланяться навсегда с старой манерой» (П., II, 77). Здесь очень уместно вспомнить о том, что как раз в эти годы (1852–1856) Тургенев интенсивно занимался русской лирикой: отредактировал и издал сборники стихотворений Тютчева, Баратынского и Фета. Особо следует отметить, что именно благодаря размышлениям о лирике Тютчева он увидел задачу поэта в том, чтобы выразить мысль не умозрительно-риторически, а в едином комплексе художественных образов. Мысль и чувство должны воплощаться «единым образом» (С., V, 426)[244]. Как будет показано ниже, именно это убеждение стимулировало тургеневские поиски «новой манеры» прозаического письма.

Первой кульминацией «новой манеры» стал небольшой роман «Рудин». Уже в самом начале романа Тургенев весьма многозначительно охарактеризовал особенности речи своего титульного героя: «Образы сменялись образами; сравнения, то неожиданно смелые, то поразительно верные, возникали за сравнениями» (С., VI, 269; ср. также: 290; 358). Исходя из этой характеристики, определяется первоочередная задача предлагаемой статьи: репрезентативное выявление символико-эмблематических и образно-символических комплексов в романе «Рудин» и анализ их смыслопорождающего потенциала с параллельным привлечением материала литературно-теоретических высказываний Тургенева о функциях образного языка и о стилистике реалистического нарратива.

Уже в первой главе романа мы видим проходной на первый взгляд диалог, который на деле чреват дальнейшим развертыванием заключенных в нем потенциальных смыслов: Александра Липина упрекает своего поклонника Михайлу Лежнева в том, что он делает ей комплименты с «вялой и холодной миной». Лежнев возражает на это:

С холодной миной… Вам все огня нужно; а огонь никуда не годится. Вспыхнет, надымит и погаснет.

– И согреет, – подхватила Александра Павловна.

– Да… и обожжет.

– Ну, что ж, что обожжет! И это не беда. Все же лучше, чем…

– А вот я посмотрю, то ли вы заговорите, когда хоть раз хорошенько обожжетесь, – перебил ее с досадой Михайло Михайлыч и хлопнул вожжой по лошади. – Прощайте! (С., VI, 240).

В этом диалоге сливаются воедино прямой и переносный смыслы. Образ огня в своем денотате предполагает возможность его реального появления, однако в своем метафорическом значении он может быть и покрывающим образом некой иной, нематериальной субстанции. Тем не менее скрытую в нем возможность ассоциативной отсылки читатель распознает не сразу, но лишь в поступательном движении действия по мере того, как Тургенев постепенно уточняет характеристику Рудина. Так происходит каждый раз, когда в повествовании возникает мотив огня применительно к психологической характеристике персонажа. В главе 6 Лежнев говорит о Рудине, что он «холоден, как лед». Липина негодующе возражает: «Он, эта пламенная душа, холоден!». И Лежнев утверждает снова: «Да, холоден, как лед, и знает это и прикидывается пламенным» (С., VI, 293).

Вскоре после этого Лежнев добавляет: «Рудин казался полным огня, смелости, жизни, а в душе был холоден…» (С., VI, 297). И завершается развитие этого образа в заключительной главе и в эпилоге романа, где развенчанный герой, потерпевший крушение Рудин идет навстречу своему концу. Лежнев, играющий в романе роль героя-резонера, подводит итог: несмотря на то, что Рудин от природы был, так сказать, бескровен и лишен созидательной энергии, он тем не менее мог бы оживить, согреть и подготовить к действию окружающий его мир своим неиссякаемым энтузиазмом. Своей речью он мог бы воодушевить молодежь и тем самым принести пользу: «Доброе слово – тоже дело» (С., VI, 348, 365). На это Рудин возражает ему:

Ты всегда был строг ко мне, ‹…› но не до строгости теперь, когда уже все кончено, и масла в лампаде нет, и сама лампада разбита, и вот-вот сейчас докурится фитиль… Смерть, брат, должна примирить наконец… (С., VI, 365).

Только здесь, в самом финале романа, сквозной образ огня обнаруживается как таковой и обретает свое завершение. Догорающая лампада – это сам Рудин; очевидно, что начальный образ воспламеняющегося, согревающего или сжигающего и скоро гаснущего огня обладает коннотативным смыслом и скрыто предваряет исход действия; в едином художественном образе сливаются реальность и творческое воображение.

Особенно важно отметить, что образ огня и гаснущей лампады в романе «Рудин» можно уверенно соотнести с определенной традицией изобразительного искусства, а именно с традицией символики и эмблематики. В антологиях эмблем всегда содержатся изображения горящих поленьев, зажженных свечей или ламп со следующими типичными девизами: «Dum nutrio consumor» («Питая, расточаюсь»); «Aliorum absumor in usus» («Истощаюсь к пользе других»); «Aliis in serviendo consumor» («Служа другим, расточаю себя»; канонический русский вариант перевода, в котором акцентирована тема огня, звучит так: «Светя другим, сгораю сам»)[245]. Общий смысл подписей к подобным эмблематическим изображениям может быть сформулирован так: «Я, бедное дерево, пожираю себя, питая пламя. Мой долг – самоистребление, лучшей участи не желаю»[246].

Соотношение и даже прямую связь между упомянутыми эмблемами и лейтмотивным образом огня в романе Тургенева можно дополнительно подкрепить тем, что символы горящих свечей или лампад в антологиях эмблем собраны в разделах, озаглавленных «Самопожертвование». Это слово – одно из ключевых понятий в тургеневском романе. В разговорах между Рудиным и Натальей понятия «самопожертвование» – и, как его антитеза, «самолюбие» и «себялюбие» – являются важнейшими словесно-образными концентратами содержания этих разговоров. Образ Рудина как оратора, истощившего свои силы в слове без действия, не может быть интерпретирован без учета его соотношения с символическим образом самоистребительного огня[247].

Подобно горящей лампаде, Рудин дарит свет и энергию, он может пробуждать в других сознание и жажду действия, но в этом горении кроется перспектива бесполезного расточения сил для него самого и опасность поджога, т. е. подстрекательной риторики, для других; кроме того, он обречен на самоистребление подобно сгорающей дотла свече[248]. В этой особенности поэтики романа психологическая характеристика персонажа, тема романа и лейтмотивный символический образ сливаются в неразделимом единстве.

Письма и произведения Тургенева начиная с 1840-х годов убеждают нас в том, что он действительно знал антологии эмблем. Ранее на это уже обращалось внимание исследователей – впрочем, без далеко идущих последствий[249]. Известно, что в библиотеке Тургенева был сборник «Symbola et Emblemata» («Символы и эмблемы»), составленный Яном Тесингом и Ильей Копиевским по указу российского царя Петра I на основе западноевропейских книг аналогичного содержания и напечатанный в 1705 г. в Амстердаме; в конце XVIII – начале XIX столетия он дважды переиздавался в обработке Н. Максимович-Амбодика[250]. В нем содержалось более 800 гравированных рисунков эмблем с пояснительными подписями. Фолиант произвел на Тургенева-ребенка большое впечатление. При случае, в шутку, Тургенев и сам рисовал эмблемы: например, создавая эмблему скуки и бегущего времени («Tempus fugit»), он изобразил каплю воды, падающую в бочку (П., I, 200). Позже сборник «Символы и эмблемы» всплывет в романе «Дворянское гнездо», где эта «толстая книга, таинственная книга» поразит воображение маленького Феди Лаврецкого (гл. XI).

Обратимся к другому случаю возникновения эмблематической символики в романе. После того как отношения Рудина с Натальей потерпели крах из-за его слабоволия, он пишет ей прощальное письмо, исполненное горького самоанализа; среди прочего он замечает в этом письме:

Мне природа дала много ‹…›. Да, природа мне много дала; но я умру, не сделав ничего достойного сил моих, не оставив за собою никакого благородного следа. Все мое богатство пропадет даром: я не увижу плодов от семян своих. Мне недостает… я сам не могу сказать, чего именно недостает мне… ‹…›. Я кончу тем, что пожертвую собой за какой-нибудь вздор, в который даже верить не буду (С., VI, 337).

Этот пассаж отсылает к одному из предшествующих диалогов между Рудиным и Натальей, происходящему вслед за тем, как Тургенев описал восторг Натальи, пробужденный в ней речью Рудина, и по контрасту – недостаток энергии у Рудина. Диалог гласит:

«Посмотрите, – начал Рудин и указал ей рукой в окно, – видите вы эту яблоню: она сломилась от тяжести и множества своих собственных плодов. Верная эмблема гения…» – «Она сломилась оттого, что у ней не было подпоры», – возразила Наталья. – «Я вас понимаю, Наталья Алексеевна; но человеку не так легко сыскать ее, эту подпору» (С., VI, 290).

Прямое указание Тургенева на эмблематическую основу образа не случайно[251]. В антологиях символов приводятся многочисленные варианты эмблемы «Плодородное дерево», в том числе и дерево, ветви которого ломаются под тяжестью переполняющих их плодов. В пояснительных надписях к этим эмблемам находим следующие формулы: «Timenda nimia foecunditas» («Чрезмерное плодородие вредно») или «Nimio iacet obruta fructu» («Вот оно покоится, погребенное под избытком плодов») или же просто «Me copia perdit» («Меня губит избыток»)[252].

Мотив опоры тоже символичен. В антологиях эмблем часто встречаются рисунки, изображающие деревья, перегруженные ветви которых нуждаются в опоре. Их девиз гласит: «Fulcris stabilita manebit» («С опорой оно будет стоять прочнее»). Эти рисунки сопровождаются эпиграммой: «Это хрупкое дерево всюду увешено плодами, и его плодородие превышает его силу. Если груз слишком велик, оно несомненно сломается, не будучи быстро снабжено достаточно прочной опорой…»[253].

Связь между образом, характеристикой персонажей и темой романа очевидна вновь. Рудина можно сравнить с отягощенным плодами деревом, которое нуждается в опоре. Наталья готова была бы стать этой опорой, но поскольку Рудин не способен по достоинству оценить ее любовь, он теряет ее и ломается подобно дереву, плоды которого для него непосильны. Этот эффект был подготовлен Тургеневым уже в начале романа, где Рудин произносит следующие слова: «Себялюбивый человек засыхает словно одинокое, бесплодное дерево…» (С., VI, 267). Так же как эмблематический символ огня, образ дерева становится одновременно и символом, и психологической характеристикой героя[254]. Реконструкция его контекстуальных связей – это ключ к пониманию героев романа: Тургенев систематически настраивает читателя на восприятие поэтики его художественных образов и их значения для понимания его проблематики.

Взаимосвязь эмблематических образов огня и отягощенного плодами дерева с темами самопожертвования и избытка, лишенного опоры, должна учитываться в традиционной интерпретации образа Рудина как «лишнего человека». Символические образы самоистребительного огня и обремененной плодами яблони обладают апологетической суггестивной силой. Устами Лежнева, говорящего Рудину: «Доброе слово – тоже дело», Тургенев привлекает к оправданию своего героя известное утверждение поэтов предшествующего поколения, резюмированное Пушкиным и Гоголем в афористической форме: «Слова поэта суть уже его дела»[255], а также высказанное Генрихом Гейне в «Романтической школе»: «Дело есть дитя слова»[256]. Упрек Натальи Рудину: «От слова до дела еще далеко» (С., VI, 324) не может рассматриваться как единственная характеристика Рудина и окончательный приговор, произнесенный над «лишним человеком».

Кроме вышеописанных эмблематико-символических образных комплексов и наряду с природоописаниями, важная роль в которых принадлежит садовым ландшафтам и символическим мотивам птиц, столь же значительным ассоциативным эмблематическим потенциалом обладают мотивы дороги и окна.

Прежде всего бросается в глаза, что Тургенев постоянно называет Рудина «путешествующим принцем», «бесприютным скитальцем» или «Вечным Жидом». Эти сравнения как будто просто подчеркивают обособленность и нестабильность Рудина. Однако на своем втором плане эти образные характеристики содержат мотив дороги и, следовательно, оказываются чреваты символикой жизненного пути, которая разворачивается в образном строе описания последней, решающей встречи между Рудиным и Натальей возле мрачного пруда. В то время как Наталья целеустремленно спешит через открытое поле навстречу объяснению, Рудин после разрыва с ней покидает место действия медленно и нерешительно, по «узкой, едва проторенной дорожке», с которой он потом сворачивает в сторону (С., VI, 320)[257]. Бездорожье широкого поля, через которое стремится Наталья, символизирует ее решимость, готовность рискнуть, вырваться на свободу и начать новую жизнь – те качества, которых нет в Рудине, не могущем предложить ей ничего равноценного. Его бытие, стиснутое постоянной рефлексией и страхом перед совершением поступка, так же узко и коротко, как уклоняющаяся в сторону обходная тропинка. Драматическая перипетия объяснения, приводящего к разрыву, демонстрирует слабость Рудина, и Наталья расстается с ним.

Мотиву окна Тургенев тоже придал ассоциативно-символический смысл. Пока отношения Рудина и Натальи складываются счастливо, герои часто изображаются у окна – как правило, у открытого окна. При этом они беседуют о юности, о будущем, о необходимости преодоления эгоизма и солипсистской замкнутости (С., VI, 247, 268, 290, 311)[258]. Выше уже упоминалось, как однажды, повернувшись к Наталье, Рудин показал ей в окно яблоню без опоры. После катастрофы, т. е. после разрыва их отношений, картины меняются. Рудин запирается в комнате и, сидя перед окном, пишет ей прощальное письмо, которое Наталья потом в одиночестве читает в своей комнате, сжигает и из окна рассеивает его пепел. Финал романа увенчан безутешной сценой гибели Рудина, упавшего с баррикады и неопознанным трупом оставшегося лежать перед полуразрушенным домом с закрытыми ставнями окнами. Совершенно очевидно, что окно, закрытое или открытое, символизирует стремление человека к жизни в обществе, или, как в последнем случае, состояние одиночества, отчуждения и смерти. Позже, у Чехова и в еще большей мере у символистов, образ окна, возникающий в решительные моменты действия, тоже становится символом границы, перспективы, выхода в другой мир. Лозунг символистов гласил: «Видеть сквозь что-то одно нечто иное – значит быть символистом»[259].

Теперь можно было бы возразить, что использование, даже нагромождение, символических отсылок в первом романе Тургенева имело случайный характер. Однако подобное возражение в корне не согласуется с представлением о свойственных его манере письма чрезвычайно упорядоченной технике композиции и отточенном стиле, равно как и с фактами, свидетельствующими о знакомстве Тургенева с антологией «Символы и эмблемы». Подобно символистам, Тургенев был в определенном смысле конструктором от поэтики. В письме к Сергею Аксакову от августа 1855 г. он сообщает о творческой истории романа «Рудин»:

Я воспользовался уединением и бездействием и написал большую повесть ‹…› я ни над одним моим произведением так не трудился и не хлопотал, как над этим; конечно, это еще не ручательство; но по крайней мере сам перед собою прав. Коли Пушкины и Гоголи трудились и переделывали десять раз свои вещи, так уж нам, маленьким людям, сам Бог велел (П., II, 304).

Этот отзыв вовсе не единственный. Тургенев постоянно утверждал, что писателю, наряду с творческим воображением, требуется, прежде всего, образование и начитанность, упражнения в технике ремесла и мастерство. Он многократно и открыто признавал: «Не обладая большою долею свободной изобретательности, я всегда нуждался в данной почве, по которой я бы мог твердо ступать ногами» (С., XIV, 97).

Несомненно, именно такая твердая почва лежит в основе тургеневской манеры художественного письма, ориентированного на образ и символ. В вышеупомянутой статье 1854 г. «Несколько слов о стихотворениях Ф.И. Тютчева» Тургенев определил задачу истинной поэзии: объединять мысль и чувство в едином образе, а не распространяться в абстрактно-претенциозной рефлексии[260]. Это мнение постоянно укрепляется, и в программном предисловии к собранию романов 1879 г. оно отливается в афористически точной формуле: «Всем известно изречение: поэт мыслит образами; это изречение совершенно неоспоримо и верно» (С., XII, 310. Курсив Тургенева. – П. Т.). Далее, через несколько фраз, следует процитированная выше декларация приоритета «как» перед «что» в искусстве.

Формула «мышление в образах» как предмет литературно-теоретической рефлексии – конечно, предполагающая нечто большее, чем символ, который тем не менее всегда является ее центральным элементом – разумеется, не была изобретена Тургеневым: до него русская критика, и прежде всего Белинский, активно пользовалась ею. Эта формула пришла в Россию из эстетики немецкого романтизма и идеализма, где ее различные варианты – от эстетической концепции Шлегелей и далее – через Шеллинга вплоть до Гёте и гегельянцев – легли в основу символистской концепции искусства[261]. В России же эстетическая программа и творческая практика Тургенева стали одним из важнейших переходных звеньев от романтизма к символизму. Однако это утверждение можно будет счесть полностью обоснованным, только когда репрезентативная совокупность конкретных проявлений тургеневского «мышления в образах» будет продемонстрирована в анализе имманентной структуры текстов писателя, а специфическая образность его художественного языка, эволюционирующего от эмблематического символа к лейтмотивной функции отдельных слов-сигналов, найдет свое убедительное истолкование.

В предлагаемой статье была сделана попытка показать это на отдельном примере. Тургенев очень сознательно сделал основой текстовой структуры своего первого романа именно символические образы с глубоким ассоциативным потенциалом. Символическая релевантность конкретных подробностей и отдельных образов овладевает воображением читателя гораздо надежнее, чем хорошо известный тургеневский лиризм. Этот эффект многократно усилен лейтмотивными повторами и вариациями функциональных деталей и насыщенных ассоциативным потенциалом образов. На их основе зиждется «тайная психология» тургеневской характеристики персонажа и проблематика его романов. В своем символическом значении словесно-образные лейтмотивы Тургенева плодотворны и осмысленны, и именно в тургеневской эмблематичной символике укоренена мотивная структура европейской повествовательной прозы от Чехова до символистов и новеллистики Кэтрин Мэнсфилд[262]. Единство формы и содержания обретает свое классическое подтверждение, и если мы по праву говорим об экономности окутанного «дымкой недоговоренности» тургеневского стиля, в котором доминирует намек, то это только потому, что писатель всюду пользуется языком ассоциативно насыщенных символических образов[263].

При этом комплексы подобных образов отмечены не столько эзотерической энигматичностью и изысканностью, сколько прозрачностью и легкостью, что как раз и является характерным свойством литературной эмблемы[264]. Рождающая напряжение загадочность образа и его последующее узнавание находятся в тесном соседстве – и это есть отличительный признак реалистической символики. Таким образом, не отрицая реалистической природы тургеневского образного языка, можно существенно уточнить дефинитивный и однозначный эпитет «реалистический». Определение реализма, предложенное Якобсоном и Чижевским и основанное на утверждении метонимической (не метафорической) основы реалистической стилистики[265], может быть применено к методу Тургенева лишь частично: не будучи символистом, Тургенев шел по пути, ведущему к символизму. Это направление тургеневского творчества понял уже современник русского писателя, высоко ценимый Тургеневым[266], ведущий немецкий литературный критик Юлиан Шмидт (1818–1886), написавший в 1868 г. в «Прусском альманахе»: «[Тургенев] почти боязливо сторонится всяческой рефлексии, он знает только образы, и что он думает, можно понять только по тому, какие образы он выбирает»[267].

Роман и драма: теория и практика жанрового синтеза в ранних романах И.С. Тургенева[268]

Кому нужен роман в европейском значении слова, тому я не нужен.

И.С. Тургенев И.А. Гончарову 9 апреля 1859 г.

Под впечатлением от перечитывания произведений Тургенева Гюстав Флобер летом 1869 г. написал своему русскому коллеге следующие слова похвалы: «Sans chercher les coups de théâtre, vous obtenez par le seul fini de la composition des effets tragiques»[269]. Это было мнение знатока. Флобер принадлежит к тем автором, которые в теории и на практике уделяли много внимания проблемам литературной композиции; для него «прекрасное» было высокой целью искусства[270].

Флобер не одинок в своем наблюдении. Литературная критика XIX в. и тургеневедение XX в. всегда настойчиво подчеркивали «трагические эффекты» в прозе Тургенева. Театрально-драматургический терминологический аппарат является традиционным инструментарием в интерпретации творчества Тургенева. «Потрясающая драма», «драматическая коллизия», «драматические точки», «внутренний драматизм романа», «действенная драматизация», «драматическая плотность сюжета», «трагическая судьба», «трагизм», «волнующая интрига», «интрига романа», «драматические перипетии», «theatrical construction» («театральная структура») – таковы или приблизительно таковы формулы, описывающие судьбу человека и развитие действия в прозе Тургенева. Некоторые исследователи пишут о «сценичности» структуры романных эпизодов[271] и ссылаются на следы драматического жанра, оставленные в первых романах писателя его ранним и основательным опытом драматурга[272]. В очевидном усилении динамики повествования и драматизации композиции прозы Тургенева, начиная с «Записок охотника», Л.П. Гроссман увидел все более сознательное стремление к ее (прозы) структурированию[273]. Р. Фриборн уверенно отметил: «Театральная аналогия, следовательно, дает ключ к внутренней структуре романа Тургенева»[274].

Однако эти в целом верные наблюдения не выходят за рамки простой констатации факта. Как само понятие «драматического романа», так и утверждение, что романы Тургенева «драматичны», не поддержаны конкретным анализом текста и не имеют под собой теоретической базы. Явная аналогия прозы Тургенева с драмой не продемонстрирована в сравнительном анализе, а современная писателю дискуссия о романе – и в частности, о драматическом потенциале жанра – остается вне целостного видения проблемы. Это утверждение актуально и для тех исследований, которые специально посвящены своеобразию жанра и композиции романов Тургенева[275]. Как справедливо заметил еще в 1961 г. А.И. Батюто, вопрос о структуре и жанровых особенностях этих произведений вряд ли можно считать решенным[276]. Предлагаемая статья преследует три цели: во-первых, это анализ тургеневской эстетики композиции; во-вторых, описание драматической структуры его ранних романов; и в-третьих, обзор материалов дискуссий о жанре романа в России и Германии.

I

Классики русского романа всегда справедливо славились как прозорливые летописцы-психологи, наблюдательность которых подобна чувствительности сейсмографа. Однако наряду с этим признанием временами в их адрес возникали упреки в несовершенстве формы и недостатке композиционной стройности. Еще недавно Абрам Терц-Синявский с сожалением отмечал, что русской художественной литературе свойственны «…вечные нелады со строгими литературными рамками, неразвитость новеллы и фабулы, аморфность прозы и драмы – духовное переполнение речи»[277]. Подобная критика в XIX в. была направлена в основном против Достоевского – он сам упрекал себя в недостатке художественности и погрешностях против меры и гармонии[278], – но в Германии такие упреки звучали и в адрес Тургенева[279]. С другой стороны, Толстой обвинял Тургенева в страсти к затейливой форме и манерным конструкциям. Более детально эти упреки, как правило, не обосновывались.

Обратимся, однако, к мнениям и намерениям самого Тургенева. Уже в 1840-е годы он неоднократно требовал от художественного произведения «обдуманности»[280], «округленности» (С., I, 227) и «непосредственного единства» (С., I, 234). В 1846 г. он писал:

Мы более всего ценим в таланте единство и округленность: не тот мастер, кому многое дано, да он с своим же добром сладить не может, но тот, у кого все свое под рукой (С., I, 298).

Творчество в наитии слепого воодушевления или просто в порыве вдохновения уже тогда внушало ему недоверие – как признак недостатка вкуса. Из его первых рецензий очевидно, что своим литературным мастерством он обязан школе Лессинга и немецкой классики (прежде всего, Шиллеру).

Это стремление к выверенной и, как он замечает, «непосредственной, несомненной, общепонятной красоте» (С., I, 215) очевидно усиливается в 1850-е годы. В период времени между завершением первой редакции «Записок охотника» (1852) и началом серии его романов (1856) Тургенев находился – expressis verbis (дословно) – в поисках «другой дороги» (П., II, 77) и «другой манеры» (П., II, 174). Он говорит об этом в письме к Анненкову от 9 ноября 1852 г.:

Надобно пойти другой дорогой – надобно найти ее – и раскланяться навсегда со старой манерой… Но вот вопрос: способен ли я к чему-нибудь большему, спокойному! Дадутся ли мне простые, ясные линии… (П., II, 77).

В своих письмах и литературных рецензиях Тургенев с некоторыми вариациями в терминах постоянно перечисляет главные приметы своего нового творческого идеала: точность и строгость рисунка – простота, спокойствие и ясность линий – гармония – простые, внезапные движения – соразмерность и экономность выразительно-изобразительных средств именно в романе – наконец, сдержанный внутренний драматизм без витиеватости, риторической рефлексии и страсти к деталям[281]. По сути дела – это путь к «математической верности» (П., II, 103, 105).

Эти требования со всей очевидностью демонстрируют в высшей степени сознательный характер тургеневского творческого процесса. В этом смысле С.С. Дудышкин и другие критики называли его «думающим писателем». В 1868 г. сам Тургенев признавал: «Не обладая большою долею свободной изобретательности, я всегда нуждался в данной почве, по которой я бы мог твердо ступать ногами» (С., XIV, 97). Наряду с «творческой фантазией» необходимым условием писательства для него являлись кропотливая работа ремесленника и сознательно культивируемое мастерство (С., V, 424). Тот, кто дерзает в область литературы без постоянных упражнений в ремесле и без критического отношения к своим текстам, без широкой начитанности и образованности, тот, по мнению Тургенева, повинен в дилетантизме. В январе 1858 г., работая как раз над романом «Дворянское гнездо», он пишет Толстому:

Всякому человеку следует ‹…› быть специалистом; специализм исключает дилетантизм ‹…›, – а дилетантом быть – значит быть бессильным. До сих пор в том, что Вы делали – все еще виден дилетант, необычайно даровитый, но дилетант; мне бы хотелось видеть Вас за станком, с засученными рукавами и с рабочим фартуком (П., III, 188).

В кризисные периоды обостренной самокритики Тургенев сам себя мог обозвать «дилетантом» (П., III, 163).

В акцентуации осознанности творческого процесса, который предполагает в качестве непременного атрибута чертежную доску архитектора, выказывается упорядоченность мышления и острая потребность в эстетической надежности. Тургенев неизменно начинал подготовку к своим романам с подробного списка персонажей и конспекта действия. В разработке романного действия он всегда придерживался стабильности его драматической конфигурации и постоянства образной системы персонажей. Устойчивые схемы и константность образности были ему необходимы. В течение всей своей жизни он придавал большое значение опыту своих литературных предшественников. Неоднократная переработка литературных планов и даже исправления в поздних изданиях для него разумелись сами собой. Он ссылался на восхищавших его Пушкина и Гоголя. Во время работы над своим первым романом «Рудин» он писал в августе 1855 г. С.Т. Аксакову:

‹…› написал большую повесть ‹…›; я ни над одним моим произведением так не трудился и не хлопотал, как над этим; конечно, это еще не ручательство; но по крайней мере сам перед собою прав. Коли Пушкины и Гоголи трудились и переделывали десять раз свои вещи, так уж нам, маленьким людям, сам Бог велел (П., II, 304)[282].

Подобного рода свидетельств более чем достаточно. Они подтверждают – и в особенности применительно к интересующему нас здесь периоду – тургеневское стремление к ясности и простоте, к выверенной структуре и равновесию, заботу писателя о гармоничной умеренности, экономности и сдержанной динамике его текстов. Тургенев решительно отклоняет эпическую широту безгранично растекающейся дескрипции и усложненность формы, не говоря уже о бесформенности. Создание литературного текста для него – это труд в мастерской, целенаправленное оперирование языком, работа над композицией и поэтикой жанра. Именно в этой эстетической позиции кроются истоки тургеневского афоризма: «В деле искусства вопрос: – как? важнее вопроса: что?» (С., XII, 310)[283]. Эту формулу он, вероятно, использовал уже и ранее. Е.М. Феоктистов сообщает следующее замечание Тургенева, относящееся к 1850-м годам: «Для меня главным образом интересно не что, а как и кто»[284]. Отзывы русской критики о повести «Вешние воды» (1872) вызвали жалобы Тургенева на то, что критики не обратили внимания, «как вещь сделана», но обсуждают только «что»; однако это «самый жалкий и вредный способ оценивать литературные произведения»[285]. Здесь Тургенев явно сходится с шиллеровским требованием извлекать «понятие красоты» не из «содержания» или «выбора материала», но из его «обработки». У обоих писателей речь идет об идеале «знающего художника», который отличается от дилетанта именно «художественным сознанием» и «верной организацией» материала[286].

II

Если начиная с 1852 г. Тургенев все более настойчиво подчеркивает, что хотел бы создать «что-то большое» с «простыми, ясными линиями», значит, он примеривается к романной форме. Однако первая попытка с рабочим названием «Два поколения» (1852–1853) потерпела неудачу, несмотря на большой проделанный труд (уже были написаны 500 страниц) и многочисленные обсуждения замысла с литературными соратниками, в том числе с актером Михаилом Щепкиным[287]. Рассмотрение этого романного замысла представляет особый интерес для нашей задачи: набросав в 1849–1850 гг. план своего романа, Тургенев сначала пытался развернуть его до пятиактной комедии[288]. Этот план остался неосуществленным, и теперь задуманный сюжет должен был воплотиться в большом прозаическом произведении. Тем самым в сознании Тургенева драма и роман обнаруживают изначальную и непосредственную структурно-композиционную взаимосвязь. Совершенно очевидно, что уже в первом своем романном замысле писатель опирался на dispositio dramatica (драматическое расположение) как основу прозаического произведения. Возможно, именно этим объясняется его высказывание в июне 1853 г. о том, что роман – это не просто «растянутая повесть» (П., II, 159).

Эксперименты Тургенева по интерференции драмы и романа (соответственно, повести) можно подтвердить и другим способом. Когда в январе 1855 г. он опубликовал драму «Месяц в деревне», то предпослал пьесе замечание: «Это собственно не комедия – а повесть в драматической форме» (С., III, 333)![289] Он использовал подобную формулировку и в январе 1859 г. в письме к К.Н. Леонтьеву, где прокомментировал вышедшую в 1858 г. комедию «Трудные дни» следующим образом: «Это тонкая и изящная повесть в драматической форме, а не комедия» (П., III, 259). По поводу своего рассказа «Постоялый двор» (написан в 1852 г., опубликован в 1855 г.) в январе 1853 г. он заметил, что достиг в нем «той ясности и того свободного течения», без которых «вся вещь производила бы впечатление тяжелое и не художественное»; что он умышленно не хотел нарушать «ход драмы» (П., II, 103). Беспрепятственный ход драмы, несомненно, был непременным и основным понятием для тургеневского представления о жанрах романа и повести.

В октябре 1878 г. Тургенев писал Л.Я. Стечкиной, представившей ему на суд одну из своих повестей: «…все, что не содействует прямо ходу драмы, является излишним и даже утомительным для читателя» (П., XII/I, 359). В этом высказывании он очевидно переносит на прозу свои представления о драме. Например, в своем отзыве о пьесе А.Н. Островского «Бедная невеста» (1852) непременным признаком драмы Тургенев называет «простые, внезапные движения», а все, что замедляет «ход действия», осуждает как «мелочную копотливую манеру» (С., V, 392). Даже если интенсивно используемый Тургеневым терминологический аппарат драмы подразумевает не столько композиционную специфику драматического жанра, сколько трагизм в общечеловеческом смысле, т. е. трагизм и драматизм судеб вымышленных персонажей, то все же очевидно, что писатель вполне осознанно вновь и вновь проецирует на повесть и роман теоретические понятия и структурные элементы драмы. Это совсем не удивительно для автора, который в 1852–1853 гг. проявлял к «драматическому таланту» (П., II, 138) и «драматическому инстинкту» (С., V, 396) тем большее уважение именно потому, что в эти годы он сам целеустремленно двигался к «большой прозе».

Интенсивная работа Тургенева по освоению жанра романа поддержана его интересом к романной теории. Показательна его рецензия на роман в четырех частях Евгении Тур «Племянница», появившаяся в январе 1852 г. Приговор был вынесен неблагоприятный. Тургенев упрекает писательницу в недостатке чувства меры и экономии, в неясности рисунка, ему не нравятся затянутые сцены и вообще излишняя детализированность ее манеры: она не боится «наполнять целые десятки страниц либо ненужными рассуждениями, либо рассказами, не ведущими к делу, либо даже просто болтовней» (С., V, 374).

По мнению Тургенева, талант Евгении Тур, как и вообще у большинства писательниц, ознаменован «чем-то неправильным, нелитературным, бегущим прямо из сердца, необдуманным наконец» (С., V, 374). Это неодобрение явно вызвано тургеневским поэтологическим идеалом строго рациональной композиции и эстетическим требованием dispositio dramatica (драматического расположения). Его вывод, гласящий, что автор – Евгения Тур – обладает «лирическим талантом» (С., V, 385) – выглядит здесь настоящим приговором: как это было замечено выше, Тургенев считал необходимой композиционной основой романа и повести «ход драмы», следовательно, романист должен обладать «драматическим талантом»; что же касается лирического, то он, напротив, теряется в «рассказах, не ведущих к делу».

И в первом романном опыте Тургенева «Два поколения», вероятно, именно композиция и объем текста вышли из-под контроля, несмотря на то, что роман должен был состоять всего из «трех частей», как это, вероятно, было обговорено в обсуждении замысла с актером М.С. Щепкиным[290]. «Ход драмы» еще явно не дался Тургеневу.

Это случилось только в опубликованном в 1856 г. романе «Рудин». В основе композиции романа лежит драматическое деление на три части[291], но это не формальное деление на три книги – напротив, роман имеет 12 пронумерованных глав и эпилог, однако его структура очевидно трехчастна. Главы 1–4 образуют экспозицию: в них определены место и время действия и введены в связывающих их взаимоотношениях все персонажи, частично охарактеризованные их предысториями. В последующих главах 5–8 дана характеристика центральных героев и завязана интрига. Второстепенный персонаж становится тайным свидетелем объяснения в любви между Рудиным и Наташей; об этом узнает мать Наташи, Дарья Михайловна, которая даже мысли не может допустить о том, что Рудин станет ее зятем – это выясняется позднее из главы 6. В то время как Дарья Михайловна требует, чтобы дочь отказала Рудину, ничего не подозревающий герой отправляется к своему сопернику Волынцеву, которому хочет поведать о своем счастье, уже находящемся под угрозой. Заключительные главы 9–12 содержат катастрофу и развязку второстепенных линий действия, возвращающихся к исходной точке. В диалогизированной драматической сцене Наташа отказывается от Рудина после того, как из-за его малодушия ее план бегства потерпел неудачу и ей стала очевидна слабохарактерность ее возлюбленного. Таким образом, мы имеем типичную драматическую ситуацию, связанную с узнаванием и одновременной перипетией[292]. В эпилоге, который Тургенев в его значительной части добавил позднее, содержится оправдание Рудина и короткое описание его гибели на парижских баррикадах в 1848 г.

Обрисованные здесь композиционные элементы романа – экспозиция, развитие интриги и катастрофа, каждому из которых соответствуют четыре главы, соотносятся с композиционной структурой трехактной драмы в последовательности развития действия, смене эпизодов и динамике напряженности. Эту динамику можно описать как последовательную смену подготовки напряжения, возникновения напряжения и разрядки напряжения. Сюда же можно добавить и другие элементы, которые поддерживают трехчастность структуры и маркируют ее композиционные границы. Я назову только следующие. Экспозиции соответствует приезд Рудина в поместье Ласунской, центральной части – пребывание Рудина в поместье, а благополучной развязке финала – отъезд Рудина. Финалы каждого действия тоже четко обозначены: в главе 4 экспозиция завершена короткой встречей Рудина и Наташи, интрига развязана в главе 8 Наташиным требованием решительного объяснения с Рудиным и, наконец, глава 12 заканчивается изображением одинокого отъезда Рудина и его пути по русской провинции. Финал акта каждый раз ознаменован короткой сценой. Однако распадению романа на правильные композиционно-смысловые блоки препятствуют разнообразные перекрестные ассоциативные отсылки и общие обрамляющие элементы, о которых здесь не стоит говорить подробно. Кроме того, в романе «Рудин» на трехчастный композиционный принцип накладывается двухчастный – и в этом случае композиция романа оказывается подчинена традиционной шестеричной эпической системе: две части по шесть глав[293].

Убедительную эволюцию драматургической архитектоники демонстрирует второй роман Тургенева, «Дворянское гнездо» (1859), в котором количество соответствующих драматическому акту композиционных единиц увеличено до пяти; при этом они очерчены еще яснее, чем в «Рудине». Внешне роман разделен на 45 глав и эпилог. Его драматическую структуру можно представить следующим образом. Главы 1–7 исполняют роль экспозиции: в них обозначены время и место действия, введены действующие лица и дан эскиз взаимоотношений персонажей. Герой романа, 35-летний Федор Лаврецкий, помещик, возвратился в Россию после длительного пребывания в Европе и остановился в провинциальном городке у Марии Калитиной, вдове с двумя дочерьми. В главах 8–17 описана предыстория Лаврецкого вплоть до того момента, до которого доведено действие в главе 7. В этой экспозиции героя содержатся сведения о происхождении и образовании Лаврецкого, о его браке, о поездке в Европу и разъезде (не разводе) с изменившей ему женой. С одной стороны, эти обзорные главы как бы продолжают экспозицию, но с другой – они подготавливают тугой узел любовной интриги романа: Лаврецкого связывают с Лизой, старшей дочерью Калитиной, помолвленной с офицером Паншиным, глубокие и серьезные чувства. Они кажутся предназначенными друг для друга, их души равно благородны, а мировоззрения сходны в своей естественности. Действие глав 18–27 развернуто преимущественно в поместье Лаврецкого, куда приезжает Лиза, и где взаимные гармонично-платонические чувства героев продолжают углубляться. В финале этого композиционного блока глав Лаврецкому случайно попадается на глаза сообщение во французском журнале о смерти его жены. Таким образом развязывается узел обстоятельств, препятствовавших соединению Лаврецкого с Лизой, для которого, по – видимому, больше нет препятствий.

Главы 28–35 посвящены последовательно-постепенному развитию ситуации. Лаврецкий снимает квартиру в городе и, вторично признавшись в любви Лизе, ранее не ответившей на предложение руки Паншина, убеждается в ее взаимности; так завершается подготовка счастливого финала. Однако непосредственно вслед за этим наступает трагическая перипетия. В главе 36 абсолютно неожиданно появляется считавшаяся умершей жена Лаврецкого, и это явление разбивает все матримониальные планы, поскольку Лиза окончательно отказывает всем соперникам Лаврецкого. Тем самым перипетия завершена: Лиза уходит в монастырь, Лаврецкий, погрузившись в одинокую резиньяцию, удаляется сначала в Москву, потом в свое имение. Эпилог – это как бы ремарка под занавес: по прошествии восьми лет после романных событий повествователь возвращается к судьбам главных героев: Лиза осталась в монастыре, Лаврецкий до конца живет своей «бесполезной жизнью».

Очевидно, что композиция романа организована по структурному принципу пятиактной трагедии. Экспозицию (гл. 1–7) с ее обстоятельным вводным дискурсом легко идентифицировать как первый акт, завязку драматического действия. Следующие два композиционных блока (гл. 8–17 и 18–27), которые охватывают круг событий от фатальной предыстории Лаврецкого до сулящей счастье перспективы его сближения с Лизой, посвящены именно той перемене положения героя, к которому в классической теории драмы стремятся второй и третий акты пятиактной драмы – это так называемая динамичная подготовка интриги. Она достигает кульминации своей напряженности в момент ошибочного известия о смерти жены Лаврецкого в главе 27. В последующих главах 28–35 развернут результат подготовленной ранее интриги, объяснение в любви; эти главы соответствуют традиционному четвертому акту, поскольку сообщение о смерти жены Лаврецкого и, следовательно, об отсутствии препятствий к браку героев продолжает оставаться актуальным, и интрига своим чередом ведет как будто к счастливой перипетии. Наконец, явление мнимо умершей жены Лаврецкого (гл. 36–45) провоцирует классическую катастрофу пятого акта[294].

Выявленные в сгруппированных таким образом главах композиционные элементы романа – это «неотъемлемо-необходимые составные части действия»[295]; их перегруппировка или элиминация разрушили бы единство и поступательный ход романного действия. Функции этих элементов, каждый из которых соответствует целостному акту драмы, поддержаны, как и в романе «Рудин», дополнительными художественными средствами. Все эти композиционные блоки романа имеют приблизительно равный объем (7, 10, 10, 8 и 10 глав). Кроме того, три из пяти частей плотно связаны единством места, в котором разворачивается столь же единое действие. С другой стороны, множественные сцепления мотивов и перекрестные ассоциативные отсылки, а также повторное использование принципа двухчастной композиции, на сей раз не столь очевидной, как в предыдущем романе, предотвращают чрезмерное дробление повествования. Драматическое расположение явно, но при этом лишено жесткого формализма. Тургенев очень осознанно выстроил структуру действия и экспоненту напряжения своих первых романов по образцу драматической композиции, но это не слепое следование схеме.

Тщательно рассчитанное dispositio dramatica (драматическое расположение) является тем глубинным основанием, на котором тургеневские романы, особенно ранние, всегда оценивались исследователями как высокие образцы целостности структуры[296], обладающие «сжатой композицией»[297], ясной архитектоникой «предельной концентрации» и оптимальной «целенаправленностью»[298], «пропорциональностью всех частей»[299], драматическим сюжетосложением[300], «классическим внутренним единством формы»[301] и другими признаками специфической архитектоники драмы (см. также во вступительной части статьи). Драматическая структура, как это установлено теорией драмы еще в древности, является особенно суггестивной и для автора, и для читателя. Тургенев имел ясное представление о классической, т. е. риторической теории драмы, интерпретирующей творчество и технику драматурга как ремесло[302]. В усвоенной из древней риторики и поэтики традиции dispositio dramatica он, очевидно, нашел для своих ранних романов именно ту «данную почву», которой, по его собственному признанию, искал для своего писательства и о которой упоминалось выше.

III

Теперь зададимся вопросом, дает ли литературная теория эпохи право на подобного рода подход и интерпретацию. Для начала бросим взгляд на теоретические дискуссии о романе в России. В середине 1840-х годов Гоголь высказался о романе следующим образом:

Роман, несмотря на то, что в прозе, но может быть высоким поэтическим созданием. Роман не есть эпопея. Его скорей можно назвать драмой. Подобно драме, он есть сочинение слишком условленное. Он заключает также в себе строго и умно обдуманную завязку ‹…›. Роман не берет всю жизнь, но замечательное происшествие в жизни ‹…›[303].

Хотя это высказывание и не было опубликовано при жизни Гоголя, но по меньшей мере оно было доступно[304]. Н.П. Трушковский хотел включить его в издание сочинений Гоголя в 1856 г. Тургенев, который в ноябре 1851 г. несколько раз встречался с Гоголем незадолго до его смерти, вполне мог знать если не само высказывание, то его приблизительный смысл. В свою очередь, гоголевские представления о жанре романа могли сформироваться под влиянием Белинского[305], однако этот вопрос требует дальнейшего специального изучения.

Наряду с Гоголем и Пушкиным Тургенев считал своим наставником Белинского; он называл его «русским Лессингом» (С., XIV, 31). Но ведь именно Белинский с самого начала своей литературно-критической деятельности утверждал взаимопроникновение жанров драмы и романа. Несомненно, что роман и драма были для него главными «формами времени». Уже в 1834 г. он замечает в «Литературных мечтаниях»:

Сама эпопея от драмы занимает свое достоинство: роман без драматизма вял и скучен. В некотором смысле эпопея есть только особенная форма драмы[306].

Белинский знает, что жанры могут интерферировать, и видит в этом существенную пользу для романа. В 1841 г. он пишет:

Хотя все эти три рода поэзии [эпический, лирический, драматический] существуют отдельно один от другого ‹…›, они не всегда отличаются один от другого резко определенными границами. Напротив, они часто являются в смешанности, так что иное эпическое по форме своей произведение отличается драматическим характером, и наоборот. Эпическое произведение не только ничего не теряет из своего достоинства, когда в него входит драматический элемент, но еще много выигрывает от этого (V, 22).

Отсюда следует настолько же решительный, насколько важный вывод: верхом совершенства романного жанра является «драматический роман». Самое сильное впечатление произведет не тот роман, в котором преобладает «эпический элемент», но тот, который станет «трагедией в форме романа» (V, 25)[307]. Эту же мысль критик повторяет в 1844 г. в статьях о Пушкине: современный роман «тем больше имеет успеха, чем больше проникнут элементом драматическим» (VII, 406). Таким успехом и «безграничной силой впечатления» драматический роман, по мнению Белинского, обязан не только своему содержанию, но «строгому единству действий» и «простоте формы», благодаря лаконизму и концентрированности которых роману становится чужда усложненность и беспорядочность «в ходе и развитии события» (V, 25). Идеал романа, по выражению Белинского, зиждется на «глубоком драматическом принципе», «шекспировской драме в форме романа» (V, 28).

Эти требования Белинского соответствуют эволюции его отношения к драме и роману. Ранее он считал драму вершиной поэзии, венцом искусства[308]. Однако уже в 1842 г. он поставил роман рядом с драмой:

Мы теперь знаем, что роман и драма должны преобладать в наше время над всеми другими родами поэзии ‹…› (VI, 91).

Наконец, позже, в 1847 г. в эстетическом сознании русского критика роман возвысился над драмой:

Роман и повесть в наше время взяли литературное владение ‹…›. Роман и повесть стали теперь во главе всех других родов поэзии ‹…› (X, 102, 315).

Мы можем быть абсолютно уверены в том, что Тургенев был наилучшим образом знаком со взглядами Белинского и их модификациями. Его близкие и активные отношения с Белинским между 1843 и 1847 гг. достаточно хорошо известны; в своих «Воспоминаниях о Белинском» (С., XIV, 22–63) он воздвиг «русскому Лессингу» свой собственный памятник. Путь Тургенева к прозе, без сомнения, направляла та высокая оценка, которую великий критик дал роману – и особенно «драматическому роману»[309].

После того как мы обратились к мнениям Белинского, направим наш взгляд в Германию. Литературная теория Белинского изначально складывается под влиянием Гегеля. Статья Белинского «Разделение поэзии на роды и виды» 1840–1841 гг., предлагающая жанровую парадигму с прерогативой драмы, содержит цитаты из Гегеля, очевидные даже в тех случаях, когда они не авторизованы. Критик заимствовал их из принадлежавших М.Н. Каткову русских конспектов лекций Гегеля по эстетике, – в письме к В.П. Боткину от марта 1841 г. Белинский открыто признает, что он располагал этими выписками: «К<атко>в оставил мне свои тетрадки – я из них целиком брал места и вставлял в свою статью» (XII, 244)![310]

Тезис о главенствующем положении драмы переходит из эстетики Гегеля в умозрительную эстетику XIX в.: это особенно заметно в 1820–1850-е годы[311]. В Германии между 1839 и 1842 гг. в печати появилось более 300 драм[312]. Это декларированное, прежде всего в теории, преобладание драматического рода дало стойкий и продолжительный импульс внедрению в роман драматических структур. Подобная жанровая трансформация романа представляется тем более значимой, что для академической эстетики вплоть до Ф.Т. Фишера и многих других роман был «бесформенной формой», «незаконным» жанром или даже «жанром-гермафродитом» (Гервинус); Жан Поль и Гегель вменяли ему в вину некоторую «аморфность» и «чрезмерную пространность»[313]. Даже литераторы «Молодой Германии», для которых проза и роман были абсолютно несомненной формой времени, все еще – подобно Теодору Мундту[314] – считали драму «триумфом совершенной поэтической архитектоники»[315].

Однако необходимо принять во внимание и то, что начиная со второй половины 1840-х годов в литературной критике Германии явно возрастали требования к формальным и композиционным аспектам литературных жанров – вплоть до того, что это позволяет говорить о становлении «нового идеала формы»[316], который требовал от стилистики и поэтики жанра формальной простоты, единства, классической соразмерности и гармонии[317]. Импровизация, риторика и всякого рода формальные изыски решительно отвергались. Литературные критики журнала Густава Фрейтага[318] и Юлиана Шмидта[319] «Die Grenzboten» («Пограничный вестник») были постоянно сосредоточены на формально-композиционных аспектах структуры рецензируемых произведений и уделяли пристальное внимание их формальному совершенству. Аналогичным образом были настроены Герман Геттнер[320] и Рудольф Готтшалль[321].

С позиции критиков этого направления поэзия, как искусство, «подкрепленное техникой ремесла», непременно должна была быть правильной в версификационном отношении[322]. Она выше ценилась как порождение поддающейся изучению духовной способности, нежели как мгновенное излияние порыва гениального вдохновения. Высокими образцами литературной критики и художественности считались Лессинг и немецкие классики. Поразительно, насколько эта ориентация и эти требования немецкого реализма, имеющего классицистические истоки, сходны с вышеописанными постулатами Тургенева – вплоть до буквального совпадения формулировок. В то самое время, когда в Германии классическая категория «истинной простоты», гармонический идеал «единства» и «соразмерности» и глубокий пиетет к формальному совершенству находят своих влиятельных приверженцев, Тургенев, как никакой другой русский писатель, аналогичным образом декларирует идеал «простоты» и «гармонии», «округленности» и «обдуманности», «единства» и «меры» («чувство меры» в данном случае – это terminus technicus). В 1869 г. он пишет в письме Людвигу Фридлендеру, что «высший дар» – это «чувство меры» (das «höchste Geschenk» ist die «Gabe des Maßes»; П., VIII, 97).

Забота о формальной гармонии, соразмерности и композиционном единстве способствовала основополагающему стремлению к внедрению в роман конструктивных принципов драмы. В 1847 г. Юлиан Шмидт (атрибуция предположительная) пишет в журнале «Die Grenzboten»:

Если роман стремится достигнуть своей цели, он должен следовать законам драмы, например, тому, который всегда действует в романах Вальтера Скотта; но подлинного своего совершенства он достигает в романе Гёте «Избирательное сродство»[323].

В своей рецензии на роман Густава Фрейтага «Дебет и кредит», написанной в 1855 г., Теодор Фонтане подчеркнул:

«Дебет и кредит», как бы приятно он ни читался, написан ничуть не легко и не весело, – скорее, он написан серьезно. Мы намеренно выбираем это определение. Тот, кто увидит идеал эпического описания исключительно в наивном и захватывающем перечислении самых пестрых событий, либо заблуждается, либо просто неспособен понять, что он самым добросовестным образом заблудился. Мы обязаны этим автору. Он не «прял нить» повествования; создавая роман, он руководствовался строгими требованиями и законами драмы. Нам кажется, что это прогресс, и мы тем охотнее придаем этому большую значимость, поскольку уверены в том, что находим здесь не простую случайность, но тщательно продуманный замысел[324].

Фонтане явно усматривает основание «превосходной композиции» романа именно в «драматической школе и трудолюбии автора»[325]. Как нам известно по воспоминаниям и письмам Фрейтага, Фонтане был абсолютно прав. Перед тем как приступить к осуществлению романного замысла, Фрейтаг сознательно предпринимал работу по планированию «расположения» и «пространственной локализации» будущего произведения[326]; по поводу романа «Дебет и кредит» он ретроспективно заметил следующее:

Структура действия в каждом романе, где материал художественно проработан, будет иметь большое сходство с устройством драмы ‹…›. Элементы действия романа в основном подобны драматическим: экспозиция, развитие действия, кульминация, перипетия и катастрофа[327].

Соответствующим образом Отто Людвиг отмечал в 1860 г.: «Вообще, роман ближе к драме, чем к эпосу»[328]. В соответствии с этой аналогией будет позже интерпретироваться и повесть. В подтверждение процитирую более позднее, но тем более значительное высказывание Теодора Шторма 1881 г.:

‹…› современная новелла – это сестра драмы и самая строгая форма прозаического произведения ‹…›. То, что эпическое прозаическое произведение достигло здесь своего апогея и восприняло уроки драмы, объяснить нетрудно[329].

Это признание приоритета романа перед драмой означает размежевание с эстетикой Гегеля и возвращение к романтизму. Характерный для романтизма жанровый синтез подготовил интерференцию романа и драмы[330] – именно романтическая эстетика постоянно усматривала аналогии в жанровых структурах романа и драмы, и с тех пор понятие «драматического романа» (равно как и «романа-трагедии») – в качестве антитезы понятию «эпический роман» – входит в арсенал теории романа и литературной критики XIX столетия. Соответствующие высказывания и их вариации изобильно представлены в эстетике Жан Поля, Новалиса, Гёте, Шеллинга, К.В.Ф. Зольгера и др.[331] Гердер и Фридрих Шлегель считали шекспировские трагедии синтезом классической трагедии и романа[332]. Соответственно, современные романы в эволюции жанра от Вальтера Скотта до Отто Людвига и Густава Фрейтага интерпретируются как образцы «драматического романа», обладающего «хорошо скроенной романной формой»[333]. Идеал «драматического романа» был актуален, как это установил Ф. Зенгле, «для всех романистов эпохи бидермейера»[334].

Однако аналогия роман-драма эпох романтизма и бидермейера не предлагает ничего принципиально нового. Параллелизм романа и драмы можно отчетливо наблюдать с середины XVIII столетия[335]; более ранние эпохи, в частности барокко, тоже дают богатый материал[336]. Тем не менее мы не хотим подробно углубляться в эту предысторию, поскольку представленные здесь соображения и факты дают достаточное представление об интересующем нас явлении.

* * *

Перейдем к итогам. Когда Тургенев после 1850 г. начал вырабатывать «новую манеру» и обратился к большой прозаической форме, жанра современного «большого» романа в русской литературе еще не было. Несмотря на эксперименты Герцена, Гончарова или Панаева, Тургенев не мог ориентироваться на удовлетворяющие его представлениям русские образцы, которые были бы эквивалентны соответствующим западноевропейским жанровым моделям. Национальные русские писатели тоже не могли дать нужного ему примера: Пушкин написал «роман в стихах», Гоголь «поэму в прозе», и даже роман Лермонтова «Герой нашего времени» распался на почти самостоятельные новеллы. В этой ситуации концепция «драматического романа» давала нужные представления об искомой жанровой модели. Тургенев был наилучшим образом подготовлен к восприятию этой теории. Он имел основательный опыт работы в драматическом роде и в своем литературном труде придавал большое значение технике ремесла.

Dispositio dramatica было идеальным средством для облегчения перехода от драмы к роману. В рамках этого постулата тургеневский эстетический идеал экономии выразительных средств мог стать таким же действенным, как и его убеждение в том, что каждая человеческая судьба «трагична» (П., III, 354). Кроме того, эта метода обеспечивала возможность театрализации повествования и свободу использования законов построения драматического действия: здесь достаточно напомнить о пристрастии Тургенева к драматизированной диалогической форме и драматичным сценам расставания[337]. Драматической поэтике совершенно соответствует и типичный характер тургеневского психологизма, переносящего акцент с развития характеров на их постепенное самораскрытие в движении действия к перипетии и катастрофе, что тоже является драматургическим по своей природе приемом[338]. Не случайно его романы уже в XIX в. начали периодически перерабатываться в пьесы или даже оперные либретто.

Драматургичность архитектоники тургеневских романов является коренным основанием, на котором П.А. Кропоткин, чье суждение стало квинтэссенцией многих аналогичных мнений, увидел в их структуре «строгую архитектуру средневекового собора», «совершенство архитектуры романа» вообще[339]. С другой стороны, возможно, именно эта устойчивая структурная схема вызвала критический отзыв Толстого, упрекнувшего Тургенева – так же как это сделал Штифтер в отношении Фрейтага – в искусственности и деланном артистизме.

Интимное знание фундаментальных законов построения драмы должно было с самого начала направить тургеневское внимание на теорию «драматического романа». Побудительными импульсами к углубленному осмыслению этой теории стали, без сомнения, эстетические взгляды Белинского и вышеописанная дискуссия о романе в Германии середины XIX в. Конечно, степень осведомленности Тургенева в частностях этой немецкой дискуссии, как и западноевропейской вообще, необходимо было бы изучить более основательно. Однако не подлежит сомнению то, что ему было известно многое. Его знание языков, эрудиция и обширные контакты с Западной Европой говорят сами за себя; он называл себя вечным западником, а Германию считал своей второй родиной. Ни один русский писатель не знал историю немецкой литературы и литературной критики лучше, чем он.

Именно в 1850-е годы он снова и снова сообщает о том, что много читает[340], хорошо известен и его оживленный интерес к самым новым литературным теориям[341]. Позже его связали близкие дружеские отношения с Юлианом Шмидтом, он был знаком с Густавом Фрейтагом[342]. В любом случае нужно отметить, что первые «драматические» романы Тургенева написаны практически синхронно с романом Фрейтага «Дебет и кредит» (1855) и его же теоретическим трактатом «Техника драмы» (1863). Очевидное типологическое и генетическое родство в этом случае вряд ли можно проигнорировать.

Тургеневская теория строгого формального идеала и его практика драматического романа питаются, таким образом, из трех источников, которые сливаются и усиливают друг друга в эстетическом сознании писателя. Первый из них – это его собственная «автохтонная» поэтика, которая с середины 1840-х годов все более очевидно формируется в отказе от философии и в постоянно интенсифицирующемся обращении к литературе. Второй – его изучение наследия немецких классиков и романтиков. Здесь нужно назвать, прежде всего, поэтику строгой формы Шиллера и романтическую доктрину драматического романа. Третий – это возрождение классических традиций в немецкой литературе 1840–1850-х годов, вновь вызвавших к жизни теорию драматического романа. Органическая связь всех трех источников и подготовила ту почву, на которой выросли ранние тургеневские романы.

«Леди Макбет Мценского уезда» Н.С. Лескова и «злая воля» А. Шопенгауэра

I. Предварительные замечания и тезис

Повесть Лескова, при первой ее публикации подписанная псевдонимом «М. Стебницкий» и сопровожденная жанровым подзаголовком «очерк», увидела свет в 1865 г. в январском номере журнала братьев Достоевских «Эпоха» под названием «Леди Макбет нашего уезда»[343]. Эту первую редакцию Лесков впоследствии неоднократно перерабатывал, причем объем авторских дополнений в совокупности достигает четырех-пяти печатных страниц. Переработки не касаются основного сюжетного пласта текста, однако они существенно распространяют диалогические фрагменты повести и дополняют авторское повествование в той его части, которая связана с прямыми и косвенными характеристиками персонажей, а также заметно углубляют авторский комментарий событий. При этом некоторые варианты правки имеют тавтологический или прямолинейно-уточняющий характер, в результате чего первая редакция повести не только оказывается более компактной, но и представляется обладающей более сильным эмоциональным воздействием, нежели ее дефинитивный текст. Однако отказ от печатания вариантов повести в современной эдиционной практике публикации текстов Лескова делает невозможным анализ ее творческой истории в том, что касается конкретно истории ее текста[344].

Повесть Лескова «Леди Макбет Мценского уезда» является ныне «…одним из самых популярных произведений русской классики»[345]. Славе повести во многом способствовала популяризация ее сюжета интермедиальными интерпретациями: это, несомненно, опера Шостаковича (премьера 1934 г.), а также многочисленные театральные постановки и экранизации[346]. Однако же запоздалая слава «Леди Макбет…» не может отменить того обстоятельства, что со времени своего появления в 1865 г. повесть Лескова в течение нескольких десятилетий была обречена гробовому молчанию критики. За исключением отдельных частных высказываний (например, отзыва М.Е. Салтыкова-Щедрина), литературная критика дружно игнорировала повесть Лескова. Такое всеобщее помрачение умов до сих пор является своего рода литературоведческой загадкой, и Лев Аннинский констатирует этот факт буквально следующим образом: «К Лескову ключей не нашлось»[347]. Отчасти это положение вещей способна объяснить «чудовищная идеологизация» литературоведения советских времен, от которой наука о Лескове пострадала особенно сильно[348]. Однако же, нельзя забывать, что при этом в наличии имеются и серьезные научные исследования повести Лескова, в том числе такие, в которых повесть рассматривается в сравнении с текстами Шекспира, Островского и произведениями русского фольклора. Среди этих серьезных исследований, на мой взгляд, наиболее плодотворным подходом и поистине экзистенциальным смыслом обладает опубликованный в 1982 г. исследовательский этюд Бодо Зелинского[349]. Данная статья представляет собой дополнение и углубление основных положений этого этюда: предлагаемый мною тезис заключается в том, что, вопреки утверждению Аннинского, «ключ» к повести Лескова отыскать довольно легко, если обратиться к труду Артура Шопенгауэра «Метафизика половой любви», который, по-моему, и является «ключевым текстом» для понимания повести Лескова.

II. Шопенгауэр в России и Франции

Влияние Шопенгауэра на русскую эстетическую и общественную мысль неоднократно засвидетельствовано, но совершенно недостаточно исследовано в русской литературоведческой науке. Тем не менее утверждение: «Как на Западе, так и у нас до сих пор не исследовано влияние Шопенгауэра на русскую философию и литературу»[350] следует счесть ошибочным. Оно возникло только вследствие того, что западные публикации на эту тему не берутся в расчет даже тогда, когда имеются их переводы на русский язык[351]. Более современные издания Шопенгауэра в России и новейшая русскоязычная биография Шопенгауэра демонстрируют несколько бóльшую библиографическую тщательность[352].

Отдельные упоминания имени Шопенгауэра в России начинают встречаться с 1840–1850-х годов (В.Ф. Одоевский, А. Герцен, П.Л. Лавров, Н.Г. Чернышевский, П.Д. Юркевич и др.), в последующие десятилетия оно становится практически вездесущим. Русские писатели, публицисты, теологи и философы живо интересуются его учением[353]. Его посмертная почти эксплозивно возрастающая европейская слава действует подобно катализатору. В конце 1864 г. критик Варфоломей Зайцев предварил свое обширное исследование о Шопенгауэре констатацией «европейской известности» философа. По мнению Зайцева, преодоление «гегелевщины» произошло не только благодаря современным «натуралистам» Вирхову, Бюхнеру, Фогту, Молешотту, но и в первую очередь благодаря «новейшей антропологии» Шопенгауэра, которая стала «блистательной, гениальной мыслью»[354]. На смену гегелевскому «мудрствованию» пришли естественные науки и «философия природы», обратившие наше внимание на конкретные состояния человека, его ощущения и «внутренние процессы организма». Особенно обстоятельно и в основном сочувственно Зайцев излагает ту часть учения Шопенгауэра, которая посвящена, по его выражению, «психологии страстей» и управляемому инстинктом «половому стремлению». Одобрительно (хотя и не без оговорок) Зайцев относится к учению Шопенгауэра о воле, и даже смущающий русского критика «факирский пессимизм» Шопенгауэра воспринимается им как своего рода «…противоядие безнравственному гегелевскому оптимизму»[355]. И, поскольку Зайцев постоянно цитирует (приводя оригинальный текст в переводе на русский язык) «Мир как воля и представление» (а также «Parerga und Paralipomena»), совершенно очевидно, что он располагал соответствующими изданиями Шопенгауэра.

Статья Зайцева была отнюдь не первым вкладом журнала «Русское слово» в русскую шопенгауэриану. Уже в начале 1863 г. публицист Александр Гиероглифов опубликовал в нем краткое изложение труда «Метафизика половой любви», где он вполне сочувственно воспроизводит «глубокий анализ» и основные тезисы Шопенгауэра, видящего в любви «родотворный инстинкт», «агенцию рода» и «закон природы», которые ломают индивидуальную волю[356]. В качестве первичного физического импульса этот инстинкт подчас способен довести отравленную им жертву до убийства или самоубийства. Чтобы подчеркнуть значимость учения Шопенгауэра, Гиероглифов сообщил своим читателям, что «Метафизика половой любви» уже переведена «на все европейские языки»[357].

Это замечание должно было относиться, прежде всего, к французскому переводу, появившемуся на страницах парижского журнала «Revue Germanique» в 1861 г.[358] Один из редакторов журнала, Шарль Дольфус, сопроводил публикацию коротким предисловием, в котором назвал учение Шопенгауэра «довольно экстравагантной доктриной», трактующей о «несколько слишком деликатном предмете». Впрочем, несмотря на то, что философ назван «мизантропом», автор предисловия отдает должное его «проницательному пытливому уму»[359]. Необходимо отметить, что уже в 1859 г. в журнале «Revue Germanique» было опубликовано довольно объемное критическое изложение основ философии Шопенгауэра вкупе с фрагментарным переводом «Parerga und Paralipomena»[360]. В целом, публикации «Revue Germanique» отличаются «серьезным научным характером»[361]. При этом упомянутый журнал был не первым и не единственным французским изданием, посвятившим свои страницы популяризации философии Шопенгауэра. Уже в 1850 г. путь к Шопенгауэру открыли «Revue des Deux Mondes» и «Journal des Débats». До какой степени интерес русской словесности к Шопенгауэру был стимулирован французскими публикациями, продолжает оставаться не совсем ясным.

Резонанс, вызванный «Метафизикой половой любви» в Западной Европе, имел для России свои последствия. Весной 1864 г. в петербургской типографии «Гогенфельден и Ко» было напечатано именно это сочинение, ставшее первым переводом Шопенгауэра на русский язык. Перевод имел титул: «Метафизика любви. Соч. Шопенгауэра. Перевод с немецкого», имя переводчика осталось неизвестным. Н.Н. Трубникова, впрочем, замечает: «Переводчик подписался инициалами “А.Г”»[362], которые могут означать: «Александр Гиероглифов». Виньетка на титульном листе первого издания изображала крылатого амуроподобного ангелочка, парящего над цветами и держащего развевающуюся над ним гирлянду с повторным текстом заглавия «Метафизика любви», причем конец этой гирлянды кокетливо прикрывал membrum virile ангелочка. Этот фронтиспис представлял собою семиотический обманный маневр. С одной стороны, заглавие «Метафизика любви» намекало на идеалистически-неземные чувства, а с другой – изящно-кокетливая эмблематическая часть титула продуцировала вполне эпикурейские предварительные представления о содержании текста. В попытке ориентироваться на декоративность барочного ангелочка или на изящную игру рококо в своих представлениях об озаглавленном таким образом тексте неискушенный читатель, не знакомый с философией Шопенгауэра, и особенно с его учением о страстях и инстинктах, неизбежно оставался в дураках, и истинный текст, следующий за заглавием, погружал его в глубокий шок. Это амурное кокетство 70-страничной книжечки позабавило уже и авторов первых современных ей рецензий[363].

III. Теория «половой любви»

Безусловным отправным пунктом Шопенгауэра является утверждение о том, что «…без истины прекрасное в искусстве невозможно» («…ohne Wahrheit kein Kunstschönes sein kann»)[364]. Соответственно, и вводная фраза «Метафизики половой любви» гласит: «Мы привыкли видеть, что поэты занимаются преимущественно изображением половой любви» («Die Dichter ist man gewohnt hauptsächlich mit der Schilderung der Geschlechtsliebe beschäftigt zu sehn»)[365].

Свойственное Шопенгауэру радикализированное, укорененное, прежде всего, в телесно-физической сфере, понимание истины заставляет его говорить о проблеме половой любви, доселе неизвестной как таковой в истории философии, с той наглядностью, которая подчас достигает степени грубости. Уже сама натуралистическая острота понятия «половая любовь» («Geschlechtsliebe») очевидно побудила анонимного русского переводчика опустить сексуальный компонент сложносоставного немецкого термина, и вместо того, чтобы говорить о «метафизике половой любви», как этого следовало бы ожидать, имея в виду формулировки оригинала, он предпочитает кажущееся вполне невинным выражение «метафизика любви»[366]. Кроме того, многие фрагменты самого текста Шопенгауэра аноним сократил, эвфемистически умерил, смягчил в оглядке на бдительное око цензуры и перевел или очень свободно, или прямо-таки перифрастически. Совершенно очевидно и то, что он имел под рукой французский перевод 1861 г., поскольку в тех местах, которые представляли для него особенную трудность, он приводит в скобках не только оригинальные немецкие соответствия русским формулировкам, но и варианты, предлагаемые во французском переводе текста Шопенгауэра. Кроме того, в русском переводе, так же, как и во французском, оказались опущены высказывания Шопенгауэра о педерастии.

Однако, несмотря на всю эту тактику ad usum Delphini[367], русский перевод все же предлагает такую неслыханно-беспощадную интерпретацию сущности и воздействия физической половой любви как морально-разрушительной и даже взрывной силы, которая позволяет предположить, что и цензор издания, по всей вероятности, старался при любом удобном случае обмануться фронтисписом и лишь бегло просмотрел его текст. У Шопенгауэра – и, соответственно, в русском переводе – половая любовь представлена как страсть, наваждение («мания», «Wahn») или инстинкт, как безрассудный порыв, который повергает индивида в ослепление и низводит его до уровня голого орудия вышестоящей власти рода. Навязываемый силой природы сексуальный порыв к совокуплению не оставляет индивиду никаких других ролей кроме как роли instrumentum voluptatis (инструмента наслаждения) или жертвы. Однако вместе с тем, само это положение жертвы до некоторой степени извиняет виновного и даже может быть основанием для прощения. Человек предстает в одинаковой мере влекомым и влекущимся («Getriebener wie als Treibender»). Согласно Шопенгауэру, воля рода, или естественное желание, находит свое наиболее адекватное выражение в образе Купидона: «…несмотря на свою детскую наружность, бога враждебного, жестокого и из-за этого пользующегося дурной репутацией, капризного, деспотичного демона» («…einem, seines kindischen Aussehens ungeachtet, feindseligen, grausamen und daher verschrieenen Gott, einem kapriziosen, despotischen Dämon»)[368]. Именно этот Купидон, названный в русском переводе цитированного фрагмента «злым и жестоким ребенком» и, соответственно, «деспотическим демоном», появляется на его титульной гравюре[369]. Этот демон заставляет людей забывать универсальные и традиционные моральные запреты. Лаконичная формулировка Шопенгауэра гласит: «Природа знает только физическое и не знает морального: между ней и моралью существует даже решительный антагонизм» («Die Natur kennt nämlich nur das Physische, nicht das Moralische: sogar ist zwischen ihr und der Moral entschiedener Antagonismus»)[370].

Присущий половой любви родовой инстинкт, равно как и стремление к совокуплению, всецело завладевают индивидом, в то время как он, в свою очередь, будучи охвачен жаждой сексуального наслаждения, низводит своего партнера до степени объекта обладания. Из потери всяческого морального контроля – чего Шопенгауэр никогда не устает подчеркивать – следуют материальный и моральный упадок, бесчестие, нарушение супружеской верности, убийство и самоубийство, а временами даже двойное убийство и двойное самоубийство. Безумие страсти предстает, «…как некий враждебный демон, который стремится все извратить, все запутать и опрокинуть» («…als ein feindseliger Dämon, der alles zu verkehren, zu verwirren und umzuwerfen bemüht ist»)[371]. Вольный русский перевод этого пассажа гласит: «Амур – это какое-то злое божество, которому хотелось бы разрушить целый мир, перевернуть все вверх дном» (С. 10).

Сексуальное желание в интерпретации Шопенгауэра – это буквально «…злая воля, и весь этот мир представляет собой ее проявление» («…böser Wille, dessen Erscheinung im Ganzen diese Welt ist»)[372]. Весь опыт показывает, что люди за очень редким исключением суть не более чем «галерные рабы желания» («Galeerensklaven des Willens»)[373], того желания, которое таит в себе слепоту, атеизм, зверство, страсть к разрушению и саморазрушению. Его интенсивнейшим откровением становится, по Шопенгауэру, «наслаждение в половом акте» («Wollust im Akt der Kopulation»), а гениталии он называет «непосредственным очагом возгорания воли» («eigentliche Brennpunkt des Willens»)[374]. По выражению Рюдигера Сафрански, Шопенгауэр здесь предстает как человек, охваченный дионисийским ужасом. Согласно Шопенгауэру, характер человека в этом рабском существовании неумолимо подвержен неизбежному закону, а это значит, что в своем литературном воплощении характер может быть в лучшем случае раскрыт, но не может быть показан в эволюции.

По Шопенгауэру, страстное влечение к партнеру бывает изначально пробуждено очарованием физической привлекательности, которая становится катализатором вожделения. Ее притягательная сила проявляется зачастую столь же ярко, сколь и внезапно, «с первого взгляда» («beim ersten Anblick»). И следствием этой внезапности становится ослепление, заставляющее одержимого желанием человека закрывать глаза на «отталкивающие свойства» («widerliche Eigenschaften») в характере объекта его вожделения[375]. И если при этих условиях цель физического наслаждения воспрепятствована или не может быть достигнута вследствие сопротивления объекта, порабощенный желанием субъект способен без размышлений и раскаяния покуситься на любое преступление или впасть в безумие.

Лихорадка страсти пренебрегает всеми социальными и сословными различиями. Однако самым фатальным результатом является то, что даже удовлетворенная жажда наслаждения реально ведет не к счастью, но к отупению и пресыщению, и в конце концов между партнерами возникает кричащая дисгармония («schreiende Disharmonie»). Сладострастие – самое преходящее и самое обманчивое из всех наслаждений, и в финале этого безумного наваждения («Wahn» у Шопенгауэра, «призрак» в русском переводе), индивидуум становится «жертвой родового обмана» («Betrogenen der Gattung»)[376]. И для довершения размеров несчастья, по мысли Шопенгауэра, всей этой ситуацией правит «издевательская власть случая» («höhnende Herrschaft des Zufalls»), в результате чего «триумф зла» становится полным и совершенным[377]. Несмотря на то что размышления о роли случая возникают лишь на периферийном плане текста «Метафизики половой любви», они, как это будет видно в дальнейшем, имеют непосредственное отношение к теме исследования.

В начале своей работы я процитировал знаменитое изречение Шопенгауэра, касающееся преимущественного интереса поэтов к теме половой любви. Как видим, для Шопенгауэра половая любовь является силой столь же вездесущей и разрушительной, сколь экзистенциальной. Согласно такому пониманию проблемы он приводит в своем трактате соответствующие примеры и многократно подчеркивает: страстная любовь составляет «предмет, достойный поэзии» («ein würdiger Gegenstand der Dichtung»), вследствие чего она (страстная любовь) приобретает «оттенок возвышенности» («ein Anstrich des Erhabenen»)[378]. Шекспир принадлежит к цитируемым Шопенгауэром авторам. Таким образом, мы подходим к основной части статьи и Лескову.

IV. «Леди Макбет…» Лескова и Шопенгауэр

Разумеется, изучение повести Лескова под углом зрения ее центрального мотива – экстенсивно возрастающего зла, – осуществлялось с учетом шекспировских ассоциаций ее сюжета. Однако же многие исследователи считали эти ассоциации скорее второстепенными. Это мнение представляется вполне справедливым и мне, тем более что у Шекспира мотивировки преступления и сюжетный финал выстроены совершенно иначе, нежели в повести Лескова. Напротив, переклички лесковского текста с трактатом Шопенгауэра поразительно очевидны. Несомненные реминисценции из трактата Шопенгауэра о половой любви присутствуют как на микроуровнях текста повести – в отдельных речевых оборотах и выражениях, так и на его макроуровнях – прежде всего, это утверждение имеет в виду сюжетно-действенное развитие повести, с его идеями, мотивировками и образами персонажей. Абстрактная философская рефлексия Шопенгауэра обретает свое воплощение в системе литературных образов Лескова. Я думаю, что в этом случае можно говорить не только о типологическом сближении, но и, по всей вероятности, о генетической преемственности: создавая свою повесть, Лесков опирался на текст Шопенгауэра. Я не могу подкрепить этот тезис несомненными доказательствами; однако же косвенные свидетельства в его пользу представляются очень весомыми. Кроме того, зачастую одного лишь предположения подобного рода оказывается достаточно для того, чтобы вывести исследование на перспективный путь; нужно только собрать необходимые аргументы. Посмотрим же, каковы эти косвенные свидетельства и необходимые аргументы.

1. Творческая история и публикация

Повесть Лескова написана и опубликована в течение нескольких месяцев, непосредственно вслед за публикацией русского перевода «Метафизики любви». Оба текста увидели свет в Петербурге. Это хронологическое совпадение является принципиально важным фактором: повесть рождается именно в тот промежуток времени, когда интерес русского общества к Шопенгауэру почти целиком сосредоточен на «Метафизике любви».

2. Пребывание Лескова в Париже

На рубеже 1862–1863 гг. Лесков провел несколько месяцев в Париже, где он, конечно же, мог ознакомиться с французским переводом «Метафизики половой любви» и другими публикациями, посвященными Шопенгауэру.

3. Тема и содержание повести

Почти все интерпретаторы повести активно оперируют следующими эпитетами: стихийно, драматично, грубо-наглядно, жестоко, неумеренно, безудержно, резко, распутно, безумно, иррационально, убийственно, инфернально. Вальтер Беньямин говорит о «необузданной похоти»[379]. Главные действующие лица, по словам В. Сечкарева, обладают «характерами, одержимыми силами зла»[380]. Бодо Зелински характеризует Катерину Измайлову следующим образом: «Ее страсть – это природная стихия, не ведающая границ, установленных нравственной нормой. Вместо нравственности – стихийная сила и животное начало» («Leidenschaft ist bei ihr eine Naturgewalt, die keine Begränzung durch sittliche Normen kennt. An die Stelle des Sittlichen tritt das Elementare und Animalische»)[381]. Феликс Филипп Ингольд замечает: «Die von animalischen Geschlechtlichkeit und Brutalität durchwirkte Liebesgeschichte gehört zu den stärksten erotischen Texten der russischen Literatur überhaupt» («Насквозь проникнутая животной сексуальностью и грубым насилием, эта любовная новелла является одним из эротичнейших произведений русской литературы вообще»)[382]. Лев Аннинский видит «тектонику магмы» в бездонной глубине и звериной жестокости повести[383]. Кристоф Фельдхус констатирует для персонажей повести «innere Fremdbestimmung», «animalische Triebhaftigkeit», «moralische Indifferenz» («глубокую отчужденность», «животный инстинкт» и «безразличие к морали»)[384]. И так далее и тому подобное. Словарный состав исследовательских характеристик совершенно очевидно обнаруживает близость к терминологическому аппарату Шопенгауэра. Этими же самыми или близкими к ним словами Шопенгауэр описывает демонический потенциал половой любви. Подчеркивая физическую притягательность Сергея, силу инстинкта и смертоносную страсть Катерины, ее слепоту в отношении недостатков Сергея, спонтанный характер извержения эротической страсти, попрание нравственности в угоду животному влечению, веризм «коитальной музыки» Шостаковича или статику характеров героев на протяжении повествования, исследователи, подобно тому, как это делает Бодо Зелински, точно схватывают основные закономерности поэтики повести, но при этом, насколько мне известно, ни один из них ни слова не говорит о Шопенгауэре. Однако же именно эти основные сюжетно-тематические мотивы повести Лескова составляют сущность концепции половой любви, созданной Артуром Шопенгауэром.

Из этого идейно-тематического комплекса я позволю себе выделить еще несколько более частных аспектов, которые, как мне кажется, заслуживают особенного внимания.

4. Преступник-жертва

Очень многие интерпретаторы повести Лескова стремятся, особенно в отношении «преступницы» Катерины, если не подвести под ее действия некую идеологически-легитимную базу, то до известной степени снять с нее вину[385]. Но поскольку подобные оправдания решительно несовместимы с общепринятыми нормами права, морали и религии, они неизбежно выливаются в интерпретаторские увертки. На истинном пути вновь оказывается Бодо Зелински, который видит в Катерине одновременно преступника и жертву и убедительно подчеркивает амбивалентность ее душевных движений: «die Treibende zugleich auch die Getriebene ist» («влекущаяся есть в то же время и влекомая»)[386]. Именно эта неразделимость вины и невиновности не только обусловливает трагическое звучание повести, но и полностью соответствует основополагающей идее естественного, или родового, влечения в концепции Шопенгауэра. Исследователь Шопенгауэра Рюдигер Сафрански утверждает, что под влиянием сил «безличной природы» («ichlose Natur») человек становится «объектом ее воздействия» («Objekt ihres Treibens»), так что он впадает в «состояние пассивной влекомости» («Passivitaet des Getriebenseins»)[387]. Амбивалентность образа Катерины и мотивированность ее поступков непреодолимым характером ее страсти обретают органичное объяснение в учении Шопенгауэра. И речь здесь идет отнюдь не о мелодраматизме, как полагают некоторые жестоко заблуждающиеся исследователи[388], но именно об основополагающем трагизме с «оттенком возвышенного» (см.: III. Теория «половой любви» и примеч. 36)[389].

5. Последовательность и нарастание событий. Побудительная причина: скука

В главах 2 и 3 повести нарушение супружеской верности происходит внезапно и стремительно, оно потрясает Катерину и увлекает ее как будто даже против ее воли[390]. Непосредственно вслед за этим преступный путь Катерины ведет ее в убыстряющемся темпе от простого отречения от нравственной нормы через отравление, убийство и удушение к удвоенной смерти в комбинации безумия, убийства и самоубийства. Этот финал градации (кульминацией которой становятся детоубийство и двойное убийство-самоубийство соперниц в любви) соответствует, так сказать, температурной кривой преступления на почве неудовлетворенного или угрожаемого стремления к наслаждению. Жуткие следствия такого положения вещей многократно описаны в трактате Шопенгауэра, и подобно всему тому, о чем идет речь в настоящей статье, эти описания присутствуют и в русском переводе, который, конечно же, вслед за Шопенгауэром, интерпретирует муки бешеной ревности как худшую из всех мыслимых пыток и представляет внезапный переход от любви к смертельной ненависти как ее неизбежным исход (С. 51 и след., 58 и след.).

Сознательное или бессознательное желание Катерины избавиться от своей скуки убыстряет развитие событий. Уже в первой публикации повести слово «скука» является самым частотным определением существования Катерины. Тем легче Сергею сыграть роль подстрекателя. Согласно Шопенгауэру, боль и скука являются главными врагами человеческого счастья. Наше бытие есть не что иное как «мерцание» («Oszillation») между этими двумя полюсами. Однако мучение скуки проистекает из «внутренней пустоты» («inneren Leerheit»), которая ищет себе компенсации в рассеянии и развлечениях, но при этом чревата впадением в жалкое состояние, поскольку «…может довести до величайшего распутства» («…zu den gröβten Zügellosigkeiten treiben kann»)[391]. Особенно же подвержен скуке, по мнению Шопенгауэра, тот, кто живет в изобилии. У Лескова это положение выглядит следующим образом: «Скучною жизнью жилось Катерине Львовне в богатом свекровом доме»[392]. Скука Катерины имеет более экзистенциальное, нежели социальное происхождение.

6. Случай и перипетия

Решающая роль переломного момента в повести Лескова принадлежит случайности, и притом, по утверждению Бодо Зелински, случайности банальнейшей[393]. Случайный порыв страсти, спровоцированный отсутствием мужа Катерины, делает возможным нарушение супружеской верности, случайно подсмотренное убийство племянника приводит к уголовному суду. В обоих случаях совесть, так называемый внутренний судья, не играет никакой значительной роли. Однако же именно «издевательская власть случая», как мы имели возможность убедиться, является излюбленной темой Шопенгауэра.

7. Преодоление сословных барьеров

Катерина – жена зажиточного купца, а ее возлюбленный, Сергей, – простой амбарный приказчик. Шопенгауэр придерживается того мнения, что побудительный инстинкт родового желания с легкостью преодолевает сословное неравенство и развеивает соответствующие предрассудки как ветер солому[394]. Именно это положение вещей мы видим в повести Лескова.

8. Статус объекта и пресыщение

Для Шопенгауэра несомненной истиной является то, «…что смысл половой любви составляет отнюдь не взаимная любовь, но обладание, т. е. физическое наслаждение» («…dass nicht etwas die Gegenliebe, sondern der Besitz, d.h. der physische Genuβ das Wesentliche ist»). Однако после того как объект становится предметом обладания, наступает странное разочарование, поскольку любая страсть угасает сразу же вслед за ее удовлетворением[395]. И этот тематический мотив очевиден в повести Лескова. Взаимоотношения Катерины и Сергея описаны буквально как ситуация обладания, дающая право на объект, но имеющая тенденцию стать угрозой для обоих ее участников[396], и отвращение Сергея от Катерины, сопутствуемое увлечением другой женщиной, является выражением его физического охлаждения. Согласно Шопенгауэру, в половом удовлетворении один объект всегда может быть замещен другим, поскольку оно стремится лишь к наслаждению[397]. Продолжительное блаженство абсолютно исключено, и Катерина – вопреки своему значащему имени[398] – обречена познать это на собственном горьком опыте.

9. Обесценивание детей

В теории половой любви Шопенгауэра дети не являются естественным плодом любовного счастья, они суть не более чем механический результат воли рода. С этой точки зрения понятно, почему Катерина относится к своему прижитому от Сергея ребенку как к помехе и, как это было уже отмечено в тексте первой публикации (гл. 13; ср. также конец гл. 12), «весьма равнодушно» отдает его на воспитание. Напротив, в тексте первой публикации отсутствует добавленное позже замечание: «Любовь ее к отцу, как любовь многих слишком страстных женщин, не переходила никакою своею частию на ребенка» (гл. 13). Отданный ребенок обречен немедленному и совершенному забвению. Впрочем, Катерина холодно относилась к будущему ребенку уже и во время беременности.

10. Смерть как избавление?

По сравнению с первой редакцией особенно значительной переработке подверглась глава 15, к которой Лесков сделал обширное дополнение (со ссылкой на книгу Иова). Показав свою героиню в состоянии безмерного унижения, охваченную бешеной, злобной ревностью, Лесков заставляет повествователя задуматься о том, как, собственно, может повести себя человек в таком невыразимо бедственном положении, и предлагает два варианта: чтобы заглушить свои муки, мученик может сделать попытку отпустить на волю всю свою зверскую энергию мщения, и тогда он станет окончательным воплощением зла («становится зол сугубо»); или пред лицом ужаса он может пожелать себе небытия, т. е. смерти в качестве спасения. Этот второй вариант исхода представляет собой вариацию на тему «отрицания воли к жизни» («Verneinung des Willens zum Leben»), который, по мнению Шопенгауэра, является прямым путем избавления, и как раз о нем немецкий философ размышляет в заключительной части своего трактата о половой любви[399]. Как представляется, в жутком финале своей повести Лесков объединяет эти варианты исхода: животную жажду убийства и самоистребительную страсть к самоубийству. Однако подобное толкование не лишено остаточной умозрительности.

11. Словесные мотивы

Текст Лескова демонстрирует бросающиеся в глаза буквальные лексические соответствия с текстом русского перевода «Метафизики половой любви», о чем свидетельствует уже и многое из вышеизложенного. В качестве основания моего утверждения здесь можно указать лишь на некоторые случаи. Дословно или по смыслу между собой перекликаются целые семантические поля двух текстов: драма любви, страшная драма, страшное дело, трагическое, страсть, пылкость, прилив желания, сердце кипит как зверь, мимовольно, проснувшаяся натура, соблазн, обладание, несносная власть, высочайший восторг, удовольствие, страстное увлечение, ревность, измена, преступление, обезуметь, интрига и т. п. Еще более показательным фактом является то, что в обоих текстах возникает лексический мотив «Амура» (у Лескова «амуры»), а перифрастическое обозначение зла в русской «Метафизике любви» и в повести Лескова актуализирует лексему «демон» (соответственно: «злой ‹…› деспотический демон» и «демоны с цепи сорвались» в главе 10). Шопенгауэр говорит о «симпатии крови» («Sympathie des Blutes»), Лесков характеризует страсть Катерины: «Кровь ее кипела» (гл. 6). Далее, необходимо отметить, что описания внешности Сергея неизменно сопровождает эпитет «красивый», а Шопенгауэр в своей «Метафизике…» исходит из того, что именно наружная красота, чувство прекрасного («Schönheitssinn») является коррелятом полового влечения. Следует также упомянуть, что лейтмотивным в повести Лескова становится слово «зло» и все его производные (наряду со словами худо и худой): зло, злоба, злодей, злиться, зол, злой смех и т. д. Все эти лексические совпадения, безусловно, достойны более глубокого исследования; однако к ним необходимо относиться с известной осторожностью, поскольку лексикон описаний половой любви и понятийная структура драматизированного конфликта вообще имеют довольно стандартизированный состав.

12. Биографический контекст

Лесков неоднократно утверждал, что природой его творческой индивидуальности являются истина и анализ, что у него мало поэтического воображения, и что ему лучше всего удаются характеры, с которыми он чувствует определенное сродство[400]. В связи с этим представляется вполне уместной отсылка к биографическим обстоятельствам и личностным свойствам Лескова, которые способны были бы объяснить его интерес к Шопенгауэру, хотя бы это были и чисто умозрительные соображения.

Молодой Лесков очень хорошо знал немецкий язык и немного французский, был начитан и даже, можно сказать, имел страсть к чтению. Современники описывают его как человека в высшей степени эмоционального, способного к интенсивным переживаниям, в том числе и эротическим. Его отношения с Aphrodite pandemos (любовь земная) весьма насыщенны – в диапазоне от киевской казачки и петербургской проститутки до парижской гризетки из Латинского квартала. Кроме того, его опыт супружеской жизни изобиловал и страданиями, и страстью – именно в 1864 г., когда в его жизни появилась новая женщина, этот опыт вновь актуализировался. В эти годы Лесков говорит об «Амуре проклятом», который терзает людей, и для обозначения своих переживаний использует немецкое слово «Liebes-fieber» (любовная горячка)[401]. Благодаря своей более ранней деятельности в уголовном суде он хорошо знал бездны преступной психики (о которых идет речь и в романе «Некуда» – см. главу «Что на русской земле бывает»), а Шопенгауэр в своем трактате указывает на судебные протоколы как на особенно убедительное доказательство своей теории[402]. Можно предположить также и то, что Лесков, создавая свой роман «Некуда» (опубликован в 1864 г.), мог иметь в виду нападки русских левых (нигилистов) на философию Шопенгауэра. Свойственный Шопенгауэру критицизм в восприятии современности, его неверие в исторический прогресс, его отрицание вульгарно-материалистических и революционных теорий и враждебное отношение к толпе, безусловно, могли привлечь внимание Лескова. Однако и этот аспект, насколько я могу судить, до сих пор является совершенно непроясненным.

В октябре 1893 г. Лесков пишет Толстому, что второй том главного труда Шопенгауэра «Мир как воля и представление» кажется ему гораздо интереснее первого, а главы об отказе от воли к жизни «…просто упоительны по своей силе, глубине, ясности и неотразимой серьезности»[403] (имеются в виду главы 46–48; в главе 44 изложено учение о половой любви). Поскольку многие архивные материалы письменного наследия Лескова остаются неопубликованными, а письма частично утеряны, интерес Лескова к Шопенгауэру до сих пор не может быть основательно документирован[404]. Тем более сложным представляется вопрос неявной рецепции. Во многих старых изданиях Лескова советского периода отсутствуют именно те письма, которыми документирован интерес Лескова к философии Шопенгауэра. Однако тот факт, что с начала 1860-х годов Шопенгауэр хорошо известен в России, в любом случае неоспорим. О. Лебедева и А. Янушкевич совершенно правы, утверждая, что духовную жизнь России невозможно представить себе «…без наследия немецкой классической философии, имен Фейербаха, Шопенгауэра, Ницше»[405].

V. Заключение

С самого начала своей творческой деятельности Лесков подчеркивал свое стремление придерживаться правды жизни в своем вбидении ее глубинных психолого-антропологических аспектов. И в этом он вполне согласуется и с Толстым, и с Шопенгауэром. Что же касается Толстого, то он не терял интереса к философии Шопенгауэра на протяжении десятилетий. Предисловие к русскому переводу трактата о половой любви характеризует немецкого философа как писателя, который «…никогда не страшится говорить о деле прямо, без всяких обходов» и высказывает много «…смелых, оригинальных, простых, но вместе с тем еще мало сознанных истин». Несмотря на некоторую толику «желчного пессимизма» он завоевал всемирное признание и славу (С. IV). И если вплоть до настоящего момента буквально все исследователи повести «Леди Макбет Мценского уезда» говорят о ее доходящем до степени грубости натурализме, который обеспечивает ей особенное положение в письменном наследии Лескова, то это утверждение хорошо согласуется с аналогичной, единственной в своем роде, откровенностью некоторых тезисов Шопенгауэра. Двенадцать пунктов сближения Лескова с Шопенгауэром, о которых шла речь в статье, могут не обладать достаточной силой убедительности – если рассматривать каждый из них в отдельности; однако все вместе они являются чем-то бóльшим, нежели простая механическая сумма фактов, в них изложенных. Где та критическая точка, за которой нарастание числа соответствий и перекличек перестает быть случайностью и переходит в закономерность? Было бы в высшей степени интересно рассмотреть изначально угрюмый и неприкрашенный мирообраз Лескова на фоне шопенгауэровской философии обессилевшего разума и утраченной первобытной веры («Philosophie der Vernunftohnmacht und des verlorenen Urvertrauens»), тем более что первые шаги становления русского писателя хронологически точно совпали с началом победного шествия философии Шопенгауэра. Вальтер Беньямин пишет о Лескове: «Удивительно, каким мрачным и страшным представляется мир этому писателю, с каким величием зло может вознести в этом мире свой скипетр»[406]. Почти то же самое говорит о Шопенгауэре Рюдигер Сафрански: «Мир воли и мир зла для Шопенгауэра практически неотличимы друг от друга». Разум изначально и безусловно подчинен воле, в результате чего «…зло становится всеобщим»[407]. Шопенгауэр и Лесков равно убеждены: бытие определяет сознание, но не в том социологическом смысле, который вкладывал в этот тезис Карл Маркс. Для Лескова и Шопенгауэра эта формула наполнена представлением о смутном плотском влечении человеческого тела[408]. Это par excellence экзистенциальное предрасположение, и Лесков развивает свою идею, без сомнения, независимо от Шопенгауэра. Речь идет, как это довольно часто бывает, о комбинированном эффекте одновременных рецепции и антиципации. Во всяком случае, многократно цитированное утверждение Горького о том, что Лесков якобы абсолютно «чужд влияний со стороны»[409], представляется сильно преувеличенным. Чем значительнее автор, тем больше существует «ключей» к его творчеству. Нужно только искать и испытывать их.

Шопенгауэр в России (постановка проблемы)[410]

Говорят, что на вопрос о том, где он хотел бы быть похоронен, Артур Шопенгауэр (1788–1860) ответил: «Это безразлично: где бы я ни лежал, меня везде найдут». Это пророчество оказалось верным: среди его приверженцев и поклонников можно найти имена таких выдающихся людей как Рихард Вагнер, Фридрих Ницше, Теодор Фонтане, Томас Манн и Лев Толстой. Из сегодняшних авторов, признающих большое влияние Шопенгауэра на свое творчество или по меньшей мере знакомых с его учением, упомянем Вольфганга Хильдесхаймера, Сэмюэля Беккета, Станислава Лема и Владимира Дудинцева.

В 1960 г. отмечалось 100-летие со дня смерти и в 1988 г. – 200-летие со дня рождения Шопенгауэра. Юбилеи подтвердили наличие неослабевающего внимания – в первую очередь на Западе – к творчеству Шопенгауэра, его значительное влияние на развитие философской мысли. Макс Хоркхаймер еще в 1960 г. говорил об «актуальности Шопенгауэра» и его «пророческом пессимизме». Шопенгауэр утверждал, что мы живем «в самом худшем из миров». Экологический кризис, грозящая человечеству климатическая катастрофа, опасность ядерной войны и издержки ядерных исследований, растущее перенаселение нашей планеты – все это подтверждает, что пессимизм Шопенгауэра отнюдь не был безосновательным. В работах и выступлениях некоторых современных сторонников его учения встречается мысль о том, что мы живем в эпоху «предапокалипсиса».

Не следует забывать о том, что уже в XIX в. Шопенгауэр был достаточно известен в России. Шопенгауэр – не только философ актуального кризисного момента, он одновременно специалист по общечеловеческой психологии и философии, знающий пути достижения житейской мудрости и созерцательного спокойствия. В истории русской духовной культуры этот философ сыграл значительную роль и в качестве представителя философии пессимизма, и в качестве мудрого исследователя человеческой природы.

Утверждение Хельмута Глокнера о том, что в конце XIX в. Шопенгауэр был «наиболее читаемым философом в мире»[411], подтверждается и историей развития русской духовной мысли. Доказательства этому можно найти в статьях, комментариях, главах отдельных книг, а также в монографических исследованиях Йоахима Т. Баера[412] и Сигрид МакЛафлин[413].

Изучение длительного и достаточно эффективного воздействия какого-либо явления зависит в основном от трех факторов: это востребованность автора, характерные особенности исторического периода и предиспозиция читателя (интерпретатора).

I. Востребованность автора

Идеи Шопенгауэра нашли своих сторонников с некоторым опозданием, лишь в середине XIX в. В 1851 г. были опубликованы «Parerga und Paralipomena» с известными «Афоризмами житейской мудрости», в 1859 г. последовало третье издание его сочинения «Welt als Wille und Vorstellung» («Мир как воля и представление», первое и второе издания соответственно в 1819 и 1844 гг.). После этого началось победное шествие его учения в публицистике, художественной литературе и культурно-исторической критике. Пропагандисты идей Шопенгауэра, например Юлиус Фрауенштедт, развернули поистине миссионерскую деятельность. Одни лишь академические катедер-философы проявляли сдержанность. И уже в 1870-е годы немецкие публицисты жаловались, что «пессимизм à la Шопенгауэр» стал «модным безумием наших дней».

В немецкоязычных странах имя Шопенгауэра постоянно упоминалось в различного рода изданиях, антологиях, рецензиях, в газетных статьях и в устных выступлениях. Сюда можно добавить и переводы на другие европейские языки, а также отклики в публицистической литературе Англии и Франции. Все это не могло оставаться незамеченным в России, тем более что русские авторы с бóльшим интересом, чем когда-либо, следили за развитием духовной мысли в Европе. Если в 1840-е годы имя Шопенгауэра можно было встретить лишь эпизодически (например, у В.Ф. Одоевского), то начиная приблизительно с 1855 г. его учение находит в России все бóльший резонанс. В конце 1862 г. И.С. Тургенев пишет А.И. Герцену: «Шопенгауэра, брат, надо читать поприлежнее, Шопенгауэра». В письме, написанном в августе 1869 г. А.А. Фету, Л.Н. Толстой признавался:

Знаете ли, что было для меня нынешнее лето? Неперестающий восторг перед Шопенгауэром и ряд духовных наслаждений, которых я никогда не испытывал. Я выписал все его сочинения и читал и читаю. Не знаю, переменю ли я когда мнение, но теперь я уверен, что Шопенгауэр гениальнейший из людей.

В октябре 1887 г. уже сам Фет пишет биографу Шопенгауэра В.И. Штейну:

Шопенгауэр для меня не только последняя крупная философская ступень, это для меня откровение, возможный человеческий ответ на те умственные вопросы, которые сами собою возникают в душе каждого.

Вскоре после этого А.П. Чехов скажет устами одного из своих героев в «Дяде Ване»: «Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский». И Андрей Белый напишет в своих воспоминаниях, что еще мальчиком он был «шопенгауэрианцем».

В 1860-е годы появились первые переводы Шопенгауэра на русский язык. Как и в Германии, увлечение Шопенгауэром обнаруживается преимущественно в беллетристических и публицистических произведениях, в то время как русские ученые-философы занимали выжидательную позицию[414].

Возрастанию популярности Шопенгауэра благоприятствовало не только частое упоминание имени философа в различных изданиях и рецензиях, но и ряд других факторов. Метафизика Шопенгауэра была не столько умозрительно-герметичной системой, сколько вполне доступным учением о человеке и окружающем его мире. Его этика, в отличие от этики Канта, описательная, а не предписывающая. Отказ от категорического императива делает учение Шопенгауэра более понятным для читателя, проявляющего к нему практический рациональный интерес. Русский читатель мог также найти у Шопенгауэра доступное изложение путей познания жизни и преодоления бытия.

Восприятие Шопенгауэра облегчалось тем, что язык мыслителя – понятный и ясный – отличается наглядностью и стилистической простотой. Он сознательно хотел быть не «архитектором понятий», а представителем наглядной и доступной «практической философии». Русский читатель, в достаточной степени владеющий немецким языком, мог позволить себе читать Шопенгауэра в оригинале. Упреки, предъявляемые в России к «туману» немецкого идеализма, в первую очередь к «тернистому языку» Гегеля[415], не относились к Шопенгауэру. Зачастую афористическая точность мысли делала его скорее творцом крылатых слов и выражений.

Чтение облегчало и внешнее разделение произведений Шопенгауэра на главы с четкими, запоминающимися заголовками, выделяющими существенное. Такие главы, как «Об истории», «О смерти…», «Метафизика половой любви», «О ничтожности и страданиях жизни», «Об этике», «О женщинах», «О писательстве», возбуждали любопытство читателя и были доступны вне общего контекста; для их понимания не надо было быть знакомым со всем творчеством Шопенгауэра. Образованный человек мог читать эти главы, не прилагая особых усилий, без каких-либо предварительных знаний. То, что отдельный индивид уже когда-либо эмпирически наблюдал, или о чем он думал, все это он мог найти в системном изложении в трудах Шопенгауэра, но при этом в форме редкого сочетания концентрации мысли, наглядности и точности языка. «Tua res agitur»[416] является именно в России одним из наиболее важных связующих звеньев между Шопенгауэром и его читателями.

II. Характерные особенности исторического периода

Пессимизм, которым было проникнуто общество после 1848 г., известным образом благоприятствовал популяризации Шопенгауэра в Германии. В России же политические события и веяния времени в еще большей мере способствовали созданию благоприятной почвы для восприятия и распространения его идей. Поражение декабристов, консервативный и суровый режим Николая I, боязнь революции в России после европейских событий 1848 г., существование крепостного права до 1861 г., волнения и покушения 1860-х годов (начиная с 1862 г.), репрессивные контрмеры правительства, экономические кризисы, по сути дела развалившаяся система образования и, наконец, убийство Александра II в 1881 г. создали идеальную почву для пораженчески-пессимистических настроений и идей. Не считая эйфории периода оттепели, связанной с реформами 1855–1861 гг., Россия начиная с 1825 г. переживала постоянный и глубокий кризис во всех сферах жизни. Еще Пушкин сетовал в «Евгении Онегине»:

Отрядом книг уставил полку.

Читал, читал – а все без толку:

Там скука, там обман иль бред;

В том совести, в том смысла нет;

На всех различные вериги;

И устарела старина,

И старым бредит новизна (гл. I, стр. XLIV).

Спустя несколько лет Чаадаев назвал Россию «пробелом в нравственном миропорядке». Отсутствие жизненной перспективы, внутренняя пустота и скука породили тип «лишнего человека». На фоне такого бедственного положения в середине столетия в России происходит «смена философской парадигмы»: первоначальное восхищение Гегелем уступает место увлечению Шопенгауэром. Если русские вначале преклонялись перед Гегелем, «кланялись ему, как буряты своим фетишам»[417], то вскоре его тезис «что разумно, то действительно, что действительно, то разумно» стал восприниматься с растущим недоверием. Читатель был недоволен тем, что изречение могло быть истолковано как оправдание существующих в обществе недостатков, например, крепостного права. Тургенев отразил это недовольство в своих «Воспоминаниях о Белинском»:

Неужели же нужно было признать все, что тогда существовало в России, за разумное? Толковали, толковали и порешили: вторую половину изречения не допустить[418].

Начавшийся в 1840-е годы и все усиливающийся отход от Гегеля, безусловно, способствовал обращению читателя к Шопенгауэру. Русская действительность значительно затрудняла восприятие гегелевского учения о Мировом Духе и о планомерности Истории. Намного ближе и понятнее была позиция Шопенгауэра, согласно которой политика и история представляют собой беспорядочное скопление импульсов, не имеющих ни смысла, ни морали, в которых проявляются человеческое ничтожество и жалость («eadem, sed aliter»)[419]. В разочарованной в самой себе России учение Шопенгауэра, безусловно, должно было найти своих приверженцев. Особенно привлекательной была его идея о том, что в моральном аспекте решается не судьба народов, а только судьба отдельного человека. С одобрением было воспринято в России и утверждение Шопенгауэра, что писатели и философы могут способствовать постижению человеческой сути больше, чем историки. В среде русской интеллигенции нашла понимание и борьба Шопенгауэра против – по его собственному выражению – «гегелевской псевдомудрости».

Не только антигегелевское развенчивание государства и исторической телеологии, но и недоверие Шопенгауэра к официальной Церкви и догматической теологии вызвали положительную реакцию среди русских интеллигентов. Многие из них были разочарованы церковно-авторитарным стилем мышления и подвергали сомнению притязания ортодоксальной теологии быть глашатаем «единственной истины». Они поддерживали мнение Шопенгауэра о том, что истинная философия должна быть свободна в подходе к теологии и должна включать в себя атеистический компонент[420].

Отход от Гегеля и обращение к Шопенгауэру сопровождались и поддерживались также сменой методологической парадигмы. Начиная с 1840-х годов в России значительно возросло влияние естественных наук, материализма и эмпиризма. Это означало, что вместо традиционной дедукции идеализма предпочтение отдавалось индуктивному методу: опыт ставился выше теории. Поскольку Шопенгауэр исходил из «наглядного представления» и «эмпирического сознания» его можно было бы, с некоторыми оговорками, причислить к приверженцам индуктивного метода. Тем более, если иметь в виду его тезис об объединении метафизики и эмпирики. Даже его пессимизм можно рассматривать как «скрытое связующее звено между материализмом и метафизикой»[421].

В эмпирической ориентации скрывался, наконец, момент детабуизации, который также не следует недооценивать. Подробно описывая и беспощадно критикуя «издевательскую власть случая», «невозможность спасения правых и невиновных», изображая horror mortis, ужасы смерти, и необузданные движущие силы плотской любви, Шопенгауэр делал для читателя доступными темы, которые обычно становились жертвами пера российских цензоров и церковных блюстителей нравственности и порядка. Эта детабуизация воспринималась с большой живостью и одобрением, тем более что Россия недавно распрощалась с классическими гуманистическими идеалами. В центре внимания и дискуссий находились уже не «прекрасная душа» или романтическая любовь, а «лишний человек», трезвый ученый, демонический злодей или сексуальный маньяк. Идеалистические спекуляции уступили место реализму и натурализму.

III. Предиспозиция читателя

Нижеследующие высказывания и замечания относятся к мировоззрению русских писателей, видным представителям своего времени, и свидетельствуют об интересе к Шопенгауэру в России второй половины XIX в. Тургенев, Толстой (до окончания работы над «Анной Карениной»), Фет представляют первое поколение поклонников Шопенгауэра в среде литераторов. Вполне естественно, что и на них оказали влияние веяния времени. Те авторы, которые отвергали учение Шопенгауэра, исходя, прежде всего, из позиций материализма, в данной статье не рассматриваются.

Благоприятными предпосылками для занятия философией являются наличие свободного времени и подходящих условий для работы. У русских поместных дворян Тургенева, Фета, Толстого было и то и другое. Они олицетворяли собой идеал шопенгауэровского «Privatier» (человека без определенных занятий) и могли жить согласно библейскому изречению «Мудрость хороша в сочетании с наследством»[422]. В своих «дворянских гнездах» они воплощали в жизнь постулат Шопенгауэра об одиночестве: «потому что человек свободен, когда он один»[423].

Кроме этого, они были независимыми ищущими личностями, соответствующими требованию Шопенгауэра о «самостоятельном мышлении»[424], способными трезво оценить отличительные черты эпохи. Оценка эта была свободна от всяческих иллюзий, но, как и Шопенгауэр, они отвергали революционную идеологию. Однако их духовному, а частью и «генетическому» аристократизму не были чужды элементы своего рода Odi profanum vulgus[425]. В антропологии Шопенгауэра, не имевшей ничего общего ни с zoon politikon (общественное животное), ни с homo sociologicus (человек общественный)[426], они находили много родственного. Названные авторы могли с удовлетворением отметить, что Шопенгауэр признавал за аристократическим духом бóльшую духовную независимость и бóльшую свободу разума, чем за проявлением тех же черт у обычного, среднего человека.

Они были хорошо знакомы с достижениями немецкой духовной мысли. Тургенев называл Германию даже своим «вторым отечеством». Хорошее знание немецкого языка было естественным явлением, и, как известно, Фет был одним из переводчиков Шопенгауэра на русский язык. Переводил его и Толстой.

Нельзя недооценивать и личный жизненный опыт этих писателей. Для Тургенева и в первую очередь для Толстого одной из важнейших тем была тема взаимоотношений полов. Все они в своих работах обращались к темам ничтожности человеческого бытия, равнодушия природы (natura non contristatur), всемогущества бессмысленного случая и, наконец, к проблеме смерти. Так же как и Шопенгауэр, они рассматривали человеческую жизнь как «трагикомедию», а характер – как неизменную константу, заданную судьбой в большинстве своих проявлений[427]. Поэтому многие их герои представляют собой статические типажи, и вопрос свободы воли перерастает у них в трагическую проблему.

Типичным для русской литературы является феномен «поэта-мыслителя» (писателя-мыслителя). Поскольку академическая философия вследствие тисков цензуры и церковного контроля находилась в весьма трудном положении, то пристанищем свободной мысли стали частные дискуссии в рамках так называемых кружков и сама художественная литература. Многие русские писатели-романисты были одновременно «философами-любителями», а Фет относился к представителям «поэзии мысли» (Gedankenlyrik). Тургенев хотел после окончания учебы преподавать философию. Энтони М. Мликотин пишет: «Более, чем кто-либо из писателей в какой-либо литературе мира, русские писатели считали философию самым ценным и полезным спутником своего творчества»[428], а Вильгельм Гердт замечает, что «тот, кто хочет свободно заниматься философией, должен делать это посредством художественной литературы… Эта очень тесная связь философии и литературы была и есть характерная черта русского образа мышления»[429]. Итак, можно сказать, что русская литература была своеобразным «духовным убежищем» философии.

Карл Ясперс следующим образом описывал своеобразие философского мышления: «Поиск истины, а не обладание ею есть существо философии… Ее вопросы существеннее, чем ее ответы, и каждый ответ становится новым вопросом»[430]. Этот поиск и постановка вопросов отличают почти всех значительных русских авторов. В октябре 1888 г. в своем довольно часто цитируемом письме к А.С. Суворину А.П. Чехов определил задачу литературы в полном соответствии с положением Ясперса: «Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника».

С этим приматом вопроса связано и бросающееся в глаза частое употребление в русской литературе заголовков-вопросов: «Кто виноват?», «Что делать?», «Что такое обломовщина?», «Много ли человеку земли надо?» и т. п. Библейский вопрос Пилата «Что есть истина?» (Ин. 18:38) постоянно и в разное время ставился Пушкиным, Тургеневым, Достоевским, Чеховым и Булгаковым. Поиски истины и вопросы познания в области этики и психологии относятся к центральным проблемам русской литературы. Из осознания невозможности дать конечные ответы проистекали скептицизм и пессимизм. Все крупные русские писатели привлекали Библию для рассмотрения волнующих их вопросов, но пропагандистами принципов Православной церкви они, за редким исключением, не стали. Скорее они чувствовали духовную близость к такому критику человеческого бытия и мироздания, каким был Шопенгауэр.

Начало распространения идей Шопенгауэра в России совпадает с эпохой реализма в литературе. Антропология Шопенгауэра, с ее приматом волюнтативного и чувственного, не наталкивалась на трудности, поскольку в России уже существовала близкая по духу традиция интерпретации этих начал в художественной литературе. И философия Шопенгауэра, и русские писатели хотели показать, что только биография отдельного человека обладает единством и «истинной значимостью», причем его «внутренняя жизнь» важнее внешней, и когда Шопенгауэр призывает писателя стремиться к «высочайшей степени истины», для того чтобы создать «зеркало жизни»[431], то он соответствует тем самым психологическому и миметическому восприятию литературы русскими писателями-реалистами. По Шопенгауэру, писатель должен на отдельных примерах представлять то, что философ охватывает в общем и целом. Крупные романисты могли найти отражение своего предназначения в таких высказываниях Шопенгауэра, как «только писатель является человеком вообще» или «познание идеи есть смысл всякого искусства»[432].

Так как Шопенгауэр считает, что идеи можно познать только через «наглядное представление», то в этом «наглядном познании» обнаруживается связующее звено между творчеством писателя и философией. Тем самым решающее значение получает образное мышление. Шопенгауэр говорит:

Внутренним ядром всякого истинного и действительного познания является наглядное представление: и каждая новая истина – результат последнего. Первобытное мышление происходит в образах, поэтому фантазия является таким необходимым его инструментом…[433]

К восприятию этой аксиомы Шопенгауэра русские авторы были готовы, по крайней мере, со времен Белинского. В 1841 г. Белинский, опираясь на труды немецких эстетиков Ретшера, Зольгера, Трандорфа, пишет свою работу «Идея искусства», которую он начинает со следующего утверждения: «Искусство есть непосредственное созерцание истины, или мышление в образах». Сторонниками этой формулы объявили себя многие русские писатели. Среди них К.С. Аксаков, И.А. Гончаров, А.П. Чехов и И.А. Бунин. Тургенев пишет в своем программном «Предисловии к романам» в 1879 г.: «Всем известно утверждение: поэт мыслит образами; это изречение совершенно неоспоримо и верно»[434].

Бóльшая часть видных представителей русской литературы поддерживает мнение Шопенгауэра о том, что «всякая история жизни есть история страдания»[435]. Когда Шопенгауэр говорит, что мы живем в худшем из миров[436], то можно утверждать, что так думали и многие русские писатели. Шопенгауэровская дефиниция романа, согласно которой роман не может быть ничем иным, как «потайным окошком, глазком, в который можно увидеть спазмы и конвульсии объятого страхом человеческого сердца»[437], соответствует взглядам авторов наиболее значительных произведений русского реализма.

Почва для восприятия пессимизма Шопенгауэра в России была заблаговременно подготовлена мрачными событиями того времени, личным опытом русских писателей, а также влиянием Библии, моралистики и произведениями неистового романтизма. Будь то Экклезиаст или Паскаль, Байрон или Леопарди, Гоголь, Пушкин или Тютчев, у всех этих авторов можно найти такие темы, как мирская суета и пошлость, безразличие природы перед лицом человеческого страдания, господство случая и, наконец, тему смерти. Шопенгауэр добавил или, вернее сказать, усилил по существу только две проблемы: сомнение в смысле истории и содрогание перед искушениями плотской любви. Таким образом, в постановке вопроса «Шопенгауэр в России» существенную роль играет своеобразное кривое зеркало восприятия и предвосхищения соответствующих идей.

Несмотря на значительное влияние Шопенгауэра в России, марксистски ориентированная философская наука мало чем способствовала изучению его русской рецепции. Причины лежат на поверхности. По традиции марксистские философы упрекают Шопенгауэра в антиматериализме, иррационализме и пессимизме. В некоторых старых словарях можно найти даже такие ярлыки как «враг революции» и «предтеча фашизма»[438]. Георг Лукач называл Шопенгауэра идеологом «крайней реакции» и разрушителем разума. Такого же мнения придерживался А.М. Горький. Кроме этого, Шопенгауэр подвергался нападкам в статьях и монографиях воинствующих ученых-марксистов, критикующих психоанализ и называющих Шопенгауэра провозвестником буржуазного фрейдизма[439].

Между Марксом и Шопенгауэром существуют принципиальные различия, основанные на различном понимании философии и истории. Шопенгауэр полностью остается на позициях созерцательности и приходит к заключению, что «философия не может ничего более, кроме как толковать и объяснять существующее»[440]; Маркс же акцентирует действие и изменение, говоря, что «философы только по-разному интерпретировали мир, а нужно его изменить»[441]. Такие же непримиримые противоречия существуют и в понимании истории. В отличие от Маркса Шопенгауэр отрицает, что историческое развитие поддается прогнозу. В Мировой Воле он видит скорее алогичное и слепое начало, не поддающееся рациональному предсказанию[442].

Эти противоположные позиции препятствовали до сегодняшнего дня проведению философами-марксистами серьезных исследований по данной тематике. В Советском Союзе ощущался к тому же недостаток как русских переводов Шопенгауэра, так и научных редакций его трудов и монографических исследований его творчества. В связи с этим советский философ и германист Арсений Гулыга написал недавно следующее:

Я назвал имя Шопенгауэра и подумал, ведь это тоже пробел в нашей культуре, да какой! Мы не только его не знаем, не публикуем, но и оплевываем. В единственном у нас курсе истории западной философии XIX в. речь идет о «деструктивной миссии» Шопенгауэра, ничего не имевшего за душой, кроме «ядовитого остроумия и аристократического цинизма». Непонятным остается, почему увлекался Шопенгауэром Толстой? А дело в том, что Шопенгауэр – выдающийся этик. Его перу принадлежит трактат «О фундаменте морали»… По моему разумению, этот трактат надо издать у нас массовым тиражом – будет только польза[443].

В западной науке также наличествовали обстоятельства, затруднявшие разработку темы «Шопенгауэр в России». Распространение лингвистически ориентированных и формально-структуралистских методов в литературоведении, в частности в славистике, долгое время препятствовало постановке историко-философских вопросов, а также вопросов рецепции философских произведений в литературной среде и их воздействия на читателя. Соответствующие попытки критиковались как «мотивология» и «копание в источниках». Сегодня этот познавательный интерес восстановлен в правах: он проник даже в структурализм через «черный ход» исследования так называемой интертекстуальности. Продолжает мешать этому, как и прежде, то обстоятельство, что философская подготовка западногерманских славистов оставляет желать лучшего. Этот дефицит особенно ощутим, если иметь в виду, что наиболее значительные произведения русской литературы пронизаны философскими идеями. Примечательно то, что монографии о влиянии Шопенгауэра в России написаны авторами, живущими в Америке[444]. Несмотря на эти исследования, тему следует разрабатывать и дальше, так как существует много белых пятен. Еще хуже обстоит дело с другими славянскими литературами, воздействие Шопенгауэра на которые изучено лишь эпизодически[445].

Для глубокого исследования влияния Шопенгауэра на развитие русской духовной мысли необходимо наряду с прочим обратиться к решению следующих задач:

1) осуществить в России научное издание трудов Шопенгауэра;

2) сделать подборку репрезентативных свидетельств о влиянии Шопенгауэра в России (письма, дневники, воспоминания, отрывки из литературных произведений, рецензии, библиографии переводов и критической литературы и т. п.). Важным источником для этого могла бы послужить составленная Сигрид МакЛафлин библиография (в ее книге: 1984, с. 161–193, см. сноску 3). Можно было бы порекомендовать и выпущенный Гердом Хаффмансом сборник «Об Артуре Шопенгауэре»;

3) наряду с очевидной рецепцией следовало бы заняться и изучением латентного, скрытого влияния Шопенгауэра на русскую литературу, анализом произведений отдельных писателей (например, романов Тургенева и Толстого);

4) в сравнительном и контрольном плане было бы целесообразно провести параллельные исследования (Паскаля, Шиллера, Байрона, Леопарди и др. в России; влияние Библии). Сюда следует добавить также анализ мотивов и исследование в плане исторической поэтики;

5) не менее важны исследования истории понятий (долг, самоотречение, энтузиазм и т. п.). В таких стержневых понятиях заключены целые философские программы, существенным образом связанные с основными темами немецкой классики и немецкого идеализма;

6) необходимо также исследовать вопрос, имело ли влияние учение Шопенгауэра о лапидарном стиле и его стилистике вообще на русских авторов, в частности на Чехова;

7) при всем этом творческие достижения русских авторов, в первую очередь писателей, заслуживают высокой оценки. Литературные и философские процессы всегда представляют собой переплетение рецепции и антиципации.

Само собой разумеется, что перечень этих задач имеет характер идеального desideratum[446]. Но они продиктованы самой историей русской духовной мысли, и только если им будет уделено больше внимания, можно будет научно исследовать и «русского Шопенгауэра», и соответствующие родственные процессы влияния и рецепции в литературе.

«Поэты много лгут»: Чехов, или Любовь к маске

I. «Всякое искусство – обман» (Набоков)

«Πολλά ψεύδονται άοιδοί», говорили уже и древние греки[447]. «Поэты много лгут», а читатели многого не замечают. Потенциал притягательности литературы заключен в потаенных областях поэтики и в сфере герменевтики: тексты, возвышающиеся над уровнем плакатности, прячут свои смыслы под масками, и жертвами этих масок становятся не очень квалифицированные читатели. Но даже начитанность не спасает от непонимания. Тексты часто пребывают книгами за семью печатями, поскольку читательское восприятие фиксирует лишь их первоначальные стадии – личинки или куколки. Однако именно в этом и состоит притягательная сила текстов: в перспективе у личинки – бабочка, у бабочки же – лишь смерть.

«Плодотворное мгновение» эстетики (Винкельман, Лессинг) обеспечено лишь способностью литературы Не-Все-Сказать, живописи – Не-Все-Изобразить, скульптуры – Не-Все-Оформить, эротики – Не-Все-Показать. Высших степеней аффекта и вообще крайностей следует избегать так же, как и плоского жизнеподобия – именно поэтому так скучны прямолинейно-плакатная литература, китч, фотографически точная живопись, порнография и, возможно, даже эмблематика. Совершенно понятный текст и абсолютно объяснимая картина (если вообразить, что такое вообще существует в природе), оставляют равнодушными; долго рассматриваемое натуралистически изображенное тело вызывает разочарование. Полную наготу в ее эстетическом переживании можно уподобить термину гражданского права nude contract[448]. «Маскировка» – это условие пробуждения и поддержания интереса, поскольку намек и посул более привлекательны, чем обнажение и осуществление. Красота и красавица, подобно шиллеровскому Саисскому истукану, должны оставаться под покровом. Мерцание сквозь тонкую полупрозрачную вуаль пробуждает предчувствие и вожделение. Вожделение на стадии желания (нем. wünschen (желание) и лат. Venus (Венера) – этимологически родственные слова) – вот истинный возбудитель. А после «И познал он ее» следует post coitum omne animal triste (после соития всякое животное грустно). И если читатель разоблачит и «познает» текст in toto, то его чувство можно описать аналогией: post explanationem omnis lector tristis (после объяснения всякий читатель грустен).

Что это, умерщвление текста посредством его интерпретации и летальный исход напряженного интереса? Сюзан Зонтаг называет интерпретацию «местью интеллекта искусству». Ханс Магнус Энценсбергер, ссылаясь на Зонтаг, говорит об отравляющем «рынке интерпретаций», на котором «слышен лишь топот скотины»[449]. Петер Вапневски констатирует всеобщий упадок языка науки и, в частности, падение языкового уровня литературоведения, руководствующегося современной модой, в котором помпезное словоблудие и псевдозначительная риторика «словесных эквилибристов» служат своего рода балансиром и «козырем, прикрывающим незначительность мнений, ограниченность знаний, примитивность мыслей»[450]. Симуляция многосмысленности посредством словесного суебесия должна бояться срывания масок. Но несмотря на все наше уважение к покровам, искусство и интерпретация не могут обойтись совсем без разоблачения. Поэт и читатель встречаются в игре: в перепадах напряжения от игры по правилам к азартной игре, от профессионализма к случайному прозрению. И во всяком случае именно в такой игре шулер может бросить вызов зануде. Набоков называет поэта «мастером фальсификации», «чародеем» или «фантастическим фальсификатором»[451]. Его аксиома гласит: «Всякое искусство – обман»[452]. Каждый взыскательный читатель хочет разоблачить этот обман хотя бы частично, подобно тому, как два игрока стремятся поймать и разоблачить друг друга. При этом случается и так, что оба приписывают друг другу гораздо бóльшую, чем в действительности, изощренность, предполагая друг в друге больше скрытых намерений, больше проницательности, больше тактических и стратегических уловок… Маски предполагаются и там, где их вовсе нет, обман же принимается за чистую монету. «Всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется!», гласит финал повести Н.В. Гоголя «Невский проспект»[453]. Но, с другой стороны, вслед за шахматистом Набоковым мы могли бы сказать, что не каждая пешка таит в себе угрозу мата. Произведение искусства не исчерпано игрой обмана и самообмана. Похождения поэта и приключения интерпретатора живут искусством наложения грима.

Далее на примере творчества А.П. Чехова будут исследованы некоторые «мини-маски», восходящие к претекстам, которые до сих пор, насколько мне известно, не привлекали внимания литературоведения.

II. «Лучше не досказать» (Чехов)

Стилевой идеал Чехова (как и Пушкина) хорошо известен: лаконизм, простота и точность; как заметил Толстой, «Чехов – это Пушкин в прозе»[454]. Со своей стороны, Чехов хорошо осознавал, что недоговаривание требует активного и внимательного читателя, способного к совместному творчеству, т. е. такого, который может заглянуть в мысли и под маску и додумать невыговоренный смысл[455]. В письме к А.С. Суворину от 1 апреля 1890 г. Чехов констатирует: «Когда я пишу, я вполне рассчитываю на читателя, полагая, что недостающие в рассказе субъективные элементы он подбавит сам» (П., IV, 54). Маскировка посредством авторских пропусков должна быть компенсирована демаскировкой посредством читательских дополнений – весьма парадоксальное умозаключение, но Чехов был мастером литературных парадоксов такого рода.

1. «Смерть чиновника» (1883): аркадская маска

Миниатюра «Смерть чиновника» принадлежит к самым известным произведениям раннего периода чеховского творчества. Литературоведение располагает целым рядом наблюдений, касающихся реального комментария этого рассказа, его анекдотической фабулы, неожиданных переломов повествования («но вдруг»), гоголевской традиции (синдром Акакия Акакиевича), проблемы «униженных и оскорбленных» (синдром Достоевского), абсурдистского потенциала[456] и т. д. Однако мне кажется, что главная маска повести до сих пор еще не распознана.

Сюжет рассказа таков: мелкий чиновник Иван Дмитриевич Червяков сидит в театральном партере, наслаждается опереттой и чувствует себя «на верху блаженства». В неудержимом внезапном позыве к чиханию он случайно обрызгивает лысину сидящего впереди него значительного лица, высокопоставленного чиновника по фамилии Брызжалов (которая зеркально соответствует описываемому действию Червякова). И хотя статский генерал не придает случившемуся никакого значения, Червяков из-за своего мнимого промаха и в силу своего гротескно-ананкастического психоза впадает во всевозрастающую панику и утомляет генерала своими ежедневными явлениями и назойливыми извинениями до такой степени, что последний выгоняет его, дважды рявкнув «Пошел вон!». Деморализованный Червяков машинально подается домой[457], в полном обмундировании укладывается на диван и… помирает. Поверхностный взгляд может увидеть в этом сюжете своего рода сценку из комедии положений, возвысившуюся до комического гротеска: причина и следствие находятся в вопиющем противоречии, пустячный эпизод никого не взволновал, кроме самого Червякова, и экзекутор (таков чин чеховского героя) подверг экзекуции самого себя[458].

Сбивающиеся на фарс историйки с подобной комической перипетией очень типичны для раннего Чехова. Он не соблазняется уже девальвированным в его время клише привычной русской традиции разоблачения богатых и власть имущих, но сосредоточивается на болезненно-подобострастных «червяковых» характерах. Декларированное в качестве побуждения к действию «уважение к персонам» (т. е. в денотате это уважение к человеческому достоинству) такой Червяков способен довести до его абсурдной противоположности. Именно это Чехов и хотел показать, как свидетельствует его письмо от 4 января 1886 г. к брату Александру, балующемуся сочинительством:

Но ради аллаха! Брось ты, сделай милость, своих угнетенных коллежских регистраторов! Неужели ты нюхом не чуешь, что эта тема уже отжила и нагоняет зевоту? ‹…› Реальнее теперь изображать коллежских регистраторов, не дающих жить их п<ревосходительст>вам, и корреспондентов, отравляющих чужие существования… (П., I, 176, 178).

Такие действия совсем не возвышают личного достоинства Червякова, напротив, они делают его persona поп grata. Заметим, кстати, что латинское слово «persona» («уважение к персонам»), имеющее истоки в греческом театральном искусстве, изначально означало театральную маску, потом роль, потом роль отдельного человека в жизни, и лишь под конец стало обозначать индивидуальную личность. Следовательно, в этой преемственной цепочке родства по восходящей линии Червяков, будучи человеком-маской, застрял в качестве персоны на начальном этапе эволюции, на стадии куколки.

Рафинированно-игровая структура миниатюры имеет, однако, и еще более глубокий ассоциативный фон. Местом, где завязывается действие рассказа, является летний петербургский театр под названием «Аркадия». Хорошо известна семантика топоса Аркадии в качестве locus amoenus – обители идиллии, места, где сбываются мечты и где худшим из несчастий может стать только любовная мука, да и то скоротечная. В духовном ландшафте Аркадии доминируют искусство, чувствительность, естественность, добродетели и счастье[459]. В литературе Нового времени, начиная с самых ранних ее времен, образ Аркадии сопряжен с мотивом нордического томления по Италии, путешествия на сияющий юг в поисках любви и красот искусства[460]. Чеховский театр «Аркадия», особенно относительно к Червякову, бесконечно далек от этого буколического иллюзорного ландшафта: эта «Аркадия» в гораздо большей мере является масочным пространством – для ничего не подозревающего героя-червячка оно оборачивается преддверием крушения и смерти.

Однако же и мортальная аркадская модель имеет свою традицию. Она связана с формулой «Et in Arcadia Ego», которая на полотнах Гверчино (Джованни Ф. Барбиери), Никола Пуссена или сэра Джошуа Рейнолдса присутствует в качестве надписи на стене, могильном памятнике или саркофаге. Самое известное из этих полотен – картина Пуссена «Et in Arcadia Ego II»[461]. Смысл надписи долгое время был предметом споров, до некоторой степени это и сейчас так[462]. Главный вопрос заключается в том, кого обозначает личное местоимение первого лица «Ego». Некоторые исследователи считают, что под ним подразумевается умерший, который таким способом сообщает, что и он некогда жил счастливой аркадской жизнью и что его земное существование было истинным воплощением аркадского идеала. И те, кто видит эту надпись, – безразлично, персонажи ли картины или ее созерцатели – должны знать, что обетованная Аркадия возможна и для них.

Этой умиротворяющей интерпретации, однако, противостоит элегически-пессимистическое истолкование. Вполне возможно также, что местоимение «Ego» принадлежит не умершему прорицателю утешительного блага, но скелету с косой – самой воплощенной смерти, которая возвещает, что даже и в благословенной Аркадии властвует неотвратимый закон мойры Атропос, которая по произволу судьбы обрезает нить каждой жизни и определяет момент смерти. В любой идиллии присутствует необходимое memento mori (ср. у Шопенгауэра: «Смерть косит неустанно»[463]), и нет никакого гарантированного «верха блаженства». Любая идиллия иллюзорна – это локус обмана и маскарада; и театр «Аркадия», в котором сидит Червяков, тоже не может гарантировать ему аркадской идиллии ни в конкретном театральном пространстве, ни в духовном мире («на верху блаженства»). Повсюду суета и locus horribilis (пространство ужаса). В рассказе Чехова справляет свой триумф не человеческое «Я», склонное обольщаться иллюзиями, но «Я» смерти, лишающее всяких иллюзий[464], и Червяков – это не вальяжный путешественник, совершающий свой «Grand Tour», но мелкая и гротескная жертва Ананке и собственного ананкастического психоза. Многие русские писатели (начиная с Гоголя, потом Гончаров, Достоевский, Тургенев и далее вплоть до Бунина) касались темы этой «таинственной Аркадии», так что Чехов здесь – вполне в русле национальной традиции, но это предмет, достойный специального исследования[465].

2. «Припадок» (1889). Маска Дон Кихота

В рассказе «Припадок» Чехов обратился к популярной во второй половине XIX в. теме богемы и борделя. Поэзия, живопись (Дега, Мане) и опера (Пуччини) пробудили определенное пристрастие к такого рода топосам и сюжетам, зачастую интерпретированным на фоне соответствующих текстов эпохи романтизма (ср. повесть Гоголя «Невский проспект»). Знаток женщин и домов терпимости, Чехов выстраивает свою историю следующим образом: студент-медик Майер и ученик московского училища живописи, ваяния и зодчества Рыбников уговаривают студента-юриста Васильева пройтись с ними вместе по заведениям определенного пошиба. Обиходные антропонимы Майер и Рыбников маркируют укорененность в быту, стандарт и чувство реальности; предметы изучения – медицина и искусство – заключают в себе ассоциативный намек на знание людей и эмпирическое мировосприятие с одной стороны, и на легкомыслие, склонность к вымыслам, игре и шутке – с другой. Напротив, антропоним Васильев, этимологически восходящий к греческому слову «басилевс» (царь), связывается с ассоциативными представлениями о царственности и величии, а изучение естественных наук и права («кончил уже на естественном факультете и теперь на юридическом»; С., VII, 220) – это своего рода сигнал рационально-упорядоченного мировоззрения, претендующего на истинность и справедливость.

В отличие от своих друзей, Васильев знает о борделях лишь «понаслышке и из книг» (С., VII, 199), поэтому он ошибочно полагает всех девиц несчастными, обремененными сознанием греха, избегающими дневного света и уповающими на спасение жертвами со «страдальческим лицом и виноватой улыбкой» (С., VII, 202). Майер и Рыбников живут в реальном мире; Васильев витает в идеальном мире абстрактных теорий. Как только он понимает, что девицы ни в коей мере не чувствуют себя падшими женщинами, а бордели – это вполне официальные заведения с ярким освещением и музыкой, где царит непринужденность и в некоторой степени даже бесстыдство, если не сказать тупое равнодушие отношений, с ним случается тяжелый нервный припадок. Но в финале рассказ об анамнезе на приеме у психиатра, очистительные слезы и фармакологические мероприятия выводят его из кризиса относительно беспроблемно. «Припадок» оказывается преходящим явлением, и Васильев освобождается от навязчивой идеи своей призванности уничтожить зло проституции. Но насколько (не)стабильным будет и впредь состояние его души, явствует из того, что он и раньше принимал морфий. Припадки будут повторяться, поскольку у них есть «склонность к повторению»[466].

Рассказ Чехова подробно исследован в том, что касается реалий и места действия (Соболевский переулок в Москве), претекстов (Гаршин), реалистической медико-психиатрической точности[467], декадентских мотивов, филигранной стилистики, преемственности по отношению к национальной литературной традиции (Гоголь, Достоевский, Толстой, Гаршин) и т. д. Но что же является его темой? К ответу на этот вопрос нас могут приблизить наблюдения над пронизывающим весь текст лейтмотивом театра и оперы. Майер и Рыбников, в отличие от Васильева, любят богемную жизнь, любят выпить, «страстно любят театр» (С., VII, 200). Свое появление в первом заведении они обставляют, как театральный выход – утрированными поклонами и шутовским сценическим приветствием «Бона-сэра, сеньеры, риголетто-гугеноты-травиата!», «Гаванна-таракано-пистолето» (С., VII, 203). Напротив, Васильеву не удаются шутовство и кривлянье, и его недоверие к миру театра неоднократно подчеркнуто (гл. III). Одна из девиц, обращающаяся к Васильеву с изрядной дозой иронии, «одета Аидой» (С., VII, 209). Васильев в его способности проникнуться «чужой болью» сравнивается с актером, способным принять на себя чужую роль (С., VII, 216–217). В анамнезе выясняется, что мать Васильева «имела отличный голос и играла иногда в театре» (С., VII, 220): эти сведения заставляют врача оживиться и побуждают к следующим вопросам, но ответа Васильева на эти вопросы чеховская нарративная стратегия не предусматривает.

Дать этот ответ попытаемся мы, поскольку театральные мотивы рассказа представляют собой что-то вроде момента истины. Повествование выстроено на мерцании видимости и сущности, игре реальностью и фикцией, и решающим фактором здесь является то, что и порок (быть может, мнимый), и сценическая иллюзия тоже принадлежат реальности. Жизнь бесконечно многогранна («Быть – значит играть роль»), так что повседневность и сцена, кулисы и костюм, актер и зритель, а также добродетель и порок практически неразделимы. Майер и Рыбников, медик и художник, воплощающие в себе чеховское двойничество врача-писателя, знают это так же, как знает сам Чехов. Васильев (пока что) этого не знает, поскольку он обременен предрассудками и, как это явствует из текста, близорук; поскольку он живет теориями и «философией» и вечно находит «в водке кусочек пробки» (С., VII, 200), т. е. придирается к мелочам.

Мир несовершенен – и Чехов подчеркивает это многочисленными мимолетными, но символическими образами (не в лад играющий оркестр, фальшивое пение, полуулыбка, темные следы на девственно-белом снегу и т. п.). Ошибка Васильева в том, что он полагает мир идеальным, книжным, упорядоченным – и отсюда вырастает конфликтность его мировосприятия. Неуважение к границам и увертки идут рука об руку с дисциплиной и аскезой, мысли о самоубийстве соединяются с (поверхностным?) наслаждением жизнью, свобода богемной жизни соседствует с невольничьим рынком проституции, жрицы скорби сопутствуют жрицам свободной любви[468]. Ни урезанный мир Васильева, ни парциальные миры Майера и Рыбникова не способны исчерпать полноту жизни: она возможна только в синтезе всех трех точек зрения: медицина как строгая истина природы, искусство как игровой эстетический опыт и мораль как философско-правовая основа. Кто игнорирует полноту жизни, тот раньше или позже придет к краху своего урезанного и потому дефектного существования. Следовательно, наряду с падшими женщинами существуют и падшие мужчины.

Все, что реально – относительно; по крайней мере так обстоит дело с автором и персонажами Чехова. Эту истину заключают в себе дискуссии, ведомые героями рассказа о том, что «человечно», а что «объективно». Хотя Чехов с этических позиций, несомненно, был убежден в том, что проституция – это страшное зло, но он решительно настаивал на том, что его рассказ не решает эту проблему[469]. Нет ничего более реального, чем порок и иллюзия: не в последнюю очередь именно этот парадокс продемонстрировал в XIX в. триумф классической оперы (Мейербер, Верди, Пуччини): ее сценические эффекты и картинные мизансцены наряду с волнующей музыкой, четкой музыкально-драматической структурой и потрясающими душу финалами (ср. смерть Мими в «Богеме» Пуччини) затянули в свой иллюзорный мир множество людей. Но именно от этого и отрекается Чехов.

Итак, неудивительно, что в тексте рассказа прячется еще одна ассоциативная отсылка – я имею в виду роман Сервантеса «Дон Кихот». С этим классическим произведением Чехов был хорошо знаком с давних пор, так же как и с эссе Тургенева «Гамлет и Дон Кихот». Оба произведения он рекомендовал читать[470]. Начиная с эпохи романтизма образ Дон Кихота стал нарицательным обозначением «трагического идеалиста», терпящего крушение вследствие непонимания окружающих и конфликта между книжным и практическим опытом[471]. Васильев Дон Кихоту – близкий родственник, если не сказать брат. Оба создают фантастический мир из прочитанных книг, и «вся эта груда трескучих и нелепых книжных выдумок» внушает им «такую странную мысль, какая никогда еще не приходила в голову ни одному безумцу на свете»: что они должны «восстановить попранную несправедливость»[472]. Первый выезд Дон Кихота приводит его прямо на постоялый двор с непотребными девками (кн. I, гл. 2, ср. также: гл. 16), причем самозваный новоявленный рыцарь принимает это заведение за рыцарский замок, а девиц легкого поведения – за высокородных дев:

Случайно в это самое время у ворот стояли две молодые женщины из тех, что называются дамами легкого поведения: они направлялись в Севилью в обществе нескольких погонщиков мулов ‹…›. А так как нашему искателю приключений все, что он думал, видел и воображал, представлялось созданным в духе и манере читанных им романов, то, увидев постоялый двор, он тотчас же решил, что это – замок ‹…›. Он приблизился к гостинице (казавшейся ему замком) и в нескольких шагах от ворот, дернув за узду, остановил Росинанта ‹…›. Но так как карлик медлил, а Росинант торопился добраться до конюшни, то Дон Кихот подъехал к самым воротам и увидел стоящих там девиц легкого поведения; они показались ему прекрасными девушками или прелестными дамами, вышедшими прогуляться перед воротами замка[473].

Васильевская вылазка в бордель поразительно напоминает этот эпизод: подобно Дон Кихоту, Васильев, совращенный книгами – источником несчастья, – не постигает мира в его полноте. Они оба близки к тому, чтобы своей навязчивой идеей мировой гармонии заместить реальность помимо ее воли[474]. В образе Васильева Чехов создал вариацию на тему Дон Кихота, правда, с некоторым психопатологическим оттенком. Высшая ирония произведений Чехова и Сервантеса заключается в возможности осознания того, что реалистическое мировидение – это начальная стадия трезвомыслия, в перспективе имеющего цинизм, а идеалистическое – залог слепоты, ведущей к полной утрате чувства реальности. В результате этого конфликта антиномий и Дон Кихот, и Васильев становятся смешны, впадают в патологическое расстройство и временно утрачивают самоидентичность. Возможно, стоило бы распространить мысль о реминисценциях из Сервантеса (и эссе Тургенева) не только на рассказ «Припадок», но и на другие произведения Чехова – его творчество таит в себе немало таких реминисценций, до сих пор не осознанных[475]. В оппозиции теоретизирующей мечтательности и ущербного прагматизма, в совмещении нравственного героизма и дурачества не от мира сего, в постановке вопроса, на который не дано определенного ответа, коренятся скрытые праформы абсурдистской и экзистенциалистской «настроенности» («Befindlichkeit», в том смысле, который придавал этому термину Хайдеггер, считая основным модусом этого свойства «страх»).

3. «О вреде табака» (1886–1903): маска Фауста

Над коротенькой сценой-монологом в одном действии «О вреде табака» Чехов работал около 17 лет. Известно шесть редакций ее текста. Герой миниатюрной монодрамы – бывший студент университета с говорящей фамилией Нюхин, находящийся в стесненных обстоятельствах (в вариантах рассказа у него от семи до девяти незамужних дочерей, и всех их он должен содержать), обремененный женой – близкой родственницей Ксантиппы, и вследствие этого докатившийся до шарлатанства: он должен прочитать публичную благотворительную лекцию о вреде курения (в то время как сам он является курильщиком) в провинциальном клубе, но в гротескных отступлениях от основной линии доклада он сбивается с темы, произносит, в сущности, исповедальную речь, обнаруживающую его нищету, и в финале сцены его образ уже почти потрясает своим трагикомизмом.

Миниатюра эта весьма популярна в немецкоязычном мире. Уже было сделано много тонких наблюдений над соотношением вариантов ее текста, над жанровой структурой (фарс, гротеск, водевиль), над амбивалентностью чеховской интенции (шутовство или характерологический этюд?), над обманно-алогичными стилевыми средствами, пародийным потенциалом, мотивами декадентской литературы, предварением поэтики современного театра абсурда[476]. Тем не менее можно высказать еще несколько соображений по поводу ее возможных пре- или субтекстов[477].

Удивительным образом в связи с этой сценой никогда (если только я не ошибаюсь) не упоминается трагедия Гёте «Фауст». Мне же представляется, что чеховская сцена-монолог является пародийно-ироническим перепевом драмы Гёте. Ранние редакции содержат на этот счет недвусмысленные намеки. Самый явный из них заключен в сообщении Нюхина о том, что он недавно опубликовал научный труд «под псевдонимом “Фауст”»! В тех же ранних редакциях Чехов заставляет своего героя говорить по-немецки (!) «Da ist [der] Hund begraben!»[478] (С., XIII, 309, 312). Значимость мотива собаки в «Фаусте» общеизвестна. И не является ли в таком случае реминисценция «Фауста» своего рода «начинкой пуделя» («des Pudels Kern») чеховского рассказа[479]? Кое-что говорит в пользу такого предположения. Упоминания имени Гёте и названия трагедии «Фауст» весьма многочисленны и присутствуют уже в самых ранних произведениях и письмах Чехова. В рассказе «Елка» (1884) встречается перечисление «Кант, Шопенгауэр, Гёте» (С., III, 147). В хрестоматийном письме к Н.П. Чехову о воспитанности от марта 1886 г. упомянут Гёте (П., I, 222); далее в нем же сообщается: для того чтобы быть воспитанным человеком, «недостаточно прочесть только Пиквика и вызубрить монолог из “Фауста”». Гораздо больше нужны «вечное чтение» и «штудировка» (П., I, 224–225). В конце ноября 1887 г. одно из писем к брату Александру Павловичу Чехов подписывает «Твой Шиллер Шекспирович Гёте» (П., II, 155). И так далее.

В 1886 г., когда Чехов опубликовал первую редакцию сцены в «Петербургской газете», его интерес к трагедии «Фауст» был особенно интенсивным. Через несколько месяцев после публикации миниатюры «О вреде табака» в той же «Петербургской газете» был напечатан короткий рассказ «Страхи», в финале которого повествователь встречается с «большой черной собакой», воспринимая эту встречу как знак угрозы, поскольку она напоминает ему о черной демонической собаке Фауста, и прежде добродушное животное мерещится ему «фаустовским бульдогом» (С., V, 191). В конце же 1886 г. Чехов печатает рассказ «Хорошие люди», в котором упомянут «Вагнер из “Фауста”» (С., V, 419). Таким образом, Вагнер и Фауст, черный пудель и Мефистофель явно занимали воображение Чехова как раз в то время, когда он писал первый вариант своей сцены-монолога «О вреде табака».

Прежде всего сцена Чехова вызывает аналогию с «Прологом в театре», в котором дискутируется вопрос о том, должна ли поэзия – т. е. в данном случае театральная поэзия – иметь высокую цель, или ей достаточно непритязательности развлекательного зрелища. Директор театра настаивает на том, что спектакль должен быть «рагу», т. е. окрошкой, сварганенной на скорую руку из всякой всячины («Насуйте всякой всячины в кормежку // Немножко жизни, выдумки немножко, // Вам удается этот вид рагу» – и тогда «…всякий, выбрав что-нибудь из смеси, //Уйдет домой, спасибо вам сказав» (II, 11). Именно такое рагу предлагает Нюхин в своей лекции «о вреде табака» (ср. сквозной мотив еды и кухни в ассоциативной мешанине его речи). В свою очередь, и Вагнер сообщает Фаусту, что «…много значит дикция и слог» (II, 27)[480]. Именно такую декламацию Фауст предпринимает в своих обширных экспозиционных монологах, исполненных отчаяния, вопрошающих об основах мироздания и о его великом единстве («порядке и согласье»), провозглашающих стремление навсегда вырваться из «…конуры, // Где доступ к свету загражден» и из того мира, где все «…рвань, изъеденная молью» (II, 22, 30). Бунт Фауста очевидно направлен против земных благ и обладания – и не в последнюю очередь «…То это дом, то дети, то жена» (30). После заключения договора с Мефистофелем Фауст признается: «Чьей жертвою я стану, все равно мне» (II, 62)[481]. Стремясь к освободительному бегству, предпочитая дело слову, Фауст сознает, что в его груди живут две души. Он хочет освободиться от статики земной жизни, но Мефистофель резонно возражает ему: «Ты – то, что представляешь ты собою» (II, 64)[482]. Подчиниться или восстать – вот в чем вопрос. И что станет наградой мятежнику?

Эта экспозиция трагедии «Фауст» может послужить изумительной амальгамой к выступлению Нюхина. Нюхин – это попавший под залп чеховской иронии провинциальный Фауст; в его лице огромные масштабы фаустианско-прометеевского бунта низведены до мещанского мира подбашмачника, мира пошлости и духовного оскудения. Его речь – это контаминация выродившихся до степени маразма двух монологов Фауста – первого, выходного («Я богословьем овладел, // Над философией корпел»; II, 21–24) и второго, предшествующего попытке самоубийства («Я, названный подобьем божества…»; II, 29–32). И если Фауст, чье знание универсально, поскольку оно охватывает четыре фундаментальные отрасли науки его времени (так называемый квадривиум: богословие, философию, юриспруденцию и медицину), ломает голову над экзистенциальными вопросами человеческого бытия, то и Нюхин – своего рода универсалист, поскольку он должен не только преподавать в пансионе для девочек «…математику, физику, химию, географию, историю, сольфеджио, литературу и прочее», но и заведовать хозяйственной частью: «…закупать провизию, проверять прислугу, записывать расходы, шить тетрадки, выводить клопов, прогуливать женину собачку (что за восхитительная антитеза к «черному пуделю» Фауста! – П. Т.), ловить мышей…» и проч. (С., XIII, 192). «Духовными узами», как в трагедии Гёте, здесь и не пахнет. Нюхин справедливо видит в себе «дурака» и «ничтожество», что тоже может быть интерпретировано как своего рода редукция мотива дураков и дурацкого мира в трагедии «Фауст».

Но и в груди Нюхина живут две души, он тоже бунтует, стремится вырваться и сбежать из своего жизненного круга[483], он ненавидит низменную подлость существования, он чувствует, что есть иные, высшие сферы; подобно Фаусту, он обращает свои ламентации к лунному свету и, вполне вероятно, мысли о самоубийстве терзают его так же, как и Фауста[484]. Однако в финале он капитулирует иначе, чем это делает Фауст – он не меняет платье, напротив, он снова надевает свой фрак, ему ничего не нужно «…кроме покоя… кроме покоя!» (С., XIII, 194), и его бунтовской потенциал исчерпан чисто теоретическим возмущением (ср. слова Мефистофеля: «Теория, мой друг, суха»; II, 72): в финале у Нюхина поджилки трясутся, его пресловутый фрак – это скорее дешевая униформа кельнера, нежели вечернее платье[485], а фаустовская «Бутыль с заветной жидкостью густою» (II, 31)[486] умаляется у чеховского героя до «одной рюмки» (С., XIII, 194). Те времена, когда Нюхин «считал себя человеком» (С., XIII, 194), канули в прошлое. Фауст, напротив, возглашает: «Как человек, я с ними весь: // Я вправе быть им только здесь» (II, 38)[487].

Бунтарь Фауст осуществляет акт самосознания на фоне дьявола – капитулянт Нюхин постоянно существует на фоне жены («муж своей жены»; II, 190). Если это не договор с дьяволом, то все же согласие на роль подбашмачника, но здесь нелишне вспомнить о том, что в русской литературе еще со времен Гоголя образ женщины легко принимает на себя дьявольские коннотации. С другой стороны, Нюхин остается верен своей Ксантиппе, чего не скажешь о Фаусте в отношении Гретхен. И кто же тогда сокрушен по-настоящему? И кто в конце концов остается «сверхчеловеком» (II, 25), а кто – «жалким идиотом» (С., XIII, 194)? Кто истинная жертва и «закоснелый невольник»? И здесь Чехов ставит вопросы, но не дает на них окончательных ответов.

Великое творение Гёте, образ Фауста и образ мира, оказались контрафактным способом пересажены на сценическую площадку русской провинции. Полифония «Фауста» претворилась в трагикомический моноспектакль саморазоблачения перед изумленными зрителями. Нюхин – хочет он этого или не хочет – являет собой полную картину духовного и морального ораторского эксгибиционизма, и в этом своем качестве он оптимально соответствует чеховскому повествовательному идеалу: скрытой пародийно-травестийной игры смыслами. Нюхинский лепет водит за нос его самого, его слушателей и читателей чеховской сценки подобно тому, как Фауст «водит за нос» своих учеников (II, 21). Речь Нюхина это не обломки крушения грандиозного вероисповедания, как выходной монолог Фауста, но плачевные трагикомичные откровения на грани лалофобии. «И пес с такой бы жизни взвыл!» (II, 21) – заметим, кстати же, что музыкальное училище нюхинской жены находится не где-нибудь, а в Пятисобачном переулке (С., XIII, 193)! Черт преследует Нюхина повсюду: он гнездится в кухне (ср. в «Фаусте» сцену «Кухня ведьмы»), за кулисами – в виде собственной его жены, в ее собачке, в мышах и насекомых[488], в травестийном переодевании, наконец, в ругательствах «сатана» и «чучело», которыми его осыпает жена[489]. Дьявольщина таится в банальности мучительных будней. Утешая себя поговоркой «Но нет худа без добра» в одной из ранних редакций сцены (С., XIII, 311), Нюхин заставляет читателя вспомнить самохарактеристику Мефистофеля: «Часть силы той, что без числа // Творит добро, всему желая зла» (II, 50). И даже такие реалии как табак, химия и, разумеется, латинские цитаты имеют свои аналогии в начальных эпизодах «Фауста». Таким образом, многие детали повествования позволяют увидеть в образе Нюхина своеобразное «убогое величие» – в парадоксальной антиномии его жалкой фигурки на фоне колоссальной фигуры Фауста. В перспективе же нашего исследования остается еще один реминисцентный сквозной мотив экспозиционных эпизодов трагедии Гёте – повторяющиеся образы «маски» и «маскарада».

III. «Творенье лжет. Куда ни глянь – обманы» (Петер фон Матт)

Повсюду царят хитрость и коварство, повсюду мы видим притворство и скрытность. Мир, в том числе и мир литературы, – сплошная интрига. Текст – это интрикатная текстура[490]. Некоторые критики полагают, что степень отдаленности писателя от реализма прямо пропорциональна количеству ассоциативных отсылок и энигматических намеков: чем больше, тем дальше. Тогда, значит, писатель является приверженцем чистого искусства, символистом, абсурдистом, постмодернистом и всем прочим подобным: имя этим -измам – легион. Постоянные величины реализма якобы устарели, переменные величины модернизма – вот последний крик моды. Но это вздор: истинный реализм немыслим без блефа, коварства, интриги и притворства[491].

Однако читатели, претендующие на участие в грандиозной ludus litteratus (литературной игре), должны уметь распознавать обман и игру масками хотя бы частично. Ингредиентами этой литературной игры являются элементы многих областей науки и невербальных искусств, в том числе иконографии[492]. Чтобы распознать уловки творческого воображения и раскусить контрафакт художника, необходимо соответствующее образование. Если подделка откровенно сбивается на чистой воды плагиат, то она нас сильно огорчает. Но если она влечет нас к поэтическим шалостям и сотворчеству, пробуждает ассоциативный потенциал (пусть даже он лишает нас читательской невинности и вызывает, если можно так сказать, эстетическую дефлорацию), провоцируя на игру в прятки-находки, то в этом случае мы должны согласиться с Шиллером: «Человек ‹…› бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет»[493]. Игра – это интерактивное действие, так же как и само писательство. Талантливый художник хочет быть «познанным», чтобы не быть вынужденным что-то скрывать на долгий срок. Наконец, он надеется на то, что читатель будет читать между строк[494]. Разумеется, и здесь актуально известное речение: «Ars longa, vita brevis» («Жизнь коротка, искусство вечно»).

В чеховской миниатюре «Маска» (1884) на бале-маскараде в провинциальном русском клубе появляется «мужчина, одетый в кучерский костюм и в шляпе с павлиньими перьями» (С., III, 84) в сопровождении двух спутниц, тоже в масках, которых он величает «мамзелями». Когда он высказывает пожелание освободить читальный зал клуба для себя лично, поскольку он желает видеть своих мамзелей «в натуральном виде», это вызывает всеобщее возмущение и его хотят выгнать прочь. Он предотвращает изгнание сбрасыванием маски: под ней скрывался фабрикант Пятигоров[495] – скандалист, конечно, но при этом почетный гражданин города, миллионер и крупный меценат. Такое разоблачение маски, разумеется, не увенчано никакими санкциями, напротив, его следствием становятся подобострастные поклоны и верноподданническое жеманство. Налицо законченная перипетия: «Quod licet Jovi, non licet bovi» («Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку»). Даже директор банка уверяет, что и в театре (т. е. в мире иллюзии и вымысла) ему не доводилось встречать такой «бездны комизма», как нынче, при явлении на сцену почтенного Пятигорова. Иллюзия, отрезвление и вновь иллюзия (лицемерие посетителей клуба) разоблачают друг друга: «Mundus vult decipi, ergo decipiatur» («Мир хочет быть обманутым, следовательно, обманем его»)[496]. Маскарад, сбрасывание масок, узнавание и новый маскарад сплетаются в бесконечный хоровод сюжетной и онтологической интриги. Посетители клуба стоят перед демаскированным Пятигоровым как в воду опущенные, подобно растерянным ученикам, которых злостно обманул Мефистофель, тем более что венчающая маскарадный костюм Пятигорова «шляпа с павлиньими перьями» очень смахивает на украшенную петушиными перьями шляпу Мефистофеля (II, 93).

В финале эпизода «Погреб Ауэрбаха в Лейпциге» один из обманутых собутыльников восклицает: «Нет, надувательство одно!» (II, 87)[497]. Художественный вымысел в средневековой эстетике обозначался устойчивой формулой cortex ridiculus (смехотворная личина). Но вся литература – не более чем игра масками; язык же – это не только способ одевания, но и способ переодевания мыслей (Витгенштейн). Литературные сюжеты и архетипы вновь и вновь являются «в новом платье»[498], и я надеюсь, что Шиллер Шекспирович Гёте одурачил меня не слишком сильно.

Мортальный синдром острова Капри: к интерпретации рассказа И.А. Бунина «Господин из Сан-Франциско»

I. Вводные замечания

Иван Алексеевич Бунин был первым русским лауреатом Нобелевской премии. После длившейся многие годы кампании по его выдвижению на соискание премии он получил ее в 1933 г. «…за строгое художественное мастерство, с которым он продолжил русскую художественную линию в прозе»[499]. В преддверии окончательной номинации постоянно шла речь о стилистическом совершенстве бунинской прозы, о классически-соразмерной композиции его текстов, об универсальности ее (прозы) экзистенциальных тем, глубине нравственной проблематики и, наконец, об ориентированной на поэтику Толстого повествовательной манере Бунина. В числе произведений Бунина, рекомендуемых к присуждению премии, с самого начала и почти неизменно присутствовала восхитившая Томаса Манна повесть «Господин из Сан-Франциско»[500].

Бунин принадлежал к старинному, но обедневшему русскому аристократическому роду; он был в родстве с русскими писателями, такими как В.А. Жуковский и братья Киреевские; он вырос в среднерусской провинции (Орловская область), получил как домашнее, так и гимназическое (впрочем, незаконченное) образование и рано обнаружил интерес к языку, чтению и литературе. Во многом он был самоучкой. Одним из его ранних литературных увлечений была «Одиссея» Гомера. Бунин начал публиковаться с 1887 г. Затруднительное положение семьи, но более того – страстное желание увидеть мир, рано привели его к кочевой жизни без постоянного местопребывания. Начиная с 1900-х годов он систематически предпринимает путешествия за границу (Европа, Египет, Палестина, Цейлон, Константинополь). В разные годы он в качестве профессионального писателя, частного лица или просто в качестве гостя живет в пансионах, отелях, съемных квартирах. К оседлой буржуазии и ее недвижимости он относится саркастически. После нескольких неудачных любовных историй Бунин с 1906 г. обретает образованную и энергичную спутницу жизни – Веру Муромцеву (1881–1961). Он рано начинает получать литературные премии, а в 1909 г. становится почетным членом Российской академии наук.

Бунин общается со многими деятелями русской литературы и искусства. Дань особого уважения и восхищения он отдает Толстому и некоторое время – даже колониям толстовцев. К этому следует добавить дружеские отношения с Чеховым и Горьким. После Октябрьской революции Бунин сначала живет в Одессе, а с 1920 г. и вплоть до смерти – во Франции (Париж, Грасс близ Канн). Его отношения со многими оставшимися в Советском Союзе коллегами прерываются, а с русскими писателями-эмигрантами, в том числе с Набоковым, складываются трудно[501]: среди многих своих современников Бунин слыл сварливым и недоброжелательным человеком.

Бунин начинал как поэт-лирик, но вскоре перешел на малые прозаические формы, литературную критику и позже – мемуаристику. Ему принадлежат хрестоматийные переводы классиков мировой литературы: Байрона, Лонгфелло, Теннисона, Альфреда де Мюссе и Мицкевича. В поздние годы он написал литературно-критические статьи о творчестве высоко ценимых им Толстого и Чехова, но он никогда не создал большого романа или драмы. Тем не менее его знали и ценили Томас Манн (который познакомился с Буниным в Париже в 1926 г. и предполагал возможность их «эвентуальной дружбы»), Р.М. Рильке, А. Элиасберг и Р. Роллан.

При жизни Бунина его произведения в Советском Союзе – в отличие от времен царской России – не издавались, отчасти и потому, что он осознанно дистанцировался от социально-критического направления литературы, сосредоточившись на общечеловеческих аспектах бытия и его культурных ценностях. Бунин бесконечно далек от сентиментальных симпатий к рабочему классу или крестьянству. Он певец тщеты жизни, ее скоротечности и смерти, но и певец вечной красоты природы и власти Эроса. Его персонажи – странники и скитальцы по дорогам жизни, порой заблудшие и подверженные опасностям искатели истины, порой скептики на грани экзистенциализма. Некоторые критики Бунина, Блок например, упрекали его поэтому за однообразие мировосприятия. Напротив, Томас Манн считал, что тексты Бунина (прежде всего, «Господин из Сан-Франциско») исполнены «нравственной мощи». Чехов же считал, что любовь Бунина к пластически-конкретной манере письма приводит к тому, что он пишет слишком компактно.

Будучи широко эрудированным писателем, Бунин чувствовал себя очень непринужденно среди многих литератур и претекстов – в диапазоне от Библии до классики русской и мировой литературы. При этом он воинственно не принимал враждебных реализму и классике литературных течений – символизма, футуризма и абсурдизма. В 1913 г. он с горечью констатировал плачевное состояние русской литературы:

Исчезли драгоценнейшие черты русской литературы: глубина, серьезность, простота, непосредственность, благородство, прямота, – и морем разлилась вульгарность и дурной тон, – напыщенный и неизменно фальшивый. Испорчен русский язык…[502]

Этому мнимому упадку декаданса, оторвавшегося от культурной традиции, Бунин как писатель хотел противопоставить свои коррективы. Горький в 1912 г. назвал Бунина лучшим стилистом нашего времени. Одним из главных репрезентантов литературной позиции Бунина является повесть «Господин из Сан-Франциско», в первой своей редакции написанная за несколько дней в августе 1915 г., потом значительно переработанная и появившаяся первым изданием (впрочем, и впоследствии подвергавшимся стилистической доработке) в конце 1915 г.

II. Сюжет

Богатый стареющий американец – охотно величаемый многими обращавшимися к повести исследователями «миллионером», «капиталистом» или «янки» – отправляется с женой и дочерью на роскошном лайнере в Европу, чтобы оттуда совершить кругосветное путешествие и через Ближний Восток, Египет, Индию и Японию вернуться в Америку. Он предполагает провести в Европе несколько месяцев и выполнить обязательную для нуворишей программу тура по достопримечательным местам Европы (Монте-Карло, Севилья, Париж, английские морские курорты, Венеция, Рим, Афины…). Все семейство безымянно, но лайнер имеет название «Атлантида». Главной целью господина является получить как можно больше шаблонных удовольствий (в том числе предполагается «любовь молоденьких неаполитанок») и, возможно, приискать дочери жениха (309)[503]. Через Гибралтарский пролив он прибывает в Неаполь, где так же как и с самого начала путешествия, стоит отвратительная погода. Семейство господина в надежде на лучшую погоду отправляется на Капри. Но этот переезд по бурному морю в тумане вызывает только тошноту и страх. Когда господин прибывает в отель, у него пол ходит под ногами (318, 320), так что он дважды испускает возглас: «Это ужасно!»[504].

Перед ужином господин, облаченный в смокинг и бальные туфли, с пенсне на носу, отправляется в библиотеку, читает газетную заметку о Балканской войне (хронологический ориентир, указывающий на время действия повести). Во время чтения его постигает тяжелый инфаркт с летальным исходом – это поворотный пункт сюжета. Персонал отеля скрывает его смерть со всевозможным тщанием. Мертвец проводит ночь взаперти в удаленной каморке, а на следующее утро, при ясном сиянии солнца, его тело отправлено с острова в длинном ящике из-под содовой воды. В финале повести труп господина, возвращающийся в Америку, погружен на тот же самый знаменитый корабль «Атлантида», который незадолго до этого привез господина из Сан-Франциско в Европу. На вершине скалы в Гибралтарском проливе сидит Дьявол и смотрит на этот корабль мертвецов, который тяжко пробивается назад в «Новый свет» сквозь завывание бури и бушующее водяными горами море.

III. Заглавие, персонажи, «весь мир – театр…»

Первоначальный вариант заглавия бунинского рассказа – «Смерть на Капри» – был навеян Бунину воспоминанием о приключившейся на острове смерти одного американца. Кроме того, русскому писателю несомненно был известен, хотя бы по названию, рассказ Томаса Манна «Смерть в Венеции»[505]. Русский язык, в котором нет артиклей, предполагает два варианта перевода заглавия «Господин из Сан-Франциско» на немецкий: с определенным артиклем: «Der Herr» и с неопределенным: «Ein Herr». Вариант с определенным артиклем акцентирует конкретный единичный случай, что, разумеется, не исключает подтекста парадигматической закономерности. Неопределенный артикль («Ein Herr») указывает на универсальный характер ситуации со всей определенностью.

Однако в повести и без того доминирует суггестивная стихия надындивидуальной всеобщности, поскольку почти все персонажи безымянны. Герой везде именуется «господином из Сан-Франциско», «мистером» или «сэром». Его жена и дочь, соответственно, фигурируют как «жена», «миссис», «мадам», «госпожа из Сан-Франциско» (315), «мисс» или «дочь». Все же вместе они обозначены как «семья» или «путешественники» или «гости из Сан-Франциско». Другие персонажи тоже носят чисто функциональные номинативы: «командир, водитель» (применительно к капитану), «принц», «хозяин отеля», «доктор», «знаменитая красавица», «мэтр» и т. д. Этот перечень замыкает фигура Дьявола. Только демократические персонажи имеют имена собственные: танцовщица Кармелла, коридорный Луиджи, лодочник Лоренцо. К этому следует добавить изобилие номинативов во множественном числе: китайцы, негры, пассажиры, туристы, леди и джентльмены, кельнеры, лакеи, портье, горничные, извозчики, американцы, русские, немцы… Сквозным является слово «толпа». В качестве умирающего главный герой становится «кем-то другим» (323), а в качестве мертвого тела, перевозимого в ящике из-под содовой воды, он просто «какой-то господин из Сан-Франциско» (325). Хозяин отеля, пытаясь успокоить гостей, говорит о «маленьком обмороке с одним господином из Сан-Франциско» (322). Азиатский принц путешествует инкогнито. Бунин, по его собственному признанию, высказанному в письмах к Петру Бицилли и другим адресатам, любил так называемые собирательные фигуры. Его рассказ, позднее названный «Казимир Станиславович» (опубликованный в 1916 г. и тоже посвященный теме смерти), имел первоначальное заглавие «Неизвестный»[506]. Для сравнения: в горьковской ночлежке, например («На дне», акт 2), господствует убеждение: «Без имени – нет человека». В 1929 г. Бертольд Брехт сделал анонимом лирического героя своего стихотворения «Песнь мужчины в Сан-Франциско».

Рассказ Бунина ориентирует читателя на посредничество обезличенного обобщения и чистую ролевую игру (ср.: 2Кор. 6:9: «Мы неизвестны, но нас узнают»). Перед лицом Смерти и Последнего Судии каждый человек – не больше, чем «имярек», даже если финальный уход в Смерть совершается индивидуально и по-разному для каждого.

Незадолго до появления рассказа Бунина Гуго фон Гофмансталь, с явными аллюзиями на «Комедию об умирающем богатом человеке» Ганса Сакса («Von dem sterbenden reichen Menschen, Hekastus genannt», 1549) актуализировал тему «имярек» в своей драме-притче о смерти богача – «Jedermann» (премьера состоялась в Берлине в 1911 г.). Бунин знал творчество Гофмансталя – правда, мы не можем сказать, насколько полно. В своем позднем рассказе «Чистый понедельник» он упоминает Шницлера и Гофмансталя наряду с другими писателями. Однако от предложенного Саксом и Гофмансталем рецепта спасения в вере, которая способна победить мамону, любострастие и даже смерть, Бунин бесконечно далек. Господину из Сан-Франциско не остается времени на то, чтобы подготовиться к пути навстречу Господу Богу, иже еси на небеси. Он непреклонно лишен возможности катарсиса, дарованного, например, толстовскому Ивану Ильичу. В стихотворении Бунина «Без имени» (ок. 1910 г.) финальные стихи гласят: «Но имя Смерть украла // И унеслась на черном скакуне»[507]. Немецкое слово «Jedermann» (букв.: «каждый человек») может быть переведено на русский язык как «имярек» (ср. лат. n.n. – nomen nominandum, некое лицо). Гуго фон Гофмансталь был одним из любимых писателей Марины Цветаевой. В последние годы тему обезличенности вновь поднял Филип Рот в своем романе «Имярек» («Everyman», 2006).

IV. Сан-Франциско – Лиссабон – Неаполь

Бунин выбирает в качестве главного героя американца, в качестве места действия – пространство, не маркированное принадлежностью к России, в качестве проблематики – общечеловеческую тему, лишенную специфически русского характера. Для русской литературы это необычно. Но интересы Бунина сосредоточены на экзистенциальной вненациональной проблеме «Memento mori!». Правда, русской литературе далеко не чужды американские мотивы: например, в романе Гончарова «Обломов» доктор советует Обломову для поправки здоровья «прокатиться до Америки» (ч. 1, гл. 8). В романе Достоевского «Преступление и наказание» Америка тоже играет определенную роль: как возможная цель побега Раскольникова, а также в эпизоде самоубийства Свидригайлова. Мотив Америки присутствует и в «Крейцеровой сонате» Толстого. Начиная с 1867 г. в Европе были популярны дискуссии об Аляске, проданной Россией Соединенным Штатам. Благодаря развитию авиации, трансатлантического судоходства и технологической эйфории (тейлоризм) Америка начиная с 1900-х годов существенно приблизилась к Европе и России[508]. В 1906 г. Горький отправился в изгнание в Нью-Йорк (где он познакомился с Марком Твеном и Гербертом Уэллсом) и в октябре этого же года переселился из Америки на Капри[509]. До него в Америке уже побывали В.Г. Короленко (1893) и К.Д. Бальмонт (1905). После 1881 г. в Америку хлынул поток эмигрантов, главным образом российских евреев, и вплоть до наших дней периодически возникает формула «русский Сан-Франциско»[510]. В результате, как мирное сосуществование, так и противостояние Нового и Старого Света стало очевидно и для русских писателей.

Сан-Франциско, Лиссабон и Неаполитанский регион лежат приблизительно на одной географической широте. В 1906 г. американский город был почти полностью разрушен землетрясением. Разрушительная сила Везувия и Флегрейских полей известна начиная со времен гибели Помпеи. В 1834 г. Эдвард Бульвер-Литтон написал роман «Последние дни Помпеи», а Карл Брюллов создал знаменитое эпическое полотно «Последний день Помпеи»[511]. В конце 1908 г. сицилийский город Мессина был уничтожен землетрясением и вызванной им приливной волной – более 80 тыс. человек погибли в этой катастрофе. В 1755 г. опустошительное землетрясение разрушило бóльшую часть Лиссабона. Эта катастрофа стала первой, вызвавшей отклик во всем мире. Круговой контур повести – от Сан-Франциско к Неаполю – в литературной проекции может быть воспринят как метафора кругов ада, связывающая образы тюремного острова Алькатраса[512] и входа в подземный мир Аида, который по представлениям древних римлян находился в Неаполитанском регионе. Современная культурология видит в Сан-Франциско с его Силиконовой Долиной и миллиардерами-нуворишами что-то вроде огненной надписи «Мене, текел, фарес»[513] на стене зала, где Валтасар справлял свой последний пир, а в неаполитанской мафии – болото Неаполитанского региона, грозящее утопить в себе его статус мирового культурного наследия.

Уже во времена барокко существовало изречение: «Неаполь – это рай, обитаемый исключительно демонами» («Neapolis sey ein von lauter teuffeln bewohntes paradiß»)[514]. Начиная с XVII в. Неаполь сделался мегаполисом-молохом, в котором чума регулярно уносила сотни тысяч жизней и над которым, как король на троне, высится Везувий – «вечный погребальный факел» (Жан Поль)[515]. Дитер Рихтер подводит лаконичный итог: «То, что рай и ад здесь в непосредственной близости, стало уже общим местом»[516].

V. Неаполитанско-каприйский комплекс: между Аркадией и островом мертвых

Плиний Старший в своей «Естественной истории» дал ставшее знаменитым определение Италии: «Haec est Italia diis sacra» – «Итак, вот Италия, земля, посвященная богам»[517]. Якоб Буркхардт предпослал это изречение как эпиграф к введению в свою знаменитую монографию «Чичероне»[518]. Начиная с этого момента изречение многократно цитировалось в качестве образцовой характеристики Италии; оно присутствует в том числе и в письме Макса Вебера к Марианне Вебер от апреля 1911 г. из Алассио[519]. В 1906 г. Вебер тоже посетил Капри. Многие писатели прошедших времен, даже не проведшие, как Фердинанд Грегоровиус, «Годы странствий в Италии», прославили в стилизованно-античном духе римско-итальянские топосы, к которым их влекло романтическое томление. Стереотипы Grand Tour или образность «Песни Миньон» нередко организуют очертания «ландшафтов моих воображений» (так называемые mental landscapes[520]).

Итальянская пословица гласит: «Vedi Napoli e poi muori» («Увидь Неаполь и умри»). В 1827 г. Август фон Платен начал свое стихотворение «Картины Неаполя» («Bilder Neapels») стихами:

Fremdling, komm in das große Neapel, und sieh’s, und stirb! ‹…›

Ja, hier lerne genießen, und dann, о Beglückter, stirb!

Странник, приди в грандиозный Неаполь, увидь – и умри! ‹…›

Да, научись у него наслажденью и после, счастливец, умри!

Однако это не только желанная счастливая смерть, поскольку наряду с восхищением неаполитанскими чудесами, включая панораму Капри и «небеса счастья», лирический герой Платена переживает неисцелимую утрату иллюзий:

Käuflich Alles, die Sache, der Mensch, und die Seele selbst[521].

Все продается здесь – вещи, и люди, и самые души[522].

Неаполитанско-каприйский комплекс, начиная с эпохи романтизма (в 1826 г. был вновь открыт Лазурный грот) знаменует собой тождество топосов томления и смерти, очарования и ужаса[523], идиллии и бездны. Этот комплекс идей неоднократно выражен многими паломниками в Италию, в том числе и художниками. Прекраснейшие и возвышеннейшие творения искусства и природы предстают своим все новым и новым созерцателям совершенно индифферентными – подобно сфинксу в парке виллы Акселя Мунте[524] в Анакапри[525]. Вечность и красота этого сфинкса даже в катастрофах переживет скоротечность любой отдельной человеческой судьбы. И как гласит стихотворение Бунина «С корабля» (1907), даже зрелище скелетов погибших рыбаков, полузасыпанных прибрежным песком, неспособно омрачить ни невозмутимость созерцательного человеческого взгляда, ни тем более радостное сияние бирюзового неба.

Бунин и Вера Муромцева были и посетителями, и обитателями Капри и Анакапри. Их продолжительные пребывания на острове относятся к весне 1909 и 1910 гг., а также к зиме 1911–1912, 1912–1913 и 1913–1914 гг. На Капри они тесно общались с Горьким и встречались с его гостями – Луначарским, Леонидом Андреевым и Шаляпиным. Именно с Капри Бунин и его жена предпринимали далекие морские прогулки в Амальфи и Салерно, к Везувию, в Помпеи, на Искию и даже на Сицилию. Глубокое впечатление на них произвела Мессина, разрушенная землетрясением 1908 г.

Время на Капри, «сказочном острове» (по словам В. Муромцевой), было для Бунина рабочим. Он не только много, как всегда, читал (художественную литературу, путевые записки, исторические труды)[526], но и много писал – стихи и прозу. Многие стихотворения (в том числе и те, которые публиковались гораздо позже) посвящены Южной Италии: Помпеям, Калабрии, региону фалернского вина, Мессине (стихотворение 1909 г.) или надгробию Вергилия в Неаполе[527]. В октябре 1916 г. появилось написанное вольными анапестами стихотворение «Капри», датированное 30 августа 1916 г. Днем раньше, 29 августа 1916 г. Бунин написал стихотворение «Аркадия»[528]. В 1932 г. был опубликован прозаический набросок, также озаглавленный «Капри»; в последующих републикациях он получил название «Остров Сирен»[529].

Этот шестистраничный текст является своего рода историко-культурным этюдом; остров описан в тревожащей амбивалентности смыслов: с одной стороны – чарующе прекрасная, излучающая покой природа с «бальзамическим воздухом», Лазурным гротом и несравненными морскими видами, с другой – руины дворца Тиберия, обремененные ассоциациями с эпохой рабства, прекрасных наложниц и жуткого владычества Тиберия, ознаменованного бесчисленными человеческими жертвами (впрочем, так называемая saevitas Tiberii, жестокость Тиберия, оспаривается историками: Ницше назвал Тиберия «самым измученным из всех самоистязателей»[530]). Под конец описана смерть Тиберия на материке, в Мизенуме. А в начале этюда упомянута скандальная смерть печально известного пресловутого «пушечного барона» и кратковременного обитателя Капри Фридриха А. Круппа (1854–1902)[531].

Эта двойная оптика – вечность природы, противопоставленная скоротечности судеб в истории культуры и человечества – пронизывает всю повесть «Господин из Сан-Франциско». Капри и Италия, прежде всего, «страна, радостная, прекрасная, солнечная», окруженная «сказочной синевой» моря и покрытая «горами, красоту которых бессильно выразить человеческое слово» (326). Когда семья из Сан-Франциско вместе с мертвецом покинула Капри, «на острове снова водворились мир и покой» (325). Но именно в этот момент бунинский повествователь замечает, что именно на этом острове некогда жил Тиберий – «человек, несказанно мерзкий», наделавший «жестокостей сверх всякой меры», что не мешает туристам вплоть до сегодняшнего дня посещать Монте Тиберио и осматривать руины его дворца. И если повесть начинается с того, что имени господина «ни в Неаполе, ни на Капри никто не запомнил» (308), то финал гласит о том, что имя Тиберия «человечество навеки запомнило» (325). Сообщение о неаполитанской непогоде тоже сопровождается замечанием, что даже местные портье «только виновато поднимали плечи, бормоча, что такого года они и не запомнят» (314): глагол «запомнить» («сохраниться в памяти») употреблен во всех этих случаях. Каждый единичный аноним, каждый боготворящий природу земной житель существует в ее равнодушной бесконечности, «в этом злом и прекрасном мире» (326).

В бунинском этюде 1932 г. упомянут Арнольд Бёклин, одним из известнейших произведений которого является живописный цикл «Остров мертвых». В ноябре 1900 г. Бунин писал брату Юлию (1857–1921): «Картины Бёклина замечательны»[532]. Годом позже в Москве Бунин прочитал доклад о творчестве Бёклина[533]. Очевидно, Бунину был известен цикл «Остров мертвых». Композиция всех картин цикла содержит одни и те же мотивы: на переднем плане лодка, переправляющая гроб под белым покрывалом к острову, поросшему темными кипарисами. Справа и слева от кипарисов громоздятся скалы, несущие на себе следы рукотворной деятельности человека – торжественные архитектурные сооружения. Таким образом, заключенному в гроб телу не суждено ни слияние с природой в недрах всепринимающей земли, ни христианское возрождение – восстание из мертвых. Бёклин знал Неаполь и острова Неаполитанского залива по многим своим посещениям; в 1879–1880 гг. он принимал на Искии курс лечения ваннами. К этому времени относится первый эскиз картины цикла «Остров мертвых». Согласно некоторым интерпретациям, очертания скал на картине «Остров мертвых» напоминают топографию Искии или даже Капри. На надгробном памятнике Бёклина во Флоренции (а Бунин прекрасно знал этот город), начертаны слова Горация «Non omnis moriar»[534].

Подобный триумф над тленностью не выпал на долю господина из Сан-Франциско. Его долгожданное увеселительное путешествие в Неаполь и на Капри стало не чем иным, как одним из бодлеровских «цветков зла», нашедшем свое грандиозное воплощение в стихотворении французского поэта из одноименного цикла «Путешествие на остров Цитеру» (которое, в свою очередь, соотносится с одним из текстов Жерара де Нерваля). Бодлеровский путник вынужден признать, что мнимый остров любви есть не что иное, как жуткое место, где высятся виселицы, господствуют смерть и тление, всегда способные отказать жаждущему наслаждений земному жителю даже в праве на могилу. И сама великолепная панорама морского берега и лазурных небес в заключительных стихах предстает как холодный погребальный плат равнодушной природы. Небезынтересно было бы проследить французскую ассоциативную линию в повести Бунина вплоть до сатанических литаний Бодлера. Так, американский господин переживает в Европе свое персональное Ватерлоо в столетнюю годовщину знаменитой битвы – на временной оси 1815–1915 гг.

VI. Преисподняя: ад и танец мертвецов

Картины Бёклина, изображающие остров мертвых, лодку, гребца и гроб, вызывают мифологические ассоциации с Хароном и Аидом. Знатоку Гомера и Вергилия, Бунину несомненно были известны знаменитые катабасисы (сошествия в Аид) «Одиссеи» (Песнь XI) и «Энеиды» (Песнь VI), равно как и поэма Данте[535]. Вратам Аида предлежит река забвения Лета. Мотив забвения возникает в первых же строках повести: имени господина из Сан-Франциско ни в Неаполе, ни на Капри, как мы уже имели случай отметить, никто не запомнил[536].

Образы ада и преисподней, несомненно, присутствуют в творческой истории «Господина из Сан-Франциско». По свидетельству Веры Муромцевой, Бунин – по собственному опыту пассажира парохода, знакомого и с его нижними палубами, и с трюмом – в апреле 1909 г. сказал:

Если разрезать пароход вертикально, то увидим: мы сидим, пьем вино, беседуем на разные темы, а машинисты в пекле, черные от угля, работают и т. д. Справедливо ли это? А главное, сидящие наверху и за людей не считают тех, кто на них работает[537].

Муромцева предполагает, что это был момент, когда в первом приближении родился замысел повести[538].

На самом деле, «Атлантида» описана как корабль мертвецов, на котором человек-имярек пляшет как на кратере вулкана. Адские мотивы неизменно обрамляют повествование. Ночью палубы корабля – и при отъезде семьи из Сан-Франциско в Европу, и при ее возвращении в Америку – «зияли во мраке как бы огненными несметными глазами» над бушующим океаном (310, 327), сирена «поминутно взвывала с адской мрачностью» «в смертной тоске» (311, 327), а в трюме корабля полыхают пламенем громадные котлы топок (311, 327), так что «подводная утроба парохода» уподобляется «мрачным и знойным недрам преисподней, ее последнему, девятому кругу» (311). Над всей повестью лейтмотивно господствует адский багровый отсвет. И ни один странник по земной юдоли человеческого существования перед лицом такой концентрации инфернальных образов не в состоянии задать исполненный надежды на спасение вопрос: «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?» (1Кор. 15:55)[539]. Никакой господин – ни из Сан-Франциско, ни откуда бы то ни было еще – не в состоянии предложить смерти убраться вон: «Go away! Via!» (313). Смерть как финальный пункт жизненного пути гораздо больше требует приглашения: неизменного «Yes, come in…» (319, 324). И это тем более справедливо по отношению к господину, чуждому каких бы то ни было «мистических чувств» (318).

Господин из Сан-Франциско умирает в смокинге и бальных туфлях (320, 322). Этот косвенный мотив танца дает возможность вспомнить об образно-смысловой традиции Danse macabre (пляска мертвецов). Безымянные пары постоянно кружатся в танце и на корабле «Атлантида», и в каприйском отеле. Пароходство даже ангажировало, в качестве анимационного трюка, пару профессиональных танцоров, которые изображают влюбленную пару, чтобы внушить пассажирам мысли о чарующем счастье жизни (311, 328). Однако смерть вездесуща. Танец смерти всех вовлекает в себя и уносит прочь, независимо от возраста, пола и положения в обществе. В серии гравюр Ганса Гольбейна Младшего «Imagines Mortis», известной под названием «Пляска смерти» (1538), есть гравюра, изображающая «богача», с подписью: «Безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?» (Лк. 12:20)[540]. Это – сакральный прототип образа смерти, ожидающей богатого господина из Сан-Франциско. Служители отеля и гости изумленно и отстраненно реагируют на смерть господина, «так как люди и до сих пор еще больше всего дивятся и ни за что не хотят верить смерти» (322). Непосредственно следующие за «богачом» гравюры Гольбейна – в поразительном соответствии сюжету повести Бунина – изображают купцов, возвращающихся из торгового плавания, и смерть, угрожающую плывущим на корабле[541]. Бунин должен был все это знать, главным образом потому, что сюжет «Пляски мертвецов» был, как и прежде, очень популярен на рубеже XX в. В 1896 г. Макс Слефогт создал картину «Пляска смерти» (известна также под названием «Маска смерти»), в год смерти Толстого (1910) Валерий Брюсов опубликовал несколько навеянных гравюрами Гольбейна стихотворений, в том числе стихотворение «Пляска смерти»[542]. Вероятно, и он, как Бунин, хорошо помнил знаменитое стихотворение Бодлера «Danse macabre»[543] из сборника «Цветы зла».

VII. Navigatio vitae: корабль, плавание по морю житейскому и Атлантида

Долгое время Россия была сухопутной, а не морской страной – ей неведом миф Архипелага, зато хорошо известен «Архипелаг ГУЛАГ». Речное судоходство преобладало над морским: по этой причине маринистика в русском искусстве – за исключением Айвазовского – второстепенный сюжет. Типичнейший из всех русских литературных героев, Обломов, ничего на свете так не боялся, как рек и океана. Напротив, Бунин, как ни один из русских классиков (исключая Гончарова), знал и любил корабли и морские путешествия. Сюжеты многих его произведений связаны с морем. Во время своего путешествия на Цейлон в начале 1911 г. – плавания по тихому морю и «блестящим волнам», но и сквозь шторм и «пустой простор этих “вод многих”» – Бунин вел морской дневник, который в современных изданиях печатается под названием «Воды многие» (Пс. 28)[544]. Перед лицом океана и «Господа над водами многими» исчезает человеческая заносчивость – так же как исчез в глубинах океана «Титаник», гибель которого 15 апреля 1912 г. сразу же стала своего рода эталоном техногенной катастрофы в современную эпоху[545].

Не только айсберги, но и подводные лодки могут утопить самый мощный корабль (вспомним о судьбе «Лузитании», потопленной в мае 1915 г.!), так что «Погибшие суда» («Lost liners») немедленно дали пищу воображению художников и стали темой изобразительного искусства[546]. Макс Бекман, к тому времени уже изобразивший на одной из своих картин разрушение Мессины, в 1912–1913 гг. создал монументальное полотно «Гибель “Титаника”». Освальд Шпенглер уже в 1912 г. определился с названием своего будущего труда «Закат Европы», который появился в печати лишь в 1918–1922 гг. Некоторые современники Первой мировой войны вспоминали о катаклизмах столетней давности – о мощном извержении Тамборы[547] в апреле 1815 г. или о катастрофе, запечатленной на драматичном монументальном полотне Теодора Жерико «Плот “Медузы”», созданном в 1816–1817 гг.[548] В 1883 г. произошло катастрофическое извержение вулкана Кракатау[549], вызвавшее гигантскую приливную волну. Что же касается жизненного пути, «плавания по морю житейскому», то оно для Бунина в период работы над повестью «Господин из Сан-Франциско» было не меньшей угрозой, чем кораблекрушение и ужасы извержения вулкана; это был один из главных предметов размышлений писателя в мире его европейского и неевропейского настоящего и прошлого[550]. Кроме того, корабли-призраки и корабли мертвецов – это вообще один из излюбленных этнографических и литературных мотивов (вспомним хотя бы Гауфа или роман Б. Травена «Корабль мертвых»)[551].

Подобно мотиву танца мертвецов, мотив корабля дураков (navis stultifera, navicula stultorum) является устойчивым топосом дидактической метафористики, иносказательно трактующей о смехотворной преданности мирской суете (vanitas). Сатира Себастьяна Брандта («Daß Narrenschyff ad Narragoniam» – «Корабль дураков в страну дураков») – лишь один из многих примеров. Цель путешествия мореплавателя с его «дурацким хохотом» (risus stultorum) можно обозначить второй частью заглавия сатиры Брандта: «ad Narragoniam». На втором плане этой метафористики – библейские ассоциации (например, псалом 106[552]), сатирические коннотации литургического чина и травестированные намеки экклезиологической корабельной символики[553]. Переодевающийся к обеду, но при этом как бы выряженный в костюм лицедея, бунинский господин то и дело рассматривает себя в зеркало: это самолюбование пижона, не видящего в зеркале своей глупости (320). А после его смерти в вестибюле отеля невнятно бормочет попугай (322).

У Генриха Гейне (ранее Бунин перевел как минимум одно его стихотворение[554]) есть баллада «Невольничий корабль»[555]. «Суперкарго мингер ван Кук», работорговец, везет на корабле «черный товар» – «чернокожих». Когда многие негры, заключенные в душном трюме, по пути умирают, выживших вынуждают к «бешеной пляске» под гремящую музыку на почти инфернальном карнавале. В финальной же строфе мингер ван Кук воссылает Господу Богу кощунственную молитву о своем «черном товаре»:

Verschone ihr Leben um Christi will’n,

Der für uns alle gestorben!

Denn bleiben mir nicht dreihundert Stück,

So ist mein Geschäft verdorben.

Помилуй их ради Христа, за нас

Испившего чашу позора!

Ведь если их выживет меньше трехсот,

Погибла моя контора![556]

В трюме бунинской «Атлантиды» тоже надрываются если не буквальные, то фигуральные «негры», а на верхней палубе царят мнимое веселье, танцы и сладострастие. В финале повести бывшая делом всей его жизни «контора» господина из Сан-Франциско, некогда пользовавшегося рабским трудом китайцев, тоже погибает.

Бунинская амбивалентность хвалы морю и его интерпретации как места смерти – как реального, так и символического кораблекрушения – весьма напоминает двойную оптику цикла стихотворений Гейне «Северное море»[557]. В стихотворении «Гроза» возникают образы Харона и «бедного резвого кораблика», которому пришлось пуститься «в опасную пляску». Перед ликом «далекого, // Холодного, мертвого неба» и «широкого моря, // Волнами шумящего» Океаниды только и могут, что сказать человеку, возомнившему себя титаном Прометеем: «Безумец! безумец! хвастливый безумец!», а крики чаек звучат «словно насмешливый хохот» (стихотворение «Песнь Океанид»). Стихотворение Гейне «Вопросы» завершается декларацией полной утраты иллюзий: «И звезды светят холодно и ясно, – // Глупец стоит – и ждет ответа!»[558]. Все люди – пассажиры на корабле дураков.

В стихотворении «Морской призрак» Гейне воскрешает утопическое видéние затонувшего города, покоящегося «в глубине, на самом дне моря»[559]. Это может быть намеком на существующий со времен Платона миф об Атлантиде[560]. Платон поместил свое фиктивное островное государство в океане напротив Гибралтарского пролива, которым дважды проплыл господин из Сан-Франциско. Согласно Платону, жителей этого государства испортили изобилие и презрение к богам, за что Зевс и погубил Атлантиду. Таким образом, Атлантида изначально стала антиутопией по преимуществу, обретя функцию зерцала смерти[561]. Начиная с Тертуллиана, мотив Атлантиды появляется и в христианской книжности как своего рода образцовое предостережение и первый пункт в пророческих списках губительных катастроф[562]. В конце XIX в. миф об Атлантиде стал актуален даже в теософии и оккультизме – в том числе и у ревностной оккультистки Елены Блаватской (1831–1891)[563]. Многие из этих «идей времени» были известны Бунину. В 1911 г. в стихотворении «Зов» он вспоминает о «заветной Атлантиде», которую можно вызвать со дна морского в «предсмертных снах»[564]. За несколько лет до того Бунин в стихотворении «Атлант» свел вместе образы высоких гор и океана, дьявола, титанизма и «широкого шума вечности»[565]. Атлант, Атлантика и Атлантида (и мифологическая страна, и имя судна) – это гнездо географико-этимологических синонимов, гораздо более насыщенное символическими смыслами, чем то названия корабля, которое Бунин первоначально имел в виду: «Принцесса Ирен».

В 1912 г. вышел в свет роман Г. Гауптмана «Атлантида». Эта книга буквально призывает к сопоставлению с повестью Бунина – если не в генетическом, то в типологическом отношении, хотя, конечно, между двумя текстами существуют и характерные различия[566]. Гауптман повествует о противоположно направленном путешествии: из Европы в Америку, в Нью-Йорк, и обратно. В сюжете романа перемешаны эротические импульсы, духовный кризис, адские морские штормы, кораблекрушение как метафора жизненного пути, мотив смертной участи на фоне жажды развлечений, социальная критика и критика технократического капиталистического общества; однако в финале, в отличие от повести Бунина, с возвращением героя в Старый Свет Европы, для него наступает своего рода воскресение из мертвых. Постоянно упоминаются возмутители спокойствия Европы конца XIX в. Шопенгауэр и Дарвин. Напротив, отсылки к библейским сюжетам менее очевидны, нежели у Бунина. Роман Гауптмана имел большой успех не в последнюю очередь и потому, что он вышел в год гибели «Титаника», а сам писатель стал лауреатом Нобелевской премии в области литературы[567]. Разумеется, Бунин воспринимал Гауптмана как современного ему писателя – он дискутировал с Чеховым о пьесе «Одинокие»[568]. Когда семья господина из Сан-Франциско высаживается на Капри, его дочь охватывает «чувство страшного одиночества на этом чужом, темном острове» (318). Начиная с 1912 г. над романом «Америка» работал и Франц Кафка, но его вводная глава «Кочегар» появилась только в 1913 г. Оставшийся незаконченным роман, вероятно, должен был называться «Пропавший без вести»; в 1927 г. Макс Брод напечатал его под названием «Америка». Вирджиния Вулф в начале 1915 г. опубликовала роман «The Voyage Out»[569] – конечная цель путешествия его героини, Южная Америка, приносит ей смерть. Таким образом, каждая вылазка вовне увенчана открытым финалом.

VIII. Горький: «Корабль солнца»

Во втором акте драмы Горького «Дети солнца» (1905) жена Протасова Елена Николаевна предлагает художнику Вагину следующий сюжет:

‹…› порой мне грезится такое полотно: среди безграничного моря – идет корабль; его жадно обнимают зеленые, гневные волны; а на носу его и у бортов стоят какие-то крепкие, мощные люди… Просто – стоят люди, – все такие открытые, бодрые лица, – и, гордо улыбаясь, смотрят далеко вперед, готовые спокойно погибнуть по пути к своей цели… Вот и вся картина!

И добавляет:

Нужно только, чтоб это были особенные люди, мужественные и гордые, непоколебимые в своих желаниях и – простые, как просто все великое… Такая картина может вызвать у меня чувство гордости за людей ‹…›.

Ее муж Протасов, который «все возится со своей нелепой идеей создать гомункула…» и обладает значащим именем[570], добавляет, что Вагин должен назвать эту картину «К солнцу!», потому что солнце – «источник жизни» для всего живого. Вскоре после этого он воспоет гимн «детям солнца»[571] и в финале драмы возгласит: «Люди должны быть светлыми и яркими… как солнце…». Вагин – который уже давно надеется завоевать любовь Елены – обещает ей написать картину с кораблем, как символом новой надежды. Эта картина должна будет «петь своими красками величественный гимн свободе, красоте…». Однако Елена, разумеется, знающая об истинных чувствах Вагина, предупреждает его библейской заповедью: «Не сотвори себе [из нее] кумира, ни всякого подобия его…».

Пьеса Горького противопоставляет «детей солнца» детям земли (сестра Протасова Лиза говорит: «Я – дочь этой грустной земли»), которые по-прежнему осенены «черными крыльями» зла и окутаны «черной тучей» трагического бытия в несчастье. Утопические эскизные образы «новых людей», словесные и живописные, не в состоянии возобладать (пока?) над эгоизмом и алчностью, слепотой, безумием и насилием. В конце концов, цель человечества в его «плавании по морю житейскому» в пьесе Горького остается гадательной. Кумиры и опасность сотворения новых кумиров подстерегают повсюду. Бунин заостряет эту идею, противопоставляя свой «адский корабль» горьковскому «кораблю солнца».

IX. Библейские ассоциации и пророчества

Предшествующие размышления уже неоднократно приводили нас к библейским источникам образности «Господина из Сан-Франциско», и, соответственно к догмам христианской морали. Ориентация повести на этот моральный кодекс и без того очевидна: уже ее заглавие ассоциативно ориентировано на образ Франциска Ассизского, о котором писал и переведенный Буниным Генри Лонгфелло. Францисканцы – нищенствующие монахи и минориты с их идеалом добродетели, заключающейся в бедности, смирении и целомудрии, – это явная антитеза господину, воплощающему в себе богатство, барскую спесь и алчность. Нищенствующие монахи ходят босиком – господин обут в бальные туфли. Церкви францисканцев как правило расположены в бедных кварталах городов, цвет облачения францисканцев – буро-коричневый, в отличие от дьявольского красного цвета, сопровождающего историю господина. С именем Франциска связано название горы откровения и молитвы, Алверны[572], – не всеразрушающего Везувия. Франциск умирает нагим в своей келье, господин из Сан-Франциско отправляется в могилу в бальном туалете и туфлях. Франциск носит стигматы смертных ран Христа, господин – стигматы напрасно прожитой жизни. На рясе святого в его живописных изображениях всегда присутствует так называемое окошко (Fenestella), сквозь которое видна его рана; корабль «Атлантида» смотрит на океан адскими «огненными глазами» своих окон. Из города святого Франциска в любой момент могут выйти нечестивые антагонисты, способные достигнуть столь же подверженного деконструкции острова Капри.

Ассоциативная память о гибельном пророчестве «Мене, текел, фарес» очевидна и в эпиграфе, который Бунин предпослал своей повести: «Горе тебе, Вавилон, город крепкий!» (Апок. 18)[573]. Апокалипсический каталог пороков заблудшего человечества повторяется в жизненных заблуждениях господина и его окружения: корабль – это грешный Вавилон, его образ пронизан мотивом преисподней, на нем царят заносчивость и поклонение кумиру (ср. рыжеволосый капитан, подобный «идолу» или «языческому богу» – 310, 313, 327), происходит пляска вокруг золотого тельца (ср. мотив «золотых пломб» господина), флирт; технократическая гигантомания ассоциативна Вавилонскому столпотворению и т. д. В Откровении пророка Исайи за пророчеством о стихийных бедствиях следует низвержение преступной гордыни, «поверженной вне гробницы своей» (Ис. 14:19) так что в конце концов оказывается «истреблено имя Вавилона» (Ис. 14:22): «Во веки не помянется племя злодеев» (Ис. 14:20; ср. также: Иов. 18:17). Здесь предречено забвение имени господина из Сан-Франциско и его низвержение во гроб в виде ящика из-под содовой воды.

Мнимость жизни господина проиллюстрирована множеством мотивов, сводящихся к общему смыслу нехватки и обмана. «До этой поры он не жил, а лишь существовал» (308), в смокинге он кажется моложе своего возраста (при этом тугой воротник рубашки и шейная запонка прямо-таки душат его), у него вставные зубы, он страдает подагрой и плоскостопием; развлекающееся общество туристов напудрено и накрашено, как на маскараде; наемная пара танцоров играет влюбленную пару, а Луиджи изображает фальшивую почтительность; вино разбавлено, отвратительная погода опровергает все клише и обманывает ожидания, а «подлинной Италии» (316) отлично ведомы зловоние, плесень и нищета, в отелях же со звучными названиями «Рояль» или «Сплендид» подстерегает смерть[574]; персонал отеля смеется над смертью господина как если бы она была эпизодом карнавальной масленичной комедии (Fastnachtsspiel), гроб доставляет к пристани тележка, влекомая лошадкой, украшенной бубенчиками и султаном из перьев, как на празднике дураков (хотя за этим маскарадом и стоят национальные сицилийские обычаи), а на траурном катафалке – на корабле «Атлантида» – гремит бальная музыка и кружатся танцы посреди глухо шумящего как «погребальная месса» (327) океана. На «Титанике» музыка звучала вплоть до самого его погружения. Петр Бицилли считал, что сильнейшим нравственно-эстетическим импульсом Бунина была «ненависть ко всякой условности, всякой лжи и фальши», и тем самым – апология вечно благого, истинного и прекрасного[575].

Угрожающая дисгармония достигает степени чудовищного. Рыжий капитан-идол – «чудовищной величины» (310), а исполинский вал «Атлантиды» подобен «живому чудовищу» (328). А.Н. Радищев предпослал своему «Путешествию из Петербурга в Москву» эпиграф: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». Повесть Булгакова «Собачье сердце» имеет подзаголовок: «Чудовищная история». Не столько чудовищный, сколько раздражающе-тревожный и зловещий характер имеют сквозные мотивы азиатчины. «Атлантида» предлагает своим пассажирам «восточные бани» (310) и услуги «боев-китайцев, кривоногих подростков» (312), в желтоватом лице господина угадывается «нечто монгольское» (311), путешествующий инкогнито принц – «наследный принц одного азиатского государства»: он узкоглаз и похож на мертвеца (312). В безымянном отеле на Капри раздается звук «китайского гонга» (317). Мы помним также о том, что господин эксплуатировал китайцев, «которых он выписывал к себе на работы целыми тысячами» (308). Так замыкается круг. Африканские ассоциации возникают в связи с образом испанской танцовщицы Кармеллы, которая выглядит «мулаткой» (320). Функции китайских мотивов повести Бунина напоминают о романе Т. Фонтане «Эффи Брист», в котором призрак китайца и грехопадение героини тесно взаимосвязаны. Китайский синдром становится для Эффи чем-то вроде голоса совести. Фонтане тоже использует библейскую символику: образы грешного Вавилона, кумиров и идолопоклонства, дьявола и Страшного Суда[576]. Жуткая бунинская картина современного общества, одержимого безбожным насилием, типологически сопоставима с образом тиранствующего общества в романе Фонтане.

Уже в первой фразе повести Бунина сообщается о том, что господин едет в Старый Свет. В заключительных же фразах текста его труп возвращается «на берега Нового Света» (327). Роскошный лайнер – шедевр технологии – создан «гордыней Нового Человека со старым сердцем». Номинативы цели путешествия и современного человека Бунин выделил прописными буквами, что соответствует соблюдаемой им графической традиции написания сакральных номинативов (Бог и т. п.). В ранних редакциях повести речь шла не только о «гордыне Нового Человека», но и о «гордой Америке»[577]. Акцентуация и противопоставление Старого и Нового как таковых способно вызвать многочисленные ассоциации: можно вспомнить, например, культурно-географическую оппозицию Америка-Европа, можно увидеть намек на социальный статус выскочки-нувориша как «Homo novus»[578], но первая и неизбежная ассоциация – это, конечно, библейская антитеза «ветхого» (старого) и «нового» человека, открытым текстом сформулированная и развитая в посланиях апостола Павла.

В библейской традиции учение апостола Павла о ветхом и новом человеке отмечено соответствующими вводными фразами: «Отложите ветхого человека, ‹…› облекитесь в нового» (Рим. 6; Еф. 4; Кол. 3). Эти фрагменты являются в высшей степени выразительным комментарием к повести Бунина. Павел призывает к тому, чтобы «новый человек», образ и подобие божие, познавший Христа, отложил «ветхого Адама» с его идолослужением, «раздражение и ярость, и гнев, и крик, и злоречие со всякою злобою» (Еф. 4:31). Идолопоклонство «ветхого человека» – это дьявольское наущение (Еф. 4:27). Кто же останется и далее преданным соблазнам земной жизни и будет глух к пророчествам (ср.: Дан. 5), будет низвергнут господним гневом во мрак и погибель. Обновленный человек должен быть – по ту сторону всех национальных и социальных барьеров – только смиренным, подобно Христу:

‹…› нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос (Кол. 3:11).

Здесь мы можем найти объяснение бунинской склонности изобразить в повести своего рода парад многочисленных безымянных представителей всех частей света. Это не имеет ничего общего с «антибуржуазным» или «антиколониальным» пафосом, как пытались утверждать многие исследователи советского времени. В 1915 г., когда Бунин писал «Господина из Сан-Франциско», Первая мировая война набирала свою силу в позиционной войне, воздушных боях и газовых атаках. Безумие безвестной и безымянной смерти царило повсюду.

Живет ли человек в «Новом Свете» Америки или в «Старом Свете» Европы, в Азии или в Африке – это не имеет никакого значения до тех пор, пока он не в состоянии освободиться от «старого сердца». Если ему это не удается, дьяволу легко с ним справиться, и с престола Гибралтарских скал он может спокойно следить за плаванием корабля дураков, каждый пассажир которого – имярек. Бунин выражает опасение, что этот мир не основан на «камне-Петре» и не направляем в безопасную гавань христианской церковью. Надежды этого мира, возможно, уже покоятся в гробу, подобно телу господина из Сан-Франциско в трюме «Атлантиды», поскольку люди слишком часто не находят ведущего к Богу верного пути спасения между Сциллой Ветхого и Харибдой Нового мира (ср.: Мф. 26:28; 1Кор. 11:25). «Возвращение» господина исчерпано чисто географическим аспектом – это не истинное спасение на пути очищения (via purgativa). Стих Горация из оды «К государству»: «О navis, referent in mare te novi fluctus?» (Гораций. Оды. I, 14 – «Корабль, морской волной влечет тебя опять!»[579]) актуален не только по отношению к угрожаемому государству.

Бунин проштудировал не только канонические сакральные тексты разных религий (Библию, Коран, буддистские источники), но и комментарии к ним. Он даже имел дело с известными учеными, такими как Константин фон Тишендорф (1815–1874)[580], один из самых известных в то время комментаторов Нового Завета и первооткрыватель Синайского кодекса.

X. «От вещей к словам»: стиль и композиция

По словам П. Бицилли великая литература развивается на пути «от вещей к словам», а не наоборот[581]. Бунин – непревзойденный тому пример. Изучение вещей непременно должно предшествовать изучению слов. Не эффектное слово как таковое, но непредвзятое наблюдение окружающего мира и его воспроизведение в его взаимозависимостях является первым долгом писателя. Этот метод позволил Бунину превзойти все модернистские течения и в особенности символизм.

Даже если не принимать во внимание такого рода суждения, все же необходимо признать, что Бицилли очень проницательно охарактеризовал творческий метод Бунина. Бунин был превосходным наблюдателем, он обладал несравненной чуткостью к изобилию деталей и ко всему тому, что в видимом и слышимом кажется случайным, но таковым не является; ему были свойственны цепкая память во всем, что касается мира вещей, его контекстов и обитающих в нем людей, а также ясное понимание структур материального, нравственного и социального миров. Писатели Валентин Катаев и Константин Паустовский считали, что Бунин обладает стереоскопическим восприятием мира, а Улла Хан заметила, что Бунин «пишет глазами»[582]. В зрелом и позднем творчестве Бунина регистрация фактов сопровождается сосредоточенностью на самом существенном в плане тематики; при этом порой можно наблюдать известный редукционизм системы и концептов персонажей, который ведет к относительно редкой акцентуации глубокого психологизма и не предполагает изысканности диалога. Господин из Сан-Франциско и его семейство представлены без подробной экспозиции их предшествующей жизни, а их внутренняя жизнь во время путешествия обрисована в технике гравюры на дереве, немногими резкими чертами. Нам неизвестно, что станет с его женой и дочерью после его смерти, они являются чистым стаффажем, фоновыми фигурами, оживляющими вторые планы бунинского полотна. Бунин обходится без излюбленных Толстым и Достоевским продуманных ансамблей, разветвленного действия и подробных эпилогов. Он не любит приемов современной литературы, таких как сложность психодинамики и внутренний монолог, неопределенность перспективы и завуалированные смыслы, энигматическая образность и рафинированная монтажность композиции. От лирика и новеллиста, впрочем, и не следует ожидать ничего подобного. Взамен Бунин обладает несравненным искусством создавать литературу, удерживающуюся на тонкой грани между «сделанным» и «пережитым».

Бунинский нарратив основан на «трезвости, ясности мысли и здравом смысле» классической литературной традиции без «оригинальничанья»[583]. Трезвость, однако, вполне компенсирована редкостным богатством словаря, словосочетаний и изобилием вариантов расположения слов в предложении. Немногие русские писатели обладают таким запасом эпитетов, такой свободой конструкции сложносочиненных и сложноподчиненных предложений, позволяющей Бунину сохранять лирические интонации в восприятии и воспроизведении фактов действительности[584]. Изобразительность бунинской манеры письма всегда сохраняет богатство реальных явлений в их субъективном восприятии, так что бунинские описания как правило отмечены столь же многочисленными, сколь и непринужденными языковыми нюансами, пластической рельефностью и полнотой; они наполнены мыслью, их вещная символика не усложнена до степени загадки.

Разумеется, его тексты насыщены целенаправленными семантическими полями, им далеко не чужды лейтмотивность, перекрестные ретроспективные и перспективные ассоциации, обрамляющие нарратив, аллюзивная антиципация, а также интертекстуальность и отсылки к невербальным искусствам. Как бы ни были важны «вещи», бессмертно только «слово», которое способно претворить пространство предметов в пространство смыслов[585]. Чтобы сохранить свою поэтически-духовную индивидуальность, как считает Бунин, слово должно, прежде всего, быть собственноручно, а не механическим способом записано[586]. От одного-единственного слова может исходить «призывный звук», который становится началом творческого процесса; при этом автору совершенно необязательно иметь в голове уже «готовую фабулу»[587]. Особенно в повести «Господин из Сан-Франциско», при всей своей ориентации на «вещи», Бунин предстает как poeta doctus, поэт-ученый с изощренным языком и синкретическим стилем, обманчивая простота и денотативность которого, как у Чехова, неизменно обладает огромным коннотативным полем. В этом языковом и аллюзионном многообразии заключена главная причина сложности его текстов для перевода.

К разряду «вещей» относится не только мир людей и предметов, но и типология композиции. Хотя нарратив повести выглядит линеарным, он все же замкнут в кольцевую рамку повторяющихся мотивов и сюжетных эпизодов, приобретая таким образом круговой ход. Линеарность подчеркнута новеллистически-драматичной конструкцией, сообщающей по видимости нерасчлененному тексту внутреннюю структурированность. Подобно пятиактной драме, повесть Бунина складывается из пяти сюжетных элементов: выезд и прибытие в Неаполь – это экспозиция, содержащая первые мортальные симптомы; разочаровывающее пребывание в Неаполе и роковой переезд на Капри как своего рода завязка и развертывание интриги, направленной против исполненных жажды жизни ожиданий господина; затем кульминационный четвертый акт – приезд на Капри и перипетия инфаркта; наконец, катастрофическое возвращение, подобное нисхождению в Аид, сопровождаемое окончательной утратой наружного достоинства. Целенаправленное развитие трагедийного сюжета пути к смерти соответствует классической архитектонике драмы. Кольцевые мотивы (тот же самый корабль «Атлантида», неизменно гибельные перемены погоды, адские мотивы, капитан-идол, наемная пара танцоров и т. п.) отсылают к атектоническим элементам и подчеркивают вечный круговорот navigationes vitae, плавания по морю житейскому, ведущего к кораблекрушению отдельной жизни. Частная судьба конечна, судьба рода человеческого длится. Над обеими тяготеет проклятие заката в безымянной неизвестности – пирамидальная и кольцевая конструкции накладываются друг на друга.

XI. Предельность мышления: между ухмылкой и ужасом?

Повесть Бунина «Господин из Сан-Франциско» можно интерпретировать как отдельно взятый текст. Это – путь многих постоянно появляющихся исследований ее поэтики и проблематики. Однако дополнительные возможности ее понимания возникают в том случае, когда к исследованию привлекаются ее претексты и контекст ее бытования в литературном процессе. Это – цель настоящей статьи, которая открывает выпущенное к столетнему юбилею повести Бунина издание: Ivan. A. Bunins «Gospodin iz San-Francisko». Text – Kontext – Interpretation (1915–2015) / Hg. M. Böhmig, P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2016, вдохновленное мыслью самого писателя, который сформулировал задачу художника слова следующим образом:

Чем они [писатели] должны обладать? Способностью особенно сильно чувствовать не только свое время, но и чужое, не только свою страну, но и другие, не только себя самого, но и прочих людей[588].

Бунин сказал однажды Валентину Катаеву, что он хочет быть «сверхнациональным» поэтом со «свободной мировой, общечеловеческой душой», и поэтому он особенно тщательно трудился над повестью «Господин из Сан-Франциско»[589]. В наброске 1921 г. он, кроме того, заметил: «Я весь век под страшным знаком смерти, я несказанно боюсь ее»[590].

Представление о том, что каждой человеческой судьбе угрожает неизбежная смерть, а на жизненном пути невозможно найти своевременный достойный выход, имеет экзистенциальный характер: «Глупец стоит – и ждет ответа!», как гласит процитированный выше итог Гейне, предвосхищающий торжество абсурда у Камю или Сартра. Подобно большому или маленькому судну, которым океанские волны играют по своей прихоти, человек постоянно чувствует себя покинутым перед лицом немого мира. Грозные сценарии такого рода бесконечно далеки от океанских приливов так называемой жизненной философии того времени.

Мортальная моралистика предлагает бесчисленные формулы выражения этого чувства: media vita in morte sumus (полжизни в смерти мы; григорианский хорал), mors certa hora incerta (смерть неизбежна, час не определен), vita somnium breve (жизнь – краткий сон; ср. одноименную картину Бёклина), et respice finem ([что бы ты ни делал, делай разумно] и предусматривай конец – усеченное лат. quidquid agis prudenter agas et respice finem) и т. п. Пиликающая на своей скрипочке смерть – наш ухмыляющийся спутник по жизни, но люди продолжают уверенно играть свою роль: «Wir spielen weiter» (букв.: «Мы играем дальше»[591]) – гласит связанное с островом Капри стихотворение Рильке «Todes-Erfahrung»[592]. Когда господин из Сан-Франциско отправляется в каприйский отель, он шествует по «маленькой, точно оперной площади», «как по сцене» (317). В отеле он, «задрав ноги» (311), разыгрывает из себя небрежно-светского человека, но агонизируя он «задирает ковер каблуками» (321) своих бальных туфель. Сразу вслед за этим бормочущий попугай пытается заснуть в клетке «с нелепо задранной ‹…› лапой» (322). Повторяющийся глагол «задрать/задирать» встречается в русской идиоме «задрать нос», которой соответствует немецкая «hochnäsig sein» (быть высокомерным). Здесь стоит вспомнить и грубоватый народный эвфемизм, обозначающий смерть: «сыграть в ящик»; смерть – это тоже игра. Назначенный господину его насмешливой судьбой гроб описан в повести как «длинный ящик» из-под содовой воды (323, 324).

Смятение Рильке перед лицом смерти на фоне сказочно-прекрасной каприйской природы ощутимо и в повести Бунина. В этой ситуации та же двусмысленность, которая характеризует знаменитое «Et in Arcadia ego»: может ли человек, несмотря на всю свою скоротечность, все же побывать обитателем Аркадии, или за личным местоимением «ego» скрывается вездесущая смерть?[593] В программу развлечений туристов в Монте-Карло входит достойное сожаления удовольствие «стрельбы в голубей, которые очень красиво взвиваются из садков над изумрудным газоном, на фоне моря цвета незабудок, и тотчас же стукаются белыми комочками о землю» (309). То и дело описываемые в повести Бунина красоты природы насквозь пронизаны мотивом голубизны: голубое море, голубое небо, голубые звезды, голубые горы поневоле вызывают ассоциацию с символом томления по не существующему в действительности идеалу – «голубым цветком». «Голубой цветок» и «Лазурный (Голубой) грот» – это надежда на счастье. А погоня за «Голубой лентой»[594] послужила причиной гибели многих кораблей.

И для господина из Сан-Франциско сновидение и действительность случайно расплываются самым странным и тревожным образом (318). Действительно и то, что черты лица господина сразу после наступления смерти «стали утончаться, светлеть» (323). В других редакциях текста повести было добавлено, что эта красота «уже давно подобала ему»[595]. Несет ли смерть избавление от земных тягот и заблуждений? Является ли смерть актом справедливости природы? Дарует ли смерть конечное равноправие и достоинство всем смертным? Как замечает повествователь в своих отдельных наблюдениях, мир природы и мир людей может вести себя перед лицом смерти вполне беззаботно (324, 325). В повести дважды упоминаются жители Абруццких гор, наивно и смиренно-радостно поющие хвалу Деве Марии и прекрасной природе (315, 326). Богоматерь для них – «непорочная заступница всех страждущих в этом злом и прекрасном мире» (326). Однако в то же время образу господина сопутствуют образы «старой пальмы» (321) и «чахлого банана» (324), а неаполитанские музеи, им осматриваемые, «мертвенно-чисты», в интерьерах же «холодных, пахнущих воском церквей» акцентированы «скользкие гробовые плиты», «огромная пустота» и «чье-нибудь “Снятие со креста”» (314).

В планы развлекательного путешествия господина входило посещение Рима на Страстной неделе – чтобы «слушать там Miserere» (309). Нет в мире абсолютной уверенности, и современной критике достоверно известно, что прекрасная наивность может обладать не только сильными, но примитивными эмоциями, но и полной индифферентностью. Рассказ Густава Херлинга «Остров», посвященный Капри и напоминающий новеллу П. Хейзе «L’Arrabbiata» (1855), демонстрирует аналогичную амбивалентность смыслов[596]. Капри – это своего рода зал ожидания для транзитных пассажиров, идеальное переходное пространство между красотой и ужасом, вечностью и смертью, посю- и потусторонним мирами. Когда очертания острова расплываются в туманной дымке, возникает вопрос, существовал ли он когда-нибудь вообще (315)? Смерть не подлежит локализации в пространстве, для нее не существуют понятия «где-нибудь» и «нигде».

Мрачность Бунина неизмеримо далека от горьковского так называемого гимна человеку в пьесе «На дне» (1902): «Чело-век! Это – великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека! Не жалеть…»[597]. Подобную прямо-таки жизнеутверждающую эмфатику горьковского антропоцентризма Бунин разделить не способен. В «Господине из Сан-Франциско» отвергнута даже чеховская вера в будущее, позволяющая надеяться на лучшую жизнь через сотни лет. Этой инфинитивности Бунин противопоставляет финитивность «потерянного времени» с летальным исходом, замкнутое действие и замкнутые пространства (ящик из-под содовой воды, гроб, трюм…), которым ведома лишь конечная непреложность[598]. Здесь-то и обнаруживает себя не столько возможность открытого будущего, сколько ригористичное предельное мышление. Скорее это похоже на вопрос Толстого «Много ли человеку земли нужно»?[599] и, соответственно, на евангельское порицание, гласящее: «Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?» (Мф. 6:27; Лк. 12:25)[600]. Если человек не живет более sub gratia, под сенью милости Божией, ему не помогут никакие путешествия в новые миры или города. Неаполь (Nea-polis – новый город) – это совсем не Новый Иерусалим.

Все радостное в повести Бунина или оттеснено на периферию сюжета, или рисуется в двойном освещении, в том числе непредсказуемая и даже в своем блеске равнодушная природа[601]: даже ее яркие красный и голубой цвета отнюдь не гарантируют счастья. Четыре элемента природы – вода, земля, огонь, воздух – вездесущи в повести Бунина, но это может быть только свидетельством их абсолютного преобладания над эфемерностью человека в его земной скорбной юдоли. Возможно, это одно из свидетельств знакомства Бунина с буддизмом. Здесь нет даже суверенной гуманной иронии Томаса Манна, заметившего в своем этюде о Чехове, что все истины здешней жизни ироничны от природы. Хихиканье гримасничающего Луиджи, который пускает вслед умершему господину свое язвительное напутствие «partenza!» (324) не имеет ничего общего с такой иронией. Не случайно исследователи творчества Бунина периодически вспоминают имена Шопенгауэра и Освальда Шпенглера[602]. Для Шопенгауэра бытие – это путь к «неизбежному и непоправимому кораблекрушению», а человек – только капля в море. В конце концов, каждый индивид искупает не столько свои частные грехи, сколько изначальный первородный грех, так что ни один литературный герой не может претендовать на «поэтическую справедливость»[603]. Ни Шопенгауэр, ни Бунин не могут представить себе Сизифа счастливым человеком. Юрий Мальцев, соответственно, называет «отчаяние» «истинным героем» бунинской повести[604]. Воспользовавшись метким каламбуром Карлхайнца Штирле, мы можем сказать, что Бунин подобно Данте предпринял герменаутическую разведку в «великом море бытия» («gran mar dell’essere»: Данте, «Рай», ст. 115), но не нашел рая в «великом море смыслов»[605].

Безымянный герой Бунина бесцельно и недостойно промахнулся, не достигнув гавани, отвечающей возрастным условиям, – после долгого плавания по морю житейскому он не нашел покоя в тихой гавани смерти-освободительницы (ср.: Цицерон, «De senectute (Cato maior)», XIX[606]).

Повесть Бунина предлагает своего рода фундаментальный контрпроект, противопоставленный модернистским экспериментальным формам и пристрастию к патологическим феноменам в игровой эстетике «прекрасной эпохи» декаданса на рубеже XIX–XX вв.[607] Благодаря тому, что Бунин сериально воспринял тематические спектры традиции «Memento mori» и свел их воедино в синкретическом, по его собственному выражению, «симфонизме»[608], его повесть «Господин из Сан-Франциско» стала почти единственным в своем роде произведением, обладающим собственной мощной энергией и способностью жить во времени независимо от его течения.

Часть II. Творчество И.А. Гончарова

Замечания о рецепции Гончарова в немецкоязычных странах[609]

До сегодняшнего дня отсутствуют серьезные исследования о рецепции и влиянии творчества Ивана Гончарова в немецкоязычных странах. Следует оговорить, что свидетельств этой рецепции было относительно немного, но тем не менее отсутствие широкого внешнего резонанса не могло быть основной причиной этого дефицита. Причины следует искать, скорее, в ранней немецкой критике творчества Гончарова, в тех проблемах, которые сложились в ней во второй половине XIX в. и которые довольно долго сохраняли свое влияние и на критику последующего времени. В этой ранней критике часто повторяются следующие положения:

1) Тургенев, Достоевский, Толстой, а позже и Чехов являются более значительными авторами, чем Гончаров;

2) Гончаров написал одно-единственное, достойное внимания и, пожалуй, даже оригинальное произведение, а именно роман «Обломов»;

3) однако этот роман не обладает вообще или обладает слишком малой общей, универсальной значимостью, поскольку он очень тесно связан с особенностями описываемой эпохи в России;

4) эти типичные черты времени характерны только для России, но никак не для Европы;

5) однако это типично русское можно найти и у других, более крупных русских авторов;

6) в выборе материала Гончаров «старомоден» и «консервативен».

Другими словами, Гончаров воспринимался многими немецкими критиками вплоть до начала XX в. как второстепенный автор. Похожие мнения можно было найти и в переводах русской критической литературы (Веселовский, Кропоткин и др.). На переднем плане стояла могучая тройка в составе Тургенева, Достоевского и Толстого. К тому же ранние немецкие оценки Гончарова – и особенно его романа «Обломов» – представляли собой явные избитые клише. Так, например, считалось, что Обломов обладает только «атрофированными душевными силами» («atrophierte Seelenkräfte»), что он воплощает в себе «сонную апатию и лень» («schläfrige Apathie und Faulheit»)[610] и даже является олицетворением «лености русских» («Trägheit der Russen») и «характеристикой нашего восточного соседа» («Charakteristik unserer östlichen Nachbarn») вообще[611]. Обломов, говорилось дальше, живет «за счет труда рабов» («auf Kosten von Sklavenarbeit»), в его лице торжествует «старый принцип пассивности» («alte Prinzip der Passivität»)[612], он представляет собой «великолепный экземпляр национальной славянской инертности» («Prachtexemplar nationaler, slavischer Indolenz») в широком смысле[613] и «живое воплощение национального русского порока» («lebendige Verkörperung des russischen Nationallasters»)[614]. Помимо того выражалось мнение, что роман «Обломов» может быть по-настоящему понят и оценен только в России и только русскими читателями, поскольку каждый русский несет «болезнь Обломова в собственной крови» («Oblomoffs Krankheit im eigenen Blute»)[615]. Потому-то слово «обломовщина» сразу же было воспринято русским языком и включено в его словарный состав[616].

Усилению клише, касавшихся Обломова, способствовали и специфические суждения о Штольце. Андрей Штольц, говорилось в критических работах, был задуман Гончаровым как типичный немец, олицетворяющий целеустремленность, энергию, этику труда и практическую жизнь[617]. Будучи воплощением чувства долга и активности, Штольц является ведущей фигурой для Обломова и тем самым для всей России[618]. Известный историк литературы Ойген Цабель даже пишет: «Штольц является восхвалением немецкого прилежания, типом, сотворением которого Гончаров на все времена заслужил нашу [немцев] благодарность» («Stolz ist die Verherrlichung deutschen Fleißes, ein Typus, mit dessen Schöpfung sich Gontsharow für alle Zeiten unseren [deutschen] Dank erworben hat»)[619].

Наряду с этими положительными отзывами были и характеристики негативного плана. В них Штольц изображается как «беспокойный деловой человек» (Рейнгольдт) или как «постоянно обогащающийся капиталист» (Веселовский), в котором иногда проглядывают черты мещанина, лишенного душевной теплоты. В немецком переводе сочинения Петра Кропоткина «Идеалы и действительность в русской литературе» говорилось: «Однако этот Штольц является скорее символом интеллигентной активности, чем живым человеком. Он сконструирован, и я опускаю его»[620]. В немецком издании истории литературы Александра Веселовского образ Штольца оценен как «неудачный» (120). В более позднее время Штольца в Германии иногда сравнивали даже со Стахановым.

Большинство критиков называет Штольца «немцем», только немногие из них называют его корректно «полунемцем». Нигде подробно не рассматривается тот факт, что у Штольца кроме отца-немца, уже 20 лет счастливо живущего в России, есть и русская мать, что его родным языком является русский, и что он исповедует русское православие. Чаще всего остается без всякого внимания, что Гончаров в образе Штольца хотел изобразить как раз не стопроцентного немца, а именно некий симбиоз из якобы лучших черт, присущих немцам и русским. И этот основной недостаток практически всех интерпретаций сохраняется, как мы еще увидим, вплоть до наших дней. Как в научных, так и в литературно-критических работах концепция синтеза, заложенная в образе Штольца, учитывается все еще недостаточно, а иногда просто игнорируется.

Невыгодным для более положительного признания в Германии создателя «Обломова» оказалось и то обстоятельство, что в ранних немецкоязычных монографиях, посвященных истории русской литературы, имя Гончарова иногда или просто отсутствовало (Хонеггер, 1880), или упоминалось лишь вскользь (Висковатов, 1886), да и то в обзорных главах, наряду с прочими темами и именами (Галлер, Элиасберг, Лутер, Арсениев и др.)[621]. И вообще, Гончаров часто фигурировал только в сравнении с другими русскими писателями, поскольку бытовало мнение, что он недостаточно самобытен и оригинален. Еще в 1920-е годы в пособии по истории литературы одного немецкого ученого можно было прочитать, что Гончаров предлагает «те же самые выводы и тот же самый результат, что и Тургенев»[622]. И конечно, Гончаров в течение многих десятилетий находился в тени той всеобщей эйфории вокруг имени и творчества Достоевского, которая долгое время царила в Германии.

Несомненно, можно найти исследования русской литературы, в которых содержатся и доброжелательные, а иногда даже в высшей степени похвальные отзывы о Гончарове. Однако они появились либо относительно поздно, либо это были абсолютно несенсационные, лишенные эффективности краткие высказывания, содержание которых ограничивалось оценкой эпической широты, жанровой живописи и психологической глубины творчества Гончарова. Правда, жанровая живопись Гончарова тут же подвергалась критике, утверждалось, что она представляет собой «победу повседневности над идеалом»[623], или что она описывает «банальность повседневной жизни»[624]. Монографические исследования творчества Гончарова в виде отдельных книг – в отличие от исследований по творчеству Тургенева, Достоевского и Толстого – появились только после Второй мировой войны.

Неутешительную картину представляют собой переводы Гончарова на немецкий язык. Правда, важнейшие его произведения были переведены уже в XIX в., однако эти переводы были плохими и к тому же иногда неполными, сокращенными. Один из тогдашних критиков констатировал, что даже перевод «Обломова» «не в состоянии оказать воздействия на наших читателей»[625]. К сожалению, и более современные переводы изобилуют ошибками, а многое еще вообще не переведено, как, например, письма и эссе Гончарова. Надо признаться, что я вижу здесь упущение не только немецких издателей, но и немецкой русистики в целом.

Таким образом, в глазах немецких читателей, в особенности любителей русской литературы, имя Гончарова стояло как бы во втором ряду имен русских литераторов. Кроме того, мнения о его творчестве были разными и противоречивыми. Такие корифеи немецкой литературы как Герхард Гауптман, Райнер Мария Рильке, Герман Гессе и Томас Манн, которым мы обязаны многочисленными хвалебными отзывами о творчестве классиков русской литературы, также не оставили сколько-нибудь примечательных свидетельств их отношения к Гончарову. В ранних немецких антологиях русской литературы мы напрасно будем искать имя Гончарова, в то время как в них представлены: Пушкин и Гоголь, Тургенев и Достоевский, Толстой и Чехов, и даже Горький[626].

Выше я уже указывал на то, по какой причине Гончарову на протяжении многих десятилетий не удавалось достигнуть популярности Тургенева или Достоевского. Сейчас мне хотелось бы добавить к этому еще один момент. Появление первых переводов Гончарова на немецкий язык совпало по времени с так называемым периодом грюндерства (Gründerjahre) в Германии. Победа над Францией в 1871 г., растущее ошеломляющими темпами предпринимательство, мобильность и социальное превосходство буржуазии способствовали развитию в Германии тех идеалов, которые воплощал в себе полунемец и бюргер Штольц, а не русский дворянин Обломов. Динамически ориентированная немецкая общественность не могла ни понять, ни принять пассивных и ограничительных жизненных принципов Обломова. Соответственно, и в литературной критике герой Гончарова – в унисон с осуждающими определениями Ленина – назывался пережитком, фигурой регресса, которая уже для эпохи реформ Александра II была чужеродной. Фигура Обломова просто не вписывалась в бисмарковское время, а с началом Первой мировой войны и Октябрьской революцией немецко-русские отношения стали еще более сложными. И потому в культурной и литературной жизни Германии на протяжении почти целого века так и не сложилось представления о том, что Гончаров относится к числу самых великих русских писателей и тем самым принадлежит мировой литературе.

Только в последние 30 лет стало заметно оживление рецепции Гончарова в Германии. В первую очередь это было связано с расширением немецкой славистики, т. е. того места, которое занимали славистические исследования в общем литературоведении. Правда, в центре научного интереса находится – как и раньше – творчество Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Толстого и Чехова, и на немецком языке все еще не имеется фундаментального исследования жизни и творчества Гончарова. Но все же можно указать на довольно значительное число статей, диссертации и небольшие монографии по теме, а также два сборника научных трудов, вышедших под моей редакцией[627]. Больше стало и переводов, и статей научно-популярного характера в массовой печати. Однако положение дел в Германии – как в плане научных исследований, так и в издательской области – оставляет желать много лучшего.

Более радостным является следующее: сценарий «Обломова» привлек к себе внимание различных немецкоязычных авторов, которые разрабатывают тему этого главного произведения Гончарова в своих романах или пьесах, актуализируют ее, делают попытки собственных трансформаций. Говоря иначе, роман «Обломов» стал претекстом (исходным текстом) для произведений современной немецкоязычной литературы.

Ниже мне хотелось бы коротко остановиться на некоторых из этих трансформаций.

В 1970-е годы во Франкфурте-на-Майне вышел небольшой роман швейцарского автора Пауля Низона под лапидарным заглавием «Штольц». Этот роман на современную тему описывает короткий жизненный путь студента Ивана Штольца, который из-за духовного и морального обнищания и пассивности должен умереть преждевременной смертью. Правда, у Ивана Штольца есть жизненные планы, но он, так же как и Обломов, не в состоянии осуществить их из-за недостатка движущих сил. Он пассивен и лишен творческого начала, им владеет «Willenlosigkeit» (безволие)[628]. В нем доминирует принцип фрагментарности: «Все вокруг него лежало отдельными частями, он сам состоял из отдельных, еще не соединенных воедино обломков» (66). Здесь видна однозначная связь с говорящей фамилией Обломова. Отказ Ивана Штольца от активной жизни обозначается – как и в романе «Обломов» – желанием «nicht geweckt zu werden» (не быть разбуженным) (192) и состоянием «Verlöschen» (погасания, угасания) (11). Как и у Гончарова, здесь также присутствует обратная сила, действующая временами динамизирующим образом, и вводящий в заблуждение образ некоего «другого», однако обе эти корректирующие силы не могут предотвратить конца. Так же как для молодого Обломова овраг представлял собой непреодолимую границу, так и Штольц Низона не может превозмочь себя и переступить границу леса.

Пауль Низон знает Гончарова, и он неоднократно высказывал свои суждения о романе «Обломов». Низон называет Обломова «Tagträumer» (мечтателем, грезящим наяву), который не желает становиться взрослым и остается «ein Fremdling im Leben» (чужаком в жизни). Он считает, что достижение «целостности» героем Гончарова возможно только в «коконе» мечтаний (мечтательства), но не в реальности (реальной жизни). Соответственно, и его собственный герой – Иван Штольц – является «потомком Обломова» («ein Abkömmling Oblomows») (66).

Роман «Штольц» вызвал в свое время значительный интерес у немецких читателей и немецкоязычной критики. Прежде всего, молодые читатели воспринимали его как зеркало своего поколения – поколения, которое все сильнее начало выражать свое неприятие суеты и неудержимых темпов экономического бума в Германии. Молодые люди чувствовали, что все более возрастающая интенсивность их трудовой деятельности, мысли о необходимости постоянного продвижения вверх по служебной лестнице часто превосходили их реальные способности и умения, и, соответственно, возрастал интерес к более спокойному, бесстрастному и, если можно так сказать, пассивно-оборонительному образу жизни. Поскольку стиль Низона отличается трезвостью и реалистичностью, его текст был легко понятен и доступен в языковом плане. Тем не менее немецкие критики не заметили, что между «Штольцем» Низона и гончаровским «Обломовым» существует прямая связь.

Спустя несколько лет после романа Низона вышел в свет другой короткий роман, выдержанный в обломовских традициях, а именно, роман Уве Грюнинга «Auf der Wyborger Seite» («На Выборгской стороне»). Уже заглавие книги, а также две вступительные цитаты из «Обломова» в качестве эпиграфа свидетельствуют об очевидной связи между этими произведениями. Автор многочисленных переводов и эссе, Уве Грюнинг, хорошо разбирается в русской литературе[629].

В романе «На Выборгской стороне» в ситуативном контексте бывшей ГДР разрабатывается история несчастной любви Обломова и Ольги. Грюнинг показывает нам немецкого Обломова 1970-х годов, который уступает своей возлюбленной в плане активности, энергичности, инициативности и решительности, и который, в конце концов, расстается с ней, хотя она пошла ради него на развод. Перипетии их отношений сопровождаются многочисленными цитатами и мотивами из «Обломова». Речь идет при этом об оппозиции vita activa и vita contemplativa, и роман Грюнинга можно было бы интерпретировать как апологию последней. Текст романа заканчивается утверждением, что свобода «остаться», т. е. не измениться, важнее, чем свобода уйти. Грюнинг считает, что в попытке ухода слишком много «vergebliche Investitionen an Gefühl, ohnmächtiger Erkenntnis, Gleichgültigkeit und Leiden» (131) («напрасных упований на чувство, бессильного знания, равнодушия и страдания»). Уве Грюнинг является автором, который исповедует христианскую этику, и можно сказать, что за процитированным выше высказыванием стоит не только обломовский идеал покоя и «поэтической жизни», но и библейская «суета сует»[630].

Вышедший шесть лет назад роман прозаика и кинорежиссера Гюнтера Рюккера «Otto Blomow» («Отто Бломов») представляет собой текст совершенно иного характера. В книге рассказывается об одном молодом немце, который после войны, вернувшись из плена, вероятно, из Советского Союза, и попав в Лейпциг, вырабатывает для себя определенные приемы выживания. Эти приемы основываются, наряду с прочим, на том, что по известным причинам в послевоенное время было больше женщин, чем мужчин, и женщины – как говорится в тексте – «hungrig auf Männerfleisch waren» (изголодались по мужской плоти) (108). Пользуясь этим, Отто Бломов переходит от одной женщины к другой, с одной квартиры на другую и с одного дивана на другой. Примечателен подзаголовок романа: «Geschichte eines Untermieters» («История одного квартиранта»). Ангелом-хранителем автора и его героя является Боккаччо, автор знаменитого «Декамерона».

Для изображения похождений своего героя Рюккер выбирает форму приключенческого и плутовского романа. Отто Бломов является, если можно так сказать, квартирантом у жизни, симпатичным, но праздным и ленивым эгоистом и лентяем, который способен на большие достижения только в постели. Он не лишен талантов и дарований, он образован и начитан, однако его жизненных сил не хватает на последовательные действия и долгую любовь. С удивительной быстротой он постигает следующую истину: благодаря гибкости, интуитивной реакции на определенные ситуации с позиций донжуана, а также ироничному подходу к жизни можно прожить ее намного комфортабельнее, чем соблюдая установленные, считающиеся нормой нравственные принципы. Блестящий стиль, богатая лексика, красочное описание эпизодов превращают чтение этой книги в настоящее наслаждение. Тем не менее литературная критика Германии практически не обратила внимания на роман Рюккера.

Одновременно в тексте, если рассматривать время протекания действия, содержится двойная провокация. Во-первых, в послевоенной немецкой литературе, как правило, разрабатывались такие серьезные и трагические темы как смерть и выживание, вина и искупление, верность и измена в любви. В произведениях, повествующих о проблематике возвращения немцев из плена или женщин, разбирающих руины, оставленные войной, по понятным причинам не было места для фривольной эротики и игривой иронии плутовского романа. Во-вторых, то же самое можно сказать о так называемой социалистической морали бывшей ГДР, которая требовала изображения благородных образов коммунистического активиста и примерного труженика, а не аполитичного бездельника, девизом которого является не «Слава труду!», а «Слава постели!». Отто Бломов, читающий Шопенгауэра вместо Гегеля или Маркса, не связывающий себя какими-либо обязательствами, а наслаждающийся прелестями сладкой жизни, посещающий своих многочисленных любовниц вместо партийных собраний, представляет собой антипод положительного социалистического героя. Не случайно, что подобный роман мог появиться только после того, как перестала существовать ГДР. Вместе с тем примечательно, что Гюнтер Рюккер играет не только с основными принципами послевоенной немецкой литературы, но и с материалом гончаровского «Обломова». «Отто Бломов» – это роман, который, с одной стороны, обновляет старые традиции плутовского романа, однако, с другой – он ставит с ног на голову задачи литературы по преодолению последствий войны. И для того чтобы постигнуть это, не надо знать русского Обломова. Однако тот, кто читает роман Рюккера, постоянно имея перед глазами в качестве претекста текст «Обломова», тот выигрывает как бы вдвойне.

Так выглядит рецепция «Обломова» и преломление этого романа Гончарова в романах немецкоязычных авторов. Наряду с этим аспектом есть и другая область рецепции творчества Гончарова, представляющая определенный интерес. Два немецких драматурга создали инсценировки по мотивам романа Гончарова: это один из известных в Германии современных авторов Франц Ксавер Крётц (род. 1946), а также менее известный и еще довольно молодой драматург Йорг Михаэль Кёрбль (род. 1950). Как в сценической версии Крётца, так и в пьесе Кёрбля, появившейся в 1996 г., действие перенесено в наши дни. Оба драматурга, однозначно стоящие на принципах режиссерского театра с его трансформациями и модернистскими устремлениями, весьма вольно обращаются с текстом Гончарова. Рамки небольшой по объему статьи не позволяют мне подробно остановиться на этих двух пьесах.

Перехожу к заключительной части моей статьи. Я надеюсь, что мне удалось показать, как много еще предстоит сделать гончароведению в немецкоязычных странах. Важнейшими задачами при этом, на мой взгляд, являются следующие:

1) необходимо исправить ошибки в имеющихся переводах романов Гончарова или заменить последние абсолютно новыми переводами;

2) все документально-публицистические тексты Гончарова, в первую очередь его эссе и письма, должны быть переведены на немецкий язык и опубликованы;

3) необходимо проведение более интенсивных научных исследований. Давно уже пора издать монографию о жизни и творчестве Гончарова, а также в рамках серьезного и подробного исследования рассмотреть особенности рецепции его произведений в немецкоязычных странах. В последнем должна быть учтена и проблематика книжных иллюстраций (среди них и комиксов!) и других форм представления героев Гончарова в изобразительном искусстве[631].

Только после того, как будут выполнены хотя бы некоторые из этих условий, Гончаров и его «Обломов» смогут вырваться из плена устоявшихся клише, снижающих истинную ценность писателя и его главного героя.

«Новые темы» в старом «Обломове»

Великим романам XIX в. периодически предъявляются упреки в том, что они «не новы» по своим структуре, составу персонажей и тематике, как будто «новизна» является приоритетным свойством высокого искусства. Там, где рекламируется авангард, все предшествующее автоматически получает статус арьергарда. Все, что осталось сзади на каждой полосе обгона, немедленно клеймится как якобы «устаревшее». Иногда и роман И.А. Гончарова «Обломов» считается «устаревшим», и, значит, «скучным». Действительно, реалистическая манера повествования с ее широкой и ясной типизацией, недвусмысленной вещно-временнóй символикой, классически простой архитектоникой и аукториальной подачей смыслов, которые дополнительно могут быть уточнены по переписке и статьям Гончарова, далека от экспериментального и «инновационного» искусства открытых романных построений. Тем не менее роман «Обломов» способен предъявить своему исследователю целый ряд проблем, которые начиная с XX в. и до последнего времени являются излюбленными темами научного дискурса. Вот лишь несколько скромных наблюдений.

I. Об-Ломов – современный «лишний человек»?

В русских былинах встречается говорящее имя героя «Ломов» («ломающий»). Это весьма показательное имя собственное, которое содержит в себе и обобщающий характерологический потенциал, временами всплывает и позже в русских художественных текстах. Например, в чеховском фарсе «Предложение» (1889) действующим лицом является «упитанный» помещик Иван Васильевич Ломов, неотесанный и бестактный «сердцеед», который, сообразно с законами жанра, представлен как гипертрофированно-одномерное существо[632].

Из этого факта следует вывод: имевшие место попытки этимологизации фамилии «Обломов» на основе слова «облый» (круглый, мягкий, приятный), скорее всего, несостоятельны[633]. Подобные интерпретации преследуют апологетическую цель изготовления из Обломова чего-то вроде «положительного» (во всяком случае, симпатичного) героя. Об-Ломов, человек-обломок – это некая противоположность Ломова, который делает обломки из других людей. Люди-обломки способны вызвать сочувствие (sym-pathia[634]), ведущее к благосклонности, и тем вернее, если они – как и Обломов – достойны любви и обладают значительным проективным потенциалом. Психологи в таких случаях прибегают к понятию «инфантильный архетип».

Однако в образе Обломова доминирует мотив обломка. Рассудительный интерпретатор поместил бы этот образ между двумя крайностями: ретроспективная руина (нечто, бывшее целым) и перспективный эскиз (нечто еще не законченное). Оба варианта удовлетворяют фигуре pars-pro-toto. Как правило, фрагменты и осколки несут в себе как представление, так и субстанцию раздробленности, сломанности и дефектности – наподобие торса античной статуи. Слово «облом» и, соответственно, «обломок» в русском жаргонном или матерном языке может иметь значение не только «грубый, неуклюжий человек», но и «вяло-депрессивная бездарность» (также и в сексуальном отношении) и «неуспех». Душевнобольные или внутренне надломленные пациенты психиатров тоже именуются окказиональным термином «обломки»[635].

Является ли подобное осколочное существо «лишним человеком» (если использовать это определение как литературоведческий термин)? Обломов – один из главных представителей когорты русских «лишних людей», как определил этот тип Тургенев в своем рассказе 1850 г. «Дневник лишнего человека». Галерея «лишних людей» создана всей русской литературой XIX в. от Пушкина до Чехова (этот последний опубликовал в 1886 г. рассказ «Лишние люди»[636]). К числу характеристик, которые Обломов получает от автора и персонажей, а также дает сам себе, относятся: «ненужный», «праздный» и «мертвый человек».

Хотя литературный тип homo superfluus (лишний человек) не является ни библейским, ни общекультурным, он всегда в той или иной степени существовал в литературе. Роман «Обломов» может быть прочитан как своего рода ламентация по поводу всех враждебных просвещению жизненных явлений вообще и их русской разновидности – «обломовщины» – в частности. В современном мире традиционные ценности и общественный строй размываются все больше и больше: это ведет к возникновению типологического – фрагментаристского и «безродного» – литературного персонажа. Исчезновение centra securitatis[637] обусловливает недостаточность самоопределения, сопровождаемую изнуряющим страхом перед возможностью выпадения из общества и участью «лишнего» человека. Где мое место в обществе? Этот фундаментальный вопрос, чреватый многими сомнениями, ставили все русские писатели, начиная с Гоголя. Как заметил Томас Манн, размышляя именно о Гоголе, русская литература XIX в. с самого начала была подготовкой к модернизму[638].

В современной немецкоязычной литературе периодически появляются тексты, в заглавиях которых встречается понятие «лишний». Я назову только произведения Лены Крист (1881–1920) «Воспоминания лишней» (Lena Christ, «Erinnerungen einer Überflüssigen», 1912), Мелы Хартвиг (1893–1967) «Лишний ли я человек?» (Mela Hartwig, «Bin ich ein überflüssiger Mensch?», 1930–1931) и Габриэлы Ридле (Gabriele Riedle, род. 1958), «Лишние люди» (2012; изд-во H.M. Enzensbergers «Andere Bibliothek», Bd. 327). Сравнение типологии немецких и русских «лишних людей» могло бы стать интересной компаративистской проблемой[639].

II. Бездомность – бесприютность

«Бездомность» – это сквозная тема современной литературы[640]. Человек и в буквальном, и в переносном смысле бесприютен. Вследствие размывания порядка человек стал безродным, он гоним жаждой поисков утраченного времени, утраченных свойств, утраченной любви, утраченного статуса, утраченной избранности, в общем – утраченного «дома». Насколько этот опыт утраты актуален и для России, показала в своей недавней статье «Всяк на Руси – бездомный» Ангелина Едиг[641].

Одной из центральных тем романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина» является именно бездомность/домашность. Анна разрушает домашний очаг и своей первой, и своей второй семьи. Левин, напротив, привержен дому и поместью, браку и созиданию семьи, наконец, стабильности естественной жизни – социальной, моральной и религиозной. После многих разочарований и борьбы за существование он находит свое место и в нем – прочную опору. Пугающая и разрушительная бесприютность характерна и для романных миров Ф.М. Достоевского («случайное семейство»), И.С. Тургенева (упадок «дворянских гнезд»), Н.С. Лескова, М.Е. Салтыкова (вырождение семьи) – и, наконец, И.А. Гончарова.

Обломовка и Обломов – это воплощение материальных и духовных развалин, которые становятся следствием ложного воспитания и отсутствия импульса к самовоспитанию. Идеалы просвещения и домашних добродетелей воплощены в образах Штольца и Ольги (см. также ниже, в параграфе IV). Штольц, как и Левин, – созидатель дома, брака, семьи, социального и нравственного порядка. И ему, и Ольге удается обрести свое место и жилище только после продолжительных поисков и принятого вызова на «битву с жизнью» (ч. IV, гл. 8). Усталость и инертность чреваты крушением – как это случилось с Обломовым. Поместье Обломова приходит в упадок, Ольга, напротив, сможет защитить свое имение («Какой дом! Сад!» – ч. III, гл. 7), а Штольц и без того строитель в прямом и переносном смыслах – соответственно своему девизу, согласно которому человек должен быть не только творением, но и творцом, и самосозидателем (ср.: ч. IV, гл. 2, 8). Первый успех, к которому Штольц стремится и которого в конце концов добивается – построение большого дома («у меня будет четырехэтажный дом»; ч. II, гл. 1). Напротив того, единственное призвание Обломова – это быть только барином и ничего не делать («Да, я барин и делать ничего не умею ‹…› сделался просто барином»; ч. III, гл. 9).

Самостоятельно выстроенный дом может быть залогом осмысленной vita activa и хранительным убежищем, но может стать кандалами и тюрьмой. Редуцированной формой дома является комната, символические функции которой делают ее в равной степени пространством защищенности и пространством регрессии. Вторичной редукцией является кровать, которая тоже может быть с одной стороны местом защищенного покоя и счастья, но с другой – прокрустовым ложем. Жизнь Обломова протекает в основном в комнате и на кровати, т. е. на диване: Штольц называет их «болотом» и «ямой». Лежачий образ жизни Обломова повествователь определяет как его «нормальное состояние» (ч. I, гл. 1); в результате существования Обломова в этой как бы мышиной – или кротовой – норе его жизненный горизонт сузился до «микроскопических размеров» (ч. I, гл. 8; ч. IV, гл. 9)[642]. Концом же являются «гроб» и «могила», что Обломову, впрочем, изначально известно: «я сам копаю себе могилу» (ч. II, гл. 4). Подобные дому хранительные пространства не обязательно уберегают от экзистенциальной бездомности и «преждевременной старости души»[643]. Тем не менее они остаются предметом томления по пространству беззаботности.

Место действия многочисленных произведений новейшей литературы обозначено в их названиях как «дом» или «комната», а их пространственная организация использует явный или ассоциативный потенциал замкнутых или открытых пространств[644]. Модернизм обострил восприятие таких коррективных и коррелятивных пространственных и поведенческих моделей как обширность – узость, динамика – статика, охота к перемене мест – домоседливость, неугомонность – сдержанность, глобализация – локализация в постранстве, гражданин мира – Диоген в бочке. Сколько безопасности нужно человеку – необязательно изгою и отверженному? Сколько заменителей жизни могут сотворить фантазия и духовный мир? Как homo interior, или почвенник, соотносится с homo mundanus, или гражданином мира? Обломов сожалеет о своем существовании в мышиной норе, но боится любого путешествия и избегает широкого поприща жизни. Он – узник в своей собственной темнице. С кем он делит свою жизнь? Не с Ольгой, да и не с Агафьей, не со Штольцем и не со своим сыном, в честь Штольца названным Андреем, – ребенка воспитывают Штольц и Ольга. Посвятил ли он свою жизнь искуссту, науке, повседневной работе, деятельному человеколюбию, управлению своим поместьем? Это риторические вопросы. Будучи бездомным в жилище, работе, любви и идеалах, Обломов, как и человек-обломок современности, по видимости – пленник, в душе – бесприютен; ему нет места в жизни.

III. Инакость: проблема «другого»

В трезвые минуты самооценки Обломов сознает, что он упустил свое «человеческое назначение», поскольку он уклоняется от фундаментальных «жизненных вопросов» и тем самым играет в прятки со своей совестью. Тогда он проливает «холодные слезы безнадежности» по своей дисбулической инертности (ч. I, гл. 8; ч. IV, гл. 9). Ему очень хорошо известны масштабы целостной и полной жизни, требуемой гуманизмом, просвещением, самостоянием и устремленностью к идеалам. Видя эти масштабы, он не может не чувствовать себя ущербным существом, и это снова имеет своим следствием страх перед сравнением с «другими» – особенно если эти другие являются незаурядными и достойными людьми. Из чувства самосохранения Обломов не может подолгу задумываться об этих «других». Поэтому alteritas, инакость, становится для него принципиальной провокацией – в тексте романа это более чем очевидно.

Главе «Сон Обломова» (ч. I, гл. 9), предлагающей подробный анамнез тех причин, которые привели героя к «нормальному состоянию» лежания в «спокойствии и апатии», Гончаров предпосылает обширную главу, в которой сначала доктор, а потом слуга Захар осмеливаются критически сравнить Обломова с «другими» (ч. I, гл. 8). В то время как Обломов мечтает о беззаботно-далекой от реальности уютной жизни, Захар увещевает его заняться, наконец, очередными будничными делами (управление имением, переезд, выплата долгов) – и присовокупляет к этому рассуждение: что удается другим, должно удаться и Обломову. Эта ссылка на «других» вызывает у Обломова почти паническую реакцию смертельной обиды, описанную повествователем следующим образом: «Обломов долго не мог успокоиться… ‹…› Он в низведении себя Захаром до степени других видел нарушение прав своих на исключительное предпочтение Захаром особы барина всем и каждому». Слова «другие», «другой» употреблены в речи автора и героя романа более 30 раз (!); их настойчиво акцентирует периодическое выделение курсивом (!). Захар, сравнивающий барина с «другими», обозван барином «ядовитым человеком». Масштаб «других» становится своего рода отравой, ранящей самолюбие Обломова, и он запрещает Захару впредь сравнивать его с «другими». Тем самым он воспроизводит мировоззрение своих обломовских предков, которые даже теоретически никогда «не представляли себе другого житья-бытья ‹…› другой жизни и не хотели» (ч. I, гл. 9).

Однако идеал «человеческого назначения», как видно, не совсем угас в душе героя. Он задается вопросом: «Что же это такое другой?» и даже приходит к пониманию того, что иногда надо жить сообразно с чувством долга, как «другие», и не искать «виноватого вне себя». Этот взгляд на «других» в конце концов ведет Обломова не только к экзистенциальному вопросу «отчего я… такой?», но даже и к чему-то вроде констатированного повествователем самоосуждения: «Он вздыхал, проклинал себя» (конец гл. 8).

«Инакость» (Heterótes, Illeität[645]) является дискуссионным понятием начиная с античной древности. Но лишь XX в. осознал проблему «другого» как междисциплинарную, на грани философии, психологии и социологии[646]. Самосознание человека как акт самоидентификации осуществляется только в рядоположении, со- или противопоставлении (следовательно, как корреляция и/или конфронтация) с «другим», который может представлять собой «родственное ты» или «чуждое визави». Человек находится в поле зрения «другого»; эта видимость (Visibilität) означает одновременно возможность успеха и опасность. Сильные натуры самоутверждаются в поле зрения «другого», слабые характеры, подобные Обломову, напротив, боятся быть увиденными.

Обломов пытается избегнуть возможности быть публично замеченным в обществе Ольги, чтобы не быть принужденным играть официальную роль жениха. Он не хотел бы сделаться в поле зрения «другого» очевидным про-исшествием = про-зрением[647]. Ему не хватает мужества для открытого, публичного прямо-само-стояния как исповедуемого принципа подчиненной чувству долга жизни и деятельности. Соответственно, и Ольгу он в любой момент готов уступить «другому», если бы она этого захотела (ср.: ч. II, гл. 12). Этим кажущимся великодушием замаскирована чрезмерная склонность Обломова к пассивности. Освобождение предполагает самостоятельные усилия по завоеванию свободы. Когда Обломов снова и снова подчеркивает свою готовность на уступку в пользу «другого», Ольга совершенно внятно комментирует это «самопожертвование»: «Это не любовь. ‹…› Это уловка лукавых людей предлагать жертвы, которых не нужно или нельзя приносить, чтоб не приносить нужных» (ч. III, гл. 7).

Еще милее был бы Обломову «другой путь к счастью» (ч. II, гл. 12), а именно, тайная связь с Ольгой. Он внушает ей, что она должна пожертвовать невинностью и репутацией, чтобы взамен обрести награду в любви, каковое предложение Ольга, впрочем, и со своей стороны пытавшаяся соблазнить Обломова, категорически отвергает. Обломов классифицирует возможности другого/других как преимущество или недостаток в зависимости от ситуации и позиции. У него чисто тактическое отношение к опции «другого», будь то человек или предмет: как бы то ни было, личности – и, соответственно, литературные персонажи – могут меняться и таким образом становиться «другими». Так, Обломов уверяет Штольца: «Я не такой теперь… что был тогда» (ч. IV, гл. 2). Разумеется, это чисто защитное мероприятие.

«Другой» – это главная тема экзистенциализма, и в особенности – французской философии (Рикёр, Левинас, Деррида…). Жан Поль Сартр называет существование Другого, равно как и отношение человека к другому в себе, «весьма важными вопросами»[648]. И прибавляет: «Любопытно, что проблема Других никогда по-настоящему не исследовалась реалистами»[649]. Пожалуй, Сартр мог бы найти опровержение своего утверждения у прозорливого реалиста Гончарова, написавшего в своем романе о самосознании, о «человеческом назначении» и его отрицании недеятельностью, о существовании в поле зрения «другого» и о проблематичности самосозидания вне идеи божества. Было бы в высшей степени полезно сравнить «феноменологическую онтологию» Гончарова и Сартра[650]. При этом можно было бы учесть и появляющиеся начиная с конца XIX в. драматургические тексты, в названиях которых эксплицитно присутствует идея «инакости», а в действии – автопсихологический персонаж – alter ego с раздвоением личности: ср. Пауль Линдау (1839–1919) «Другой» (1893); Герман Бар (1863–1934) «Другая» (1906)[651].

Хотя Обломов и не страдает «раздвоением личности» в патологическом смысле, постулат vita activa долгое время шевелится в глубинах его души рядом с доминантной склонностью его инертной натуры. По словам повествователя, «в сотый раз» его угрызают раскаяние и совесть (ч. II, гл. 10). Следовательно, Обломов вдвойне сопоставлен с «другими»: к нему взывают «другие» его ближайшего окружения, нравственный «другой» живет в нем самом. Будучи постоянно принужден раздумывать о «другом», Обломов имеет дело с тем, что позднее будет названо «философией отчуждения».

IV. Ученье свет, а неученье тьма: речь в защиту «просвещенного общества»

Замысел Гончарова лучше всего можно понять, если прочитать роман «Обломов» на фоне жанра воспитательного романа, укорененного в идеологии Просвещения. Мы уже указывали на эту связь; здесь ее следует конкретизировать в некоторых подробностях.

Прямо в завязке романа (гл. 1) сообщается, что Обломов использует только одну комнату своего жилища, в то время как в остальных царят потемки, паутина и пыльное запустение («запущенность»). Даже пожелтевшие книги и газеты валяются кругом, покрытые пылью – следовательно, их не читают. Состояние жилища Обломова отражает его «апатию» и «сонливость». Можно подумать, «что тут никто не живет». Этот эпизод и многие другие предлагают метафорическую антитезу мáксимам Просвещения.

В своей обширной рецензии на книгу Г. Котошихина «О России в царствование Алексея Михайловича» (1841) В.Г. Белинский констатировал: «Ученье свет, а неученье тьма». Русский крестьянин и русский провинциал предпочитают «азиатские понятия» и «полуазиатский» образ жизни с «лежанием на печи». Все «недостатки и пороки» русского общества покоятся на недоверии к образованию, т. е. «выходят из невежества и непросвещения»[652]. Эти слова критика буквально откликаются уже в первой главе романа, где Гончаров упоминает «лежание» Обломова и его скроенный «по азиатской моде» «восточный халат, без малейшего намека на Европу». Далее он добавляет, что обитатели Обломовки – следовательно, России – хотя и слышали уже о новом девизе «ученье свет, а неученье тьма» (у Гончарова выделено курсивом! Ч. I, гл. 9), но эта пословица осталась для них «отдаленным понятием». Их «норма жизни» не знает никакого «вечного стремления», никакого прогресса, никакого «движения», никакого интереса к жизни и никакого «внутреннего идеала образования». Обязательная школа и передача знаний для простого мужика – почти что вред. Труд воспринимается как «наказание», «главной заботой» является еда, а повседневную жизнь направляют суеверие и вытекающая из него враждебность ко всему чуждому (ср. эпизод с «нездешним»). «Обломовская система воспитания» – так следует понимать Гончарова – застойная и глубоко антипросветительская[653].

Хотя русская литература XIX в. и не опиралась на собственную прототипическую традицию романа воспитания, образования и становления личности, фатальность ущербного воспитания является одной из ее важнейших тем. В то же время можно констатировать определенное предпочтение диалогических романных структур, предлагающих контрастные образы и судьбы героев, благодаря чему тема развертывается во всей своей многогранности. Русская литература от Пушкина и Гоголя, позже Тургенева, Достоевского и Толстого и вплоть до Чехова изобилует примерами перманентного сетования на «невоспитанность» и «жирное халатничество». Невоспитанность, неправильное воспитание и отсутствие самовоспитания признаны коренным злом, главные причины которого – Указ о вольности дворянской 1762 г., крепостное право (задержавшееся до 1861 г.) и всеобщая неграмотность (существовавшая до 1917 г.). Об этом много писали М.М. Щербатов, П.Я. Чаадаев, А.И. Герцен, Л.Н. Толстой и другие, но исследователи обращали недостаточно внимания на эту проблему. Гончарову повезло больше: здесь следует упомянуть последние по времени работы русских литературоведов Владимира Мельника и Елены Краснощековой[654].

Контрпроектом Гончарова по отношению к обломовской воспитательной системе вос-питания = вскармливания является «система Штольца». Она воплощает в себе программу формирования характера просвещенного человека: комплексное воспитание и самовоспитание, интерес к жизни, мобильность, активность, ответственность за себя и других, гуманность как обязанность (не только склонность к благорасположенности, как у Обломова, но и как активная благотворительность)[655], чувство независимости и равноправия, равновесие между vita activa и vita contemplativa и т. д. «Система Штольца» нацелена на достижение совершеннолетия в том смысле, в каком это понятие употребил Кант в своем знаменитом изречении 1784 г.: «Просвещение – это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине»[656].

Виноват ли Обломов в своем несовершеннолетии? Ригористический ответ был бы здесь неуместен. «Обломовская система воспитания» может послужить некоторым оправданием, но не совершенным извинением. Этика (и не только кантовская) воспрещает возлагать всю полноту ответственности за другого на кого бы то ни было – да хотя бы и на Штольца. Именно поэтому вечно неспокойна совесть Обломова. Совесть – это, по словам Канта, «сознание внутреннего судилища в человеке» («перед которым его мысли обвиняют и прощают друг друга»)[657]. Призыв Канта «Sapere aude!»[658] обращен и к Обломову. Размышления о неудачном воспитании Илюши в главе «Сон Обломова» принадлежат к числу самых злободневных пассажей романа.

Было бы очень заманчивым сравнение романа «Обломов» с одной книгой, которая, насколько мне известно, еще не привлекала внимания литературоведов в связи с творчеством Гончарова: с весьма популярным в Германии трудом барона Книгге «Über den Umgang mit Menschen» («Об обращении с людьми»). Барон Адольф фон Книгге (1752–1796) был одним из деятельнейших просветителей и к тому же плодовитым писателем, масоном и проницательным знатоком человеческой природы. Его книга, зачастую ложно воспринимаемая как учебник хорошего тона, провозгласила идеал «утонченного воспитания», совмещающего прагматическое житейское здравомыслие с достоинством жизненной позиции (хотя, конечно, сегодня мы можем разделить далеко не все его взгляды). По мнению Книгге, человек должен формироваться как «благородный и прямоходящий муж»[659]. Труд Книгге явился своего рода антидворянским «кодексом бюргерских добродетелей»[660], провозгласившим идеал vir bonus (добродетельного мужа), идеального гражданина, прямо соотносимый и с поведенческой моделью Штольца – в качестве программы, и с паразитическим убожеством обломовщины – в качестве предостережения[661]. Была ли работа Книгге «Об обращении с людьми» известна в России? Да, была: первый перевод книги увидел свет в 1820–1823 гг. в Санкт-Петербурге (переработанное издание: 1994). Существуют некоторые упоминания, например, у Н.И. Лобачевского, много лет бывшего ректором Казанского университета.

Подобно Книгге и другим просветителям, Гончаров обращает преимущественное внимание на постулаты права, образования и общественного мнения. В старой Обломовке доминируют «барская воля» и «господское право» (ч. I, гл. 1). Напротив, Штольц и Ольга – оба – уважают «новые права», т. е. права друг друга: «Они поменялись правами» (ч. IV, гл. 4). Эта позиция зиждется на абсолютно чуждых «архаической» Обломовке «современных» общественных нормах: здесь речь идет о равноправии, эмансипации и новых – западных – представлениях об образованном третьем сословии и «бюргерских правах» (ч. II, гл. 1)[662].

Мать Андрея Штольца – русская – тоже с недоверием относится к этим новшествам (ч. II, гл. 1). Ее брак с отцом Штольца нельзя назвать браком по любви. Итак, единственным браком в романе, который соответствует просветительским критериям ответственности и достоинства, становится брак Ольги и Штольца. Их взаимные чувства прошли классические стадии симпатии – дружбы – любви и тем самым обрели, в противоположность преходящим возвышенным чувствам Обломова[663], почти гарантированную прочность: ср. утверждение повествователя: «Дружба утонула в любви» (ч. IV, гл. 4)[664]. Образы Штольца и Ольги далеко не случайно размещены Гончаровым в ассоциативном поле слова «Stolz» (гордость). Только «гордые» в положительном смысле личности могут жить «поменявшись правами». Повествователь говорит о «гордости ‹…› занятого человека» (ч. II, гл. 10), совершенно исчезнувшей у Обломова. У Книгге это сформулировано следующим образом: «Желательно бы было, чтобы гордость считалась благородным свойством души, сознанием истинного внутреннего достоинства… ‹…› Сия самая гордость руководствует людей к великим и благородным деяниям»[665].

Деятельный в положительном смысле человек создает себе «обладание» и «бытие». Штольц и Ольга что-то «имеют» – например, дом и детей, и в то же время они оба «суть» что-то. Здесь уместно вспомнить одну из «Ксений» Шиллера и Гёте, озаглавленную «Ценное и достойное»:

Hast du etwas, so gib es her und ich zahle, was recht ist.

Bist du etwas, o dann tauschen die Seelen wir aus[666].

Нечто есть у тебя? Поделись, заплачу тебе честно.

Нечто ты сам? О, тогда душу отдам я тебе[667].

Наряду с материальным «обладанием» всегда существует нематериальное, ведущее к «бытию»[668]. Сартр начинает последнюю часть трактата «Бытие и Ничто» утверждением: «Обладание, действие и бытие – главные категории человеческой реальности»[669]. Обломов и обломовцы утратили эти основополагающие категории. Глагол «терять», и особенно в своей возвратной форме «теряться» (терять, теряться, потеряться, растеряться) начиная с первой главы романа становится одним из его важнейших словесных мотивов. В связи с «обломовской системой воспитания» повествователь замечает: «Терялся слабый человек» (ч. I, гл. 9). «Ключ» к бытию тоже потерян. Однако же им располагает просвещенный Штольц, который «не терялся никогда» (ч. II, гл. 2). Напротив, Ольга периодически подвергается риску потери самой себя («она терялась»), хотя она изначально обладает противоположным свойством («не растеряется»; ч. II, гл. 11). Ей тоже труднее справиться с «бытием», чем с «обладанием», но она достигает зрелости и становится – в противоположность Обломову – окончательно воспитанной: «Ольга довоспиталась» – глагол, сравнительно редкий в русском словоупотреблении (ср.: ч. IV, гл. 8).

Не затронутые воспитанием и образованием люди, подобные Обломову и обломовцам, «теряют голову» лишь по случаю получения письма, появления на горизонте или «нездешнего», или уважаемой и якобы любимой женщины, предстоящего переезда, визита родственников или посещения театра, т. е. вообще по случаю необходимости вынужденного размыкания частного пространства в публичность. Признание существования общественной жизни и необходимости деятельности в ней – это признак современных, просвещенных обществ[670]. Наше время характеризуется не только научной, информационной и динамичной публичностью с необходимостью «пожизненной учебы», но и высоким уровнем притязаний на «совершеннолетие», т. е. на зрелость общества. Обломовцы удалены от такой публичности на неизмеримое расстояние, и Обломов понимает это в минуты регулярно случающихся с ним приступов отчаяния. Залепляя Тарантьеву знаменитую («громкую») оплеуху (ч. IV, гл. 7), он, как это совершенно очевидно, дает пощечину самому себе. Повествователь неоднократно подчеркивает, что Тарантьев – «земляк» Обломова – следовательно, и Обломов – земляк Тарантьева. Для Штольца же и Ольги чтение и учеба – «вечное питание мысли» (ч. IV, гл. 8), а школа и образование – «заря нового счастья» (ч. IV, гл. 9).

Однако Гончарову известно, что опасности таятся и тут. «Ускоряя жизненные шаги» (ч. IV, гл. 8), Ольга неприметно впадает в нервозность и гордыню «Прометеева огня» (ч. IV, гл. 8). Ее постигает эмоциональный и жизненный кризис. И это тоже черта современности. Ускоренные темпы нашего общества давно вызывают критические нападки. Если vita activa начинает оборачиваться суетой, если свирепствуют нервозность и завышенные требования, если возможность повсеместного присутствия и абсолютная достижимость позволяют манипулировать человеком, если, наконец, материализм и прагматика выхолащивают все формы идеализма, а рассудочность подавляет эмоциональную жизнь, то эта критика с ее требованием отступить и замедлиться совершенно справедлива.

Разумеется, Гончаров и здесь остался вдумчивым наблюдателем. Изображая Штольца и Ольгу как людей, находящихся в постоянном поиске, и борцов за полную сбывшуюся жизнь, в образах гостей Обломова в первой части романа он представляет карикатуры на петербургский «большой свет». Интерпретаторы, которые валят в одну кучу этих персонажей и Штольца, впадают в гротескное заблуждение. Образ Штольца – это воплощенная, выверенная и целостная модель равновесия vita activa и vita contemplativa. Повествователь ясно и недвусмысленно заявляет, что Штольц и Ольга живут в Крыму в тишине и гармонии, подчеркивая, что это – покой «без скуки и без апатии» (ч. IV, гл. 8). Их жизнью по-прежнему владеет «красота человеческого дела» (ч. IV, гл. 8). Только вот страх вновь оказаться в плену обломовской апатии и неопределенные стремления («ищет чего-то») время от времени омрачают жизнь Ольги. Гарантии счастья не существует, есть только вечная неудовлетворенность. Состояние, которое сегодня обозначается вполне сомнительной формулой «Work-Life-Balance», является странствием по лезвию бритвы даже и для «совершеннолетнего гражданина», руководствующегося идеалами просвещения; Гончарову и это было известно.

* * *

Все великие произведения мировой литературы обсуждают вечные темы. В этом смысле они безвременно современны. Такая современность далеко превышает моду. Современность Гончарова в романе «Обломов» не в последнюю очередь обусловлена тем, что он связывает художественную литературу с философией и социологией (включая и такие разделы как психология, дидактика, юриспруденция, экономика, имагология и проч.). Ранее Гончарова называли «главой социологической школы в русской литературе»[671]. И впрямь, в его текстах можно найти немало такого, что впоследствии стало предметом научного внимания так называемого критического обществоведения. Разве Обломов не отвергает деятельную коммуникацию, тогда как Штольц полагается на силу более убедительных доводов и деятельность разума? Обломовцы заблуждаются, полагая, что можно справиться с бытием в одиночку, в замкнутом частном житейском мирке, не принимая во внимание всеобщую парадигму жизни[672].

Глобализированный, динамичный и комплексный мир вряд ли позволит кому бы то ни было существовать лишь в комнате и на кровати, без «других», без участия в общественной жизни, культуре, коммуникации. Позиция «Без-Меня», будь она формой выражения активного протеста или пассивной резиньяции, существует, по известному выражению Эрнста Вольфганга Бёкенфёрде, на таких условиях, которых она сама себе не может обеспечить. В современном мире никто не может быть автаркичным, и ни одно живое существо, невзирая на идеал атараксии и «искусство лежания»[673], не имеет безусловного права жить на содержании у «других» – и меньше всего их имеет «обломовщина» как антитеза просвещению, образованию и участию в общей жизни.

Обломов как человек-обломок (к постановке проблемы «Гончаров и Шиллер»)[674]

I. Замечания к исследованию

Со времени появления романа «Обломов» в 1859 г. мнения о его главном герое разделились. Начало этому было положено русской критикой, выразившей в рецензиях того же года два противоположных взгляда. В то время как А.В. Дружинин узнал в Обломове весьма симпатичного современника, который за его сердечную мягкость стóит «беспредельной любви»[675], Добролюбов увидел обломовщину с ее отталкивающей «ленью и апатией», характерной для «лишних людей»[676]. Противоположные суждения подобного рода встречаются и по сей день. Одни считают Обломова «обрюзглым лентяем»[677], духовно-нравственным нулем и «мертвой душой»[678], инфантильным невротиком[679], «безвольным психопатом»[680] или паразитом[681]; другие же видят в нем мудреца и созерцателя, подчеркивая его «духовную силу», образ, созданный во хвалу личности, или даже святого[682].

Кроме того, существуют попытки толковать Обломова как анархиста или нигилиста[683]. В целом же остается впечатление, что гончаровский герой принадлежит к типу «знакомого незнакомца», который в равной степени соотносится и с мечтой об идеале, и с карикатурой на него. Все единодушны лишь в том, что Обломов представляет собой «коренной тип» русской жизни, даже «мифический символ» России вообще[684]. Уже в 1885 г. О. Цабель выразил немецкую точку зрения на «Обломова» как на «характеристику нашего восточного соседа» и «совершенно необходимое произведение»[685]. Сам Гончаров считал, что его герой воплощает собой «элементарные свойства русского человека»[686].

Эта сосредоточенность на «русском типе» обусловила тот факт, что вопрос о западноевропейских связях романа долгое время по-настоящему не рассматривался. В течение десятилетий не предпринималось ни одной серьезной попытки соотнести роман «Обломов» с западной литературой и философией. Критика сосредоточивалась в первую очередь на социально-исторической проблематике «лишнего человека», на противостоянии дворянства и буржуазии, а также на внутренних соотношениях романа с развитием русской литературы и творчеством Гончарова в целом. Лишь в последнее время исследователи стали больше заниматься имманентными аспектами произведения, такими как структура повествования, образность и типизация, а также вопросами женской эмансипации (Ольга), психологической интерпретации и возможностями религиозно-библейского толкования[687]. Сюда же относятся опыты имагологического изучения[688] и попытки общей интерпретации[689]. Особое место занимают исследования, которые исходят из философского определения скуки[690]. Основа тому была заложена в 1947 г. работой В. Рема «Гончаров и скука» (см. примеч. 4), обращающейся к западной философии и в первую очередь к Паскалю и Кьеркегору. Хотя Рем опирается исключительно на типологическое, а не генетическое сходство, его метод представляется весьма плодотворным. Он подходит к образу Обломова с нравственно-идеалистической меркой и приходит к выводу, что герой в своем «ничегонеделании» теряет свое «лучшее Я» и тем самым лишается «высокой человечности». По мнению Рема, Обломову «просто лень жить», следствием чего является «исчезновение настоящей духовной жизни, исчезновение души»[691].

Вслед за Ремом Сечкарев в объемном труде об «Обломове» также исходит из категории скуки (boredom) и считает неизбежной дискуссию о «философских предпосылках» романа[692]. В частности, он указывает на «явные параллели» с Шопенгауэром, хотя и придерживается мнения, что прямые соответствия с ним недоказуемы[693]. Позднее, вслед за Сечкаревым, аналогичную точку зрения высказал Й.Т. Баер[694]. X. Роте предполагает у Гончарова «импульсы» Гёте, объявляя, однако, вопрос об их силе и свойствах «совершенно открытым»[695].

В последнее время проблема литературно-философской ориентации Гончарова с учетом западноевропейских источников наиболее четко была поставлена русским исследователем В. Мельником. Мельник считает первоочередной задачей установление «философского базиса» произведений Гончарова и их «глубинных отношений» с литературно-философским наследием Западной Европы. По мнению ученого, Гончаров столь определенно ориентировался на предшественников в их поиске «смысла человеческого существования», что можно даже говорить о генетическом родстве их сочинений[696]. Однако здесь полностью отсутствует конкретный анализ, что обусловлено прежней недооценкой связей Гончарова с Западной Европой. В. Мельник пытается заполнить этот пробел тем, что обращается, прежде всего, к отношению Гончарова к Руссо и Винкельману, а затем к Сервантесу и Шекспиру[697]. При этом исследователь справедливо замечает, что рассмотрение возможных текстуальных перекличек не умалило бы творческой заслуги Гончарова[698]. Работу Мельника можно рассматривать как новое направление в изучении Гончарова, хотя в отдельных случаях выводы исследователя являются спорными.

II. Гончаров, «корифеи» и Шиллер

При определении литературно-философской основы творчества Гончарова следует учитывать характер образованности писателя. Гончаров неоднократно упоминал в письмах и автобиографических заметках о своей «охоте к чтению», знании языков и основательных занятиях не только русской, но и иностранными литературами. Он владел немецким, французским и английским языками, а также латынью. По его собственным словам, писатель был в состоянии читать в оригинале «образцовые произведения» великих поэтов и философов и даже иногда переводить их для личного пользования (см.: VII, 222, 225, 246, 256; VIII, 420). «Тесное знакомство с корифеями французской, немецкой и английской литератур» в данном случае было очевидно (VII, 218). Но особенно подробными и глубокими явились занятия немецкой классикой, в то время как от чтения новейшей французской литературы писатель весьма скоро «отрезвился» (VII, 221; VIII, 421; см. также: IV, 186). В 1830-е годы Гончаров слушал в Московском университете лекции Надеждина и Шевырева по западноевропейской литературе, а также по теории литературы, искусству и философии. Известно, что в центре этих лекций находились немецкие идеалисты и классики[699]. Центральной фигурой и одним из «корифеев» был для Гончарова Шиллер. Он относился к авторам, которых переводил русский писатель. В автобиографической заметке, появившейся в год опубликования «Обломова», Гончаров писал о периоде своей чиновничьей службы в Петербурге (1835–1852): «Все свободное от службы время посвящал литературе. ‹…› Много переводил из Шиллера, Гёте (прозаические сочинения); а также Винкельмана, отрывки некоторых английских романистов, а потом уничтожил» (VII, 219; здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, курсив мой. – П. Т.).

То же самое, с указанием на Шиллера, Гёте и Винкельмана, он повторил и в своих поздних письмах[700]. Чтение и переводы «корифеев» стали важнейшей основой духовной биографии Гончарова и его литературного ученичества.

Имя Шиллера появляется и в гончаровских романах. В «Обыкновенной истории» юный Александр Адуев наряду со службой занимается переводами из Шиллера и в своей теории «изящного» ссылается на Гёте и Шиллера (I, 86, 131). В молодые годы Обломов также занимался переводами и хотел вести жизнь «художников и поэтов». Его девизом было следующее: «Вся жизнь есть мысль и труд» (IV, 184). Что из этого получилось, нам известно. Однако весьма показательно, что Штольц во время своих увещевательных бесед спрашивает Обломова, не забыл ли он Руссо, Шиллера, Гёте, Байрона (IV, 186). Обломов отвечает как на «исповеди»: в то время он был полон грез, надежд, планов, но теперь все «непостижимым образом погасло».

Этому диалогу принадлежит решающее место в романе. Речь идет о четвертой главе второй части, содержащей первое развернутое определение «нормы жизни». Здесь Гончаров заставляет Штольца и Обломова спорить о прежнем «идеале жизни», причем Штольц впервые произносит ключевые слова – «обломовщина» и девиз «Теперь или никогда» (IV, 183–189). Так ставится «вопрос Обломова» – способен ли Илья Ильич к действительной жизни, сможет ли он сбросить «халат» не только со своих «плеч», но и с «ума и души» (IV, 188). Этот вопрос, как указывает повествователь, для героя важнее, чем «гамлетовский».

Отсюда следует: в наиболее «программном» месте романа забвение Обломовым «корифеев» и его отказ от действительной, ориентированной на идеалы жизни ставятся в причинную связь. Забыв Гёте и Шиллера, отложив книги и переводы, отказавшись от путешествий с посещением университетов и собраний искусства Западной Европы, Обломов, как позднее неоднократно повторяется в романе и становится его лейтмотивом, погрузился в «болото» и опустился «на дно». Поначалу это крушение не казалось неизбежным. В романе много говорится о первоначальном восхищении юноши Обломова «поэтами», о «расцветании» его сил, о надеждах на будущее и желании идти по жизни «разумною и светлой дорогой» (см.: IV, 57, 64, 186 и др.). И все-таки герой отказывается от «арены жизни» и тем самым от плодов путешествий и образования. Рим и Микеланджело; швейцарские горы; город Шиллера – Йена; Лондон, Париж – все это, в отличие от Штольца, недоступно Обломову. Вместо этого он полуспит в своей второй Обломовке, где нет места Аполлону Бельведерскому, Тициану и Шиллеру[701].

Споры о «норме жизни» ведутся Штольцем и Обломовым с неравных позиций и с разной интенсивностью. Аргументы Штольца убедительны – провозглашенный им и действительный его образы жизни полностью соответствуют друг другу. В его дальнейшей жизни с Ольгой предусмотрены учеба, наслаждение искусством, чтение «поэтов», путешествия в Италию. Несмотря на непрерывную деятельность, в его жизни, особенно в минуты счастья, царили «гармония и тишина» (IV, 452–462). Обломовская же мечта о райской жизни опровергается уже самим Обломовым, когда он в повторяющиеся, так называемые ясные минуты самопрозрения, осознает ничтожность своего существования и понимает, что нормой его жизни стало не «человеческое назначение» и не «рост нравственных сил», но апатия и лень (IV, 98). Тогда его терзают «жгучие упреки совести» и он плачет «холодными слезами безнадежности» (IV, 99, 480). Его характеризует не мудрое решение ничего не делать, напротив – он обречен на безделье вследствие привычки и моральной слабости[702]. Шиллеровский идеал воспитания человека в нем не реализовался.

III. Чтение «между строками»

Все вышесказанное доказательно свидетельствует о том, что авторский замысел романа «Обломов» не может быть понят без знания Шиллера. Гончаров несомненно считал, что читатель дополнит в своем воображении данную автором «идею» литературного произведения (VIII, 244). По его мнению, лишь тот человек поймет его романы, который способен постичь скрывающиеся за образами и описаниями «идеи», а также читать «между строками» (VIII, 102, 146 и др.). Именно в этом смысле Гончаров чувствовал себя непонятым и был огорчен, что никто так и не разделил его мыслей: «Напрасно я ждал, что кто-нибудь и кроме меня прочтет между строками, и, полюбив образы, свяжет их в одно целое и увидит, что именно говорит это целое? Но этого не было» (VIII, 102).

Вследствие сосредоточенности на актуальных вопросах русской жизни современная писателю критика не была склонна к обобщенному «эстетическому» восприятию его произведений. Рано умерший Белинский, по мнению Гончарова, напротив, обладал такой способностью, так как был знаком с Гегелем, Шиллером и Гёте (VIII, 96, 102). Даже учитывая излишнюю ожесточенность стареющего Гончарова, связанную с поверхностными и зачастую нелицеприятными откликами на его последний роман «Обрыв», можно все-таки увидеть за приведенными высказываниями принципиальную позицию по отношению к читателю. Гончарову нужен активный читатель-соавтор, толкователь, способный независимо от злобы дня воспринять идейную и эстетическую сущность произведений. Писатель со всей определенностью высказывается против утилитаризма, свойственного, по его словам, «нео- или ультрареалистам», которых он упрекает в том, что они возвели в основной принцип искусства насущную злобу дня и пустое копирование действительности «как она есть» (VI, 446; VIII, 140). Истинный художник не должен, по его мнению, ограничиваться изображением хаотически-эфемерных вопросов сегодняшнего дня и «микроскопических явлений жизни»[703]. К вопросам искусства в большей степени принадлежит «стремление к идеалам», и он – Гончаров – хотел бы придерживаться здесь «знаменитых авторитетов» и «школы старых учителей» (VI, 449, 457; VIII, 140, 145).

Совершенно очевидно, что это признание дает широкие возможности для истолкования романов Гончарова. Он сам имеет в виду читателя, способного читать «между строками».

IV. «Стремление к идеалу» и «эстетическое воспитание»

Если, по нашему предположению, «между строками» романа «Обломов», прежде всего, прочитывается Шиллер, то следует привести здесь дальнейшие доводы. Мы попробуем сделать это в первую очередь относительно понятия и предмета «идеала». В первой половине XIX в., особенно в 1820–1840-е годы, «стремление к идеалу» наряду с «прекрасной душой» и «человеческим назначением» принадлежало к наиболее употребляемым выражениям русских романтиков и идеалистов. В это же время происходит действие романа «Обломов». Восприятие же идеала восходило, даже основывалось, прежде всего, на глубоком увлечении Шиллером. Ведь Шиллер был для русских «поэтом идеала», «поэтом мысли» и «певцом мечты». Его оценивали как «колоссальную фигуру», «певца свободы», «пророка гуманности», чьи стихотворения вызывали «глубокое восхищение»[704]. Огарев признавался: «Шиллер был для меня всем – моей философией, моей гражданственностью, моей поэзией»; Боткин добавлял: «Виноват ли я в том, если мне баллады Шиллера в тысячу раз больше волновали сердце, нежели русские сказки и старинные сказания о князе Владимире?»[705]. Веймар и Йена с их памятными местами Гёте и Шиллера стали для многих русских местом регулярного паломничества, где встречались «родные души»[706]. А.И. Герцен охарактеризовал это время родства душ в своих воспоминаниях «Былое и думы» как шиллеровский период[707].

В той же обстановке русской шиллерианской эйфории, что до сих пор в полной мере не учитывается исследователями, существовал и Гончаров[708]. В его письмах, воспоминаниях и литературных статьях есть много высказываний о необходимости идеала и об идеалистическом восприятии литературы. Еще из московских лекций Надеждина и Шевырева Гончаров узнал и полюбил, как он сам неоднократно писал, «идеалы добра, правды и красоты» (VII, 225; VIII, 422). Именно по законам «красоты» и «совершенства», в духе «разума и морали» воспитывался он сам и молодежь его времени.

Здесь следует добавить, что Гончаров сравнивает воспитание, направленное к идеалу, с воспитанием Обломова и приходит к однозначному выводу. С особой силой это проявилось в одном из писем от июня 1860 г. к С.А. Никитенко о порочности обломовщины. «Обломовское воспитание», по Гончарову, не представляет собой ничего, кроме «грубости и грязи», «растления понятий и нравов», «предрассудков» и «летаргического сна» (VII, 285). Отсутствие истинного воспитания и самовоспитания исключает «исполнение долга» и «человеческое назначение». И ему, Гончарову, угрожало это «болото», но живая натура, сила воображения и «стремление к идеалу» спасли его (VII, 285). И тут же писатель добавляет: «Если я романтик, то уже неизлечимый романтик, идеалист» (VII, 287).

При просмотре писем, статей и мемуаров Гончарова обнаруживается множество подобных мест. Так, в одном из августовских писем 1860 г. он различает две формы равнодушия: изначальную или же очень быстро приобретенную «скотскую апатию» лени и возникшую лишь после долгой борьбы «усталость души» как «резигнацию» (покорность необходимости) (VII, 307). Он совершенно не сомневается, что именно в русской Обломовке рождается чуждая жизни склонность искать решение вопросов не целенаправленными усилиями, а в мечтательных снах. Деятельность, по Гончарову, тоже форма «наслаждения» (VII, 305). «Резигнация» появляется лишь как результат длительного труда, рефлексии и нужды, после того как вера и надежды поколеблены жизненной реальностью (VII, 307). Мне представляется очевидным, что такое как бы облагороженное понимание резиньяции созвучно шиллеровскому стихотворению «Resignation» («Отречение») и его учению о «покорности перед необходимостью»[709]. Заключительные строфы «Resignation» подтверждают это. Там не только сказано: «А верующий – благ земных лишайся», но и «Надеявшийся награжден не мало, – // Награду вера всю в себе несет»[710].

Надежда и вера обусловливают поиск идеала. Гончаров противится изображению жизни «как она есть»: «стремление к идеалам», по его мнению, совершенно необходимо, потому что оно принадлежит к «органическим свойствам человеческой природы» (VIII, 140, 306 и др.).

Отрицание идеалов есть отрицание искусства, целью же художника, его фантазии должно быть «усовершенствование» человека, т. е. проповедь «добра, правды и красоты» (VI, 147).

Слово «воспитание» также принадлежит к ключевым понятиям гончаровского творчества. Всякий, желающий достичь «достоинства человеческого назначения», должен быть воспитан соответствующим образом. Отсутствие воспитания или же неверное воспитание, например, привычка к бездеятельности, «портят» человека. Свое понимание воспитания Гончаров определяет двусторонне: прежде всего, это «нравственное воспитание», а затем «эстетическое» (ср.: VI, 430, 437, 459; VIII, 285, 352). По нашему мнению, здесь, а также в определении идеалов, выявляются прямые соответствия с шиллеровским сочинением «Об эстетическом воспитании человека».

Именно в романе «Обломов» проблемам воспитания принадлежит центральная роль. Образы Обломова и Штольца демонстрируют результаты двух диаметрально противоположных «систем воспитания» (IV, 143). В обломовском сне предстает некая педагогическая идиллия, согласно которой «норма жизни» состоит в умерщвлении «вечных устремлений», так что попытки маленького Ильи Ильича вырваться из-под опеки разбиваются в прах и его силы «увядают» (IV, 124, 144). В «ужасной жизни», в мертвой тишине Обломовки человек формируется под диктатом материальности и цикличности, он заброшен и забыт (IV, 120, 126). Обломовка демонстрирует ужасающую картину упадка воспитания в провинции, где нет места шиллеровским идеалам физического, нравственного и эстетического совершенствования. Даже леность слуги Захара связывается с его «лакейским воспитанием» (IV, 75). Ольга и, прежде всего, Штольц, напротив, получили «практическое» и «здоровое воспитание», которое включает и «вечную устремленность», и разумный поиск идеалов[711]. Как для Обломова, так и для Ольги, а в финале и для сына Обломова, Андрея, Штольц выступает в качестве «вождя» и «воспитателя». Попытки помочь Обломову терпят крах, ибо его слабоволие ведет к обреченности, в то время как Ольга, обладающая большей нравственной силой, при встрече со Штольцем окончательно «довоспитывается» (IV, 413, 458). Таким образом, «идеальный Штольц» берет на себя в романе ту серьезную задачу, которую Гончаров в основе приписывал искусству: «довершать воспитание и совершенствовать человека» (VI, 455). Именно это подразумевал Шиллер под «эстетическим воспитанием человека».

Гончаров открыто провозгласил «стремление к идеалу» главным направлением своих романов. В одном из писем конца лета 1866 г. он сообщал, что с самого начала его художественной целью было изображение «идеалиста в высшей степени» (VIII, 318).

Во время работы над «Обломовым», в 1857 г., он признавался: «Меня иногда пугает, что у меня нет ни одного типа, а все идеалы…» (VIII, 244). В 1868 г. по поводу романа «Обрыв» Гончаров выразил опасение, что в новом романе не сможет подняться «на высоту своих идеалов» (VIII, 338). И наконец, в своем завещании 1879 г. «Лучше поздно, чем никогда» он снова, как и во множестве ранних писем, четко характеризует Штольца и Обломова в качестве носителей идей. В то время как Обломов был для него «воплощением сна, застоя, неподвижной, мертвой жизни», Штольц виделся писателю «представителем труда, знания, энергии, словом, силы» (VIII, 113). Вместе с тем он признавал упрек в том, что фигура Штольца несколько бледна и далека от реальности. В виде некоторого пояснения писатель добавлял, что Штольц «просто идея», что из него «слишком голо выглядывает идея» (VIII, 115).

Вдумчивый, все учитывающий Гончаров, несомненно, отдавал себе отчет в проблематичности «идеалистической» трактовки образов. Очень возможно, что неким оправданием при этом ему служил Шиллер, который в своем сочинении «О патетическом» писал о независимости читательского восприятия нравственных характеров или деяний в литературных произведениях от их исторического правдоподобия. И давал этому следующее обоснование: «Удовольствие, доставляемое нам вымышленными характерами, не меньше от того, что они лишь поэтические фикции, ибо всякое эстетическое действие основано на поэтической, а не на исторической правде. Поэтическая же правда заключается не в том, что что-либо произошло в действительности, а в том, что оно могло произойти, т. е. во внутренней возможности предмета. Таким образом, эстетическая сила должна заключаться уже в представленной возможности» (VI, 219).

Обломов, как можно заключить, – открытый Гончаровым исторический тип действительной русской жизни, тип, которому не хватает назначения человека. Этому отрицательному типу писатель противопоставил как положительный тип полунемца-полурусского Штольца, чтобы создать и для России прообраз, исполненный «человеческого назначения». Национальное происхождение Штольца указывает на немецкие литературные и философские корни. С точки зрения нравственного закона Канта и Шиллера Обломов является героем ante legem, Штольц же, напротив, протагонист sub lege[712]. Обломов со своим утверждением «Имя нам легион» представляет прошлое и настоящее, в то время как возглас рассказчика: «Сколько Штольцев должно явиться под русскими именами!» – обращен в будущее (IV, 168, 187). Для Гончарова будущее России немыслимо без европейской культуры и «немецкого элемента» (VIII, 116)[713]. А к «немецкому элементу», по его мнению, как это подтверждает и мемуарная литература[714], принадлежит, прежде всего, Шиллер.

V. Человек-обломок

В шиллеровском смысле Илье Ильичу недостает «человеческого назначения». Это обнаруживается уже в говорящем заглавии романа «Обломов». Без сомнения, это имя собственное связано общим корнем со словом «обломать», соответственно и «обломок». Возможно, здесь же присутствует и значение «облом» – неуклюжий, неотесанный человек, а также «облый» – круглый, полный[715]. Таким образом, гончаровское название, согласно определению С. Кржижановского[716], можно понимать как обозначающее «книгу in restricto»[717]. Значение слова «Обломов» предвосхищает смысл романа и противоречит тем самым современному требованию Умберто Эко, который считает, что название произведения не должно «ни затемнять, ни определять его смысла»[718].

«Обломок», «обломки» – распространенный образ в русской литературе. Пушкин говорит об «обломках самовластья» («К Чаадаеву») и о «родов дряхлеющих обломках» («Моя родословная»); Тютчев также упоминает «обломки старых поколений» («Как птичка раннею зарею…»); Герцен наполняет этот образ конкретным содержанием, изображая природные катастрофы древних времен[719], а Бальмонт заканчивает свое стихотворение «Подводные растения» словами: «…лишь трупы и обломки кораблей».

Фамилия Обломов сигнализирует о доминанте фрагментарности и отсутствии цельности. На месте целого находятся распадающиеся остатки того, что когда-то было заложено и могло бы стать единым целым. Гончаров показывает Обломова, в первую очередь, в «археологической перспективе», в то время как «эсхатологическая перспектива»[720] возникает лишь в юноше Обломове как его потенциальная возможность и, таким образом, исчезает еще в предыстории. Высокие «порывы», связанные с Ольгой, – лишь мимолетные вспышки, и сама Ольга в конце осознает, что она любила только «будущего Обломова» (IV, 375; ср. также: IV, 254). «Руина» Обломов свидетельствует более о потерянных возможностях, нежели о будущих, которые связаны со Штольцем и Ольгой.

Соответственно определение «обломовщина» уже грамматически получает пренебрежительную, «исключительно негативную окраску»[721]. Не случайно разрушающиеся дома в Обломовке описываются как «обломки» и «развалины», не случайно сам Обломов сравнивается с «дремлющей развалиной» (IV, 99, 127). Ольга же более всего боится, что «здание счастья» рухнет и погребет ее под своими развалинами (IV, 471). Со Штольцем, напротив, все время связываются образы полноты и глубины, «равновесия», «широкой дороги», «развития», «широкой арены всесторонней жизни», «яркой широкой картины» и т. п. (IV, 161, 164, 415, 453, 460, 466). Он обращает внимание как на физическое, так и на духовное, нравственное воспитание. Отвергая обман слепого воодушевления, он понимает простые значения «сердца и любви» (IV, 454, 166). В его жизни есть место не только «практическому» образованию, но и «эстетическому чувству» (IV, 157, 453). В жизненной норме Штольца отражается идеал «цельного человека», как он, прежде всего, описывается в шиллеровском триптихе о физическом, эстетическом и нравственном совершенствовании. В противовес Обломову – человеку-обломку – здесь воплощается идеал цельности.

Именно это противостояние части и целого принадлежит к основным положениям шиллеровских писем «Об эстетическом воспитании человека». Мы хотим здесь остановиться лишь на развитой в них теории о человеке-обломке. Для Шиллера высшая «конечная цель» человека состоит в преодолении чисто физического существования, в движении к «разумному назначению» через закон нравственности (VI, 176–177, 255 и др.). В каждом индивидууме существуют задатки «идеального человека» с «цельностью характера», в котором естественное стремление чувств гармонично сочетается с разумом (VI, 261. Курсив в оригинале. – П. Т.). Если древние греки хорошо развивали эти задатки, то «неидеальная действительность» современности, по Шиллеру, выглядит совершенно иначе. Взаимное отчуждение людей, утрата адекватного восприятия действительности, «апатия» и варварство Французской революции свидетельствуют о том, что Просвещение было обречено. В письмах к принцу Ф.Х. фон Шлезвиг-Гольштейн Августенбургскому, предваряющих трактат Шиллера об эстетическом воспитании, говорится:

Просвещение, которым не без основания похваляются высшие сословия нашего времени, есть чисто теоретическая культура. И в целом оно демонстрирует столь мало облагораживающего влияния на образ мыслей, что более способствует тому, чтобы признаки разложения произвести в систему и сделать неисцелимыми. Утонченный и последовательный эпикуреизм начинает душить всякую энергию характера, все сильнее сжимающиеся оковы потребностей и увеличивающаяся зависимость человека от уз физического повсеместно ведут к тому, что принципы пассивности и страдающей покорности считаются высочайшей жизненной мудростью, отсюда ограниченность в мышлении, бессилие в действии[722].

Трактат о воспитании углубляет и заостряет эту мысль: вместо нравственного закона усиливаются, особенно среди представителей цивилизованных классов, «узы физического», «расслабление и порча характера». Современные люди погубили свои задатки и превратились в «обломки» и «захиревшие растения» (VI, 264). По мнению Шиллера, расхлябанность и нецельность суть приметы современного характера, так как законы и нравы, разум и фантазия, труд и наслаждение, усилие и вознаграждение «оторваны» друг от друга. Потеря принципа единства определяет нецельность человека; вывод Шиллера гласит: «Вечно прикованный к отдельному малому обломку целого, человек сам становится обломком…» (VI, 265)[723].

Эти люди-обломки, по Шиллеру, представляют собой лишь «безжизненные части» застывшего бытия, похожего на механическое движение «часового механизма» (IV, 265). Вспомним, что таким же образом – как часовой механизм – характеризуется сонная жизнь у Агафьи, что Обломов, подобно ему, неоднократно сравнивается с машиной (IV, 134; ср.: IV, 129, 132 – формула движения «взад и вперед», 344, 380, а также 356, 377, 384, 486). Обломовка маленького Илюши и вторая Обломовка у Агафьи, согласно шиллеровским положениям, действительно представляют собой «систему разложения». Обломовка – это развалины морально-эстетического воспитания.

Каковы же глубинные причины потери цельности и вместе с нею достоинства? Шиллер убежден: это леность мысли и поступков, базирующаяся на слабости воли. Особенно нехорошо, даже достойно презрения, «расслабление» тех людей, которые хоть и не нуждаются в борьбе за материальный достаток, но слишком уж покорно погружаются в леность и самообман. Шиллер, по сути, описывает Обломова, когда говорит о таких людях:

Они предпочитают сумерки темных понятий, вызывающих живое чувство, – причем фантазия создает по собственному желанию удобные образы, – лучам истины, изгоняющим приятные призраки их сновидений. Они основали все здание своего благополучия именно на этих обманах, которые должны рассеяться пред враждебным светом познания… (VI, 274).

Автономность и достоинство человека, по Шиллеру, заключается во «внутренней свободе» воли. Эта «царственная прерогатива» предоставляет воле «совершенно свободный выбор между обязанностью и склонностью» (VI, 258). Свобода воли является решающей инстанцией: «В человеке нет иной силы, кроме его воли, и только то, что уничтожает человека, смерть и потеря сознания, может уничтожить в нем внутреннюю свободу» (VI, 315). Тем самым утверждается ответственность человека за воспитание и самовоспитание. В то время как Штольц и Ольга характеризуются «силой воли», Обломов располагает лишь «скудным остатком» воли, а в конце «сила и воля» исчезают у него вовсе (IV, 99, 186, 189).

Размышления Шиллера, как он сам указывает, непосредственно связаны с Кантом и, прежде всего, с его статьей «Ответ на вопрос: что есть просвещение?» 1783 г. Знаменитое кантовское определение – превосходное объяснение «обломовского вопроса» и его причин:

Просвещение есть выход человека из несовершеннолетия, в котором он сам повинен. Несовершеннолетие – это невозможность жить собственным разумом, без чужого руководства. Вина этого несовершеннолетия не в недостатке разума, но в недостатке решительности и мужества обойтись без чьей-либо помощи. Sapere aude! Имей мужество обходиться собственным разумом! – таков девиз просвещения. Леность и трусость – причины того, что большая часть людей ‹…› в течение всей жизни охотно пребывает в несовершеннолетии[724].

Обломов страдает, это понимает каждый, от нерешительности, а не от «отсутствия разума». Обломова упрекают (в том числе и Ольга) не только в лености, но и в малодушии (IV, 338). «Природная лень» и «трусость сердца» – вот, по мнению Шиллера, причины стремления человека к «опеке» (VI, 273–274). Из-за неудачного воспитания в Обломовке герой в течение всего романа желает найти опеку. Этого он ждет не только от Штольца и Ольги, но и от Агафьи и Тарантьева. Лень, малодушие и «расслабление» являются, по Канту и Шиллеру, причиной того, что у человека пропадает его «назначение» (VI, 273–274).

VI. Полнота Обломова

Морально-нравственное «расслабление» Обломова отражается и на его физическом состоянии. Уже в первой главе романа он описывается как обрюзглый, пухлый, бесформенный человек с неопределенными чертами лица; его тело кажется «слишком изнеженным для мужчины» (IV, 7). К этому изнеженному телу в высшей степени подходят широкий «азиатский халат» и «мягкие тапочки». Как уже говорилось, проблема Обломова состоит в том, сможет ли он скинуть халат не только со своих «плеч», но и с «души и ума» (IV, 189). Ответ нам известен. Обломов, обихоженный и оставленный в покое, окончательно погружается в чисто физическое существование – ест, пьет и спит – в доме Агафьи. Он все более полнеет, следствием чего является давно предсказанный паралич.

В исследовании Й. Раттнера 1968 г. обломовская болезнь толкуется как «ожирение» (Obesitas) и убедительно объясняется с психосоматической точки зрения[725]. Удивительно, но уже в размышлениях Шиллера можно обнаружить своего рода пророчество относительно судьбы Обломова. Прежде всего, для Шиллера физическое и морально-эстетическое состояния человека неразделимо связаны между собой. Человек в своем «побуждении к форме» должен выиграть «войну с материей», дабы не стать «рабом природы», а затем не превратиться в конечном счете в жертву страха и ничтожности: «Только там место страху, где масса, грубая и бесформенная, господствует и где в неясных границах колеблются мутные очертания…» (VI, 339).

«Побуждением к форме» в широком смысле Шиллер считает все то, чего недостает Обломову и что отличает Штольца: мужество, деятельность и старание, стремление к образованию и укрощение материи, включая физическое воспитание. Человек, пребывающий в мире ощущений и ставящий тем самым «побуждение к форме» на задний план по сравнению с «побуждением к жизни», подчиняет себя животному принципу.

Безграничная продолжительность бытия и благоденствия только ради самого бытия и благоденствия представляют лишь идеал вожделения, то есть требование, которое могло бы быть поставлено лишь животностью, стремящейся в безусловное (VI, 335).

Выше мы уже отмечали, что у Гончарова также речь идет о «животной апатии», лени. Что касается Обломова, то он погружен в мечту об «обетованной земле, где текут реки меду и молока», и все его временные измерения восходят к безграничной продолжительности существования вообще (IV, 183, 486; 125, 135).

Еще отчетливее связь духа и материи проявляется в работе Шиллера «О грации и достоинстве». Шиллер исходит из того, что человеческое «побуждение к форме» выражается уже в телосложении. Сам человек есть «абсолютная первопричина своих состояний», потому что «он является в том виде, который свободно предуказан его чувством и волей, им самим, а не природой, согласно ее необходимости» (VI, 126).

Физиономия, мимика, жесты и телосложение являются конечным выражением формирующегося духа до такой степени, что внешний облик становится символом характера. При этом Шиллер различает «деятельный дух» как положительный импульс и «бездеятельную душу», не обладающую силой формирования. Живой и деятельный дух облагораживает тело, придает ему законченную форму и индивидуальность, в идеальном случае даже грациозность. Первое относится к Штольцу, обладающему стройным телом и выразительной физиономией[726]. Грация же становится лейтмотивом в описаниях Ольги (IV, 195, 242, 272, 358). Согласно шиллеровскому утверждению, «грация может быть свойственна только движению» (VI, 127), и автор часто показывает Ольгу в грациозном движении. Дальнейшая параллель с ее образом очевидна и в том, что Шиллер с грацией связывает пение.

«Нормальным состоянием» Обломова, напротив, является лежание (IV, 8). Он толстый, потому что лежит, и он лежит, потому что у него «бездеятельная душа». По Шиллеру, уже одно это обстоятельство может привести даже изначально прекрасное тело к потере формы. Если «спокойный ритм физической жизни» определяется лишь «делом пропитания и деторождения», тело в конце концов разрушается. В итоге доходит до того, «что масса постепенно возобладает над формой и действительный инстинкт созидания сам уготовит себе могилу в накопленном материале» (VI, 137–138).

Обломовка – место, где пропитание, деторождение и смерть образуют ритм жизни. Этот ритм, как ход часового механизма, повторяется и в доме Агафьи. Непосредственно с образом Обломова связан и образ могилы. Обломов даже хорошо сознает, что «сам копает себе могилу» (IV, 186; см. также: 76, 99, 395, 481 и др.).

К цитированному выше рассуждению о победе телесной «массы» Шиллер прибавил одно замечание, которое может служить просто классическим объяснением «полноты» Обломова:

‹…› большей частью такая красота телосложения заметно грубеет в среднем возрасте от полноты; вместо тонких, еле намеченных очертаний кожи появляются углубления и вздутые складки, тяжесть исподволь влияет на форму, и восхитительная пестрая игра красивых линий на поверхности скрывается в однообразной пухлости жирового покрова. Природа отнимает то, что дала (VI, 138)[727].

Здесь Шиллер еще раз указывает на подчиненность духа таким же правилам. Кто упускает возможность «укрепить себя убеждениями, вкусом и знаниями», опускается сначала до духовной, а затем и физической бесформенности (VI, 138). Ожирение и апатия – опять-таки, с точки зрения Шиллера – следствие того, что человек терпит крах на всех уровнях «человеческого назначения». Лишь тот, кто достигает «эстетического состояния», может преодолеть «физическое» и достичь «морального» (VI, 138–139). У Обломова отсутствует «деятельный дух», и попытки Штольца воспитать его как в физическом, так и в нравственном отношении обречены на провал (IV, 168).

VII. Творец и творение

Противопоставляя «деятельный дух» «бездеятельной душе», Шиллер поясняет эту антитезу: деятельный дух, который одновременно является «моральным», дает человеку звание творца; при отсутствии же этого звания человек не вызывает «почтения», потому что:

‹…› чисто органические существа достойны уважения как создания; человек может внушить нам почтение лишь как создатель (как самостоятельный творец своего состояния). Он должен не только отражать лучи чужого, хотя бы божественного, разума, подобно прочим существам чувственного мира, но он должен, как солнце, светить собственным светом (VI, 139. Курсив в оригинале. – П. Т.).

Подобные понятия и образы в качестве основания для аналогичных размышлений находим и в романе «Обломов», и снова в связи с типологическим противостоянием главных героев. В четвертой части романа Штольц возражает Обломову, который оправдывает свое безделье бездарностью и тучностью: «Э, полно! Человек создан сам устроивать себя и даже менять свою природу, а он отрастил брюхо да и думает, что природа послала ему эту ношу!» (IV, 397).

Знаменательно, что молодой Обломов думал иначе. В те времена, когда ему были знакомы еще «высокие помыслы», планы на будущее и «стремление куда-нибудь в даль», он был способен представить себя в роли творца: «…он не какой-нибудь исполнитель чужой, готовой мысли; он сам творец и сам исполнитель своих идей» (IV, 67). Текстуальные параллели с Шиллером очевидны: Штольц и молодой Обломов представляют себе человека в буквальном смысле «автором себя самого» и «творцом», который не только следует «чужой мысли» и «чужому рассудку». В другом месте Обломов, говоря о себе, приходит к образу полоненного света:

‹…› да, я дряблый, ветхий, изношенный кафтан, но не от климата, не от трудов, а от того, что двенадцать лет во мне был заперт свет, который искал выхода, но только жег свою тюрьму, не вырвался на волю и угас (IV, 187).

Это самосравнение непосредственно соседствует с упреком Штольца в забвении Обломовым Шиллера (IV, 186). Трагедия Обломова заключается в том, что он не пользуется своим «собственным светом», да и не может пользоваться, потому что данный ему природой «светлый принцип» (IV, 168) не становится светочем. Вследствие этого теряется свобода «духа» и «разума»: «Мы зависимы лишь как создания чувственного мира; как существа разумные, мы свободны»[728].

По типологическому замыслу Гончарова, Ольга также обладает достоинством творца. Это нетрудно доказать. «Вулканическая работа» ее духа заставляет Штольца представить себе Ольгу как «мать-созидательницу», как «участницу нравственной и общественной жизни целого счастливого поколения» (IV, 461). В то время как Обломов остается на уровне «творения», Ольга в «одном существовании» со Штольцем в творческом движении приближается к цели человеческого назначения, соответствуя тем самым, вместе со Штольцем, шиллеровскому требованию: «Живи со своим веком, но не будь его творением…» (VI, 278).

VIII. «Прекрасный характер» и «доброе сердце»

Гончаров связан с Шиллером столь существенными соответствиями, что можно говорить о генетическом сходстве. Предпосылкой этому послужило в первую очередь доказуемое знакомство писателя с сочинениями Шиллера, которые он частично даже переводил. Тем важнее признание обоими авторами постулата воспитания. Подобно Шиллеру, Гончаров был за воспитание, основанное на идеалистических принципах, с целью «совершенствования человека». Это совершенствование должно коснуться как «физического», так и «эстетического», в конце концов, и «морального состояния» человека. Оба возводят в правило идеалы добра, правды и красоты, для обоих искусство является инструментом, с помощью которого можно «облагородить» характер (VI, 455).

Здесь взгляды Шиллера и Гончарова в корне отличаются от учения Руссо, поэтому тезис В. Мельника о Гончарове – продолжателе французского философа требует основательной проверки. Еще Шиллер критиковал Руссо за то, что он более придавал значения «физическому покою», нежели «моральному согласию», отказываясь в конце концов от искусства и «принижая» идеалы. Руссо слишком много обращал внимания на «ограниченность» и слишком мало – на «возможности» человечества (VI, 424).

Гончаров и Шиллер связывают необходимость воспитания с явлениями социального упадка, наблюдавшимися в их время. Оба видят в обществе, и прежде всего в «цивилизованных классах», несмотря на известное благополучие человека, столь мало интереса к настоящему образованию и гуманности, столь много самообольщения, что они мешают исполнению «человеческого назначения». Если Шиллер уже после 1789 г. увидел всеобщее «расслабление» и частое перерождение «нежности ‹…› в изнеженность» или «спокойствия в апатию» (VI, 305), то Гончаров мог заметить аналогичные явления в современной ему действительности. Потерю идеалов и автономности шиллеровским человеком-обломком можно было наблюдать именно в Обломовке, читай: в России. Чтобы противостоять «неидеалистической действительности», задачей литературы должно стать стремление вырвать человечество из «пут вялости»[729]. Воспитательной тенденцией творчества Гончарова объясняется и тот факт, что писатель приветствовал рецензию Добролюбова как «отличную статью» и согласился с его анализом обломовщины (VIII, 273, 275, 105). Писателя и критика объединяет нравственный подход, в то время как их политические воззрения различны.

Гончаров – это просветитель в традиции Канта и воспитатель в духе Шиллера. Он апеллирует к вере в идеал, к рассудку и свободе воли индивидуума. Подобно Шиллеру и Канту, он ищет причины порчи нравов не столько в объективных исторических обстоятельствах, сколько в субъективных слабостях человека. Просвещению противостоят и ошибки воли[730]. Исправлять их и подавать пример должна литература, создавая «идеальные характеры», подобные Штольцу и Ольге.

Здесь проявляется оптимистический принцип гончаровской мысли. Гончаров согласен с Шиллером, утверждающим: «Можно сказать, что во всякой человеческой личности, по предрасположению и назначению, живет чистый идеальный человек…» (VI, 258). Вследствие этого убеждения автор-повествователь все время возвращается к «честному сердцу», «чистой душе», «чистому, светлому и доброму началу», лежащему в основе натуры Обломова (IV, 168, 376, 473, 496, 500 и др.). И если в герое все-таки отсутствует «человеческое назначение», то это из-за дурного сочетания ложного воспитания с отсутствием самовоспитания. «Отвратительная идиллия» Обломовки и пассивность Обломова обусловливают общим и частным образом отказ от нравственного закона.

Несмотря на все недостатки, Обломов все-таки описывается как «честное сердце» и «чистая душа»; это обстоятельство поначалу удивляет, но и его можно объяснить, исходя из одного аспекта творчества Шиллера. Ведь Шиллер четко различает «прекрасную личность» и «доброе сердце» (VI, 494). Прекрасная личность, как идеальная форма прекрасной души, по Шиллеру, есть совершенство, потому что она ставит идею долга над случайной склонностью и потом соединяет их в гармоническом синтезе. Таким образом, для прекрасной личности «все обязанности будут ‹…› лишь легкой игрою» (VI, 494). В ней заключена «воля к свободе разума», а значит, нравственное человеческое существование, потому что «человек ‹…› есть существо, которое хочет» (VI, 488).

Доброе сердце, напротив, следует, прежде всего, случайной склонности к добру, не руководствуясь при этом долгом. Поскольку просто доброму сердцу не хватает четкого понятия о долге, оно не в состоянии преодолеть препятствия и достичь идеалов: оно ожидает добра, правды и красоты как не требующих усилий даров существования. Однако тот, кто не овладеет собственными желаниями, кто не «поступает разумно, сознавая и желая» (VI, 488), по мнению Шиллера, не обладает моральной силой и не может достичь высоты «прекрасного характера». Как идеальный образ, Штольц приближается к этой цели. Но Шиллер словно характеризует и Обломова, когда пишет:

Добрым и прекрасным, но слабым душам свойственно нетерпеливо настаивать на осуществлении своих моральных идеалов и огорчаться встречаемыми препятствиями. Такие люди ставят себя в грустную зависимость от случая, и можно всегда с уверенностью предсказать, что они уделят слишком много внимания материи в предметах морали и эстетики и не вынесут высшего испытания характера и вкуса (VI, 491).

Обломов – воплощение доброго, но слабого сердца, застывшего в оковах совершенно бессильных желаний. Но и от «сносного персонажа» мы, по выражению Шиллера, в конце концов «отворачиваемся с отвращением» (VI, 222). Штольц же, напротив, олицетворяя единение долга и склонности, в такой степени является поэтическим воплощением моральной силы, что выдерживает «высшее испытание характера», о котором шла речь в трактате Шиллера «О возвышенном» (VI, 491).

* * *

Обобщим сказанное. В письмах, воспоминаниях, статьях и романах Гончарова, прежде всего в «Обломове», прослеживаются связи с творчеством Шиллера. Это выражается в сходных идеях, образах, в обрисовке характеров и типе мышления. Уже заглавие романа «Обломов» можно считать отражением шиллеровской образности. Подобно Шиллеру, Гончаров пользуется противопоставлением части и целого. Человек-обломок Обломов противостоит «цельному человеку» Штольцу[731], творение противопоставляется творчеству. Даже физиономия и фенотип Обломова обозначены в сочинениях Шиллера. Если Обломов обладает «добрым сердцем», то и это обстоятельство не противоречит нравственной типологии Шиллера. Поэтому неудивительно, что именно он относится к тем «корифеям», о которых «прекрасный характер» – Штольц – постоянно напоминает Обломову. Творчество Шиллера было для Гончарова не только философской основой, но и просто «школой старых учителей».

Халат Обломова[732]

Описание одежды литературных героев традиционно используется как средство создания лейтмотива, символизации и характеристики персонажей. В «Отцах и детях» Тургенева англофильский дендизм Павла Петровича наглядным образом проявляется в его манере одеваться; в романе Толстого «Анна Каренина» сигнификативным носителем значения выступает черное платье Анны (ч. 1, гл. 22); гардероб Беликова из чеховского «Человека в футляре» является зеркалом его характера. Названия предметов одежды могут даже становиться заголовками произведений, как это показывает гоголевская повесть «Шинель». Это обстоятельство находит свое лаконичное выражение в рассказе Г. Келлера «Kleider machen Leute» («Платье делает людей»). Поэтому неудивительно, что в последнее время в литературоведении столь большое внимание уделяется языку одежды, vestimentary markers, и области невербального поведения, nonverbal behaviour. Предлагаются даже термины для обозначения условных единиц указанных областей – «сигнема» и «вестема».

В гончаровском романе «Обломов» наиболее ярким символом из предметов одежды является халат Обломова. Слово «халат» происходит из арабского языка и обозначает в русском языковом употреблении широкую, свободного покроя домашнюю одежду восточного типа[733]. Производное от него прилагательное «халатный» может, помимо прямого значения, иметь и значение «небрежный, неряшливый, халтурный». Конечно, давно уже было замечено, что халат Обломова – в тексте романа в редких случаях встречается и его синоним «шлафрок» – является образным носителем значения инертности и бесформенности. Так, в самом начале романа об Обломове говорится:

На нем был халат из персидской материи, настоящий восточный халат, без малейшего намека на Европу, без кистей, без бархата, без талии, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него (IV, 8)[734].

Одновременно подчеркивается, что благодаря своей просторности и мягкости халат не только соответствовал «азиатской моде», но и покорялся Обломову, «как послушный раб». Почти сразу же после этого следует утверждение, что «Лежанье ‹…› было его нормальным состоянием» (8). Во второй части романа, когда Штольц и Ольга пытаются вырвать Обломова из летаргии «обломовщины» и решить «обломовский вопрос», разочарованный в самом себе Илья Ильич называет себя «изношенным кафтаном» (187), а чуть ниже автор комментирует:

Этот обломовский вопрос был для него [Обломова] глубже гамлетовского. Идти вперед – это значит вдруг сбросить широкий халат не только с плеч, но и с души, с ума ‹…› (189).

Тем самым однозначно заявлена символическая функция образа-мотива халата, направленного, прежде всего, на духовную и моральную сферу. При дальнейшем развитии действия надевание и снимание халата служат образному описанию перемены душевного состояния Обломова. Пока он восторгается идеалом активной, деятельной жизни, пока он признает правоту требования Штольца жить «без халата» (190), халат ему прямо-таки «противен» (195), жизнь в халате, халатную жизнь он не может себе больше представить (262) и велит «спрятать в шкаф» (308) свое злополучное облачение. Вместо него он заказывает «дорожное пальто» и опять начинает носить свой сюртук (190 и след.). В то время как дорожному пальто не суждено сыграть особой роли в жизни персонажа, поскольку Обломов так и не соберется с духом, чтобы предпринять путешествие, сюртук и фрак во второй и третьей частях романа служат показателями живого, активного отношения Обломова к Ольге Ильинской. Сюртук становится символом прогресса в образовании, трудовой морали, ответственности в любви.

Однако халат только на время оказывается вне игры. Вместе с другими вещами Обломова его перевозят на Выборгскую сторону к Агафье, где он вначале исчезает в чулане, оставаясь, однако, в любое время потенциально активизируемой домашней одеждой. И вот, когда Обломов начинает все сильнее и сильнее чувствовать, что динамичность и энергия Ольги превосходят его возможности, и ищет убежища под крылышком у Агафьи, на авансцене вновь появляется халат. Агафья достает его «из нафталина», находит его весьма пригодным и в шутку пророчествует в своей трагикомической и одновременно наивной дальновидности: «…может быть, наденете когда-нибудь ‹…› к свадьбе!» (341). Обломов вначале отказывается надеть его, но затем события опять обретают свой привычный ход. Агафья «укутывает» Обломова в халат, в удобную лень, как это делал еще его слуга Захар, когда после игры в снежки закутывал юного тогда барина в многочисленные шубы и укладывал спать, укрывая множеством одеял (ср.: 96 и 145). Это регрессия, впадание в пеленочное детство. Кстати говоря, уже в самом начале романа Обломов, зрелый мужчина, сравнивается с «новорожденным младенцем» (31).

В третьей части романа становится все яснее, что Обломов уступает требовательной Ольге как в любви, так и в активной жизни и не желает соперничать с ней в этом. И, как следствие этого, в конце третьей части, после того как Ольга предсказывает его крах, и он сам называет себя выражением обломовщины, Обломов вновь после длительного перерыва появляется в халате (376), который Агафья привела в порядок. И когда Захар опять облачает своего хозяина в халат, тот реагирует только вялым «Что это?» и не протестует, как он делал это прежде. Вскоре после этого он уже благодарен Агафье, которая выводит с халата пятна (390). Начиная с этого момента, Обломов так часто надевает халат, что через некоторое время пресловутое одеяние начинает расползаться по швам, и Обломов задумывается о покупке нового халата (429). Агафья и сама наслаждается сознанием того, что «халат и одеяла будут облекать, греть, нежить и покоить великолепного Илью Ильича» (477). В этом ракурсе Обломов в очередной раз предстает в виде ребенка, и лежанье вновь становится его нормальным состоянием.

Несколько позже с Обломовым случается апоплексический удар, на возможность которого не раз и достаточно рано указывалось в романе (ср.: 85, 153 и 169). Как констатирует Штольц, Обломов в очередной раз попал в «болото» (449, 488). В то время как идеал Ольги требовал сюртука и привел бы облаченного в него героя к жизни, «халатно-укутывающая» заботливость Агафьи, исходящей из субъективно добрых помыслов, «доконала» Обломова в буквальном смысле этого слова. Илья Ильич в конце концов женится на Агафье, и сказанное ею однажды в шутку, что он наденет свой халат «когда-нибудь ‹…› к свадьбе», приобретает значение жуткого мортального пророчества. О том, что связь Обломова с Агафьей является признаком победы русско-азиатского начала в судьбе Обломова, говорит и следующее обстоятельство: брата Агафьи зовут Иван Матвеевич Мухояров. Фамилия эта образована от слова «мухояр», которое, так же как и «халат», происходит из арабского языка и обозначает особый вид азиатской ткани[735].

Контраст халата и сюртука является, помимо чисто поверхностного противопоставления этих предметов одежды, также и проявлением более широкой и глубокой оппозиционной системы, отображающей физические, духовные, нравственные, социальные и географические противоположности. Уже при беглом взгляде обнаруживаются следующие антитезы:

Несмотря на то что не для всех оппозиционных пар можно найти эксплицитные подтверждения в тексте романа, приведенный синопсис показывает, что здесь заложена фундаментальная оппозиция vita activa – vita passiva. В то время как сюртук символизирует прогрессивный, наступательный (активный), открытый тип человека с широкими интересами, халат является символом созерцательно-оборонительного (пассивного) образа жизни замкнутого в себе человека с ограниченным кругом интересов. Сюртук – выразитель автономного самостоятельного прямохождения, халат же, олицетворяющий лежанье, является выразителем как желанной, так и вынужденной гетерономии. На примере конкретных персонажей этот контраст показывается вначале путем противопоставления Штольца (динамика, буржуазия, городская жизнь, Европа) Обломову (статика, дворянство, тоска по деревенской жизни, Россия как носитель азиатского начала), причем динамический элемент типологии Штольца усиливается в дальнейшем развитии действия благодаря Ольге. В отличие от homo iacens (человек лежащий) Обломова, Штольц, изображаемый либо в сюртуке, либо в «клеенчатом плаще» (159), находится «беспрестанно в движении» (62, 164). Напряжение романа достигается, однако, тем, что и в самом Обломове некоторое время происходит внутренняя борьба, на полярных точках которой находятся халат и сюртук. Противостояние этих двух принципов внутри сознания Обломова и в окружающей его реальности, а также проблема жизненной нормы находят дополнительное воплощение в образах Ольги и Агафьи. То, что Обломов оказывается рядом с Агафьей, является следствием внутренней последовательности, так как оба – и Обломов, и Агафья – воплощают в себе фрагментарный образ жизни. Так же логичен и выбор Ольги в пользу Штольца: эти двое стремятся к целостному идеалу жизни.

Необходимо отметить также, что бинарная оппозиция «халат – сюртук» перекрывается трехчленным рядом «халат – сюртук – халат», который соответствует трем фазам жизни Обломова: ребенок (чересчур изнеженный и избалованный заботой матери и няни) – мужчина (вдохновляемый, поощряемый и поддерживаемый Ольгой, требования которой, однако, в итоге оказываются выше его возможностей) – старик-ребенок (чересчур изнеженный и избалованный опекой Агафьи). Географически трем фазам жизни Обломова соответствуют три места его проживания, причем Обломовка и Выборгская сторона равноценны в плане их статичности и структурной значимости. В хронологическом аспекте с Обломовкой и Агафьей связаны протяженные отрезки времени (длительность повествуемого времени) и отсутствие развития действия, в то время как отношения Обломова и Ольги сопровождаются ускорением как временнóго, так и повествовательного развития. Традиционное разворачивание присущего романам действия становится вообще возможным благодаря тому обстоятельству, что в двух средних частях романа Обломов переоблачается из халата в сюртук, а затем опять отдает предпочтение халату. Милтон Эре по праву называет эту трехфазность ритмической последовательностью: «stasis – action – stasis»[736].

В письмах и статьях Гончаров сам неоднократно комментировал свои произведения. По собственному его заявлению, он хотел изобразить в Обломове, в этом человеке в халате, «воплощение сна, застоя, неподвижной, мертвой жизни», пример «бездонной лени, апатии, сна» (VIII, 113). Он считал даже, что изображает лень «как стихийную русскую черту» (VIII, 106, 115). В противоположность Обломову Штольц, человек в сюртуке, был для Гончарова «представителем труда, знания, энергии, словом, силы» (VIII, 113, 115). Он сознательно сделал Штольца полунемцем с русским именем и немецкой фамилией, выходцем из буржуазной семьи, поскольку «немецкий элемент» и «европейскую культуру» Гончаров считал необходимой коррективой обломовщины и действенным ферментом для положительного развития русской жизни (ср.: VIII, 116 и след.).

Несмотря на всю поэтическую пластичность и все импульсы симпатии, невольно вызываемые образом Обломова, не может быть никаких сомнений в том, что своим романом Гончаров хотел заклеймить последствия обломовщины. В июне 1860 г. он писал юной Софье Никитенко, которой он неоднократно и подробно излагал свои жизненные принципы, что воспитание и жизнь à la Обломов означают грубость, грязь, болото и «всеобщее растление понятий и нравов» (VIII, 285). Какой бы замечательно точной ни была образность халата для создания характеристики литературного персонажа, «человеческое предназначение», о котором так часто говорил Гончаров, не могло быть достигнуто в процессе «лежанья». Не случайно Обломов сравнивается в романе с простым «зрителем» жизненной борьбы, в то время как Штольц и Ольга предстают «гладиаторами» на арене жизни (125, 415, 480 и др.).

Последние слова, произносимые Обломовым в романе, обращены к Штольцу: «Не забудь моего Андрея!» (490). Обломов сознательно назвал своего сына, рожденного Агафьей, именем Штольца. Во внутреннем монологе Штольц принимает завещание Обломова и обещает:

Нет, не забуду я твоего Андрея ‹…›. Погиб ты, Илья ‹…›. Но поведу твоего Андрея, куда ты не мог идти ‹…› и с ним будем проводить в дело наши юношеские мечты (490–491).

Если уж Обломов сам не смог выбраться из болота неправильного воспитания и слабоволия и сбросить халат «с души, с ума», то он хочет, чтобы хотя бы его сын был воспитан по принципам активной, деятельной «сюртучной» жизни. Возложение ответственности за судьбу Андрея на Штольца содержит в себе окончательное послание к читателю, заключающееся в том, что будущее России не следует искать в псевдоидиллии «обломовщины». Финал романа говорит о том, что Андрей Обломов наверняка не будет принадлежать к типу «халатных» людей, покойно отлеживающихся «на ложе лености».

Халатом Обломова Гончарову, безусловно, удалось создать шедевр реалистической символизации. Тем не менее не следует забывать, что халат как признак русской жизни и литературно значимый мотив был известен задолго до Гончарова. Он являлся такой же неотъемлемой частью русской жизни, как сомбреро в странах Латинской Америки. Еще биографы Петра I сообщали, что он имел обыкновение принимать рано утром гостей и министров в «выцветшем халате». Правда, это было только началом его, временами исключительно интенсивного, рабочего дня. В конце 1823 г. поэт Николай Языков сочинил студенческую песню под названием «К халату», опубликованную только после смерти автора, в 1859 г. (кстати, в том же году был издан и роман «Обломов»):

Как я люблю тебя, халат!

Одежда праздности и лени,

Товарищ тайных наслаждений

И поэтических отрад!

Пускай служителям Арея

Мила их тесная ливрея;

Я волен телом, как душой.

От века нашего заразы,

От жизни бранной и пустой

Я исцелен – и мир со мной!

Царей проказы и приказы

Не портят юности моей –

И дни мои, как я в халате,

Стократ пленительнее дней

Царя, живущего некстате[737].

Поэт не хочет снимать халат с тела и души, он носит его, скорее, как знак свободного распоряжения своим временем и делами, свободного полета мысли в студенческой жизни. Не карьеру и славу любит «мыслящий студент», а музу и ночные поэтические отрады. Несмотря на малозначимость этого текста в художественном плане, он представляет интерес с точки зрения истории мотивов и символов: халат служит фоном для антиофициозного, иронического и самоироничного признания в стиле Gaudeamus igitur. Незадолго до этого и П.А. Вяземский пишет стихотворение под заглавием «Прощание с халатом» (1817; 1821), которое начинается следующими стихами: «Прости, халат! Товарищ неги праздной, // Досугов друг, свидетель тайных дум…»[738]. Сочиняя это стихотворение, Вяземский опирался, вероятно, не только на русскую традицию «посвящений халату», но и на миниатюру в прозе Д. Дидро «Regrets sur ma vieille robe de chambre», написанную в 1772 г., которую он, несомненно, знал, будучи ее переводчиком на русский язык[739]. Языков же опирался на Вяземского.

Встречается халат и у Пушкина, причем в знаменательном месте. В шестой главе «Евгения Онегина» после дуэли и гибели Ленского следуют часто цитируемые впоследствии размышления Пушкина о том, что стало бы с поэтом Ленским, если бы он не погиб. По Пушкину, он, быть может, стал бы мужем, жаждущим славы, а, может быть, превратился бы в человека, превыше всего ценящего покой и уют:

(XXXVIII–XXXIX)

А может быть и то: поэта

Обыкновенный ждал удел.

Прошли бы юношества лета;

В нем пыл души бы охладел.

Во многом он бы изменился,

Расстался б с музами, женился,

В деревне, счастлив и рогат,

Носил бы стеганый халат,

Узнал бы жизнь на самом деле,

Подагру б в сорок лет имел,

Пил, ел, скучал, толстел, хирел.

И наконец в своей постеле

Скончался б посреди детей,

Плаксивых баб и лекарей[740].

Этот отрывок представляет собой удивительно точное изображение биографии Обломова in nuce (в зародыше), и можно предполагать, что гипотетический набросок Пушкина сыграл определенную роль в работе Гончарова над образом его героя. Здесь можно проследить практически все этапы жизни и морального падения Обломова: рано наступившую холодность души, связь между женитьбой, прозябанием в деревне и ношением халата, материализацию обстоятельств жизни в виде ожирения, заболевания и скорой смерти. Пожалуй, у Гончарова отсутствует лишь образ рогатого, обманутого мужа, который у ироничного Пушкина встречается и в других произведениях. В своих сочинениях о творчестве Пушкина Белинский называет его размышления о противоположных возможностях развития жизненного пути Ленского «верхом совершенства в художественном отношении» и также цитирует приведенную выше строфу. Вообще-то Белинский считал, что из Ленского не получился бы блестящий герой, он, скорее всего, превратился бы в филистера или в мистика[741].

В русской литературе XIX в. шутливые, но добрые апострофы Языкова и Вяземского нашли меньше отзыва, чем пессимистическое толкование Пушкина. Это видно не только на примере Белинского или Гончарова, у которого халат встречается уже в «Обыкновенной истории» (I, 38, 313 и др.), но и у других авторов. Так, в начале 1880-х годов П.В. Анненков пишет в своих воспоминаниях об А.Ф. Писемском:

На всем его [Писемского] существе лежала печать какой-то усталости, приобретаемой в провинции от ее халатного, распущенного образа жизни и скорого удовлетворения разных органических прихотей[742].

До этого Достоевский в «Дневнике писателя» (1876) назвал одну из глав «Халаты и мыло» – в ней халат символически представляет азиатский элемент России[743]. Примерно в это же время образ халата использует и Толстой в романе «Анна Каренина» (ч. VII, гл. 20), где, согласно позиции Петра Облонского, предполагаемой инертной расслабляющей мощи России и Москвы противопоставляется якобы омолаживающее влияние Западной Европы и Петербурга. И здесь символом инертности России выступает халат.

Халат символизирует черты и свойства, которые могут быть поняты и как манифестация азиатского фатализма, и как опасность, грозящая человеческому существованию вообще. Даже писатели, которые считались русофилами и патриотами, неоднократно сетовали на такую якобы типично русскую черту, как лень. В 1841 г. Гоголь писал в письме к К.С. Аксакову:

Есть у русского человека враг, непримиримый, опасный враг, не будь которого, он был бы исполином. Враг этот – лень, или, лучше сказать, болезненное усыпление, одолевающее русского[744].

Даже славянофил А.С. Хомяков не мог удержаться от констатации того, что Россия «И лени мертвой и позорной, // И всякой мерзости полна!» («России», 1854)[745].

Убежденным проповедником трудовой морали был, наряду с Толстым, А.П. Чехов. С величайшей нравственной серьезностью он призывал себя и остальных к трудовой дисциплине. Он неоднократно и постоянно осуждал «равнодушие», «отупение», «скуку» и «жирное халатничество»[746]. Усилие воли является предпосылкой действия; тот, кто не следует волюнтаристскому принципу, остается для Чехова «человеком, который хотел»[747]. Не случайно И.А. Бунин замечает о Чехове в своих воспоминаниях:

Никогда не видал его в халате, всегда он был одет аккуратно и чисто. У него была педантическая любовь к порядку ‹…› Как ни слаб бывал он порой, ни малейшей поблажки не давал он себе в одежде[748].

* * *

Скорее всего, не случайно, что халат и сюртук стали лейтмотивами именно в литературе середины XIX в. Россия окончательно перешла в индустриальную эпоху, стали развиваться буржуазия и предпринимательство, страна стала открываться в сторону западного мира. Император Александр II начинает свое правление с множества реформ, которые вызывают в русском обществе чувство настоящего подъема и энтузиазма. Наряду с петровскими временами и горбачевской эпохой это была еще одна эпоха перестройки в русском обществе. Vita activa и homo occupatus (человек занятой) сменяют homo vacuus (человек досужий) и становятся новыми идеалами жизни. Работа перестает восприниматься как проклятье, и в православной Руси все шире распространяется представление о справедливости труда. Наряду с концептом и образом «лишнего человека» возникает и парадигма восприятия своего труда, своей профессии как призвания. В идеальном случае – а таким случаем и является, может быть, типология Штольца – труд приобретает положительную, значимую функцию; тот же, кто не работает, теряет свою честь, свое человеческое достоинство. В «Трех сестрах» Чехова Вершинин формулирует желанный идеал следующим образом: «Если бы, знаете, к трудолюбию прибавить образование, а к образованию трудолюбие» (IV акт). И в этом смысле человек, как считает Гончаров, не должен застывать в пассивности закутанного в халат создания, он должен распрямиться и, как истинный homo erectus (человек прямоходящий) и носитель сюртука, стать активным участником созидательного творческого процесса.

Здесь необходимо типологически различать недостойное человека тунеядство, ничегонеделание – и сознательное бездействие в смысле атараксии. Первое – элемент паразитического образа жизни, второе – одно из проявлений жизненной мудрости. Специфика и обаяние фигуры Обломова заключаются в том, что он, хотя и является в смысле трудовой морали лишним человеком, тем не менее не относится ни к одной из этих типологий[749]. Упрощенная характеристика Обломова как человека ленивого и Штольца как человека деятельного и гордого в значительной степени зависит от того, какие иерархии ценностей, шаблонные представления (отличительные признаки того или иного народа!) и литературные образцы (или предрассудки!) кладутся в основу этой характеристики. Традиционное противопоставление Обломова Штольцу представляется проблематичным и по той причине, что Обломов, будучи русским, противопоставляется Штольцу, не являющемуся «чистым» немцем, а представляющему собой тип «русского немца», в котором удачным образом должны быть синтезированы и немецкие, и русские элементы. Б. Паскаль сказал однажды, что все человеческие пороки («грехи») восходят к двум источникам, имя которым «гордость и леность»[750]. К. Малевич, правда, категорически протестовал против утверждения, что якобы «лень – мать пороков»[751]. В. Набоков же ставит вопрос о том, не Обломов ли был тем «первым Ильичом», который «разорил» Россию. Можно было бы привести еще много подобных высказываний, однако это будет уже другая тема…

Как ни полна смысла и значимости эта тематика в романе «Обломов», тем не менее язык одежды, используемый здесь в качестве характеристики героев, способствует созданию атмосферы некоторого поэтического юмора. Появление и исчезновение в действии то халата, то сюртука еще раз подчеркивает, что юмор и символически-ироническое изображение действительности являются неотъемлемым компонентом нарратива и структуры больших романов.

«Широта» и «уз(к)ость» в романе И.А. Гончарова «Обломов»[752]

I. Топос «русской души»

В настоящее время широко известны такие общепринятые понятия, как «русская идея», «истинная русская идея» (В.С. Соловьев), «константы русской культуры» (Ю.С. Степанов), «русское национальное самосознание», «русский менталитет», «душа Востока» (В. Шубарт), «русская душа», «в глубинах Русской Души» (Ю.В. Мамлеев) и т. п. Эти понятия характеризуются своей неопределенностью, диффузным религиозно-мистифицирующим пафосом и соответственно суггестивной направленностью. Росту их популярности способствовали такие современные дисциплины, как история ментальности, социокультурология, а также исследования в области исторических наук (не точных, а интерпретирующих наук), занимающихся изучением проблем формирования стереотипов, авто- и гетеростереотипов, имагологии, этнической психологии, ксенологии и др. Эти области знания не дают точного представления о сути конкретных явлений, но в данном случае можно говорить о дополнительном знании. Соответственно исследователи иногда критически говорят о «миражах русской культуры»[753].

Следует подчеркнуть, что особое распространение получил образ «широкой натуры» или «широкой души» русских. В геопсихологических умозрениях это часто связывалось с широтой русских степей, о чем писали известные русские писатели и мыслители (начиная с Петра Чаадаева, Федора Достоевского и «почвенников», продолжая Вячеславом Ивановым, Иваном Ильиным и Николаем Бердяевым и заканчивая Львом Гумилевым, Борисом Хазановым или Арсением Гулыгой)[754].

Представление о «широкой русской душе» чаще всего наполнено положительным содержанием (целостный, щедрый, всепрощающий, спасающий человечество, сердечный, по-детски наивный и т. д.)[755]. Однако некоторые исследователи указывают и на негативное или по крайней мере амбивалентное содержание (элементарный, максималистский, чрезмерный, (само)деструктивный, в одно и то же время добрый и жестокий, верующий и нигилистический и т. д.).

Широта России описывается со времен «сплочения русских земель» в былинах, в хрониках, в панегириках XVIII в. (М.В. Ломоносов: «Воззри, коль широка Россия»). Она описывается П.Я. Чаадаевым, такими историками, как М.П. Погодин или В.О. Ключевский, а также многими другими авторами и классифицируется как фактор русской «этноприроды». Д.С. Лихачев тоже был убежден в том, что «русскость» и ее «открытость» связаны с широтой и мягкостью бесконечного русского пространства. А.И. Солженицын говорит о взаимосвязи между «обширностью наших просторов» и «всеоткрытостью русского характера»[756]. В народных песнях воспевается «широкий Днепр» или «широкая Волга», т. е. иными словами можно сказать: «Широка страна моя родная». Тот факт, что антропогеографические теории вызывают интерес в самой большой по площади стране мира, не должен никого удивлять[757].

II. Русская «широта» и европейская «уз(к)ость»

Такие сочетания, как «русская натура (природа)» или «русская душа» встречаются все чаще со времен народных проекций и национальных идеалов романтизма. Еще И.Г. Гердер написал известную главу о свойствах характера «славянских народов»[758]. Н.В. Гоголь видит в А.С. Пушкине не только «русского национального поэта», но и воплощение настоящего «русского человека» с «русской душой» и «русским духом»[759]. М.Ю. Лермонтов, в свою очередь, подтверждает, что у него «русская душа» («Нет, я не Байрон, я другой…»)[760].

А.И. Герцен одним из первых «расширил» «русскую душу» до «широкой натуры». Летом 1848 г. он с тоской пишет из парижской эмиграции в Москву: «Я страшно люблю Россию и русских – только они и имеют широкую натуру…». В мае 1849 г. в одном из писем Т.Н. Грановскому читаем следующе:

И что это, в самом деле, русская-то натура ‹…› ну, верите ли, у французов и немцев, так же как у итальянцев, такая ограниченность, такая невозможность широкой натуры, что руки опускаются[761].

Людей с родственными душами Герцен называет «свободными и широкими натурами».

Не только А.И. Герцен, но и многие другие русские авторы противопоставляют «широкой натуре» и «русскому размаху» географическую «уз(к)ость» и мнимую духовную ограниченность Европы, прежде всего, Германии. В.Г. Белинский видит в Германии «уз(к)ость и тесноту ее общественной жизни, которые ‹…› задушают всякое социальное, богатое широкими симпатиями развитие людей…»[762]. Согласно русским имагологическим суждениям, в Германии, у «железных немцев», царят педантичность, меркантильность, механизированный распорядок жизни и ограниченное филистерство. А.И. Герцен аподиктически отмечает: «Я не знаю ни одной германской биографии, которая не была бы пропитана филистерством»[763]. В романе «Кто виноват?» (1845) сопоставляются немецкая мелкобуржуазная среда и русская широта:

‹…› нашей душе не свойственна эта среда; она не может утолять жажду таким жиденьким винцом: она или гораздо выше этой жизни, или гораздо ниже, – но в обоих случаях шире[764].

Прилагательные «широкий» и «узкий» относятся к исторически древнейшей лексике славянских языков. Они общеупотребительны и в семантическом отношении не вызывают проблем. Поэтому для литературного применения они, на первый взгляд, слабо маркированы. Вместе с тем в результате их антонимического соотношения они делают легко возможными образное противопоставление (узкая тропа – широкая арена и т. п.) и контрастную концепцию фигур. Даже если эти прилагательные и утрачивают свою традиционную семантическую принадлежность и коллокацию, они одновременно приобретают неожиданную коннотацию. Именно это и имеет место в романе Гончарова «Обломов».

III. Обломов и образы «узкости»

Многочисленные критики, начиная с А.В. Дружинина, трактовали Обломова как типичную «русскую душу», которую, несмотря на ее «печальную комичность», все искренне любят, потому что она поэтическая «цельная натура» и «кроткий голубь». Для этих критиков Обломов – просто «прарусский типаж» и даже (по словам некоторых специалистов) «святой»[765]. Подобные суждения до сегодняшнего дня распространены по всему миру. Однако если бы Обломов на самом деле был традиционно «русским» или даже «прарусским типажом» с «русской душой», то ему больше подошел бы характерный эпитет «широкий» с относящимся к нему семантическим полем (широта, свобода, раздолье, размах и т. д.). Но более правильным представляется как раз обратное: Обломов чаще всего описывается в романе образами «узкости».

В своем трактате «Лучше поздно, чем никогда» (1879) И.А. Гончаров пишет, что в «ленивом образе Обломова» он хотел представить «элементарные свойства русского человека». Согласно Гончарову, Обломов является «воплощением сна, застоя, неподвижной мертвой жизни» с вялым «переползанием изо дня в день»[766]. В самом романе с первой же главы с образом Обломова связаны «апатия» и «дремота»[767]. Его существование определено топосами «узкости» и неволи, что обозначено рекуррентными образными словами, такими как «омут, яма, болото, нора, норка мыши, на печи, гроб, могила, гаснуть/погасание, прозябать или увядать». По словам рассказчика, сферы жизни Обломова «умельчились до микроскопических размеров» (199. Курсив мой. – П. Т.). Местность Обломовка и имя Обломов сигнализируют о чем-то разваленном и обломочном (к ключевым словам текста относятся такие слова, как «развалина» или «обломки»).

У Обломова даже была когда-то надежда на «расцветание сил» и был идеал «деятельности». Он хотел вместе с Андреем Штольцем идти «разумною и светлой дорогою» (64). У него был даже девиз: «Вся жизнь есть мысль и труд» (ч. II, гл. 4)! Но уже «в начале пути» и в начале своего «поприща жизни» он останавливается «у порога своей арены» (57, 99). Вновь и вновь доминируют препятствия со стороны vita passiva, что Обломов осознанно воспринимает как сужение:

Ему грустно и больно стало за свою неразвитость, остановку в росте нравственных сил, за тяжесть, мешающую всему; и зависть грызла его, что другие так полно и широко живут, а у него как будто тяжелый камень брошен на узкой и жалкой тропе его существования (19. Курсив мой. – П. Т.).

Он знает: «Я сам копаю себе могилу ‹…› жизнь моя началась с погасания», и в конце «плачет холодными слезами безнадежности по светлом, навсегда угаснувшем идеале жизни» (186, 480; см. также: 99).

«Узкая тропа», «тропинка» и «дорожка» характеризуют Обломова, который боится «широкой реки жизни» (342). Он охотнее остается на берегу реки и на пороге арены бытия. Даже если он однажды и отважился войти в открытую реку, он тут же снова в страхе стремится «к берегу». Он не «гладиатор», а «мирный зритель боя» (57, 125, 334 и след., 480). Он не может следовать призыву Штольца о том, что ему следует стремиться «на свет, на простор» (488 и след.). Обломов – тоже «человек в футляре» (А.П. Чехов).

Тем не менее в некоторых местах романа Гончаров все-таки атрибутирует своему герою прилагательное «широкий». Но в своей парадоксальной подчеркнутости мотив широты выступает здесь всегда предвестием гибели и смерти. Обломов «кутается в широкие полы халата», носит «широкие туфли» и лежит «на широком диване» (8, 19, 168). «Лежание» как выражение «апатии» является его «нормальным состоянием» (8, 100). Соответственно ему рано предсказывают апоплексический удар (85, 169). В конце рассказчик резюмирует: «он [Обломов] тихо и постепенно укладывается в простой и широкий гроб остального своего существования, сделанный собственными руками» (481. Курсив мой. – П. Т.). Жизненный ритм Обломовки и Обломова – это стагнирующее движение «взад и вперед» (129, 132, 483). Таким образом невозможно завоевать ни «арену», ни «простор», ни «поприще жизни».

IV. Штольц и образы «широты»

Друг Обломова и его антипод Андрей Штольц до настоящего времени трактуется многочисленными русскими и западными критиками как продувной делец, ограниченный обыватель, буржуазный автомат, рационалистический карьерист и эгоист, фарисейский педант, homo faber (человек-ремесленник) и прямо как «типичный немец»[768]. А.П. Милюков говорил даже о «холодной штольцевщине»[769].

Эти вердикты диаметрально противоречат мнению самого Гончарова. Гончаров называет Штольца «представителем труда, знания, энергии, словом – силы»[770] и выдвигает в романе требование: «Сколько Штольцев должно явиться под русскими именами!» (168). Штольц вовсе не чистый немец: его отец немец, а мать – русская. Это – программный идеал целостности. Андрей Штольц как раз и должен преодолеть «узенькую немецкую колею» своих немецких предков, стать немецко-русским синтезом из бюргера и барина и привести заложенные в нем «смешанные элементы» к «равновесию» (158, 161, 164, 168). Напротив, его жизненный путь – не «узенькая колея», а «широкая дорога», что в существенной степени обусловлено его опытом «с широким раздольем барской жизни» (161. Курсив мой. – П. Т.). «Русская жизнь» вносит в развитие молодого Андрея свои «невидимые узоры», так что для Штольца немецкая «бесцветная таблица» только практически-рациональной тщательности становится целостной «яркой, широкой картиной» (453. Курсив мой. – П. Т.). Это является высочайшим отличием, поскольку «слабый человек» обычно теряется в «широкой картине» бесконечной природы бытия и космоса (101; ср. также: с. 120: «Терялся слабый человек»).

Штольц находится в поисках «идеала бытия и стремлений человека». Его «широкие шаги» целеустремленно направлены вперед «по избранной дороге». Конкретно это означает, что он «не терялся никогда» (167 и след.), даже если «свободный путь» с его «простыми шагами» снова и снова требует терпения, усилия и борьбы (453). «Простор», а не «нора» и «яма» характеризуют его жизненный план (488 и след.). Штольц действительно олицетворяет идеал «гордости» в положительном смысле magnanimitas (великодушия), а не смертного греха superbia (гордыня). Он категорически отклоняет все титанически-фаустовское[771]. Только поэтому в тексте романа может идти речь о «безгранично добром» Штольце (423).

Когда Ольга покидает Обломова и создает семью со Штольцем, это логически последовательно: она избавляется от «узкости» и стремится к широте, не хочет ограничения «избитой дорожки» «обломовщины», а оставляет «темную тропинку» позади себя, шагает вперед «по новой тропе», жаждет «дали» и «глубины» и надеется найти исполнение своих надежд с Андреем Штольцем «на широкой арене всесторонней жизни». В своем благоразумии она знает, что боль и невзгоды неотъемлемы от «всесторонней жизни». Все-таки она, как и Штольц, любит «широкие поля» и «разлив широкой реки» (415, 428 и след., 457). Штольц и Ольга находят широкое общее русло реки (458: «два существования, ее и Андрея, слились в одно русло»; ср. также: с. 471). Обломов же кончает в «географии уголка» и в тесноте гроба (о «географии уголка» см. также с. 108, глава «Сон Обломова»). Своего сына Андрея (названного в честь Андрея Штольца), которого родила ему Агафья, Обломов отдает на воспитание Штольцу и Ольге. Любой воспитательный роман (Bildungsroman) передает идеалы широты и всестороннего формирования личности. Штольц рисует Ольге «бесконечную, живую картину знания», и никогда потом в ней не погаснет огонь Прометея. Она остается открытой всему «космосу» (460), таким образом, становясь «матерью-создательницей» целого нового поколения (461).

Следует подчеркнуть еще раз, что к «широте», а тем более к амплитуде воспитательного романа относятся и такие явления, как хандра, невзгоды жизни и сомнения. Жизнь без боли бывает только в сказках, на которых был воспитан Обломов и по «сказочной действительности» которых он постоянно тоскует. Но ни «география уголка», ни «география широты» не дают гарантий счастья. Вместе с тем цельность «широты», в отличие от редукционизма «узкости», может обеспечить саморазвитие, самопознание и самоистязание. Qui auget scientiam, auget et dolorem, как это известно еще из Библии: «Потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» (Еккл. 1:18).

V. Преодоление «национального характера»

«Настоящий русский» Обломов представлен на страницах всего романа при помощи образов сужения, что с трудом согласуется с «широкой русской натурой». «Мнимый немец» Штольц, напротив, характеризуется как в прямом, так и в переносном смысле широтой, которую Гончаров позже, в ходе последовательного развития мотива приписывает и Ольге. Стереотипы «узкий = немецкий/европейский» или «широкий = русский/азиатский» трансформируются, и акценты меняются местами.

Таким образом, роман Гончарова «Обломов» можно читать как критику в адрес своего рода «вирулентности» национальных стереотипов. Как «уз(к)ость» одностороннего немецкого элемента (отец Андрея Штольца), так и редукционизм одностороннего русского элемента (Обломов) освещаются критически. К «широте» приходит только Андрей Штольц как сын отца-немца и матери-русской. Этот идеал целостности «широты» обладает покоряющей привлекательностью, потому что Штольц завоевывает Ольгу, а Обломов в конце романа поручает своего сына Андрея им обоим на воспитание. Только в «широком понятии воспитания и образования» видится будущее России. По убеждению И.А. Гончарова, человек не должен застывать в состоянии «творения», а должен быть и «творцом», должен преодолевать ведущие к «уз(к)ости» границы (национальности, недостаточного образования, экономической пассивности и т. д.) и при достаточном саморазвитии стать настоящей «широкой натурой», превосходящей «русскость» или «немецкость». Самосовершенствование, гуманность и «идеалы добра, правды, красоты» были для Гончарова не просто пустыми фразами, но прочными мáксимами его деятельности как писателя с высокими эстетическими и этическими требованиями.

VI. Чаадаев как «источник»?

Славянофилы и русофилы, как известно, активно критиковали провокационное «разрушение» И.А. Гончаровым существовавших стереотипов. Главным раздражающим фактором для них был непредвзятый взгляд Гончарова на мир. И действительно, «гончаровское подрывание» «национального характера» относится, скорее, к программе так называемых западников, чем к идеологии славянофильства. В связи с этим следует напомнить, что одним из первых западников с чрезвычайно сильным эффектом воздействия на общество был П.Я. Чаадаев. Так, в сочинениях Чаадаева («Философические письма», «Апология сумасшедшего») можно найти многочисленные аргументы и формулировки, которые дословно совпадают с текстом романа Гончарова «Обломов». Приведем некоторые примеры.

Согласно П.Я. Чаадаеву, Россия духовно живет «среди мертвого застоя» и «в самых тесных пределах». Чаадаев констатирует: «Мы растем, но не созреваем». Русские «теряются», они – «растерянные люди», которые живут в «оторванности от общей семьи» человечества. России нужна не «уз(к)ость», а «широкие перспективы». Чаадаев хочет преодолеть «тесную ограду родной страны» и ее «узкие тропинки», хочет найти для России «место на широкой арене человечества» (!), хочет заполнить «пустоту наших душ» и «огромные размеры ‹…› громадного простора» России притоком соответствующих веяний из Европы. Россия уже слишком долго жила в «необъятной гробнице» (!) и в «патриотизме лени». Если же Россия откажется от старой лени и «узкости», то она сможет надеяться на «широкое благоденствие». Смысл запоздания России заключается в том, чтобы преодолеть «ошибки», «заблуждения», «узкий круг» и «узкие эгоизмы» других народов и прежних времен (и в своей стране тоже). Россия должна влиться и вольется в «мировой поток» развития человечества. Ее будущее заключается в объединении европейских и русских элементов[772].

Эти возможности объединения И.А. Гончаров реализовал в романе «Обломов», великом художественном эскизе предстоящего созидательного труда. Не «всероссийский сфинкс» (ср. стихотворение в прозе И.С. Тургенева «Сфинкс»), не «обломки» национальной «узкости», а «широкая душа» и «цельная натура» как уравновешивание подвижности и покоя, творца и творения, vita activa и vita contemplativa (не passiva!)[773], переходя национальные и этнические границы, образуют реалистическое целое, охватывающее все грани жизни. Эпоху романтики и народного духа сменила эпоха литературного реализма. Только в идеале «широты» можно найти инициации в жизнь. Этой жизненной модели соответствуют как мужской (Штольц), так и женский (Ольга) принципы. В этом отношении роман И.А. Гончарова «Обломов» является всецело современным.

Обломовка как Анти-Итака: архетип Одиссея в творчестве И.А. Гончарова

Услышав просто «поэт», ты поймешь, что имеется в виду Гомер.

Сенека, Письмо LVIII. С. 17

Мир велик, но родной дом каждого мал.

Гёте – герцогу Карлу Августу 11 октября 1781

Один из постулатов литературной критики гласит: масштабы литературных персонажей прямо пропорциональны тем препятствиям, которые они должны преодолеть. Над этой мáксимой стоит задуматься. Каковы масштабы фигуры Обломова, которого в заключительной части «Сна Обломова» повествователь уподобляет «экзотическому цветку в теплице», лелеемому безупречно-ложным воспитанием, так что позже «события его жизни умельчились до микроскопических размеров»?[774] В соответствующей статье толкового словаря читаем: выражение «тепличный цветок» употребляется применительно к «хрупкому, изнеженному человеку, не приспособленному к жизни (в результате условий воспитания и быта)»[775].

Несколько ранее об Обломове говорится: «…цвет жизни распустился и не дал плодов» (IV, 62). Это может быть ассоциативной отсылкой к Евангелию от Матфея, ср.:

По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь. Итак по плодам их узнаете их (Мф. 7:16–20).

Божественная справедливость судит человека «по плодам дел его» (Иер. 17:10), поскольку «плод добрых трудов славен, и корень мудрости неподвижен»[776] (Прем. 3:15). Однако Обломову суждено «прозябание» и «увядание», а к концу жизни – «ленивое переползанье изо дня в день» (IV, 485), заканчивающееся медленным угасанием в ползучей смерти. Змей-искуситель был изгнан из рая и обречен ползать и глотать пыль: «Ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей» (Быт. 3:14). В жилище Обломова все покрыто пылью; лень (уныние) – один из семи смертных грехов.

Тем не менее вопрос, принесла ли жизнь Обломова какие-нибудь плоды или не принесла таковых, является дискуссионным. В маленьком мире Агафьи Обломов стал катализатором смысла жизни. Антропоним «Агафья Пшеницына» ассоциативен библейскому образу-символу «пшеничного зерна» (Ин. 12:24). Для Ольги, и прежде всего для проникнутого духом времени сегодняшнего читателя, Обломов – напоминание о том, что от самоконтроля, от обязанности быть деятельным и от ответственности ни в коей мере не освобождают даже возможные на жизненном поприще расслабленность и невольная вина. «Плодом» можно счесть и свойственное Обломову принципиальное сознание того, что он следует неверным жизненным путем, в результате чего лейтмотивами его образа становятся угрызения совести, «в сотый раз» подступающее раскаяние (IV, 248), «холодные слезы безнадежности» (IV, 474) и проклятия самому себе (IV, 97). Запоздалое раскаяние может потребовать больше энергии, чем предусмотрительное воздержание от порока. Симпатизирующие Обломову и, следовательно, руководствующиеся не разумом, а чувством апологеты гончаровского героя часто подвергали сомнению мораль истории жизни Обломова как истории краха – однако следование одного человека жизненному принципу «расслабленности» бывает возможно только за счет кого-то другого. Ниже мы попытаемся осмыслить историю краха Обломова на фоне поэмы Гомера «Одиссея».

I. 1849 г.: «русская Одиссея» Жуковского

В марте 1849 г. Гончаров опубликовал «Сон Обломова» в изданном журналом «Современник» «Литературном сборнике с иллюстрациями» с указанием, что это – «Эпизод из неоконченного романа». Заглавие «Сон Обломова» сохранилось в качестве единственного названия главы и в более позднем дефинитивном тексте романа (ч. I, гл. 9; IV, 98). Незадолго до того появился в печати первый роман Гончарова «Обыкновенная история» (отдельное издание – в 1848 г.)[777]. В эти годы Гончаров находится в начале своего творческого пути. Он начинает с «обыкновенных» сюжетов повседневной русской жизни, однако с необыкновенной прозорливостью уже тогда поднимает проблемы воспитания, образования и жизненной позиции. До «Сна Обломова» в русской словесности (и не только в изящной) не существовало более тонкого и в то же время беспощадного анамнеза такого «становления» личности, которое приводит человека к жизненному краху. Зло неправильного воспитания – отсутствия воспитания – как считает Гончаров, в России стало будничным, привычным и почти банальным. Параллельно он задается вопросом, насколько эта «злая повседневность» может освободить от ответственности или хотя бы частично оправдать взрослого героя романа. Начиная с какого времени (возраста) моральный долг самовоспитания и нравственная ответственность за самого себя должны доминировать в человеке? Эта морально-дидактическая проблема прочно встроена в парадигму во многом синонимичных оппозиций: странствователь – домосед, просвещение – обскурантизм, целостность – фрагментарность, наконец, Европа – Азия. Или, другими словами, Итака – Обломовка.

В эти же годы, когда Гончаров начинает свой творческий путь, другой русский писатель, по его собственным словам, увенчивает свою жизнь в литературе «монументальным трудом»[778]: через несколько месяцев после «Сна Обломова» в печати появляется долгожданный перевод «Одиссеи» В.А. Жуковского. Именно он, а не строго раскритикованный славянофилами «Сон Обломова», стал для современников – и не только в России (ср., например, Фарнгагена фон Энзе) – литературной кульминацией года.

Начиная с 1842 г. Жуковский с некоторыми перерывами работал над своим переводом в Германии (Дюссельдорф, Франкфурт-на-Майне, Баден-Баден). Источником перевода для него был не греческий оригинал (хотя поэт имел некоторые познания в греческом языке), а целый ряд более ранних переводов поэмы Гомера на русский и европейские языки (в том числе английский перевод А. Попа и, прежде всего, немецкий перевод И.Г. Фосса). К тому же он располагал подстрочным переводом, который специально для него выполнил немецкий эллинист Карл Грасгоф[779]. Перевод Жуковского сохраняет метр оригинала – гекзаметр. В период работы над переводом «Одиссеи» Жуковский читал его фрагменты своим посетителям (главным образом Гоголю, но, кроме того, Тютчеву, Хомякову, Фарнгагену фон Энзе) и регулярно сообщал о том, как продвигается работа, своим корреспондентам в России, в том числе членам царской семьи (с которой его связывала многолетняя служба в качестве воспитателя престолонаследника) и министру просвещения С.С. Уварову – этот старинный приятель Жуковского был грекофилом, печатавшим свои работы о Гомере. Уже эти факты свидетельствуют о том, какое значительное место занимала «Одиссея» Жуковского в русской духовной жизни той эпохи.

Гомер для Жуковского – «прадед» и «гигант»[780] европейской и, значит, мировой литературы, а перевод «Одиссеи» – одновременно кульминация и венец его собственного творчества. Его «русская Одиссея» должна стать «гробовым монументом»[781] литературного служения России. И это не только потому, что Жуковский был вправе гордиться таким подвигом во славу русского поэтического языка – он видел в поэме Гомера прообраз воспитательного романа, который мог бы стать образцом для соответствующего русского жанра. Гомеровский эпос предлагал поэту простые, но великие в своей простоте примеры деяний, в которых были заключены непререкаемые истины и модели поведения, применимые к собственной жизненной позиции любого человека. Жуковский не принимал того, что он называл мелочностью и ложностью «меланхолии» новейших писателей и восхищался энергией наивной «первобытной поэзии». Возможно, это противопоставление наивности и меланхолии восходит к шиллеровской оппозиции «наивной и сентиментальной» поэзии и к острой критике аркадской псевдоидиллии у Канта и Гегеля[782].

Высказывания в письмах Жуковского периода работы над переводом «Одиссеи» постоянно направлены против «Молодой Германии», «сумасшедшего Гервега и комп<ании>.», против новейшего «грязного эгоизма» и «всеразрушающего демократизма» «еще не образумившейся молодежи»[783]. После революции 1848 г. он пишет о «красных разбойниках»[784], «парламентных болтунах» и «безнравственной чувственности»[785] современной эпохи. Все это бесконечно далеко от «первобытной простоты»[786] Гомера и особенно «Одиссеи» (625, 659, 663, 387). Даже будучи адресованными членам царской семьи или министру просвещения, эти мнения поэта о современности свидетельствуют о том, что он не в последнюю очередь хотел видеть в Гомере певца величия простоты и нравственного аристократизма. Жуковский хотел «сделать два издания разом “Одиссеи”: одно для всех читателей, полное, другое для юности», с некоторыми купюрами, надеясь, что в этом виде поэма Гомера станет «самою образовательною детскою книгою» (386, 632, 641)[787]. По его мнению, «Одиссея» – это превосходная «нравственная и поэтическая пища для наших молодых читателей» (669)[788]. В поэме Гомера юношество могло бы найти образцовый пример соединения классической поэтики с дидактическим пафосом морального самосовершенствования. Уваров отклонил проект «Одиссеи для юношества» на том основании, что русское юношество вполне способно воспринять и полного Гомера.

II. Проблема воспитания и воспитательный роман

Вопросы воспитания и образования приобрели огромное значение начиная с эпохи государственных реформ Петра I, решительно ориентировавших Россию на опыт западноевропейской культуры. Недостаток школ, университетов и преподавателей, повальная неграмотность, указ о вольности дворянской (1762), освобождавший дворян от государственной службы, и крепостное право, просуществовавшее до 1861 г., сделали отставание России от Европы особенно очевидным. Прежде всего, это касалось провинции, т. е. 95 % русской территории. К тому же телеология светского образования лишь частично совмещалась с православием. Просветительская идеология распространялась по колоссальному пространству провинциальной России с несравненно бóльшими трудностями, чем по европейским государствам с их развитой городской культурой. И во «Сне Обломова», и в статьях Белинского, и в текстах других русских западников отмечено, что просветительская мáксима «ученье – свет, а неученье – тьма» (IV, 139) зачастую была для России только умозрительно-теоретическим постулатом, а не руководством к действию[789]. Подобно Илье Ильичу, обитатели Обломовки видят в школьном образовании и в обязанности учить крестьян чуть ли не угрозу, а собственный труд воспринимают как наказание (IV, 61, 121).

Постоянно расширяющее свои масштабы обращение России в сторону Запада делало этот просветительский дефицит все более ощутимым. Уже высокообразованный и хорошо знакомый с Европой и европейской культурой Антиох Кантемир, русский посол в Лондоне и Париже, ратовал за светское нравственное воспитание в своих стихотворных сатирах. Его сатиры, в сущности, являются просветительскими дидактическими поэмами, о чем особенно наглядно свидетельствует Сатира VII «О воспитании». Кантемир видит в воспитании «главную причину» моральных или аморальных поступков и вслед за Горацием, Ювеналом и Сенекой провозглашает свою приверженность античному идеалу virtus (добродетели) и vir bonus (добродетельный муж)[790]. Стабильная система нравственных ценностей с «добрыми примерами», а также труд, открытость миру и образовательное путешествие в соединении с гуманным и внимательным отношением к воспитаннику являются важнейшими тезисами его концепции воспитания. Это относится не только к отдельно взятым учителям и воспитателям, но и к влиянию среды и «обстоятельств». В этих 280 стихах in nuce заключена программа воспитания, которую можно интерпретировать как альтернативную модель, противостоящую «обломовской системе воспитания», разоблаченной во «Сне Обломова».

Однако вплоть до революции 1917 г. через всю русскую (само)критику красной нитью проходит мысль о том, что для русской провинции эта антиобломовская модель – почти неосуществимый идеал. И русская литература является здесь главным пространством дискуссии: все русские классики, начиная с Пушкина, Гоголя, Чаадаева, чью эстафету подхватили Герцен, Белинский, Тургенев, Достоевский, Толстой et alii вплоть до Чехова и Горького, приняли в ней участие. В 1880-е годы Чехов диагностировал поголовную «невоспитанность» России, ее необразованность и нелюбовь к труду, сопровождаемые «жирным халатничеством». Гончаровского героя он обозвал «обрюзглым лентяем», «натурой не сложной, дюжинной, мелкой»[791].

Романы о неудачниках или по крайней мере о незавершенных в своем становлении героях известны русской литературе лучше, чем типичные романы идеального воспитания à la «Вильгельм Мейстер». Жанр классического воспитательного романа в России «практически не привился», так что русская литература пошла здесь «особым путем»[792]. Разумеется, в русском романе очевидны дублирующие структуры с параллельно развитыми контрастными судьбами духовно деградирующих и духовно совершенствующихся героев; в некоторых случаях это приводит к варианту романного сюжета как биографии-самовоспитания и духовного роста («Евгений Онегин», «Обломов», «Отцы и дети», «Анна Каренина» и др.). Но судьбы русских романных героев, успешно прошедших путь органичного становления, самоидентификации и обретения своего места в социуме, – это все-таки абсолютное исключение из правила.

Вместо образов «прекраснодушия» и идеалов калокагатии à la Винкельман или Виланд в русском романе доминируют истории заблуждения и утраты, мотивы резиньяции и отречения, сюжеты, повествующие о распаде и разрушении вплоть до полного упадка и вырождения. Дефектное и осколочное существование, бездомность и бесприютность «лишнего человека» регулярно оттесняют личностное осуществление и целостность бытия vir bonus. Диагноз неблагополучия на пути становления и просвещения человека берет свое начало в гоголевском разрушении аркадских и романтических мифов и, через ужасы гончаровской обломовщины, находит свое продолжение в обвинении, брошенном нигилизму Тургеневым и Писемским, в страхе утраты Бога и исторической памяти у Достоевского и Толстого, в кошмаре морального банкротства семьи у Салтыкова-Щедрина. Любимым философом России XIX в. был не Гегель, а Шопенгауэр. Умозаключение Гегеля «что действительно, то разумно» не пользовалось в России особой популярностью[793]. Из сомнений и утраченных иллюзий проистекает приверженность русской литературы к скепсису и склонность к вопросительным конструкциям (Кто виноват? Что делать? Что есть истина? Когда же придет настоящий день?), которая окрыляла еще ленинский революционный пыл.

Почему над русским романом XIX в. довлеет этот скептический взгляд на человека и общество? Наиболее убедительное объяснение видится в отсутствии (или неразвитости) просвещения и гражданского сознания, индивидуального самосознания и стремления к самосовершенствованию. Соответственно этому, очевиден недостаток философской традиции, правосознания и экономической культуры. При таком положении вещей надежда на истину, добро и красоту вряд ли имеет шансы стать основой национального согласия. Подобного рода скепсис не был подходящей питательной почвой для гармоничного воспитательного романа и истории становления самосознающего героя. Недоверие ко всему фаустианскому, титаническому, типологически присущему Одиссею пустило глубокие корни.

Эта, поначалу справедливая, антипатия ко всему «сверхчеловеческому» тем не менее нередко приводила к ошибочному заключению о том, что усердие, динамичная жизненная позиция, стремление к прогрессу и самореализации весьма и весьма подозрительны. Однако не значит ли это выплеснуть вместе с водой и ребенка? Такого рода настроения очевидны и сегодня хотя бы в дискредитации образа героя Гончарова Андрея Штольца. В 1880 г. поклонник Шопенгауэра Афанасий Фет в стихотворении «Ничтожество» перефразировал знаменитую самохарактеристику Мефистофеля: «Я все ищу добра – и нахожу лишь зло»[794]. Этот стих мог бы стать эпиграфом к текстам многих русских романистов, которые, по меркам западноевропейского и, прежде всего, немецкого романа становления героя, были своего рода певцами воспитания без воспитательного романа. Эта идея весьма продуктивна и в запоздалых исследованиях, посвященных интересующей нас проблеме: будучи написаны на русском или английском языках, они оперируют термином немецкой теории жанров «Bildungsroman» (роман воспитания)[795].

III. Архетип Одиссея и Homo viator: человек путешествующий

Греческое слово мужского рода nostos означает путешествие, возвратный путь, возвращение домой (return home). Вокруг мифов Троянского цикла, возможно, в VII в. до н. э. возник эпический цикл мифов, объединенных темой возвращения: «Nostoi». В наше время ностальгией называется многое: тоска по прошлому, по родному дому, меланхоличное умонастроение. Поэмой «Одиссея» европейская литература начинается как литература путешествий и поисков пути возврата к родному дому. «Одиссея» создала великий образец исполненного опасностей скитальческого бытия в трезвучии мотивов отъезда, поиска, возвращения как метафоры состоявшегося жизненного пути. Эта же схема легла и в основу мифа об аргонавтах, который предлагает особенно впечатляющий пример неразрывной слитности мотивов риска и вознаграждения в эпизодах плавания через Дарданеллы и крайне опасный Босфорский пролив. Преодоление препятствий трудного и внешне географического путешествия, благодаря инициационным и жизнестроительным мотивам сюжета, становится доказательством индивидуального становления характеров героев в успешно пройденном ими испытании на прочность. В этой в конце концов преодолеваемой игре центростремительных и центробежных, наступательных и оборонительных сил и стремлений положить или переступить границы формируется сильная личность.

В своих исследованиях истории образа Одиссея в античном искусстве археолог Бернард Андреэ акцентировал мысль о том, что этот образ, как «прототип европейского человека», является эталоном и высшим воплощением независимой самостоятельности, активности и благоразумия[796]. Эта «образцовая личность» приняла на себя полный груз положительных представлений об энергии, мужестве и жажде знаний[797]. Еще раньше Хоркхеймер и Адорно в «Диалектике Просвещения» посвятили гомеровскому герою обширную главу под названием «Одиссей, или миф и Просвещение», где утверждали, что Гомер создал «основополагающий текст европейской цивилизации» и что в «Одиссее» очевидно одно из самых ранних проявлений «просветительской гражданственности» Европы, сопровождаемое начальными проявлениями «антимифологизма». «Всемирный странник» Одиссей, «погружающийся на корабль», воплощает «достижения упорядочивающегося рассудка» в своей субъективной, но тем не менее умной рациональности, в своем самообладании (ср. эпизод у Острова сирен), в своем стремлении защитить свою собственность и в своем отказе от тусклого прозябания[798]. Разумеется, странствующий герой, который вынужден стать лукавым, временами должен быть показан как лукавый и в поэме Гомера[799]. Впрочем, уже Андреэ указывал на известную амбивалентность образа «хитроумного» Одиссея.

Тип «европейского человека» вырастает из мирового опыта «странствующих героев-мореплавателей», древних греков, познававших мир в своих странствиях[800]. Таким образом они осуществляли рекогносцировку, колонизацию новых территорий и культурное созидание – и эта комбинация мифа и реальной истории стала ядерным элементом метафоры navigatio vitae, плавания по морю житейскому. «Одиссея» является одним из основополагающих источников этой экзистенциальной метафоры – и, вероятно, важнейшим[801]. Конкретное исследование и гипотетические интерпретации поэмы признали ее одним из самых влиятельных текстов мировой литературы. Более ранняя «Илиада» предложила в качестве «первого слова европейской культуры» другой, тумотический[802] по своей природе концепт – «героического гнева»[803]. У истоков европейской литературы наряду с моделью эпоса странствий мы видим эталонную модель батального эпоса с основным конфликтом «войны и мира», бесконечно удаленную от не ведающей боли идиллии и обнубиляций пацифизма[804]. Слотердайк говорит о «счастливой воинственности» гомеровского мира, которая нам – по необходимости или к счастью? – стала совершенно чуждой[805].

«Одиссея» не столь воинственна, как «Илиада», но тем не менее и в ней есть это тумотическое начало (расправа с женихами Пенелопы, например). «Святая ярость» Обломова умаляется до вульгарной оплеухи (IV, 445), и это соответствует его существованию как бы в «норке мыши», с редуцированными до минимума обязанностями. Маразматическая Обломовка и сам Обломов неспособны породить ни гнев Ахиллеса, ни мореплавательскую страсть Одиссея. Захолустная глубинно-материковая Обломовка ни в чем не похожа на островную Итаку.

Как уже было сказано выше, обитатели Обломовки не в состоянии воспринять просветительскую мáксиму «ученье – свет, а неученье – тьма». Гончаров выделил эту пословицу курсивом (IV, 139). Обломовка остерегается любых форм совершеннолетия, препятствует любым попыткам усовершенствовать себя или от себя сбежать. Вместо этого в ней господствуют статика стародедовского обычая, суеверие, враждебное отношение к чужакам и посторонним и диктат привычки, в том числе и привычки к крепостному праву. Просвещению, напротив, свойствен космополитизм (homo mundanus) гражданина мира, руководствующегося идеалами прав человека и стремящегося к энциклопедическим знаниям, самостоятельного и дальновидного, одержимого жаждой перемен и страстью к поездкам и странствиям по морю и горам вплоть до входящих в моду полетов на воздушном шаре. Новые научные дисциплины, такие как всеобщая история и естественно-научная антропология, требуют внимания. Меняются интересы, биографии и социальные структуры. Ода Гёльдерлина «Жизненный путь» заканчивается стихами:

Стерпит все человек, – сказано так с небес, –

Возмужав, обретет благодаренья дух

И, постигнув свободу,

В жизнь ворвется, что вольный ветр[806].

Эта свобода прорыва в движение, имплицитно заключающая в себе призыв к ответственности перед самим собой, не имеет ничего общего с гетерономным архетипом кающегося пилигрима, крестоносца или странника поневоле Агасфера. У светского mundanus совсем другие движущие мотивы и цели. Книге Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» предпослан эпиграф из поэмы В.К. Тредиаковского «Тилемахида» (1766), восходящей к сюжету «Одиссеи» и являющейся русским переводом просветительского воспитательного романа Ф. Фенелона «Странствия Телемака» (ок. 1700). И Фенелон, и Радищев подверглись за свои книги правительственным репрессиям. Ни Фенелона, ни Дидро (который как-никак побывал в России), ни Радищева в Обломовке не читают, и если вообще читают, то только «Россияду» Хераскова (IV, 136). Имя Радищева для обломовцев (разумеется, в ироническом дискурсе повествователя-Гончарова) – всего лишь имя корреспондента, который просит прислать ему «рецепт пива», которое хорошо варят в Обломовке. Но дождался ли этот проситель вожделенного рецепта, остается «неизвестно» (IV, 135–136), невзирая на то, что «главною заботою» обломовцев «была кухня и обед» (IV, 110). Неприкрытый материализм не имеет ничего общего с просвещением и открыванием мира по архетипу Одиссея. И насколько быстро и неуклонно «сладко-медвяный» соблазн может привести к фагомании (т. е. болезненной склонности к обжорству) и забвению долга, Гомер показал в эпизоде Одиссея на острове лотофагов (Песнь IX, ст. 91–102): наслаждаясь «вкусным лотосом» «мирных лотофагов», спутники Одиссея слишком легко и быстро готовы отказаться от возвращения на родину ради соблазнов «мирного уголка»[807]. Для Обломова же стремление в «мирный уголок» Обломовки (IV, 99) или дома Агафьи становится роковым. Оседлость и обжорство противопоказаны тому, кто руководствуется импульсом Одиссея в своем миропонимании.

IV. Fabula docet: «Сей басни такова мораль»

Типичные жанры литературы Просвещения – воспитательный роман, мещанская трагедия, автобиография (не агиографическая) и басня. Об этой последней напоминает финал романа «Обломов», в котором Гончаров еще раз эксплицитно высказывается в пользу назидания. Штольц называет знакомому литератору причину деградации и гибели Обломова – так сказать, ставит заключительный диагноз, – произнося знакомое читателю с четвертой главы второй части романа словечко: «обломовщина». И далее финальный абзац романа гласит:

Обломовщина! – с недоумением повторил литератор. – Что это такое? – Сейчас расскажу тебе: дай собраться с мыслями и памятью. А ты запиши: может быть, кому-нибудь пригодится.

И он рассказал ему, что здесь написано (IV, 493).

Гончаров демонстрирует в этом финале не только свою обычную страсть к доходчиво закругленной фабуле, но и весьма ассоциативное басенной морали (fabula docet) заключение. Суггестивная поэзия и трезвая учительная проза идут рука об руку со времен Горация и его заповеди «поучать (prodesse) забавляя (delectare)» (Гораций, «Наука поэзии», ст. 343–344)[808], которая в русском классицизме приобрела форму «полезное увеселение». Гоголь посмеялся над требованием приносить пользу в финале повести «Нос»[809]; Гончаров вернул ему былую серьезную настоятельность.

Типология басенной морали (fabula docet) и образность басни очень разнообразно представлены в романе Гончарова. Одним из лейтмотивов романа является периодически возникающий водный мотив в своем прямом (река, течение, берег, океанская ширь) и обратном (заболоченность, обезвоживание, пересыхание) значениях. Восхождение на горы и мореплавание – это типичные символы инициации, становления и созревания личности. В отличие от Штольца и Ольги Обломов ничего так сильно не боится как водной шири и горных высот. Эти традиционные символические образы возвышенного повергают его, как и всех обитателей Обломовки, в состояние, близкое к ужасу. Обломов не хочет быть «гладиатором для арены», он хочет быть «мирным зрителем боя» на берегу «течения жизни» (IV, 474). Если жизнь Обломова в доме Агафьи уподоблена «постепенной осадке ила» (IV, 377), то «разлив жизни» Штольца и Ольги подобен «разливу широкой реки» (IV, 423). В финале же романа обе жизни – Ольги и Штольца – «слились в одно русло» (IV, 452).

У И.А. Крылова есть басня под названием «Пруд и река». Пруд высоко ценит свое стоячее существование лежачих вод (ср.: «Лежу и в неге, и в покое»), презирает житейскую суету и предается беззаботным псевдофилософическим снам наяву в своей неподвижности. Однако в финале он высыхает и становится пустым местом, пробелом. Река же, напротив, заботится о свежести и чистоте своих вод, о продолжительности своего существования, о прогрессе и о славе: «Она течет поныне». Во имя усиления рационально-плакатного воздействия в духе просветительской эстетики мораль басни гласит:

Так дарование без пользы свету вянет,

Слабея всякий день,

Когда им овладеет лень

И оживлять его деятельность не станет[810].

Крылову понадобилось 50 стихов, чтобы высказать то, что Гончаров изложил на 500 страницах. Несомненно, Гончаров совершенно обдуманно и сознательно заставил своего героя Андрея Штольца в юности заучивать наизусть басни Крылова и читать «Тилемахиду» Тредиаковского (IV, 152) – это автобиографическая деталь, ассоциативно вводящая в подтекст романа и (косвенно) «Одиссею», и басни Эзопа, читанные молодым Гончаровым.

Образный комплекс источник-речка-ручей-река-струя-поток-пруд-фонтан и т. п. является типичным топосом русской басенной поэзии. Как правило, образ реки связан с мобильностью, плодотворностью, свободой и «пользой для общества»[811]. Напротив, образ «ленивого пруда», постоянно сопровождаемый мотивами стоячей воды и болотной растительности (тина), становится воплощением процесса упадка вплоть до полного зарастания и застоя. Его мутная и, значит, темная вода страшится света – соответственно, просвещения[812]. Но есть предостережения и другого рода. Неукротимый поток способен разрушать дома, а слишком далеко заводящее мореплавание для заносчивого смельчака, который полагается на «слепую Фортуну» и не придерживается принципа «умеренности»[813], может стать зловещим предзнаменованием грозящей опасности утратить «покой души».

Здесь речь идет о древнем горацианском мотиве procul negotiis (Эпод II, ст. 1)[814]: наряду с необходимостью временами осуществленного, временами являющегося просто занятием negotium (дело), у человека есть право на otium (отдых), желательно, конечно, на otium cum dignitate (заслуженный отдых). У древних римлян были такие места отдохновения, которые в наше время называются «загородными виллами» (Otiumvillen, М. Томбрегель[815]). В моральном смысле любое otium предполагает последующий neg-otium. Гончарову, несомненно, был хорошо знаком Эпод II Горация «Beatus ille, qui procul negotiis…»: он цитирует этот стих в «Обыкновенной истории» (I, 366).

Сюжет «Одиссеи» тоже нашел свое отражение в басне. В необыкновенно длинном тексте Лафонтена Одиссей описан как образцовый герой, обладающий мужеством, чувством меры и стойкостью. Этими разумными добродетелями он отличается от своих спутников, которые подобны большинству людей своей безрассудной слепотой; Одиссей же представлен как exemplum virtutis, эталон добродетели. Однако басенные сюжеты, связанные с образом Одиссея, требуют особого разговора.

Басня – дидактический жанр. В одной из басен Эзопа есть формула pathémata – mathémata: страдание – учение, т. е. страдание ведет к познанию. У Эсхила встречается вариант этой формулы: páthei máthos – страдание учит.

В предшествующей эпилогу заключительной главе романа Гончарова «Обыкновенная история» его герой, романтик-идеалист и мечтатель Александр Адуев приходит к убеждению, что «страдания очищают душу» человека и «возвышают его». Кто не знает страданий, тот «не был причастным всей полноте жизни»; только «ежеминутная борьба» и постоянное стремление вперед, а не «застой, сон», суть признак осуществившегося бытия (I, 450). Слезы страдания Обломова свидетельствуют, конечно, о том, что теоретически он осознает свою несостоятельность, однако эти слезы не побуждают героя к действию, могущему изменить положение вещей. У Ольги и Штольца все иначе. В страданиях Ольги Штольц видит «расплату за Прометеев огонь», которому он энергично полагает пределы ради пользы самой же Ольги. Кто желает слишком многого, подвержен «общему недугу человечества» (IV, 461). Неудовлетворенность Обломова коренится в дефиците, неудовлетворенность Ольги – в избытке. И то и другое может быть проявлением «бесплодного ума» (IV, 456)[816]. Однако умерить избыток легче, чем пополнить дефицит. Идеалы Штольца устремлены к сохранению равновесия и меры, а также к проблемам воспитания (IV, 220, 451).

Но и для него, как и для Ольги и вообще для любого человека одиссеевского типа, актуален стих Менандра, который Гёте предпослал в качестве эпиграфа своей автобиографии «Поэзия и правда»: «Ὁ μὴ δαρεὶς ἄνθρωπος οὐ παιδεύεται» («Кто не страдал, не может быть воспитанным»)[817]. В 1810 г. Гёте писал воспитателю веймарского принца Константина Карлу Людвигу фон Кнебелю: «Наше коренное зло состоит в недостатке внимания к первоначальному воспитанию. Но в нем по большей части заключается весь характер, все бытие будущего человека». У не воспитанного в свое время Обломова нет будущего. Если любовь Ольги отдана «будущему Обломову» (IV, 370) с надеждой на «будущее счастье», значит, у этой любви тоже нет будущего. Эта катастрофа предсказана задолго до того, как ей предстоит произойти: во «Сне Обломова», в эпизоде мечтаний неспособной как следует воспитать избалованного Илюшу матери Обломова о «блистательной эпопее», героем которой должен стать ее сын. Но Обломовка – не Итака, и такой будущности у Илюши нет (IV, 114).

V. Краткая история вопроса

Уже беглый обзор исследований, посвященных творчеству Гончарова, убеждает в том, что проблема античной, и в частности гомеровской, традиции в лучшем случае является в них вполне маргинальной. Гомеру не уделено особого внимания ни в общих работах, посвященных биографии и творчеству Гончарова (Мазон, Алексеев, Эре, Сечкарев, Краснощекова и др.), ни в специальных исследованиях о поэтике романа «Обломов», вошедших в изданные Бодо Зелински сборники «Der russische Roman»[818], хотя, конечно, в них есть попутные упоминания Гомера, интерес Гончарова к которому отмечал уже Мережковский. Немногочисленные эти упоминания, однако, не имеют статуса самостоятельно значимой цели исследования. И в общих работах, поднимающих проблему рецепции Гомера в России, если только я не ошибаюсь, о романах Гончарова нет речи[819]. Разумеется, не исключено и то, что я могу не знать каких-нибудь публикаций на эту тему в периодических изданиях или в сборниках научных статей[820].

Некоторое внимание уделено проблеме отношения Гончарова к Винкельману – главным образом потому, что Гончаров переводил отрывки из Винкельмана, но позже уничтожил этот перевод[821]. В 1938 г. литературовед А.П. Рыбасов отважился заявить, что Гончаров создал образ Андрея Штольца под влиянием работ Винкельмана, согласно древнегреческому эталону образцового героя. Штольц и Тушин изображены как эллины, как совершенные человеческие индивидуальности. Тем самым Гончаров впервые предложил русской литературе «сильные, цельные характеры» героев, которые являют собой идеальное воплощение «героизма» как в нравственной позиции, так и в конкретном деле[822]. И там же (§ 16) Рыбасов добавил, что вплоть до настоящего момента связи Гончарова с западноевропейской литературой остаются совершенно неизученными. Эти высказывания вызвали протест в советском литературоведении, и Рыбасов был вынужден отказаться от своей «провокации»: в главе, посвященной роману «Обломов», в его монографии «И.А. Гончаров» (серия «Жизнь замечательных людей», 1957) нет упоминаний о Винкельмане, об «эллинском» идеале цельности и о лакуне в научно-исследовательской литературе[823]. Совершенно понятно, однако, что это было просто необходимым маневром: с одной стороны, Рыбасов продолжает именовать Штольца «гармонически цельным человеком» с «тонкими потребностями духа», с другой – называет его «дельцом буржуазной складки», приверженным «капиталистическому прогрессу» и отмечает, что «идеальные черты в Штольце только декларированы автором»[824]. К.Ю. Лаппо-Данилевский проанализировал эти противоречивые высказывания в своей монографии о рецепции Винкельмана в России[825].

Так продолжалось около 50 лет до тех пор, пока исследователь творчества Гончарова Владимир Мельник, ссылаясь на замечания Рыбасова, не поднял вопрос об античных реминисценциях Гончарова, заговорив о «богатейших возможностях», которые дает этот угол зрения. По мнению исследователя, в романе «Обломов» античность является всепроникающим историческим и нравственным фоном всего его действия, и именно античный идеал цельности служит корректирующим нравственным контрастом для той картины осколочного существования Обломова и обитателей Обломовки, которая воссоздана писателем. Обломовка отнюдь не идиллия, но «уродливая метаморфоза» античных идеалов, признак и символ «духовной смерти»[826]. Прозрение Мельника тоже было воспринято критически, главным образом со стороны тех исследователей, которые всерьез видели в Обломовке эскиз подлинной идиллии, не замечая того, что образы Обломовки и дома Агафьи кажутся идиллическими только на первый взгляд[827]. К сожалению, в своих последующих работах о Гончарове Мельник не стал развивать свои наблюдения над гомеровским субстратом образности романа, сосредоточившись на религиозных аспектах мировоззрения и творчества Гончарова как писателя-христианина[828].

В 1994 г., независимо от Рыбасова и Мельника, Ханс Роте проанализировал травелог «Фрегат “Паллада”» в сопоставлении с мифом об аргонавтах и увидел основополагающий концепт реализма Гончарова в прямом и метафорическом смыслах мотива «жизненного пути»[829]. И еще раньше, хотя и не обращаясь к архетипу гомеровской «Одиссеи», Роте счел мотив путешествия основной темой русской литературы и опытной основой познания мира[830]. Почему эти выразительные и перспективные индикации до сих пор остаются не развернутыми следующим поколением литературоведов, объяснить трудно.

Тем не менее в 1997 г. американская славистка Эми Синглтон дала главе одной из своих работ название «Обломов Гончарова как Одиссей»[831]. В ней развита мысль о том, что «Одиссея» для Гончарова – это «гомеровский пародийный подтекст» романа, призванный выстроить вокруг образа Обломова комико-иронический контекст, проливающий свет на кажущуюся «амбивалентность» его аксиологической смысловой доминанты. Для Синглтон важно, прежде всего, «комическое расхождение текста и подтекста», анализируя которое исследовательница выявляет любопытные случаи возникновения «гомеровских мотивов». Однако эта сосредоточенность на пародийном плане параллели приводит к огорчительной редукции проблемы. Синглтон рассматривает только «антигомеровскую» фигуру Обломова, оставляя совершенно без внимания прямое воплощение архетипа Одиссея в образе Андрея Штольца. Эта избирательность подхода сказывается в игнорировании литературного контекста эпохи и научно-исследовательской литературы: в работе Синглтон не упомянуты ни перевод «Одиссеи» Жуковского, ни «Фрегат “Паллада”», ни сибирская тема, ни, наконец, Винкельман, Энгельгардт, Рыбасов, Мельник и Роте. Use it or lose it. Следует надеяться, что томское издание Полного собрания сочинений Жуковского будет очень полезно для разработки этой темы; кроме того, хотелось бы указать на главу «Теодиссея Жуковского» в монографии И.Ю. Виницкого «Дом толкователя»[832], а краеугольный камень в изучении русской рецепции Винкельмана (в том числе и Гончаровым) заложен К.Ю. Лаппо-Данилевским[833].

В недавно появившейся Гомеровской энциклопедии[834], в которую сообразно со значимостью этого аспекта включены сведения о влиянии Гомера на мировую литературу, есть раздел «Гомер в славянских литературах» (с. 390–395). Но в части раздела, посвященной русской литературе, Гончаров, впрочем, тоже не упомянут.

VI. Всемирный странник и нищий: архетип Одиссея у Гончарова

В своих автобиографических текстах Гончаров оставил свидетельства своих стараний изучить греческий и латинский языки и той большой роли, которую поэмы Гомера сыграли в формировании его мировоззрения[835]. В истории русской литературы «Одиссея» приобрела статус литературного эталона как минимум начиная с ранних переводов времен «Тилемахиды» Тредиаковского (1766) и херасковской «Россияды» (1779), и далее – в политике образования, проводимой грекофилом Уваровым[836]. Регулярные признания русских писателей в значимости для них поэм Гомера красной нитью тянутся от Гоголя до Толстого и Бунина. Для многих из них наряду с сакральными библейскими текстами поэмы Гомера были основополагающим светским кодексом эстетического и нравственного самовоспитания. В библиотеке Гончарова имелся перевод «Илиады» Н.И. Гнедича[837]. Жуковский посвятил свой перевод первых песен «Одиссеи» великому князю Константину Николаевичу. Великий князь был опытным моряком в ранге адмирала и военно-морского министра, он возглавлял Комитет для пересмотра и дополнения Общего свода Морских уставов. Константин Николаевич был также командиром военного брига «Улисс» и фрегата «Паллада» (на котором позже ходил Гончаров), он прошел маршрутом Одиссея и вдохновил Гончарова на его кругосветное плавание. Жуковский называл великого князя «северным» или «русским Одиссеем»[838]. Ханс Роте считает Жуковского «возможно, самым убежденным приверженцем образовательного путешествия»[839]. Даже Достоевского, апологета морали смирения, «Илиада» увлекла до того, что он воспел ей хвалу как выражению «вечного идеала жизненной силы», истинной красоты и цельности – идеала, который может «облагородить» зашедшую слишком далеко робость мысли[840].

И в романе «Обломов» периодически, как нечто само собой разумеющееся, упоминаются Гомер, «Илиада» и «Одиссея»; эти упоминания – ни в коем случае не образный декор и не простое жонглирование именами (name-dropping), но косвенный комментарий, подтекст-претекст-контекст романа, который необходимо учитывать для понимания его смыслов, тем более если мы не будем упускать из вида собственное кругосветное плавание Гончарова на фрегате «Паллада». Уже Александр Адуев не хотел «гаснуть» в русской провинции, но путешествием покорить себе жизнь: «Пора, пора! ‹…› необходимо ехать: нельзя же погибнуть здесь» (I, 448).

Под влиянием своего учителя Трегубова, служившего в Черноморском флоте, сам Гончаров уже в ранней молодости мечтал о путешествиях морем и сушей, читал знаменитые записки о путешествиях от Дж. Кука до «Космоса» Гумбольдта, имея при этом в виду огромные успехи «Гомеровых героев» – мореплавателей (II, 9–10; III, 402, 541 и след.; VI, 580). Во время кругосветного плавания чтение записок моряков и описаний экспедиций стало еще более интенсивным. Первое отдельное издание «Фрегата “Паллада”» (1858) Гончаров тоже посвятил великому князю Константину Николаевичу (возможно, по ассоциации с «Одиссеей» Жуковского? III, 450), а в предисловии к этому изданию, написанном другом Гончарова И.И. Льховским (1829–1867), путевые записки о плавании на «Палладе» были названы «скромной Одиссеей» (III, 531).

Довольно старый, построенный еще в 1831–1832 гг. фрегат «Паллада» (трехмачтовый корабль длиной около 50 м) вообще-то был непригодной к дальнему плаванию посудиной – и не только с современной точки зрения; во время плавания Гончарова он неоднократно терпел на море бедствия, а в июле 1853 г. между Гонконгом и островом Бонин в Тихом океане даже попал в тайфун (II, 294 и след.; III, 404–405, 602–603). Эти опасности оставили по себе «злую память» (II, 300). Б.М. Энгельгардт описал напряжение и смертельную опасность плавания на «Палладе» со всей наглядностью. Травелог «Фрегат “Паллада”», с описанием «героического похода» и совершенно неромантических переживаний его участника, явился своего рода концентратом «всей тематики» гончаровского творчества. Просветленный, таинственный мир чудес уступил место миру тяжелой, но созидательной работы, которой исполнена история европейской цивилизации. Наряду с романами Гончарова «Фрегат “Паллада”» – это ниспровержение «русского романтизма»[841]. Впрочем, Энгельгардт ничего не говорит о гончаровской рецепции Гомера, Винкельмана или Шиллера – возможных источников антиромантизма русского писателя.

Во время путешествия на фрегате «Паллада» Гончаров упоминал в письмах о своем намерении написать «Путешествие вокруг света ‹…› И. Обломова» (III, 467–468)[842]. Некоторые исследователи расценивают эти заявления как чисто иронические (III, 467, примеч. 3). Конечно, иронию и шутку нельзя совсем сбрасывать со счетов, но это не должно отвлекать внимание от других аспектов, поскольку Гончаров тут же добавляет, что и русский путешественник должен отвечать за себя и быть самостоятельным: не все же тосковать по «матушке России» и рассчитывать на помощь ее чиновников и прислужников. Подобные высказывания позже появятся и в романе «Обломов». К тому же Гончаров размышлял, не дать ли своему роману пейоративное название «Обломовщина». Двухлетнее плавание на «Палладе» окончательно открыло ему глаза на ту силу, которая может двинуть Россию вперед – на это способны не пустопорожние обломовцы, но только «русские одиссеи»[843]. В письме Н.А. Майкову и его жене от конца 1852 г. Гончаров задается полушутливым вопросом, не дорос ли он, в качестве летописца эпопеи «Паллады», до эпика à la Гомер, а в 1874 г., вспоминая об этом путешествии, замечает со столь же полушутливой-полусерьезной гордостью, что в экспедицию «Паллады» «укладываются вся “Одиссея” и “Энеида”» (II, 738)[844]. Обратный путь на родину через Сибирь в конце экспедиции писатель сравнивает с возвращением Одиссея на Итаку к семье и домашнему очагу (II, 632)[845]. В «Фрегате “Паллада”» и связанных с травелогом текстах (письмах, воспоминаниях) немало таких упоминаний Гомера и аргонавтов – они заслуживают специального внимания, но для наших целей вполне достаточно и приведенных примеров.

Переехав к Агафье на Выборгскую сторону, Обломов тем самым помогает ей подняться в «зенит своей жизни», но сам он рушится в окончательную утрату «идеалов», в «простой и широкий гроб» своей угасающей жизни, которая, как это и было предсказано, заканчивается «апоплексическим ударом» (IV, 472–475). В своей «идиллии» Агафья расцветает и, глядя на свой заботливо ухоженный кухонный мир, произносит: «Бог труды любит!» (IV, 471). Но Обломов сбегает в мир своей «норки мыши» и тем самым, как в Обломовке, ему удается «дешево отделываться от жизни» (IV, 473). Чтобы описать нездоровую атмосферу той жизни, которой живет Агафья, – полной, но замкнутой в стены кухни, повествователь романа нуждается в

‹…› пере другого Гомера, чтоб исчислить с полнотой и подробностью все, что скоплено было во всех углах, на всех полках этого маленького ковчега домашней жизни (IV, 470).

Это опять интерференция (само)иронии и серьезности. После того как Жуковский воздвиг себе монумент в русской литературе своим переводом «Одиссеи» Гомера, ни один русский писатель, кроме Толстого, не мог всерьез сравнивать себя с Гомером. Однако гомерическая картина кругосветных скитаний очень хорошо могла служить масштабом образа «европейского человека». В своей статье «Об Одиссее, переводимой Жуковским» Гоголь назвал эпопею Гомера «самым нравственнейшим произведением» и провозгласил в качестве главной задачи человеческой жизни не только терпение в страданиях, но и преодоление препятствий: «…человеку везде, на всяком поприще, предстоит много бед, что нужно с ними бороться, – для того и жизнь дана человеку»[846]. «Неутомимый Одиссей» – созданный «поэтом всех поэтов» пример для каждого человека. На фоне Гомера, перевода Жуковского и их интерпретации Гоголем отступательное существование Обломова и, главное, сомнительность такой жизненной позиции должны выступить еще более отчетливо.

Андрей Штольц, который изучал географические карты еще ребенком и, став взрослым, поездил по миру, путешествует с Ольгой по Европе; Обломов же отказывается от чтения записок о путешествиях или географических открытиях уже через несколько страниц – это нежелание имеет лейтмотивный характер. В начале романа доктор советует Обломову оздоровительное морское путешествие в Америку, а Штольц составляет для него план путешествия «вдоль и поперек Европы» вплоть до Везувия. Позже Ольга лукаво осведомляется, какую книгу, не о путешествии ли в Африку, читает Обломов (IV, 194). Только путешествие, осуществленное с умным познавательным интересом, имеет смысл, в противном случае, как гласит древняя пословица, – «Caelum, non animum mutant, qui trans mare currunt»[847].

Обломов – чисто виртуальный путешественник в своем воображении, Ольга и Штольц – реальные путешественники, хотя и в пространстве литературного вымысла; Гончаров – реальный путешественник в пространстве реального мира. Уже в этой парадигме оседлость Обломова приобретает особый смысл. Замысел и воплощение у Обломова расходятся, тогда как Штольц и Ольга достигают гармонической согласованности в намерениях и поступках.

То же самое можно сказать и по поводу очень важной темы романа – устроения домашней жизни и состояния недвижимой собственности героев. Штольц с юности питает намерение обзавестись собственным четырехэтажным домом – и успешно реализует этот план (IV, 159). Ольга, с помощью своего поклонника барона фон Лангвагена, тоже обеспечивает за собой свое наследственное имение – и это неоднократно акцентировано в тексте романа экскламативами: «Какой дом! Сад! ‹…› свое имение» и т. п. (IV, 343). Прежде чем окончательно переселиться в свое имение, уже женатые Штольц и Ольга обосновываются на берегу моря в Крыму, в домике скорее скромном (коттедже), излучающем, однако, «теплую жизнь», «эстетическое чувство» и «сияющем красотой человеческого дела» (447). Это – триумф положительно сформированной добродетели, гражданина мира с русским уклоном.

Напротив, Обломова четырехэтажный дом лишает солнца:

Обломов тихо, задумчиво переворачивается на спину и, устремив печальный взгляд в окно, к небу, с грустью провожает глазами солнце, великолепно садящееся за чей-то четырехэтажный дом. И сколько, сколько раз он провожал так солнечный закат! (IV, 66).

И Обломовка Ильи Ильича (до того, как ее спасением занялся Штольц) соответствует своему говорящему имени все более глубоким упадком, и «вторая Обломовка» дома Агафьи на Выборгской стороне тоже впадает в моральное запустение к концу романа. Возвращение владельцу и восстановление фамильного наследия более чем угрожаемо – так же, как это было с домом Одиссея к моменту его возвращения на Итаку к Пенелопе. Постоянно повторяемая как Штольцем, так и повествователем альтернатива «Теперь или никогда!» (IV, 182, 185, 265, 388) для Обломова, без помощи Штольца, может стать только застоем – «никогда». «Теперь» – это прерогатива Штольца, которому Обломов поручил воспитание своего названного в честь него сына Андрюши: только Штольц может сделать из него Телемака. Итог: с одной стороны гомеровский Одиссей, его выросший борцом и воином сын Телемак и Пенелопа; с другой – гончаровский Обломов, его, отданный из семьи на воспитание, сын Андрюша и Агафья: Итака – не Обломовка.

Там, где царит упадок, рождается нищета. В последних главах романа Захар после смерти Обломова становится нищим, и будущий автор-повествователь романа выслушивает из уст Штольца «историю этого нищего» (IV, 492) в ответ на свой экзистенциальный вопрос: «Как можно сделаться нищим?» (IV, 490). И это – подготовка к последнему вопросу романа: «Обломовщина! ‹…› Что это такое?».

Анисья и Обломов мертвы, а Захар и Агафья вынуждены жить в недостойной зависимости, в которой они повинны сами не менее, чем воспитавшая их система. «Обломовская система воспитания» ведет к зависимости, нищенству и закату. Домик Агафьи приходит в упадок, главным образом потому, что подвергся вторичному налету паразита-«братца» и его прихлебателя Тарантьева. Любовь Агафьи к Обломову зиждется на иерархической вертикали – Обломов для нее не только любовник и муж, но с начала и до конца, прежде всего, – барин (IV, 488), сообразно с тем, как и в Обломовке с древних времен царило «господское право» (IV, 9). С образом Штольца изначально связано понятие «бюргерские права» (IV, 154). Соответственно, Штольц и Ольга обретают друг друга, «поменявшись правами» (IV, 408, 421), и осознанно выстраивают свою жизнь на основе равноправия, даже если поначалу Штольц и выступает в роли «воспитателя». Равноправие достойных – это ситуация Одиссея и Пенелопы, архетипическая для просветительской системы. В трудах, посвященных «Одиссее» Гомера, не только Хоркхаймер и Адорно употребляют выражение «гражданин (бюргер) Одиссей». Воспитывая Андрюшу Обломова, Штольц и Ольга стремятся привить ему способность принимать решения и испытывать от этого радость, но вырастет ли сын Обломова «русским Телемаком», остается неизвестным. Однако если вчитаться в педагогические письма Гончарова – например, к С.А. Никитенко – об убожестве «обломовского воспитания», о «болоте» и «летаргическом сне наших обломовок», которым ничего неизвестно об истинном назначении человека, то станет ясно моделирующее значение Гомера и «Одиссеи» как идеальной альтернативы обломовщине: Гомер и «гомеровская эпоха» постоянно служат Гончарову точкой отсчета и критерием оценки современности[848].

Начиная с поэмы «Одиссея» образ убогого нищего является сквозным в европейской литературе. Когда Одиссей возвращается на Итаку после двадцатилетнего скитания по морю и по жизни, его богиня-покровительница Афина Паллада превращает его в старого нищего, чтобы он, оставаясь неузнанным под шапкой-невидимкой этой внешности, мог выяснить, как обстоят дела в его бывшем доме и государстве. Это, прежде всего, испытание нравственности и верности. В его доме свили себе гнездо похотливые паразиты, желающие убить его сына и наследника Телемака и принудить к новому замужеству его жену Пенелопу, чтобы захватить ее и его достояние. Одиссей узнает, что все его пастухи и слуги, и прежде всего «разумная Пенелопа», остались ему верны и чувствуют себя глубоко оскорбленными паразитической надменностью так называемых женихов. Гомер постоянно подчеркивает, что уважения заслуживают только «упорная забота», «труд непомерный» и «мужество бранное», а не распутство со служанками, лень и расточение чужой собственности (ср. в переводе Жуковского: «Плод же тяжелых забот пожирают без платы другие»[849]).

Все это соотносимо с оппозицией обломовщины и гомеровского героя Штольца. Устами Штольца, гончаровского героя-резонера, высказана апология защиты дома и собственности, принципиальное нежелание жить за «чужой счет», «найти виноватого вне себя», а также сформулирован идеал энергии, жажды знаний и жизненной силы: старание и труд – это «…образ, содержание, стихия и цель жизни, по крайней мере моей» (IV, 182)[850]. В то время, когда повествователь восклицает «Сколько Штольцев должно явиться под русскими именами!» (IV, 164), Обломов говорит о себе и себе подобных «наше имя – легион» (IV, 184), что является скрытой аллюзией на образ «нечистых духов» в Евангелии от Марка: «Легион имя мне, потому что нас много» (Мк. 5:9). Этот легион весьма преуспел в искусстве прокрастинации[851] и извлечении выгоды из экстрактивной системы хозяйствования. В самом начале поэмы «Одиссея» Зевс объясняет свой гнев на смертных тем, что они всегда стремятся обвинить в своих бедах не себя, а других[852].

Обломовцы избегают «вечных стремлений» (IV, 121), т. е. напряжения, страстей, путешествий и всяческой «битвы с жизнью» (IV, 455). Им неведом принцип тумоса. Их жизненная норма – рождение, свадьба, похороны; по этому поводу комментарий повествователя гласит: «терялся слабый человек» (IV, 117), т. е. за обрядом и размеренным течением жизни обломовцы «забывали самого человека» (IV, 123). Их идеал – сидеть на берегу спокойной реки и «наблюдать неизбежные явления, которые по очереди, без зову, представали пред каждого из них» (IV, 122). Первые понятия о героизме – или по крайней мере о прилежании – маленький Илюша черпает исключительно из нянькиных сказок о подвигах былинных «наших Ахиллов и Улиссов». Эти рассказы рождают в воображении ребенка

‹…› Илиаду русской жизни, созданную нашими гомеридами тех туманных времен, когда человек еще не ладил с опасностями и тайнами природы и жизни, когда он трепетал и перед оборотнем, и перед лешим (IV, 116–117).

Иронический пуант этого повествовательного сюжета заключается в том, что воображаемый мир фантазии основательно опровергнут реальностью обломовщины. Обломов дает себе очень точную характеристику: «Да, я скуден, жалок, нищ… бейте, бейте меня!» (IV, 371).

В отличие от Штольца и Ольги Обломов панически боится всего, что воплощает собой «поток» и «арену» жизни и требует от человека жизненной позиции «гладиатора»[853]. Он не только терпит паразитирующих прихлебателей («братца», Тарантьева, даже Захара), но и паразитирует на самом себе. Одни поднимаются на жизненном пути во весь рост, Обломов ложится. Он становится мелким гедонистом, любящим вкусные пирожки, алкоголь и ничегонеделанье, мечтающим приласкать служанку и завести любовницу, пленившись, наконец, «голыми локтями» и «крепкой, как подушка дивана, ‹…› грудью» Агафьи (IV, 298, 304). Это не имеет ничего общего с так высоко ценимым Гончаровым «гуманитетом». Распутные служанки на Итаке закончили так же плохо, как и убитые Одиссеем женихи. В конечном счете Обломова делает жертвой вымогательства «братца» его сладострастие. А Ольге Илья Ильич даже предлагает «другой путь к счастью» – стать его тайной возлюбленной – только чтобы избегнуть официальной помолвки и необходимости показываться в обществе (IV, 203, 286).

До своей идеальной Пенелопы Обломов не дорос[854], тогда как в «Одиссее», по словам Иоахима Латача, «узнавание супругов ‹…› является основной целью эпического сюжета». Пенелопа, достойно выдержавшая испытание разлукой с Одиссеем, по праву может называться богиней среди женщин (Dia gynaikōn); Ольга является Обломову как Casta diva (чистая богиня) в мимолетном порыве возвышенного чувства – об Агафье же в этой связи вообще не стоит говорить. Пенелопа и Одиссей – испытанная пара с прочным будущим, воплощающая в себе идеал любовной пары; взаимная любовь Обломова и Ольги/Агафьи – только мнимый и половинчатый и, следовательно, обманчивый идеал любви. Жизнь и любовь не может ни постигнуть, ни завоевать какой-нибудь Обломов, которому для этого необходимо несбыточное для него преображение; это удел обладающего ясным зрением типологически гомеровского героя Андрея Штольца.

Соответствующую оппозицию можно наблюдать и в перипетиях узнавания в романе «Обломов» и в поэме «Одиссея». Когда Штольц после долгого перерыва навещает Обломова в доме на Выборгской стороне, он едва может узнать своего опустившегося у Агафьи друга и приходит в ужас при виде «ямы, болота» (IV, 482), которые поймали-таки Обломова. Подлинный нищий в образе Захара предстает перед ним в финале романа. Водворению Обломова во «второй Обломовке» (IV, 389, 484) у Агафьи предшествует эпизод с встречающей его злой цепной собакой – она прикована цепями к Выборгской стороне так же, как это вскоре случится с Обломовым. У Гомера тоже есть эпизод с собакой, старым псом Одиссея Аргусом, который первым узнает своего хозяина под личиной оборванного нищего[855]. Далее осуществляется полный триумф узнавания (Одиссея узнают Телемах, Евриклея, Евмей), кульминационно увенчанный узнаванием Пенелопы и отца Одиссея, Лаэрта. Для героя Гомера встреча и узнавание идут по восходящей линии счастья, для героя Гончарова – по нисходящей линии несчастья.

Люди-обломки из Обломовки неспособны избавиться от своих заблуждений и вступить на восходящий путь развития без участия инициативного, подобно Одиссею, Андрея Штольца. Только тот, на чьей стороне Афина Паллада, символ разума, силы и меры, может отыскать ключ, которым открывается дверь в мир культуры и порядка. Но, как неоднократно подчеркивает Гончаров, обломовцы потеряли ключ к жизни. Напротив, Агафья, как «ключница», заведует всеми ключами к своему материально-кухонному миру, а Штольц-Одиссей взыскует ключа к целостности бытия, в котором он – в отличие от Обломова – «не терялся никогда»[856]. Им движет гордость деятельного человека, покинувшая Обломова[857]. Итака – пространство vita activa, Обломовка – обитель vita passiva.

VII. Заключение: Одиссей versus «сон разума»

Средиземное море и Греция – колыбель европейской культуры[858]. «Илиада» и «Одиссея» стали манифестами опыта мореплавания, основания городов, воинского мужества и колонизации новых земель. С точки зрения разума мифология как проявление веры в богов перешла в доверие к цивилизаторским возможностям человека – вплоть до возникновения римского права. В предисловии ко второму изданию «Критики чистого разума» Кант назвал древних греков народом, «достойным удивления». Освободительная борьба Греции в 1820-х годах именно в России встретила широкий отклик. Параллельно наблюдается процесс оживления интереса к Гомеру и своего рода томление по гомеровской героике. Кант и Гегель остро критикуют аркадский миф и трогательную идиллию[859]. Просветительская идеология плохо совмещается с руссоизмом. Сквозные гомеровские реминисценции Гончарова могут быть прочитаны как отречение от уютной стагнации бидермейера. Его симпатией не пользовались ни «бедный поэт» К. Шпицвега[860], ни «поэт-мечтатель» Обломов: Гончаров презирал «идиллию конца работы» в духе какого-нибудь Леберехта Хюнхена[861].

Андрей Штольц изначально должен был называться Андреем Почаевым, т. е, «начинателем», свойствами характера которого являются инициатива, индивидуальность, нравственное достоинство и приверженность прогрессу[862]. Андреем звался первый призванный Христом апостол (Андрей Первозванный), образу которого – в качестве одного из святых покровителей России – впоследствии принадлежала выдающаяся роль в русской религиозной и государственной символике. Флаг военно-морских сил России носит изображение Андреевского креста; античность и христианство пересекаются в общей точке. Гончаров был вдвойне осведомлен о расколе «идеальности и идеализации», с одной стороны, и «крайнего несовершенства» человека – с другой. Между идеалом и действительностью может лежать пропасть, тяга к странствиям и жажда риска постоянно сталкиваются с робостью и апатичной вялостью. Гончаров прозорливо отличал порожденную изнеженностью и духовной расслабленностью «скотскую апатию» от благородной, философски обоснованной и берущей свое начало в долгой жизненной борьбе «резигнации» и «усталости души»[863]. Постгероика не должна опускаться до привитой воспитанием инерции, поэтому требовательное воспитание на высоких образцах – например, в духе идеала пайдейи с оглядкой на Гомера – представляется тем более важным[864]. Гончаров понимал литературу как мышление великими образами, поэтому он писал медленно и с трудом[865]. Гомер тоже создал великие образы. Historia magistra vitae?[866] XIX век – век истории, которая была главным предметом классического образования.

В 1814 г. К.Н. Батюшков написал стихотворение «Судьба Одиссея» (опубликовано в 1817 г.) – вольный перевод эпиграммы Шиллера «Одиссей». Называя своего героя-мореплавателя «душой высокой» и «богобоязненным страдальцем», Батюшков, как и Шиллер, видит трагизм его судьбы в том, что по возвращении на Итаку он «отчизны не познал»[867]. В письмах этих лет Батюшков, участник битвы народов под Лейпцигом, пишет о «моей Одиссее» и сравнивает себя с «воинами Гомера»[868] – те, кто в эти годы выезжал из России, охотно величали себя «вторым Одиссеем». И Гоголь, подобно многим другим, писал о том, как необходимо «проездиться» именно русским – для того чтобы избавится от провинциализма и привычки «валяться на боку»[869].

Организуемые в России начиная с XVIII в. экспедиции по исследованию Сибири некоторым образом способствовали актуализации архетипа Одиссея применительно к национальным условиям. В записках об этих путешествиях Азия больше не предстает как континентальная масса непроходимых дебрей или бесконечно далекая от реальности романтика, подобная несколько более позднему литературному образу Кавказа. Азиатские пространства воспринимаются, скорее, как объект приложения просветительских усилий, научной мысли, как пространство упорядочивающего мироустройства вновь открываемых земель; в этой парадигме нет места мнимой деятельности и агорафобии à la Обломовка. Бабушкины сказки в обоих смыслах этих слов не могут создать мир для Одиссея. Когда плавание Гончарова на фрегате «Паллада» закончилось на крайней восточной оконечности России, он сожалел, конечно, о разлуке с морем, но и радовался надежности твердой земли, не забыв при этом помянуть Итаку (см. цитированное выше высказывание). Между ним и Петербургом лежали 10 тыс. верст сибирского бездорожья: «Какая огромная Итака, каково нашим Улиссам добираться до своих Пенелоп!» (II, 633). Но где Итака и Пенелопа, там не обойтись без Одиссея: «Нас всех, Улиссов…» (II, 635). И это не просто словесная перестрелка шутки и самодовольства, но – в самом конце путешествия – сознание огромных масштабов подлежащих решению задач, перед которыми стоит распространяющая свои границы и меняющаяся Россия. В связи с этим Гончаров снова и снова употребляет слово «цивилизация» – а ее нельзя достигнуть в компании «равнодушных, отсталых, ленивых, сонных». Мир нельзя открыть, руководствуясь принципом Эпикура Lathe biōsas! (Живи незаметно!), здесь нужен категорический императив Канта: Publice age! (Действуй публично!).

Как замечает Гончаров в одном из писем начального периода плавания на «Палладе» (декабрь 1852 г.), чтобы понять другие народы и вообще мир, нельзя концентрироваться на голых фактах; надо искать «ключ к ним» – и Гончаров хочет искать именно этот ключ. Без «ключа к миросозерцанию» японцев, без «ключа» к их общественному строю невозможно ввести в Японии ни христианство, ни «просвещение» (II, 35, 314, 448, 470). Мы помним о том, что далекие от просвещения обломовцы потеряли ключ к жизни; напротив, просвещенный Штольц им обладает. Слово «ключ» и его производные – это поистине ключевое слово романа «Обломов» и маркер состоявшегося жизненного пути, navigatio vitae. Дело цивилизации Сибири требовало поистине новаторской работы, и Сибирь как пространство неограниченных возможностей – абсолютный антоним обломовской топофобии[870].

Для того чтобы открывать мир – и Сибирь в том числе – необходимо воспитание человека-Одиссея: его нужно императивно отправить в мир, а он должен сознательно принять необходимость уйти в мир. Так был воспитан Андрей Штольц: прогресс вместо регресса. Sub specie Гомера это можно прокомментировать так: жизненный путь под знаком тумоса, сочетания прав и обязанностей, позитивного понятия «гордости» и агонального принципа aemulatio (соревновательность)[871]. Конечно, разум должен контролировать тумос и гордость, а невозмутимость духа – уравновешивать их. Ни в коем случае это не означает воинственность или мегаломанию, и мы, сегодняшние читатели антивоенной литературы, знакомые с романом Арнольда Цвейга «Воспитание под Верденом» (1935), знаем это слишком хорошо. И Гончаров тоже это знал.

Уход не должен вести к вторжению. Однако без убегающих из Обломовки Штольцев она падет в развалинах и станет кладбищем просвещения. Герман Гессе сказал в стихотворении «Ступени»:

Но только тот, кто с места сняться в силах,

Спасет свой дух живой от разложенья[872].

И Гойя знал, что «сон разума рождает чудовищ». Это очень похоже на предупреждение опасаться «сна души», высказанное Штольцем Обломову в главе «Сон Обломова» (IV, 170). Великие странники, Одиссей и Телемак, приняли вызов всех чудовищ и всего чудовищного – и созрели в борьбе. Отъезд и возвращение, борьба с жизнью и отступление у них равновесны. Бесчисленные русские писатели предостерегали своих читателей от сна разума и от чудовищ, рождаемых им. Книге Радищева предшествует эпиграф из «Тилемахиды» Тредиаковского: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»[873]. Во «Сне Обломова» преобладают предрассудки и «чудовища», так что обломовская демонология порождает безрассудный ужас, в котором «терялся слабый человек» (IV, 117). Позже Булгаков даст своему антисоветскому рассказу «Собачье сердце» подзаголовок «чудовищная история».

«Сон разума» у Гойи означает, что недостаток просвещения вызывает из подсознания чудовищ(ное). Во «Сне Обломова» Гончаров открытым текстом сообщает, что личность Илюши в раннем детстве приняла на себя отпечаток неразумной и избалованной «обломовской атмосферы» вполне «бессознательно», и это неотменно определило всю его жизненную позицию (IV, 109, 116, 120, 123). Ошибки воспитания в раннем детстве приносят свои плоды только после длительного инкубационного периода, и тогда даже Андрей Штольц, воспитанный по архетипу Одиссея, не в состоянии их исправить. Тем не менее Гомер остается высоким идеалом и точкой отсчета, в том числе и потому, что в 1849 г. об этом позаботился Жуковский, выдавший в свет свой перевод «Одиссеи». В.В. Набоков заметил:

Русский читатель старой просвещенной России, конечно, гордился Пушкиным и Гоголем, но он также гордился Шекспиром и Данте, Бодлером и Эдгаром По, Флобером и Гомером, и в этом заключалась его сила[874].

Основой образования, как считает далее Набоков, является обращение к истокам (источникам) знания – свободное чтение и свободная мысль: «Читатели рождаются свободными и должны свободными оставаться». Это положение он подкрепляет цитацией пушкинского стихотворения «Из Пиндемонти» (1836):

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи ‹…›[875].

Подобные признания суть выражение гражданской гордости, приверженности просвещению и идеалу «Одиссеи» – в противоположность Обломовке. Гомеровские идеалы Гончарова аналогичны – с тем только ограничением, что идеал может расходиться с действительностью, и, как это явствует из философии Канта, «идея человека как существа разумного может вполне развиться только в масштабах рода, а не отдельного индивидуума»[876]. И все же для Гончарова Гомер, особенно в «Одиссее», остается грандиозным живописцем конкретной реальности, будь то в описаниях мощной борьбы, будь то в картинах исполненных достоинства будней. 6 июня 1877 г. Гончаров написал бывшему министру внутренних дел П.А. Валуеву: «Что или кто был реальнее Гомера? Какая правда…» (VI, 582).

Часть III. История русских понятий

История русских понятий: к постановке проблемы[877]

I. История понятий как научная дисциплина

История понятий представляет собой очень сложную дисциплину. Не обладая статусом самостоятельного предмета в учебной программе высшей школы, она пытается наощупь определить свое место среди таких вполне сформировавшихся дисциплин как этимология и история идей, история философии, история культуры; при этом история понятий подвержена всем рискам и обладает всеми шансами междисциплинарной эвристики. В разных странах и в разных языковых ареалах в термин «история понятий», в зависимости от национальной традиции, вкладывается самое различное содержание; в эпоху господства биологии, точных наук и экономики история понятий вызывает подозрения в спекулятивности, неопределенности и бесполезности; наконец, она не может служить источником утилитарной экспресс-информации в силу своей глубинной природы, по определению диахронной и абстрактной.

История понятий не удовлетворяет распространенному в наше время пристрастию к статистике, фактографии, (лже-)объективности и прагматической пользе. Столь же далека она от заблуждения, предполагающего возможность втиснуть человеческое мышление и историю человечества в рамки так называемой языковой картины мира или в прескрипции теоретических концептов. Она выступает против «латентной наивности чистой систематики»[878].

Понятия и история понятий являют собой перманентные cruces interpretum[879]. Они таят в себе истинно «дьявольские» опасности: греческий глагол diaballein помимо прочего обладает еще и значением «выворачивать понятия наизнанку». Языковой скептицизм и недоверие к языку сопровождали человечество на протяжении всей истории его существования. Тезису «В начале было Слово» (Ин. 1:1) всегда сопутствовала антитеза «В начале было недоверие к слову». Греки и римляне терзались вопросом о «кажущейся истинности» (species recti Горация[880]), Августин предупреждал: «Incognita pro cognitis habere periculosum»[881] («De magistro»).

Многие писатели и мыслители Средневековья считали слово и словесные искусства лишь «смехотворной личиной» (cortex ridiculus). Артур Шопенгауэр осуждал «черепаший шаг» мысли тех авторов, которые довольствуются «несказанной удовлетворенностью словами», в силу своей неспособности к «отчетливым понятиям» и к «ясности выражений»[882]. Фридрих Ницше, в свою очередь, говорил о «великом колумбарии понятий», в котором «погребены видимости»[883]. По мнению Людвига Витгенштейна, речь не только одевает, но и переодевает мысли. Авторы статьи об истории понятий в Большом историко-философском словаре настойчиво предостерегают от риска впасть в «кажущуюся точность»[884].

Гёте в трагедии «Фауст» четко разграничивает слово и понятие. В сцене «Кабинет Фауста» Мефистофель в лучших традициях софистики берет слово под защиту: «Словами диспуты ведутся, // Из слов системы создаются; // Словам должны вы доверять: // В словах нельзя ни йоты изменять» (ст. 1997 и след.). Ученик же, напротив, настаивает на том, что «…ведь понятия в словах должны же быть?» (ст. 1993). Гёте отчетливо понимал, что язык может быть инструментом для создания своего рода дымовой завесы, затуманивающей смысл: «Имя – только дым и звук»[885] (ст. 3457).

История понятий намного сложнее этимологии. Рейнгарт Козеллек сравнивает слово с «сосудом»; напротив, понятие он определяет как комплексное и зачастую спорное содержимое этого сосуда: «Каждое понятие привязано к слову, но не каждое слово является ‹…› понятием»[886]. Кто изучает проблемы философии и вопросы научного мышления, должен, согласно Гегелю, взвалить себе на плечи все тяготы понятия («Феноменология духа», Предисловие 2).

Вышеприведенные цитаты дают определенное представление о том, что следует подразумевать под понятиями, анализом понятий и историей понятий. Я, в свою очередь, под «понятием» подразумеваю некий духовный концепт, охватывающий полное комплексное содержание слова, которое, со своей стороны, является в определенный продолжительный или непродолжительный промежуток времени ключевым словом или основным понятием истории идей, культуры и общества, т. е. духовной истории.

Таким образом, понятийное слово должно рассматриваться как сущее и репрезентативное в аспекте своей идейно-исторической, философской, политической и т. д. актуальности. В силу своей семантической сложности оно постоянно нуждается в динамичной корректировке принятой в данный момент интерпретации (которая, в отличие от большинства естествоведческих трактовок, не требует непременного одобрения).

История понятий исследует генетически-смысловые, исторические процессы становления или трансформации данных ключевых слов. Подобные исследования как retractatio (переделка, поправки) включают в себя не только дескриптивные, но и значительные реконструктивные, а иногда и спекулятивные, и некоторые делиберативные составляющие. Чем дольше существует понятие, тем больше «необоснованности» и «бездонности» ему свойственно. Эта «необоснованность» объясняет невыполнимость некоторых историко-понятийных задач.

В непосредственном соседстве с историей понятий находятся история концептов, история идей, исторические понятия, история дискурса, дискурсивный анализ[887], историческая семантика, культурологическая семантика, культурологическая лингвистика, исследование ключевых слов и т. д. Разумеется, здесь должны учитываться и лингвистические науки: ономасиология, синонимия, антонимия, фразеология и т. д.[888]

Именно центральные ключевые понятия духовной и культурной истории (свобода, равенство, истина, справедливость, добродетель, совесть, идея, душа, разум, человеколюбие, прогресс, цивилизация, иллюзия, любовь к себе/себялюбие, нигилизм, зло и др.) являются теми терминами, которые обеспечивают взаимосвязь различных дисциплин. Речь идет, как сказал Ганс Георг Гадамер, об «общих понятиях и прежде всего о тех понятиях, которые обеспечивают мирное сосуществование людей без убийства и разрушения, в системе общественных отношений, основанных на конституционном порядке и экономически обоснованном разделении труда»[889]. Другие ученые говорят об «исходных, изначальных понятиях», которые касаются проблемы универсалий культуры.

Каждая из перечисленных дисциплин может внести свой вклад в изучение формирования понятий при помощи своего аналитического и синтетического инструментария. Исследователи понятий, занимающиеся проблемами «Что есть обязанность?» (ср. Цицерон, «Об обязанностях») или «Что есть истина?» (ср. вопрос Понтия Пилата Христу – Ин. 18:38) или «Что есть страх?» (ср. Кьеркегор, «Понятие страха») должны по меньшей мере разбираться в классической филологии, философии, теологии, правоведении, истории обществознания, истории экономики, а также в истории менталитета и в этнопсихологии. Однако ни один исследователь не в состоянии соответствовать подобному требованию универсальной междисциплинарной эрудиции.

Понятие культуры само по себе уже является «целостным понятием»[890]. Из этого следует вывод, что история многих понятий в справочной литературе («Реальная энциклопедия науки о классической древности» Паули-Виссова, «Философский исторический словарь», «Словарь основных исторических понятий» и др.) может быть представлена не одним единственным, а сразу несколькими учеными (например, специалистами, занимающимися древней историей, средневековьем и новым временем). Междисциплинарное и трансдисциплинарное позиционирование истории понятий представляет собой огромную проблему[891]. И, разумеется, с достаточной долей остроумия и скепсиса здесь можно было бы порассуждать на тему «понятие понятия»[892].

Исследование понятий и истории понятий интересовало человечество со времен возникновения письменности. Греческое слово «lógos» обозначает мышление, закон, язык, слово и понятие[893]. Основную подготовительную работу, начиная с возникновения греческой философии и заканчивая формированием римского правового сознания, проделали греки и римляне. Христианская теология тоже внесла свой вклад в историю понятий. Наконец, и история европейской философии заложила свой собственный фундамент для этой отрасли научного знания, но истинной обителью истории понятий стало, прежде всего, немецкое языковое пространство.

Не случайно немецкий неогуманизм, немецкий идеализм и немецкая классическая литература со своим воспитательным романом, который можно было бы назвать понятийно-концептуальным (концепты «прекраснодушия», «самоотречения» и «гуманности», идеал «доброго, истинного и прекрасного» и др.), подготовили для этого необходимую почву. Позже над созданием первых словарей, вслед за И.Г. Вальхом и В.Т. Кругом, работали такие лингвисты и исследователи понятий, как Рудольф Эйслер, Рудольф Эйкен, Рихард Майер, Отто Ладендорф и Фридрих Клуге – не говоря уже о братьях Гримм и других великих этимологах. Наконец, и такие отрасли немецкой гуманитарной науки как классическая филология, история, романская филология, социология, психология и история культуры внесли свой значительный вклад в эту область знания.

Интерес к истории понятий возрастает, а сама отрасль методологически совершенствуется и эдиционно систематизируется после Второй мировой войны. Начиная с 1955 г. публикуется «Архив истории понятий», с 1961 г. – «Архив социальной истории», с 1963 г. начинает выходить серия «Ключевые слова европейской культуры», с 1971 г. издается «Исторический словарь философии». Между 1972 и 1997 гг. выходят в свет «Основные понятия исторической науки» (О. Бруннер, В. Конце, Р. Козеллек). В этих и многих других справочных пособиях западного, западноевропейского и особенно немецкого языкового пространства собрано поразительное количество сведений, позволяющих осознать всю обширность проблематики истории понятий как отрасли гуманитарной науки[894].

Поэтому неудивительно, что в Германии до сих пор регулярно издаются сборники трудов по истории понятий[895]. И все больше дисциплин принимает участие в дискуссиях на эту тему. В широком смысле можно сказать, что в данном случае мы имеем дело с феноменом Linguistic Turn (лингвистический поворот)[896].

II. История понятий в России

Если в западном и, прежде всего, в немецкоязычном пространстве история понятий принадлежит к числу уже сложившихся и традиционных исследовательских методик, то в России такого рода исследования находятся на начальной стадии развития. Сам термин «история понятий» еще не укоренился в науке, и было бы напрасным трудом искать его во многих философских и филологических изданиях. Интерес к классическим языкам, равно как к немецкому и французскому, ослабевает: это затрудняет русским ученым знакомство с соответствующими иноязычными исследованиями по истории понятий.

В России гуманитарные науки находятся в еще более тяжелом положении, нежели на Западе: они постоянно страдают от падения авторитета этих дисциплин, от сокращения рабочих мест, от постыдно ничтожного финансирования. Привилегированная англомания, прагматика и утилитаризм, выражающиеся в предпочтении таких предметов как информатика, экономика или модные дисциплины: гендерные исследования, теория коммуникации, медиаведение, так называемое киноведение и Iconic Turn (иконический поворот), тривиальная культурология и проч., с их популистской склонностью к упрощенной экспресс-информации – все это вытесняет как способности к историко-лингвистическому мышлению, трудоемкой работе с источниками, так и долгосрочные проекты, требующие определенной выдержки. Не больше пользы приносят и раздражающие тенденции к умствованию в русофильском духе, скорее мистическому, нежели научному («русская душа», «славянская идея, «евроазиатский дух», «расовый смысл русской идеи» и т. д.). Серьезная философия с ее пограничными и соседствующими науками, к которым относится и история понятий, занимает очень шаткое положение в этой парадигме, вплоть до того, что России диагностируют «потерянный разум»[897]. И даже если совсем не принимать во внимание эти тревожные симптомы, вывод тем не менее разочаровывает.

Ситуация выглядит еще хуже, когда для историко-понятийных исследований возникают трудности, восходящие к русской истории и истории духовной жизни России и достигающие своего апогея в советское время. Вот несколько соображений на этот счет[898].

1. Исходной дисциплиной, из которой берет свое начало история понятий, является философия. Однако в России очень слабо развита философская традиция. Больше всего преуспела религиозная философия в конце XIX в. Однако многие выдающиеся философы выступали против теологии и религиозной философии (ср. известные резкие инвективы Хайдеггера). Александр Герцен придерживался мнения, что мир не может быть спасен «подогретой религией» и свойственным современному человеку недостатком последовательности в понятиях[899]. Александр Пушкин в 1825 г. выразил сожаление о том, что русский философский язык («метафизический язык») находится в «диком состоянии», или даже вовсе не существует, из-за чего все свои понятия русские должны заимствовать из иностранной литературы[900]. Иван Гончаров говорил о русском «растлении понятий и нравов». Федор Степун утверждал, что большинству русских мыслителей чужда тщательная ювелирная работа над понятиями[901]. Судьбы философии и религиозной философии во времена Советского Союза нам хорошо известны. Хайдеггер заметил, что так называемая советская философия являет собой «печальную материю»[902]. Истинная история понятий требует бесцензурной работы с источниками, широкого кругозора, свободы мысли и отказа от идеологии. Эти условия были ограничены во времена православного царизма, а во времена Советского Союза и вовсе перестали существовать. Подобные ограничения – это, вероятно, самое тяжелое историческое наследие, препятствующее развитию истории понятий в России.

2. Не только философия, но и многие другие значимые научные отрасли истории духовной жизни в России, а позже и в Советском Союзе, не могли прогрессировать должным образом. Важная для развития истории понятий классическая филология, равно как и юриспруденция, пережили «катастрофический упадок» после 1917 г.[903] Кроме того, в России не было прочных оснований для укоренения римского права – соответственно, от этого страдало усвоение системы понятий и нравственных ценностей персонализма[904]. В спорных случаях предпочтение всегда отдавалось церковно-каноническому праву. Разделение функций юриста по профессии и священника по сану, изначально связанное со становлением римского права, долгое время не имело своего русского эквивалента, а во времена Советского Союза преобладала, так сказать, личная уния «идеологически грамотного священника» и партийного прокурора. К тому же древнерусское судопроизводство часто предпочитало казуистическое решение по отдельным частным случаям и бытовое право положительному правовому регулированию, которое могло бы способствовать осознанию действующей правовой культуры с ее основными ценностями, зафиксированными в соответствующих понятиях. Повальная безграмотность проделала всю оставшуюся работу. В марксистско-ленинистской исторической науке после 1917 г. вновь возобладала идеологическая система принуждения, которая, разумеется, разрушила теологию и историю религии. Свобода мысли могла существовать только во внутренней эмиграции. Еще больший вред истории понятий нанесло начавшееся после перестройки на волне своего рода юношеского максимализма вышеупомянутое засилье модных популярных теорий. Философ Одо Марквард считает, что не легковерная молодежь, а люди, достигшие зрелого возраста, являются «…особенно теоретически одаренными, поскольку с течением времени жизни – по меньшей мере – редуцируется склонность к единомыслию»[905]. И разве не «склонности к единомыслию» и «иллюзии бесконечности» требовали православие и коммунистическая идеология? Укорененное в философии понятийное мышление, требующее, напротив, самостоятельности, противостоит и тому и другой.

3. Русское и западное языкознание занималось в первую очередь этимологией, семантикой, лексикологией, фразеологией и терминологией, а не классической историей понятий. Формальные описательные модели лингвистики, математическая лингвистика и информатика еще больше отдалены от истории понятий. В 1971 г. Мартин Хайдеггер заметил:

Сознательно или бессознательно, но вычислительная лингвистика проделывает подготовительную работу, которая гарантирует господство информатики, т. е. науки о строении и использовании компьютера. Речь идет уже о поколениях компьютеров, что ‹…› означает прорыв витальности в рукотворную технику. Тот же смысл заключают в себе распространенные высказывания философии о способах и моделях представления[906].

Можно сказать, что лингвистика постепенно превращается в одну из естественных наук, и это влечет за собой потерю представлений об «исторических основах языка»[907]. Так называемый лингвистический поворот (Linguistic Turn) в истории и культурологии неспособен сбалансировать это однобокое развитие.

Еще хуже дело обстоит в литературоведении. Научные направления, такие как формализм, структурализм, риторика, нарратология, деконструктивизм, абсурдизм и др. не вносят ни малейшего вклада в развитие истории понятий. Многие, в особенности молодые, литературоведы занимаются исключительно литературой нового времени или только современной литературой. Филология в строгом смысле слова сегодня больше не ценится. Сегодня особенно привлекательными отраслями гуманитарной науки являются теория средств массовой коммуникации, коммуникативные стратегии, или Iconic Turn (иконический поворот). Нормативные методы пользуются куда большей популярностью, нежели подобные истории понятий смыслообразующие подходы[908]. Поэтому тяжелая участь, постигнувшая в Советском Союзе широкие круги академической элиты, сопровождается ныне еще и актуализирующимся саморедукционизмом[909]. И любой популизм, независимо от того, коренится ли он в идеологии тоталитарного режима, или в модных тенденциях, неизбежно влечет за собой манипуляцию понятиями.

4. История русских понятий представляет собой большую сложность еще и в силу билингвальности русской словесной культуры, т. е. исторически реально существовавшей русско-церковнославянской диглоссии; кроме того, в определенный период русской истории, по крайней мере в русской образованной элите, существовала еще и триглоссия: русский-церковнославянский-французский; прибавим к этому многочисленные заимствования из греческого, латинского, голландского, итальянского, немецкого и, наконец, английского языков. В настоящий момент все языки, в том числе и русский, переживают мощное вторжение англицизмов, с которым соседствуют альтернативные пуристические течения. Русский язык переполнен заимствованиями, кальками и интернационализмами, которые нередко влекут за собой и перенос понятий. Прилагательное «равнодушный» восходит к греческому «isópsychos/homópsychos» (единомышленный, согласный), но со временем оно приобретает совершенно противоположные значения «безразличный, индифферентный». Понятия «самолюбие» и «себялюбие» восходят к концу XVIII в. – к терминам этики Ж.-Ж. Руссо «amour-propre» (себялюбие) и «amour de soi» (самолюбие, т. е. любовь к самому себе)[910].

Наряду с этим в русском языке существует и такое не очень-то распространенное в западных языках явление, как удвоение понятий (ср. свобода/воля, правда/истина, мир/свет, узкий/тесный и т. д.). А сколько значений заключено в словах «тоска», «мир», «пошлость», «безвременье», «обломовщина» или «всечеловек»? А кто может сказать, что именно и в чьих устах означает мнимо-русское понятие «нигилизм»? Верно ли утверждение Юрия Лотмана, что в России преобладает противопоставительно-бинарное мышление с противительно-антонимичными словопарами? Или же прав Петр Чаадаев, утверждавший, что русское мышление неспособно различать антономичные концепты, такие как «добрый» и «злой» или «истина» и «ложь»? Что верно – разграничение или смешение этих понятий?

Русская история понятий предлагает богатейший материал: при условии применения диахронического и сравнительного методов ее систематическое изучение могло бы верифицировать или опровергнуть многие до сих пор спекулятивные тезисы в области ментальных исследований, геопсихологии или популярной культурософии. По крайней мере, она могла бы осмысленно собрать более обширный, нежели существующий, базис источников и сделать его доступным. Нужно признать как неизбежную трудность тот факт, что русские понятия находятся в напряженных отношениях с семантикой слова и текста, что они, будучи заимствованиями из других языков, зачастую недостаточно определенны и находятся в как бы подвешенном состоянии, колеблясь между полюсами смысла и мнения[911].

Несмотря на то что в российской науке отсутствует прочная традиция изучения истории понятий, укорененного в философии, истории и правоведении, в ней все же существует большое количество подготовительных исследовательских работ. Важные научные подходы и фактический базис для истории русских понятий предлагают такие дисциплины, как этимология, исследования в области ключевых слов и ключевых идей, языковой картины мира и концептосферы, а также толковые словари, справочная литература по истории культуры и истории идей, лингвокультурология, лингвофилософия и терминоведение[912].

Кроме того, сюда же следует отнести обнаружение словарей, ранее считавшихся утерянными[913], а также проекты по созданию новых словарей, энциклопедий и регулярно издаваемые конкордансы (светский аналог теологического комментаторского жанра «симфонии»)[914]. Несмотря на то что желание поскорее восполнить имеющиеся в данной области пробелы влечет за собой появление скороспелых публикаций, следует констатировать наличие основательной базы для дальнейшего развития истории русских понятий[915]. Чего действительно не хватает российской науке в этой отрасли, так это фундаментальных крупных проектов типа исторического словаря философии или словаря основных исторических понятий, а также специальных изданий типа архива истории понятий.

Российская академия наук (РАН) должна взять на себя соответствующие обязательства и способствовать продвижению долговременных фундаментальных проектов в этой области. Историко-понятийное направление русской лингвистической науки нуждается в организаторской систематизации, методологическом регулировании и, возможно, централизации в научно-исследовательских институтах. В любом случае, координация действий в этом направлении желательна и необходима. Изданные на Западе основополагающие труды по истории понятий должны быть переведены в качестве образцов и опорных текстов. Только так в обозримом будущем можно приблизиться к стандарту западных историко-понятийных исследований и обратиться к проблемам трансфера понятий и сравнительной истории понятий[916] (таким представляется идеальное развитие событий). Еще великий историк Сергей Соловьев (1820–1879), отец Владимира Соловьева, заметил: «Мы европейцы, и ничто европейское не может быть нам чуждо»[917].

III. В качестве заключения

История понятий располагается в поле напряжения между понятым и тем, что необходимо понять. Здесь – содержание слова, которое необходимо понять; здесь же – исследователь истории понятий, который должен понять этот смысл; здесь же – значения слов, которые должны быть поняты; здесь же, наконец, и само понятие, которое требует понятного процесса осмысления. Познаваемое и познанное соотносятся между собой как своего рода противоположные точки амплитуды качелей. Процесс познания познаваемого можно сравнить с хождением по краю пропасти – от данной понятийной величины (познаваемой с большим трудом, возможно даже многосмысленной и переменчивой) через субъективные опции познающего до попытки объективного описания этой величины. Каждое понятие источено коррозией, и каждый исследователь понятий должен постоянно вести борьбу с сократовским «Я знаю, что я ничего не знаю» или по меньшей мере с немощностью сознания. Очень может быть, что он никогда не сможет воскликнуть «Эврика!»[918]. Вместе с тем история понятий (и вновь сошлюсь на описанный Гадамером понятийный мир) обладает огромным потенциалом сопротивления всяческого рода предписанию, авторитаризму и тоталитаризму. Напротив, она является запечатленным эквивалентом мышления в его самой чистой и свободной форме. Мышление, как считает тот же Гадамер, это «приобретение общих понятий»[919]. Перед подобным типом мышления и его понятийным миром тоталитарный режим всегда испытывал чувство страха.

IV. Постскриптум

В 2001 г. в Бамберге (Германия) впервые состоялся большой конгресс, посвященный истории русских понятий. Большинство представленных на нем докладов было опубликовано в издании: Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit. Beiträge zu einem Forschungsdesiderat / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2006. 547 S.

Во вступительном слове к этому тому я в качестве его издателя и редактора описал сложное положение истории понятий как науки вообще и в особенности – русской истории понятий (S. XIII–XXIX). Вскоре после этого я написал статью, посвященную проблемам изучения истории русских понятий, которая была опубликована в немецком оригинале на страницах издания: Studia slavica Academiae Scientiarum Hungaricae. 2007. Nr. 52. S. 403–412. Вышеприведенный текст является переводом этой статьи на русский язык.

В этих двух работах я предложил проект русского pendant к немецкому журналу «Archiv für Begriffsgeschichte» («Архив истории понятий», выходит с 1955 г.) и издания русских переводов немецких исследований, посвященных истории понятий, а также соответствующих немецкоязычных энциклопедий. Это предложение в последнее время отчасти реализовано в русских публикациях. Назову следующие издания:

• История понятий, история дискурса, история метафор. Сборник статей под ред. Эриха Бёдекера / пер. с нем. М.: Новое литературное обозрение, 2010. 320 с.;

• Словарь основных исторических понятий. Избранные статьи: в 2 т. / пер. с нем. М.: Новое литературное обозрение, 2014. 1486 с.

Кроме того, назову следующие публикации: Исторические понятия и политические идеи в России XVI–XX века. СПб., 2006; «Понятия о России». К исторической семантике имперского периода. Т. I–II. М., 2012; Эволюция понятий в свете истории русской культуры. М., 2012 (Studia philologica).

Большинство этих публикаций явилось результатом совместных проектов русского издательства «Новое литературное обозрение» и «Deutsches Historisches Institut» («Немецкий исторический институт», Москва; Ингрид Ширле и др.). Каждый исследователь истории понятий может быть только благодарен за эти издания: это подлинные Studia Europea и несомненный гарант того, что отныне история понятий и в России прочно позиционирована как отрасль гуманитарной науки.

При этом центр тяжести лежит на изучении политических, т. е. социально-исторических, понятий, таких как буржуазия, либерализм, нация, гласность, политика, революция, сословная структура. Само собой разумеется, что историки интересуются преимущественно такого рода понятиями и что выдающаяся роль в подобных исследованиях принадлежит большому словарю «Основные исторические понятия» («Geschichtliche Grundbegriffe», O. Brunner, W. Conze, R. Koselleck; 1972–1997). Эта энциклопедия не утратила своего значения до настоящего времени.

Тем не менее не следует забывать, что наряду с «Основными историческими понятиями» существует не менее значительный «Исторический философский словарь» («Historische Wörterbuch der Philosophie», Basel; Darmstadt, 1971–2007. 13 Bd.). Он также заслуживает хотя бы частичного перевода на русский язык. Философские, теологические или правовые понятия, такие как истина, совесть, обязанность, привычка, грех, вина, забота (беспокойство) или свобода имеют более глубокие диахронические корни и распространены несравненно шире, чем политические понятия нового времени. Основополагающие гуманитарные дисциплины – философия (прежде всего!), история языка, классическая филология, теология или юриспруденция – это истинные прародители истории понятий, поскольку история существования этих отраслей гуманитарного знания уходит далеко во времена Античности.

Разумеется, следует признать, что философские понятия по определению труднее постигнуть, нежели специфические понятийные системы определенных исторических эпох, например, новейшей политики и социальной истории. Поэтому не случайно история понятий периодически приходит в соприкосновение с историей идей, историей проблем, историей концептов, историей метафор, историей мотивов и тому подобными ответвлениями фундаментальной гуманитарной науки – границы между ними очень зыбки и текучи. Поэтому узко специализированные на определенных эпохах историки предъявляют истории философских понятий упрек в том, что она имеет «плавающий фокус» («Понятия о России», т. I, с. 35). Действительно, многие такие понятия нуждаются в определенной «эластичности диапазона», как назвал это свойство Ханс Блуменберг[920]. Ориентированные на философию историки понятий стабильно отказываются от «релятивистского историзма» и прочно придерживаются следующей исходной установки: «История понятий, прежде всего, решительно отвергает такое ограничение определения понятий, которое обусловлено историческим фактором»[921]. Следовательно, история понятий использует самые разнообразные смежные области науки[922].

Конечно, это не упрощает проблему. Однако трудно представить себе осмысленную политику и рациональный социальный строй, в основе которых не лежало бы философское понятие «добродетель». Следовательно, для адекватности истории понятия наряду с политическими и социально-историческими дефинициями необходимо предпринять и философское «усилие понятия» (Гегель). В истории русской мысли к этому аспекту истории понятий существует традиционный интерес, который нуждается только в интенсификации и систематизации уже достигнутых результатов. Исследования в области истории понятий, предпринимаемые русскими историками и философами, не должны быть просто соседствующими или даже противоборствующими, они должны стать сотрудничеством. Для этого есть все необходимые предпосылки.

«Homo sum» – «Europaeus sum» – «Slavus sum»: к вопросу о культурном споре между просветительством, евроцентризмом и славянофильством в России и западнославянских культурах

I

Всем нам хорошо известна латинская поговорка «[Pro captu lectoris] habent sua fata libelli»[923]. С тем же успехом можно сказать и то, что «Habent sua fata dicta», или, точнее, «Habent sua fata sententiae» («Изречения/сентенции имеют свою судьбу»). Особенно же поучительны истории тех сентенций и афоризмов из арсенала крылатых выражений, которые генетически укоренены в античных текстах или Библии. Кому неизвестны такие формулы и topoi, как «Gnothi seauton» («Познай самого себя»)[924], «Heureka!» («Эврика!»), «Alea iacta est» («Жребий брошен»), «Sapere aude» («Имей мужество пользоваться собственным умом»), «Ecce homo!» («Се человек!». Ин. 19:5), «Noli me tangere!» («Не тронь меня!». Ин. 20:17) и подобные им?

Однако же наряду с такими выражениями, которые особенно легко запоминаются в силу своего предельного лаконизма и особенно широко распространены – вплоть до того, что, благодаря своей выразительности, они зачастую становятся названиями книг, существует еще множество оборотов сентенциозного типа, которые менее известны, но не менее богаты смыслами, и потому гораздо более нуждаются в соответствующих комментариях. История их бытования связана не столько со сферой гномической мудрости элитарного или псевдоэлитарного обиходного языка, в данном случае, скорее, факультативной, сколько с основополагающими текстами духовно-правовой истории – в самом широком смысле этих слов. И временами подобные выражения могут обретать неожиданную актуальность.

Таков, например, афоризм Цицерона «Summum ius summa iniuria» (De off. I, 10, 33), означающий, что если только позитивистски следовать букве закона, то правота, строжайше сообразная законоположению, может одновременно оказаться величайшей несправедливостью. Бризантность и злободневность этого речения становятся поразительно явными, если вспомнить, что после краха неправовой политической системы действия представителей высших эшелонов власти, как правило, остаются безнаказанными, в то время как подчиненные или простые исполнители подвергаются осуждению. В 1926 г. классический филолог Иоганнес Струкс озаглавил этим афоризмом свой посвященный проблеме aequitas[925] труд, который именно в наши дни вновь оказывается особенно достойным внимания[926].

Менее взрывной, но несравненно более действенной и продуктивной, стала сентенция, берущая свое начало в творчестве римского комедиографа Теренция: «Homo sum: humani nil a me alienum puto»[927] – «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо». И хотя в контексте комедии Теренция «Самоистязатель» («Heautontimorumenos»), восходящей к греческому оригиналу Менандра, эта сентенция брошена вскользь и лишь в адрес таких, несомненно, общечеловеческих свойств как любопытство и страсть всезнания, однако уже в Древнем Риме она получила статус, так сказать, архетипической декларации гуманности. Именно в этом смысле слова Теренция частично цитируют уже Цицерон (De leg. I, 12, 33; De off. I, 9, 30) и, прежде всего, Сенека. В «Письмах к Луцилию» Сенека замечает, что стих «Homo sum» люди должны постоянно иметь в сердце и на устах, поскольку все мы рождены к общежительству: в свою очередь, общество можно уподобить выложенному из отдельных камней своду, который не рушится лишь потому, что каждый камень опирается на соседние и сам служит для них опорой: «Ille versus et in pectore et in ore sit: “homo sum, humani nihil a me alienum puto”. Habeamus in commune: nati sumus, societas nostra lapidum fornicationi simillima est, quae casura, nisi in vicem obstarent, hoc ipso sustinetur» (Ad Luc. 95, 53)[928].

Из римско-латинских источников сентенция переходит в христианскую этику Отцов Церкви, а также в средневековые литературные тексты и литературу Нового времени. Она известна Амвросию, Августину, Иоанну Солсберийскому, Эразму Роттердамскому, Монтеню, Вольтеру, Руссо и многим другим[929]. Изречение Теренция обретает самостоятельность и входит в цитатный золотой фонд прежде всего ренессансного гуманизма, затем французской моралистики и просветительской этики. Наряду с его полным текстовым вариантом конституируются и усеченные: «Homo sum», или «ничто человеческое мне не чуждо»[930], которые сохраняют способность вызвать в памяти представление о полном составе и фразовой форме этого общего места[931].

Сентенция имела статус программной и излюбленной не только во Франции в эпоху Просвещения, но и в Германии на исходе XVIII в., когда в этике неогуманизма был выработан духовный идеал целостного человека, ориентированный на антично-ренессансные образцы. Фраза Теренция стала удостоверением и подлинным манифестом человечности (humanitas): в 1771 г. эта ее коннотация нашла свое вполне адекватное выражение в комментарии Кристофа Мартина Виланда:

При всей своей неприкрашенной простоте этот стих – лучший из всех, когда-либо внушенных поэтам человечностью[932].

Несколько позже педагог Иоганн Генрих Кампе писал о ней в контексте своих размышлений о Великой французской революции, о всеобщих правах человека и об идеализированном космополитизме:

Все национальные различия, все национальные предрассудки отступали ‹…› перед лицом ‹…› чувства принадлежности к человеческому роду. В то время нашим девизом было Homo sum[933].

В заключение этого краткого обзора я еще раз обращаюсь к вопросу о немецких документальных источниках. В течение всего XIX в. сентенция и ее усеченные формы бытуют в немецких – как, впрочем, и в других европейских – литературных текстах. Существуют отдельные стихотворения – и даже стихотворные сборники (Юлиус Харт, Лейпциг, 1890) и романы, которые выходят в свет под заглавием «Homo sum». Конрад Фердинанд Мейер, Эберс[934], Ницше и Фонтане употребляли эти формулы. В 1865 г., в анкете под названием «Признания» («Bekenntnisse»), заполнение которых было в те времена излюбленным светским развлечением, Карл Маркс ответил на вопрос о его любимой мáксиме цитацией слов Теренция: «Nihil humani a me alienum puto»[935]. Уже одна только немецкая рецептивная история сентенции, движущаяся от пафоса к тривиализации, а в XX в. обнаруживающая сильнейшую склонность к иронии, была бы достойна отдельного самостоятельного исследования[936].

II

Однако как же обстоит дело с историей интересующего нас изречения в России? Насколько мне известно, исследований, посвященных этому вопросу, не существует. Русский перевод гласит: «Я – человек, ничто человеческое мне не чуждо», соответственно, в поэтическом переводе: «Я – человек, не чуждо человеческое мне ничто»[937]. Сюда следует добавить русские эквиваленты усеченных форм сентенции и перифрастические обороты аналогичного содержания[938]. Ниже я хотел бы поделиться некоторыми наблюдениями, которые касаются, прежде всего, русского XIX в., и далее – западнославянского мира.

Достаточно репрезентативную подборку случаев употребления этой сентенции предлагает изобилующий и многими другими материалами «Словарь иноязычных выражений и слов» А.М. Бабкина и В.В. Шендецова[939]. Весьма полезным дополнением к нему может послужить объемный «Словарь латинских крылатых слов» Н.Т. Бабичева и Я.М. Боровского[940], тогда как авторы сборника «Крылатые слова», Н.С. Ашукин и М.Г. Ашукина, ограничиваются минимальными сведениями[941].

А.М. Бабкин и В.В. Шендецов приводят примеры цитации интересующего нас изречения в текстах (в том числе эпистолярных) Станкевича, Белинского, Герцена, Огарева, Добролюбова, Салтыкова, Мамина-Сибиряка, Чехова и др. Однако же неиспользованными остаются возможности извлечения примеров из наследия Достоевского, Тургенева, Самарина, И. Аксакова, Плещеева, Некрасова, В. Соловьева, Бунина и многих других. Хотя последовательность прецедентов цитации выстроена авторами в соответствии с ее различными смысловыми нюансами, однако из этой последовательности никак не явствует, в какой именно духовно-исторической связи сентенция была реципирована в каждом отдельном случае. Кроме прочего, отсутствует и какая бы то ни было попытка объяснения того факта, что изречение Теренция особенно часто встречается в русских текстах второй трети XIX в., приобретая свое программное значение именно в эту эпоху[942]; его вариантам и переделкам тоже не уделено специального внимания.

Я полагаю, что интенсивность рецептивной истории сентенции именно в период времени между 1830 и 1860 гг. является вполне объяснимой. Это была эпоха, когда литература, философия и историография были охвачены ориентированным в равной мере на классику и идеализм просветительским энтузиазмом, который пропагандировал идеал прекраснодушия, нераздельно сливающий воедино лозунги истины, добра и красоты. Понятие «человек» приобрело экстраординарную эмфатическую насыщенность, а стремление к человечности (гуманности) достигло своего апогея. При пресловутом министре просвещения С.С. Уварове существенную роль в русской образовательной концепции играли науки о древнем мире и предметы, связанные с классической филологией[943], а в программах русского университетского образования основными предметами являлись немецкая литература и немецкая философия. Во многих периодических изданиях печатались материалы по истории греческой и римской литературы, содержавшие в том числе регулярные и временами весьма подробные оценки творчества Теренция[944]. При этом отмечалось особо, что он блистал не столько даже комедиями, сколько «сентенциями, афоризмами и поговорками», среди которых особенная слава выпала на долю стиха «Homo sum»[945].

Исследования лексикографов (Ю.А. Бельчикова и Ю.С. Сорокина) показали, что семантическое поле «гуманность/гуманный/гуманизм» начало экстенсивно распространяться именно начиная с 1840-х годов; лучшим доказательством этого утверждения могут послужить тексты Белинского или Станкевича[946]. Русское же слово «человечество», означающее, впрочем, как «человечность», так и «род человеческий», употреблялось уже и тогда в обоих этих значениях. Соответственно, несколько позже Н. Бердяев имел полное основание заявить, что под словом «гуманизм» в России подразумевался по большей части «гуманитаризм»: а это означает взаимопроникновение культурного и социального понятий[947].

III

Сигнификативную функцию стиха Теренция в сфере самоопределения гуманизма и гуманности (человечности) философ Эдуард Шпрангер описал следующим образом:

Вся западноевропейская историография вплоть до позитивизма конца XIX в. гуманистична. Каждый историк продолжает собою поколение гуманистов. В сущности, было бы очень затруднительно ответить на вопрос о том, на каком именно основании можно объединить этих гуманистов: от Фукидида до Полибия, от Цицерона до Макиавелли, а от этого последнего – до Нибура, Ранке, Моммзена и Мейнеке. Пока что в вопросе о принципах, связующих между собою всех перечисленных гуманистов, мы сходимся на одном: без исключения все они объединены одним и тем же символом веры: «Homo sum. Nihil humani a me alienum puto»[948].

Примечательно, что в России постоянно давало о себе знать стремление включить идеологическое течение западничества в парадигму гуманизма. Московский историк Владимир Герье в 1880 г., в первом номере вновь созданного журнала «Исторический вестник», выступил со следующим заявлением итогового характера:

Приверженцев европейского, общечеловеческого направления называли западниками; это было одностороннее, неверное наименование. ‹…› Западники 30–50 годов имели право на совершенно иное название. Это были русские гуманисты. Нет основания приурочивать этот термин исключительно к эпохе ренессанса ‹…›. Идеалы гуманизма развивались и расширялись под влиянием европейской науки и европейской мысли. ‹…› На этом гуманизме воспитались классические поэты Германии: Лессинг, Гердер, Шиллер и Гёте ‹…›. Этот обогащенный, облагороженный новыми идеями XIX в. гуманизм – продукт европейской общечеловеческой цивилизации, – вот что пытались провести в наше общество русские гуманисты, так называемые западники сороковых годов! Не замену национального западным ставили они себе целью, а воспитание Русского общества на европейской универсальной культуре, чтобы поднять национальное развитие на степень общечеловеческую, дать ему мировое значение[949].

Именно к западничеству как идеологическому течению русской мысли традиционно причисляется московский профессор истории Тимофей Грановский. В год его смерти (1855) И.С. Тургенев охарактеризовал его следующим образом:

От него веяло чем-то возвышенно-чистым; ему было дано (редкое и благородное свойство) не убежденьями, не доводами, а собственной душевной красотой возбуждать прекрасное в душе другого; он был идеалист в лучшем смысле этого слова – идеалист не в одиночку. Он имел точно право сказать: «Ничто человеческое мне не чуждо» – и потому и его не чуждалось ничто человеческое[950].

Совершенно аналогичные формулировки мы найдем и в более позднем тексте Тургенева, в его «Воспоминаниях о Белинском», где, между прочим, писатель замечает:

Белинский был идеалист в лучшем смысле слова. ‹…› Белинский был настолько же идеалист, насколько отрицатель; он отрицал во имя идеала. Этот идеал был свойства весьма определенного и однородного, хотя именовался и именуется доселе различно: наукой, прогрессом, гуманностью, цивилизацией, – Западом, наконец. ‹…› Белинский посвятил всего себя служению этому идеалу; всеми своими симпатиями, всей своей деятельностью принадлежал он к лагерю «западников». ‹…› Человек он был![951]

О себе же самом Тургенев сказал в 1875 г. буквально следующее: «Все человеческое мне дорого. Славянофильство чуждо – так же как и всякая ортодоксия»[952].

IV

Как это уже было отмечено выше, в России слова Теренция входят в употребление около 1830-х годов. Надеждин[953], Станкевич[954] и другие литераторы этой эпохи поначалу пользуются ими скорее как ученым декором: до тех пор, пока Белинский, приблизительно в 1840 г., со всей присущей ему силой выразительности, не придаст им статуса декларации принципов гуманности (человечности): «Человечество выше всякого народа», – пишет критик, и далее добавляет:

Я человек – и ничто человеческое не чуждо мне: вот закон, на основании которого мы выучиваемся чужим языкам, понимаем чужие нравы, интересуемся чужою историею, наслаждаемся чужою поэзиею, становимся гражданами уже несуществующих народов и протекших веков, делаемся властелинами прошедшего, настоящего и будущего, царствуем над миром и вечностию[955].

Это высказывание становится одновременно и актом европейской самоидентификации, поскольку «Все человеческое есть европейское, и все европейское – человеческое»[956]. В 1846 г. Белинский так закончит свою мысль:

Теперь Европу занимают новые великие вопросы. Интересоваться ими, следить за ними нам можно и должно, ибо ничто человеческое не должно быть чуждо нам, если мы хотим быть людьми[957].

Двум поэтам, как считает Белинский, принадлежит честь быть провозвестниками гуманности – Шиллеру и Пушкину. Шиллер, чьи произведения дышат «любовью к человеку и человечеству», для русского критика – великий поэт именно потому, что он «поэт гуманности»[958]. Тем самым он получает статус «воспитателя»; в России же, согласно Белинскому, лишь Пушкин может сравниться с немецким поэтом по этому признаку. Пушкинская поэзия отмечена «внутренней красотой человека и лелеющей душу гуманностью», она развивает в читателе «чувство изящного и чувство гуманности»[959]. «Человечность (die Humanität)» вообще должна быть целью любого воспитания и образования[960]. И далее следует: «Homo sum, nihil mihi alienum humani puto [sic!]»[961].

V

При том что Белинский неоднократно выражал свою приверженность слову и делу человечности, используя зачастую даже соответствующий немецкий термин («die Humanität»), вышеприведенных прецедентов словоупотребления, как кажется, вполне достаточно. Дискуссия о гуманности связана в трудах русского критика с тремя основными тематическими сферами.

Во-первых, это размышления о гуманизме и гуманности как о культурной основе образования и нравственности. Как и многие его современники, Белинский исповедовал идеальную веру в нормативный образ, который явился бы залогом полной и совершенной реализации человеческой сущности; преклонение перед просвещением накладывается на идеализм, энтузиазм корректируется разумом, из чего явствует отчетливый элемент критичности по отношению к романтизму[962]. Совершенно не случайно именно Пушкин, но никак не Гоголь, назван им «поэтом гуманности». Слова Теренция имеют самое непосредственное отношение к русской воспитательной концепции и реализовавшему ее жанру воспитательного романа, что, впрочем, нуждается в специальном исследовании.

Во-вторых, утверждая, что «человечество выше всякого народа», Белинский тем самым сдвигает в область относительного святое заклинание своей литературной эпохи – идеал «народности». Стих Теренция – это своего рода расписка в космополитизме мышления, которая свидетельствует о преодолении национальных границ (и границ народности), и по своему характеру более приближается к «Welt»-Begriffen – понятиям «всемирности» у Гёте (Weltverkehr – всемирное общение, Weltbildung – всемирное образование, Weltliteratur – всемирная литература)[963]. В 1830 г. Гёте заметил, что истинная культура дается только тем, кто «до некоторой степени возвышается над национальным» (разговор с Эккерманом от 14 марта 1830 г.)[964]. Человек выступает не столько как гражданин государства, сколько как гражданин мира. Приобщаясь к гуманности (человечности) как достоянию всемирной культуры, Россия тем самым уходит от вопроса, кто суть русские: азиаты, европейцы или русские. При этом себя и своих единомышленников Белинский провозглашает «европейскими русскими или русскими европейцами»[965], отклоняя этим идеологию славянофилов: таким образом, преобладание «гуманности» над «народностью» вновь оказывается антиромантическим тезисом.

В-третьих, категория «гуманности» начинает доминировать не только над концепцией «народности», но и над специфическим постулатом «православия» и тем самым – над всеобщими основами христианства. Признание способности человека к самосовершенствованию под знаком гуманности (человечности) является актом секуляризации этой способности, которая в таком случае противостоит христианскому идеалу смирения. Если человек от природы своей добр и способен возвыситься до человечности, он гораздо меньше одержим жаждой спасения и может самостоятельно избавиться от пессимизма, порожденного сознанием своей греховности. Гуманность и разум упраздняют проблему первородного греха, и не случайно критические замечания в адрес православия и Церкви как института высказаны именно Белинским и Тургеневым. Все вышесказанное актуально также и для раннего творчества А.Н. Плещеева, который в 1846 г. предпослал своему первому поэтическому сборнику «Стихотворения» слова Теренция в качестве эпиграфа[966]; вскоре после этого он был привлечен к следствию по делу Петрашевского и отправлен в ссылку.

VI

В феврале 1847 г. А.И. Герцен пишет Н.П. Огареву:

Кн. Одоевский много лет приискивает средства быть разом человеком Петербурга и человеком человечества, а удается плохо, он играет роль какой-то Zwittergestalt ‹…›[967].

В его же статье 1843 г., посвященной Грановскому, читаем:

‹…› многие смотрят на европейское как на чужое, почти как на враждебное, многие боятся в общечеловеческом утратить русское. Генезис такого воззрения понятен, но и неправда его очевидна[968].

Как полагает Герцен, подобные взгляды ложны постольку, поскольку большая жизненная сфера общечеловеческого всегда является высшей ценностью[969]. Очевидно, что оба высказывания имеют в виду идеологию славянофильства. Как считает Герцен, некоторые ее приверженцы отличаются «антигуманными мыслями» и «не имеют тени гуманности». Их попытки соединить православие с философией Гегеля писатель называет «конкубинатом sui generis»[970].

Здесь будет далеко не лишним бросить взгляд и на письменное наследие славянофилов, тем более что и Белинский, и Тургенев высказывали в их адрес критические замечания по интересующему нас вопросу. И то, что латинская сентенция в качестве брошенной вскользь цитаты в текстах славянофилов присутствует – это совсем не удивительно, поскольку слова Теренция буквально витали в воздухе. В начале 1851 г. Ю. Самарин, с изрядной долей иронии сообщает С.Т. Аксакову о своей деятельности в канцелярии Министерства внутренних дел:

Есть тысячи искушений, о которых я не думал прежде ‹…›. В этом отношении служебная деятельность способна, мне кажется, более всякой другой разочаровать человека на его собственный счет. Homo sum, nihil humanum [sic!] a me alienum esse puto – сказал кто-то из древних, а я повторяю про себя: я чиновник, и нет такой мерзости, которую бы я мог считать совершенно мне чуждою[971].

Очевидно, что стих «Homo sum» использован здесь как своего рода ширпотреб и пустая фраза, как общее место, функционирующее во множестве вариаций, что позволяет, вероятно, отметить некоторый упадок этого достояния высокой культуры. В подобном рецептивном контексте до некоторой степени даже удивительно присутствие цитаты в принадлежащей перу А.С. Хомякова программной редакторской статье, в 1856 г. открывшей первый номер журнала «Русская беседа»[972]. В статье делается попытка как-то согласовать «русский дух», идею по определению славянофильскую, с «чуждыми авторитетами» европейской мысли. Признавая для русского прогресса необходимость и дальше воспринимать важнейшие знания и духовные богатства от «европейских собратьев», автор утверждает, что это не должно вести к «самоуничижению» перед лицом возрастающей «духовной пустоты европейского просвещения». Коренные основы русской жизни, «община» и православие, должны остаться неприкосновенными. Комбинация западного знания и собственных духовно-этических традиций обязывает Россию стремиться занять первое место в рядах просвещенного человечества[973]. Итог статьи гласит:

Таковы, любезный читатель, убеждения, которые «Русская беседа» должна выражать; содержанием же для нее может служить всякий предмет, относящийся к умственной жизни человека в ее личных или общественных проявлениях. В кругу общих интересов человечества и оставаясь верными правилу «Homo sum, nihil humani a me alienum puto», издатели будут всегда давать первое место тому, что будет прямее относиться до нашей отчизны и ее умственной жизни[974].

Издатели «Русской беседы» вполне осознают натяжку, которая неизбежно возникает при попытке соединить идеи универсального просвещения с притязаниями русоцентристского толка, и даже стих «Homo sum» не может замаскировать их антипатии к «Западу», которая очевидно сквозит в соображении о том, что Россия повзрослела, она располагает еще не растраченными нравственными силами и вполне способна разоблачить «ложь западного мира».

Как известно, подобные теории возникли самое позднее в 1840-х годах, вместе с появлением формулы «гнилой Запад». Показательным в этом отношении является стихотворение Константина Аксакова, датированное 1848 г., но опубликованное лишь в 1861 г., в славянофильском журнале «День» под заголовком «Гуманисту»[975]. «Гуманист» изображен в нем как сибаритствующий эгоистический поклонник просвещенности, гордо, одиноко и самодовольно лелеющий свои абстрактные идеалы вдали от народа, тогда как полноценное, истинное бытие возможно только в народном «потоке» и «океане». «Народ» же интерпретирован как всеобщая первопричина, не чуждая и гуманистическому концепту элитарной индивидуальности, даже если эта последняя чувствует себя лишь продуктом универсальной человечности (humanum). Без этой народной первопричины, как сообщается «гуманисту»,

‹…› ты эгоист без силы,

И жизнь твоя прекрасная пуста,

Страданья вялы, и оружья гнилы,

Порыв бесплоден и ложна мечта (Ст. 49–52).

По мнению Аксакова, уход в безотносительную теорию истины, добра и красоты исключает конкретное сострадание, и это губительно для альтруизма и чувства человеческой солидарности. Гуманист не плачет «вместе» с человеком, он плачет «над» ним, именно потому, что своей пространной любовью он обнимает все человечество и весь мир (ст. 9–10 и 24). И когда Аксаков определяет духовный багаж гуманиста эпитетом «гнилой», в нем явственно слышен отголосок штампа «гнилой Запад».

Это и ему подобные высказывания направлены против «космополитической» программы русских западников, просвещения и немецкой классической литературы – и, разумеется, в первую очередь против Гёте и Шиллера (ср., например, первые стихи оды «К радости»: «Seid umschlungen, Millionen, // Diesen Kuss dem ganzen Welt!»[976]). Главный герой эпического фрагмента Гёте «Тайны» («Die Geheimnisse», 1784) носит программное имя Гуманус, которое делает его, при всей его близости Гердеру и масонам, символическим воплощением наднационального и надконфессионального идеала человечности. Стихотворение Аксакова «Гуманисту» можно интерпретировать как откровенную типологическую антитезу образу Гумануса, не исключая при этом и прямой генетической связи двух упомянутых текстов.

Несколько позже славянофилы выразили свое критическое отношение к стиху Теренция открытым текстом, expressis verbis. Будучи в начале 1863 г. в Париже и посылая многочисленные корреспонденции в редакцию журнала «День», Иван Аксаков горько жалуется в них на заполонивших Запад «русских космополитов», которые отрицают все русское, преклоняются перед всем европейским и при этом слишком охотно, так сказать, «иностранятся»[977]. В России они блещут абсентеизмом и уклонением от гражданских обязанностей, за границей – отчуждением от народа и, следовательно, «безнародностью». По мнению Аксакова, охота за «общечеловечностью» превращает русскую дворянскую интеллигенцию в людей духовно безродных и тем самым – в буквально «лишних людей»[978]. Вот здесь-то и появляется стих Теренция:

Латинское изречение гласит: homo sum, и проч., т. е.: я человек, и ничто человеческое мне не чуждо; Русский говорит: «Я человек, и потому все Русское мне чуждо; мне подавай – обще-человеческого, – а оно-то и не дается! Мало того: путешествуешь по Европе, живешь, кажется, со всем человечеством одною жизнию, а все-таки туземцы Европы смотрят на тебя как на праздношатающегося, как на лишнего и незваного гостя![979]

«Общечеловеческое» в этом пассаже рассматривается как некая абстрактная конструкция с дифферентом на евроцентризм, в которой теряется «русское» в своей конкретной и самобытной органике.

Как известно, теория «народности» обрела свое завершение около 1860-х годов в так называемой почвеннической дискуссии. После первого заграничного путешествия (1862) Достоевский констатировал, что Европа – это дом для «буржуа», «прогрессиста» и «массового человека» («Ameisenmensch»), но никоим образом не для «величавой личности». Подражание Европе привело только к утрате «почвы» и русской идентичности. Представления об утрате корней можно, по Достоевскому, резюмировать следующим образом:

‹…› почвы нет, народа нет, национальность – это только известная система податей, душа – tabula rasa, вощичек, из которого можно сейчас же вылепить настоящего человека, общечеловека всемирного, гомункула – стоит только приложить плоды европейской цивилизации да прочесть две-три книжки[980].

Дискредитируя идеальный образ Гумануса, Достоевский замещает его карикатурным изображением Гомункулуса. Гуманизм западнической ориентации интерпретирован им как бесформенное искусственное изделие, которое в конце концов приходит в противоречие с органической сутью народного духа. Поэтому Достоевский не скрывает досады, отмечая, что многие русские знают Европу несравненно лучше, чем Россию[981]. Стих Теренция, впрочем, хорошо известен писателю, он цитирует его неоднократно[982].

На позицию одного из первых западников – и, соответственно, первого погубителя России – славянофильская историософия обычно помещает Петра I. Критические воззрения славянофилов на деятельность царя-реформатора высказывались главным образом в дискуссии с представителями русской историографической школы так называемых государственников (С. Соловьев, Б. Чичерин и др.). С их точки зрения, Петр I несет всю полноту ответственности за то, что Россия, отданная во власть чуждых национальному характеру рационализма, космополитизма и атеизма, утратила свои корни в результате гипертрофированной европеизации. Разумеется, западники видели эту проблему совершенно иначе. В обзоре исторических сочинений, посвященных Петру Великому (1841), Белинский излагает основы своей историософии и расценивает царя-реформатора как «величайшее явление» не только русской истории, но и «истории всего человечества». Только великие личности творят историю, будучи воплощением «духа народа», и только великие народы воплощают в себе «идею человечества»[983]. Содержанием истории могут быть только «судьбы человечества». В самом начале рецензии критик задается риторическим вопросом:

Что такое любовь к своему без любви к общему? Что такое любовь к родному и отечественному без любви к общечеловеческому? Разве русские сами по себе, а человечество само по себе? Сохрани бог![984]

В описанном контексте и в свете предпринятого нами исследования неудивительно и то, что далее Белинский применяет к деятельности Петра Великого слова Теренция:

Итак, разве Петр Великий – только потому велик, что он был русский, а не потому, что он был также человек и что он более нежели кто-нибудь имел право сказать о самом себе: я человек – и ничто человеческое не чуждо мне?[985]

Закономерен и предпосланный его рецензии эпиграф из «Писем русского путешественника» Н.М. Карамзина:

Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для русских; и что англичане и немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек![986]

В сознании Белинского Теренций оказывается соотнесен с «возвышенной человечностью» («erhöhtes Menschentum»[987]) Карамзина и гегелевской концепцией истории. При этом само собой разумеется, что «мертвый космополитизм» и «квасной патриотизм»[988] чужды критику в равной мере. Славянофилам все это представлялось совершенно иначе – и слова Теренция они тоже интерпретировали в другом ключе[989].

Апелляция Белинского к Карамзину далеко не случайна. Карамзин воспринимает Петра Великого как «славного монарха», который принес просвещение и культуру в Россию, до тех пор на многие века отстававшую от Запада в своем развитии. При Петре же Россия почти сравнялась с европейским уровнем[990]. Прибегая к логической модели translatio artium (преемственность искусства), Карамзин замечает:

Путь образования или просвещения один для народов; все они идут им вслед друг за другом. Иностранцы были умнее русских: итак, надлежало от них заимствовать, учиться, пользоваться их опытами ‹…›. Какой народ не перенимал у другого? И не должно ли сравняться, чтобы превзойти?[991]

Словоупотребление всех лексем, входящих в семантические поля понятий «просвещение» и «человечество», эмфатически окрашено в «Письмах русского путешественника», и слова Карамзина «я с гордостью помышляю о своем человечестве»[992] с тем же успехом мог бы произнести и Белинский. Как это уже было отмечено выше, духовно-исторический генезис этой эмфатики восходит в том числе и к идеалу гражданина мира, и к идеалу гуманности в Германии XVIII в. Устами своего героя Аристиппа Виланд провозглашает:

Люди становятся людьми не для того, чтобы стать затем гражданами, напротив, гражданином нужно стать затем, чтобы сделаться человеком ‹…›. Следовательно, не гражданин выше человека, как это обыкновенно думают, но напротив, человек выше гражданина. ‹…› итак, я почитаю мое человечество, или, что есть одно и то же, мое всемирное гражданство, всем самым высоким, что ни есть во мне[993].

Первый вопрос Карамзина, прибывшего в Веймар через Наумбург в июле 1789 г. гласил: «Здесь ли Виланд? Здесь ли Гердер? Здесь ли Гёте?»[994]. Конечно же, он, как это хорошо нам известно, основательно проштудировал труды великих веймарцев перед тем, как лично посетить их авторов[995].

VII

Высокая рекуррентность стиха «Homo sum» очень скоро возымела свои неизбежные последствия. Сентенция стала, так сказать, плодовитой в своей способности генерировать многочисленные варианты и контрафактуры. Историк С.М. Соловьев, отец философа В.С. Соловьева, констатируя в одном из своих «Исторических писем» (1859) факт принадлежности России к семье европейских народов, подтвердил эту связь вариацией на тему Теренция: «Мы европейцы, и ничто европейское не может быть нам чуждо»[996]. Несколько лет спустя Владимир Герье в своем вышеупомянутом труде, посвященном Соловьеву, не только процитировал это высказывание с целью подтвердить им западническую ориентацию и гуманистические основы мировоззрения историка[997], но и развил его следующим образом:

С.М. Соловьев направил русскую историографию на верный путь: ни его патриотизм, ни его преданность православной церкви не мешали ему считать себя европейцем и требовать от Русского общества, чтобы европейское ему не было чуждо. Он сделал более: он доказал своей историей, что стремление к европейской науке и общечеловеческому просвещению есть исконное стремление в России, есть национальное стремление[998].

В конце 1862 г. в нескольких своих письмах к А.И. Герцену И.С. Тургенев утверждает, что Россия принадлежит к европейскому роду («genus Europaeum») и, следовательно, должна идти тем же путем, что и Европа; и себя самого именует «европеусом»[999].

Соловьевская декларация европеизма немедленно вызвала ответную реакцию – подобно тому, как это уже было в случае с полемикой западников и славянофилов по поводу «Homo sum». Среди оппонентов историка следует назвать прежде всего естествоиспытателя и публициста Н.Я. Данилевского, который приобрел известность около 1870 г. своим столь же нашумевшим, сколь и спорным трактатом «Россия и Европа»[1000], до сих пор являющимся одним из программных основополагающих трудов теории панславизма[1001]. Резко отвергая концепцию европейской культуры как нормативной основы и мерила для культуры мировой и предлагая универсальное учение об историко-культурных типах, Данилевский утверждает, что Европа с ее романо-германской цивилизацией – это не более чем односторонний и частный историко-культурный тип, к традиции которого Россия не принадлежит прямо. И предпринятая начиная со времен Петра I «прививка», или «усыновление», европеизма ничего не смогла изменить в этом положении вещей. По мнению Данилевского, универсальные законы исторического развития – это нелепость, и их признанием русские «европейцы» и «человеколюбивые прогрессисты» России оскорбили «святое чувство народности». Россия обладает врожденным правом на собственную культуру – в противном случае она была бы по отношению к Европе не более чем «гигантски лишним ‹…› плеоназмом»[1002]. К рассуждениям о человечестве какого-нибудь Шиллера, Чаадаева или русских западников с их теориями «европеизма и гуманитарности» Данилевский относится с откровенной насмешкой. Девиз «Europaeus sum et nihil europaei a me alienum esse puto» для него означает лишь, что начиная с Петра I русскому дичку силой навязывают «европейский черенок» с тем, чтобы сделать из России отводок Европы, предназначенный для европеистской культурной колонизации азиатских территорий[1003]. «Европейничанье» Данилевский квалифицирует как «болезнь русской жизни»[1004].

На публикацию первой главы книги «Россия и Европа» в журнале «Заря» незамедлительно отреагировал Достоевский. В марте 1869 г. он пишет Н.Н. Страхову:

Статья же Данилевского, в моих глазах, становится все более и более важною и капитальною. Да ведь это – будущая настольная книга всех русских надолго[1005].

Несколько ниже он замечает, впрочем, что Данилевский недооценивает русского православия, призванного спасти человечество в качестве lux ex oriente (света с Востока):

Все назначение России заключается в православии, в свете с Востока, который потечет к ослепшему на Западе человечеству, потерявшему Христа[1006].

И далее он сожалеет о том, что в России все еще слишком много «Плещеевых» и «Тургеневых», приверженных просвещению и духовно задержавшихся в «либерально-гуманных временах Белинского»[1007]. В «Дневнике писателя» за 1876 г. Достоевский выразится в том смысле, что русское «окно в Европу» окончательно сыграло свою роль[1008].

Уже в середине XIX в. этой дискредитации Европы и критике, варьирующей фразу Теренция, формулы «Europaeus sum» был противопоставлен ее прославянский антоним. В статье «Наша университетская наука», напечатанной в 1863 г. в журнале «Русское слово», Д.И. Писарев упоминает своего бывшего однокурсника, который уже в 1850-е годы предался «панславянскому патриотизму» и имел обыкновение выставлять на своих конспектах эпиграф: «Slavus sum et nihil slavici a me alienum esse puto»[1009]. Однако же, как иронически замечает Писарев, эта мания была распиской в «духовном кастратстве», а пресловутый эпиграф «Slavus sum» низвел «чудесные слова “Homo sum, et nihil humani…”» до уровня смехотворной пародии[1010].

Итак, начиная с середины 1840-х годов мы можем констатировать очевидную повторяемость ментальных моделей русского самосознания, важным индикатором которой служит афоризм Теренция – и даже усечение или видоизменение его текстовой формы еще более активно вовлекает его в идеологическую дискуссию. Всеохватная формула «Homo sum» расщепляется на две подчиненные формулировки, которые своим противостоянием маркируют идеологический антагонизм западников и славянофилов, «русских европейцев» и «панславистов». Таким образом, афоризм Теренция играет важную роль в самых ожесточенных разногласиях в вопросе о культурной идентичности и духовном предназначении России.

Представляется возможным кратко подытожить этот обзор бытования стиха Теренция в русской словесности второй трети XIX в. следующим соображением. В 11-й книге романа Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы», посвященной атеисту и косвенному отцеубийце Ивану Карамазову, герой в горячечном бреду переживает встречу с чертом, образ которого может быть интерпретирован как персонифицированное «худшее я» Ивана, изрекающее тем не менее «оригинальные вещи», и среди них – такую: «Satana sum, et nihil humanum a me alienum puto» («Я – Сатана, и ничто человеческое мне не чуждо»)[1011]. Независимо от недвусмысленно иронического контекста, порождающего это изречение, очевидно, что формула гуманности претерпевает катастрофическую инверсию, смысл которой клонится к тому, что все дьявольское принадлежит к природе человека – или наоборот. Соответственно, романный финал оставляет в сфере гадательного ответ на вопрос, возможно ли для Ивана Карамазова спасение, или же он безнадежно впадает в безумие. Гуманность, с одной стороны, и мáксима Ивана «все дозволено» – с другой, исключают друг друга. Возможно также и то, что принадлежащий Достоевскому вариант стиха Теренция «Satana sum» скрывает под собой установку на целенаправленное пародирование декларации гуманизма. Наряду с вышеприведенной инвективой писателя в адрес гомункулуса это предположение можно подтвердить и автохарактеристикой Свидригайлова, «что и я человек есмь, et nihil humanum…», которая откровенно инвертирует доминирующую в эту эпоху интерпретацию слов Теренция как декларации гуманистического идеала[1012]. Душевнобольной сластолюбец и впоследствии самоубийца Свидригайлов, как негативный двойник Раскольникова, воплощает собою как раз не человеческое, но именно зверски-варварское начало в духе маркиза де Сада[1013]. Так, под пером Достоевского слова «Homo sum» становятся составным элементом дискуссии о сверхчеловеке: этот последний концепт писатель в пылу полемики явно склонен иронически рассматривать как разрушительное следствие и продукт распада космополитической идеи гуманности.

VIII

Вернемся к тому вопросу о рецепции афоризма за пределами русской традиции, который уже возникал в начале нашего исследования. Делон, Джослин и Лефевр собрали соответствующие свидетельства[1014], число которых легко умножить дополнительными подтверждениями[1015]. В космополитической мысли французского Просвещения и в возрожденном немецком гуманизме формула Теренция функционировала как своего рода программный концентрат спрессованной мысли, in nuce. Образованная Россия свободно ориентировалась в обоих этих языковых ареалах, и нам следует исходить из того, что русская рецепция афоризма Теренция тесно связана с его историей в духовном пространстве Европы. Здесь необходимо указать, прежде всего, на Иоганна Готфрида Гердера и его влияние на Россию и славянский мир в целом[1016]. Гердер неоднократно и акцентированно использовал цитату из Теренция. Начиная с первого издания 1786 г. вторая часть его труда «Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit» (рус. пер.: «Мысли, относящиеся до истории человечества», СПб., 1829) открывается латинским эпиграфом – фразой Теренция в ее полном текстовом составе[1017]. В труде Гердера постулирован не только идеал гуманности[1018]: он содержит и знаменитую, повсеместно известную в славянских культурах так называемую «Славянскую главу» (ч. 4, кн. 16, гл. 4). Далее следует назвать «Briefe zu Beförderung der Humanität» (1793–1797; «Письма о поощрении гуманности»), где фраза Теренция в ее немецкой трансляции «Ich bin ein Mensch, ‹…› und nichts was die Menschheit betrift [sic] ist mir fremde» появляется уже в самом начале[1019]. В ближайших следующих главах «Писем» Гердер упоминает имя Бенджамина Франклина, называя его одним из своих «любимцев в нашем столетии»[1020]. Что касается Франклина, то он тоже цитирует стих «Homo sum»[1021]. Очевидно, что слово Теренция, репрезентативное во всей Европе, раньше или позже должно было достигнуть России[1022]. Среди русских писателей его одним из первых употребил В.Т. Нарежный, выставив латинский стих в его полном текстовом составе эпиграфом к роману «Российский Жилблаз» на титульном листе его первого издания (1814)[1023]. Поэтому эпитет «русский просветитель», традиционно сопутствующий вплоть до сего дня имени Нарежного, принадлежит писателю по праву[1024].

IX

Предполагая, что идеология «национального возрождения», романтизма и позже славянофильства не могла не прийти в столкновение с наднациональным девизом «Homo sum», бросим теперь короткий взгляд на западнославянскую письменность, и этот взгляд убедит нас в том, что так это и было. В Богемии Иозеф Добровски примерно в это же время приходит к идее сосуществования «češství» и «evropanství», «slovanská humanita» и «klasická humanita»[1025], т. е. славянской и классической гуманности. Далее этот диалог этических категорий упирается в ту же оппозицию «homo sum» – «slavus sum»[1026]. В мае 1814 г. польский ученый немецкого происхождения Г.С. Бандтке полностью цитирует стих Теренция в письме к Добровскому[1027]; ту же цитату, но без анакрузы «homo sum» находим в письме В.А. Вершаузера, написанном в мае 1797 г.[1028] Напротив того, следующее поколение, исповедующее уже идеал объединения славян, провозгласило контрдевиз «Slavus sum» устами Яна Коллара. Во второй, расширенной редакции своего труда «O litereaturnéj vzájemnosti» (1836), которая была опубликована на немецком языке, Коллар замечает в четвертом параграфе:

В наше время недостаточно быть хорошим русским, ревностным поляком, совершенным сербом, высокообразованным богемцем, недостаточно говорить только и исключительно на русском, польском, богемском наречии. Эти односторонние времена детства славянской нации давно позади, дух нынешнего славянства возлагает на нас иную, высшую обязанность, а именно: считать всех славян братьями в одной большой семье, создать общую всеславянскую литературу, на том основании, что: Slavus sum, nihil Slavici a me alienum esse puto[1029].

По мнению Коллара, самим ходом translationis artium славяне предназначены к тому, чтобы стать «творцами новой культурной эпохи»[1030]. Одновременно они являются и носителями подлинной гуманности, поскольку:

У других народов гуманность еще подчинена национальности, у славян же, напротив, национальность подчинена гуманности[1031].

Итак, очевидно, что попытка Коллара упразднить дивергенцию понятий «человечность» и «славянство» встречает сопротивление со стороны того собственного смысла, которым нагружен видоизмененный вариант постулата гуманности «Homo sum»; и далеко не случайно М. Вейнгарт называет идеи Коллара «чешским вариантом польского мессианизма и русского славянофильства»[1032].

Вскоре после работ Коллара, посвященных идее славянской общности, в 1842–1843 гг. в Варшаве начало выходить двуязычное периодическое издание с двойным русско-польским названием: «Денница – Jutrzenka» и соответствующим двойным подзаголовком: «Славянское обозрение – Przegląd słowiański». Его издателем был русский филолог Петр Дубровский, на его страницах – на русском и польском языках с параллельными текстами – печатались статьи славянской тематики, почему это издание и считается вплоть до настоящего времени «первым всеславянским журналом»[1033]. Идеологическую позицию журнала определяло в первую очередь стремление способствовать сближению России и Польши, что вызывало среди польской интеллигенции неоднозначную реакцию, в том числе и упреки в тенденциозной направленности к русификации Польши[1034]. Эпиграфом этого издания стала вариация Коллара на тему Теренция: «Slavus sum, nihil slavici a me alienum esse puto»; его ежемесячная периодичность, несомненно, способствовала соответствующему распространению мáксимы. В редакторской статье, открывающей первый номер за 1842 г., издатель полемизирует с карамзинской концепцией «гражданина мира», с его постулатом «Все народное ничто перед человеческим» и, следовательно, с утверждением: «Главное дело быть людьми, а не славянами»[1035]. В этом пункте Дубровский не разделяет восторга Карамзина перед Виландом и Гердером, тогда как луч девиза Коллара «Slavus sum» просиял, благодаря «Деннице», даже в южных славянских странах[1036].

X

В средневековой Европе Теренций был одним из излюбленных школьных авторов, но, несмотря на то, что интерпретация стиха «Homo sum» была предпринята еще в Античности, начиная с Цицерона и Сенеки, в Средние века этот стих не достиг ни статуса руководящего принципа, ни такой популярности, как это случилось на рубеже XVIII–XIX вв.[1037] Актуальное значение он приобрел в эпоху Просвещения и неогуманизма, во времена Гёте, на почве, подготовленной идеологией эпохи Возрождения. Герман Август Корфф заметил по этому поводу:

Идея гуманности и гуманистического идеала есть знак мировосприятия, ‹…› характеризующего новое время. Это идеал, конституирующий духовность современного, независимого, естественного человека. Для средневекового типа сознания жизнь была, прежде всего, служением, служением в земном царстве Бога, служением во имя венца бытия и исцеления души. Гуманистический идеал является чисто натуралистическим. Он подчиняет человека естественному назначению всех биологических существ и не предлагает ему иных задач кроме самоосуществления, самораскрытия и полного прохождения своего жизненного круга. ‹…› Этот идеал ‹…› акцентирует всестороннее и равномерное проявление нашей человечности. Он ориентируется на слова Теренция, стяжавшего себе славу утверждением, что ничто человеческое не осталось ему чуждо. Он возвысил uomo universale, человека вообще, до степени верховного идеала[1038].

Эмфатическая насыщенность понятия «человек» в XVIII в. включает в себя идею просветляющего просвещения, веру в разум, способность к совершенствованию; поэтому все более важными становятся как понятие «гражданин мира», так и представления о естественном праве. Общечеловеческий девиз – «Homo sum» – затмевает пессимизм сентенции «Homo homini lupus est». В историографии возникает концепция «всеобщей истории», которая, по мнению Людвига Августа Шлёцера, «находит, что люди на всех степенях люди», что теперь нужно писать не «частную историю» («Spezialgeschichte»), но «историю человечества»[1039]. Генрих Гейне верит, что не «патриотическая узколобость», но «гуманность» и «воплощенный космополитизм» могли бы определить всеобщее умонастроение Европы[1040].

Несколько позже Т.Н. Грановский становится основоположником русской всеобщей историографии, которая в своей приверженности к всемирной истории человечества и к свободе научной мысли неизбежно вступает в конфликт со славянофильством и самодержавием[1041]. Грановский даже был вынужден защищаться от предъявленного ему Церковью и цензурой обвинения в духовном развращении юношества[1042]. Русские западники, такие как Белинский, Тургенев, Станкевич, Грановский, Соловьев и Герье, словом и делом отстаивали гуманистические воззрения и в этом сближались с теми немецкими мыслителями, девизом которых тоже были слова Теренция. Когда Станкевич в 1830-х годах посетил Прагу, его оттолкнул «национализм» Палацкого и Шафарика, так что он заметил:

Чего хлопочут люди о народности? Надобно стремиться к человеческому, свое будет по неволе ‹…›. Выдумывать или сочинять характер народа из его старых обычаев, старых действий значит хотеть продлить для него время детства: давайте ему общее человеческое и смотрите, что он способен принять, чего не достает ему? Вот это угадайте, а поддерживать старое натяжками – это никуда не годится[1043].

И те писатели, которые не могут быть причислены eo ipso к западникам в строгом смысле – такие, например, как И.А. Гончаров – все же глубоко укоренены в гуманистической мысли и ее западных источниках[1044].

Смысловое наполнение формулы «Slavus sum» может быть до конца понято лишь в духовно-историческом контексте ее первоисточника – афоризма «Homo sum». Русские поиски идентичности и возрождение малых славянских народов демонстрируют попытку славянства рядоположить – а временами и противопоставить – декларацию «Все славяне станут братьями» общечеловеческому тезису «Все люди будут братьями», хотя польские антирусские настроения, выразившиеся в восстаниях против России (1830/1831; 1863), очень рано поставили этот постулат под вопрос.

Несмотря на то что предложенное исследование не охватывает всех касающихся нашей проблемы текстовых свидетельств, и расширение его источниковедческой базы было бы весьма желательно, оно все-таки демонстрирует тот факт, что афоризм Теренция имел в славянском мире свою собственную, насыщенную смыслом и весьма знаменательную историю.

Заметки о раннем русском понятии «нигилизм»[1045]

I

В опубликованной в 1928 г. статье «К истории слова “нигилизм”» М.П. Алексеев справедливо констатировал, что понятие «нигилизм» – как русское, так и западноевропейское – требует «специальной биографии»[1046]. Алексеев был первым ученым, который внес названной статьей существенный вклад в эту «биографию», причем особое внимание им было уделено предыстории этого понятия вплоть до «Отцов и детей» Тургенева. В собранном Алексеевым материале содержатся иллюстрации истории слова «нигилизм» в России, не потерявшие своей ценности и сегодня. Уже в этой небольшой по объему работе молодого тогда исследователя проявились та начитанность и многосторонняя ученость, которые позже сделали М.П. Алексеева воплощением русской энциклопедической эрудированности.

Однако, несмотря на всю основательность, в работе Алексеева имеются некоторые пробелы и неудачные формулировки, что объясняется неудовлетворительным в то время состоянием издательской и научно-исследовательской практики. Неточным является предположение Алексеева о том, что слово «нигилизм» якобы встречается «впервые в русской литературе» в 1829 г. у Н.И. Надеждина[1047]. Несостоятельным, далее, представляется высказывание Алексеева о происхождении слова «нигилизм» у Надеждина. Алексеев пишет: «Надеждин едва ли знал это слово в его западноевропейском значении. Источником его словообразования были непосредственно классические языки»[1048]. Конечно, Надеждин был знатоком древних языков[1049], однако весьма сомнительно, и даже ошибочно выводить его словоупотребление из, например, латинского языка. Намного более вероятно, что источник понятия «нигилизм» следует искать у Жан Поля. Для подобного утверждения имеются следующие основания.

II

Начиная с первой трети XIX в. Жан Поль (Иоганн Пауль Фридрих Рихтер) был широко известен в России, и задолго до появления «Антологии» из Жан Поля Рихтера (СПб., 1844) в разных журналах публиковались переводы кратких отрывков из его произведений[1050]. К числу особенно хороших знатоков Жан Поля относился В.А. Жуковский, который лично познакомился с немецким поэтом в 1821 г. в Байрёйте[1051]. До этого Жуковский знал в первую очередь «Приготовительную школу эстетики» Жан Поля, второе немецкое издание которой, вышедшее в 1813 г., имелось в его личной библиотеке. В этом издании рукой Жуковского отмечены различные фрагменты, некоторые из них выписаны им позже, примерно в 1818 г., на языке оригинала в особую тетрадь конспектов, опубликованную впервые в 1984 г. томским литературоведом А.С. Янушкевичем[1052]. Особое внимание Жуковского привлекла тогда первая часть «Приготовительной школы…»; здесь Жан Поль в первом отделе пишет «Über die Poesie überhaupt» («О поэзии вообще») и озаглавливает второй и третий параграфы «Poetische Nihilisten» («Поэтические нигилисты») и «Poetische Materialisten» («Поэтические материалисты») соответственно. Кроме того, Жуковский выписывает из четвертого параграфа цитату, в которой дается более подробное определение так называемых поэтических нигилистов, противопоставляемых «поэтическим материалистам». Там же говорится, что сутью как одних, так и других является «Unpoesie» (непоэтическое)[1053].

Что понималось тогда под «поэтическим нигилизмом»?[1054] Жан Поль обозначал этим словосочетанием тот «дух времени» поэтической романтики, который отвергал подражание природе и предпочитал традиционному мимесису антиреалистические плоды фантазии. «Поэтический нигилист» не связан более ни с природой, ни с обществом, ни с религией, ни с историей. Как «презирающий реальность», он с большим усердием описывает ужасные сценарии потери Бога и лишенного смысла космоса, в котором вместо Абсолютного и Категоричного доминирует «чудовищное Ничто». Синонимами этого «Ничто» являются образы бездны, пустоты и пустыни. При описании подобных сцен «поэтический нигилист» испытывает эстетическое наслаждение, и ужас переходит в категорию прекрасного. Ставшая безудержной фантазия находит поэтическое наслаждение в аморальном и сатанинском. В своем элитарном субъективизме поэт сам возводит себя в боги. Нигилизм, понимаемый таким образом, определяется также как «самообожествление» и «химеризм». В качестве иллюстраций подобной литературы в то время назывались «Ночные бдения» Бонавентуры или – позднее – произведения «вырожденного байронизма».

Другие высказывания Жуковского о поэтическом нигилизме мне неизвестны. Однако следует признать, что Жуковский употребил слово «нигилист» за 10–15 лет до Надеждина. И несомненным источником его словоупотребления была «Приготовительная школа эстетики» Жан Поля.

III

То, что у Жуковского было записью едва ли не частного характера, стало официальным хрестоматийным знанием в 1830-е годы у С.П. Шевырева. В вышедшей в 1835 г. «Истории поэзии» и последовавшей за ней в 1836 г. «Теории поэзии» Шевырева уже было прямое обращение к Жан Полю, причем подробного анализа удостоилось и противопоставление «поэтических нигилистов» «поэтическим материалистам»[1055]. При этом Шевырев также приводил цитату, которая была отмечена Жуковским в «Приготовительной школе эстетики», чтобы вслед за Жан Полем классифицировать как «Unpoesie» (непоэтическое) и литературу, односторонне направленную на фантастическое (нигилистическую), и литературу, односторонне направленную на подражание природе (материалистическую). Как и Жан Поль, Шевырев утверждал, что настоящая литература может возникнуть только из синтеза этих двух крайностей[1056]. По его мнению, примеры этого можно найти в творчестве Гомера, Данте, Шекспира и, частично, Гёте.

IV

Публикации Н.И. Надеждина, в которых автор также обращается к понятию «нигилизм», хронологически расположены между выписками Жуковского и трудами Шевырева.

В 1830 г. Надеждин пишет диссертацию на латинском языке[1057] о происхождении и сущности романтической поэзии, которая явилась важным, но одновременно и провокационным вкладом в разгоревшуюся в то время в России дискуссию о романтизме. Однако еще в конце 1820-х годов он публикует в различных русских журналах работы по теме будущей диссертации. Общей основной идеей этих публикаций была решительная борьба против романтизма, понимаемого как «вырожденный байронизм», и его российских приверженцев. Широкий резонанс, вызванный этими публикациями, объяснялся не в последнюю очередь тем, что в них к вышеуказанным приверженцам причислялся и Пушкин, отдельные произведения которого подвергались особенно острой критике.

Надеждин считал, что произведения настоящего романтизма встречались, прежде всего, в позднем Средневековье и у Шекспира. Байрон же, хотя и безусловно «великий гений», вступил на путь губительных заблуждений: «Его мрачный сплин заразил всю настоящую поэзию и преобразил ее из улыбающейся Хариты в окаменяющую Медузу!»[1058]. Его русские последователи («эти рои ничтожных пигмеев») с их больной фантазией и погоней за эффектами сумели создать лишь хаотические картины ужаса, восхваляющие сумасшествие, преступление и «душегубство», считал Надеждин. Они были «выродками доброго вкуса», проповедовавшими «бездну пустоты», основанием которой служили «поэтический цинизм» и «сатанинский дух». Ими были попраны «истинное и доброе», а также «великая первохудожница-природа». Эта «эстетическая преисподняя» была создана Вольтером и Байроном в их apostasia religiosa (религиозном отступничестве), назначение которой – «возбуждение сатанинских ужасов и бесовских страхований». Изображение таких ужасов представляет для «новоромантической» поэзии «эстетическую занимательность» или «эстетическое удовольствие»[1059]. Надеждин завершает свою диссертацию следующим предложением: «Нашей родине следует особенно ревностно защищать себя от псевдоромантической заразы, что может быть достигнуто изучением классической древности»[1060].

Из указания на «классическую древность» отнюдь не следует, что истоки слова «нигилизм» нужно искать в античности. Очевидно, что нападки Надеждина на нео- или псевдоромантиков практически тождественны упрекам по отношению к «поэтическим нигилистам» в Германии. И следовательно, закономерно, что и в русском языке употребляются слова «ничто» и «нигилизм», а также соответствующие дериваты этих лексических полей. Как в диссертации, так и в первую очередь в публикациях Надеждина в «Вестнике Европы» обнаруживается большое количество таких примеров. Следует особо выделить в этом отношении сочинения «Сонмище нигилистов»[1061] и «О настоящем злоупотреблении и искажении Романтической Поэзии»[1062]. «Лжеромантизм» байронизма определяется как «мрачная бездна ничтожества», «чудовищное ничтожество», «пучина мрачного ничтожества», «отпадение от Бога» или «страшная фантасмагория чудовищного Нигилизма». Надеждин пишет, что в литературе господствует «мрачная преисподняя губительного Нигилизма»[1063]. В этом контексте непосредственно затрагивается проблема эстетики. «Преступные наслаждения» блуждающей «по грязным болотам ‹…› фантазии» представляют собой, по мнению автора, «низвержение в мрачную бездну эстетического нигилизма»![1064] В уста одного из «нынешних Байронистов» Надеждин вкладывает следующие слова: «…сей самый мрак, во всей ужасающей наготе своей, имеет ныне для нас высочайшее эстетическое достоинство!»[1065]. С возмущением Надеждин констатирует, что к «эстетическому изяществу» современной поэзии относятся, прежде всего, «мерзости» и «неистовства»[1066]. Его собственное эстетическое credo было, как известно, совершенно другим: искусство обязано быть «всесовершеннейшей гармонией» и «живым зерцалом природы», в которых господствует «разум», а не «необузданная фантазия». Только таким образом может быть достигнуто «доброе, истинное и прекрасное»[1067].

В том, что Надеждин знал Жан Поля, не может быть никаких сомнений: он неоднократно цитирует немецкого писателя[1068]. В свое время И.И. Замотин причислял Жан Поля к числу «немецких учителей» Надеждина[1069]. С именем Жан Поля, вероятно, связано и следующее обстоятельство. В «Сонмище нигилистов» содержатся различные литературные примеры «вырожденного романтизма», в том числе стихотворения «северного нашего Байрона», т. е. Пушкина («Веселый пир», «Демон» и др.). Кроме этого, говорится об одном произведении немецкой литературы – без заглавия и без имени автора, – которое представляет собой особенно типичный пример «новейшей поэзии»:

Есть Немецкая поэма, в которой страшными образами изображается сущность пиитики нашего века. При первых лучах месячного сияния, пробившихся сквозь стекла [окон] уединенной церкви, все остатки мертвецов движутся, воздымают закрывающую их землю, сбрасывают могильные камни и садятся на гробах, безжизненны и страшны. Они требуют бессмертия, им обещанного: и глагол вечный возвещает им ничтожество! Сия картина с ужасающим величием показывает преимущественно идею нашего века: это изображение новейшей поэзии (*)![1070]

Напечатав этот текст курсивом и поставив в конце астериск, Надеждин выделил его в качестве цитаты из опубликованной им в 1828 г. в «Московском телеграфе» статьи, представлявшей собой своего рода рецензию на русский перевод поэмы-трагедии Байрона «Манфред», выполненный в 1828 г. М.П. Вронченко[1071]. Эта рецензия содержала, в свою очередь, ссылки на тексты Ш. Нодье и В. Газлитта (Хэзлитта)[1072]. Правда, в рецензии «Московского телеграфа» еще не встречается понятие «нигилизм» (лишь «ничтожество» и родственные ему слова).

О какой немецкой поэме могла идти речь? И общий сценарий, и отдельные детали изложения сюжета Надеждиным позволяют полагать, что это могла бы быть «Речь мертвого Христа с вершины мироздания о том, что Бога нет»[1073] из романа Жан Поля «Зибенкез». «Речь…», как сон, как фикция, представляет собой самостоятельный прозаический текст, который в первом издании «Зибенкеза» 1796 г. занимал особое место в качестве вступления к первому тому (в издании 1818 г. «Речь…» перемещена в конец второго тома). Еще при жизни Жан Поля этот текст приобрел большую известность: так, например, в частичном переводе на французский язык под заголовком «Un songe» его можно найти в популярной в свое время книге Жермены де Сталь «De l’Allemagne» («О Германии»; первое издание в 1813 г.).

Речью мертвого Христа Жан Поль хотел показать то модное сомнение в существовании Бога, которое в сочетании с провокационным содержанием и суггестивной формой речи обладало особой эстетической привлекательностью. По Жан Полю, нигилистический атеизм опровергает бессмертие и постулирует вместо него «необъятный труп природы» в качестве «бесформенной вечности»[1074]. В тексте «Московского телеграфа» говорилось о «трупе бытия», и Надеждин дословно цитировал это место в «Сонмище нигилистов»[1075]. Содержание сна-фикции в «Речи…» таково: мертвецы выходят при лунном сиянии из своих могил, чтобы собраться в кладбищенской церкви. Христос приходит к ним и отвечает на их вопрос о том, есть ли Бог. «Бога нет ‹…› мы без отца». После этих слов рушатся церковь, земля и мироздание. Остается лишь «склеп вселенной», в котором царят «пустая беспредельность» и «немое Ничто». Резюме Христа заключается в следующем: нет ни «вечного отца», ни воскресения, а только лишь хаос и вечная (бесконечная) мгла[1076]. И тут спящий просыпается и понимает, что виденное им было всего лишь сном. И только осознание этого дает ему возможность сохранить веру в Бога и в спасение.

Эта позитивная развязка отсутствует как в цитате у Надеждина, так и в переводе Ж. де Сталь, и можно предполагать, что именно перевод последней был – прямым или опосредованным – источником для текста в «Московском телеграфе». А в общем, Надеждин, так же как Жан Поль, использует ужасную картину мира, в которой нет Бога, чтобы показать истинную суть «игры нигилистической фантазии». Безусловно, в «Речи…» содержится провокация мощнейшей силы: перед «склепом вселенной» мертвый Христос отрицает существование Бога! Пожалуй, трудно найти более впечатляющий пример «метафизической романтики ужасов». Надеждин относится к этому с тех же позиций, что и Жан Поль: подобные «чудовищные представления» не могут иметь ничего общего с нравственными созидательными задачами литературы. «Готическая фантасмагория» и «мрачный гений Байрона» противоречат «естественности» и «народности».

Таким образом, обнаруживается много серьезных оснований для идентификации «немецкой поэмы» с «Речью мертвого Христа…». В качестве дальнейших примеров немецких произведений, которые могли бы подразумеваться под выражением «немецкая поэма», можно было бы назвать «Ночные бдения» Бонавентуры (1804), однако совпадения в этом случае менее убедительны. В «Ночных бдениях» очень сильны элементы подражания Жан Полю, что становится особенно явным в заключительной главе книги (сцена на кладбище, «Стихотворение о бессмертии» и, наконец, троекратное финальное «Ничто!»)[1077]. То есть и при такой интерпретации мы возвращаемся – правда, опосредованно – к Жан Полю.

V

Подведем краткий итог сказанному выше:

1. Такие формулы, как «поэтические нигилисты» (Жуковский, Шевырев), а также «эстетический нигилизм» или «фантасмагория чудовищного нигилизма» (Надеждин) показывают, что раннее русское понятие «нигилизм» уходит корнями в немецкую дискуссию об эстетике. Надеждин клеймит байронизм и эстетическое наслаждение ужасами как «эстетическую преисподнюю» (orcus aestheticus в его диссертации). Нигилизм является у него понятием с яркой пейоративной окраской, при помощи которого обозначается отрицание традиционных этических и эстетических ценностей. «Эстетика ужаса» рассматривается как разрушение подражания природе и «разума» и подвергается резкому осуждению.

2. Первоисточником понятия «нигилизм» является «Приготовительная школа эстетики» Жан Поля, которую непосредственно использовали как Жуковский, так и Шевырев. Словоупотребление Надеждина тоже можно рассматривать в этом контексте, поскольку и он дословно использует лексику немецкой критики «поэтического нигилизма» (ничто, ничтожество, пустыня, пустота, бездна и проч.)[1078]. Безусловно, следовало бы основательнее, чем это было сделано до сих пор, изучить публикации русских журналов, участвовавших в дискуссии об «эстетическом нигилизме». При этом необходимо обращать внимание и на французских и английских авторов. Многое могло бы быть объяснено за счет принятия во внимание языков-посредников, переводов с этих языков. В описанном выше случае, например, является возможной следующая очередность: Жан Поль – Ж. де Сталь – Нодье – «Московский телеграф» – Надеждин. В целом история понятия «нигилизм» в XIX в. до Тургенева является наглядным примером немецко-русских взаимосвязей и взаимовлияния[1079].

3. Рецепция «Речи мертвого Христа…» Жан Поля и ее воздействие на русскую литературу должны быть изучены в рамках отдельного исследования. При этом можно было бы снова поставить вопрос о том, пользовался ли Достоевский «Речью…», и если да, то каким образом[1080].

Образы Аркадии в русской литературе XVIII–XIX вв.[1081]

I. Введение

Русский образ Аркадии имеет особенности, связанные с историей русской культуры и литературы. На протяжении Средних веков и большей части Нового времени в России, в отличие от Европы, не было художественной литературы как таковой: налицо лишь ее рудиментарные зачатки (ср. проблему «Слова о полку Игореве»). Россия находилась под влиянием не Афин или Рима, а Византии. Русь не знала не только традиционного деления литературы на роды – эпос, драму, лирику, – но и (судя по некоторым редким сведениям) канонических европейских авторов. Место литературы занимали письменные источники или тексты религиозного и нравственно-поучительного или утилитарного характера: например, хроники, путевые заметки, жития святых, литургические тексты, советы по домоводству (ср. так называемый «Домострой») или правовые документы и проч. Эти типы текстов бытовали в рукописной форме, поскольку книгопечатание в России появилось сравнительно поздно[1082]. Подобного рода тексты просто не предполагали наличия буколических тем, мотивов и типологических персонажей, идиллического изображения жизни на фоне природы или аркадских образов литературного топоса locus amoenus (прелестный уголок, идиллический топос). В живописи, в свою очередь, преобладали религиозные мотивы (иконописная традиция), а известное пристрастие к аркадскому стилю паркового ландшафтного искусства проявляется в России намного позже, чем в Европе.

Соответственно, насколько мы сегодня можем судить, Русь была незнакома с семантикой понятия «Аркадия/аркадский». В словарях древнерусского языка это понятие отсутствует[1083]. Даже в знаменитых словарях Российской Императорской Академии наук (М., 1789 и 1806) и в словаре Владимира Даля (М., 1861) нет словарных статей «Аркадия/аркадский» в значении «поэтический или духовный ландшафт». Тот факт, что в XVIII в. соответствующее прилагательное употреблялось в трех вариантах – «аркадийский», «аркадический», «аркадский»[1084] – свидетельствует о нестабильности словоупотребления. Слово «Аркадия» встречается преимущественно как географическое понятие, обозначающее область в Пелопоннесе (например, в «Сводном каталоге» XVIII в.), или как прилагательное в словосочетании «аркадские яблоки» для обозначения сорта яблок (в словарях Даля и Павловского, см. также академический словарь 1789 г.). Даже в современных русских мифологических словарях словарная статья «Аркадия» порой отсутствует. Поиски понятия «Аркадия/аркадский» в алфавитных и предметных указателях к произведениям Пушкина и Достоевского тоже оказываются тщетными.

Напротив, заглавное слово «Аркадия» с завидной регулярностью можно встретить в современных русских словарях иностранных слов и устаревших выражений. Даже конкордансы, которые сопровождают поэтические издания, дают объяснения русскому читателю в такой манере, словно предполагают, что последний не хочет иметь со словом «Аркадия» никаких дел.

Показательно, что девятитомная советская «Литературная энциклопедия» (М., 1962–1978) подразумевает под «Аркадией» лишь основанную в 1690 г. в Риме «Accademia dell’Arcadia», но не Аркадию в значении поэтического идеального ландшафта.

Несколько иначе дело обстоит в «Словаре старой и новой поэзии», подготовленном к печати в Петербурге в начале XIX в. переводчиком и стиховедом Н.Ф. Остолоповым. Скомпилировав западноевропейские справочные издания, он опубликовал в 1821 г. три тома, содержащие около 400 словарных статей[1085]. Собственно, словарной статьи, раскрывающей понятие «Аркадия/аркадский», здесь тоже нет, однако даны довольно подробные объяснения заглавных слов «буколический», «эклога», «идиллия» и «пасторальная литература» («пасторальный» – «пастушеский»)[1086]. В качестве примера к понятию «эклога» приводится русский перевод седьмой эклоги Вергилия (в обработке А.Ф. Мерзлякова), в которой появляется известная формула «Arcades ambo» (стих 4), переведенная как «аркадцы»[1087]. Зафиксированные в словаре Остолопова заглавные слова обнаруживаются и у Пушкина, за исключением генерализующего их понятия «Аркадия/аркадский»[1088]. Таким образом, понятие «аркадский» еще не входило в активный словарный запас даже первого русского национального поэта, и значит, в пушкинскую эпоху вообще не было топосом образного строя литературы.

Отсутствие или второстепенная значимость понятия «Аркадия» в русской справочной литературе является одновременно свидетельством недостатка исследований в данной области. Действительно, русское литературоведение располагает лишь малочисленными и в основном косвенными наблюдениями над образами Аркадии в форме заметок по поводу и попутных соображений в рамках более крупных тем и работ[1089]. Ко всему прочему то малое, что имеется, никак не связано между собой. Монографического, обобщающего исследования образов Аркадии в русской литературе, насколько я знаю, не существует.

В России напрасно было бы искать крупные персональные и коллективные монографии на эту тему, подобные работам Маргареты Вернер-Фэдлер (Margarethe Werner-Fädler, 1972), Петры Майзак (Petra Maisak, 1981), Антуана Соара (Antoine Soare, Paris, Tübingen, 1997) или Рейнгарда Брандта (Reinhard Brandt, 2005), тематическим сборникам под ред. Клауса Гарбера (Klaus Garber, 1976), выставочным каталогам Доротеи Кун (Dorothea Kuhn, 1966, 1986) и Хюттель/Дюр (Hüttel/Dühr, Trier, 1999), сборникам материалов конгрессов или, наконец, посвященным Аркадии эссе – таким, например, как эссе Клауса Луттрингера (Klaus Luttringer, Würzburg, 2000)[1090]. Соответственно, и в этих перечисленных работах нет упоминаний о русских образах Аркадии. В других западных публикациях русский или вообще славянский аспект проблемы тоже обойден вниманием. Совершенно очевидно, что и здесь царит принцип: «Slavica non leguntur» («Славянское не стоит прочтения»).

Другая особенность состоит в следующем: поскольку тема Аркадии становится предметом рассмотрения в России довольно поздно, это приводит к известной интерференции ее разных хронологических вариантов. Изначально заимствуются клишированные положительные и отрицательные образы Аркадии, устанавливаются переклички с европейской живописной традицией (Никола Пуссен); определенную роль играет и негативная интерпретация образа Аркадии в философии и философской литературе (Кант, Шиллер и др.).

Это соответствует привычному для России культурному или литературному «сдвигу по фазе» в отношении к Западной Европе. Барокко, классицизм, романтизм и т. д. формируются в России каждый раз позже, чем в Западной Европе, следствием чего становится многократное наслоение этих стилей в русской культуре. Поэтому классицизм испытывает сильное влияние барокко и продолжает существовать наряду с сентиментализмом и предромантизмом. Литературные эпохи в России гибридны, и это приводит к параллельному существованию конфликтующих друг с другом образов Аркадии.

Для русской рецепции Аркадии, которая, по сути, начинается только в последней трети XVIII в., это означает следующее:

• С одной стороны, в России реципируются традиционные идеализированные образы-клише с положительной семантикой. Здесь можно найти все топосы (включая греческие пастушеские имена и примеры сентиментальных ландшафтов по образу locus amoenus), которые присутствуют в позитивных картинах Аркадии. В то же время очень рано обнаруживается тенденция иронического и даже несколько фривольного снижения образа.

• С другой стороны, речь заходит (и прежде всего, в эпоху романтизма) об аркадских сценариях деструктивного характера, которые принципиально разрушают воображаемый идиллический мирообраз и разоблачают идиллию как нечто мнимое. Так называемая полнота счастья в ограничении (по Жан Полю) перестает быть вожделенным убежищем, но, напротив, обретает черты бытия, угрожаемого в той же мере, что и опасного[1091].

• Наряду с этим противительным или поляризованным представлением об Аркадии существует некая промежуточная амбивалентная форма, которая допускает свободную интерпретацию изречения «Et in Arcadia ego» отчасти в ассоциативной связи с Никола Пуссеном, но, прежде всего, с Шиллером: именно таково мнение Эрвина Панофски и Яна Бялостоцки. В этом случае Аркадия рассматривается как некогда существовавший Золотой век, который, возможно, вернется, но в преходящем настоящем станет знаком бренности бытия и потери иллюзий. Таким образом, личное местоимение «я» («ego») в крылатой фразе «Et in Arcadia ego» может принадлежать как некогда счастливому, но в данный момент уже умершему обитателю Аркадии, так и самой вездесущей Смерти[1092].

Далее я более подробно и с примерами остановлюсь на этих трех русских вариантах Аркадии. Ключевым мотивом станет разрушение Аркадии, поскольку в этом, я полагаю, заключен специфически русский вклад в развитие образа.

II. Клишированный образ Аркадии: позитивный, иронический и фривольный дискурс

Во времена царствования Петра I Россия окончательно взяла курс на европеизацию. XVIII век характеризуется небывало интенсивным процессом культурного импорта, который охватил все стороны жизни и заложил основы новой литературной парадигмы, сформировавшейся по европейскому образцу. Господствующее в Древней Руси представление о литературе как совокупности текстов религиозного и нравственно-поучительного характера уступает место новому идеалу изящной словесности: беллетристике и в конце концов постулату «l’art pour l’art» («искусство для искусства»). Московия обращается к прозападным феноменам культурного трансфера translatio artium; формулы «новая» или «измененная» Россия приобретают программный характер[1093]. В ходе этого пробуждения по всей России прокатилась волна секуляризированного культурного оптимизма, вызванного всеобщими представлениями о совершенствовании мира, надеждами на прогресс и возможность преобразования. Теория «этого лучшего из всех возможных миров», созданная Лейбницем, и его идея propagatio scientiarum (распространение знаний) радостно воспринимается в России даже на официальном государственном уровне. Все великие западноевропейские культурные и литературные модели со временем проникают в русскую культуру: английский сентиментализм и французский руссоизм, неогуманизм, масонство, просветительская педагогика, немецкий идеализм, идеи Гердера, Шиллера, Гёте и многих других. Позднее Н.В. Гоголь описывал эти процессы рецепции и изменения следующим образом:

Россия вдруг облеклась в государственное величие, заговорила громами и блеснула отблеском европейских наук. Всё в молодом государстве пришло в восторг ‹…›. Восторг этот отразился в нашей поэзии, или лучше – он создал ее[1094].

Официально объявленный процесс трансляции, подразумевающий в узком смысле переводы, а в более широком – нечто среднее между подражанием и трансформацией, заимствование культурных парадигм, привел, помимо прочего, к тому, что Россия впервые получила систематические представления об античных и западноевропейских поэтах и писателях, сформировав некий перечень канонических авторов и произведений. Среди них были классические авторы пасторальных жанров в литературе (Феокрит, Вергилий, Тассо) и их последователи Нового времени во главе с Саломоном Гесснером. Внимание русских привлекает даже литературная дискуссия в рамках «Querelle des Anciens et des Modernes» («Спор древних и новых»)[1095]. Напротив, относительно меньшее влияние оказали такие авторы, как Саннадзаро или Оноре д’Юрфе[1096]. Во всяком случае, репрезентативных исследований о рецепции их произведений в России, насколько я могу судить, не существует.

Тема Аркадии становится предметом внимания в рамках классицистически-неогуманистических концепций, приправляющих идеи эпохи сентиментализма возрожденными образами античной литературы. С самого начала тема Аркадии выступает в неразрывной связи с теорией Золотого века. Некоторые русские писатели и читатели полагали, что aetas aurea потерян не навсегда, что он способен возродиться и стать кодом описания предстоящего или уже наступившего идеального времени и для России, и для человечества в целом. Национальная гордость и мечты о космополитическом братстве идут рука об руку. Эта вера в чудо сопряжена с вышеописанной культурной экзальтацией и убежденностью в возможности (само)совершенствования: ее питают не только идеальные представления о будущем, но и концепция просвещенного монарха и подобающие ему панегирики. За всем этим обнаруживается «основной принцип аффирмативного характера культуры»[1097]. В этих дискуссиях понятия «Золотой век» и «Аркадия» становятся синонимами, олицетворяющими мир, добродетельную любовь, следование идеалу умеренности (temperantia) посредством обуздания страстей (moderatio animi), сословную гармонию, умеренное счастье и близость к природе. Хвала простой деревенской жизни закономерно связана с недоверием к предполагаемо-порочному характеру больших городов Москвы и Петербурга, а открываемые литературой образы новых персонажей – якобы неиспорченных крестьян и пастухов – становятся естественной антитезой образам аморальных галломанствующих дворян. В этой литературной тенденции «удаленная от реальности сфера условно-литературной Аркадии»[1098] получает причитающееся ей по праву.

Традиционный положительный образ Аркадии – в большинстве случаев редуцированный до формул, призывов, аллюзий и прочих попутных упоминаний или сравнений – после нерешительного начала (вероятно, его следует видеть в творчестве А.П. Сумарокова) становится с конца XVIII в. довольно стабильным топосом русской литературы. Его самым плодотворным проводником является Н.М. Карамзин, главный выразитель идей московского сентиментализма и основоположник современных литературы и литературного языка, преодолевших классицистические шаблоны. Путешествие по странам Европы, огромная эрудиция и знание европейских языков сделали его одним из самых образованных русских писателей, в равной мере владеющим поэзией и прозой, равно сведущим в литературной теории, истории искусства и историографии. Он был лично знаком со многими великими умами Европы – от Канта, Гердера и Виланда до Лафатера. По своему воспитанию и интересам он был особенно тесно связан с немецкой культурой. Кроме всего прочего, он переводил на русский язык идиллии Гесснера.

В его знаменитых «Письмах русского путешественника», своего рода стенограмме путешествия автора по европейским странам в 1789–1790 гг., несколько раз упоминается Аркадия. Встреченная на эльбских лугах в окрестностях Дрездена молодая крестьянка кажется ему «аркадской пастушкой», а посещение парка в Виндзоре вызывает графически выделенный экскламатив: «И мы, и мы были в Аркадии!»[1099]. В более поздних произведениях, в частности, в романе «Рыцарь нашего времени» (1803), Карамзин называет период младенчества «счастливым временем», «истинною Аркадиею жизни»[1100]. Вступление на престол новых русских императоров (Павла I, Александра I) Карамзин связывает с надеждой на возрождение века Астреи (распространенный эвфемизм для обозначения царствования Екатерины II)[1101]. В 1790-е годы он создает стихотворение «Песнь мира» – свободное переложение шиллеровской оды «К радости». При этом в текст припева хора он трижды вводит стих: «Век Астреин, оживи!»[1102], не имеющий эквивалента в тексте Шиллера. Карамзин до некоторой степени «аркадизировал» Шиллера, а призыв к возрождению века Астреи, вероятнее всего, имел в виду предыдущее царствование, период правления Екатерины II.

После Карамзина штампованно-позитивные образы Аркадии в русской литературе XIX в. приобретают устойчивый характер. Регулярности их возникновения, несомненно, способствовало и то, что многие выдающиеся немецкие писатели периодически вспоминали знаменитое признание «Et in Arcadia ego». Гердер заканчивает свое стихотворение «Angedenken an Neapel» («Воспоминание о Неаполе») признанием: «Ich, auch ich war in Arkadien»[1103] («Да, бывал в Аркадии и я»[1104]). Это изречение почти в той же форме обнаруживается и у Виланда, Гёльдерлина, Жан Поля, Э.Т.А. Гофмана, Ахима фон Арнима, Вильгельма Раабе и др.[1105] В своей «Приготовительной школе эстетики» Жан Поль даже употребляет выражение «аркадские слова». В 1832 г. Й. Эйхендорф завершает свой посмертно опубликованный рассказ сентенцией: «genug: auch ich war in Arkadien!» («Довольно: и я был в Аркадии!»)[1106]. А Гёте, как известно, выбрал эпиграфом к своему травелогу «Итальянское путешествие» оригинальный вариант знаменитой сентенции в настоящем времени: «Auch ich in Arkadien!» («И я в Аркадии!»). Возможно, именно благодаря авторитету Гёте сентенция стала известна в России.

В одном из текстов баснописца И.А. Крылова, в басне под названием «Волк и кукушка» (впервые опубликована в 1813 г.) упоминается об «Аркадии счастливой», где царят покой и мир, реки текут молоком и медом и, «словом, царствуют златые времена»[1107]. В.Г. Белинский пишет об «аркадской наивности»[1108], И.С. Тургенев заставляет своих героев с чувством восклицать «О, Аркадия!» («Записки охотника», глава «Лебедянь»), а его современник Н.А. Некрасов использует выражение «безмятежней аркадской идиллии» («Размышления у парадного подъезда», 1858). Приблизительно в то же время лирик, а впоследствии переводчик Шопенгауэра, А.А. Фет пишет стихотворение под названием «Золотой век», которому предпослан эпиграф – цитата из Шиллера на немецком языке: «Auch ich war in Arkadien geboren»[1109] («И я на свет в Аркадии родился» – «Отречение», пер. Н.К. Чуковского) и т. д., эти примеры можно продолжать.

Разумеется, читателю не стоит обманываться насчет степени осведомленности о поэтике аркадского топоса тех, кто упоминает его вот так, вскользь. Цитированные выше и многие подобные им формулы нередко содержат намеренно клишированный или ироничный подтекст, при помощи которого авторы сообщают своим читателям: «Смотрите-ка, и нам знакомы идиллические топосы, и мы на короткой ноге с Аркадией, подобно великим предшественникам»[1110]. Еще Пушкин предостерегал от манерной поэтической буколики à la Гесснер, поскольку ей недостает простоты, правдивости и свободы античной идиллии[1111]. Пушкин обладал чутьем на всякого рода словесные штампы, вот почему он, как отмечено выше, избегал понятия «аркадский».

Откровенно ироничная интерпретация Аркадии возникает в России достаточно рано. Около 1790 г. лирик и драматург Я.Б. Княжнин написал комедию в стихах под названием «Чудаки», в которой «просвещенный» слуга призывает своего застенчивого и восторженного господина оставить «чепуху ‹…› сладких слов» и плюнуть на «селадонство». Идиллической «робости романныя беремя» «было хорошо ‹…› в проказны времена аркадских пастушков», теперь же царят иные нравы, и можно без околичностей, т. е. без «сладких слов» и «пастушеских свирелей» переходить к делу. Юный дворянин, примечательно именующийся Приятом, изрядно сбит с толку такими советами, а в конце пьесы «современный» слуга делает вывод, что так или иначе все люди чудаки («Что всякий, много ли иль мало, но чудак»)[1112]. Отзвук этого эпизода мы находим в комедии А.Н. Островского «Таланты и поклонники» (первое издание в 1882 г.), в которой влюбленный господин пишет своей возлюбленной стихи и, оправдываясь, замечает, что и он «в Аркадии родился»[1113].

Известную ироническую пикантность придал мотиву Аркадии и уже упомянутый нами Карамзин. В 1797 г. он напечатал стихотворную «жалобу» некоего пастушка под названием «Отставка»: пастушка Хлоя наставила рога своему пасторальному дружку, что не совсем соответствует штампованным представлениям о гендерных отношениях в «аркадском» тексте. Однако обманутый пастушок шокирован меньше, чем можно было бы полагать: он утешается предположением, что за другим кустиком его уже ждет другая подружка, и размышлением о скоротечности и конечности земного бытия:

Итак, смотри в глаза мне смело;

Я, право, Хлоя, не сердит.

Шуметь мужей несносных дело;

Любовник видит – и молчит;

Укажут дверь – и он с поклоном

Ее затворит за собой;

Не ссорясь с новым Селадоном,

Пойдет… стихи писать домой.

Я жил в Аркадии с тобою

Не час, но целых сорок дней!

Довольно – лучший соловей

Поет не долее весною ‹…›[1114].

«Полноты счастья» лирический персонаж Карамзина ищет не в умеренности, а в принципе variatio delectat[1115]: в результате Аркадия становится пространством мимолетных амурных похождений. Некогда существовавший аркадский постулат постоянства и добродетели, питаемых непреходящей надеждой на счастье, здесь оказывается совершенно развенчан, а вместо сетований на бренность бытия появляется позитивное мировоззрение «все не так уж плохо». Несколько более сдержанно, но вполне в духе рококо с анакроентическим оттенком упоминает об «аркадских утехах» и поэт Гаврила Державин в стихотворении «Аристиппова баня» (1811).

С самого начала концепт «Аркадия» в России оказывается хрупким. Поэтов, подобных Саннадзаро, д’Юрфе или Гесснеру в России не было. Даже там, где сначала появляются положительные, пусть даже клишированные образы, камнем преткновения в большинстве случаев становится reservatio mentalis[1116], скептическое представление об относительности или двусмысленности образа Аркадии. Хотя использование семантической и образной концептосферы понятия «Аркадия» служит доказательством эрудиции и владения «языком формул» идиллии, сами эти формулы становятся объектом иронической или фривольной интерпретации. С середины XVIII в. в рукописных списках начали распространяться тексты поэта И. Баркова, которые придавали пасторальной литературе характер откровенной порнографии и воспевали смелые гимны Приапу[1117]. Хлоя, Дафнис или Селадон становятся в России скорее моделями, нежели персонажами, с которыми может идентифицировать себя читатель. Эта двусмысленность является результатом запоздания русской рецепции Аркадии вообще; кроме того, она обязана влиянию, которое на русский концепт Аркадии оказали Пуссен и Шиллер.

III. Смерть в Аркадии: Пуссен и Шиллер

Смерть как таковая есть явление неизбежное. Она повсеместна, неотвратима, окончательна и часто случайна. Артур Шопенгауэр заметил: «Таким образом, все существует лишь мгновение и спешит навстречу смерти. ‹…› Смерть косит неустанно»[1118]. Свидетельством того, что мир полон смерти и страданий, всегда были войны, преступления, природные катастрофы, эпидемии и другие несчастья, в которых бедствие являет себя открыто, грубо и с беспощадным драматизмом. Первородное владычество Смерти вызвало к жизни многочисленные сквозные сюжеты живописи – от жестоких батальных сцен до символического dance macabre, «танца смерти».

Аркадско-идиллический код описания реальности можно интерпретировать как попытку преодолеть страх смерти или по крайней мере смягчить его, придав образу Аркадии характер оберега. Но реальность смерти не останавливается перед идиллией, и живопись отреагировала именно на этот факт: в европейской живописи существует традиция, которая вписывает Смерть в идиллический мирообраз, однако делает это без особого драматизма и скорее опосредованно: смерть напоминает о себе предостережением «Et in Arcadia ego».

Известность этой сентенции принесли картины Гверчино и Никола Пуссена, на которых пастухи, изображенные на фоне аркадских ландшафтов, рассматривают надгробные камни и саркофаги с надписью «Et in Arcadia ego». Соответствующая символика полотна Гверчино дополнена черепом мертвеца и изображениями мыши и совы как анималистических символов смерти. Однако интерпретация смысла этих картин, особенно полотна Никола Пуссена, двойственна[1119]: она зависит от того, как понимать, кто подразумевается под личным местоимением «ego» – или это покоящийся под надгробным камнем бывший обитатель Аркадии, или сама Смерть. Если это умерший, то он, возможно, хочет сказать, что когда-то он был счастлив в Аркадии и что всем людям дано при жизни насладиться всей полнотой аркадских чувств. Если же «ego» указывает на Смерть, мы имеем дело с безжалостным напоминанием memento mori! Смерть торжествует всегда и повсюду, даже в Аркадии. В этом отношении любая идиллия мнима. Независимо от того, подразумевается ли под «ego» всего лишь один конкретный мертвец, тема смерти присутствует как «экзистенциальная риторика»[1120]. Вполне возможно, однако, и то, что картина Пуссена может быть интерпретирована в обоих смыслах, и тогда послание смерти и аркадское блаженство приходят к некоему синтезу[1121].

Устойчивый триединый ансамбль «аркадский пейзаж – надгробный камень – изречение “Et in Arcadia ego”» начиная с XVIII в. появляется и в России. Самым известным его воплощением, вероятно, была карамзинская одноактная сцена «Аркадский памятник», опубликованная в 1789 г. в журнале «Детское чтение»[1122] и являющаяся переводом «сельской драмы» Кристиана Феликса Вейссе «Das Denkmal in Arkadien» (1782). Сюжет ее сводится к тому, что старый пастух воздвигает надгробный камень с надписью «И я был в Аркадии» для своей дочери Дафны, которую считает погибшей. Но счастливое стечение обстоятельств сохранило Дафне жизнь и невинность, она вновь встречается со своими родными, и этот happy end предсказывает «истинно аркадскую жизнь». В конце старый пастух и хор предостерегают, что человек всегда лишается внешней Аркадии, но если она живет в сердце и душе, ее можно сохранить надолго[1123]. Надгробный камень был поставлен преждевременно, однако он становится напоминанием о хрупкости нашей жизни – это явствует как из эксплицитной аллюзии текста Кристиана Вейссе на известный сюжет картины Пуссена, так и из хорошего знакомства Карамзина с этим сюжетом[1124].

Вскоре после публикации перевода из Вейссе появилась знаменитая повесть Карамзина «Бедная Лиза» (1792), повествующая о настоящей смерти в трагико-мелодраматической манере, столь типичной для сентиментализма. История простой сельской девушки, совращенной, а затем цинично покинутой московским дворянином-соблазнителем и от отчаяния совершившей самоубийство, вписана в прекрасный, истинно аркадский ландшафт: таким образом, даже «прекрасная душа» (как гласит текст повести) на лоне прекрасной природы все время находится под угрозой смертельного рока, а на фоне пасторальной сцены в духе русской буколики о несчастной судьбе Лизы напоминают лишь ее могила и ветхая хижина. Мечты о «свободном аркадском счастье» оказались иллюзией[1125]. В России прекрасно-природное оказывается фикцией, поскольку добродетель принесена в жертву пороку, а заклинание beatus ille qui procul negotiis[1126] теряет всякий смысл. Следовательно, у Карамзина могила как повод для сентиментально-элегического воспоминания не только ассоциируется с представлениями о мнимой могиле в аркадском убежище – она еще и вполне реальна, поскольку напоминает о трагической смерти.

Вслед за Карамзиным сюжеты, в которых среди аркадских пейзажей появляются надгробные камни с надписью «Et in Arcadia ego», используют и другие русские писатели. Так, в 1810 г. поэт Константин Батюшков печатает небольшое стихотворение под названием «Надпись на гробе пастушки». Надпись сообщает, что умершая некогда «жила в Аркадии счастливой» и «любовь в мечтах златых» ей «счастие сулила», но в конце «в сих радостных местах» ее ждали лишь смерть и могила. Это пророчество неизбежного финала – таков имплицитный смысл стихотворения – должны принять близко к сердцу все беззаботные жители Аркадии[1127]. Критика справедливо соотнесла это стихотворение с сюжетом полотна Пуссена – так же, как и тексты Карамзина. Подобная комбинация прекрасного ландшафта, надгробного памятника и призыва memento mori, становятся в XIX в. сквозным мотивом русской литературы, и не только лирики. В качестве примеров можно назвать роман Пушкина «Евгений Онегин», романы Гончарова или финал романа Тургенева «Отцы и дети».

Этот вариант русского образа Аркадии можно суммарно описать следующим образом: вездесущность и неотвратимость Смерти компенсируется аркадским ландшафтом и сопричастностью к аркадскому бытию – пусть даже эта сопричастность скоротечна или вообще уповательна. Постулаты «прекрасного в природе» и аркадского прекраснодушия еще не совсем сомнительны, так что несмотря на все напоминания о бренности бытия, они не теряют своего утопического потенциала[1128]. Даже «жестокий соблазнитель» в карамзинской «Бедной Лизе» показан в конце повести как кающийся грешник, чья скорбь о необдуманном поступке преждевременно сводит его в могилу. Финал повести гласит, что Лиза и ее обидчик «теперь, может быть ‹…› уже примирились!». И даже если в Аркадии следует постоянно помнить о конечности бытия, все же в ней остаются элегически-сентиментальные якоря спасения, за которыми скрывается представление о «приятности грусти»[1129].

Русский скепсис в отношении Аркадии с самого начала нашел себе подтверждение у авторитетнейшего свидетеля, а именно у Шиллера в его стихотворении «Resignation» («Отречение», первопубликация в 1786 г.). Оно начинается с многократно цитированной строфы:

И я на свет в Аркадии родился,

И я, как все кругом,

Лишь в колыбели счастьем насладился;

И я на свет в Аркадии родился,

Но сколько слез я лил потом[1130].

Лирическим сюжетом стихотворения является процесс утраты иллюзий. Лирический герой закончил свой путь: «О, Вечность жуткая, стою ‹…› у входа твоего. ‹…› О счастье я не ведал ничего» (строфа 3). Ценой отречения в настоящем земном мире он надеялся обеспечить себе полноту счастья в вечном будущем. Он намеревался отказаться от преходящего наслаждения во имя блаженного «бессмертия». Но в действительности, как он предчувствует, эта видимость обмена оказывается обманом, поскольку всякая природа – это «вялый труп» (строфы 9 и 16), обманывающий людские надежды на будущую награду. Кто не успел прожить (т. е. насладиться) «здесь и сейчас», уже никогда не будет жить, и уж с наименьшей вероятностью после смерти: «Мертвец не встал, могила не открылась» (строфа 14 в русском переводе). Обещание счастья в потустороннем будущем – иллюзия, а питаемое верой ожидание счастья есть не что иное, как самообман. Шиллер видит выход в том, чтобы лирический герой познал мучительную истину: надежда и наслаждение существуют только как альтернатива, как выбор «или – или»:

Есть два цветка – Надежда, Наслажденье,

И мудрый выберет один из двух.

Избрав один, другим не соблазняйся

‹…›

Надеявшийся награжден не мало, –

Награду вера всю в себе несет.

‹…›

Что у тебя Минута отобрала,

То никакая Вечность не вернет[1131].

Впоследствии Шиллер заметил, что его стихотворение направлено не против добродетели как отречения вообще, но скорее против «религиозной добродетели», которая побуждает человека к некорректной сделке в его надеждах компенсировать отказ от земных наслаждений наградой в мире ином[1132].

В стихотворении варьируются извечные, по сути дела, вопросы: может ли затяжная отсрочка быть своего рода сублимацией действительного счастья? Является ли «плотское счастье» испытанием веры, или это элементарное естественное право? Может ли дать удовлетворение акт отречения от надежды? Действительно ли чувство долга и страсть противоречат друг другу? Следует ли понимать «наслаждение» только лишь как область чувственного или оно способно быть духовным? Немало вопросов остается без ясного ответа. Неоспоримо лишь одно: «Мысль о равновесии между посюсторонним и потусторонним решительно отвергается»[1133]. Аркадия есть лишь потерянная мечта, утонувшая в «мумии времен» (строфа 12 в русском переводе). В середине 1790-х годов в своей статье «О наивной и сентиментальной поэзии» Шиллер приходит к выводу, что для человека «…нет уже возврата в Аркадию»[1134].

Шиллеровское «Отречение» от Аркадии нашло в России небывалый отклик. Стихотворение переводили, перефразировали, цитировали, интерпретировали: в сознании многих русских почитателей Шиллера оно стало каноническим текстом[1135]. Первый перевод с выразительным начальным стихом «И я в Аркадии родился» («Auch ich war in Arkadien geboren») появился в 1826 г. Некоторые писатели, такие как Н. Станкевич или А. Герцен, считали «Resignation» одним из своих любимых произведений. Другие или заставляли своих литературных персонажей читать стихотворение Шиллера (Тургенев, Герцен, возможно, Пушкин в строфе 20 главы VI романа «Евгений Онегин»), или реминисцировали ключевые образы его текста (мотив возврата «билета на счастье» в романе Достоевского «Братья Карамазовы»: ч. II, кн. 5, гл. 4). Безусловно, и русская элегия испытала непосредственное влияние стихотворения «Resignation» (П.А. Вяземский, А.И. Одоевский, А.А. Фет и др.). Русская элегическая лирика воспринимает из него мотивы сетования на иллюзорность и бренность бытия, а также метафористику эпитафий. В 1836 г. Белинский говорил о том, «какое ‹…› ужасное отчаяние проглядывает в каждом стихе ‹…› дивного “Resignation”»[1136]. В то же время аркадские штампы и иеремиады по поводу тленности всего земного исправно служили мишенью пародийно-сатирических выпадов.

В результате влияния Пуссена и Шиллера русский образ Аркадии приобретает своеобразную затененность и непрозрачность. Безоблачные ландшафты аркадской природы и светлые пейзажи аркадских душ омрачаются переплетающимися представлениями о потере молодости, о конце всех мечтаний, о ночной стороне романтики и разрушении в смерти, об историческом и философском пессимизме – и о многом другом. Эти взгляды подкрепляются общеевропейской и в особенности немецкой, а также русской предрасположенностью к рефлексии на тему меланхолии и отречения[1137]. Артур Шопенгауэр, особенно сильно повлиявший на умонастроения в Германии и России, заметил, что счастье и наслаждение суть «фата-моргана», а страдания и смерть, напротив, «вполне реальны». При этом он сослался на Шиллера:

Правда, как говорит Шиллер, все мы родились в Аркадии, т. е. вступаем в жизнь с ожиданием счастья и наслаждения и питаем безумную надежду достичь их; однако, в дело вмешивается судьба, грубо хватает нас за шиворот и показывает, что мы не властны ни над чем, а всем правит она ‹…›. Вернейшее средство не быть очень несчастным – не требовать большого счастья[1138].

В конце следует вывод о том, «что наше бытие таково, что лучше бы его совсем не было»[1139]. Как аркадское блаженство могло устоять перед этим заключением эксперта? Всеобщее настроение в России XIX в. по этому вопросу весьма метко отражает лапидарная обмолвка Ивана Тургенева в письме графине Е.Е. Ламберт от 15 (27) ноября 1861 г.: «Земное все прах и тлен»[1140].

IV. Опровержение идиллии и антиидиллия

1. От Канта к Гегелю: Аркадия как «изнеженная расслабленность»

Критика идиллии и тем самым разрушение образа Аркадии были подготовлены Кантом и Шиллером и продолжены Гегелем. В 1784 г. в своей статье «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» Кант пишет о «недоброжелательной общительности» людей. Он полагает, что без конкурентного антагонизма в обществе

‹…› все таланты в условиях жизни аркадских пастухов ‹…› навсегда остались бы скрытыми в зародыше; люди, столь же кроткие, как овцы, которых они пасут, вряд ли сделали бы свое существование более достойным, чем существование домашних животных; они не заполнили бы пустоту творения ‹…›. Поэтому да будет благословенна природа за неуживчивость, за завистливо соперничающее тщеславие, за ненасытную жажду обладать и господствовать! Без них все превосходные природные задатки человечества оставались бы навсегда неразвитыми[1141].

«Недоброжелательная общительность», антагонистическое мышление и «всемирно-гражданский план» должны по Канту выйти за пределы ограниченности и статичности аркадского мира, дабы привести историю к телеологическому развитию. Подобную критику Аркадии вслед за Кантом начал Шиллер, подтверждением чему, как уже было замечено выше, стало прежде всего стихотворение «Resignation», критикующее мир Аркадии.

Несколько позже Гегель в своей «Эстетике» отрицает идиллию еще более радикально. В аркадских образах современной литературы он видит «слащавость и изнеженную расслабленность», «наслаждение» вместо этики труда и, таким образом, редукционизм вместо «целостности». Идиллия достойна критики, поскольку «она отвлекается от всех более глубоких и всеобщих интересов духовной и нравственной жизни», а ее персонажи «ничего ни о чем» не знают, «кроме еды и питья». Прежде всего, «настоящая идиллия» à la Гесснер «погубила себя сладостной сентиментальностью и водянистостью»[1142]. Эта острая критика не в последнюю очередь связана с тем, что Гегель предпочитал драму, которой он отводил центральное место среди остальных родов литературы, поскольку она воплощала активнейшее движение, духовность и целостность[1143].

2. «Конец Золотого века» (Чаадаев, Дельвиг)

Теоретическая этико-философская деструкция идиллии в России была усугублена совершенно антииллюзионистской правдой жизни. Политический, социальный, научный, медицинский и просветительский опыт на каждом шагу опровергал идеализированную идею Аркадии. Страшные последствия Французской революции и наполеоновских войн, тяжело отразившиеся на русской жизни, внутрироссийские мятежи, такие как восстание декабристов 1825 г. и политические убийства, неприязнь к полицейскому государству, эпидемия сциентизма с ярко выраженной склонностью к атеизму, сохранявшееся до 1861 г. крепостное право, поголовная безграмотность, пьянство, детская смертность, социальные самодиагнозы вроде обнаружения «лишних людей» и «мертвых душ», сбивающие с толку рассуждения в духе нигилизма и анархизма и многое другое практически не оставляли места прекраснодушным аркадским фантазиям. П.Я. Чаадаев, русский мыслитель из числа самых выдающихся вплоть до настоящего времени, писал около 1830 г., что Россия – это «пробел в нравственном миропорядке», о пасторальной безмятежности применительно к ней не может быть и речи; диагноз Чаадаева беспощаден: умственная ограниченность, бессмысленное летаргическое оцепенение и «мертвый застой»[1144].

Примерно в то же время, в 1829 г., известный поэт-лирик Антон Дельвиг опубликовал написанное гекзаметром стихотворение «Конец Золотого века», действие которого разворачивается в Древней Греции. Текст, имеющий жанровый подзаголовок «идиллия», начинается с экскламатива, провокационно перефразирующего традиционный мотив: «Нет, не в Аркадии я!». Это возглас некоего путешественника, который внемлет заунывной песне «аркадского пастуха» о том, что некую прекрасную пастушку Амариллу соблазнил и вскоре покинул юный городской обманщик, из-за чего она почти лишилась рассудка и однажды, оступившись, упала в воду и утонула. Сюжет разворачивающегося события нам известен по карамзинской повести «Бедная Лиза». Правда, Дельвиг отказывается от умиротворяющего карамзинского финала. В «бедной Аркадии» торжествуют «жестокие люди», «преступные клятвы» и «черная измена», а надежды исчезли, поскольку «счастье ‹…› гость на земле, а не житель обычный»[1145]. История преданной любви и смерти делают Аркадию страной несчастья, из которой путешественникам только и остается что бежать. Подзаголовок «Идиллия» обманчив: вернее было бы назвать это стихотворение «мнимой идиллией» или «антиидиллией».

3. Николай Гоголь

В том же 1829 г. дебютирует Н.В. Гоголь, и начинает он свое литературное поприще именно с опыта в жанре идиллии. Его первое произведение, поэма «Ганц Кюхельгартен», имеет подзаголовок «Идиллия в картинах». Ганц Кюхельгартен грезит об идеальной Греции, но его поиски заканчиваются утратой иллюзий, поскольку эта Греция больше не существует. Рядом с Ганцем Кюхельгартеном героиня по имени Луиза Баух[1146]. На своем ассоциативном плане оба имени содержат идею бездуховной пошлости посюстороннего мира, которая явно далека от идеализированной Греции времен Дафниса и Хлои. «Идиллия» насквозь обманчива. «Прекрасная душа» находится в опасности, ей угрожает «зло», «горнего мира» больше не существует, человек вынужден считаться с разочарованием и постепенной упадком, который закончится «руинами», «могильным холодом» и «адскими мученьями». В любой момент могут восторжествовать «бренность», «суета» и «бездна». Рядом с «тихим миром мечтаний» гнездятся «коварные мечты», и ни родина, ни чужбина не гарантируют счастья. «Как непонятен человек» – восклицает рассказчик (I, 99). Мотивы двойственности и загадочности человека, впервые прозвучавшие в дебютном тексте Гоголя, впоследствии стали доминантой всего творчества писателя, сделавшего своей темой скрытое за мнимой идиллией дьявольское искушение и тем самым задавшего русской литературе ее лейтмотивный тон. К слову сказать, в десятой картине поэмы речь идет о «своенравном Шиллере», а эпилог завершается гимном Германии и «великому Гёте». Но что именно Гоголь хотел этим сказать, покрыто мраком неизвестности.

Попробовав себя в поэзии, Гоголь обращается к прозе, сначала отдавая предпочтение сельским ландшафтам Малороссии. Они особенно подходили для семиотической аллюзии на Аркадию. Возьмем в качестве примера повесть «Старосветские помещики» из напечатанного в 1835 г. сборника «Миргород». Герои повести – пожилая супружеская пара помещиков, которых зовут Афанасий и Пульхерия, – живут в «мирном уголке» или «благословенной земле» (II, 11) и ведут там «буколическую жизнь» (II, 14). Во всяком случае, так воспринимает их жизнь якобы простодушный рассказчик, уверенный в том, что в этой кажущейся столь мирной уединенности повсюду царят покой, благообразие, скромность, доброта и чистосердечие. Обоих стариков он сравнивает с «Филемоном и Бавкидой» (II, 15). Но все же с самого начала повествования в его речи появляются слова-вставки с семантикой относительности, такие как «можно сказать», «казалось» или «как будто». «Буколическую жизнь» он называет «скромной» или «низменной». Его утверждение о том, что жизнью мирного уголка правят «гармонические грезы», указывает на принципиальную амбивалентность ситуации. Русское слово «греза» семантически многозначно и может быть переведено на немецкий как «Traum, Wunschtraum, Trugbild, Gefasel»[1147]. Таким образом, оно обозначает нечто воображаемое или нереальное, то, что может существовать только в обманчивом мире фантазий. Поскольку рассказчик не всеведущ, эти предательские выражения вкрадываются в его речь скорее невольно и между прочим. Что же касается Гоголя, то он виртуозно манипулирует нарративом, по видимости разводящим точки зрения повествователя и автора, но в сущности позволяющим опытному читателю увидеть точку зрения автора в структуре речи повествователя.

При внимательном чтении вскоре становится совершенно очевидно, что повесть рисует мнимую идиллию. Мы видим не «простую, скромную» жизнь, а мелочный эгоизм вперемежку с чревоугодием и жаждой наслаждения: «…ужасно жрали все в дворе» (II, 21). Героями правит смертный грех чревоугодия (luxuria/akolasia), который к тому же творится не по дионисийским законам, а бессмысленно и автоматически. Челядь и управляющие крадут и присваивают деньги везде, где только могут: они совершают «страшные хищения». Чревоугодию и воровству сопутствует блуд постоянно пьяных кучеров и кухарок, имеющий своим результатом появление многочисленных внебрачных детей. «Филемона и Бавкиду», напротив, отличают бесплодие и бездетность: петли на двери в их спальню поют «самым тоненьким дискантом», как у евнуха, а «пистоли» Афанасия Ивановича «давно уже заржавели» (II, 26). В мнимой идиллии царит отнюдь не невинно-естественная буколическая любовь, но вытесненная сексуальность и похоть. Символом последней становится одичание серенькой кошечки, которая, к ужасу Пульхерии Ивановны, ударилась в бега и «свыклась с хищными котами» («кот» и «кошка» были в России эвфемизмами слов «сводник» и «гулящая девка»). В пропаже кошки Пульхерия Ивановна ошибочно видит дурной знак. Она внушает себе, что скоро умрет и действительно вскоре умирает, но прежде под угрозой проклятия берет со своей ключницы слово, что та будет заботиться о вдовце Афанасии Ивановиче. Если ключница этого не сделает, то никогда не получит «благословения божия». Афанасий Иванович со своей стороны реагирует на смерть Пульхерии Ивановны детской отрешенностью и «бесчувственными слезами» (II, 33). Его жизнь отныне все чаще сводится к простому «марионеточному бытию» с «охладевшим сердцем». Как и Пульхерия Ивановна, он поддается иррациональному зову смерти, вера в который действительно сводит его в могилу через несколько лет. В мнимой идиллии царят инфантилизм и суеверие, а не достоинство, подобающее подлинно верующим людям солидного возраста.

Чревоугодие, похоть, эгоизм, глупость (глуповатая болтовня Афанасия Ивановича), неспособность печалиться, мотив мух (черт как «повелитель мух») и многое другое сигнализирует о дьявольски-атеистическом мире, сердцевина которого скрыта за «идиллической» поверхностью. Идентичные отчества Иванович и Ивановна свидетельствуют о том, что оба «героя» одинаково лишены индивидуальности, и их история – это история «любого». Перед нами не мирная и сдержанная идиллия, но узнаваемая даже по природоописаниям оранжерея скрытых грехов и пороков. Огражденность и мнимая безопасность идиллического аркадского мира находится под угрозой враждебных сил, которые – вопреки сбивающим с толку утверждениям рассказчика – прыгают «внезапно в растворенное окно» и тем самым обеспечивают доступ «злому духу» (II, 13). Так и «кроткая кошечка» перепрыгнула через изгородь и пропала в «большом лесу», соблазненная «хищными котами».

Жадность, алчность, механическая инерционность персонажей, их бездумность и марионеточная зависимость от кукловода не могут создать идеал идиллического существования. Вопреки семантике их имен Афанасий Иванович не является «бессмертным», а Пульхерия Ивановна не олицетворяет ни «прекрасной души», ни воскресения[1148]. Их смерти нисколько не драматичны, поскольку они еще при жизни стали «мертвыми душами». Смерть выступает как запоздалое следствие жизни, а не как трагическая перипетия, и в данном случае напоминание о ее неотвратимости «Et in Arcadia ego» знаменует не естественный исход бытия, а недостойную пошлость зла. Сам рассказчик констатирует, что смерть Пульхерии Ивановны произошла «от самого маловажного случая». Причина и следствие гротескно диспропорциональны: подобная несоразмерность в эпоху романтизма (и не только) была одним из дефинитивных признаков эстетической категории ужасного.

Пушкин называл «Старосветских помещиков» «трогательной идиллией», которая заставляет читателей «смеяться сквозь слезы грусти и умиления»[1149]. Можно сказать, что «умиление» вызвано поверхностными смыслами повести; напротив, «грусть» вызвана ее глубинными структурами. С тех пор, как было высказано суждение Пушкина, формула «смеяться сквозь слезы» становится устойчивой характеристикой русской литературы. Еще яснее идею двойственности смыслов повести сформулировал Белинский, назвавший историю старосветских помещиков «глупой комедией», а их самих – «пародией на человечество». Но несмотря на всю «пошлость» и «гадость», как считал Белинский, повесть несет в себе нечто трогательное и призывает к состраданию[1150]. Разумеется, с точки зрения современности Пушкин и Белинский недооценили основной исходный посыл Гоголя – показать собственно-идиллию как мнимую. Резко критический взгляд на топос идиллической Аркадии, подобный представлениям Канта и Гегеля, был им еще недоступен.

4. Иван Гончаров

С 1830 г. Гоголь становится ведущим прозаиком России, и развенчание идиллии, которому он положил начало, продолжается у его многочисленных последователей. Остановлюсь вкратце на двух примерах: прежде всего, это романист И.А. Гончаров, автор знаменитого романа «Обломов».

Гончаров владел немецким языком и переводил Шиллера, Гёте и даже Винкельмана, однако позднее он уничтожил эти переводы. Без сомнения, он знал шиллеровское стихотворение об Аркадии, «Resignation». В одном из августовских писем 1860 г. он пишет о двух формах отречения: с одной стороны, это «скотская апатия» невежества и безразличия, а с другой – высшая «резиньяция», к которой человек приходит лишь после долгой борьбы, «утраты вер, надежд и любвей». Но даже после этого должно остаться «ожидание чего-нибудь лучшего»[1151]. Вопреки цитате из Библии (1Кор. 13:13) эта рефлексия очень сильно напоминает шиллеровские стихотворения «Resignation» («Отречение») и «Die Ideale» («Идеалы»), а также его теорию «покорности перед необходимостью» (трактат «О возвышенном»).

Первый роман Гончарова «Обыкновенная история», вышедший в 1847 г., дает жизнеописания диаметрально противоположных по характеру персонажей – дяди и племянника, чьи биографии представляют собой противостояние идеализма и трезвой рассудочности. Племянник переводит Шиллера, живет в мире романтических фантазий и привержен мечтательным представлениям о дружбе и любви. Дядя подвергает такой образ жизни острой критике, увенчанной ироническим возгласом: «Что за Аркадия!» (I, 170). В других эпизодах упоминаются «“Идиллии” Геснера» (I, 228) и цитируется выражение memento mori (I, 152).

Скепсис в отношении идиллии и ее отрицание мы находим и в гончаровском шедевре, романе «Обломов», особенно в главе «Сон Обломова», которая вполне может послужить наглядной иллюстрацией критики Аркадии Кантом и Гегелем. Сам по себе Обломов – это персонификация его говорящей русской фамилии – «человек-обломок». Гончаров следует здесь шиллеровской критике нарушения нравственного закона[1152]. Люди, как пишет Шиллер в «Письмах об эстетическом воспитании человека», деградировали до «беспорядочных отрывков» и «захиревших растений»[1153]. Шиллер резко отрицает искаженное понимание идиллии:

Безграничная продолжительность бытия и благоденствия только ради самого бытия и благоденствия представляют лишь идеал вожделения, то есть требование, которое могло бы быть поставлено лишь животностью, стремящейся в безусловное[1154].

И гончаровский образ «скотской апатии» очевидно и тесно связан с этим тезисом Шиллера. Подобно гоголевской интерпретации образов Филемона и Бавкиды, гончаровский образ Обломова олицетворяет собой всего лишь дегенеративную форму аркадского бытия.

Прежде всего, сон Обломова продолжает доламывать уже наполовину разрушенную Гоголем Аркадию. На поверхности его сюжета – идиллия, но в глубине этой идиллии таится зло. Обломов родом из поместья Обломовка, которое повествователь называет «мирным» и «благословенным уголком», лежащим в «чудном краю» и демонстрирующим все признаки locus amoenus, идиллического топоса, свободного от «всяких невзгод». Там «нет ничего грандиозного, дикого и угрюмого» (IV, 101). В вечной смене времен года властвуют сон, беззаботность, благосостояние без усилий и плотские удовольствия (еда и питье). И последние годы жизни Обломова на Выборгской стороне, где герой проводит свои дни как «мирный зритель боя» повествователь тоже называет «идиллией» (IV, 475, 480). Обломов объявляет себя приверженцем «идеала утраченного рая», и даже незадолго до смерти героя, после постигшего его апоплексического удара, «грезится ему, что он достиг той обетованной земли, где текут реки меду и молока, где едят незаработанный хлеб» (IV, 184, 486). Все так по-аркадски мило, мирно, беззаботно – во всяком случае, кажется таковым. Глагол «кажется», который многие интерпретаторы романа упускают из вида, имеет рекуррентный характер.

Внимательное чтение вскоре позволяет заглянуть за кулисы нарратива. Как и в случае с персонажами Гоголя, «основная забота» обитателя Обломовки и Выборгской стороны – это еда и «неутолимая жажда». Он оберегает себя от любого духовного усилия, от любого утомительного и беспокойного дела, так что реальность и вымысел перепутываются в его сознании: «Сказка у него смешалась с жизнью, и он бессознательно грустит подчас, зачем сказка не жизнь, а жизнь не сказка» (IV, 119). Покой в Обломовке описывается как «мертвое молчание» и «глубокая тишина», в которой только жужжат «тучи мух». Люди зациклены на себе и враждебны по отношению к чужакам, воруют, истязают животных, а смерть воспринимается как в высшей степени нежелательная помеха. Жителям Обломовки повсюду мерещатся привидения и чудища, они не в состоянии постигнуть ни «иероглифов природы», ни человеческого существования:

Страшна и неверна была жизнь тогдашнего человека ‹…›. Терялся слабый человек, с ужасом озираясь в жизни ‹…› забывали самого человека и его судьбу и погружались в обычную апатию (IV, 120, 126).

Так, рушится социально и экономически несостоятельная «идиллия», а Обломова губит преждевременный апоплексический удар. Семантическое поле понятий «узость», «увядать», «обрушаться», «руина» становится характеристикой не только главного героя, но и его окружения. Вполне логично, что его внебрачный сын передан на воспитание Андрею Штольцу, наполовину немцу, о котором рассказчик замечает, что тот «не терялся никогда» (IV, 167). Сама жизнь Обломова протекает отнюдь не под фаустовским девизом: «Arkadisch frei sei unser Glück» («Аркадским вольным счастьем заживем!»[1155]), ее течение сковано лейтмотивными понятиями «ничтожного существования», «болота», «апатии», «норки мыши» и «могилы»[1156]. В редкие моменты самосознания Обломов «плачет холодными слезами безнадежности» (IV, 98–99, 480). Русская Аркадия изжила себя без остатка. Роман Гончарова появился в печати в 1859 г., одновременно с романом Тургенева «Дворянское гнездо». В 1861 г. было отменено крепостное право: разрушение образа Аркадии и жанра идиллии стало своего рода зловещим предзнаменованием этой реформы.

Ни у Гоголя, ни у Гончарова мы не найдем традиционного мотива «Et in Arcadia ego», поскольку и классической Аркадии в их прозе больше нет. Их идиллии с самого начала являются псевдо- или антиидиллиями; они населены дефектными людьми-обломками, души которых изначально мертвы, мертвы задолго до физической смерти их тел. Таким образом, двусмысленность классического изречения «Et in Arcadia ego» оказывается мнимой – в русских условиях оно вполне однозначно.

5. А.П. Чехов

Гоголь был первым русским писателем, воспринявшим и отразившим абсурдность бытия: в его словоупотреблении есть нечто такое, что наводит на мысли о фальши, марионеточности, сериальности и алогизме. В бессмысленно-абсурдном мире смерть предстает почти забавным, псевдотрагическим событием, для которого нет разумных объяснений и, следовательно, необходимой мотивировки. Но абсурд и появляется там, где отсутствует каузальная связь. После Гоголя Чехов стал именно тем русским писателем, который лучше всех почувствовал господство принципа ad absurdum в мире видимостей и как никто овладел им.

Один из дебютных чеховских текстов – прозаическая миниатюра «Смерть чиновника» (1883). Ее герой – мелкий чиновник по имени Иван Дмитрич Червяков, находясь в одном из петербургских театров на премьере оперетты, случайно чихнул на лысину одному высокопоставленному лицу, и из-за своей предполагаемой оплошности, на которую вышеупомянутое лицо совсем не обратило внимания, огорчился до смерти в буквальном смысле слова. Его неловкость никого не стеснила, кроме него самого. Экзекутор – такова должность героя – сам себя подверг экзекуции. Причина и следствие так же, как и у Гоголя, находятся в гротескном диссонансе, поскольку герой-червячок страдает от навязчивой повторяемости действий. Весь юмор ситуации состоит в том, что театр, как назло, называется «Аркадия», а Червяков к началу представления «чувствовал себя на верху блаженства». Но невроз навязчивых состояний, выявившийся в переживаниях и действиях, возникающих вне ситуации, превращает Аркадию в locus horribilis (ужасное место). Бессмысленная смерть гнездится не только в пространстве Аркадии, но и в деформированной обители самой человеческой души. В этом случае, как твердо знал изучавший медицину и психологию Чехов, об «Аркадском вольном счастье» никакой речи и быть не может. В этом чеховском коловращении миров с параллельным эффектом развенчания действительности чувствуется близящийся апофеоз абсурдизма литературы XX столетия. Аркадия становится не более чем игровым мотивом в театре всемирного абсурда, а говорящие имена чеховских персонажей – такие например, как Ирина Аркадина (в драме «Чайка») – ни в коем случае не являются ассоциативной отсылкой к идее мирного аркадского топоса.

V. «Равнодушная природа»

Тема Аркадии пришла в Россию в ту эпоху, когда представления европейского сознания о природе претерпели фундаментальные изменения. Разрушительное землетрясение в Лиссабоне (1755) мгновенно поставило под сомнение теорию лучшего из всех возможных миров и привело к распространению по всей Европе понятия «катастрофа», вызвавшего принципиальный спор о том, может ли вообще существовать всемогущий и всемилостивый Бог, если налицо существование всемирного зла. Таким образом, если несколько заострить проблему, наряду с вопросом об Аркадии встал вопрос о теодицее[1157]. Конец геоцентрического мирообраза и радикальная естественно-научная концепция возникновения мира, рационализм, эмпиризм, развитие техники и индустриализация, мобильность во всех сферах с тенденцией к стиранию всяческих границ (от эмиграции до упразднения границ между сословиями и отраслями научного знания) и многое другое – все эти процессы трансформации сознания подрывали как уверенность в возможности спасения, так и представления об Ordo universi (божественном миропорядке) и провоцировали переход утопических упований из статичного в динамичное состояние: они эволюционировали, следовательно, от стабильности к неустойчивости. А в литературе центробежная энергия романа и взрывной потенциал драмы оттеснили центростремительную ориентацию идиллии.

Ко всему этому присоединилось повлекшее за собой серьезные последствия замутнение традиционных теоретических представлений о природе как идеальной миростроительной модели. Когда эволюционная теория Дарвина в 1860 г. увенчала окончательное низложение концепции сотворения мира, так называемый модернизационный шок Нового времени стал всеобщим. Шопенгауэр резюмирует:

Явно софистическим доказательствам Лейбница, будто этот мир – лучший из возможных миров, можно вполне серьезно и добросовестно противопоставить доказательство, что этот мир – худший из возможных миров[1158].

В качестве иллюстрации этого пессимистичного тезиса Шопенгауэр приводит пример катастрофы в Лиссабоне и упоминает Вольтера и его «Поэму о гибели Лиссабона» («Poème sur le désastre de Lisbonne»[1159]). Старая аксиома «И увидел Бог, что это хорошо» (Быт. 1), или «Whatever is, is right» («Поистине все хорошо, что есть»)[1160], или «tout est bien» («все хорошо») потеряла силу непререкаемого закона. Вольтер в своей поэме expressis verbis, т. е. буквально, ставит проблему «бесстрастия Бога», «Dieu indifférent»[1161].

Но если берется под сомнение догмат Бога-отца, то и созданное им пространство матери-природы тоже подпадает под удар скепсиса. Именно это мы имеем возможность наблюдать: начиная со второй половины XVIII в. восходящий к поэме Вольтера тезис «Dieu indifférent» неизменно сопровождается словосочетанием «равнодушная природа». В романе Гёте «Страдания юного Вертера» природа названа «всепожирающим и все перемалывающим чудовищем», а в его романе «Wahlverwandtschaften» («Избирательное сродство») речь идет о том, что природа своей «равнодушной рукой» приносит смерть[1162]. Новалис в 1799 г. замечает: «Взгляд на природу как на механизм ‹…›. Неживое безразлично»[1163]. Жан Поль в своем произведении «Зибенкез» (глава 47, «Мертвый Христос говорит с вершины мироздания о том, что Бога нет») сравнивает природу с «огромным мертвым телом»[1164]. Можно привести и другие доказательства девальвации культа природы. Не позднее конца XVIII в. люди переживают травматический опыт сепарации, постигнув безразличие Бога (и, соответственно, природы) к человеческому бытию[1165]. Очевидно, что подобное мировоззрение неизбежно должно было войти в коллизию с идиллическим концептом Аркадии. Если «мать-природа» перерождается в «мачеху-природу», а «книга природы» больше не дает утешения, это лишает идиллию и почвы, и оснований. И несколько припозднившаяся в России рецепция Аркадии открывает новые перспективы для научного исследования.

Формула «равнодушная природа» в русской литературе, насколько мы можем судить, впервые встречается в пушкинском стихотворении «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (1829, первопубликация в 1830 г.)[1166]. Но у Пушкина равнодушие природы смягчено ее красотой и вечностью. От Пушкина формула перекочевывает к А.И. Герцену и И.С. Тургеневу. Герцен характеризует природу как «что-то немое, неконченное, неудачное». Она «безжалостна» и «до отвратительной степени равнодушна» («Письма об изучении природы»; «С того берега»[1167]). Тургенев говорит о «brutale indifférence de la nature»[1168], которой «разум ‹…› не закон»; она не ведает «ни добра, ни зла», и от нее исходит леденящее «дыхание смерти». Девиз природы: «Мне все равно». Но и Тургенев имеет своей целью смягчение образа, поскольку и он, подобно Пушкину, видит в природе красоту, вечность и покой[1169]. Аналогичным образом позднее выскажется и Чехов. Напротив, у Достоевского мы находим образы, уподобляющие природу «бесчувственной машине» или «мертвому телу». Некоторые исследователи усматривают здесь влияние Жан Поля[1170].

Общеизвестен тот факт, что Советский Союз в своем маниакальном стремлении к механизации и индустриализации был преимущественно враждебен по отношению к природе. Будучи вынужден жить в условиях совершенно не аркадского давления индустриальной гонки и вы(перевы)полнения планов, homo sovieticus видел себя исключительно в амплуа homo faber («человек ремесленник») или homo oeconomicus («человек экономический»)[1171]. Так выясняется, что Россия – возможно вопреки своим ранним упованиям – вовсе не была страной идеальной мечты о естественной гармонии человека и природы, невзирая на то, что и мечты, и идеализация природы имели место. Уже одни только суровые климатические условия страны и ее лютые зимы были противоядием для эвфемизмов вроде locus amoenus и аркадского преображения.

VI. Заключение

Разные варианты русского образа Аркадии не следуют друг за другом как стратиграфические пласты: возникая в сжатые промежутки времени, они перекрывают друг друга. Сначала в течение нескольких десятилетий взаимодействуют позитивная, иронически-остраняющая и деструктивная тенденции. В это время образ Аркадии соотнесен с топосами Золотого века, элизиума, рая или сказочной утопии – страны молочных рек и кисельных берегов. Поздняя рецепция переводит клишированный образ Аркадии в статус стереотипного и до некоторой степени утратившего свою ценность общекультурного достояния[1172].

Несомненно, «русскую Аркадию» следует рассматривать в русле идиллической традиции. Особенность состоит в том, что произведения этой традиции – тексты Феокрита, Тассо, д’Юрфе и Гесснера реципировались не отдельно и поочередно, а одновременно, и не в своей самостоятельной ценности, а параллельно с критикой идиллии и Аркадии в произведениях Канта, Шиллера или Гегеля. Эти корифеи немецкой культуры для России были почти что полубогами: их авторитет делал непререкаемым их вердикты в отношении Аркадии. Их этика и философия безнадежно подорвали репутацию всего аркадского, в том числе и литературных жанров, связанных с этим образом.

Объективная рецепция Аркадии была дополнительно осложнена оживившейся начиная с середины XVIII в. дискуссией о теодицее и пессимистическими взглядами на природу. Вольтер немедленно привлек внимание русских читателей своей поэмой о Лиссабоне, и большинство русских реципиентов, вплоть до Герцена и Достоевского, испытали на себе ее сильное влияние[1173]. Растущий скепсис в отношении природы был для темы Аркадии весьма тяжелым бременем, тем более, что XIX столетие родило новых мыслителей. Произведший в России фурор Фридрих Ницше писал в своей книге «По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии жизни»:

Вы хотите жить «согласно с природой»? О благородные стоики, какой обман слов! Вообразите себе существо, подобное природе, – безмерно расточительное, безмерно равнодушное, без намерений и оглядок, без жалости и справедливости, плодовитое, и бесплодное, и неустойчивое в одно и то же время, представьте себе безразличие в форме власти, – как могли бы вы жить согласно с этим безразличием? Жить – разве это не значит как раз желать быть чем-то другим, нежели природа?[1174]

Аналогичным образом высказались Рильке, Оскар Уайльд и многие другие[1175]. Современное естествознание в значительной степени изменило и натурфилософию, и натурфилософскую поэзию.

В самой России семена сомнения относительно Аркадии и природы пали на благодатную почву. «Северная страна» с ее сибирскими масштабами была абсолютно не аркадской по своим климатическим и географическим характеристикам. Существовавшее до 1861 г. крепостное право противоречило представлениям о пасторальном блаженстве и «мирном хлебопашце», которого никто не эксплуатирует. Суровый климат и социальный гнет, а также русская склонность к погружению в темные глубины человеческой души не благоприятствовали аркадским невинности и простодушию. Поэтому заклинающий, идеализированный, эстетический и лишенный драматизма потенциал Аркадии как некоего «оазиса утопии» (Ю. Хабермас), проявился в России не в полной мере. Многие образованные русские XIX в. не верили ни в возможность аркадской природы как таковой, ни в метафорическую Аркадию души.

Уже около 1830 г., всего лишь через несколько десятилетий после зарождения интереса к Аркадии, пессимизм достиг своей кульминационной точки и выразился в характерных суждениях, высказанных в самом начале того периода великой русской литературы, который сделал ее достоянием мировой культуры. Дельвиг в 1829 г. напечатал стихотворение «Конец Золотого века», в том же году со своей мнимой идиллией «Ганц Кюхельгартен» дебютировал Гоголь, в январе 1830 г. Пушкин опубликовал свое стихотворение о «равнодушной природе», а Чаадаев начал писать свои критические «Философические письма» о России. Нелишне заметить, что художник К.П. Брюллов в 1830-е годы написал свое знаменитое полотно «Последний день Помпеи»[1176], и в это же время в России началась первая достойная внимания дискуссия о нигилизме. Ее развязал московский критик и профессор литературы Н.И. Надеждин, обозвавший «псевдоромантические плоды байронизма», в том числе и пушкинские произведения, «эстетической преисподней»[1177] и «губительным нигилизмом»[1178]. Позднее этот спор, наряду с мотивами horror mortis (ужасом смерти) и «равнодушной природы», подхватили Тургенев, Герцен, Достоевский, Чехов и многие другие.

Summa summarum можно констатировать: русская классика начинается с окончательной утраты Аркадии.

Равнодушная природа: о топосе русской литературы

Предлагаемая статья – это своего рода эскиз более обширного исследования, которое будет посвящено теме «равнодушия природы». В данном контексте под «природой» подразумевается среда обитания человека в мироздании, т. е. не созданное человеком, но данное ему пространство res extensa[1179]: земля, небо, космос; наряду с ними, разумеется, и вытекающий из природных условий пространственно-временной континуум рождения (становления) и умирания (исчезновения). Речь идет, следовательно, о дополнительных представлениях, связанных с философскими понятиями natura naturans и natura naturata[1180]. Понятие «равнодушие» предполагает, что эта природа безразлична к человеку и его судьбе: она не реагирует на его действия и не участвует в них – и, следовательно, совершенно индифферентна. В основе подобных представлений, как это явствует из многочисленных поэтических концепций природы, лежит изначальное предрасположение к антропоморфизации внечеловеческих явлений.

Вообще вербальную формулу можно рассматривать как топос в том случае, если она вновь и вновь возникает как практически неизменный речевой оборот и сигнал устойчивого смысла. По этому признаку топос «равнодушная природа» вполне можно назвать смысловой моделью или концептом. Привлекаемый к исследованию материал выстроен в хронологическом порядке.

В русскоязычном пространстве эта проблема не имеет регулярной исследовательской традиции. В научных статьях и монографиях можно лишь случайно найти рассеянные в них беглые лаконичные замечания, касающиеся отдельных частностей, не обладающие системностью и не вписанные в историю русской духовной жизни или литературы. Распространенное допущение, что именно русские писатели должны были бы описывать природу как синтонное человеку и резонирующее с его духовной и физической жизнью пространство, до сих пор препятствует исследованию проблемы скептического отношения русской литературной традиции к природе.

Поскольку предлагаемая статья может стать одним из первых подступов к этой проблеме, в ней, разумеется, привлечены далеко не все возможные источники, а ее положения и выводы имеют предварительный характер. Основным материалом являются тексты русской словесности.

I. От «природы-матери» к «всепожирающему чудовищу»

Начиная с XVI в. научная мысль Нового времени в Европе претерпевает фундаментальный переворот в том, что касается представлений о картине мира и взглядов на природу человека. Повсеместно наблюдается тенденция к замене замкнуто-монистической системы представлений попытками создания новых систематик, которые предлагали как минимум существенные дополнения к старым воззрениям, но в основном представляли собой подлинный прорыв к умножению знания о человеке и мире. Наряду с отречением от геоцентрической системы особенно значительными последствиями изобиловало оспаривание веры в творца и творение и как логическое следствие – утрата идеи Бога. К этому добавились сомнения в дедуктивном методе и распад представлений о неизменности общественного строя, а в искусстве – бунт против нормативного классицистического мышления. Это было истинным сотрясением основ традиционно-универсалистского упорядоченного мышления и крахом привычного представления о гармонии миропорядка. Новые просветительские взгляды и отрасли знания – такие как теодицея и физическая теология, были призваны дать ответ этим вызовам Нового времени.

Утрата трансцендентности, стабильной сословной структуры общества и нормативной теории искусства привела к тому, что человек впал в состояние индивидуума, который обязан оплатить завоеванное им достоинство автономного существа дорогой ценой возможного одиночества и метафизическим ужасом. Утрата уверенности в непременном спасении сопровождалась осознанием господства случайности и хаотичности в человеческом существовании. Само собой разумеется, что эти тектонические сдвиги в картине обитаемого человеком мира захватили в свою орбиту и представления о природе вообще, и поэтическую натурфилософию в частности. Изящная словесность тоже пересмотрела прежние представления о природе: вначале этот пересмотр существенно дополнил, а впоследствии и ниспроверг предшествующую литературную традицию.

Вплоть до XVIII в. поэтическая концепция природы выражалась устойчивыми формулами и образами «книги природы», «священного храма натуры», locus amoenus[1181], «Золотого века» и «сада Эдема», natura inspiratrix (природа-вдохновительница), natura gubernatrix Dei (природа – наместница Бога) или «природа-мать». Украинский философ XVIII в. Г. Сковорода постоянно говорит в своих трудах о «премилосерднейшей матери нашей, натуре» и далее лаконично заключает: «С природою жить и с Богом быть есть то же»[1182]. Еще позже Карамзин, в несокрушимом убеждении, что цель искусства – это «подражание натуре», будет пропагандировать эту мáксиму эстетического мимесиса[1183]. «Природа-сочувственница», по Карамзину, дарует человеку назидание и утешение, если только он обладает «чувствительным сердцем», ибо «Природа нема для холодного равнодушия»[1184]. Способность быть равнодушным здесь, следовательно, приписана человеку, а не природе.

Основой позитивных концепций природы, несомненно, послужила сквозная формула первой Книги Бытия: «И увидел Бог, что это хорошо». В этой перспективе Бог-отец и природа-мать воспринимались как единое целое, хотя учение о грехопадении уже в эпоху Средних веков заметно исказило эту гармоничную картину, а позже, прежде всего у Лютера, оно привело к окончательному крушению концепта благосклонной к человеку природы[1185].

По мере того как ориентированная на естественно-научные представления картина мира приобретала все большее распространение, идеология Просвещения, рационализм и секуляризация набирали силу, природные катастрофы типа Лиссабонского землетрясения 1755 г. обостряли проблемы теодицеи, а ужасы революции 1789 г. довершали крах традиционного мировоззрения, в массовом сознании все больше омрачались теологические концепты мудрого Творца природы и природы как идеального миропорядка. И когда в 1860-х годах эволюционная теория Дарвина окончательно сокрушила учение о сотворении мира, так называемый модернизационный шок Нового времени достиг своего апогея. Начиная с учения Дарвина нам хорошо известно, что природа ни в коем случае не является эманацией Бога на земле, что она в гораздо большей мере безжалостна и бесчувственна (например, в своем законе выживания сильнейшего, survival of the fittest, естественного отбора), а ее отличительным свойством является абсолютная индифферентность в отношении к социуму и ко всему прочему[1186]. Эту идею афористически высказал Шопенгауэр:

Явно софистическим доказательствам Лейбница, будто этот мир – лучший из возможных миров, можно вполне серьезно и добросовестно противопоставить доказательство, что этот мир – худший из возможных миров[1187].

Сомнения в позитивном взгляде на природу очевидны уже в произведениях Гёте. Вертер, который некогда видел в «живой природе» с ее «кипучей, сокровенной священной жизнью» образ блаженного рая, в записи, датированной «18 августа», зафиксировал свое прогрессирующее отчаяние:

Передо мной словно поднялась завеса, и зрелище бесконечной жизни превратилось для меня в бездну вечно отверстой могилы. ‹…› Нет мгновения, которое не пожирало бы тебя и твоих близких, нет мгновения, когда бы ты не был, пусть против воли, разрушителем! Безобиднейшая прогулка стоит жизни тысячам жалких червячков; один шаг сокрушает постройки, кропотливо возведенные муравьями, и топчет в прах целый мирок. О нет, не великие, исключительные всемирные бедствия трогают меня, не потопы, смывающие ваши деревни, не землетрясения, поглощающие ваши города: я не могу примириться с разрушительной силой, сокрытой во всей природе и ничего не создавшей такого, что не истребляло бы своего соседа или самого себя. И я мечусь в страхе. Вокруг меня животворящие силы неба и земли. А я не вижу ничего, кроме всепожирающего и все перемалывающего чудовища[1188].

В стихотворении «Божественное» («Прав будь, человек…»[1189]) благородное человечество с его из ряда вон выходящей «высокой сутью» противопоставлено «неблагородной» природе:

Denn unfühlend

Ist die Natur:

Es leuchtet die Sonne

Über Bös’ und Gute,

Und dem Verbrecher

Glänzen wie dem Besten

Der Mond und die Sterne[1190].

Безразлична

Природа-мать.

Равно светит солнце

На зло и благо,

И для злодея

Блещут, как для лучшего,

Месяц и звезды[1191].

В романе «Избирательное сродство» равнодушная природа прямо обвинена в смерти Оттилии; нарратив этого эпизода представляет собой несобственно-прямую речь, в которой перекрещиваются повествовательные планы героя и автора:

‹…› равнодушной рукой природы были уничтожены совсем иные скромные добродетели [имеются в виду добродетели Оттилии. – П. Т.], лишь недавно взошедшие из ее плодоносных глубин, редкие, прекрасные, любви достойные добродетели, благостное влияние которых наш скудный мир воспринимает с радостью и наслаждением и об утрате которых всегда скорбит и тоскует[1192].

Смерть Оттилии влечет за собой смерть Эдуарда, и оба находят свой последний приют рядом друг с другом под сводами капеллы. Равнодушную природу нисколько не беспокоят людские надежды и счастье любви, даже если эти люди ранее видели в ней источник сочувствия и хранительное убежище. Равнодушие, однако, имеет и свои положительные стороны: это гарантия «всеобщего равенства, которое ждет нас всех хотя бы после смерти»[1193], и «нерушимого покоя» в ее вечно мирном царстве, как замечает Гёте по поводу смерти Эдуарда. Проблему равнодушия природы особенно заостряет то, что она возникает в финале романа «Избирательное сродство».

В первые десятилетия XIX в. концепт «равнодушной природы» распространяется в творчестве все новых и новых литераторов. Даже Новалис в 1799 г. замечает в одном из своих фрагментарных набросков: «Взгляд на природу, как на механизм ‹…›. Неодушевленное равнодушно»[1194]. И если только я правильно понимаю заметку Новалиса, для него голубой цветок и равнодушие природы – явления одного порядка.

В 1820-е годы Генрих Гейне публикует в «Книге песен» стихотворение, которому он дает лаконичное заглавие «Вопросы» (второй цикл «Северное море»). Лирическим героем написанного верлибром стихотворения является юноша, стоящий ночью на морском берегу и вопрошающий волны морские о том, что есть человек и что есть жизнь:

O lös’t mir das Räthsel des Lebens,

Das qualvoll uralte Räthsel ‹…›

Sagt mir, was bedeutet der Mensch?

Woher ist er kommen? Wo geht er hin?

Wer wohnt dort oben auf goldenen Sternen?

О, разрешите мне загадку жизни,

Мучительно-старинную загадку, ‹…›

Скажите мне, что значит человек?

Откуда он, куда идет,

И кто живет над звездным сводом?

Ответ на эти вопросы ролевого лирического Я дается от имени некоей вышестоящей неперсонифицированной инстанции – вероятно, мы могли бы отождествить субъект этого высказывания с поэтом Генрихом Гейне. Ответ, который является финальным резюме стихотворения, гласит:

Es murmeln die Wogen ihr ew’ges Gemurmel,

Es wehet der Wind, es fliehen die Wolken,

Es blinken die Sterne, gleichgültig und kalt,

Und ein Narr wartet auf Antwort[1195].

По-прежнему шумят и ропщут волны,

И дует ветр, и гонит тучи,

И звезды светят холодно и ясно, –

Глупец стоит – и ждет ответа![1196]

И хотя для Гейне природа вечна, о ее красоте, умиротворенности и справедливости здесь нет и речи. В его тексте доминируют мотивы холодности и равнодушия, перед которыми выглядят глупыми все человеческие вопросы. Позже, во втором томе «Романтической школы» (гл. IV) Гейне вполне последовательно и очень эмоционально выступил против «больного» Новалиса и «голубого воздуха» романа «Генрих фон Офтердинген». Вышеприведенную заметку Новалиса о равнодушии неодушевленного Гейне при этом явно не знал.

Заметим, кстати, что «Вопрос» Гейне стал известен в России очень рано. Первым переводчиком стихотворения был не кто иной, как Федор Тютчев. Его перевод, появившийся в 1830 г., почти дословен – за одним исключением, которое тем более бросается в глаза. Это перевод стиха «Es blinken die Sterne, gleichgültig und kalt» («Мерцают звезды холодно и равнодушно»), который у Тютчева звучит иначе: «И звезды светят холодно и ясно». Тем самым холод равнодушной природы смягчается, даже почти упраздняется, поскольку слово «ясно» имеет ассоциативные значения «светло», «понятно», «дружелюбно» и «спокойно». В связи с этим мне вспоминаются словосочетания «Ясная Поляна» или «ясная погода». Что могло вызвать переводческую новацию Тютчева? Я полагаю, что в этом случае можно говорить о целенаправленной трансформации: своей эвфемистической уловкой Тютчев попытался снять с образа природы стигмат равнодушия. Возможно, эта трансформация образности свидетельствует о том, что представление о равнодушии природы в те годы еще шокировало русских поэтов; здесь уместно вспомнить и о таком свидетельстве полемики с Гейне, как тютчевское стихотворение «Не то, что мните вы, природа…» (1836)[1197]. Однако позже Тютчев тоже не прошел мимо темы равнодушия и энигматичности природы: это очевидно, прежде всего, в эпитафии «От жизни той, что бушевала здесь…» (1871), которой восхищался Лев Толстой.

В первой половине XIX в. природа во всех великих европейских литературах утрачивает свое былое достоинство. Атеизм и «поэтический нигилизм» действуют в полном согласии, усиливая друг друга[1198]. Обратимся ли мы к творчеству Жан Поля, Платена, Байрона или Шелли, де Виньи, Бодлера, Леопарди, или, наконец, Пушкина – у всех них, причем это было замечено лишь недавно, образ природы сопровождается эпитетами «слепая», «немая», «холодная», «мертвая» или «железная». В «Речи мертвого Христа…» Жан Поля образ «мертвого тела природы» перерастает в образ «огромной могилы» («Видение» из романа «Зибенкез»): эта параллель наглядно демонстрирует антропоморфизм описания неорганических субстанций[1199].

В таком контексте топос «равнодушная природа» начинает играть выдающуюся роль. Он с особенной проникновенностью выражает ужас изолированного индивидуума среди дистанцированной от его переживаний и абсолютно безучастной к ним природы. Индивидуум, особенно если он обладает рефлектирующей и восприимчивой поэтической натурой, особенно остро переживает травму сепарации, неизменно вызываемую индифферентностью среды. Природа – это уже не тот вожделенный предел томления и стремления, где растет голубой цветок романтиков-идеалистов и где зелень растений становится символом «вечнозеленой», т. е. вечной жизни: она (природа) ощущается как безотзывная среда безразличного к страданиям человека и абсолютно немого альтернативного мира. Этот образ мыслей, хотя и с некоторым опозданием относительно европейской художественной мысли, утвердился и в России.

II. Русские истоки натурфилософского скепсиса: пушкинская эпоха

Хотя в русском романтизме и доминирует просветленная интерпретация концепта «природа», однако некоторые признаки его намечающейся этико-эстетической переоценки уже очевидны. Преобладание на первом плане традиционных формул «природа-мать» (Вяземский, Батюшков), «храм природы» (Батюшков), «святилище природы» (Вяземский) или «сердце природы» (Баратынский) следует приписать влиянию натурфилософских взглядов XVIII в. (постулат идентичности-единства: природа-человек-божество; буколические жанры литературы, актуальность образа Аркадии; культ природы в литературе сентиментализма и проч.).

Однако параллельно этим устойчивым эпитетам постепенно всплывают другие обороты речи: «ужасы земли» и «ужасы морей», «грозный океан» и «грозных скал хребет» или суммарный – «ужасы природы» (все примеры – из стихотворений Батюшкова). Эта вербализация «ужасов природы», возможно, была связана с западноевропейской дискуссией об амбивалентности категории возвышенного применительно к природе, которая начиная с XVI в. постоянно угрожала дискредитацией идиллической натурфилософской картине мира. Велись ли в России аналогичные дискуссии, пока неясно. Тем не менее следует принять во внимание стихотворение Баратынского «Последняя смерть» (1828), завершающееся образами «державной природы» и «величественного» зрелища «пустынных вод, лесов, долин и гор»[1200], а также натурфилософскую рефлексию в романе Гончарова «Обломов» (начало главы «Сон Обломова»); правда, это довольно поздние ее проявления.

Насколько я знаю, словосочетание «равнодушная природа» впервые появилось в стихотворении Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (1829–1830), представляющем собой медитацию лирического субъекта о неизбежной смертной участи человека. Финальное четверостишие, содержащее этот оборот, имеет амбивалентную эмоциональную окраску – резиньяция сочетается в нем с утешительным сознанием вечности жизни и красоты природы – пусть даже равнодушной:

И пусть у гробового входа

Младая будет жизнь играть,

И равнодушная природа

Красою вечною сиять[1201].

Эта строфа является почти единственным случаем пушкинского словоупотребления, когда эпитет «равнодушный» приписан не миру людей. Его появление в заключительной строфе представляет собой своего рода композиционную параллель роману Гёте «Избирательное сродство».

Хотя это словосочетание у Пушкина единично, оно ни в коей мере не случайно: в нем зафиксирован не только всеобщий натурфилософский скепсис эпохи, но и персональная эмоция поэта. В конце 1820-х годов Пушкин переживал близкий к экзистенциальному кризис, и его стихотворения, относящиеся к этому периоду, несут на себе отпечаток крайнего пессимизма. Достаточно вспомнить стихотворение, написанное им в день его рождения, в мае 1828 г., «Дар напрасный, дар случайный, // Жизнь, зачем ты мне дана…» или лирическое отступление в романе «Евгений Онегин» по поводу Ольги, утешившейся любовью улана вскоре после смерти Ленского: «Так! равнодушное забвенье // За гробом ожидает нас…» (гл. VII, стрф. XI. Курсив мой. – П. Т.).

В эти же годы (1829–1830) Н.И. Надеждин – критик, впоследствии ординарный профессор Московского университета, опубликовал несколько резких статей, полемическое острие которых было направлено на «лжеромантизм» «нынешних [русских] Байронистов», заодно подвергнув и Пушкина столь же едкой, сколь и несправедливой критике. Кульминацией его обвинений стало утверждение о том, что современные последователи Байрона в своем религиозном вероотступничестве (apostasia religiosa) видят в Природе и Космосе исключительно «мертвый и лишенный животворного начала труп» и «мрачную бездну ничтожества» – и, таким образом, предаются «чудовищному» «эстетическому нигилизму». В уста одного из таких псевдоромантиков Надеждин вкладывает следующее восклицание: «Природа! Природа!.. Но что такое Природа? – Это есть бессмертная ночь, офелиум мира, отпадение от Бога, центра истинного!». Вполне возможно, что вдохновение для этих пассажей Надеждин черпал в немецкой критике «поэтического нигилизма», а его рьяная защита устаревших представлений о природе как о великой прародительнице искусства и связанного с постулатом «подражания природе» тезиса о нравственном назначении искусства[1202] объясняется тем, что он просто был неспособен представить себе природу как равнодушную субстанцию[1203].

Подобные выходки в духе Надеждина не возымели никакого действия на эволюцию русского эстетического сознания в том, что касается топоса «равнодушная природа». С гораздо большей правомерностью мы можем говорить о прогрессирующей конкуренции русских образов природы, причем скептический их вариант обретает в течение XIX в. углубленный натурфилософский субстрат. Этот процесс подготовлен романтизмом, дополнившим традиционный буколический locus amoenus топосом locus horribilis, акцентировавшим ужасы природы в образах ее возвышенности и наконец отдавшим недвусмысленное предпочтение прекрасному в искусстве перед прекрасным в природе. В этом эволюционном процессе топос «равнодушная природа» перерос границы лирики и переместился в другие жанры, прежде всего, эпические; наглядный пример предлагает в первую очередь творчество И.С. Тургенева и позже – А.П. Чехова.

III. Позиционирование топоса: И.С. Тургенев

Стихотворение Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных» стало увертюрой в русской истории нашего топоса. В то время, как некоторые поэты в дальнейшем использовали эпитет «равнодушный» только применительно к отдельным природным реалиям (возможно, в качестве синекдохи, pars pro toto, ср., например, у Вяземского «Равнодушных волн игра» в стихотворении «Ночь в Ревеле», 1844 г.[1204]), в словоупотреблении Тургенева эпитет «равнодушный» становится подлинным сигнификатом его натурфилософской концепции. Не только в художественных произведениях, но и в письмах Тургенева вновь и вновь expressis verbis, открытым текстом упоминается «равнодушная природа». Сюда же относятся семантически сопоставимые эпитеты, характеризующие природу: «холодная», «ледяная», «железная», «немая», «слепая» или «прожорливая». Конфронтация с природой очень рано стала для Тургенева не столько поэтологической, сколько экзистенциальной проблемой. Ошибочно было бы приписывать ему приверженность традиционной концепции гармоничного в своем триединстве Бог-человек-природа мироздания только на основании описаний прекрасной природы, например, в «Записках охотника». Тематизация тургеневских представлений об индифферентности природы непосредственно связана с его изначально скептическим умонастроением. «Я хочу истины, а не спасения», – заявил он в 1847 г. в одном из писем к Полине Виардо[1205].

Во французских письмах к Полине Виардо 1848–1849 гг. Тургенев описывает беспомощность своих чувств перед лицом «пустой бесконечности» и «немого океана вечности», констатируя далее «грубое равнодушие природы» и прибавляя:

Да, она [природа] такова: она равнодушна; – душа есть только в нас ‹…›. Но это не мешает негодяйке-природе быть восхитительно прекрасной, и соловей может доставлять нам чудные восторги, в то время, когда какое-нибудь несчастное полураздавленное насекомое мучительно умирает у него в зобу. Проклятие, как это мрачно! (П., I, 470)[1206].

И позже, более чем через 30 лет, будучи уже смертельно больным, Тургенев писал в письме Ж.А. Полонской:

‹…› человек я похеренный – хотя проскрипеть могу еще долго. А кругом все зелено, цветет, птицы поют и т. д. Но все это прекрасно и любезно, пока здоров; а тут невольно вспоминается о «равнодушной» природе (П., XIII/1, 269)[1207].

В свете этих эпистолярных свидетельств соответствующие случаи словоупотребления в художественных текстах Тургенева приобретают особенную весомость, независимо от того, к какой субъектной сфере повествования – автора или персонажа – они относятся. Топос «равнодушная природа» сквозным мотивом проходит через все творчество писателя от ранних поэм («Андрей», 1846), повестей и рассказов («Дневник лишнего человека», 1850)[1208] до романов и стихотворений в прозе («Природа», 1879). В романе «Отцы и дети» (1862) финальное описание могилы Базарова гласит:

Какое бы страстное, грешное, бунтующее сердце ни скрылось в могиле, цветы, растущие на ней, безмятежно глядят на нас своими невинными глазами: не об одном вечном спокойствии говорят нам они, о том великом спокойствии «равнодушной» природы; они говорят также о вечном примирении и о жизни бесконечной… (С., VIII, 402)[1209].

Как и в письмах, эпитет «равнодушная» заключен в кавычки и здесь. Безусловно, Тургенев, осведомленный об источнике и семантике этого топоса, указывает таким образом на его цитатный (и автоцитатный!) характер. Композиционное положение топоса в финале дополнительно усиливает его семантическую напряженность.

Если собрать воедино все тургеневские контексты, в которых возникает топос «равнодушной природы», в них становится очевидна его недвусмысленная амбивалентность. С одной стороны – это беспомощность человеческой суеты (vanitas) перед лицом индифферентности и разрушительного потенциала природы, повергающая в своего рода шок и заставляющая остро почувствовать свое одиночество. Человек, пылинка и «горстка праха», подавлен ужасом смерти (horror mortis) и сознанием ничтожности индивидуума. Этот ничтожный одиночка только «спешит к неизвестной и непонятной ему цели», повинуясь общему закону природы, жизнь которой лишена всякой цели и сокровенного смысла. «Всеобщая мать ‹…› создает, разрушая ‹…›. The rest is silence» (С., IX., 120 и след. Цитата из рассказа «Довольно», 1865 г.). И даже если прекрасное в искусстве превосходит прекрасное в природе, неизменным остается тот прискорбный факт, что природа, с точки зрения лишенного иллюзий человека, не ведает ни свободы, ни справедливости, ни добра, ни красоты искусства (С., IX, 120)[1210]. В стихотворении в прозе «Природа» Тургенев вкладывает в уста «всеобщей матери» следующую декларацию: «Я не ведаю ни добра, ни зла… Разум мне не закон – и что такое справедливость?» (С., XIII, 189). В качестве высшего закона и человеку, и насекомому беспристрастная природа дает один-единственный: «Мне все равно…»[1211]. В этой смысловой проекции природа выступает как индифферентное чудовище, от которого исходит леденящее «веяние смерти» (С., VII, 59), как машина, осуществляющая беспрерывное уничтожение и воспроизводство жизни. В бытии, лишенном Бога, миры людей, животных и растений не различаются между собой, нет разницы между res extensa и res cogitans. И в этом случае человек – не больше, чем горстка праха, «ненужное нечто» (С., VII, 60) в своем ничтожном бытии.

С другой стороны, этому безнадежному умозаключению противостоит другое, смягченное толкование. Тургенев признает за природой, невзирая на ее «грубое равнодушие», кое-какие позитивные свойства, обладающие компенсаторной силой и способные привести человека к полюбовному соглашению с «чудовищем»: это красота, вечность, покой. Здесь очевидно влияние представлений о возвышенном в природе. Однако Тургенев делает и следующий шаг: гарантируя равновесие между возникновением и исчезновением, природа в конечном счете поддерживает постоянный надличностный порядок мироздания. И это – основа справедливости и примирения, поскольку для равнодушной природы все живое равноправно[1212].

Вечные законы и нейтралитет превращают природу в инстанцию, которая в конечном счете способна дать веру в объективность и надежду на утешение. Перед лицом равнодушной природы как все человечество, так и отдельный человек одинаково лишние – так индифферентность природы обеспечивает людям справедливую от нее равноудаленность: «всепожирающее чудовище» обретает определенное достоинство. Следует добавить, что с течением лет Тургенев, в зависимости от биографических обстоятельств, периодически переставляет акценты: позитивные и негативные коннотации концепта «природа» смещают друг друга на приоритетных позициях – но рамки статьи не позволяют говорить об этом подробнее.

Столь же кратко я должен упомянуть и о том, что русское слово «равнодушный» может заключать в себе смысловую и интерпретационную проблему. В свое время Михаэль Нирле в его диссертации, посвященной творчеству Тургенева, перевел словосочетание «равнодушная природа» как «gleichmütige Natur»[1213]. Если учесть, что тургеневские варианты топоса периодически содержат слова «покой», «спокойствие» или «безмятежно», этот перевод на первый взгляд может показаться правомерным. Однако следует учесть и то, что в своих французских текстах писатель всегда использует эквивалент «indifférence/indifférent» (см. вышеприведенную цитату из письма), который вряд ли может быть переведен на русский язык как «невозмутимость» или «спокойствие» (в этом случае французскими эквивалентами были бы скорее слова «impassible» или «calme»). Поскольку немецким эквивалентом топоса вообще является прилагательное «gleichgültig», следует заключить, что эпитет «равнодушная» применительно к природе изначально – если не исключительно – должен иметь в виду именно равнодушие/индифферентность. Семантическим и этимологическим аспектам смыслового поля «равнодушие» я намерен посвятить специальное внимание в предполагаемой монографии.

В ней, в частности, будет затронут вопрос о генетическом родстве тургеневской концепции природы с натурфилософией Шопенгауэра, ее рецепции и антиципации в эстетике русского писателя. Шопенгауэру, а позднее его последователю Ницше, принадлежат классические формулы описания «равнодушной природы». Именно Шопенгауэру, равно как и Паскалю, и Шиллеру Тургенев, после первых философскких штудий молодости, обязан углублением философского потенциала своего мировоззрения после 1850-х годов[1214].

IV. Отзвуки: Ф.М. Достоевский

В силу того, что основные ожидания актуальности топоса «равнодушная природа» вызывает прежде всего творчество агностика Тургенева, их обнаружение в наследии «религиозного мыслителя» и провозвестника христианства Достоевского поражает, но только на первый взгляд.

Природоописания в произведениях Достоевского, как известно, занимают незначительное место – соответствующая риторика была ему скорее чужда, чем свойственна. Тем не менее мы периодически встречаем содержащие натурфилософскую рефлексию пассажи, смысл которых достаточно близок к смыслам образа «равнодушной природы».

В августе 1867 г., будучи в Базеле, Достоевский испытал огромное потрясение перед полотном Ганса Гольбейна Младшего «Мертвый Христос в гробу». Это впечатление было вызвано прежде всего тем, что художник, вопреки почти всей предшествующей живописной традиции, предписывавшей утешительно-просветляющий образ мертвого Христа, изобразил тело снятого с креста Спасителя в жестко-натуралистической манере, как холодный и тленный труп. Это впечатление, едва не повергшее Достоевского в очередной эпилептический припадок[1215], отразилось в написанном вскоре после того романе «Идиот»: в доме Рогожина князь Мышкин видит копию полотна Гольбейна и точно так же впадает в оцепенение. Ему даже приходит в голову, что эта картина может привести к утрате веры: «Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!», на что Рогожин отвечает: «Пропадает и то»[1216].

Несколько далее в романе впечатление от картины высказано устами другого персонажа: страдающий чахоткой юноша Ипполит Терентьев, действительно впадающий в безверие под впечатлением от картины Гольбейна, описывает жуткое воздействие натуралистического изображения в своем «Необходимом объяснении», прочитанном перед предпринятой им попыткой самоубийства:

‹…› тут одна природа, и воистину таков и должен быть труп человека ‹…›. Но странно, когда смотришь на этот труп измученного человека, то рождается один особенный и любопытный вопрос: если такой точно труп (а он непременно должен был быть точно такой) видели все ученики его, его главные будущие апостолы, видели женщины, ходившие за ним и стоявшие у креста, все веровавшие в него и обожавшие его, то каким образом могли они поверить, смотря на такой труп, что этот мученик воскреснет? Тут невольно приходит понятие, что если так ужасна смерть и так сильны законы природы, то как же одолеть их? ‹…› Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде какого-то огромного, неумолимого и немого зверя, или, вернее, гораздо вернее сказать, хоть и странно, – в виде какой-нибудь громадной машины новейшего устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесценное существо – такое существо, которое одно стоило всей природы и всех законов ее ‹…›. Картиной этою как будто именно выражается это понятие о темной, наглой и бессмысленно-вечной силе, которой все подчинено, и передается вам невольно (Т. VIII, 339)[1217].

В этой рефлексии обнаруживается новый смысловой потенциал топоса «равнодушная природа». Если даже тело Богочеловека Христа подвластно железным законам безразличного механизма, надежда на воскресение и спасение оказывается обреченной. Потерянность и ужас Достоевского перед лицом беспощадного полотна Гольбейна означают не что иное, как спонтанное проявление его тщательно скрываемого в других случаях сомнения в бытии Бога. Косвенные выплески атеизма писателя красной нитью проходят через его романы в сомнениях и обмолвках его героев: Раскольникова («Да, может, и бога-то совсем нет» – «Преступление и наказание», ч. IV, гл. 4), князя Мышкина и Ипполита Терентьева (гольбейновский мотив в «Идиоте»), Кириллова («страшная свобода» – «Бесы», ч. III, гл. 6/II). Формула Кириллова «все равно» вплотную приближается к укоренившимся представлениям о семантике топоса «равнодушная природа».

С образом Ипполита в дальнейшем связан лейтмотив зеленых «павловских деревьев» (Т. VIII, 239, 246, 281, 321, 325, 342). Легче ли умирать от чахотки среди зеленеющей природы? Или, как считает Ипполит, «природа очень насмешлива» по отношению к «лишнему человеку», который ей совершенно безразличен? (Т. VIII, 247, 343.) Красота солнечного восхода не отменит смертный приговор, вынесенный природой смертельно больному человеку. Больной Мышкин тоже чувствует себя «чужим» и «выкидышем» посреди великолепной природы Швейцарии, так что он как никто другой способен сопереживать Ипполиту и понимать терзающие его чувства одиночества и покинутости (Т. VIII, 351 и след.).

В финале рассказа «Кроткая», опубликованного в 1876 г., самоубийство героини, выбросившейся из окна с образом Богоматери в руках, вызывает следующий эмоциональный всплеск героя-повествователя:

О, природа! Люди на земле одни – вот беда! ‹…› Говорят, солнце живит вселенную. Взойдет солнце и – посмотрите на него, разве оно не мертвец? Все мертво, и всюду мертвецы. Одни только люди, а кругом них молчание – вот земля! (Т. XXIV, 35)[1218].

В этом пассаже очевидно смысловое соответствие тезисам Ипполита, изложенным в «Необходимом объяснении». «Кротость» и «бунт» могут вплотную приближаться друг к другу, как об этом свидетельствует уже и история Ипполита (Т. VIII, 344). Однако природа взирает на бунт с холодной усмешкой равнодушия, хотя бы этот бунт и выразился в самоубийстве. Солнце является источником жизни ровно в той же мере, что и символом смерти (Т. VIII, 309, 344). Стих Гёте «Златое солнце неизменно // Течет предписанным путем» («Фауст». Пролог на небесах / пер. Н. Холодковского) Ипполит воспринимает как насмешку (Т. VIII, 309, 344)[1219]. В представлении о том, что природа олицетворяет собой холодность, бессмысленность и смерть, может корениться одна из причин, по которым Достоевский так скуп на природоописания – традиционный элемент поэтики повествовательного нарратива. Впрочем, распространенное исследовательское мнение клонится к тому, что на Достоевского повлияла «Речь мертвого Христа с вершины мироздания…» Жан Поля[1220].

V. Стоицизм и «философское равнодушие»: А.П. Чехов

Чехов использует синонимический ряд «равнодушный/безразличный» в равной мере применительно к человеку и природе, и, если я не ошибаюсь, он первым из русских писателей основательно размышляет о философском потенциале этого понятия. В его текстах достаточно рано появляются свидетельства того, что понятие «равнодушный» может означать не только «индифферентный-безразличный», но и «хладнокровный-невозмутимый-спокойный». Этот семантический оттенок понятия сначала относится к характерологии. В мае 1889 г. Чехов пишет Суворину:

Природа очень хорошее успокоительное средство. Она мирит, т. е. делает человека равнодушным. А на этом свете необходимо быть равнодушным. Только равнодушные люди способны ясно смотреть на вещи, быть справедливыми и работать – конечно, это относится только к умным и благородным людям; эгоисты же и пустые люди и без того достаточно равнодушны[1221].

Почти эта же мысль высказана Чеховым в письме, написанном в том же месяце брату Александру: «Равнодушны же или философы, или мелкие, эгоистические натуры. К последним должно отнестись отрицательно, а к первым положительно» (П., III, 210). Эта классификация постоянно присутствует в чеховских текстах. Понятие «равнодушный» означает для него, с одной стороны, индифферентность как тупую незаинтересованность, а с другой – философски обоснованную невозмутимость и tranquillitas animi (душевный покой). Поэтому контекст, в котором появляется соответствующий эпитет, требует особенно внимательного осмысления. «Тупое равнодушие» как эквивалент апатии, сытой жизни в халате или душевного паралича – это нечто совершенно другое, нежели «философское равнодушие» в смысле атараксии и душевного покоя, о котором Чехов начинает систематически размышлять начиная с конца 1880-х годов (С., VIII, 117 и след.). Первое у Чехова является постоянным слагаемым его горьких критических обвинений в адрес современной эпохи и современного общества, второе – выражением философского идеала жизни. Облагороженное философией равнодушие является результатом благоразумной рефлексии и имеет следствием способность к объективному взгляду на мир. «Равнодушие к личному счастью» может проистекать только из душевного покоя[1222].

За этими мáксимами кроется не только библейская мудрость (Царь Соломон): совершенно очевидно, что это умонастроение писателя восходит к духовному наследию стоиков, и прежде всего, к этическому учению младших стоиков о «безразличии» (адиафора), которое противопоставляет духовную независимость человека внешним не поддающимся учету случайностям жизни. Только тот, кто находится в состоянии гармонии с самим собой, кто живет рассудком и в единстве с природой, может достигнуть атараксии и, следовательно, душевного покоя. Апатия и атараксия, а также такие добродетели, как самообладание, мужество, умеренность и справедливость – это предпосылки блаженства (эвдемонии). Чеховские представления о «равнодушии», как это будет очевидно, вполне способны включать сему «спокойствие, покой».

Эти пересечения с философией стои – не только типологические, но и генетические. Начиная с конца 1880-х годов Чехов знакомится с трудами Эпиктета и Марка Аврелия. В апрельских письмах 1889 г. упомянуты их имена, а русский перевод философского дневника Марка Аврелия «К самому себе», вышедший в свет в 1882 г., Чехов внимательно проштудировал[1223]. В это время он начинает твердо отделять «позитивное» равнодушие философа от «негативного» равнодушия «мелких натур» (П., III, 210, 203), а незадолго перед тем отрицательно высказывается о «чрезмерной возбудимости» (П., III, 115).

Духовное наследие стои дает о себе знать в «философских» рассказах, написанных между 1888 и 1892 гг. Я ограничусь только несколькими примерами. В «Скучной истории» Николай Степанович сокрушается о том, что молодое поколение совершенно равнодушно к наследию классиков – таких как «Шекспир, Марк Аврелий, Эпиктет или Паскаль», – и потому потеряло способность «отличать большое от малого» (С., VII, 115). Однако в финале он сам «оравнодушел» и теряет «равновесие», поскольку он утратил нечто такое, что «выше и сильнее всех внешних влияний» (С., VII, 307). Его слова «По совести, Катя, не знаю…» имеют своим источником не столько облагороженное философией хладнокровие, сколько душевный паралич.

Особенно показательно чеховское внимание к философии стои выразилось в повести «Палата № 6». Рагин и Громов спорят об «учении стоиков», дословно, expressis verbis цитируя Марка Аврелия (С., VIII, 100 и след.). При этом становится очевидно, насколько учение стоиков согласуется – особенно в России – с жестокой реальностью жизни. Призыв Чехова не воспринимать идеалы стои как проповедь пассивности наглядно воплощен в судьбе Рагина, чье псевдофилософское равнодушие и мировоззренченский лейтмотив «мне все равно» ведут героя в сумасшедший дом и к смерти. Это вполне соответствует этике стоиков, считавших, что идеал невозмутимости предполагает не фаталистическое ничегонеделание, но стремление к активной жизненной позиции усилиями разума и нравственности[1224]. В проблематике «Палаты № 6» возрождается та самая оппозиция спорных дилемм «идеала и жизни», которая уже вызвала в России ожесточенные дебаты в 1840-х годах вокруг гегелевского тезиса «что разумно, то действительно, что действительно – то разумно» (введение к «Основам философии права»).

Несмотря на некоторые основательные оговорки, Чехов в целом согласен с основополагающими постулатами стоиков. Уже сама основа стоической жизненной прагматики, ее «материалистические» черты и идеальный образ философа-мудреца должны быть ему симпатичны. Требования самовоспитания, исполнения долга, общественной активности и особенно завет не терять времени даром[1225] соответствовали жизненной позиции писателя. Ему было свойственно сознание скоротечности и ничтожности отдельного существования и его безразличности. Около 1890-х годов триада апатия-атараксия-автаркия приобретает для Чехова все большее значение, однако при этом он не становится фаталистом. И если он постоянно высказывается против необоснованных «мнений» в пользу «ясного взгляда» на вещи, который он признает неотъемлемым атрибутом мудрого «равнодушия» (П., III, 203), то эта позиция обнаруживает полное соответствие тезису «ясного представления» в учении стоиков о познании[1226]. Чехову должны были импонировать и очевидные точки пересечения стоической философии с христианством[1227].

Таким образом, мы можем заключить, что к 1887–1888 гг. семантическое поле понятия «равнодушие» у Чехова расширяется, получает философское обоснование и прямо связывается с философией стоицизма. Однако эта связь нуждается в более основательном изучении. Семантическое усложнение понятия сопровождается квантитативными факторами: между 1887–1888 и 1893–1894 гг. как в письмах, так и в произведениях Чехова наблюдается возрастание частотности употребления понятия «равнодушный-равнодушие».

Свойство «равнодушия» Чехов приписывает не только человеку, но и природе; при этом семантика понятия «равнодушный» оказывается столь же неоднозначной. Степь, море, небо и небесные явления, животные и деревья могут быть охарактеризованы эпитетом «равнодушные». Таким образом, природа в качестве res extensa обретает антропоморфные черты. И в разных контекстах понятие «равнодушие» имеет очевидно амбивалентный смысл.

Формирование семантического поля понятия начинается в 1886 г. В рассказе Антоши Чехонте «Нытье», написанном в эпистолярной форме, повествователь завершает описание своего одиночества следующей сентенцией: «А тут еще, точно желая показатъ свое равнодушие к моим страданиям, в темные окна монотонно и неласково стучит холодный осенний дождь…» (С., V, 340. Курсив мой. – П. Т.). В рассказе «Враги» (1887) природа уподоблена «темной, безгранично глубокой и холодной яме», а в посвященном Я.П. Полонскому рассказе «Счастье» (1887) бесконечные степные сторожевые и могильные курганы описаны следующим образом:

‹…› в их неподвижности и беззвучии чувствовались века и полное равнодушие к человеку; пройдет еще тысяча лет, умрут миллиарды людей, а они все еще будут стоять как стояли, нимало не сожалея об умерших, не интересуясь живыми, и ни одна душа не будет знать, зачем они стоят и какую степную тайну прячут под собой (С., VI, 216. Курсив мой. – П. Т.).

Этот мотив далее переходит в повесть «Степь» (1888), где на фоне безразличия птиц, звезд и темноты к «короткой жизни человека» интенсифицируется чувство потерянности (С., VII, 29, 49, 65–66 и др.). Прилагательное «равнодушный» настолько частотно в этом тексте, что можно впервые говорить о его лейтмотивности. В рассказе «Огни», написанном и опубликованном непосредственно вслед за повестью «Степь» (1888), вновь описано ужасное «чувство одиночества», которое охватывает повествователя перед лицом «бесконечной равнины», «непонятного неба», моря или вообще грандиозного ландшафта (С., VII, 113–114, 125–126, 140). И хотя в «Скучной истории» природа предстает перед Николаем Степановичем «прекрасной», она все же безучастна к человеку, поскольку ни деревья, ни птицы, ни облака не заметят его смерти (С., VII, 298).

В конце 1890-х годов мотив равнодушной природы снова возникает в рассказе «В родном углу» (1897). Молодая женщина возвращается в унаследованное ею фамильное имение, чтобы в нем поселиться. Сначала степной пейзаж кажется ей исполненным простора, свободы и покоя. Но далее бесконечная и однообразная равнина начинает ее ужасать – у нее возникает чувство, «что это спокойное зеленое чудовище поглотит ее жизнь, обратит в ничто» (С., IX, 316. Курсив мой. – П. Т.). Ее терзает сознание беспомощности, а вопрос «Что делать?» становится все более животрепещущим. Ей не хватает дела, которое заполнило бы ее досуг, а «прекрасная природа» никак не согласуется со скучной и банальной повседневностью поместной жизни. Наконец, она смиряется с необходимостью, т. е. решает выйти замуж, признавая и принимая мысль о том, что теоретические грезы о счастье не имеют ничего общего с повседневной жизнью. Ее последние думы свидетельствуют о готовности слить свою новую жизнь с бесконечной и равнодушной природой степи:

Надо не жить, надо слиться в одно с этой роскошной степью, безграничной и равнодушной, как вечность, с ее цветами, курганами и далью, и тогда будет хорошо… (С., IX, 324. Курсив мой. – П. Т.)[1228]

Эта рефлексия соответствует постулату стоиков, проповедовавших жизнь в гармонии с природой для достижения счастливого существования в результате подобной гомологии[1229].

О таком же самоотречении высшего порядка размышляет и повествователь в рассказе «Дама с собачкой» (1899) в эпизоде поездки в Ореанду Гурова и Анны Сергеевны, смотрящих на море со скамейки на крутом скалистом берегу:

Листва не шевелилась на деревьях, кричали цикады, и однообразный, глухой шум моря, доносившийся снизу, говорил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас. Так шумело внизу, когда тут не было ни Ялты, ни Ореанды, теперь шумит и будет шуметь так же равнодушно и глухо, когда нас не будет. И в этом постоянстве, в полном равнодушии к жизни и смерти каждого из нас кроется, быть может, залог нашего вечного спасения, непрерывного движения жизни на земле, непрерывного совершенства (С., X, 133. Курсив мой. – П. Т.).

Если бы человек не забывал о высшей цели бытия, как сам Гуров думал перед лицом прекрасной природы, все было бы «прекрасно на этом свете» (С., X, 134). Таким образом, как с точки зрения повествователя, так и в восприятии Гурова природа возвышается до первопричины бытия вечности, красоты и безучастного покоя.

В заключение этого параграфа – последний пример актуальности и семантической амбивалентности топоса «равнодушная природа» для Чехова – амбивалентности, подобной его антропологическим импликациям. С одной стороны, природа в ее вечности, красоте и покое воплощает сверхчеловеческое совершенство, с другой – в своем изначальном равнодушии к жизни и страданиям человека – холод и мучительную дистанцированность. Перед ее немотствующей вечностью человек превращается в мимолетное ничтожество, объект насмешки «матери-природы». В рассказе «Ионыч» (1898) Старцев констатирует ночью на кладбище: «Как в сущности нехорошо шутит над человеком мать-природа, как обидно сознавать это!» (С., X, 32).

Итак, человек может преодолеть ужас перед лицом «равнодушной природы», утешиться ее равноудаленностью от всего живого и примириться с законом бытия только путем обретения душевного покоя в результате следования учению стои и слияния с жизнью природы в результате приятия существующего порядка вещей: кто приходит к такому осознанию «высших целей бытия», тот в конце концов понимает, что «все прекрасно на этом свете» (С., X, 134)[1230]. Но если ему это не удается, он обречен видеть в «матери-природе» только чудовище.

VI. Appendix sine commentario

Начиная со второй половины XIX в. философски-стоическая уравновешенность в восприятии концепта равнодушия и соответствующего ему взгляда на природу встречается все реже по мере победного шествия технического прогресса и естественных наук, сопровождаемого утратой метафизических и пантеистических проекций. Приводимые далее цитаты говорят сами за себя и не нуждаются в комментариях:

Вы хотите жить «согласно с природой»? О благородные стоики, какой обман слов! Вообразите себе существо, подобное природе, – безмерно расточительное, безмерно равнодушное, без намерений и оглядок, без жалости и справедливости, плодовитое и бесплодное, и неустойчивое в одно и то же время, представьте себе безразличие в форме власти, – как могли бы вы жить согласно с этим безразличием? Жить – разве это не значит как раз желать быть чем-то другим, нежели природа?

(Ф. Ницше. По ту сторону добра и зла. О предрассудках философов, § 9).

Вновь и вновь кажется, будто природа не подозревает о том, что мы возделываем ее ‹…›. Пусть мы изменяем внешнюю оболочку Земли, пусть мы распоряжаемся ее лесами и лугами, ‹…› присваиваем плоды деревьев, как будто они для нас предназначены, – чего стоит все это, если мы вспомним хотя бы один-единственный час, когда природа действовала, пренебрегая нами, нашей жизнью, нашими надеждами, – действовала с той величавой торжественностью и безразличием, которыми преисполнены все ее жесты. Она знать не знает о нас. И чего бы люди не достигли, ни один из них не удостоился того, чтобы она разделила его боль или откликнулась на его радость.

(Р.М. Рильке. Ворпсведе. Введение).

А к тому же природа так безразлична, так бесчувственна.

(О. Уайльд. Триумф лжи[1231]).

В природе нет милости к человеку: нечего ждать от нее милости.

(М.М. Пришвин. Глаза земли. Зеркало человека. В отрывном календаре…)

Sei froh wenn der Infarkt dich kalt erwischt

Statt daß ein Krüppel mehr die Landschaft quert

Gewitter im Gehirn Blei in den Adern

Was du nicht wissen wolltest Zeit ist Frist

Die Bäume auf der Heimfahrt schamlos grün.

(H. Müller. Herzkranzgefäß, 1993)

Будь рад когда тебя инфаркта холод хватит

Пейзаж не безобразя инвалидом

В мозгах гроза в артериях свинец

Ты не хотел признать что время срок

Тебе путь в домовину а деревья

Бесстыдно продолжают зеленеть.

(Хайнер Мюллер. Коронарный сосуд, 1993)[1232]

Жаль, что мы уже не можем спросить Хайнера Мюллера, знает ли он Ипполита Терентьева, героя Достоевского…

VII. Некоторые выводы

От Сковороды до Тургенева и Пришвина, от Лейбница до Шопенгауэра и Ницше в натурфилософских концепциях происходит очевидная переоценка ценностей. Господствующее религиозно-философское мировоззрение сталкивается с эмпирическими естественно-научными данными, которые постепенно подготавливают почву для утраты иллюзий. Именно писателям, сведущим в естественных науках (Гёте, Новалис, Чехов), а также скептикам, сомневающимся в бытии Бога (Тургенев, даже Достоевский) принадлежит в этом процессе решающая роль. Если мáксима «природы-матери» гласит: «мне все равно», человек безвозвратно утрачивает свой особый статус в картине мироздания и свою метафизическую защищенность. Restitutio ad integrum (полное восстановление) исторически существовавших упований на спасение становится невозможным, и «лишний человек», особенно русский, оказывается лишним не только в обществе, но и в природе. Литературным следствием этого процесса оказывается дискредитация поэтологической заповеди мимесиса, представления о словесном искусстве как о «подражании природе».

Однако амбивалентное переживание природы как двуликого Януса задерживается надолго. Стремление хоть сколько-нибудь смягчить экзистенциальный ужас порождает паллиативы. В этом случае природа предстает как совпадение противоположностей, coincidentia oppositorum, которое, хотя и предписывает различие своим безразличием, но все же поддерживает эквидистантность своей дистанцированностью и способно даровать чувство красоты и вечности. Ахронная, не имеющая истории природа в своем равнодушии является гарантом длительности и высшей справедливости, безальтернативной избирательности акта божественного милосердия. Так, лишенный иллюзий человек получает возможность сублимировать ужас в изумление и доместицировать его в эстетическом переживании. И каким бы трезвым ни был homo faber (человек-ремесленник), он периодически нуждается в этой лазейке. Напротив того, вопрос, какими смыслами для нашей проблемы может оказаться чреват так называемый экоцентричный переворот с его неомифологическим притязанием на «самоценность» природы»[1233], может быть поставлен в этой работе только в сослагательном наклонении. То же самое относится к предположению, что якобы топос «равнодушной природы» является порождением евроцентричного сознания, и, например, в типологическом сознании японцев, гармонично уравновешивающем человека и природу, наш топос был бы невозможен. Однако это уже совсем другая проблема.

«Life is a tale // Told by an idiot». К понятию «доброго сердца» у Достоевского и Гончарова

Life’s but a walking shadow; a poor player,

That struts and frets his hour upon the stage,

And then is heard no more: It is a tale

Told by an idiot, full of sound and fury,

Signifying nothing.

Shakespeare, Macbeth, V, 5, 24–28[1234]

В 2014 г. фрейбургский историк Ян Экель опубликовал свою монументальную диссертационную монографию «Амбивалентность Добра. Права человека в международной политике начиная с 1940-х годов» («Die Ambivalenz des Guten. Menschenrechte in der internationalen Politik seit den 1940-ern»; Göttingen, 936 s.). Учение об «историческом релятивизме» более чем наглядно свидетельствует о том, как велика была с незапамятных времен дистанция между человеколюбивым идеализмом и политической реальностью прав человека – и, вероятно, так будет и впредь. Но и нравственные заповеди тоже живут под дамокловым мечом амбивалентности. Страдание и со-страдание – это «юридическая риторика о правах человека» и «социально-технологическое планирование»[1235]. В фундаментальном труде Экеля – даже при том, что имя Достоевского, гроссмейстера русского романа, в нем вообще не упомянуто – можно почерпнуть гораздо больше мыслей и представлений о коренных вопросах творчества Достоевского, нежели в профессиональных работах литературоведов об эстетике и нарративных стратегиях писателя и его концепции «положительно прекрасного человека». Исторические и антропологические реалии могут быть лишь оттенены, но никак не оттеснены эстетическими факторами.

Кто такой князь Лев Николаевич Мышкин – мышелев княжеского происхождения? Он спаситель людей или, с позиций своего горного плато морали и нравственности, мучитель людей? Или он и то и другое? Parturient montes, nascetur ridiculus mus («Будет рожать гора, а родится смешная на свет мышь»[1236])? И есть ли «доброе сердце» гарант «благородного характера»? Некоторым размышлениям на эту тему посвящена предлагаемая работа.

I. Куриная слепота «прекрасного сердца»

Шекспир был для Достоевского «поэтом отчаяния»[1237]. Отчаяние – это высшая ступень и финальная стадия сомнения. В многократно цитированном письме к Н.Д. Фонвизиной из Омска от конца января – 20-х чисел февраля 1854 г. Достоевский назвал себя «дитя неверия и сомнения» до «гробовой крышки» (XXVIII/1, 176). И Мышкин тоже периодически теряет веру (ср.: VIII, 182, 458) – и не только перед лицом базельских полотен Гольбейна и Ганса Фриса, которые Достоевскому были прекрасно известны. Мышкин заканчивает свою сознательную жизнь, по словам повествователя, «в бессилии и в отчаянии» (VIII, 507).

С самого раннего времени Достоевского беспокоил вопрос, почему именно хороший человек («хороший-то человек, самый лучший человек») так часто чувствует себя несчастным, заброшенным и впадает в одиночество (ср.: I, 86; II, 131). И этот вопрос порожден не только психологическим, социальным или литературным сентиментализмом – это есть философская проблема Просвещения и связанных с ним философских течений. Начиная с XVIII в. «(только лишь) доброе сердце» абсолютно нормативно дифференцировалось от «благородного характера», даже в тех случаях, когда позиция автора и понятийные дефиниции текста не являются четкими. По общему признанию, «увлечения» и нравственность мышления не могут считаться признаком истинной добродетели и разумной морали. И текст Достоевского тоже гласит: «Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить» (VIII, 510)[1238]. Достоевскому нравилось вкладывать прописные истины в уста второстепенных персонажей или ненадежных повествователей – это было одним из составных элементов его полифонической игры сознаниями и голосами. Но в конечном счете речь идет не об умозрительном эксперименте, но – как и у Экеля – о реальном опыте.

Распространенное в то время в немецкой словесности слово «Schwärmerei»[1239] было в целом негативным понятием; для некоторых литературных критиков оно было даже своего рода «клеймом», но в то же время, если оно понималось как «прекрасное упоение души», в нем можно увидеть и некий извиняющий компонент[1240]. Для Достоевского, как это явствует из его повести «Кроткая», «ужасной правдой на земле» была «слепота куриная “прекрасных сердец”» (XXIV, 16). «Незнание жизни» неуклонно ведет их к безысходности и гибели. И «идеальное христианство» нужно отличать от его «эмпирической формы»[1241].

Оптимальным соответствием собственным убеждениям Достоевского в этом случае может быть понятие «честность», но и она не является заведомым доказательством морального достоинства человека (его нравственности, ср.: XXVII, 56), потому что, разумеется, нужно иметь правильные убеждения: например, это жизнь во Христе и со Христом[1242]. Соответственно, для русского писателя и «энтузиазм» сам по себе тоже не является эквивалентом «нравственности» (ср.: XI, 274; XII, 238). Противопоставление «честности» как таковой и собственно «нравственности» является одним из принципиальных понятийных контрастов и в романе И.А. Гончарова «Обломов». «Нравственные силы» Обломова, как это постоянно подчеркивает повествователь, по ходу действия романа неуклонно идут к упадку, однако даже в самом финале романа Штольц признает, что его другу свойственны «честность» и «честное сердце» (Кн. 4, гл. 8). «Честность» – это не больше, чем нулевая ступень «нравственности».

Даже само страдание может быть для Достоевского амбивалентной категорией: с одной стороны, истинное счастье достижимо только через страдание (VII, 154 и след.); соответственно, сострадание является высшей заповедью человеколюбия (ср.: VIII, 192, 289), но с другой стороны, страдание, порождаемое муками собственной совести, может переродиться в некую форму патологического наслаждения самим собой (XI, 274; XII, 238). Иначе как объяснить то, что Ницше видел в Достоевском единственного психолога, у которого он мог чему-то научиться? И молодому Обломову знакомо «наслаждение высоких помыслов», и он тоже, погруженный в мировую скорбь о страданиях человечества, проливает «сладкие слезы» над собственными страданиями (кн. 1, гл. 6). Да, он погружается в сладостную задумчивость и «засыпает в своей сладостной дремоте» (кн. 2, гл. 11). Мышкин же в финале романа впадает в умопомешательство, утопая в слезах (VIII, 507).

Самые знаменитые герои русской литературы, удостоенные эпитета «доброе» или «прекрасное» сердце – это Обломов и Мышкин. Оба они – каждый по-своему – энтузиасты, мечтатели, в перспективе повествования и в системе персонажей им сопутствуют эпитеты «поэт, мечтатель», «упоение, восторг, бред», «патетическая страсть», «прекрасная душа», «русское сердце», «благородное сердце», «предобрые люди» и т. д. Однако давайте взглянем поближе на этих героев с точки зрения оппозиции сердце/энтузиазм – характер/разум и одновременно в ретроспективе на времена Шиллера.

II. «Парадокс идиота»

Хотя Достоевский в «Дневнике писателя» и причислил Гончарова к своим любимым авторам (XXV, 198), в целом его суждения о Гончарове и прежде всего об Обломове в высшей степени противоречивы[1243]. Роман «отвратительный» (XXVIII/1, 325), его герой – петербургский продукт, лентяй, эгоист и никчемный «барич» (XX, 204; XV, 614). Точно так же Достоевский оскорбил и толстовского Левина (XXV, 205), что можно объяснить только бессознательной личной социальной неприязнью, если не завистью. В то же время в некоторых заметках можно увидеть признание Достоевского в том, что он собирается написать нечто о русских помещиках, русской народности, а также о Христе – и все это в связи с романом «Обломов» и прежде всего – с главой «Сон Обломова» (XX, 391–392; XV, 252, 614; XII, 367)! Из этих планов ничего конкретного не получилось, так что позиция Достоевского остается неясной. И все же метранпаж типографии А.И. Траншеля, М.А. Александров (см. о нем: XXIX/2, 327–328) передает следующие слова Достоевского, произнесенные в разговоре о романе «Обломов»:

А мой идиот ведь тоже Обломов ‹…›. Ну да! Только мой идиот лучше гончаровского… Гончаровский идиот мелкий, в нем много мещанства, а мой идиот – благороден, возвышен (IX, 419).

Парадоксальные странности обоих этих идиотов до сего дня представляют собой проблему для интерпретатора. Эту парадоксальность можно подытожить следующими вопросами:

• Как это возможно, чтобы воплощение смертного греха лености, литературный герой, абсолютно лишенный главных добродетелей[1244], а именно Обломов, постоянно характеризовался в повествовании эпитетами «доброе сердце», «хрустальная» и «чистая» душа?

• Как это возможно, чтобы патологически больной катализатор несчастий Мышкин, ни разу не воспрепятствовавший ни убийству, ни приступу мгновенного умопомешательства (и в этом есть некое сходство с Алешей в романе «Братья Карамазовы»), фигурировал в романе как эталон «вполне прекрасного человека» (XXVIII/2, 241, 251)?

• Как это возможно, чтобы литературные герои, чьи говорящие имена указывают на их ущербное, обломочное существование (Обломов) или зооморфное уродство (Лев Мышкин), в восприятии многих критиков вырастали до масштабов воплощенного идеала человека?

• Или в общем: как это возможно, что литературные герои Гончарова и Достоевского, именуемые по ходу повествования идиотами, олухами, больными, дураками и проч., характеризующиеся как «потерянные» и «виновные», могут быть в то же время «добрыми сердцами» или «прекрасными душами»?[1245] Достаточным ли будет объяснение этого противоречия, исходящее из традиционных ссылок на энигматически-полифонический нарратив, обманную повествовательную стратегию или архетип Дон Кихота?

Это загадка не только для здравого рассудка обыкновенного читателя, но и для профессионального литературоведа; ей заплатил свою дань даже Хорст Юрген Геригк, один из наиболее известных немецких специалистов по творчеству Достоевского, заметив: «Из всех персонажей Достоевского самую трудную загадку читателю предлагает князь Лев Мышкин»[1246]. Соответственно, от некоторых натяжек несвободны и суждения самого исследователя. С одной стороны, он называет Мышкина «светоносным персонажем», исполненным «чистоты» и «бесконечной доброты», которые в целом складываются в образ «абсолютно положительно нравственного человека»[1247]. Но с другой стороны, «для Достоевского болезнь – это всегда признак извращенного сознания, т. е. следствие безнравственных мыслей»![1248] Итак, «положительно прекрасный человек» как носитель «безнравственных мыслей»?

Попытка спасения от этого противоречия, которую Геригк предпринимает, интерпретируя эпилепсию Мышкина как «священный недуг» и попытку шоковой терапии, предпринятой «нравственным сознанием» в целях самосовершенствования[1249], равно как и его предостережение от «недооценок», в том числе и эпитета «идиот», представляются мне довольно рискованными – если не предположить, что нравственное сознание, в том числе и христианское, является слабым и априорно угрожаемым со стороны «духовного умопомрачения». Тем не менее мысль Геригка о том, что отношение Мышкина к миру питается из источников, не могущих быть однозначно определенными, представляется верной[1250]. Я же утверждаю, что «парадокс идиота» может быть если не разрешен, то во всяком случае лучше понят с позиций идеологии Просвещения, философского идеализма и немецкой классической литературы: прежде всего, Шиллер и его кантианство обнаруживают определенные точки соприкосновения с этой проблемой.

III. Целостность характера versus парциальность сердца

В Вольфенбюттеле и других городах Германии с давнего времени проводятся симпозиумы германистов, посвященные словесности эпохи Просвещения. Один из сборников материалов этих симпозиумов носит название «Человек как целостность. Антропология и литература в XVIII веке»[1251]. Результатом подобного рода исследований стало представление об ансамблевом взаимодействии философии, литературы, психологии, медицины и теологии. В центре проблематики были тема воспитания, жанр воспитательного романа (Bildungsroman) и венчающий все здание науки о человеке философский вопрос о его предназначении[1252]. На передний план при этом выступал определенный тип мыслителя: «врач-философ», ориентированный на идею целостности человека. Представитель такого типа личности знал, или по крайней мере предполагал, что мнимый идеал «прекрасной души» или опыт калокагатийной самореализации в единстве духовного и физического совершенства в конечном счете являются половинчатыми – они постоянно угрожаемы распадом на свои составляющие.

Основные понятия этого немецкого дискурса: «назначение человека», «прекрасная душа», «благородный характер», «слабое сердце» и «цельный человек» вскоре всплыли и в России. И несмотря на то что к выяснению отдельных путей проникновения этих идей в Россию были приложены некоторые усилия, пути эти в целом остаются неисповедимыми. Вероятно, лучшей немецкой работой этого плана о Достоевском является книга Кристианы Шульц «Эстетическая теория Шиллера в литературной теории Достоевского: некоторые аспекты» («Aspekte der Schillerschen Kunsttheorie im Literaturkonzept Dostoevskijs», München, 1992). Достоевский засвидетельствовал свое увлечение Шиллером: «…мы воспитывались на нем» (XIX, 17) и даже свое знание текстов Шиллера наизусть (XXVIII/1, 69). Если бы мы спросили Достоевского о его литературных предпочтениях, Шиллер, вероятно, возглавил бы этот список[1253]. Гончаров также оставил свидетельства своего увлечения Шиллером, сообщив, что он выполнил большое количество переводов из Шиллера, Гёте и даже Винкельмана[1254]. Оба – и Гончаров, и Достоевский – явно интересовались прозаическими сочинениями Шиллера, и этот интерес вплоть до настоящего времени является одной из наиболее сложных проблем так называемой латентной рецепции.

В прозаических произведениях Шиллера, как это было характерно и вообще для XVIII в., речь, помимо всего прочего, идет и о добром сердце, и о благородном характере. Если доброе (или прекрасное) сердце рассматривается как одна из частных составляющих своего рода априорной «грамоты на дворянство», но впоследствии становится знаком пассивной жизненной позиции, то прекрасному или благородному характеру приписывается полновесная способность действенной жизненной позиции, т. е. способность соединить осознанное и активное исполнение долга добродетели со склонностью к добродетели. Образно говоря, человек с благородным характером подобен дубу, обладающему стержневым корнем, уходящим глубоко в почву и дающим ему устойчивость в жизненных бурях, а доброе (только лишь доброе) сердце подобно сосне с корнями, стелющимися близко от поверхности почвы и потому неустойчивой под напором урагана. Требовать добра от других, т. е. только декларировать его – это одно, а творить добро самому и тем самым вносить его в мир – это совсем другое. Словосочетание «доброе сердце» и его синонимическое гнездо вполне может оказаться надувательской вывеской.

Поэтому трактат Шиллера «Эстетическое воспитание» имеет своей конечной целью облагораживание и «целостность характера», а не просто парциальное воспитание сердца. Согласно Шиллеру, никогда нельзя жертвовать целостностью нравственных моральных сил во имя совершенствования отдельных моральных качеств. Шиллер любил выделять слова «целостность» и «характер» курсивом[1255]. Ужасы Французской революции усилили убеждение Канта и Шиллера в том, что гарантировать гуманность и гражданскую свободу обществу могут не идеально-идеологические добросердечие и энтузиазм (Schwärmertum), но только «облагороженный характер» «цельного человека». Согласно Канту, решающее значение имеет не чистое «благожелательство», но одно лишь осуществленное «благодеяние». Пассивно-аркадское идиллическое существование низводит человека до животного уровня овечьего прозябания[1256]. В своем аркадском стихотворении «Резиньяция» (в русском переводе «Отречение») Шиллер заставляет лирического героя вернуть Вечности «свидетельство на счастье»[1257] – и этот мотив, и эта цитата отзовутся в романе Достоевского «Братья Карамазовы» (ср.: «…свой билет на вход спешу возвратить обратно ‹…› только билет ‹…› возвращаю». XIV, 223; XV, 555). Лишь свободная воля и индивидуальная добродетель решимости, преодолевающие тяготение к чистому «благополучию», являются основами нравственности. Для Шиллера и его теории безусловной аксиомой является утверждение:

‹…› ибо человек есть существо хотящее. ‹…› Добрым и прекрасным, но слабым душам свойственно нетерпеливо настаивать на осуществлении своих моральных идеалов и огорчаться встречаемыми препятствиями. Такие люди ставят себя в грустную зависимость от случая, и можно всегда с уверенностью предсказать, что они ‹…› не вынесут высшего испытания характера и вкуса[1258].

В статье «О патетическом», соответственно, говорится, что «мы с отвращением отворачиваемся от сносного персонажа»[1259], иначе говоря, «все возвышенное имеет источником только разум»[1260]. Это утверждение исполнено аподиктической решительности. По мысли Ганса Юргена Шингса, Шиллер внес существенный вклад в дискредитацию «поэзии сострадания»[1261]. И у Гёте в «Признаниях прекрасной души» «твердость характера» предпочтена «соблазнам беспорядочной фантазии» и частным благоговениям чувствительного сердца. Умиление всегда может скрывать в себе элемент самолюбования.

Различие между (только лишь) добрым сердцем и благородным (или прекрасным) характером – т. е. между преходящей добродетелью темперамента и надежной разумной добродетелью – способствует лучшему пониманию парадоксальности образов Обломова и Мышкина. Абстрактная теорема прекрасного сталкивается с реальностью бытия, поскольку идеал – это еще не реальность, а поза – еще не действие. Согласно его (предполагаемому?) намерению Достоевский хотел в Мышкине создать образ совершенно прекрасного человека. Но уже Кристоф Мартин Виланд заметил, что «совершенно прекрасный человек ‹…› – это абстракция, которая никогда не существовала, никогда не будет и никогда не может существовать»[1262].

Удивительным образом знаменитая формула Достоевского здесь буквально предсказана и одновременно категорически опровергнута. Скепсис Виланда сближает его с Кантом и Шиллером и, насколько мне известно, эта параллель еще не была отмечена в науке о Достоевском.

Если мы предпримем попытку исследовать в романах Гончарова и Достоевского семантическое поле понятий сердце-душа-характер, станет очевидно, что оппозиция сердце-характер в них весьма актуальна, даже если она, как и в немецкой словесности, не всегда имеет статус всепроникающей нормативности и однозначной номенклатурности. Гончаров – т. е. повествователь романа «Обломов» и его персонажи – вновь и вновь говорит о «добром сердце» и «чистой душе» Обломова, но при этом добавляет, что характер у него летаргический (кн. 1, гл. 6) или вообще отсутствует («у него недоставало характера»), и это не дает ему вполне постигнуть идеал «добра, правды, чистоты» (кн. 2, гл. 11). Ольга называет себя «мечтательницей, фантазеркой», обладающей «несчастным характером» (кн. 3, гл. 11), а Штольц сетует на ее «мечтательность» и «избыток воображения» (кн. 4, гл. 8). В горах Швейцарии Ольга поняла, что Штольц – не мечтатель (кн. 4, гл. 4). По сравнению с ним Ольге не хватает «силы воли и характера». Officia honestatis – предписаниям моральной ответственности – повинуется только сильный характер.

Соответствующие параллели можно найти и в романе Достоевского «Идиот», в котором постоянно отмечается, что «предобрые люди» в конечном счете могут быть только смешны – и это еще в лучшем случае (ср.: VIII, 240). Когда Мышкин произносит свою очередную проповедь о смирении и всепрощении, ему возражает один из немногих персонажей, которого Достоевский не выводит в двойном свете, а именно, князь-антагонист Щ.:

Милый князь, ‹…› рай на земле нелегко достается; а вы все-таки несколько на рай рассчитываете; рай – вещь трудная, князь, гораздо труднее, чем кажется вашему прекрасному сердцу. Перестанемте лучше, а то мы все опять, пожалуй, сконфузимся, и тогда… (VIII, 282).

Здесь незаконченный разговор прерывается многоточием, и мы можем заключить, что истине лучше остаться невысказанной: она принадлежит к разряду ineffabilia, невыразимого[1263]. Тем не менее, представляется, что это невыразимое вполне внятно высказано, как в самом действии, так и в финале романа, где эхом откликается формула Виланда об абстрактности идеала положительно прекрасного человека. И, разумеется, не случайно в эпилоге романа вновь возникает фигура князя Щ., сказавшего «несколько счастливых и умных истин» по поводу последнего свидания Евгения Павловича с неизлечимо душевнобольным «идиотом» князем Мышкиным в швейцарской психиатрической клинике (VIII, 509)[1264]. Разумеется, о том, какие именно это истины, читатель остается в неведении – как это типично для Достоевского!

Не следует забывать также и того, что в русских дискуссиях той эпохи существенную роль играл трактат Макиавелли «Il principe» (буквально – «Князь»). И это произведение тоже предлагает своего рода контрпроект Мышкину.

IV. Идиотски-мечтательное существо в качестве сверхчеловека (Ницше)?

Достоевский и Гончаров вполне сознавали половинчатость чистой доброжелательности, т. е. благополучия, не осуждая окончательно (только лишь) «доброго сердца». Тем не менее их романы пронизаны ощущением того, что провозглашенный и осуществленный проекты жизни не должны расходиться друг с другом.

Радикальная деконструкция концепта «(только лишь) доброго сердца» не заставит себя долго ждать: его окончательно сокрушит Фридрих Ницше. В посмертно изданных сочинениях Ницше, а также в «Антихристе» мы можем найти формулировки, которые могут быть прочитаны как своего рода разоблачительный комментарий к образу Мышкина:

Что нравится всем набожным женщинам, старым и молодым? Ответ: святой с красивыми ногами, еще юный, еще идиот…[1265]

Несколько ниже следует инвектива Ницше против презираемых им «добрых людей» с их «овечьей умеренностью» («Schafsmäßigkeit») посредственности и стадным идеалом счастья невинных агнцев («Lämmer-Glück»):

Они сумасбродно верили, будто «прекрасную душу» можно носить в том трупном уродстве, которое они именовали телом… А чтобы и других заставить в это поверить, им понадобилось истолковать понятие «прекрасная душа» по-новому, переиначить и исказить его естественную наполненность, покуда в конце концов оно не превратилось в бледное, болезненное, идиотически-восторженное существо, каковое и стало восприниматься как совершенство ‹…› как преображение, как высший человек (С. 145).

Это звучит как пародия на декларированный Достоевским «реализм в высшем смысле». И далее:

‹…› сперва мы провоцировали неистовство чувства молитвами, движениями, жестикуляцией, клятвами, – теперь на смену ему приходит изнеможение, часто очень тяжелое, нередко и в форме эпилепсии. А за этим состоянием глубокой вялости и разбитости наступает проблеск выздоровления – или, в религиозных понятиях, «спасение» (С. 148).

Некоторым своим наброскам Ницше даже дает название «К критике доброго человека». В них он задается вопросом:

‹…› желательно ли было бы, чтобы сохранилась только «самая почтенная», т. е. самая скучная порода человека? Прямоугольные, добродетельные, порядочные, хорошие, прямые «носороги»? (С. 211)

Его ответ гласит: в «добром человеке» торжествует «идеальный раб», как выражение абсолютного «самоотречения» (С. 212). Такое самоотречение было бы тотальной импотенцией во всех смыслах – духовной и сексуальной: «человек лишился бы, к сожалению, не только известного члена, но и утратил всю мужественность характера» (С. 223). «Безумие моралистов» следует мáксиме: «только человек, лишенный мужественности, есть добрый человек» (С. 223). Террор смиренности «доброго человека» – это не больше, чем новая форма псевдоморальной тирании смиренных: «воля к установлению одной морали является на поверку тиранией того вида, для которого она скроена, над другими видами» (С. 189). Следовало бы пропагандировать не идеал доброго стадного человека, но идеал сильной индивидуальности и отвергнуть «пустую доброту и прекраснодушие» (С. 510). «Самое тяжелое испытание характера: не дать разрушить себя соблазнами добра» (С. 505). Из этой последовательности цитат очевидно всплывает совершенно противоположный смысл возможных высказываний Достоевского на эту тему.

Все это довольно грубо сказано и приводит на память напыщенные тирады Берты Экштейн-Динер, скрывшейся за псевдонимом «Сир Галахад». Ее «Путеводитель по идиотам русской литературы», вышедший в 1925 г., был, вероятно, создан под сильным влиянием Ницше[1266]. Однако, как известно, Ницше оказал огромное влияние не только на немецкую, но и на русскую мысль. И кое-что в его наследии было своего рода реакцией на русскую мысль, прежде всего, на Достоевского. Если же принять во внимание осознанную в XVIII в. истину, что «доброе сердце» еще не является залогом «благородства характера», то станет очевидной непрерывная цепь преемственности и полемики европейской общественной мысли: от Шиллера к Гончарову и Достоевскому, и далее – к Ницше и рецепции Ницше в России. Эта цепь эволюции европейской идеологии заслуживает специального исследования.

V. Заключительные вопросы: Deus geometra[1267] – мечтательность – умопомешательство?

Ни один русский писатель не предлагает читателю такого количества коварных вопросов и не ставит такого множества не- или едва разрешимых проблем, как Достоевский. Для каждого аргумента у него находится контраргумент, каждому герою соответствует антигерой – и часто это один и тот же персонаж. У каждого переднего плана найдется задний план и подтекст, и «все высказанное влечет за собой невысказанное» (Х.Ю. Геригк). В этом познавании бесконечной противоречивости незыблемой остается только позиция жизни – главного парадоксалиста (см. V, 179). Изобилию вопросов соответствует бесконечное множество комментариев и попыток ответов. Но задачи остаются повсеместно, в частности, и следующая.

Псалом 44:3 гласит:

Ты прекраснее сынов человеческих; благодать излилась из уст Твоих; посему благословил Тебя Бог на веки[1268].

Этот стих процитирован в так называемой «Epistula Lentuli» («Послание Лентула»), написанной в эпоху позднего Средневековья: она создает идеальный образ внешне прекрасного и внутренне благородного Христа в «романтической» манере, свойственной художникам-назарейцам[1269]. Проблемное отношение христианской веры к изображению Бога («Не сотвори себе кумира…») хорошо известно[1270]. Насколько Достоевскому могли быть известны источники, подобные «Посланию Лентула»?

Достоевский ревностно выступал против эвклидово-геометрической логики хрустального дворца западноевропейского мышления и настаивал на том, что с ее помощью невозможно решить все жизненные вопросы, равным образом относящиеся и к устройству общества, и к геометрически систематизированному эстетическому мышлению (см.: V, 113, 119, 121). Но таким ли уж злом являются рационализм как «редукция души» и рассчитано-математическое («смысл математический» – XV, 55–56) мышление? Являются ли эвклидовский разум и «эвклидовая геометрия» (XIV, 214) результатом «эвклидовской дичи» (XIV, 222) дьявола? Как спасти теодицею, зная о том, как безмерны мучения детей и животных? Не следует ли взбунтоваться против мира бессмысленности и безумия подобно Ивану Карамазову? И закрыто ли для посюстороннего эвклидовского разума – «текущего ума», любое проявление потустороннего смысла? Кристиана Шульц упорядочила высказывания Достоевского по «эвклидовской» проблематике и соотнесла их с философией Декарта (cogito ergo sum, мыслю, следовательно, существую), Канта и Гёте[1271]. По мнению Достоевского, мышление эвклидовского типа, всегда требующее доказательств, никогда не приведет к глубокому познанию истины.

Одновременно исследовательница утверждает, что в отношении Достоевского к идеологии и философии Просвещения «многое не освещено»[1272]. Неосвещенным мне представляется и то, каким образом инвективы Достоевского против more geometrico (геометрический метод)[1273] можно совместить с исконным представлением о Deus Geometra (Боге-геометре), т. е. с представлением о Боге как о великом архитекторе и художнике, создавшем красоту и гармонию мира сообразно с эстетически-геометрическими критериями. В своем великолепном труде, проигнорированном, насколько я знаю, наукой о Достоевском, Фридрих Оли замечает:

Художественная метафористика Бога-творца предлагает совершенно иной образ Бога, нежели вспомоществовательная метафористика Бога-избавителя как целителя или правителя, освободителя или доброго пастыря. История метафор Творца-вседержителя заслуживает такого же исследования, как история сотериологических метафор, история образа человека в христианстве ‹…›, история темы Бога и мира в языке и в искусстве[1274].

В качестве смирителя хаоса deus geometra является гарантом красоты, порядка и гармонии. Геометрическое искусство Бога является даже одним из антиатеистических аргументов. Девизом Академии Платона была формула: Nemo geometriae ignarus intrato («Не геометр да не войдет»). Кеплер мыслит целиком в категориях deus geometra, Вольтер называет Бога «вечным Геометром», в поэме Мильтона Христос вооружен «золотым циркулем», и даже Книга премудрости Соломона гласит: «но Ты все расположил мерою, числом и весом» (Сол. 11:21)[1275]. Некоторые усматривают в этих фактах библейскую легитимизацию эвклидовского и пифагорейского типов мышления (символика чисел, музыкальная гармония и проч.). Знал ли Достоевский эту традицию и не полемизировал ли он именно с ней? Какая именно красота, по его мнению, должна спасти мир (ср.: VIII, 317, 380, 436, 482), если красота вообще изначально дана миру при помощи more geometrico или more mathematico, т. е. геометрическим или математическим способом (методом)? Красота ли это идиота, который в том числе является каллиграфом в чисто эвклидовском, формально-эстетическом смысле? Каллиграфы у Достоевского обречены гибели[1276]. И вообще, не иронизировал ли Достоевский насчет «этих шиллеровских прекрасных душ» (VI, 37)? Нужно ли было, в самом деле, утверждать, что Шекспир и Рафаэль прекраснее сапог, керосина или социализма (ср.: X, 372; XII, 311–312)? Спросить-то легко, а вот ответить – гораздо труднее.

* * *

В драме Лессинга «Натан Мудрый» (1779) Натан поучает свою приемную дочь Рэху:

Запомни,

Что набожно мечтать гораздо легче,

Чем поступать по совести и долгу:

Кто волей слаб – охотно предается

Таким мечтам, чтоб только – сам порою

Не сознает он умысла, – чтоб только

От добрых дел себя избавить (действ. 1, явл. 2)[1277].

Так же, как и в своем трактате «Воспитание человеческого рода» (1777)[1278], Лессинг проповедует здесь так называемые разумные истины просвещенного гуманизма. Необходимы не экзальтация мечтательной души и не чистое благомыслие, но практическое благодеяние. В драме Лессинга, так же, как и в философии Канта, но в притчевой форме, речь идет об идеале свободного от предрассудков благодеяния. Мечтатель – не более чем теоретик благодеяния, но не его свершитель. В этом смысле как Обломов, так и Мышкин не способны быть ни деятелями, ни примерами[1279].

Хорошо знакомый и с творчеством Лессинга и Шиллера, и с философией Канта профессор Московского университета Николай Надеждин в 1830 г. назвал Германию «областью систематической мечтательности», в которой на фоне «невнимания к положительным условиям жизни» царят «романтическая мечтательность» и «страсть к идеализму»[1280]. Как уже было замечено выше (см. примеч. 5), в русском языке отсутствует однозначный эквивалент немецкого отглагольного существительного «Schwärmerei». Наряду с понятием «мечтательность» Надеждин употребляет в этом же смысле понятия «энтузиазм», «восторженность», «увлечение» и «лунатизм». Хольгер Зигель, известный знаток русской словесности этой эпохи, совершенно справедливо переводит все это словом «Schwärmerei»[1281]. Однако русское понятие «мечтательность» имеет другие этимологические корни по сравнению с немецким понятием «Schwärmerei». Но с другой стороны, можно перевести «schwärmen» – «мечтать» как «давать волю фантазии». Биргит Харресс в вышеупомянутой монографии (см. примеч. 43), убедительно доказала, что творчество Достоевского изначально ориентировано на тип увлекаемого сиюминутным чувством энтузиаста. При этом она различает три последовательно сменяющих друг друга варианта этого типа: мечтатель в раннем творчестве, энтузиаст-фанатик в среднем периоде и верующий в позднем творчестве[1282]. В этой классификации есть много положительного. Но если внимательнее присмотреться к окружающему эти типажи понятийному полю, то здесь обнаруживается очередная проблема: всем трем воплощениям типа – и особенно первым двум – в русском оригинале сопутствует одна и та же словесно-понятийная цепочка: мечта-мечтатель-мечтательность. Разумеется, семантическое наполнение этих понятий может меняться, но смысловое ядро и коренное значение остаются одним и тем же. Трудно сказать, сознавал ли Достоевский эту неразрывную связь.

Во всяком случае, проблема значения и смысла понятия «доброе сердце» изначально возникает у Достоевского в неразрывной связи с понятием «мечтатель» и всем его вышеописанным семантическим полем. «Доброе сердце» в любой момент может оказаться «слабым сердцем» (ср. одноименную повесть Достоевского). «Слабый человек» всегда под угрозой собственных энтузиазма и «глупого сердца» (ср. повесть «Хозяйка». I, с. 315 и след.). В «Признаниях прекрасной души» Гёте говорит о «слабом сердце», способном только «мечтать». В трагедии Шиллера «Дон Карлос» король называет маркиза Позу «странным мечтателем» (Действ. III, явл. 10). Повесть Достоевского «Белые ночи» имеет два подзаголовка: «Сентиментальный роман» и «Из воспоминаний мечтателя», а в ее тексте возникает вопрос: «Слушайте: знаете вы, что такое мечтатель?» – возможно, это «смешной человек»? Идет ли в «Белых ночах» речь о «патетических» или о «смешных» вопросах? Как уравновесить «фантастику» и «отрезвление» (см.: II, 111–120)? И если ни Обломов, ни герои Достоевского не работают в прямом, практическом смысле, соответствуют ли они условиям, при которых характер, согласно Канту, Шиллеру и Гёте, может быть определен как положительно нравственный?

Чтобы приблизиться к разрешению этих проблем, необходимо основательное изучение истории понятий, каковое отсутствует и применительно к Гончарову, и применительно к Достоевскому, хотя в этом последнем случае для подобного исследования существует основательный лексикографический базис[1283]. Что именно русские писатели понимали под словами «сердце», «душа» или «характер» и знали ли они о том, что в немецкой словесности, прежде всего в словесности эпохи Просвещения, предпринимались неоднократные попытки дефиниции и дифференциации этих понятий? Представляется, что сопоставительное изучение истории русского понятия «мечтатель» и немецкого «Schwärmer», а также возможных путей трансфера и трансформации этих понятий было бы в высшей степени содержательным[1284]. Русские тексты XIX в. исполнены многочисленных сожалений по поводу отсутствия понятийного сознания и трудностей передачи немецких понятий «русскими звуками» (Надеждин). Гончаров даже говорил о русском «растлении понятий и нравов»[1285]. Изучение истории понятий требует большой филологической и философской начитанности и знания оригинальных текстов. Многие немецкие достоевсковеды предпочитают работать с переводами, а это – в зависимости от того, какая проблема ставится – весьма ненадежный источник.

В романе «Идиот» встречаются такие словосочетания как «благородный», «бесовский» и «смешной» характер (VIII, 219, 298, 299). Характер может быть также «серьезным и полным истинного достоинства» (VIII, 77). Сам Мышкин сообщает о «странном» диагнозе своего лечащего врача: «развитием, душой, характером и, может быть, даже умом я не взрослый» (VIII, 63). В романе о взрослении человека «Подросток», описывающем, по определению Х.Ю. Геригка, поиски самоидентичности «пубертатного сознания», слово «характер» приобретает статус ключевого понятия. Словоупотребление не имеет непременного терминологического смысла. Действующие лица у Гончарова и Достоевского тоже именуются «характерами», а не «сердцами» или «душами». Особенно у Достоевского понятие «душа» периодически ставится под сомнение ироническими и комическими контекстами, в которых оно возникает. Лебедев называет Мышкина своим «благодушнейшим, искреннейшим и благороднейшим князем», воплощением «торжества добродетели» (VIII, 377). Окарикатуренный мечтатель в качестве насмешки над «прекрасным человеком», который, в свою очередь, тоже наделен чертами этого типа!? Что, собственно, люди XIX в. понимали под словом и понятием «идиот»? Был ли Достоевский осведомлен об этимологических греческих корнях этого понятия?[1286]

* * *

Жизненный путь Обломова заканчивается ударом и преждевременной смертью, жизненный путь Мышкина – вторичным (последним?) заключением в санатории в горах Швейцарии. Патология одерживает победу над «добродетелью» и «добрым сердцем». В 1867–1868 гг. Достоевский жил в Женеве, где незадолго до этого времени было основано общество «Красного креста». К этому времени был написан роман «Идиот», через некоторое время – рассказ «Вечный муж», где в заключении главы XVI читаем следующее:

Да-с, природа не любит уродов и добивает их «естественными решеньями». Самый уродливый урод – это урод с благородными чувствами ‹…›. Природа для урода не нежная мать, а мачеха. Природа родит урода, да вместо того, чтоб пожалеть его, его ж и казнит, – да и дельно. Объятия и слезы всепрощенья даже и порядочным людям в наш век даром с рук не сходят ‹…› (IX, 103).

В прекрасных горах Швейцарии Мышкин чувствовал себя как «выкидыш», совершенно чуждый всему, что его окружает. Подобно Ипполиту, он не видит себе места в этом прекрасном внешнем мире (VIII, 351–352). Ему оказываются чужды даже библейские обетования избранному: радуга и изумрудная зелень (ср.: в Апок. 4:3: «Радуга вокруг престола, видом подобная смарагду»)[1287]. Обломов ничего так не боится, как широты вод и высоты гор. Для Шиллера, напротив, «величие природы» с ее «обширными океанами» и «необозримыми высотами» гор выражает категорию возвышенного, а эстетическое воспитание возможно только при условии соединения чувства прекрасного и чувства возвышенного[1288]. Петрарка (которого Достоевский упоминает лишь изредка) в своем знаменитом описании подъема на гору Мон Венту, отстоящую от Женевы примерно на 250 км по прямой, аллегорически соотнес восхождение в буквальном и метафорическом, духовно-нравственном смысле, с идеалом bonum et verum («благо и истина»). Обломов и Мышкин далеки от подобных физических и метафизических путей познания просторов. Их жизненные пути заканчиваются в тесных убежищах гроба и санатория.

Н.М. Карамзин, автор «Писем русского путешественника» (который, как и Достоевский, видел в Базеле картину Гольбейна «Мертвый Христос в гробу» и в 1789–1890 гг. провел несколько месяцев в Женеве), придерживался мнения, что истинный поэт должен обладать «добрым, нежным сердцем», и заключил свою короткую программную статью «Что нужно автору?» утверждением: «Я уверен, что дурной человек не может быть хорошим автором»[1289]. Интересно, что сказал бы Карамзин о Достоевском, учитывая биографию писателя, а также о его галерее персонажей-преступников?

По Достоевскому, энтузиазм нуждается в нравственной силе и цели – это может быть благо народа и его святая вера в Христа. В противном случае он обречен на беспочвенность (ср.: «почвы нет». XI, 274) и состояние потерянности. «Теряться/потеряться» – это одно из излюбленных словечек и Гончарова, и Достоевского, заслуживающее специального исследования по причине своей крайней частотности. Герои состоявшегося воспитательного романа (романа становления) находят себя (приходят к себе), достигая самоидентификации и цельности; напротив, такие персонажи как Обломов и Мышкин теряются в утрате этой самоидентичности, характерной для романа, реконструирующего процесс распада личности. Добрый Обломов и прекрасный Мышкин – это никоим образом не Натан Мудрый. Герой романа «Подросток», формально nullo patre natus (незаконнорожденный) в конце концов извиняется за свои энтузиастически-мечтательные порывы и заявляет, что «Шиллеров в чистом состоянии не бывает: их выдумали» (XIII, 363). Может быть, и «вполне прекрасный человек» Мышкин тоже только выдуман? Кристиана Шульц констатирует: «Идеал должен разрушиться, потому что он основан на ущербной человеческой натуре»[1290].

У Канта мы встречаем синонимический ряд «Enthusiast. Träumer. Phantast. Schwärmer. Wahnsinniger. Verrückter» («энтузиаст, мечтатель, фантаст, (восторженный) мечтатель, безумец, сумасшедший»)[1291]. Достоевский кульминационно соединил все эти смыслы в слове-сигнале «идиот», впервые акцентировав его в языке своей эпохи. Однако Кант утверждает и следующее: «Мечтательный образ мыслей заключается в том, что сами по себе справедливые и благонадежные идеи он простирает за границы всевозможного опыта»[1292]. Тот, кто переходит границы, сам становится обломком как Обломов или срывается в хаос безумия как Мышкин – несмотря ни на какое «доброе сердце». Это – экстремальные последствия, которые, впрочем, не чужды авторам романов, особенно, если этим авторам не чужда страсть к мелодраматизму. Однако в реальной повседневности постоянно всплывает проблема «политкорректности» так называемого доброго человека, который время от времени упускает из вида различие между этикой благородного образа мыслей и этикой ответственности за свои поступки. Среди пророчеств Христа о несчастьях, ожидающих заблуждающееся человечество, есть и такое: «Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо!» (Лк. 6:26). Бывший бундесканцлер Гельмут Шмидт однажды сказал: «Я питаю чрезвычайное недоверие к восторженным людям в политике. Чем больше восторга, тем меньше разума»[1293]. И «сами по себе справедливые идеи» требуют, по словам Канта, «разума и опыта», а также «ясности понятий»[1294]. Представляется, что наука о Достоевском должна была бы больше обращать внимание на эту «ясность». Тогда эта «безумная мешанина», как назвал роман «Идиот» Владимир Набоков[1295], возможно, выглядела бы более правдоподобной (хотя, конечно, в изящной словесности не все должно быть непременно правдоподобным).

* * *

Разумеется, после всего вышеизложенного необходимо сделать некоторые оговорки. Во-первых, здесь речь идет об эвристической системе, о проблемах, возможно, заслуживающих внимания, а не об априорно достоверных ответах. Во-вторых, нельзя руководствоваться только современными теоретическими конструктами (какими бы заслуживающими внимания они ни выглядели); гораздо важнее иметь в виду специфику проблемы в эпоху Гончарова и Достоевского: только это поможет правильно оценить и понять понятийную структуру их текстов. Оба они, и Гончаров, и Достоевский, жили не в сегодняшнем, а в тогдашнем мире понятий. В-третьих, планы повествования рассказчика и персонажа могут не иметь ничего общего с мнением автора. Писатель, подобный Достоевскому, с его калейдоскопом повествовательных планов и точек зрения, со своей стороны, занимается эвристической игрой, возможно, даже игрой в бисер. Эта относительность всегда должна быть в поле зрения, однако она не может быть исключительным основанием постановки вопросов. Герменевтика выше герметичности.

Список трудов профессора Петера Ханса Тиргена

Монографические публикации

1. Studien zu M.M. Cheraskovs Versepos «Rossijada». Materialien und Beobachtungen. PhD. 1969. Bonn, 1970. 364 S.

2. Wilhelm Heinrich Riehl in Rußland (1856–1886). Studien zur russischen Publizistik und Geistesgeschichte der zweiten Hälfte des 19. Jahrhunderts [Habilitationsschrift]. Gießen, 1978. (Bausteine zur Geschichte der Literatur bei den Slawen. Bd. 11). 331 S.

3. Turgenevs «Rudin» und Schillers «Philosophische Briefe» (Turgenev-Studien III). Gießen, 1980. (Vorträge und Abhandlungen zur Slavistik. Bd. 1). 66 S.

4. Iwan Turgenjew, Väter und Söhne. Stuttgart, 1989. (Reclam Universal-Bibliothek. Nr. 718). S. 247–318: Erläuterungen, Bibliographie, Zeittafel und Nachwort.

5. Lavreckij als «potenzierter Bauer». Zu Ideologie und Bildsprache in I. S. Turgenevs Roman «Das Adelsnest». München, 1989. (Vorträge und Abhandlungen zur Slavistik. Bd. 13). 40+50 S.

6. Deutsche Anstöße der frühen russischen Nihilismus-Diskussion des 19. Jahrhunderts, Paderborn 2008. (Nordrhein-Westfälische Akademie der Wissenschaften. Geisteswissenschaften, Vorträge. Bd. 419). 42 S.

7. Aufrechter Gang und liegendes Sein. Zu einem deutsch-russischen Kontrastbild. München, 2010. (Bayerische Akademie der Wissenschaften. Philos.-hist. Klasse, Sitzungsberichte Jg. 2010/Heft 3). 99 S.

Статьи

1. Wilhelm Heinrich Riehl in Rußland // Nachrichtenblatt für Mitglieder der Wilinaburgia. 46. Jg. Mai 1971. Nr. 126. S. 24–25.

2. Iwan Aksakow in München // Nachrichtenblatt für Mitglieder der Wilinaburgia. 46. Jg. Oktober 1971. Nr. 127. S. 43–45.

3. Bemerkungen zur Versepik M.M. Cheraskovs // ZfslPh. 36. 1972. S. 296–317.

4. Die Schildbeschreibung in Cheraskovs «Rossijada». Bemerkungen zu Geschichte und Form einer epischen Ekphrase // Arcadia. 7. 1972. S. 200–215.

5. Der Triumph der Venus. Zu Rezeption und Funktion eines literarischen Motivs in der russischen Literatur des 18. Jahrhunderts // Slavistische Studien zum VII. Internationalen Slavistenkongreß in Warschau 1973. München, 1973. S. 484–496.

6. Der «proömiale Eingang» von Radiščevs «Reise» // ZfslPh. 37. 1973. S. 101–116.

7. Lomonosovs «podvodnoe carstvo» – Eine Streitfrage (Zu «Petr Velikij» I, 183–220) // ZfslPh. 38. 1975. S. 120–127.

8. «Tauwetter» – Zur politisch-literarischen Sprache Rußlands // ZfslPh. 40. 1978. S. 129–133.

9. Aliis in Serviendo Consumor – Emblematische Symbolik und Bildsprache in I. S. Turgenevs «Rudin» (Turgenev-Studien I) // Slavistische Studien zum VIII. Internationalen Slavistenkongreß in Zagreb und Ljubljana 1978. Köln, 1978. S. 509–520.

10. Roman und Drama. Theorie und Praxis am Beispiel von Turgenevs frühen Romanen (Turgenev-Studien II) // Studien zu Literatur und Aufklärung in Osteuropa. Gießen, 1978. (Bausteine zur Geschichte der Literatur bei den Slawen. Bd. 13). S. 337–356.

11. Translationsdenken und Imitationsformeln. Zum Selbstverständnis der russischen Literatur des XVIII. und XIX. Jahrhunderts // Arcadia. Zeitschrift für Vergleichende Literaturwissenschaft. 1978. Nr. 13. S. 24–39.

12. Rudin als Pilgrim. Zu einem unbeachteten Schiller-Motiv Turgenevs (Turgenev-Studien IV) // Festschrift für Wilhelm Lettenbauer zum 75. Geburtstag; Freiburg, 1982. S. 247–262.

13. A.P. Čechovs «Tolstyj i tonkij». Aspekte einer Interpretation // Hamburger Beiträge für Russischlehrer. 27. 1982. S. 175–190.

14. Iwan Turgenjews Novelle «Faust» // Faust-Rezeption in Rußland und in der Sowjetunion. Fünfzehn Aufsätze mit einer Einführung / Hg. G. Mahal. Faust-Museum Knittlingen. Sonderausstellung, 1983. S. 65–69.

15. Turgenevs «Dym»: Titel und Thema (Turgenev-Studien V) // Studien zu Literatur und Kultur in Osteuropa. Bonner Beiträge zum IX. Internationalen Slawistenkongreß in Kiev. Köln; Wien, 1983. (Bausteine zur Geschichte der Literatur bei den Slawen. Bd. 18). S. 277–311.

16. B. Stankovićs «Nečista krv» als Roman des Fin de siècle // ZfslPh. 44. 1984. S. 116–143.

17. K.D. Bal’mont: Dandy – Dilettant – «Erfinder» // Byzantine Studies / Études Byzantines. 1981, 1984–1985. V. 8, 11–12. P. 387–394.

18. Ein Gutachten des Weilburger Gymnasialdirektors H.L. Schmitt zur russischen Schulreform der 1860er Jahre // 300 Jahre Bibliothek des Gymnasiums zu Weilburg 1685–1985. Weilburg, 1985. S. 200–206.

19. Fürstin und Braut. Zu A.P. Čechovs Erzählung «Knjaginja» // Festschrift für H. Bräuer zum 65. Geburtstag / Hg. R. Olesch, H. Rothe. Köln; Wien, 1986. (Slavistische Forschungen. Bd. 53). S. 585–608.

20. Aspekte der Schiller-Rezeption Turgenevs am Beispiel von «Rudin» // ZfSl. 31. 1986. S. 190–204.

21. Wilhelm Heinrich Riehl 1823–1897 // Limburg-Weilburg. Beiträge zur Geschichte des Kreises. Limburg/Lahn, 1986. S. 563–564.

22. I. Turgenjew «Ein Monat auf dem Lande» // Das russische Drama / Hg. B. Zelinsky. Düsseldorf, 1986. S. 88–102, 373–377.

23. Probleme der russischen Schopenhauer-Rezeption // Göttingische Gelehrte Anzeigen. 238. 1986. S. 240–266.

24. Grundsätzliche Bemerkungen zur Slawistik im allgemeinen und zur Basler Slawistik im besonderen // Uni Nova. Mitteilungen aus der Universität Basel. 45. Januar 1987. S. 11–13.

25. Turgenjews Romane. Nachwort // Iwan S. Turgenjew. Romane. Winkler Weltliteratur, Dünndruckausgabe, 5., erweiterte Aufl. München, 1987. S. 673–692.

26. Leit- oder Leidfigur? Zu Gontscharows Roman «Oblomow» // Literatur und Kunst. NZZ vom 31.10.1987. Nr. 253. S. 67.

27. Das (denkende) Schilfrohr. Marginalien zu einem Motiv der russischen Literatur // Festschrift für Rudolf Bächtold zum 70. Geburtstag / Hg. P. Thiergen. München, 1987. (Vorträge und Abhandlungen zur Slavistik. Bd. 9). S. 99–107.

28. «Umwertung» eines Verfemten. Schopenhauer in der Sowjetunion // Literatur und Kunst. NZZ vom 19.02.1988. Fernausgabe. Nr. 40. S. 38.

29. Gogol’s «Mantel» und die Bergpredigt // Gattungen in den slavischen Literaturen. Festschrift für Alfred Rammelmeyer / Hg. H.B. Harder, H. Rothe. Köln; Wien, 1988. S. 393–412.

30. Gogols «Mantel» als narrative Theologie // Literatur und Kunst. NZZ vom 27.01.1989. Fernausgabe. Nr. 21. S. 39.

31. Gogol’s «Mantel» und die Bergpredigt // Russian Language Journal. 43. 1989. S. 125–143.

32. Schopenhauer in Rußland. Zum 200. Geburtstag des Philosophen // Slavistische Studien zum X. Internationalen Slavistenkongreß in Sofia 1988 / Hg. R. Olesch, H. Rothe. Köln; Wien, 1988. S. 581–591.

33. Nachwort // Iwan S. Turgenjew. Rudin, Ein Adelsnest, Väter und Söhne. München, 1989. S. 499–516.

34. Nachwort // Edition der Wissenschaftlichen Buchgesellschaft. Darmstadt, 1989. S. 499–516.

35. Nachwort // Iwan A. Gontscharow. Eine alltägliche Geschichte. Roman. München, 1989. S. 391–406.

36. Oblomov als Bruchstück-Mensch. Präliminarien zum Problem «Gončarov und Schiller» // I.A. Gončarov. Beiträge zu Werk und Wirkung / Hg. P. Thiergen. Köln; Wien, 1989. (Bausteine zur Geschichte der Literatur bei den Slawen. Bd. 33). S. 163–191.

37. Обломов как человек-обломок (К постановке проблемы «Гончаров и Шиллер») // Русская Литература. 1990. № 3. С. 18–33.

38. Autoren- und Werkartikel in Harenbergs Lexikon der Weltliteratur. Bde. I–V. Dortmund, 1989.

39. Oblomowerei, Perestrojka und Franz Xaver Kroetz // Zielsprache Russisch. 11. 1990. S. 1–6.

40. Nachwort // Alexej F. Pisemski. Im Strudel. Roman. Zürich: Manesse Verlag, 1990. S. 733–751.

41. Zu Čechovs Personalunion von Dichter, Arzt und Psychologe (Am Beispiel von «Knjaginja») // Anton P. Čechov. Werk und Wirkung. Teil I / Hg. R.D. Kluge. Wiesbaden, 1990. S. 324–341.

42. Wilhelm Heinrich Riehl in Geschichte und Gegenwart // 450 Jahre Gymnasium Philippinum Weilburg 1540–1990 / Hg. Gymnasialschulverein Weilburg. Weilburg; Lahn, 1990. S. 33–40.

43. Oblomovs Schlafrock // Festschrift für Erwin Wedel zum 65. Geburtstag. München, 1991. S. 465–477.

44. Zum Eingangskapitel von M. Selimovićs «Derviš i smrt» // Studia phraseologica et alia. Festschrift für Josip Matešić zum 65. Geburtstag. München, 1992. S. 497–510.

45. Akzeleration und Stagnation. Russische Selbstdiagnosen zur historischen Entwicklung // Blätter um die Freudenberger Begegnung. Bd. IV. Wiesbaden, 1992. S. 235–238.

46. Теперь или никогда [О конференции, посвященной столетию со дня смерти И.А. Гончарова в Бамберге, 1991] // Москва. 1992. № 11–12. С. 169–170.

47. Beiträge zum Lexikon der Weltliteratur. Bd. II: Hauptwerke der Weltliteratur, 3., neubearb. Aufl. / Hg. G. v. Wilpert. Stuttgart, 1993 (zu Gončarov).

48. Nachwort // Iwan A. Gontscharow. Eine alltägliche Geschichte. Roman. München, 1993. (dtv klassik). S. 391–406 [vgl. Nr. 35].

49. Zum Problem des Nihilismus in I. S. Turgenevs Roman «Väter und Söhne» (Turgenev-Studien VII) // Die Welt der Slaven. 38/2. 1993. S. 343–359.

50. К проблеме нигилизма в романе И.С. Тургенева «Отцы и дети» // Русская литература. 1993. № 1. С. 37–47.

51. Републикация: К проблеме нигилизма в романе И.С. Тургенева «Отцы и дети» // Кентавр перед сфинксом. Германо-российские диалоги / сост. и ред. К. Кантор. М.: Горбачев-фонд, 1995. С. 257–268.

52. Шопенгауэр в России (Постановка проблемы) // Общественная мысль. Исследования и публикации. Вып. III. М.: Российская академия наук, 1993. С. 64–76.

53. Der aufrechte Gang. Zu Aktualität und Vorgeschichte eines Topos // Germanica Wratislaviensia. XCIX. 1993. (Festschrift für G. Koziełek). S. 13–25.

54. Jean Paul als Quelle des frühen russischen Nihilismus-Begriffs // Res Slavica. Festschrift für Hans Rothe zum 65. Geburtstag / Hg. P. Thiergen, L. Udolph. Paderborn, 1994. S. 295–317.

55. Vorwort // Ivan A. Gončarov. Leben, Werk und Wirkung. Beiträge der I. Internationalen Gončarov-Konferenz / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 1994. S. IX–XX.

56. Eröffnung // Ivo Andrić 1892–1992. Beiträge des Zentenarsymposions an der Otto-Friedrich-Universität Bamberg / Hg. P. Thiergen. München, 1995. (Vorträge u. Abhandlungen zur Slavistik. Bd. 25). S. 5–7.

57. Ivo Andrićs Roman «Gospođica»: Psychologie, Symbolik, Textvergleich // Ivo Andrić 1892–1992. Beiträge des Zentenarsymposions an der Otto-Friedrich-Universität Bamberg / Hg. P. Thiergen. München, 1995. (Vorträge u. Abhandlungen zur Slavistik. Bd. 25). S. 131–155.

58. Der Text als Textur. Die Schlüsselwörter «sila», «lomat’» und «zagadka» in «Otcy i deti» (Turgenev-Studien VIII) // Ivan S. Turgenev. Leben, Werk und Wirkung. Beiträge der Internationalen Fachkonferenz aus Anlaß des 175. Geburtstages an der Otto-Friedrich-Universität Bamberg, 15–18 September 1993 / Hg. P. Thiergen. München, 1995. (Vorträge u. Abhandlungen zur Slavistik. Bd. 27). S. 167–180.

59. Заметки о раннем русском понятии «нигилизм» // Россия-Запад-Восток. Встречные течения. К 100-летию со дня рождения академика М.П. Алексеева. СПб.: Российская академия наук, 1996. С. 396–402.

60. Damen mit Hündchen. Gibt es eine «ikonographische Lesart» zu Čechovs «Dama s sobačkoj»? // Literatur und Kunst. Festgabe für Gerhard Schaumann zum 70. Geburtstag / Hg. U. Steltner. Jena, 1997. S.121–129.

61. Elemente der Gallomanie und des Melodramatischen in I.S. Turgenevs «Adelsnest». Ein Streiflicht // ZfSl. 42. 1997. S. 422–430.

62. Халат Обломова // Ars Philologiae. Профессору А.Б. Муратову ко дню шестидесятилетия / под ред. П.Е. Бухаркина. СПб., 1997. С. 134–146.

63. Zum Begriff «Gleichgültigkeit» bei A. P. Čechov // Anton P. Čechov – Philosophische und religiöse Dimensionen im Leben und im Werk. Vorträge des Zweiten Internationalen Čechov-Symposiums Badenweiler, 20–24.10.1994 / Hg. V.B. Kataev, R.D. Kluge, R. Nohejl. München, 1997. (Die Welt der Slaven. Sammelbände – Sborniki. Bd. 1). S. 19–28.

64. «Homo sum» – «Europaeus sum» – «Slavus sum». Zu einer Kulturkontroverse zwischen Aufklärung, Eurozentrismus und Slavophilie in Rußland und der Westslavia // ZfslPh. 57. 1998. S. 50–80.

65. Замечания о восприятии Гончарова в немецкоязычных странах // И.А. Гончаров: Материалы юбилейной Гончаровской конференции 1987 года. Ульяновск, 1998. С. 44–55.

66. Краткий обзор элементов галломании и мелодраматизма в романе И.С. Тургенева «Дворянское гнездо» // Dolce Filologia. Irodalomtörténeti, kultúratörténeti és nyelvészeti tanulmányok. (Festschrift für Zsuzsa Zöldhelyi-Deak zum 70. Geburtstag) / Hg. Z. Hetényi. Budapest, 1998. S. 128–141.

67. О рецепции Гончарова в немецкоязычных странах // Русская литература. 1998. № 2. С. 113–119.

68. Die «gleichgültige Natur». Zu einem Topos in deutscher und russischer Literatur // Die Wirklichkeit der Kunst und das Abenteuer der Interpretation. Festschrift für Horst-Jürgen Gerigk / Hg. K. Manger. Heidelberg, 1999. S. 315–334.

69. Viktor Hehns «De moribus Ruthenorum». Zu Einordnung, Struktur und Wirkung einer xenophoben Schrift // Balten – Slaven – Deutsche: Aspekte und Perspektiven kultureller Kontakte. Festschrift für Friedrich Scholz zum 70. Geburtstag / Hg. U. Obst, G. Ressel. Münster, 1999. S. 309–335.

70. «Die Zukunft des großen Slavenreiches»: Wilhelm Heinrich Riehl über Rußland und die Slawen // Russen und Rußland aus deutscher Sicht. 19./20. Jahrhundert: Von der Bismarckzeit bis zum Ersten Weltkrieg. (West-Östliche Spiegelungen / Hg. L. Kopelew, Reihe A. Bd. 4). München, 2000. S. 599–615.

71. Die Einsamkeit des Albatros. Zum «ornithologischen» Dichterbild des frühen Bal’mont vor dem Hintergrund Darwins und Nietzsches // Slavische Literaturen im Dialog. Festschrift für Reinhard Lauer zum 65. Geburtstag / Hg. U. Jekutsch, W. Kroll. Wiesbaden, 2000. S. 255–276.

72. «Verführerischer Trug»: Literarische Helden als Lektüre-Opfer bei Puschkin // Lyrik lesen! Eine Bamberger Anthologie. Wulf Segebrecht zum 65. Geburtstag / Hg. O. Jahraus, S. Neuhaus. Düsseldorf, 2000. S. 136–141.

73. Zwischen Agon und Agonie. Zu konfligierenden Tempovorstellungen im Rußland der Neuzeit (mit einem Blick auf die DDR) // ZfSlPh. 60. 2001. S. 255–282.

74. «Welch Schauspiel! Aber ach! ein Schauspiel nur!» Fußball und Theater // Slavica Litteraria. Festschrift für G. Giesemann zum 65. Geburtstag / Hg. U. Jekutsch, U. Steltner. Wiesbaden, 2002. (Opera Slavica/Neue Folge. Bd. 43). S. 187–197.

75. Do ponjattja «bajduzist’» u Čechova // Obrii kommunikacii ta interpretacii. Materialy VIII. Charkivs’kich mižnarodnych Skovorodynivš’kych čytan’. Charkiv, 2001. S. 210–223.

76. Nachruf: Rudolf Aitzetmüller (1923–2000) // Bayerische Akademie der Wissenschaften. Jahrbuch 2001. München, 2002. S. 298–301.

77. «Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit» (Bamberg, 19–22.09.2001). Konferenzbericht // ZfSl. 47. 2002. S. 104–105.

78. A.S. Puškins Gedicht «Brožu li ja vdol’ ulic šumnych» (Schlendre ich lärmende Straßen entlang). Eine Interpretation // Die russische Lyrik / Hg. B. Zelinsky. Köln; Weimar; Wien, 2002. (Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Neue Folge, Reihe A: Slavistische Forschungen. Bd. 40/1). S. 86–92, 421–423.

79. Zur Frage von Zentrenbildungen // Bulletin der Deutschen Slavistik. Nr. 8. 2002. S. 27–31.

80. Hans Rothe zum 75. Geburtstag // Scholae et symposium. Festschrift für Hans Rothe zum 75. Geburtstag / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2003. S. VII–XII.

81. «Weite russische Seele» oder «Geographie des Winkels»? Vorstellungen von Weite und Enge in Gončarovs «Oblomov» // Scholae et symposium. Festschrift für Hans Rothe zum 75. Geburtstag / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2003. S. 205–226.

82. Slavica non leguntur? // Europas Osten. Bamberger Perspektiven. Bamberg, 2003. (Uni.vers/Bamberger Universitätsmagazin. Heft 4). S. 12–13.

83. Imitation, Elaboration, Inspiration. Zum Problem der «literarischen Werkstatt» am Beispiel der russischen Literatur // Rusistika, Slavistika, Lingvistika. Festschrift für Werner Lehfeldt zum 60. Geburtstag / Hg. S. Kempgen, U. Schweier, T. Berger. München, 2003. S. 362–377.

84. Schopenhauer in Rußland. Grundzüge der Rezeption und Forschungsaufgaben // Schopenhauer-Jahrbuch. 85. 2004. S.131–166.

85. «Леди Макбет Мценского уезда» Н.С. Лескова и «злая воля» Шопенгауэра // Феномен русской классики. К шестидесятилетию профессора Томского ун-та А.С. Янушкевича. Томск, 2004. С. 249–268.

86. Geisteswissenschaften, Slavistik und DFG: Ein Leid-Artikel // Bulletin der Deutschen Slavistik. Nr. 10. 2004. S. 43–49.

87. Ivan Bunin: «La morte a Capri» // Capri – Mito e realtà nelle culture dell’Europa centrale e orientale / Hg. M. Böhmig. Napoli, 2005. P. 199–206.

88. Begriffsgeschichte: Traditionen, Probleme, Desiderat // Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit. Beiträge zu einem Forschungsdesiderat / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2006. (Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Neue Folge, Reihe A: Slavistische Forschungen. Bd. 50). S. XIII–XXIX.

89. Некролог: Edmund Heier (1926–2004) // Bulletin der Deutschen Slavistik. 2004. Nr. 10. S. 8.

90. Некролог: Vladimir A. Tunimanov (1937–2006) // Bulletin der Deutschen Slavistik. 2006. Nr. 12. S. 10.

91. Deutsche und Halbdeutsche bei Ivan Gončarov // Deutsche und Deutschland aus russischer Sicht. 19./20. Jahrhundert: Von den Reformen Alexanders II. bis zum Ersten Weltkrieg / Hg. D. Herrmann. München, 2006. (West-östliche Spiegelungen, Reihe B. Bd. 4). S. 350–365.

92. Čechov als Maskenbildner oder «Vieles lügen die Dichter» // Die Lust an der Maske. Festschrift für Bodo Zelinsky / Hg. B. Harreß, J. Herlth, A. Lauhus. Frankfurt/M., 2007. S. 125–141.

93. Ivan Turgenev: Dvorjanskoe gnezdo (Das Adelsnest) // Der russische Roman / Hg. B. Zelinsky. Köln; Weimar; Wien, 2007. (Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Neue Folge, Reihe A: Slavistische Forschungen. Bd. 40/2). S. 164–185, 507–510.

94. Russische Ansichten der Natur // Zwischen Ost und West. Aspekte des Kulturaustauschs in Europa […] / Hg. D. Haberland. Mainz, 2006. S. 129–146.

95. Probleme russischer Begriffsgeschichte. Eine Skizze // Studia Slavica (Academiae Scientiarum Hungaricae). Vol. 52. Festschrift für István Nyomárkay. Budapest, 2007. S. 403–412.

96. «Homo sum» – «Europaeus sum» – «Slavus sum». К вопросу о культурном споре между просветительством, евроцентризмом и славянофильством в России и западнославянских культурах // Евроазиатский межкультурный диалог: «Свое» и «чужое» в национальном самосознании культуры / под ред. О.Б. Лебедевой. Томск, 2007. С. 8–35.

97. «Maritima opportunitas» – Die Adria-Insel Hvar/Pharos als «kulturelles Zentrum» // Le capitali nei paesi dell’Europa centrale e orientale. Centri politici e laboratori culturali. A cura di Michaela Böhmig e Antonella D’Amelia. Napoli, 2007. P. 109–147.

98. «Широта и уз(к)ость в «Обломове» И.А. Гончарова // Лингвистическая полифония. Сборник в честь юбилея профессора Р.К. Потаповой / под ред. В.А. Виноградова. М., 2007. С. 970–979.

99. «Nunc tantum auditur». Nachbetrachtung zum Münchner Slavistentag // Bulletin der Deutschen Slavistik. Nr. 13. 2007. S. 79–81.

100. Literarische Arkadienbilder im Russland des 18. und 19. Jahrhunderts // Arkadien und Europa. Beiträge zur Tagung in Hundisburg vom 27. bis 29. April 2007 / Hg. B. Heinecke, H. Blanke. Haldensleben, 2007. S. 169–193.

101. Basler Impressionen // «Denn Ironie eröffnet Zauber…». Osteuropa-Studien für Andreas Guski / Hg. S. Dönninghaus, I. Karenovics, T. Simeunović. Basel, 2007. S. 95–103.

102. M.M. Cheraskovs Versepos «Rossijada» (1779): «Russische Aeneis» oder «pseudoklassischer Bastard»? // Dona sunt pulcherrima. Festschrift für Rudolf Rieks / Hg. K. Herrmann, K. Geus unter Mitarbeit v. U. Fehn, E. Porsch. Oberhaid, 2008. S. 419–433.

103. Leskovs «Ledi Makbet Mcenskogo uezda» und Schopenhauers «böser Wille» // Das Böse in der russischen Kultur / Hg. B. Zelinsky. Köln; Weimar; Wien, 2008. S. 119–132.

104. Hans Rothe epainetos. Zum 80. Geburtstag // Bulletin der Deutschen Slavistik. Nr. 14. 2008. S. 23–27.

105. Nachwort // Iwan S. Turgenjew. Väter und Söhne. Aus dem Russischen übersetzt von Annelore Nitschke. Düsseldorf, 2008. (Winkler Weltliteratur, Dünndruckausgabe). S. 288–305.

106. Et in Arcadia ego. Идиллия и смерть в русской литературе // Sub specie tolerantiae. Памяти В.А. Туниманова / под ред. А.Г. Гродецкой. СПб., 2008. С. 305–321.

107. Beiträge für die Neuausgabe von Kindlers Literaturlexikon. Stuttgart; Weimar, 2009.

108. Allianzdispositiv und Sexualitätsdispositiv. Kann man Turgenevs und Čechovs Dramen von Foucault her lesen? // Anton P. Čechov – der Dramatiker. Drittes internationales Čechov-Symposium Badenweiler im Oktober 2004 / Hg. R. Nohejl und H. Setzer. München; Berlin; Washington, 2012. S. 42–50.

109. Iwan Turgenjew: Mesjac v derevne (Ein Monat auf dem Lande) // Das russische Drama / Hg. B. Zelinsky unter Mitarbeit v. J. Herlth. Köln; Weimar; Wien, 2012. (Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Neue Folge, Reihe A: Slavistische Forschungen. Bd. 40/3). S. 188–204, 481–484.

110. «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» // Пушкин и время / под ред. О.Б. Лебедевой. Томск, 2011. С. 61–69.

111. Der Teufel als Regisseur. Die Welt als Marionettentheater bei Nikolaj Gogol’ // Schulbildung und ihre Weiterentwicklung. Gedenkband zum 100. Geburtstag von Alfred Rammelmeyer / Hg. G. Giesemann, H. Rothe. München; Berlin, 2010. S. 313–343.

112. Ibid: Göttliche, menschliche und teuflische Komödien. Europäische Welttheater-Entwürfe im 19. und 20. Jahrhundert / Hg. A. Gier. Bamberg, 2011. S. 37–69.

113. «Поэты много лгут»: Чехов, или Любовь к маске // Чехов и время / под ред. Е.Г. Новиковой. Томск, 2011. С. 7–27.

114. Rötscher – Katkov – Belinskij. Streiflicht zu einer «Translatio» // Schnittpunkt Slavistik. Ost und West im wissenschaftlichen Dialog. Festgabe für Helmut Keipert. Teil 2. Göttingen, 2012. S. 107–121.

115. «Moderne Themen» im «alten Oblomov» // Musenalmanach. В честь 80-летия Ростислава Юрьевича Данилевского / под ред. Г.А. Тиме. СПб.: РАН, 2013. С. 425–439.

116. «Pictoris nos ars delectat» (Vossius) oder «Der Dichter denkt in Bildern» // Artium Conjunctio. Aufsätze für Dieter Wuttke / Hg. P. Schöner, G. Hübner. Baden-Baden, 2013. (Saecula spiritalia, Zweiter Sonderband). S. 199–217.

117. Новые темы в старом «Обломове» // Гончаров и время / под ред. Е.Г. Новиковой. Томск, 2014. С. 20–36.

118. «Homo erectus» und «aufrechter Gang». Anatomische Orthostase und sittliche Haltung // Humanismus v rozmanitosti pohledů. Farrago festiva Iosepho Hejnic nonagenario oblata / Hg. A. Baďurová et al. Praha, 2014. S. 17–31.

119. «Freiheit statt Kommunismus». Meine Aufnahme ins Gymnasium Philippinum im Jahre 1953 // Spurensuche. 475 Jahre Gymnasium Philippinum Weilburg 1540–2015 / Hg. GPW mit Unterstützung der «Wilinaburgia e. V. Weilburg, 2015. S. 197–200.

120. История русских понятий: к постановке проблемы // Имагология и компаративистика. 2015. № 1 (3). C. 61–80.

121. Образы Аркадии в русской литературе XVIII–XIX вв. // Имагология и компаративистика. 2015. № 2 (4). C. 69–110.

122. Tödliches Capri-Syndrom. Einführende Interpretation zu I.A. Bunins «Gospodin iz San-Francisko» // Ivan A. Bunins «Gospodin iz San-Francisko». Text – Kontext – Interpretation (1915–2015) / Hg. M. Böhmig, P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2016. (Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Neue Folge, Reihe A: Slavistische Forschungen. Bd. 84). S. 11–39.

123. «Einführendes Geleitwort» // Briefe an Anatolij F. Koni und andere Materialien. Ausgewählt, übersetzt und kommentiert von Vera Bischitzky. Köln; Weimar; Wien, 2016. (Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Neue Folge, Reihe B: Editionen. Bd. 29). S. 7–16.

124. Oblomovka als Anti-Ithaka. Zur Frage des «odysseeischen Menschen» bei Gončarov // Ivan A. Gončarov. Neue Beiträge zu Werk und Wirkung / Hg. A. Hultsch. Köln; Weimar; Wien, 2016. (Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Neue Folge, Reihe A: Slavistische Forschungen. Bd. 85). S. 11–44.

125. «Wir sollten russische Europäer werden». Der Russe Turgenev im Horizont Europas // Turgenjew – Der russische Europäer. Fünf Vorträge der Turgenjew-Konferenz 2016 in Baden-Baden / Hg. H.J. Gerigk. Heidelberg, 2017. S. 13–32.

126. In memoriam Aleksandr Sergeevič Januškevič (1944–2016). Некролог // Bulletin der Deutschen Slavistik. 2017. Jg. 23. S. 24–25.

127. «Slova, vsë slova! del ne bylo!». Zur Frage, ob das Wort eine Tat sei // Rifrazioni. Scritti in onore di Michaela Böhming. A cura di Enza Dammiano, Donatella Di Leo et al. Doria: Editrice La Mongolfiera, 2017. P. 327–344.

128. Pionierprojekte. Methodenfragen und konkrete Transferbeispiele: Deutschland – Russland – Europa // Transfer und Transformation. Theorie und Praxis deutsch-russischer Kulturtransferforschung /Hg. S. Erhardt et al. München, 2017. (Kulturtransfer und‚ Kulturelle Identität‘. Bd. 1). S. 21–40.

129. «Life is a tale / Told by an idiot». Zum Problem des «guten Herzens» bei Dostojewskij und Gontscharow // Jahrbuch der Deutschen Dostojewskij-Gesellschaft. 23. 2018. S. 14–32.

130. Iwan Bunin: Gospodin iz San-Francisko (Der Herr aus San Francisco) // Die russische Erzählung / Hg. B. Zelinsky. Köln; Weimar; Wien, 2018. (Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Neue Folge, Reihe A: Slavistische Forschungen. Bd. 40/4). S. 410–427, 734–739.

131. Geleitwort. Hans Rothe zum 90. Geburtstag // Schriftenverzeichnis Hans Rothe (1954–2016). Zusammengestellt und bearbeitet von Claudia Schnell. Köln; Weimar; Wien, 2018. (Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Neue Folge, Reihe C: Bibliographien. Bd. 5). S. VI–XII.

132. Обломовка как Анти-Итака: архетип Одиссея в творчестве И.А. Гончарова // Имагология и компаративистика. 2018. № 10. C. 27–73.

133. Translatio artium или чудо русской литературы. Часть 1 // Человек: Образ и сущность. Гуманитарные аспекты (в печати).

134. Provokation statt Abiturrede? Kompetenzen statt Bildung? // Mitteilungblatt der Wilinaburgia. Nr. 246 (März 2020). S. 17–21.

Рецензии

1. Vratović V. Horacije u dubrovačkom pjesništvu 18. i 19. stoljeća // Gymnasium. 1972. Nr. 79. S. 458–460.

2. Müntjes M. Beiträge zum Bild des Deutschen in der russischen Literatur von Katharina bis auf Alexander II. Meisenheim a. Glan, 1971 // Arcadia. 1973. Nr. 8. S. 222–228.

3. Engel-Braunschmidt A. Deutsche Dichter in Rußland im 19. Jahrhundert. München, 1973. (Forum Slavicum. Bd. 36) // Kritikon litterarum. 1974. Nr. 3. S. 165–168.

4. Dedecius K. Deutsche und Polen in ihren literarischen Wechselbeziehungen. Stuttgart, 1973. (Reclam Universal-Bibliothek. Nr. 9464/64a). – K. Dedecius. Polnische Lyrik der Gegenwart / Hg. u. übertragen von K. Dedecius. Stuttgart, 1973. (Reclam Universal-Bibliothek. Nr. 9482/83) // Arcadia. 1975. Nr. 10. S. 108–111.

5. Hoefert S. Russische Literatur in Deutschland. Texte zur Rezeption von den Achtziger Jahren bis zur Jahrhundertwende. Tübingen, 1974. (Deutsche Texte. Bd. 32) // Arcadia. 1976. Nr. 11. S. 212–215.

6. Бальмонт К.Д. Избранные стихотворения и поэмы. Auswahl, Vorwort und Kommentar von V. Markov. With an Introduction by R.L. Patterson. München, 1975. (Centrifuga. Bd. 24) // Kritikon litterarum. 1977. Nr. 6. S. 179–182.

7. Schreier H. Gogol’s religiöses Weltbild und sein literarisches Werk. Zur Antagonie zwischen Kunst und Tendenz. München, 1977. (Slavistische Beiträge. Bd. 115) // Kritikon litterarum. 1978. Nr. 7. S. 166–169.

8. Riehl W.H. Nassauische Chronik des Jahres 1848. Mit einem Nachwort u. Dokumentenanhang v. W. Schüler u. G. Müller-Schellenberg. Idstein, 1979 // Frankfurter Allgemeine Zeitung. November. Nr. 263 vom 10. 1979. S. 11.

9. Brang P. I.S. Turgenev. Sein Leben und sein Werk. Wiesbaden, 1977 // Kritikon litterarum. 1980. Nr. 9. S. 55–58.

10. Goethe und die Welt der Slawen. Vorträge der I. Internationalen Konferenz des «Slawenkomitees» im Goethe-Museum Düsseldorf 18.–22. September 1979 / Hg. H.B. Harder, H. Rothe. Gießen, 1981 // Arcadia. 1983. Nr. 18. S. 207–209.

11. Komparatistik – Theoretische Überlegungen und südosteuropäische Wechselseitigkeit. Festschrift für Zoran Konstantinović / Hg. F. Rinner, K. Zerinschek. Heidelberg, 1981 // Arcadia. 1983. Nr. 18. S. 320–321.

12. Baer J.T. Arthur Schopenhauer und die russische Literatur des späten 19. und frühen 20. Jahrhunderts. München, 1980. (Slavistische Beiträge. Bd. 140) // Kritikon litterarum. 1983. Nr. 12. S. 42–45.

13. Christoff P.K. An Introduction to Nineteenth-Century Russian Slavophilism. Vol. III: K.S. Aksakov. A Study in Ideas. Princeton; New Jersey, 1982 // Osteuropa. 1984. Nr. 34. H. 8. S. 625–626.

14. Glatz А. Analyse der Personendarstellung Boris Stankovićs. Frankfurt; Bern; New York, 1983. (Symbolae Slavicae. Bd. 18) // ZfslPh. 1987. Nr. 47. S. 218–220.

15. Erzählungen der russischen Romantik / Hg. M. Schneider. Stuttgart, 1990 // Mitteilungen der E.T.A. Hoffmann-Gesellschaft. 1990. Nr. 36. S. 85–87.

16. Heier E. Studies on Johann Caspar Lavater (1741–1801) in Russia. Bern, 1991. (Slavica Helvetica. Bd. 37) // ZfslPh. 1994. Nr. 54. S. 218–224.

17. Gerigk H.J. Turgenjew. Eine Einführung für den Leser von heute. Heidelberg, 2015 // Die Welt der Slaven. 2017. Nr. 62/1. S. 197–201.

Составление и научное редактирование

1. Rudolf Bächtold zum 70. Geburtstag / Hg. P. Thiergen. Gießen, 1987.

2. Hacker Paul: Studien zum Realismus I.S. Turgenevs / Hg. P. Thiergen. München, 1988.

3. I.A. Gončarov. Beiträge zu Werk und Wirkung / Hg. P. Thiergen. Köln; Wien, 1989.

4. Ivan A. Gončarov. Leben, Werk und Wirkung. Beiträge der I. Internationalen Gončarov-Konferenz, Bamberg, 8.–10. Oktober 1991 / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 1994.

5. Res Slavica. Festschrift für Hans Rothe zum 65. Geburtstag / Hg. P. Thiergen, L. Udolph. Paderborn, 1994.

6. Ivan S. Turgenev. Leben, Werk und Wirkung. Beiträge der Internationalen Fachkonferenz aus Anlaß des 175. Geburtstages, Bamberg, 15.–18. September 1993 / Hg. P. Thiergen. München, 1995.

7. Ivo Andrić 1892–1992. Beiträge des Zentenarsymposions an der Otto-Friedrich-Universität Bamberg im Oktober 1992 / Hg. P. Thiergen. München, 1995.

8. Polen unter Nachbarn. Polonistische und komparatistische Beiträge zu Literatur und Sprache. XII. Internationaler Slavistenkongress in Krakau 1998 / Hg. H. Rothe, P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 1998.

9. Scholae et symposium. Festschrift für Hans Rothe zum 75. Geburtstag / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2003. (Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Neue Folge, Reihe A: Slavistische Forschungen. Bd. 44).

10. Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit. Beiträge zu einem Forschungsdesiderat / Hg. P. Thiergen unter Mitarbeit v. M. Munk. Köln; Weimar; Wien, 2006. (Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Neue Folge, Reihe A: Slavistische Forschungen. Bd. 50).

11. Ivan A. Bunins «Gospodin iz San-Francisko». Text – Kontext – Interpretation (1915–2015) / Hg. M. Böhming, P. Thiergen unter Mitarbeit von A.M. Meyer. Köln; Weimar; Wien, 2016. (Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Neue Folge, Reihe A: Slavistische Forschungen. Bd. 84).

12. Schriftenverzeichnis Hans Rothe. Zusammengestellt und bearbeitet von Claudia Schnell / Hg. P. Thiergen. Wien; Köln; Weimar: Böhlau Verlag, 2019.

Участие в редколлегиях периодических изданий

1. Vorträge und Abhandlungen zur Slavistik. Bde. 1–50. (Bd. 1–8. Schmitz Verlag/Gießen; Bde. 9–50. Verlag Otto Sagner/München). 1980 ff.

2. Bausteine zur Slavischen Philologie und Kulturgeschichte. (Reihe A: Slavistische Forschungen, Reihe B: Editionen, Reihe C: Bibliographien). Mitherausgeber seit 1997. Böhlau Verlag. Köln; Weimar; Wien.

Примечания

1

Thiergen P. Studien zu M.M. Cheraskovs Versepos «Rossiada»: Materialien und Beobachtungen. Bonn, 1970. 364 S.

2

Zeitschrift fűr Slavische Philologie (далее – ZfslPh). 1973. Bd. 37. S. 101–116.

3

ZfslPh. 1975. Bd. 38. S. 120–127.

4

Slavistische Studien zum VII. Internationalen Slavistenkongress in Warschau 1973. Műnchen, 1973. S. 484–496.

5

Die russische Lyrik. Herausgegeben von Bodo Zelinsky… Köln; Weimar; Wien, 2000. S. 86–92, 421–423.

6

Gattungen in den slavischen Literaturen: Festschrift fűr Alfred Rammelmeyer… Köln; Wien, 1988. S. 393–412.

7

См.: Göttliche, menschliche und teuflische Komödien. Europäische Welttheater-Entwürfe im 19. und 20. Jahrhundert / Hg. A. Gier // Romanische Literaturen und Kulturen. Bd. 3. University of Bamberg Press, 2011. S. 37–69.

8

Thiergen P. Aufrechter Gang und liegendes Sein. Zu einem deutsch-russischen Kontrastbild. München Verlag der Bayerischen Akademie der Wissenschaften. 2010. 99 S.

9

См.: Hamburger Beiträge für Russischlehrer 27. 1982. S. 175–190; Festschrift für H. Bräuer zum 65. Geburtstag… Köln; Wien, 1986. S. 585–608.

10

Byzantine Studies / Études Byzantines. 1981, 1984–1985. Vol. 8, 11–12. P. 387–394.

11

Schriftenverzeichnis Prof. Thiergen. [Электронный ресурс]. URL: http://www.thiergen.de/index.php5?titel=Schriftenverzeichnis&num=1.

12

ZfslPh. 1998. Bd. 57. S. 50–80.

13

См., например: Thiergen P. Die «gleichgültige Natur». Zu einem Topos in deutscher ünd russischer Literatur // Die Wirklichkeit der Kunst und das Abenteuer der Interpretation. Festschrift für Horst Jürgen Gerigk / Hg. K. Manger. Universitätsverlag C. Winter Heidelberg, 1999; Thiergen P. Arkadien und Europa. Beiträge zur Tagung in Hundisburg vom 27. bis 29. April 2007 / Hg. B. Heinecke, H. Blanke.

14

ZfslPh. 2002. Bd. 47. S. 104–105.

15

Гегель Г.В.Ф. Система наук. Часть первая: Феноменология духа / пер. Г. Шпета. СПб., 1999. С. 28.

16

Михайлов А.В. Из истории «нигилизма» // Михайлов А.В. Обратный перевод. М., 2000. С. 537.

17

Русская литература. 1993. № 1. С. 45. См. также статью «К проблеме нигилизма в романе И.С. Тургенева “Отцы и дети”» в наст. изд.

18

Русская литература. 1993. № 1. С. 46–47.

19

Русская литература. 1993. № 1. С. 45.

20

Михайлов А.В. Указ. соч. С. 610. (Курсив автора. – П. Т.)

21

Res Slavica. Festschrift für Hans Rothe zum 65. Geburtstag / Hg. P. Thiergen, L. Udolph. Paderborn, 1994. S. 295–317. Ср.: Тирген П. Заметки о раннем русском понятии «нигилизм» // Россия – Запад – Восток: Встречные течения. К 100-летию со дня рождения акад. М.П. Алексеева. СПб., 1996. С. 396–402.

22

Михайлов А.В. Указ. соч. С. 558.

23

Thiergen P. Wilhelm Heinrich Riehl in Rußland (1856–1886) // Studien zur russischen Publizistik und Geisesgeschichte der zweiten Hälfte des 19. Jahrhunderts. Giessen, 1978. 331 S.

24

Дружинин А.В. «Обломов». Роман И.А. Гончарова. Два тома. СПб., 1859 // Дружинин А.В. Прекрасное и вечное. М., 1988. С. 458. Впервые опубликовано: Библиотека для чтения. 1859. № 12. Отд. IV. С. 1–25.

25

В предисловии к книге «Сюжеты русской литературы» С.Г. Бочаров писал: «Литературоведение – это тоже литература, и филолог – это писатель, он не только имеет дело с исследуемым словом другого писателя, он работает с собственным словом сам, без чего ему не откроется и исследуемое слово». И далее: «Филологическая работа – продолжение самой литературы, необходимое этой последней для самопонимания». Бочаров С.Г. Сюжеты русской литературы. М.: Языки русской культуры, 1999. С. 12.

26

Тирген П. «Поэты много лгут»: Чехов, или Любовь к маске; см. в наст. изд.

27

Идиома, обозначающая агента секретной службы, действующего посредством установления интимных отношений: Ромео для женщин, Джульетта для мужчин. – Здесь и далее в данной статье примеч. пер.

28

Термин эпохи ГДР, обозначающий работника, направляемого в заграничную командировку.

29

Deutschen Forschungsgemein-schaft (DFG) – Немецкое научно-исследовательское общество.

30

Deutschen Akademischen Austausch-dienstes (DAAD) – Германская служба академических обменов.

31

Locus horribilis (locus terribilis, locus horridus, ужасное место) – литературный топос, зачастую подземный или населенный чудовищами, антитеза locus amoenus (идиллический топос).

32

Букв.: удивление. Термин восходит к преданию, гласящему, что Пифагор, которому задали вопрос о том, к какому выводу он пришел в результате своих размышлений, ответил: «Mēdén thaumazein» («Ничему не удивляться»).

33

Пайдейя – категория древнегреческой философии, соответствующая современному понятию «образование», определенная модель воспитания; составная часть слов «энциклопедия», «педагогика» и т. д. Развивается в сочинениях Платона и Аристотеля.

34

«Я больше не читаю – я перечитываю» (фр.).

35

Предвосхищение оснований (лат.) – логическая ошибка, заключающаяся в том, что в качестве аргументов используются недоказанные, как правило, произвольно взятые положения.

36

Стратегия перевода латинских и греческих выражений в наст. изд. определяется степенью их общепринятости в русской профессиональной среде: например, выражения a priori или terra incognita являются общепринятыми и перевода не требует, тогда как locus amoenus (идиллический топос) или naturalia non turpia (что естественно, то не безобразно) таковыми не являются.

37

В оригинале – латинская транслитерация русского слова: «Apparatschik». Этот неологизм-русизм немецкого языка официально включен в новое издание Duden-Lexikon.

38

В оригинале – Turnschuhen, T-Shirt und Twitteraccount: ТТТ.

39

Перефразированная Сенекой цитата из послания Горация: «Только ведь небо меняет, не душу – кто за море едет».

40

Воронков А.И., Поняева Л.П., Попова Л.М. Латинское наследие в русском языке. Словарь-справочник. М., 2002. См. также изданный в 2007 г. новый этимологический словарь РАН: Аникин А.Е. Русский этимологический словарь. Вып 1. М., 2007. Ср. соответствующее издание для немецкоязычной среды: Wolff F., Wittstock O. Latein und Griechisch im deutschen Wortschatz. Lehn- und Fremdwörter. 6., neubearb. Aufl. Wiesbaden, 1999. См. также: Многоязычный словарь латинских выражений / под ред. Д. Пуччо. М.; Рим, 2014.

41

Здесь: производное от «Индекса запрещенных книг» (лат. Index Librorum Prohibitorum) – список публикаций, которые были запрещены к чтению римско-католической церковью под угрозой отлучения. Некоторые издания «Индекса» содержали также указания Церкви по поводу чтения, продажи и цензуры книг. Официальной целью составления «Индекса» было ограждение веры и нравственности от богословских ошибок и посягательств на христианские догматы. – Примеч. пер.

42

Фролов Е.Д. Русская наука об античности. СПб., 1999. О восприятии античности в России см. также: Античное наследие в культуре России / под ред. Г.С. Кнабе. М., 1996; Кнабе Г.С. Русская античность. М., 1999; Wes M.A. Classics in Russia 1700–1855. Leiden; New York; Köln, 1992; Okenfuss M.J. The Rise and Fall of Latin Humanism in Early-Modern Russia. Leiden; New York; Köln, 1995.

43

См. об этом: Thiergen P. Translationsdenken und Imitationsformeln. Zum Selbstverständnis der russischen Literatur des XVIII. und XIX. Jahrhunderts // Arcadia. Zeitschrift für Vergleichende. Literaturwissenschaft. 1978. Nr. 13. S. 24–39. См. также: Thiergen P. Die Schildbeschreibung in Cheraskovs «Rossijada» // Arcadia. Zs. f. vergl. Literaturwiss. 1972. Nr. 7. S. 200–215; Thiergen P. Imitation, Elaboration, Inspiration. Zum Problem der «literarischen Werkstatt» am Beispiel der russischen Literatur // Rusistika, Slavistika, Lingvistika. FS für Werner Lehfeldt / Hg. S. Kempgen et al. München, 2003. S. 362–377.

44

Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit. Beiträge zu einem Forschungsdesiderat / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2006. S. XX и след.

45

Пушкин A.C. Полн. собр. соч.: в 16 т. М.; Л.: Изд. АН СССР, 1937–1949. Т. XI. C. 89 («О журнальной критике»); с. 21 («О причинах, замедливших ход нашей словесности»).

46

Сумароков А.П. Стихотворения. Л., 1935. С. 377. См. также: Der russische Roman / Hg. B. Zelinsky. Köln; Weimar; Wien, 2007. S. 1.

47

Овидий Назон Публий. Метаморфозы / пер. с лат. С.В. Шервинского. М.: Художественная литература, 1977. С. 31. Ср.:

In nova fert animus mutatas dicere formas

corpora; di, coeptis (nam vos mutastis et illas)

adspirate meis primaque ab origine mundi

ad mea perpetuum deducite tempora carmen!

[Ныне хочу рассказать про тела, превращенные в формы

Новые. Боги, – ведь вы превращения эти вершили, –

Дайте ж замыслу ход и мою от начала вселенной

До наступивших времен непрерывную песнь доведите].

Курсив в цитате мой. – Примеч. пер.

48

Burgi R. A History of the Russian Hexameter. Hamden; Connecticut, 1954. P. 41.

49

Thiergen P. Studien zu M.M. Cheraskovs Versepos «Rossijada». Bonn, 1970. S. 42–56.

50

Херасков М.М. Избранные произведения. Л., 1961. С. 173 и след. О важности метафоры «сын Отечества» для русской словесной культуры см.: Schierle I. «Syn otečestva»: Der wahre Patriot // Russische Begriffsgeschichte… S. 347–367.

51

Букв.: «рассказываю рассказанное», т. е. «передаю, что слышал». Латинский топос, обозначающий принцип исторического повествования, сформулированный греческим историком Геродотом («История», VII, 152): «Я обязан рассказать рассказанное, но верить всегда этому я не обязан; пусть это слово мое имеется в виду во всем, что я рассказываю». – Примеч. пер.

52

См. об этом: Thiergen P. Studien zu M.M. Cheraskovs… S. 28.

53

От греч. makarismós, макарисмóс – восхваление (как стилистический прием). – Примеч. пер.

54

От греч. teichoscopía, тейхоскопбия – букв.: «смотрение со стены»; традиционное обозначение содержания III песни «Илиады». – Примеч. пер.

55

«Ab Urbe condita» (от устойчивого лат. выражения «Anno Urbis conditae» – «год основания города», Тит Ливий) – «от основания города (Рима)». Тип летосчисления, использовавшийся для обозначения года некоторыми римскими историками. – Примеч. пер.

56

Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида / пер. С. Ошерова; под ред. Ф.А. Петровского. М.; Художественная литература, 1979. Кн. VI. С. 263. Ст. 851–853. Ср.:

tu regere imperio populos, Romane, memento

(hae tibi erunt artes) pacique imponere morem,

parcere subiectis et debellare superbos.

Virgil. T. I. Eclogues. Georgics. Aeneid I–VI. Loeb Classical Library, 1938.

57

«Славянское не читают» или «славянское не стоит прочтения» – долгое время это латинское выражение определяло отношение германистики и широких научных кругов Германии к европейскому Востоку, его славянским странам, языкам и истории. – Примеч. пер.

58

Отрадное исключение из этого правила составила недавно появившаяся работа Иоахима Кляйна: Klein J. Russische Literatur im 18. Jahrhundert. Köln; Weimar; Wien, 2008. S. 158–164. В частности, Кляйн справедливо указывает на явный недостаток изданий поэмы Хераскова и посвященных ей исследований.

59

Херасков М.М. Поэт. Ст. 126. Цит. по: Вендитти М., Шруба М. «Ars poetica» М.М. Хераскова // Russian Literature LXXV. 2014. I/II/III/IV. С. 557. [Электронный ресурс]. URL: http://www.academia.edu/11825176/_Ars_poetica_М.М._Хераскова.

60

Rothe H. Russ. vkus «Geschmack» // Romanica Europaea et Americana. FS für Harri Meier / Hg. H.D. Bork et al. Bonn, 1980. S. 493–504.

61

См. об этом подробно: Thiergen P. Studien zu M.M. Cheraskovs… S. 260–338.

62

Kant I. Werke in zehn Bänden / Hg. W. Weischedel. Darmstadt, 1968. Bd. 8. S. 302 и след. Рус. пер. цит. по: Кант И. Критика способности суждения / вступ. ст. А. Гулыги. М., 1994. Кн. первая: Аналитика прекрасного. § 14.

63

Thiergen P. Studien zu M.M. Cheraskovs… S. 321 и след.

64

Ср.: «Puschkin, der slawische Lateiner, war volksecht und europäisch wie Goethe, wie Mozart» («Пушкин, славянский латинянин, был таким же подлинно народным и европейским, как Гёте, как Моцарт»). Mann T. Zum 100. Todestag Puschkins, 1937.

65

Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. С. 449. «Энеида». Песнь I. Ст. 462–463.

66

Очень распространенное в Германии выражение, которое восходит к немецкому переводу одной из речей М.С. Горбачева («К 40-летию основания ГДР» от 7 октября 1989 г.). В немецком употреблении оно несколько изменило свое значение: имеющееся в виду в первой части фразы действие влечет за собой возмездие в качестве своего негативного результата. – Примеч. пер.

67

Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 10 т. М.; Л., 1962–1965. Т. 7. С. 110.

68

Друзья Пушкина. Переписка. Воспоминания. Дневники: в 2 т. / под ред. В.В. Кунина. М., 1984. Т. 1. С. 505 (Письмо П.Я. Чаадаева Пушкину от 18 сентября 1831 г.).

69

Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 10. С. 86 и след., 199, 203 и след.; 672, 692 (комм.).

70

Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 10. С. 250.

71

Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 10. С. 49 (Письмо к В.П. Горчакову, октябрь-ноябрь 1822 г.).

72

Пушкин А.С. Евгений Онегин. Гл. 7. Стр. 11.

73

Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 3. С. 127: «По капле, медленно, глотаю скуки яд». Стихотворение «Зима. Что делать нам в деревне?..» написано в ноябре 1829 г. См. также: Setschkareff V. Ueber die Langeweile bei Puschkin // Solange Dichter leben. Puschkin-Studien / Hg. A. Luther. Krefeld, 1949. S. 129–147.

74

Ср. стихотворения «Ангел», «Воспоминание», «Дар напрасный, дар случайный…», написанные в 1827–1828 гг.

75

Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 3. С. 197 («Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы», октябрь 1830 г.).

76

О дендизме Пушкина см.: Kissel W. Russischer Dandysmus der Puškin-Zeit (1801–1837). Bonn, 1991. S. 144 и след.

77

Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 10. С. 304 (Письмо П.А. Плетневу от 31 августа 1830 г.).

78

Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 10. С. 208, 280.

79

Пушкин А.С. Указ. соч. Т. 3. С. 155, 228.

80

См. датировку: Летопись жизни и творчества Александра Пушкина: в 4 т. М., 1999. Т. 3. С. 120–122. См. также: Благой Д.Д. Об одной необычной пушкинской датировке // Замысел, труд, воплощение… / под ред. В.И. Кулешова. М., 1977. С. 67 и след.

81

См. датировку: Летопись жизни и творчества Александра Пушкина: в 4 т. М., 1999. Т. 3. С. 66.

82

См. об этом: Trojansky E. Pessimismus und Nihilismus der romantischen Weltanschauung, dargestellt am Beispiel Puškins und Lermontovs. Frankfurt/M., 1990. В. Сечкарев отмечает типологическую близость пушкинских взглядов «концепции Шопенгауэра» (Setschkareff V. Alexander Puschkin. Sein Leben und sein Werk. Wiesbaden, 1963. S. 69).

83

См.: Дранов А.В. Поэт и смерть. Танатологические аспекты творчества и жизни Пушкина // А.С. Пушкин. К 200-летию со дня рождения. М.: Изд-во РАН, 1999. С. 56–74.

84

Ср. стихотворения «Телега жизни» (1823) и «Дорожные жалобы» (1829).

85

См.: Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. I–V / Hg. W. Frhr. von Löhneysen. Darmstadt, 1968. Bd. II. S. 611. Ср. также стихотворный жанр «созерцания смерти», оформившийся в творчестве Уильяма Каллена Брайанта («Thanatopsis», между 1811 и 1821 гг.).

86

Ср.: «мечты» (стрф. 1, ст. 4) – «я мыслю» (стрф. 3, ст. 2) – «я думаю» (стрф. 4, ст. 2) – «думой провождать» (стрф. 5, ст. 2).

87

См.: Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. II. Anm. 19. S. 595 и след., 604 и след., 617 и след.

88

См.: Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 17 т. М.: АН СССР, 1937–1949. Т. 3/2. С. 784–790. См. также: Городецкий Б.П. Лирика Пушкина. М.; Л., 1962. С. 360 и след.; Маранцман В.Г. Об одном из законов финалов // Литература в школе. 1970. № 6. С. 6–9.

89

О типологии образа фланера см.: Benjamin W. Der Flaneur // Walter Benjamin. Das Passagen-Werk / Hg. R. Tiedemann. Bd. 1: Aufzeichnungen und Materialien. Frankfurt/M., 1983. S. 252–569.

90

Пушкин А.С. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 60, 62, 88, 155, 163, 169, 174, 196.

91

См. об этом: Thiergen P. Die «gleichgueltige Natur». Zu einem Topos in deutscher und russischer Literatur // Die Wirklichkeit der Kunst und das Abenteuer der Interpretation. Festschrift fuer H.J. Gerigk / Hg. K. Manger. Heidelberg, 1999. S. 315–334.

92

«Нет, не весь я умру…». Гораций. Оды III, 30. Цит. по: Гораций Флакк Квинт. Сочинения / пер. С. Шервинского. М., 1970. С. 176.

93

Пушкин А.С. «Три ключа» (1827).

94

О традиции Лукреция см.: Мальчукова Т.Г. О традиции Лукреция в поэзии Пушкина // Материалы к «Словарю сюжетов и мотивов русской литературы»: от сюжета к мотиву / под ред. В.И. Тюпы. Новосибирск, 1996. С. 116–136. О влиянии Монтеня: Бутакова В. Пушкин и Монтень // Временник Пушкинской Комиссии. М.; Л., 1937. Вып. 3. С. 203–214. Наконец, о сближении с Вольтером: Дранов А.В. Указ. соч. С. 56–74.

95

См. подробно: Thiergen P. Die «gleichgueltige Natur». S. 316 и след.

96

См. подробно: Thiergen P. Die «gleichgueltige Natur». S. 323 и след.

97

Ср. его стихотворение в прозе «Природа».

98

См. подробнее: Thiergen P. Die «gleichgueltige Natur». S. 330 и след. См. также: Thiergen P. Zum Begriff der «Gleichgueltigkeit» bei Čhechov // Anton P. Čhechov: Philosophische und religioese Dimensionen im Leben und im Werk / Hg. V.B. Kataev, R.D. Kluge, R. Nohejl. München, 1997. S. 19–28.

99

Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха: метрика, ритмика, рифма, строфика. М., 1984. С. 106 и далее.

100

Благой Д.Д. Указ. соч. С. 69 и след. См. также: Благой Д.Д. Душа в заветной лире. Очерки жизни и творчества Пушкина. М., 1979. С. 203 и след.; Слонимский А. Мастерство Пушкина. М., 1959. С. 76 и след.

101

Ср., например, ряды «годы» – «година» – «годовщина»; «входить» – «вход»; «тлеть» – «истлевать»; «младенец» – «младая жизнь»; «равно» – «равнодушная».

102

Пушкин А.С. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 310; ср. также: с. 15 и след.

103

Д. Чижевский справедливо отмечает, что новаторство пушкинского поэтического языка заключается не столько в лексических неологизмах, сколько в новизне словосочетаний на базе лексики повседневного языка. Tschizhevskij D. Puschkin und die russische Sprache // Solange Dichter leben. Puschkin-Studien. S. 183.

104

Paul A. Von Affen und Menschen. Verhaltensbiologie der Primaten. Darmstadt, 1998. S. VIII.

105

См.: Давыдов А.П. Душа Гоголя. Опыт социокультурного анализа. М., 2008. С. 11; Гоголь в русской критике. Антология / сост. С.Г. Бочаров. М., 2008; Н.В. Гоголь. Pro et contra. Антология / сост. С.А. Гончаров. СПб., 2009. Т. 1.

106

Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. Письма: в 12 т. М.: Наука, 1976. Т. 3. С. 202.

107

Gogol N. Tote Seelen. Aus dem Russ. neu übersetzt von Vera Bischitzky. Düsseldorf, 2009.

108

См.: Heftrich U. Gogol’s Schuld und Sühne. Versuch einer Deutung des Romans «Die toten Seelen». Hürtgenwald, 2004. S. 194 и след.

109

Об ассоциациях, вызываемых вариантом немецкого перевода без артикля, см. примеч. 3 в кн.: Gogol N. Tote Seelen. S. 455, 510 и след. О цензурных затруднениях Гоголя в связи с названием поэмы см. письмо Гоголя к П.А. Плетневу от 7 января 1842 г.

110

О «дантовской модели» замысла Гоголя см.: Heftrich U. Gogol’s Schuld und Sühne.

111

Hasenfratz H.P. Die toten Lebenden. Eine religionsphänomenologische Studie zum sozialen Tod in archaischen Gesellschaften. Leiden, 1982. S. 55 и след., 58 и след.

112

Ibid. S. 139. Примеч. S. 163.

113

Об апокалипсичности гоголевского мировосприятия см.: Глянц В.М. Гоголь и Апокалипсис. М., 2004.

114

Hasenfratz H.P. Die toten Lebenden. S. 87 и след.

115

В оригинале статьи параграф озаглавлен формулой Ницше: «Idealisten aus der Nähe des Sumpfes», букв. «Идеалисты из окрестностей болота»; ср. современный русский перевод оригинала Ницше: «Эти великие поэты, например, эти Байрон, Мюссе, По, Леопарди, Клейст, Гоголь – я не отваживаюсь назвать гораздо более великие имена, но подразумеваю их, – если взять их такими, каковы они на самом деле, какими они должны быть: люди минуты, чувственные, абсурдные, пятиликие, легкомысленные и взбалмошные в своем недоверии и в доверии; с душами, в которых обыкновенно надо скрывать какую-нибудь трещину; зачастую мстящие своими произведениями за внутреннюю загаженность, зачастую ищущие в своих взлетах забвения от слишком верной памяти, идеалисты, одной ногой завязшие в трясине – каким мучением являются эти великие художники и вообще так называемые высшие люди для того, кто только что разгадал их…». Ницше Ф. Ницше contra Вагнер. Гл. «Слово берет психолог», § 2 // Ницше Ф. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 2009. Т. 6. Этот пассаж является слегка перефразированным вариантом § 269 ч. 9 «По ту сторону добра и зла». – Примеч. пер.

116

Манн Т. Путь на волшебную гору / пер. С. Апта. М.: Вагриус, 2008. С. 92.

117

Там же. С. 91 и след. (Курсив мой. – П. Т.)

Перевод С. Апта несколько отклоняется от смысла и лексики оригинала, ср.: «Mit einem Wort, von Gogol an ist die russische Literatur modern; es ist mit ihm alles auf einmal da, was seither so dichte Überlieferung in ihrer Geschichte geblieben ist: statt der Poesie der Kritizismus, statt der Naivität die religiöse Problematik und statt der Heiterkeit die Komik. Namentlich diese. Seit Gogol ist die russische Literatur komisch, komisch aus Realismus, aus Leid und Mitleid, aus tiefster Menschlichkeit, aus satirischer Verzweiflung ‹…›. Was ist es denn aber, was der russischen Komik diese menschlich gewinnenden Kräfte verleiht? Dies, ohne Zweifel, daß sie religiöser Herkunft ist, – an ihrer literarischen Quelle gleich, bei Gogol, ‹…› ist es nachzuweisen» («Одним словом, начиная с Гоголя русская литература современна; с ним вдруг явилось все, что с тех пор стало ее основной традицией: вместо поэзии – критичность, вместо наивности – религиозная проблематика, вместо веселости – смех. Особенно он. Начиная с Гоголя русская литература смеется – смеется, поскольку реалистична, поскольку исполнена страдания и сострадания, глубокой человечности и сатирического отчаяния ‹…›. Но что же сообщает русскому смеху такой подкупающий гуманизм? Несомненно, его религиозный генезис, очевидный уже у самых его (смеха) литературных истоков – у Гоголя». (Пер. мой. – Примеч. пер.)

118

Манн Т. Указ. соч. С. 92. В русле столь необъяснимого пренебрежения Гоголем со стороны исследователей творчества Томаса Манна весьма симптоматично то, что в изданном Г. Коопманом путеводителе по творчеству Томаса Манна (Koopmann H. Thomas-Mann-Handbuch. 3., aktualisierte Aufl. Stuttgart, 2001. S. 200–211 («Thomas Mann und die russische Literatur»), имя Гоголя упомянуто лишь вскользь.

119

Ницше Ф. Ницше contra Вагнер. «Слово берет психолог». § 2. (Курсив автора. – П. Т.)

120

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Отд. 9. § 269 // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. М., 1990.

121

Mann T. Einführung // Bildergalerie zur russischen Literatur. Ausgewählt u. / Hg. von A. Eliasberg. München, 1922.

122

«Centrum securitatis to jest Hlubina bezpečnosti», сокращенно именуемый также «Centrum securitatis» («Центр безопасности»), – название философско-теологического трактата Яна Амоса Коменского.

123

См., например: Karlinsky S. The Sexual Labyrinth of Nikolai Gogol. Cambridge Mass.; London, 1976; Rancour-Laferriere D. Out from under Gogol’s Overcoat. А Psychoanalytic Study. Ann Arbor, 1982.

124

См. об этом: Thiergen P. Imitation, Elaboration, Inspiration. Zum Problem der «literarischen Werkstatt» am Beispiel der russischen Literatur // Rusistika-Slavistika-Lingvistika. FS für Werner Lehfeldt zum 60. Geburtstag / Hg. S. Kempgen u.a. München, 2003. S. 362–378, особ. 370 и след.

125

См. об этом одноименную главу («Wahn und Wahrheit») в кн.: Heftrich U. Gogol’s Schuld und Sühne. S. 21–31.

126

Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: в 14 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1952. Т. VIII. С. 368. Далее тексты Гоголя приводятся по этому изданию с указанием тома (римские цифры) и страницы (арабские цифры) в скобках.

127

Письмо М.И. Гоголь от 2 октября 1833 г.

128

См., например: Schmücker A. Gestalt und Wirken des Teufels in der russischen Literatur von ihren Anfängen bis ins 17. Jahrhundert. Diss. Bonn, 1963; Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1994. 1-е изд.: 1903; Русский демонологический словарь / сост. Т.А. Новичкова. СПб., 1995. С. 44 и след., 495 и след., 577 и след.; Мокиенко В.М. Образы русской речи. Историко-этимологические очерки фразеологии. СПб., 1999. 2-е изд.: 2007. С. 259 и след., 266, 282 и след.; Никитина А.В. Русская демонология. СПб., 2006. С. 341 и след.

129

Ср.: Руди Т.Р. О композиции и топике житий преподобных // ТОДРЛ. 2006. № 57. С. 431–500, особ. 483 и след., 499. О XVII веке: Pigin A.V. Aus der Geschichte der russischen Dämonologie des 17. Jahrhunderts. Köln; Weimar; Wien, 1998. S. 120.

130

Ср.: Christians D. Athleten, Ackerbauern und Hirten: Typisierung der Heiligenverehrung im Gottesdienstmenäum // Bibel, Liturgie und Frömmigkeit in der Slavia Byzantina. Festgabe für Hans Rothe zum 80. Geburtstag / Hg. D. Christians u.a. München; Berlin, 2009. S. 151–176.

131

Jerofejew V. Seelen im Sonderangebot // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 2009. Nr. 252 vom 30. Oktober. S. 34.

132

См. об этом: Мокиенко В.М. Образы русской речи. С. 265 и след.

133

Апокатбастасис (др.-греч. ἀποκατάστασις – восстановление) – богословское понятие, использующееся в значении «восстановления» и в значении «восстановления всего», когда с ним отождествляется учение о всеобщем спасении. – Примеч. пер.

134

Ср.: Пигин А.В. Древнерусская легенда о «кающемся» бесе (к проблеме апокатастасиса) // Евангельский текст в русской литературе XVIII–XX веков. Петрозаводск, 1998. Вып. 2. С. 122–139, особ. 133 и след. Подробнее об апокатастасисе см.: Scheffczyk L. Apokatastasis: Faszination und Aporie // Internat. Katholische Zeitschrift. 1985. Nr. 14. S. 35–46; Balthasar H.U. von. Apokatastasis // Trierer Theologische Zeitschrift. 1988. S. 169–182; см. также: Striet M. Streitfall Apokatastasis // Theologische Quartalschrift. 2004. Nr. 184. S. 185–201.

135

Пигин А.В. Древнерусская легенда о «кающемся» бесе… С. 136.

136

Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века) // Труды по русской и славянской филологии. XVIII: Литературоведение. К 50-летию профессора Бориса Федоровича Егорова. Тарту, 1977. С. 3–36. См. также: Grübel R., Smirnov I. Die Geschichte der russischen Kulturosophie im 19. und frühen 20. Jahrhundert // Wiener Slawistischer Almanach. Sonderband. 44. 1997. S. 5–18; см. также: Schahadat Sch. Russland – Reich der falschen Zeichen. Die Lüge, das Wort und die Macht bei Gogol‘ // Ibid. S. 95–150.

137

«От Злого [духа] избавились, но зло осталось». Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики. М.: Мысль, 1974. С. 57. В оригинале у Гёте: «Den Bösen sind sie los, die Bösen sind geblieben» («Faust». Teil I. Kapitel 6. «Hexenküche»; перевод: «От Злого [духа] избавились, злые остались»). В пер. Н.А. Холодковского: «Не меньше стало злых людей, // Хоть и отвергли духа злого». В пер. Б.Л. Пастернака: «Злодеи – разговор иной, // Тех чтут, но плохо с сатаной» («Фауст», ч. I, гл. 6: «Кухня ведьмы». – Примеч. пер.).

138

См. об этом: Гоголь в русской критике. С. 441.

139

Цит. по: Воропаев В.А. «Нет другой двери…» Евангелие в жизни Гоголя // Евангельский текст в русской литературе XVIII–XX веков. Петрозаводск, 2001. Вып. 3. С. 197.

140

Mereschkowskij D. Gogol und der Teufel. Deutsch von A. Eliasberg. Hamburg; München, 1963. (Первое рус. изд.: Мережковский Д.С. Гоголь и чорт: Исследование. М.: Скорпион, 1906.)

141

Манн Т. Указ. соч. С. 92. См. также: Heftrich U. Thomas Manns Weg zur slavischen Dämonie. Überlegungen zur Wirkung Dmitri Mereschkowskis // Thomas Mann Jahrbuch. 1995. Nr. 8. S. 71–91.

142

О гоголевском «мазохизме с религиозной подоплекой» см.: Heftrich U. Gogol’s Schuld und Sühne. Versuch einer Deutung des Romans «Die toten Seelen». S. 28 и след.

143

Ср.: Unfried B. «Ich bekenne». Katholische Beichte und sowjetische Selbstkritik. Frankfurt; New York, 2006; Sasse S. Wortsünden. Beichten und Gestehen in der russischen Literatur. München, 2009.

144

В немецком и английском языках «Страшный суд» называется «Последним судом»: «Jüngstes Gericht», «Last Judgement». – Примеч. пер.

145

См. об этом: Grübel R., Smirnov I. Die Geschichte der russischen Kulturosophie… S. 5 и след.

146

О проблеме оптического обмана в гоголевских образах привлекательной внешности см. прежде всего следующие работы Гудрун Лангер: Langer G. Schöne Synthese oder diabolische Mischung? Zum Problem des Schönen in Gogol’s Frühwerk // Zeitschrift für Slavische Philologie. 1991. Nr. 51. S. 143–173; Langer G. Idylle als Euphemismus // Die Welt der Slaven. 1992. Nr. 37. S. 260–281; Langer G. Pandoras Töchter. Überlegungen zur Konzeption des «schönen Übels» («kalòn kakón») im Werk Gogol’s // Slavische Sprachwissenschaft und Interdisziplinarität. Olexa Horbatsch zum Gedenken / Hg. G. Freidhof u.a. München, 1998. S. 147–163; Langer G. Das Ende der «alten Malerchronik». Gogol’s Weg zum negativen Selektionsprinzip // Slavische Literaturen im Dialog. FS für Reinhard Lauer / Hg. U. Jekutsch, W. Kroll. Wiesbaden, 2000. S. 205–222.

147

См. об этом: Koschmal W. Gogol’s «Portret» als Legende von der Teufelsikone // Wiener Slawistischer Almanach. 1984. Nr. 14. S. 207–218. См. также: Langer G. Das Ende der «alten Malerchronik»…

148

В повести «Записки сумасшедшего» герой высказывается в том смысле, что женщина – это «коварное существо» и что она «влюблена в черта» (III, 209).

149

Langer G. Schöne Synthese oder diabolische Mischung? Zum Problem des Schönen in Gogol’s Frühwerk. S. 171.

150

Под адиафорой понимается то, что несущественно для веры и спасения, однако позволительно христианам или разрешено в церкви. Адиафора – это сфера индифферентно-безоценочного, представляющего собой «морально-безразличное», т. е. то, что не имеет непосредственного отношения к моральному благу или злу. – Примеч. пер.

151

Arendt H. Eichmann in Jerusalem. Ein Bericht von der Banalität des Bösen. München, 1964. Содержательные размышления на эту тему в связи с творчеством Гоголя см.: Heftrich U. Gogol’s Schuld und Sühne. S. 15, 32 и след.

152

Ibid. S. 34 и след. См. также: Heftrich U. Der Dämon im Alltagskleid: Zum Begriff der «pošlost’» bei Nikolaj Gogol’ // Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit. Beiträge zu einem Forschungsdesiderat / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2006. S. 127–137. Ср. также размышления Набокова на эту тему: Гоголь в русской критике. С. 435–441.

153

Цит. по: Heftrich U. Gogol’s Schuld und Sühne. S. 33. Ср. несколько иной акцент в немецком переводе книги Х. Арендт (Arendt H. Eichmann in Jerusalem. S. 16): действительно, преступники, подобные Эйхману, не отличаются «дьявольски-демоническими масштабами», но именно поэтому они еще долго не будут «будничными явлениями».

154

Guthke K.S. Die Mythologie der entgötterten Welt. Ein literarisches Thema von der Aufklärung bis zur Gegenwart. Göttingen, 1971. S. 15, 97.

155

Ср. также мотив веревки, на которую было вывешено для проветривания роковое оружие. С. 228 и след.

156

Хвост как атрибут дьявола упомянут также на с. 202 и 216.

157

О теме черта в других произведениях Гоголя см.: Putney C. Russian Devils and Diabolic Conditionality in Nikolai Gogol’s «Evenings on a Farm near Dikanka». New York, 1999; Connolly J.W. The Intimate Stranger. Meetings with the Devil in Nineteenth-Century Russian Literature. New York, 2001. Р. 43–110. Однако в обширной библиографии Коннолли почти полностью проигнорированы немецкоязычные исследования о творчестве Гоголя.

158

Хлестакова, главного героя комедии «Ревизор», Гоголь называет воплощением «ветреной светской совести, продажной, обманчивой совести» (IV, 131).

159

Ср. мотивы «лужи», «чернильной лужи», озера, болота и «серой массы грязи» (II, 221, 239, 244, 251, 274–276).

160

Coram Deo (лат. в присутствии Бога) – термин, использованный Мартином Лютером. – Примеч. пер.

161

См. об этом: Brandenburger E. Gerichtskonzeptionen im Urchristentum und ihre Voraussetzungen. Eine Problemstudie // Studien zum Neuen Testament und seiner Umwelt. 1991. Nr. 16. S. 5–54.

162

Грюнбайн Д. Узор Берлина / пер. А. Прокопьева. [Электронный ресурс]. URL: http://magazines.russ.ru/inostran/2009/10/gr.html. В оригинале: «Gewohnheit, eine fette Katze, bremst den Schritt» (подстрочник: «Шаг тормозит привычка, кошка жирная»).

163

Ср. обширное отступление о страстях в гл. XI поэмы «Мертвые души».

164

О проблеме дегенерации см. одну из последних работ: Nicolosi R. Genealogisches Sterben. Zum wissenschaftlichen und literarischen Narrativ der Degeneration // Wiener Slawistischer Almanach. 2007. Nr. 60. S. 137–174, особ. 142 и след. О страсти к страху см.: Blumenberg H. Begriffe in Geschichten. Frankfurt/M., 1998. S. 114 и след.

165

«Все мною написанное замечательно только в психологическом значении…» (VIII, 427).

166

См. также: Thiergen P. Imitation, Elaboration, Inspiration… S. 374.

167

См. об этом: Schreier H. Gogol’s religiöses Weltbild und sein literarisches Werk. Zur Antagonie zwischen Kunst und Tendenz. München, 1977. См. также: Гоголь Н.В. Полн. собр. соч. Т. XII. С. 249 и след.

168

Фома Кемпийский. О подражании Иисусу Христу. М., 1780. Переизд.: 1829, 1844.

169

См.: Le Goff J. Das Lachen im Mittelalter. Stuttgart, 2004. S. 45–68 (гл. «Lachen und Ordensregeln im Hochmittelalter»); Richert F. Kleine Geistesgeschichte des Lachens. Darmstadt, 2009. S. 81–92 (гл. «Das Lachverbot in den Mönchsregeln»).

170

Ibid. S. 84, 87.

171

Ibid. S. 85 и след. См. также: Le Goff J. Op. cit.

172

Ср.: «Лица их ‹…› сделались как бы окаменелыми ‹…›, присутствующие ‹…› онемели ‹…›. Все стихло!» (II, 271).

173

См.: Richert F. Kleine Geistesgeschichte des Lachens. S. 86. Ср. также сетования Гоголя по поводу того, что единственное необдуманно высказанное слово может иметь роковые последствия (XIV, 154).

174

См.: Theissing H. Dürers Ritter, Tod und Teufel. Sinnbild und Bildsinn. Berlin, 1978. См. также: Sprengel P. Ritter, Tod und Teufel. Zur Karriere von Dürers Kupferstich in der deutschsprachigen Literatur des 19. und 20. Jahrhunderts // Der Bildhunger der Literatur. FS für G.E. Grimm / Hg. D. Heimböckel, U. Werlein. Würzburg, 2005. S. 189–210; Bialostocki J. Dürer and His Critics. 1500–1971. Baden-Baden, 1976.

175

См. комментарии в изд.: Klinger F.M. Fausts Leben, Taten und Höllenfahrt. Stuttgart, 1986.

176

Hick U. Geschichte der optischen Medien (Habilitationsschrift). München, 1999.

177

Ibid. S. 82, 117.

178

О традиции фантасмагорических представлений в Европе см.: Ibid. S. 146 и след. См. также: Langer G. Das Ende der «alten Malerchronik»… S. 210.

179

См.: Bayerdörfer H.P. Bildzauber um Helena. Anmerkungen zur Bühnengeschichte von Goethes Phantasmagorie // Der Bildhunger der Literatur. FS für G.E. Grimm. S. 125–137.

180

Фома Кемпийский. О подражании Христу (гл. XLVIII. «О дне вечности и о бедствиях здешней жизни»). Одесса, 2007. С. 108.

181

Гегель Г.В.Ф. Эстетика: в 4 т. М., 1968. Т. 1. С. 230. См. также: Heftrich U. Gogol’s Schuld und Sühne… S. 15.

182

«Er liebte Gogol, Dostojewski und Balzac, Dichter, die die menschliche Seele wie ein rätselhaftes Tier als Jäger beschlichen und beim Gloste der Grubenlichter in ferne Schächte drangen». Jünger E. Sturm. Olten, 1963. S. 78. (Пер. мой. – Примеч. пер.)

183

О понятии «внутренней Африки» во времена Гоголя см.: Von Matt P. Rennen, stolpern, straucheln, stürzen. Eine Vorlesung über E.T.A. Hoffmanns Helden // Akzente. 2002. Nr. 49. S. 527–547, особ. 538 и след.

184

Evdokimov P. Der Abstieg in die Hölle. Gogol und Dostojewski. Salzburg, 1965. S. 19.

185

Sloterdijk P. Du mußt dein Leben ändern. Über Anthropotechnik. Frankfurt/M., 2009. S. 253–275 (гл. «Von den Dämonen der Gewohnheit»).

186

См. об этом: Felmy K.C. Die orthodoxe Theologie der Gegenwart. Eine Einführung. Darmstadt, 1990. S. 240 и след.

187

См.: Arendt H. Eichmann in Jerusalem. S. 25.

188

Пер. Г.А. Тиме.

189

Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: в 28 т. Соч.: в 15 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1967. Т. XVI. С. 105: «Выпущенным мною словом “нигилист” воспользовались тогда многие». Там же, с. 97 о Базарове: «В этом замечательном человеке воплотилось – на мои глаза – то едва народившееся, еще бродившее начало, которое потом получило название нигилизма». Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием аббревиатурами: С. – сочинения, П. – письма и номеров тома и страницы в скобках.

190

Fuchs I. Die Herausforderung des Nihilismus. Philosophische Analysen zu F.M. Dostojewskijs Werk «Die Dämonen». Slavistische Beiträge. München, 1987. Bd. 211. S. 32.

191

Кулешов В.И. Об одной ситуации в жизни И.С. Тургенева как ближайшем стимуле создания образа Базарова // Проблемы теории и истории литературы. Сб. ст., посвященный памяти проф. А.Н. Соколова. М., 1971. С. 331.

192

Lexikon der Geschichte Rußlands. Von den Anfängen bis zur Oktober-Revolution / Hg. H.J. Torke. München, 1985. S. 252.

193

См. прежде всего: Алексеев M.П. К истории слова «нигилизм» // Сб. ст. в честь академика А.И. Соболевского. Л., 1928. С. 413–417; Tschižewskij D. Zur Vorgeschichte des Wortes «nigilizm» // ZfslPh. 1942. Bd. 18. S. 383–384; Козьмин Б.П. Два слова о слове нигилизм // Козьмин Б.П. Литература и история. Сб. ст. М., 1969. С. 225–237; Козьмин Б.П. Еще о слове нигилизм // Там же. С. 238–242; Батюто А.И. Творчество И.С. Тургенева и критико-эстетическая мысль его времени. Л., 1990. С. 138, 193 (приведенные выдержки частично дополняют более ранние исследования Батюто). См. также: Данилевский Р.Ю. «Нигилизм» (К истории слова после Тургенева) // И.С. Тургенев. Вопросы биографии и творчества. Л., 1990. С. 150–156.

194

См.: Riedei М. Nihilismus // Geschichtliche Grundbegriffe. Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland / Hg. O. Brunner et al. Bd. 4. Stuttgart, 1978. S. 371–411; Historisches Wörterbuch der Philosophie / Hg. J. Ritter, K. Gründer. Basel, 1984. Bd. 6. S. 806–836 (s.v. Nichts, Nichtseiendes); S. 846–854 (s.v. Nihilismus); Kohlschmidt W. Nihilismus der Romantik // Kohlschmidt W. Form und Innerlichkeit. Beiträge zur Geschichte und Wirkung der deutschen Klassik und Romantik. Bern; München, 1955. S. 157–176. (Переиздание в: Romantikforschung seit 1945 / Hg. K. Peter. Königstein/Ts., 1980. S. 53–66); Hof W. Pessimistisch-nihilistische Strömungen in der deutschen Literatur vom Sturm und Drang bis zum Jungen Deutschland. Tübingen, 1970; Nihilismus. Die Anfänge von Jacobi bis Nietzsche / Hg. D. Arendt. Köln, 1970; Der «poetische Nihilismus» in der Romantik / Hg. D. Arendt. Bde. I–II. Tübingen, 1972; Der Nihilismus als Phänomen der Geistesgeshichte… / Hg. D. Arendt. Darmstadt, 1974. (Wege der Forschung. Bd. CCCLX); Denken im Schatten des Nihilismus. FS für W. Weischedel / Hg. A. Schwan. Darmstadt, 1975; Weier W. Nihilismus. Geschichte, System, Kritik. Paderborn; München; Wien; Zürich, 1980; Der Übermensch. Eine Diskussion / Hg. E. Benz. Zürich, 1961; Westlicher und östlicher Nihilismus in christlicher Sicht / Hg. E. Benz. Stuttgart, S.a. (Evangelischer Schriftendienst. Heft 3); Kraus W. Nihilismus heute. Wien; Hamburg, 1983; Weischedel W. Der Gott der Philosophen. Grundlegung einer philosophischen Theologie im Zeitalter des Nihilismus. 2 Bd. in einem Band. Darmstadt, 1983 (zuerst 1971/72); Новиков А.И. Нигилизм и нигилисты. Опыт критической характеристики. Л., 1972; Кузнецов Ф.Ф. Нигилисты? Д.И. Писарев и журнал «Русское слово». 2-е изд. М., 1983.

195

Батюто А.И. Творчество И.С. Тургенева… С. 194.

196

Ср. также высказывания Тургенева в письмах: я – «европеус»; русские принадлежат к «европейской семье» – «genus Europaeum» (П., V, 67 и 73; в частности, письма к Герцену от ноября 1862 г.).

197

Bücher die die Welt verändern / Hg. J. Carter, P.H. Muir. Darmstadt, 1969. S. 614 и след.

198

См.: Rothschuh K.E. Geschichte der Physiologie. Berlin; Göttingen; Heidelberg, 1953, где приведены многочисленные факты из истории психологии. К вопросу о духовной истории см. также: Ritter von Srbik H. Geist und Geschichte vom deutschen Humanismus bis zur Gegenwart. Bd II. München; Salzburg, 1951, 2., unveränderte Aufl. 1964. S. 213 и след. (гл. «Naturalismus und Positivismus»).

199

Büchner L. Kraft und Stoff. Empirisch-naturphilosophische Studien // Allgemeinverständlicher Darstellung, 5. Aufl. Frankfurt/M., 1858. S. 156 и 206. (Курсив оригинала. – П. Т.) См. об этом подробно: Thiergen P. Nachwort // Turgenjew I. Väter und Söhne. Stuttgart: Recalm jun., 1989. Universal-bibliothek. Nr. 718. S. 296–299.

200

Büchner L. Kraft und Stoff. S. 125. Ср. также высказывания в предисловии к 4-му немецкому изд. «Силы и материи». 9. Aufl. Leipzig, 1867. S. LIX и след.

201

Moleschott J. Der Kreislauf des Lebens. Physiologische Antworten auf Liebig’s Chemische Briefe. 2. Aufl. Mainz, 1855. S. 451. (Здесь и далее перевод цитат мой. В дальнейшем наиболее значительные по содержанию и объему цитаты из труднодоступных источников приводятся в немецком оригинале в соответствующих примечаниях. – Примеч. пер.)

202

Schopenhauer A. Sämtliche Werke / Hg. W. Frhr. von Löhneysen. Bd. V. Darmstadt, 1968. S. 71. См. также антиматериалистические сочинения пропагандиста Шопенгауэра Юлиуса Фрауенштедта, например: Frauenstädt J. Der Materialismus. Seine Wahrheit und sein Irrthum. Eine Erwiderung auf Dr. Luis Buchner’s «Kraft und Stoff». Leipzig, 1856. Тургенев познакомился с работами Фрауенштедта уже в 1840 г., ср.: П., XIII (2), 188, 453.

203

Ср. немецкий текст, относящийся к сочинению Бюхнера (Op. cit. S. 49): Erziehung und Bildung // Tolstoj Leo N. Ausgewählte pädagogische Schriften. Besorgt von Theodor Rutt. Paderborn, 1960. S. 28–63. См. также сообщение в воспоминаниях Б.Н. Чичерина о том, что «произведения Фейербаха, Бюхнера, Молешотта и всевозможные социалистические издания» в оригинале или в переводах «ходили беспрепятственно из рук в руки» в русских университетах. Цит. по: Революционная ситуация в России в середине XIX века / под ред. акад. М.В. Нечкиной. М., 1978. С. 64.

204

Ср.: Боборыкин П.Д. Воспоминания: в 2 т. М., 1965. Т. 1. С. 273; Т. 2. С. 106, 436. Перевод появился в 1860 г. в Петербурге под названием «Физиология человека» (см.: Т. 2. С. 553). По поводу Дондерса см.: Rothschuh К.Е. Op. cit. S. 213 (а также в сноске 39 данной статьи).

205

Ср.: Философский лексикон. 2-е изд. СПб., 1859. Т. 1. С. 429. А также дополнительные материалы в: Thiergen P. Nachwort. S. 298.

206

Тургенев И.С. С., VIII, 614; П., II, 287 («мерзость и наглость неслыханная»); 293 («поганая мертвечина»); 296, 301.

207

К проблеме варьирования заглавия «Сила и материя» и «Материя и сила» см.: Thiergen P. Nachwort. S. 258.

208

Значение слова «пресловутый» явно претерпело некоторые изменения. В качестве немецкого эквивалента «Немецко-русский словарь» И.Я. Павловского дает лишь: hochberühmt, rühmlich, bekannt (в высшей степени известный, прославленный); современный «Русско-немецкий словарь», напротив, переводит это понятие как berüchtigt или же sattsam bekannt (Bielfeldt, Leping и др.). В тургеневское время в семантике понятия явно преобладали одобрительные оттенки. В одной из дискуссий Николай Жекулин (Калгари) обратил мое внимание на то, что «дети» действительно должны были иметь брошюру Бюхнера при себе, иначе они не смогли бы так быстро передать ее Николаю Петровичу Кирсанову. Судя по этому, «Сила и материя» была для Базарова поистине «карманной книгой».

209

Vogt C. Physiologische Briefe für Gebildete aller Stände. 2., vermehrte u. verbesserte Aufl. Gießen, 1854. S. II: «Die Autoritäten haben nicht mehr Gewicht wie früher; eine Thatsache gilt heut zu Tage nicht demnach, weil sie von diesem oder jenem Forscher ist aufgefunden worden, sondern darum weil sie wahr ist».

210

Büchner L. Kraft und Stoff. 5. Aufl. S. X. (Из предисловия к 3-му изд. 1855 г.). В России проводниками «отрицания авторитетов» были среди прочих Чернышевский и Писарев. Ср.: Шаталов С.Е. Роман Тургенева «Отцы и дети» в литературно-общественном движении // Литературные произведения в движении эпох. М., 1979. С. 91. См. также: Тургенев. П., IV, 356.

211

Диалог героев звучит следующим образом: «Эге, ге!.. – подумал про себя Аркадий, и тут только открылась ему вся бездонная пропасть базаровского самолюбия. – Мы, стало быть, с тобой боги? то есть ты бог, а олух уж не я ли? – Да, – повторил угрюмо Базаров, – ты еще глуп».

212

Moleschott J. Der Kreislauf des Lebens. S. 373; Büchner L. Kraft und Stoff. 5. Aufl. S. XLIII. (Из предисловия к 4-му изд.).

213

См.: Ibid. S. XVIII и след., LV и след.

214

Weber A. Die neueste Vergötterung des Stoffs. Ein Blick in das Leben der Natur und des Geistes, für denkende Leser. Gießen, 1856. S. III: «Angebliche Fortschritte der Naturwissenschaft dienen einigen neueren Schriftstellern, den “Kraft-und Stoff-Titanen”, wie sie Gutzkow so treffend genannt hat, zum Vorwande, ein System des krassesten Materialismus zu verkündigen, vor dessen fanatischem Ungestüm aller ideale In-und Gehalt der Natur und des Menschenlebens, ja Gott selber nicht mehr Gnade findet». Август Вебер (1804–1857) был родом из Рейхельсхайма в Оденвальде, изучал в Гисене медицину и работал позднее в различных мелких гессенских городках физиотерапевтом. (За эти данные я приношу благодарность Гессенскому Государственному архиву в Дармштадте.)

215

Weber A. Die neueste Vergötterung des Stoffs… S. VI, VIII.

216

Философский лексикон. Т. 1. С. 439. В конце статьи «Bjuchner» (L. Büchner) указание «см. еще А. Вебер». Там же. С. 429: свидетельство того, что и такие публицисты, как Вебер, не остались в России без внимания. В связи с формулировкой «Kraft und Stoff» ср. также первоначальный эпиграф к «Отцам и детям» (об этом см.: Thiergen P. Nachwort. S. 249).

217

Ср.: Büchner L. Kraft und Stoff. 9. Aufl. Leipzig, 1867. S. LXV и след.

218

Особую ценность приобретает статья Н.И. Надеждина «Сонмище нигилистов» (1829), опубликованная им в «Вестнике Европы» в связи с резкими нападками на Пушкина и на русских байронистов («псевдоромантический деспотизм», «мрак ничто»). На этот текст ссылались потом среди прочих и Пушкин (его ответ был опубликован лишь в 1857 г. Ср.: Пушкин A.C. Полн. собр. соч.: в 10 т. М., 1958. Т. VII. С. 151, 680), и Чернышевский (см.: Батюто А.И. Творчество И.С. Тургенева… С. 194).

219

Добролюбов H.A. Собр. соч.: в 9 т. М.; Л., 1962. Т. 2. С. 328. Добролюбов перенимает термин «нигилисты», вероятно, из рецензированной им брошюры В. Берви «Физиологическо-психологический сравнительный взгляд на начало и конец жизни» (Казань, 1858). В ней на с. 14 Берви пишет: «Позволяю себе думать, что эти нигилисты, будучи укушены собакой в ногу или порезавши себе палец, не примут боль, от этого происходящую, за призрак, а станут прибегать к вещественным средствам, чтобы избавиться от боли». Базаров заражается тифом, порезав себе палец. (Ср. его диалог с отцом в главе 27: «Нужно ‹…› ранку прижечь ‹…› Вот тут, на пальце ‹…› порезался». С. 8, 386.)

220

Ср. замечание Патрика Ваддингтона: Waddington P. Turgenev’s sketches for Ottsy i deti (Fathers and Sons) // New Zealand Slavonic Journal. 1984. P. 66 и след. В связи с употребленной здесь характеристикой «бесплоднейший субъект» (p. 57) ср. также: Тургенев И.С. П., IV, 303 («пуст и бесплоден»).

221

См.: Waddington P. Op. cit. P. 68, 71. Несмотря на многочисленные запросы, мне не удалось ознакомиться с хранящейся в Пушкинском доме в Петербурге рукописью «Отцов и детей». Текст ее уже потому чрезвычайно важен, что, по словам самого Тургенева, именно спор между Павлом Петровичем Кирсановым и Базаровым «совсем переделан и сокращен» (П., IV, 302).

222

Gutzkows Werke. Auswahl in zwölf Teilen. V Teil. Berlin; Leipzig; Wien; Stuttgart, s.a. S. 252. Тургенев знал имя Гуцкова с 1840-х годов. Ср.: П., I, 273, а также X, 120. Первое обращение к Гуцкову: Dobert Eitel W. Karl Gutzkow und seine Zeit. Bern; München, 1968.

223

Это предполагает и Чижевский: Tschižewskij D. Zur Vorgeschichte des Wortes «nigilizm». S. 384.

224

Weber A. Die neueste Vergötterung des Stoffs… S. 229 и след., 238, 240. (Курсив мой. – П. Т.)

225

Ibid. S. XIII. (Курсив мой. – П. Т.)

226

Schulz-Bodmer W. Der Froschmäusekrieg zwischen den Pedanten des Glaubens und Unglaubens. Mit einer Zueignung an Professor Carl Vogt. Leipzig, 1856. S. 47 и след., 118 и след. Нечто подобное было известно и в России: ср. среди прочего пародийную поэму «Война мышей и лягушек» В.А. Жуковского, появившуюся в журнале «Европеец» за 1832 г. (Жуковский В.А. Сочинения: в 3 т. М., 1980. Т. III. С. 29, 557). Пародийный потенциал этого материала был известен Тургеневу.

227

Ср.: Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. М., 1963. Т. XXVII. Кн. 1. С. 217; Т. XXX. Кн. 2. С. 883. Заключение Герцена конца 1860 г.: «Книги Бюхнера, Молешотта и Фохта читаются русскою молодежью с жадностью. Все эти писатели – ученики Фейербаха, первого мыслителя нашей эпохи…» Признаки скрытой полемики с Герценом в «Отцах и детях», насколько мне известно, слишком мало обращали на себя внимание исследователей. Сочинение Герцена «С того берега» (1850–1855) в обращении «К сыну моему Александру» содержит примечательное высказывание: «Мы не строим, мы ломаем» (VI, 7). В спорах тургеневских «отцов» и «детей» эти слова снова возникают как ключевые. Николай Петрович Кирсанов раздумчиво замечает: «Вы все отрицаете… вы все разрушаете… Да ведь надобно же и строить» (С. 8, 243), на что Аркадий отвечает: «Мы ломаем, потому что мы сила» (С. 246). По поводу лейтмотивного употребления слова «ломать» в «Отцах и детях» см.: Thiergen P. Nachwort. S. 301.

228

Герцен А.И. Указ. соч. Т. XX. Кн. 1. С. 335. Ср.: Писарев Д.И. Сочинения: в 4 т. М., 1955. Т. 2. С. 11. Повторяющиеся высказывания Писарева о Бюхнере см.: Т. 1. С. 283; Т. 2. С. 27; Т. 3. С. 34, 130 и др. О восприятии Писаревым Бюхнера ср.: Плоткин Л.А. Писарев и литературно-общественное движение шестидесятых годов. М.; Л., 1945. С. 218; Плоткин Л.А. О русской литературе. Л., 1986. С. 189.

229

Ср., прежде всего, статью М.Н. Каткова «О нашем нигилизме. По поводу романа Тургенева» (1862). См. также: Thiergen Р. Wilhelm Heinrich Riehl in Russland (1856–1886) // Studien zur russischen Publizistik und Geistesgeschichte der zweiten Hälfte des 19. Jahrhunderts. Giessen, 1978. (Bausteine zur Geschichte der Literatur bei den Slawen. Bd. 11). S. 142 и след.

230

Ibid. S. 162.

231

Батюто А.И. Творчество И.С. Тургенева… Прежде всего, это взгляд на мнения Надеждина, Белинского, Чернышевского и Добролюбова.

232

Сосредоточенность на политической «взрывной» силе русского понятия «нигилизм» хотя и широко распространена, однако явно недостаточна. Формулировки вроде «Нигилизм – явление с крайними революционными убеждениями и выводами» (Краснов Г.В., Викторович В.А. Нигилист на рубеже 60-х годов как социальный и литературный тип // Революционная ситуация в России в середине XIX века: деятели и историки. М., 1986. С. 33) слишком односторонне освещают замысел Тургенева.

233

В том, что роман «Отцы и дети» подхватил актуальную «немецкую» тему, находим подтверждение высказыванию Томаса Манна: Тургенев «по своему духовному воспитанию был немец». Цит. по: Wenzel G. Ivan Sergeevic Turgenev in Aufzeichnungen Thomas Manns // Zeitschrift für Slawistik. 28. 1983. S. 889–914; цит.: S. 901.

234

Пер. К.А. Ефименко, О.Б. Лебедевой.

235

Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: в 28 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960–1968. Соч. Т. 12. С. 310. Далее тексты Тургенева приводятся по этому изданию с указанием аббревиатурами: С. – сочинения, П. – письма и номеров тома и страницы в скобках.

Возможно, этой формулой Тургенев обязан трагедии Гёте «Фауст». Во второй части трагедии (действие II, сцена «Лаборатория в средневековом стиле») Гомункул дает следующую рекомендацию Вагнеру: «Обдумай “что”, реши задачу эту; // Вопросу “как” вниманья посвяти // Побольше…» (Гёте И.В. Фауст / пер. Н.А. Холодковского. СПб.: Азбука, 2000. С. 312). Ср. в оригинале: «Das was bedenke, mehr bedenke wie» («Обдумай, что, но как обдумай лучше»). В русском переводе статьи Р. Штайнера «Гёте как отец новой эстетики. По поводу второго издания» переводчик И.И. Маханьков цитирует этот стих в еще более близком переводе, возможно, его собственном: «Обдумай “что?”, но пуще думай “как?”» (Methodische Grundlagen der Antroposophie. Nr. 30. Методические основы антропософии (1884–1901). Сб. ст. по философии, естествознанию, эстетике и психологии). [Электронный ресурс]. URL: http://bdn-steiner.ru/modules.php?name=Ga_Book& Id=030&Bid=1. – Примеч. пер.

236

Этот тезис Тургенев почерпнул из книги немецкого литературного критика, друга Гёте, Иоганна Генриха Мерка (1741–1791), личностью и трудами которого русский писатель увлекался начиная с 1845 г. В 1852 г. Тургенев хотел написать для «Современника» статью о Мерке (см. письмо к Н.А. Некрасову и И.И. Панаеву от 18 и 23 ноября – 30 ноября и 5 декабря 1852 г.). В письме В.П. Боткину из Парижа от 25 ноября (7 декабря) 1856 г. он приводит соответствующую цитату: «Я упомянул о Мерке. Я теперь много занимаюсь им и намерен познакомить с ним русскую публику. Это был величайший критик, которого можно сравнить разве с одним Лессингом. – Те, которые знают о нем (а таких очень мало) – думают, что Гёте с него списал Мефистофеля – и только. Отчасти это справедливо – и быть оригиналом такого типа уже очень почетно, – но в Мерке было более чем одно ироническое отрицание. Я достал, наконец, его «Избранные сочинения». Это небольшая книга в 350 стр. (с его биографией) – и нашел в ней множество превосходных вещей. Может ли, например, что-нибудь быть лучше следующего изречения: «Dein Bestreben, – сказал он однажды Гёте, – deine unablenkbare Richtung ist: dem Wirklichen eine poetische Gestalt zu geben; die Andern suchen das sogenannte Poetische, das Imaginative zu verwirklichen – und das gibt nichts wie dummes Zeug» («Твое стремление, твое неуклонное направление состоит в том, чтобы придать действительному поэтический образ; другие же пытаются превратить так называемое поэтическое, воображаемое в действительное, но из этого ничего, кроме глупости, не получается»). Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. Письма: в 18 т. М.: Наука, 1987. Т. 3. С. 153. Речь идет об изд.: Johann Heinrich Merck’s Ausgewählte Schriften zur schönen Literatur und Kunst. Ein Denkmal / Hg. A. Stahr. Oldenburg, 1840; это же высказывание Мерка приведено в предисловии к изд.: Briefe an J.H. Merck, von Goethe, Herder, Wieland und andern bedeutenden Zeitgenossen. Mit Merck’s biographischer Skizze herausgegeben von Dr. K. Wagner. Darmstadt, 1835. S. XVI. – Примеч. пер.

237

Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч.: в 20 т. М., 1975. Т. 18. С. 212.

238

Михайловский Н.К. Сочинения: в 6 т. СПб., 1897. Т. 5. Стб. 810, 823.

239

Мережковский Д.С. Полн. собр. соч.: в 24 т. М., 1914. Т. 18. С. 219, 229, 257.

240

Там же. С. 253.

241

Ср. изд.: О Тургеневе. Русская и иностранная критика. М., 1918, в котором, напротив, представлены отзывы Михайловского и Мережковского.

242

Родзевич С.И. Тургенев. К 100-летию со дня рождения. 1818–1918. Киев, 1918. С. 115–138.

243

The Other Turgenev: From Romanticism to Symbolism. Colloquium slavicum. Bd. 2. Würzburg, 1973.

244

Статья «Несколько слов о стихотворениях Ф.И. Тютчева» впервые была напечатана в журнале «Современник» (1854. № 4. Апрель).

245

См.: Emblemata. Handbuch zur Sinnbildkunst des 16. und 17. Jahrhunderts / Hg. A. Henkel, A. Schöne. Stuttgart, 1967. Sp. 187, 1363.

246

Ibid. Sp. 188. Ср. в немецком оригинале: «Ich armes Holz verzehre mich, indem ich die Flamme nähre. Mein Dienst ist mein Verderben, mir nützt das Wohlgetane nicht».

247

Ср. также эпизод смерти Базарова, в котором он сравнивает себя с потухающей лампадой (С., VIII, 396).

248

Ср. гоголевскую характеристику Белинского в одном из черновых вариантов его ответа на знаменитое зальцбруннское «Письмо Н.В. Гоголю» от 15 июля 1847 г.: «Зачем вам с вашей пылкою душою вдаваться в этот омут политический, в эти мутные события соврем<енности>, среди которой и твердая осмотрительная многосторонн<ость> теряется? Как же с вашим односторонним, пылким, как порох, умом, уже вспыхивающим прежде, чем еще успели узнать, что истина, как вам не потеряться? Вы сгорите, как свечка, и других сожжете». Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: в 14 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1952. Т. XIII. С. 435.

249

См.: Tschižewskij D. Emblematische Literatur bei den Slaven // Archiv für das Studium der neueren Sprachen u. Literaturen 201. 1965. S. 175 и след. См. также: П., I, 536; С., VII, 506 и след.

250

В 1811 г. «Символы и эмблемы» были переизданы в третий раз под названием: Избранные емблемы и символы на российском, латинском, французском, немецком и английском языках объясненные, прежде в Амстердаме, а потом во граде Св. Петра 1788 года, с приумножением изданные Статским Советником Н.А. Максимовичем-Амбодиком. СПб., 1811.

251

Эту отсылку к культуре эмблематики отмечает также Д. Чижевский. См.: Tschižewskij D. Op. cit. S. 176. Anm. 8.

252

Ср.: Emblemata. Handbuch zur Sinnbildkunst. Sp. 170 и след.

253

Ibid. Sp. 172.

254

Соотнесенный с Рудиным образ старого дуба с молодыми побегами (С., VI, 292, 305, 308, 320) тоже имеет эмблематический генезис.

255

Гоголь Н.В. Указ. соч. Т. VIII. С. 229.

256

Гейне Г. Собр. соч.: в 10 т. М.: ГИХЛ, 1958. Т. 6. С. 178.

257

Ср.: «Узкая, едва проторенная дорожка вилась в стороне» (С., VI, 320); «Он ходил по плотине, а Наталья спешила к нему прямо через поле ‹…›» (С., VI, 321); «А Рудин долго еще стоял на плотине. Наконец он встрепенулся, медленными шагами добрался до дорожки и тихо пошел по ней. Он был очень пристыжен… и огорчен» (С., VI, 326).

258

Мотив окна является очень значимым и в диалогах Рудина и Волынцева (гл. 8), Рудина и Лежнева (эпилог).

259

О мотиве окна у символистов см.: Althaus-Schönbucher S. Konstantin D. Bal’mont – Parallelen zu Afanasij A. Fet. Symbolismus und Impressionismus // Slavica Helvetica. Bern; Frankfurt, 1975. Bd. 5. S. 32, 186.

260

Ср.: «…Поэту нужно высказать одну мысль, одно чувство, слитые вместе, и он большею частию высказывает их единым образом, именно потому, что ему нужно высказаться, потому что он не думает ни щеголять своим ощущением перед другими, ни играть с ним перед самим собой» (С., V, 426).

261

Ср. Август Вильгельм Шлегель: «Художественное творчество ‹…› есть не иное что, как вечное творение символов ‹…› любое искусство должно быть символично, т. е. оно должно создавать многосмысленные образы» («Dichten ‹…› ist nichts andres als ein ewiges symbolisiren ‹…› alle Kunst soll sinnbildlich sein, d.h. sie soll bedeutsame Bilder aufstellen»). Allegorie und Symbol-Texte zur Theorie des dichterischen Bildes im 18. und frühen 19. Jahrhundert / Hg. B.A. Sörensen // Ars poetica. Texte. Frankfurt, 1972. Bd. 16. S. 169, 174. Ср. также критические высказывания по поводу «инфляции понятия “символ”»: Reiss G. «Allegorisierung» und moderne Erzählkunst. München, 1970. S. 11 и след.

262

О преемственной цепочке Тургенев – Чехов – Мэнсфилд см.: Halter P. Katherine Mansfield und die Kurzgeschichte. Zur Entwicklung und Struktur einer Erzählform // Schweizer Anglistische Arbeiten. Bern, 1972. Bd. 71. S. 34–55.

263

Ценные наблюдения над этой особенностью поэтики Тургенева, выгодно отличающиеся от жесткой приверженности советского тургеневедения концепции реализма писателя, см. в: Курляндская Г.Б. Метод и стиль Тургенева-романиста. Тула, 1967.

264

О распространении метафоры «погасшее светило» (родственной эмблеме гаснущей лампады) см., например: Алексеев М.П. Стихотворение Пушкина «Я памятник себе воздвиг…». Л., 1967. С. 104 и след. О традиции эмблематики и аллегории в XIX в. см.: Hönnighausen L. Präraphaeliten und Fin de Siècle. Symbolistische Tendenzen in der englischen Spätromantik. München, 1971. S. 76 и след., 85 и след.; Hess G. Allegorie und Historismus. Zum, Bildgedächtnis’ des späten 19. Jahrhunderts // Verbum et Signum. Bd. 1. München, 1975. S. 555–591. О культуре литературной эмблематки см.: Link J. Die Struktur des literarischen Symbols // Kritische Information. München, 1975. Bd. 24. S. 8 и след.

265

См.: Чижевский Д. Что такое реализм? // Новый журнал. 1964. № 75. С. 131–147. См. также: Tschižewskij D. Russische Literaturgeschichte des 19. Jahrhunderts. Bd. 2 (Der Realismus). München, 1967. S. 11, 41 и след.

266

В письме Э. Беере от 8 января 1873 г. Тургенев назвал Юлиана Шмидта «общепризнанно первым критиком Германии, всегда так благосклонно отзывавшимся о моих вещах» («den anerkannt ersten Kritiker Deutschlands, der sich immer so günstig über meine Sachen ausgesprochen hat»). Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. NF. 1970. Nr. 18. S. 561.

267

Preußische Jahrbücher. 1868. Nr. 22. S. 447.

268

Пер. И.О. Волкова, О.Б. Лебедевой.

269

«Не ища ложной театральности, вы добиваетесь трагического эффекта только за счет совершенства композиции». Flaubert G. Œuvres complètes. Correspondance. Nouvelle éd. augmentée. Sixième Série (1869–1872). Paris, 1930. P. 47.

270

См.: Bart B.F. Flauberts Romanbegriff // Der französische Roman im 19. Jahrhundert / Hg. W. Engler. Darmstadt, 1976. S. 325–338.

271

Freeborn R. Turgenev: The Novelist’s Novelist. A Study. Oxford, 1960. P. 54 («…each episode in the action is like one scene upon a stage…»; перевод: «…каждый сюжетный эпизод подобен действию, разворачивающемуся на сценических подмостках…»); Петров С.М. И.С. Тургенев. Творческий путь. M., 1961. С. 217; Курляндская Г.Б. Метод и стиль Тургенева-романиста. Тула, 1967. С. 208.

272

Цейтлин А.Г. Мастерство Тургенева-романиста. M., 1958. С. 74; Freeborn R. Op. cit. P. 33, 53; Петров С.М. Указ. соч. С. 217; Ozdrovsky M. The Plays of Turgenev in Relation to Nineteenth Century European and Russian Drama. PhD., Columbia Univ., 1972. P. 170.

273

Гроссман Л.П. Тургенев. Этюды о Тургеневе: театр Тургенева. М., 1928. С. 51–63.

274

Freeborn R. Op. cit. P. 55.

275

Гиппиус В.В. О композиции тургеневских романов // Венок Тургеневу. 1818–1819. Сб. ст. Одесса, 1919. С. 25–54; Цейтлин М.А. Развитие жанра в романах Тургенева: Рудин и Дворянское гнездо // Ученые записки Мос. обл. пед. ин-та. М., 1960. Т. 85. С. 205–240; Батюто А.И. Структурно-жанровое своеобразие романов Тургенева 50-х – начала 60-х годов // Проблемы реализма русской литературы XIX века. Сб. работ. М.; Л., 1961. С. 133–161; Батюто А.И. Тургенев-романист. Л., 1972. С. 240–283; Артемьева Т.В. К вопросу о структурном развитии русского романа середины XIX века // Проблемы русского романтизма и реализма. Сб. ст. Кемерово, 1973. С. 79–98; Dudek G. Zur Genrespezifik der Romane I.S. Turgenevs // Zeitschrift für Slawistik. 22. Berlin, 1977. Heft 1. S. 88–94; Баевский В.С. Рудин И.С. Тургенева (к вопросу о жанре) // Вопросы литературы. М., 1958. № 2. С. 134–138; Герасименко Л.А. О жанровой специфике романов И.С. Тургенева 50-х годов (к вопросу о характере «новой манеры») // Четвертый межвузовский тургеневский сборник. Орел, 1975. С. 68–81.

276

Батюто А.И. Структурно-жанровое своеобразие романов Тургенева… С. 133.

277

Терц А. Голос из хора. Лондон, 1973. С. 248.

278

См.: Чулков Г.И. Как работал Достоевский. М., 1939.

279

Hock E. Turgenev und die deutsche Literatur. Phil. Diss. Göttingen, 1953. С. 172.

280

Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: в 28 т. М.; Л., 1960–1968. Соч. Т. 1. С. 205. Далее все тексты Тургенева приводятся по этому изданию с указанием аббревиатуры: С. – сочинения, П. – письма и номеров тома и страницы в скобках.

281

См. об этом: П., I, 71, 77 и С., V, 374, 390, 392, 416.

282

См. также: С., II, 290, 299, 302.

283

См. также: Brang P. Zu Turgenevs ästhetischem Credo // Festschrift für Max Vasmer zum 70. Geburtstag. Wiesbaden, 1956. S. 89.

284

Воспоминания Е.М. Феоктистова. За кулисами политики и литературы. 1848–1896 / ред. и примеч. Ю.Г. Оксмана. Л., 1929. С. 22.

285

Цит. по: Русские писатели о литературе (XVIII–XX вв.): отрывки из писем, дневников, статей, записных книжек, художественных произведений: в 3 т. Л., 1939. Т. 1. С. 346.

286

О взглядах Шиллера на процесс художественного творчества см.: Dichtung und Deutung. Gedächtnisschrift für Hans M. Wolf / Hg. K.S. Guthke. Bern; München, 1961. S. 55–68. Значимость эстетики Шиллера для Тургенева до сих пор не была предметом специального интереса исследователей. Очевидно, причина заключается в преувеличении влияния Гегеля на эстетические взгляды Тургенева, что влекло за собой недооценку влияния Шиллера. Автор предлагаемой статьи намерен впоследствии специально заняться этой проблемой.

287

О процессе работы Тургенева над романом «Два поколения» см.: С., VI, 594–605. О «полезных советах» Щепкина см.: П., II, 160.

288

См.: П., VI, 596; П., III, 287 и 465. См. также: Цейтлин А.Г. Мастерство Тургенева-романиста. С. 74.

289

Об этом см. также: Гроссман Л.П. Указ. соч. С. 209.

290

См.: П., II, 160.

291

Так же, как и в случае с замыслом романа «Два поколения», Тургенев частично включил в «Рудина» «материалы, заготовленные в 1849–1850-х годах для комедии “Компаньонка”» (С., III, 467). См. также: С., VI, 553.

292

«Для трагедии лучше всего подходит узнавание, которое происходит одновременно с развязкой». Lausberg H. Handbuch der literarischen Rhetorik. Bd. I. München, 1960. S. 585.

293

В этой двухчастной структуре глава 6 имеет решающее значение: она носит как резюмирующий, так и предваряющий грядущее напряжение характер. Описаны положение Рудина и его характер, экспонированы в диалогах пары главных и второстепенных героев: Рудин – Наташа, Лежнев – Липина. В то же время в ней содержатся многочисленные намеки на будущее осложнение действия: Дарья Михайловна желает «все переменить» в Петербурге (С., VI, 289); Наташа после разговора с Рудиным «горько заплакала» (С., VI, 292); Лежнев дает Рудину беспощадную характеристику и пророчит Наташе несчастье (С., VI, 293–303); наконец, Волынцев впадает в отчаяние (С., VI, 303–304). Главы 1–6 служат, таким образом, подготовкой действия и демонстрируют исходное конфликтное положение, главы 7–12 содержат дальнейшее развитие действия и его завершение. Такое деление на две части лежало в основе первого издания романа в 1856 г. (С., VI, 549), но уже во втором издании «Повестей и рассказов» (того же года) оно было устранено Тургеневым.

294

О структуре пятиактной драмы см.: Lausberg H. Op. cit. S. 569.

295

О структуре пятиактной драмы см.: Lausberg H. Op. cit. S. 571.

296

Dudek G. Op. cit. S. 279.

297

Петров С.М. Указ. cоч. С. 279.

298

Чичерин А.В. Тургенев, его стиль // Мастерство русских классиков. Сборник. М., 1969. С. 152.

299

Цейтлин А.Г. Мастерство Тургенева-романиста. С. 263.

300

См.: Малахов С.А. Тургенев и Гончаров о поэтике русского романа // Проблемы реализма русской литературы XIX века. М.; Л., 1961. С. 122.

301

Freeborn R. Op. cit. P. 63.

302

О «ремесле» драматурга и поэтике драмы см.: Beiträge zur Poetik des Dramas / Hg. W. Keller. Darmstadt, 1976. (О поэтике риторической драмы cм.: Ibid. S. 44.)

303

Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: в 14 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1952. Т. VIII. С. 481.

304

Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: в 14 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1952. Т. VIII. С. 804.

305

Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: в 14 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1952. Т. VIII. С. 806.

306

Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 1953–1959. Т. 1. С. 79. Далее тексты Белинского приводятся по этому изданию с указанием номера тома – римской, номера страницы – арабской цифрой в скобках.

307

О понятии «драматический роман» у Белинского см.: V, 26.

308

Ср.: «Драматическая поэзия есть высшая ступень развития поэзии и венец искусства, а трагедия есть высшая ступень и венец драматической поэзии» (V, 57). См. также: I, 79; V, 10.

309

Краткий обзор теории русского романа до Белинского см.: Манн Ю.В. Русская философская эстетика (1820–1832-е годы). М., 1969. С. 249–265 (гл. 7 «У истоков теории романа в России»). Сама скупость сведений по этой проблеме наглядно демонстрирует масштабы возможных разысканий.

310

См. также: XII, 483. Примеч. 12 и V, 783.

311

Korff H.A. Geist der Goethezeit. Teil IV. Darmstadt, 1974. S. 730–750; Martini F. Deutsche Literatur im bürgerlichen Realismus 1848–1898. Stuttgart, 1964. S. 116; Martini F. Drama und Roman im 19. Jahrhundert // Gestaltprobleme der Dichtung. Bonn, 1957. S. 213; Schanze H. Drama im bürgerlichen Realismus (1850–1890). Frankfurt/M., 1973. S. 24.

312

Dithmar O.R. Deutsche Dramaturgie zwischen Hegel und Hettner um die Wende von 1840. PhD. Heidelberg, 1965. S. 35.

313

Romantheorie. Dokumentation ihrer Geschichte in Deutschland 1620–1880 / Hg. E. Lämmert u. a. Köln; Berlin, 1971. S. 262; Steinecke H. Romantheorie und Romankritik in Deutschland. Bd. I. Stuttgart, 1975. S. 22. (Bd. II. Stuttgart, 1976. S. 16); Sengle F. Der Romanbegriff in der ersten Hälfte des 19. Jahrhundert // Deutsche Romantheorien. Bd. I / Hg. R. Grimm. Frankfurt/M., 1974. S. 179.

314

Теодор Мунд (1808–1861) – немецкий писатель, критик, автор исследований по эстетике и теории литературы. Участник литературного движения «Молодая Германия». – Примеч. пер.

315

Steinecke H. Op. cit. Bd. I. S. 66.

316

Widhammer H. Realismus und klassizistische Tradition. Zur Theorie der Literatur in Deutschland 1848–1860. Tübingen, 1972. S. 136–162; Widhammer H. Die Literaturtheorie des deutschen Realismus (1848–1860). Stuttgart, 1977. S. 80–86. См. также: Ruckhäberle H.J., Widhammer H. Roman und Romantheorie des deutschen Realismus. Darstellung und Dokumente. Kronberg, 1977. S. 137.

317

«Невозможно даже приблизительно дать сколько-нибудь полное представление о том, с какой частотой и интенсивностью постреволюционная эстетика продолжает настаивать на формальных принципах “простоты” и “единства”, “меры” и “гармонии”. Несомненно, именно в этом заключается радикальный отход от литературной теории и практики первой половины XIX столетия». Widhammer H. Realismus und klassizistische Tradition. S. 138; Steinecke H. Op. cit. Bd. I. S. 124.

318

Густав Фрейтаг (1816–1895) – немецкий писатель, романист, драматург, литературный критик и журналист. Тема его докторской работы: «О началах драматической поэзии у германцев». С 1847 по 1870 г. вместе с Юлианом Шмидтом издавал журнал «Die Grenzboten» («Пограничный вестник»), ставший влиятельным органом либеральной прессы. – Примеч. пер.

319

Юлиан Шмидт (1818–1886) – немецкий журналист, литературный критик и историк литературы. Как критик он был противником романтизма и отстаивал реализм. – Примеч. пер.

320

Геттнер Герман (1821–1882) – немецкий историк литературы и искусствовед. В университетах Берлина, Гейдельберга, Галле изучал философские и филологические науки. В России были переведены его классические труды «Итальянские этюды» и «История всеобщей литературы XVIII в.», оказавшие сильное влияние на А. Пыпина, переводчика Геттнера и автора «Истории русской литературы». Труды Геттнера и Ипполита Тэна стали тем литературным наследством, на основе которого в России сложилась позитивистская литературно-критическая методология; ее носителями стали русские ученые от Пыпина до Овсянико-Куликовского включительно. – Примеч. пер.

321

Рудольф фон Готшалль (1823–1909) – немецкий поэт, писатель-драматург и романист, литературный критик и историк литературы. Редактор литературного журнала «Unsere Zeit» («Наше время»). – Примеч. пер.

322

Widhammer H. Realismus und klassizistische Tradition. S. 141; Widhammer H. Die Literaturtheorie des deutschen Realismus (1848–1860). S. 82.

323

Schmidt J. (?) Die neuesten Romane // Die Grenzboten: Zeitschrift für Politik, Literatur und Kunst. Berlin, 1847. Bd. IV. S. 208; см. также: Steinecke H. Op. сit. Bd. I. S. 204–211.

324

Fontane Th. Sämtliche Werke. Bd. XXI/1. München, 1963. S. 217.

325

Ibid. S. 219.

326

Ulrich P. Gustav Freytags Romantechnik. Marburg, 1907. S. 82. Leonhardt R.W. Soll und Haben und David Copperfield. Ein Vergleich ihres Aufbaus als Beitrag zur Formfrage des Romans. PhD. Bonn, 1950. S. 83–89.

327

Freytag G. Erinnerungen aus meinem Leben. Leipzig, 1899. S. 261; об определении жанра романа Фрейтагом см.: Steinecke H. Op. cit. Bd. I. S. 208.

328

Ludwig O. Gesammelte Schriften. Bd. VI. Leipzig, 1891. S. 67.

329

Storm Th. Sämtliche Werke in drei Bänden / Hg. H. Engelhard. Bd. III. Stuttgart, 1918. S. 524.

330

Martini F. Zur Theorie des Romans im deutschen Realismus // Deutsche Romantheorien. Bd. I / Hg. R. Grimm. Frankfurt/M., 1974. S. 198; см. также: Sengle F. Der Romanbegriff in der ersten… S. 181.

331

Romantheorie… S. 165–172, 214, 222, 224; Steinecke H. Op. сit. Bd. I. S. 24, 55; см. также: Bd. II. S. 156, 231; Sengle F. Der Romanbegriff in der ersten… S. 88, 97, 109, 145, 148, 160, 181.

332

Martini F. Zur Theorie des Romans… S. 198; Schanze H. Friedrich Schlegels Theorie des Romans // Deutsche Romantheorien. Bd. I / Hg. R. Grimm. Frankfurt/M., 1974. S. 109.

333

Sengle F. Der Romanbegriff in der ersten… S. 181.

334

Ibid. S. 183; см. также: Sengle F. Biedermeierzeit. Bd. II. Stuttgart, 1972. S. 825, 1038.

335

Romantheorie… S. 92–104; см. также: Vosskamp W. Romantheorie in Deutschland. Von Martin Opitz bis Friedrich von Blanckenburg. Stuttgart, 1973. S. 169–176.

336

Wiegmann H. Palaestra affectuum. Untersuchungen zum Einfluß der Tragödienlehre der Renaissancepoetik auf die Romantheorie des Barock // Germanisch-Romanische Monatsschrift. Neue Folge. 27. 1977. Heft 1. S. 18–25. См. также: Sengle F. Der Romanbegriff in der ersten… S. 181, 184 («Глубокие основания для появления так называемого драматического романа, естественно, заключены в наследии барокко, которое по сути своей было драматической и театральной культурой»).

337

Martini F. Schillers Abschiedsszenen // Über Literatur und Geschichte. Fs. Für Gerhard Storz / Hg. B. Hüppauf, D. Stemberger. Frankfurt/M., 1973. S. 151–184.

338

«Действие, представленное в басне, есть составная часть трагедии: оно важнее характеров» (Lausberg H. Op. cit. S. 566).

339

Тургенев и его время. Первый сборник / под ред. Н.Л. Бродского. М., 1923. С. 6 и след.

340

«Читаю много» (П., II, 116) и «Вообще, я ужасно много прочел в последнее время» (П., III, 47).

341

Гроссман Л.П. Указ. соч. С. 126, 204.

342

О немецких контактах Тургенева см.: I.S. Turgenev und Deutschland. Materialien und Untersuchungen / Hg. G. Ziegengeist. Bd. 1. Berlin, 1965; см. также: Hock E. Op. cit. Anm. 11.

343

Эпоха. 1865. № 1. С. 39–80.

344

К сожалению, это относится и к наиболее авторитетному изданию Лескова, в 5-м томе которого напечатана повесть «Леди Макбет Мценского уезда» (Лесков Н.С. Полн. собр. соч.: в 30 т. М., 1998. Т. 5. С. 7–49 текст, с. 691–696 коммент.).

345

Аннинский Л. Лесковское ожерелье. М., 1982. С. 86.

346

Там же. С. 59–92. См. также: Fuchs M. «Ledi Makbet Mcenskogo uezda»: Vergleichende Analyse der Erzählung N.S. Leskovs und der gleichnamige Oper D.D. Shostakovichs. Heidelberg, 1992; Wachtel A. The Adventures of a Leskov Story in Soviet Russia or the Socialit Realist Opera That Wasn’t // O Rus! Studia litteraria slavica in honorem Hugh McLean. Berkeley, 1995; Veldhues Chr. Intertextuelle Annäherungen an Leskovs «Ledi Makbet Mcenskogo uezda» // Zeitschrift für Slawistik. 41. 1996; Menzel B. Leskovs Erzählung «Lady Macbeth des Mzensker Kreises» und ihre intermedialen Verarbeitungen // Erzählen in Russland. Frankfurt/M.; Berlin; Bern, 2000.

347

Аннинский Л. Указ. соч. С. 87 и след.

348

Маслова М.И. Любовь созидающая и любовь разрушающая в ранних произведениях Н.С. Лескова // Русская литература. 2002. № 4. С. 153.

349

Zelinsky B. Leskow: Die Lady Macbeth aus dem Landkreis Mzensk // Die Russische Novelle / Hg. B. Zelinsky. Düsseldorf, 1982. S. 103–111, 307–308.

350

Андреева И.С. Артур Шопенгауэр: жизнь и творчество. М., 2001. С. 2.

351

См. об этом: Тирген П. Шопенгауэр в России. Постановка проблемы // Общественная мысль. Исследования и публикации. М., 1993. Т. III.

352

См.: Гулыга А., Андреева И. Шопенгауэр. М., 2003. (ЖЗЛ 1046). С. 360–365. (Библиография, № 88, 114, 141, частично с орфографическими ошибками.)

353

Ср. до сих пор наиболее авторитетный труд: McLaughlin S. Schopenhauer in Rußland. Zur litterarischen Rezeption bei Turgenev. Wiesbaden, 1984. См. также: Baer J.T. Arthur Schopenhauer und die russische Literatur des späten 19. und frühen 20. Jahrhunderts. München, 1980; Thiergen P. Probleme der russischen Schopenhauer-Rezeption // Göttingische Gelehrte Anzeigen. 238. 1986; Тирген П. Шопенгауэр в России…; Межуев Б.В. Шопенгауэр в России // Русская философия. Малый энциклопедический словарь. М., 1995. С. 599–603; Трубникова Н.Н. Об издании произведений А. Шопенгауэра в России // Шопенгауэр А. Собр. соч.: в 6 т. М., 1999–2001. Т. 6; Гулыга А., Андреева И. Указ. соч. С. 321–354.

354

Зайцев В.А. Последний философ-идеалист // Русское слово. 1864. № 12. С. 153–196 (цит.: с. 153, 160, 175, 179, 196). О Зайцеве см.: Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь. М., 1992. Т. 2. С. 313–316. Известно, что Зайцев обучался медицине (не закончив образования) и был знаком с Лесковым.

355

Русское слово. 1864. № 12. С. 185.

356

Г<иерогли>фов А. Любовь и нигилизм // Русское слово. 1863. № 1. С. 25–44, о Шопенгауэре: с. 32 и далее. О Гиероглифове см.: Русские писатели 1800–1917. Т. 1. С. 558–559.

357

Русское слово. 1863. № 1. С. 32.

358

Métaphysique de l’Amour // Revue Germanique. № 13. 1861. P. 243–272. См. также сообщение о смерти Шопенгауэра в Revue Germanique. No. 12. 1860. P. 232 и далее, где упомянута «Метафизика половой любви».

359

Revue Germanique. 1861. No. 13. P. 243.

360

Dollfus Ch. Schopenhauer et sa philosophie // Revue Germanique. 1859. No. 8. P. 367–394. Об интерпретации учения Шопенгауэра в Revue Germanique см.: Stempel I. Deutschland in der «Revue Germanique» von Dollfus und Nefftzer (1858–1865). Bonn, 1967. S. 128–133. О ранних фактах рецепции Шопенгауэра во Франции см.: Baillot A. Influence de la Philosophie de Schopenhauer en France (1860–1900). Paris, 1927.

361

Stempel I. Op. cit. S. 19.

362

Трубникова Н.Н. Указ. соч. Т. 6. С. 329.

363

Ср.: Русское слово. 1864. № 5. С. 60 («Эта маленькая книжка, одетая в щегольскую розовую обложку и украшенная разными купидонами…»). См. также: McLaughlin S. Op. cit. P. 168 и далее.

364

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Textkritisch bearb. u. / Hg. W. Frhr. von Löhneysen. Darmstadt: Wiss. Buchgesellschaft, 1968. Bd. II. S. 679. Здесь и далее текст Шопенгауэра цитируется в моем подстрочном переводе с приведением текста оригинала в скобках. – Примеч. пер.

365

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Textkritisch bearb. u. / Hg. W. Frhr. von Löhneysen. Darmstadt: Wiss. Buchgesellschaft, 1968. Bd. II. S. 679. Здесь и далее текст Шопенгауэра цитируется в моем подстрочном переводе с приведением текста оригинала в скобках. – Примеч. пер.

366

Элиминация сексуального компонента, как это явствует из вышеприведенных фактов, имела место и во французском переводе, напечатанном в «Revue Germanique».

367

«Для употребления дофина» – французская идиома, восходящая к названию труда католического ученого Пьера Даниэля Гуэция (1630–1721), который в качестве помощника воспитателя наследника французского престола составил антологию классических текстов, известную под общим заглавием «Ad usum Delphini»; впоследствии это выражение стало синонимом адаптации научного или литературного материала для не обременительного и легкого чтения с исключением всего, могущего смутить детский или излишне целомудренный ум. – Примеч. пер.

368

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. II. S. 713.

369

Ср.: «…Купидона, этого злаго и жестокаго ребенка, этого капризнаго и деспотическаго демона…». Метафизика любви. СПб., 1864. С. 60. Далее указания на страницы этого изд. приводятся в тексте, в скобках.

370

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. II. S. 723. Источником этой цитаты является «Прибавление» к «Метафизике половой любви», отсутствующее как во французском, так и в русском переводах.

371

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. S. 682.

372

Schopenhauer A. Der handschriftliche Nachlass in fünf Bänden / Hg. A. Hübscher. München, 1985. Bd. 1. S. 202. См. также: Safranski R. Schopenhauer und Die Wilden Jahre der Philosophie. Eine Biographie. München; Wien, 1987. S. 310 и след. (далее отсылки к этому изд. обозначаются: Safranski 1987); Safranski R. Das Böse oder das Drama der Freiheit. Darmstadt: Wiss. Buchgesellschaft, 1997. S. 98 (далее отсылки к этому изд. обозначаются: Safranski 1997).

373

Safranski 1987. S. 81.

374

Schopenhauer A. Der handschriftliche Nachlass. Bd. 3. S. 240; Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. I. S. 452. См. также: Safranski 1987. S. 206 и след., 337 и след., 400.

375

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. II. S. 685 и след., 706, 711.

376

Ср.: Ibid. S. 691–710. (Все мои формулировки соответствуют оригинальному тексту «Метафизики половой любви»; в буквальном переводе или парафразах они повторяются и в русском переводе трактата Шопенгауэра.)

377

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. I. S. 353.

378

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. II. S. 705 и след., 711.

379

Benjamin W. Der Erzähler. Betrachtungen zum Werk Nikolai Lesskows // Benjamin W. Gesammelte Schriften / Hg. R. Tiedemann, H. Schweppenhäuser. Frankfurt/M., 1991. Bd. II/2. S. 460.

380

Lexikon der Weltliteratur. Bd. II. Hauptwerke der Weltliteratur / Hg. G. von Wilpert. 3., neubearb. Aufl. Stuttgart, 1993. S. 762. См. также: Setschkareff V. N.S. Leskov. Sein Leben und sein Werk. Wiesbaden, 1959. S. 66: «Die ganze Erzählung ist eine Mischung von glühender Erotik und gewaltsamem Tod» («Вся повесть – это смесь пламенной эротики и всесильной смерти»).

381

Zelinsky B. Op. cit. S. 109.

382

Ingold F.Ph. Russischer Eros: Frau und Sexualität in der Literatur des 19. Jahrhunderts // Annäherungsversuche. Zur Geschichte und Ästhetik des Erotischen in der Literatur / Hg. H.A. Glaser. Bern; Stuttgart; Wien, 1993. S. 222.

383

Аннинский Л. Указ. соч. С. 91.

384

Veldhues Chr. Op. cit. S. 413.

385

Литературоведение советских времен охотно трактовало образ Катерины как героический: исследователи видели в ней воплощенный протест против социального и духовного угнетения, ее действия трактовались как бунт против патриархальной купеческой среды, а ее судьба – как неистребимая взаимосвязь капитала и преступления (см., например: Видуэцкая И.П. Лесков Н.С. // Русские писатели. Биобиблиографический словарь / под ред. П.А. Николаева. М., 1990. Т. 1. С. 418). Теми же идеологическими условиями продиктованы и острые выпады против монографии Хью Маклина о Лескове (1977), см.: Лесков и русская литература. М.: Изд-во АН СССР, 1988. С. 24, 37 и след.

386

Zelinsky B. Op. cit. S. 107, 109.

387

Safranski 1987. S. 206.

388

О мнимой «мелодраматической составляющей» текста Лескова см.: Menzel B. Op. cit. Необходимо заметить, что уже Сечкарев подчеркивал полное отсутствие мелодраматизма в повести Лескова (Setschkareff V. Op. cit. S. 67).

389

В русском переводе «Метафизики половой любви» оборот Шопенгауэра «Anstrich des Erhabenen» («оттенок возвышенного») передан следующим образом: «признак величия страсти» (С. 58).

390

Уже в первой публикации появляется редкое наречие образа действий «мимовольно»: «Ох! ох! пусти, – тихо стонала Катерина Львовна, слабея под горячими поцалуями Сергея, а сама мимовольно так змейкою и прижималась к его могучей фигуре» (С. 45). Это сравнение со змеей в более поздних изданиях отсутствует.

391

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. I. S. 427 и след. Bd. IV. S. 392 и след., 418 и след. См. также: Bd. V. S. 938 (s.v. Langeweile).

392

Лесков Н.С. Указ. соч. С. 41.

393

Zelinski B. Op. cit. S. 105.

394

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. II. S. 708.

395

Ibid. S. 684, 691, 704. Ср. в рус. пер.: «Сущность любовных дел состоит не столько в достижении взаимности, сколько в обладании любимым предметом» (С. 14). Слово «обладание» неоднократно встречается и впоследствии.

396

Ср. реплику Сергея в первой редакции: «Всем твоим белым телом како знаю, так орудую» (С. 50). Более поздний вариант гласит: «Всем твоим белым телом владею» (Лесков Н.С. Полн. собр. соч.: в 30 т. М., 1998. Т. 5. С. 18.). Слово «орудовать» является однокоренным со словом «орудие» и напоминает о том, что женщина есть «орудие дьявола». «Непомерные притязания и жажду обладания» («excessive demands and possessiveness»), свойственные также и Катерине, отмечает Маклин (McLean H. Nikolai Lescov. The Man and His Art. Cambridge/Mass, 1997. P. 150).

397

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. II. S. 691, 704.

398

Имя «Екатерина» традиционно этимологизируется как восходящее к греческому слову αικατερίνη («айкатерине») – «вечно чистая», ср. также: καθαρή (в латинской транслитерации – katharon, «чистый»). – Примеч. пер.

399

Русский перевод передает выражение Шопенгауэра «Verneinung des Willens zum Leben» следующим образом: «уничтожение жизненного желания» (С. 69). Далее, как и в немецком оригинале, в русском переводе возникает мотив нирваны.

400

Ср.: Шестидесятые годы. Материалы по истории литературы и общественному движению / под ред. Н.К. Пиксанова, О.В. Цехновицера. М.; Л., 1940. С. 344 и след.

401

Ср.: Лесков А. Жизнь Николая Лескова. М., 1954. С. 107 и след.

402

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. II. S. 680. (В рус. пер.: С. 4.)

403

Лесков Н.С. Собр. соч.: в 6 т. М., 1993. Т. 3. С. 383.

404

В более позднем рассказе Лескова «Пумперлей» прямо упомянут Шопенгауэр и его теория «половой любви», равно как и «гений рода», ср.: Неизданный Лесков. Кн. 1. Сер. Литературное наследство. Т. 101. М., 1997. С. 544, 574. В публицистике Лескова имя Шопенгауэра также периодически упоминается, см.: Там же. Кн. 2. М., 2000. С. 89–104. См. также: Muller de Morogues I. L’œuvre journalistique et littéraire de N.S. Leskov. Bibliographie. Bern; Frankfurt/M., 1984. (Slavica Helvetica. Bd. 23), указатель имен, и Muller de Morogues I. «Le problème féminin» et les portraits de femmes dans l’œuvre de Nikolaj Leskov. Bern; Berlin; Frankfurt/M., 1991. (Slavica Helvetika. Bd. 38). По мнению Лескова, Шопенгауэр, наряду с Сократом, Платоном, Сенекой, Христом, Оригеном и Толстым, принадлежит к числу «очень дальнозорких людей» (письмо к Суворину от 12 апреля 1888 г.).

405

Лебедева О., Янушкевич А. Германия в зеркале русской словесной культуры XIX – начала XX века. Köln; Weimar; Wien, 2000. С. 7.

406

Benjamin W. Op. cit. S. 462.

407

Safranski 1997. S. 80 и след., 98.

408

См. об этом: Safranski 1987. S. 509 и след.

409

Цит. по: Пустовойт П.Г. Созвездие неповторимых. Мастерство русских классиков. М., 1997. С. 64.

410

Пер. д-ра А.Р. Исаакяна.

411

Schopenhauer / Hg. J. Salaquarda. Darmsladt, 1985. (Wege der Forschung. Bd. 602). S. 79.

412

Baer J. T. Arthur Schopenhauer und die russische Literatur des späten 19. und frühen 20. Jahrhunderts. München: Verlag Otto Sagner, 2012.

413

McLaughlin S. Schopenhauer in Rußland. Zur literarischen Rezeption bei Turgenev // Opera Slavica. Neue Folge. Wiesbaden: Otto Harrassowitz, 1984. Nr. 3.

414

Только к 100-летию со дня рождения Шопенгауэра вышел в свет сборник трудов под названием: Артур Шопенгауэр. Очерки его жизни и учения / Труды Московского психологического общества. М., 1888. Вып. 1.

415

Ср.: Боткин В.П. Литературная критика. Публицистика. Письма. М., 1984. С. 87.

416

Букв.: «Речь идет о тебе, дело касается тебя, твое дело». Цит. из послания Горация («Nam tua res agitur, paries cum proximus ardet» – «Твой в опасности дом, стена коль горит у соседа». Гораций. «Послания», I, 18, 84. Пер. Н. Гинцбурга). – Примеч. ред.

417

Боткин В.П. Литературная критика. С. 261.

418

Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: в 28 т. М.; Л., 1960–1968. Т. XIV. С. 28. Примеч.

419

Ср.: Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. I–V / Hg. W. Frhr. von Löhneysen. Darmstadt, 1968. Bd. II. S. 570 («Über Geschichte»). Укороченное лат. изречение: «Multa fiunt eadem sed aliter» – «Многие становятся [одним и] тем же, но по-разному». – Примеч. ред.

420

К вопросу об атеизме см. уже у Ю. Фрауенштедта: Frauenstädt J. Briefe über die Schopenhauersche Philosophie. Leipzig, 1854. S. 51 и след.

421

Schmidt A. Drei Studien über Materialismus: Schopenhauer, Horkheimer. Glücksproblem. Frankfurt/M., 1979. S. 73.

422

Cp.: Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. IV. S. 399; Bd. V. S. 506 (Еккл. 7:11).

423

Ibid. B. IV. S. 501.

424

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. B. V. S. 577–588 («Selbstdenken»).

425

Усеченная цитата из оды Горация (Оды, III, 1, 1): «Odi profanum vulgus et arceo», букв.: «Презираю и прочь гоню невежественную толпу». Ср. в переводе Н. Гинцбурга: «Противна чернь мне». – Примеч. ред.

426

См.: Lütkehaus L. Schopenhauer. Metaphysischer Pessimismus und «soziale Frage». Bonn, 1980. S. 4.

427

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. I. S. 402 и след., 442; Bd. II. S. 745, 767 и след.; Bd. V. S. 274 и след.

428

Western Philosophical Systems in Russian Literature. A Collection of Critical Studies / ed. by A.M. Mlikotin. University of Southern California Press, 1979. Bd. III.

429

Goerdt W. Russische Philosophie. Zugänge und Durchblicke. Freiburg; München, 1984. S. 61.

430

Jaspers K. Was ist Philosophie? // Was ist Philosophie? Neuere Texte zu ihrem Selbstverständnis / Hg. K. Salamun. Tübingen, 1980. S. 54.

431

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. I. S. 340–356; Bd. II. S. 568; Bd. V. S. 519 и след.

432

Ibid. B. I. S. 348, 340.

433

Ibid. B. II. S. 96 и след.; см. также: S. 488.

434

См. об этом подробно: Thiergen P. Turgenevs «Rudin» und Schillers «Philosophische Briefe». Giessen, 1980 (Vorträge u. Abhandlungen zur Slavistik. Bd. I). S. 31 и след.

435

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. I. S. 444.

436

Ibid. B. II. S. 747 и след.

437

Ibid. B. II. S. 736 и след.

438

Ср.: Философский словарь. М., 1963. С. 508 и след.

439

Руткевич А.М. От Фрейда к Хайдеггеру. М., 1985. С. 15 и след.; см. также: Волошинов В.H. (М.М. Бахтин). Фрейдизм. Критический очерк. Нью-Йорк, 1983. 1-е изд.: 1927. С. 54 и след., 85.

440

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. I. S. 376.

441

Thesen über Feuerbach. Nr. 11.

442

Ср.: Philosophie des Elends – Elend der Philosophie? / Hg. H. Ebeling, L. Lütkehaus. Meisenheim/G., 1980.

443

Гулыга А. Поиски абсолюта // Новый мир. 1987. № 10. С. 250.

444

J.Т. Baer, S. McLaughlin: см. примеч. 2–3.

445

Ср.: Tuczynski J. Schopenhauer a Mloda Polska. Gdansk, 1969; Stojkovič A. Razvitak filosofije u Srba 1804–1944. Beograd, 1972; Zuevs’kyi O. Zur ukrainischen Neuromantik: О. Kobyljans’ka und A. Schopenhauer // Ukrainische Romantik und Neuromantik vor dem Hintergrund der europäischen Literatur / Hg. J. Bojko-Blochyn. Heidelberg, 1985. S. 123–129.

446

Desideratum, desiderata (лат. желаемое) – термин европейской гуманитарной науки, означающий несуществующую, но необходимую область исследования.

447

См.: Аристотель. Метафизика. I. 2. 983а3; Iambi et elegi graeci / Hg. M.L. West. Bd. II. Oxford, 1972. S. 137. См. также: Fuhrmann M. Einführung in die antike Dichtungstheorie. Darmstadt, 1973. S. 82 и след.; Bartels K. Veni vidi vici. Geflügelte Worte aus dem Griechischen und Lateinischen. 8. Aufl. München, 2005. S. 28. О вымысле в «серьезной» науке историографии см.: Hose M. Am Anfang war die Lüge? Herodot, der «Vater der Geschichtsschreibung» // Große Texte alter Kulturen / Hg. M. Hose. Darmstadt, 2004. S. 153–174.

448

Букв.: «голый контракт»; контракт, который не соотнесен с действующим законодательством и ни к чему не обязывает заключившие его стороны. – Примеч. пер.

449

В оригинале цитаты – каламбур: слово «Hornochs» (букв.: «рогатый бык») имеет переносное значение «дурак, остолоп»; этим вызван выбор эквивалента в моем переводе – слово «скотина» тоже имеет переносное оценочное значение. – Примеч. пер.

Sontag S. Gegen Interpretation // Sontag S. Kunst und Antikunst. 24 literarische Analysen. Frankfurt/M., 1982. S. 11–22; Enzensberger H M. Bescheidener Vorschlag zum Schutze der Jugend vor den Erzeugnissen der Poesie // Enzensberger Hans M. Mittelmaß und Wahn. Gesammelte Zerstreuungen. 3. Aufl. Frankfurt/M., 1989. S. 23–41.

450

Wapnewski P. Sprache, die über ihre Verhältnisse lebt // Jahrbuch der Deutschen Schillergesellschaft. 1989. Nr. 33. S. 436–441. Выраженное в интересной работе Хорста Юргена Геригка (см.: Neue Rundschau. 116/3. 2005. S. 156 и след.) убеждение в том, что соответствующая «обойма цитат» из структуралистов, деконструктивистов и т. п. «обнаружила свое банкротство» и «прекратила существование» кажется мне – horribile dictu (страшно сказать) – неприменимым как раз к славистике.

451

Nabokov V. Die Kunst des Lesens. Meisterwerke der russischen Literatur. Frankfurt/M., 1984. S. 39. См. также: Набоков В. Другие берега. Л.: Политехника, 1991. С. 10.

452

Ibid. S. 193. Ср.: Gerigk H.J. Vladimir Nabokov. Skizze seiner Sozialisation und ihrer Folgen // ZENO. Jahrheft für Literatur und Kritik. 2006. Nr. 27. S. 38–67, особ. 47.

453

Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: в 14 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1938. Т. III. С. 45.

454

Толстой Л.Н. Собр. соч.: в 20 т. М., 1965. Т. 20. С. 495. Примеч. 33.

455

Чехов А.П. Полн. собр. соч.: в 30 т. Письма. Т. 2. С. 180; Т. 3. С. 108. Ср. также письмо Чехова к И.Л. Леонтьеву от 22 января 1888 г. и постскриптум письма к А.С. Суворину от 30 декабря 1888 г. Далее все тексты Чехова приводятся по этому изданию с указанием серии аббревиатурами: С. – сочинения, П. – письма, номеров тома и страницы в скобках.

456

См. об этом: Кошелев В. «… лег на диван и… помер». Чехов и культура абсурда // Литературное обозрение. 1994. № 11–12. С. 6–8.

457

Ср. определения комического через понятия автоматизма и механически – машинального действия, предложенные в трактате Анри Бергсона «Смех». Стесняющее характер принуждение превращает человека в автомат и марионетку: Бергсон А. Смех. Гл. 3 «Комическое характера». М., 1992.

458

Слово «экзекутор» (букв.: исполнитель [приговора]) в дореволюционной России было не только синонимом слова «палач», но и обозначением одного из сравнительно невысоких гражданских чинов по Табели о рангах.

459

См.: Frenzel E. Motive der Weltliteratur. Ein Lexikon dichtungsgeschichtlicher Längsschnitte. Aufl. 5, überarb. u. ergänzt. Stuttgart, 1999. S. 27–37; см. также соотв. ст. в: Historisches Wörterbuch der Philosophie. Bd. 1. S. v. Arkadisch/Arkadien. Подробно: Snell B. Arkadien. Die Entdeckung einer geistigen Landschaft // Snell Bruno. Die Entdeckung des Geistes. 5. Aufl., durchges. Göttingen, 1980. S. 257–274, 320 и след.; Maisak P. Arkadien. Genese und Typologie einer idyllischen Wunschwelt. Frankfurt/M.; Bern, 1981.

460

См. об этом в каталоге выставки: Auch ich in Arcadien… Kunstreisen nach Italien 1600–1900 / Hg. D. Kuhn. Marbach, 1966. (3. Aufl. 1986).

461

Это полотно закономерно входит в обойму классических шедевров живописи, ср.: Harenberg Museum der Malerei. 525 Meisterwerke aus sieben Jahrhunderten / Hg. W. Schmied. Dortmund, 1999. S. 292–293; Johannsen R.H. 50 Klassiker Gemälde. Die wichtigsten Gemälde der Kunstgeschichte. Hildesheim, 2001. S. 106–109.

462

Основополагающее исследование на эту тему: Panofsky E. Et in Arcadia ego. Poussin und die Tradition des Elegischen // Panofsky Erwin. Sinn und Deutung in der bildenden Kunst (Meaning in the Visual Arts). Neuaufl. Köln, 1978. S. 351–377. См. также: Białostocki J. Stil und Ikonographie. Studien zur Kunstwissenschaft. Dresden, 1966. S. 187 и след., 208 и след.; Bartels K. Veni vidi vici. S. 73 и след.; Берков В.П. и др. Большой словарь крылатых слов русского языка. М., 2000. С. 208.

463

См.: Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. I–V / Hg. W. Frhr. von Löhneysen. Darmstadt, 1968. Bd. 2. S. 611.

464

Записки Гёте о его путешествии в Италию в 1786–1788 гг. предваряет знаменательный эпиграф: «Auch ich in Arkadien!» («И я в Аркадии!»). В «Фаусте» (ч. 2, акт III) читаем: «Аркадия еще доныне // Неиссякаемо свежа ‹…› И полным счастьем заживем» (Гёте И.В. Собр. соч.: в 10 т. М., 1976. Т. 2. С. 352. (Пер. Б. Пастернака.) Далее текст трагедии «Фауст» в русском переводе приводится по этому изданию с указанием тома и страницы в скобках). В оригинале Гёте: «Arkadisch frei sei unser Glück!» («Да будет счастьем нам аркадская свобода!»). Faust. 2. Teil, III. Akt, Vers 9573. Стихотворение Шиллера «Резиньяция» (в русском переводе «Отречение»), напротив, начинается с горькой жалобы: «И я на свет в Аркадии родился, // И я, как все кругом, // Лишь в колыбели счастьем насладился; // И я на свет в Аркадии родился, // Но сколько слез пролил потом». В следующих строфах доминируют мрачные мортальные образы: «Мертвец не встал, могила не открылась» (Шиллер Ф. Собр. соч.: в 7 т. М., 1955. Т. I. С. 147–148). Какие из этих контрастных образов Аркадии могли быть известны Чехову, до сих пор не установлено. Возможно, фамилия героини «Чайки» – Аркадина – навеяна картиной Пуссена. См. об этом: Anton P. Čechov. Philosophische und religiöse Dimensionen im Leben und im Werk / Hg. V.B. Kataev et al. München, 1997. S. 568. Anm. 8.

465

О теме Аркадии см. подробно: Thiergen P. Literarische Arkadienbilder im Rußland des 18. und 19. Jahrhunderts // Arkadien und Europa / Hg. B. Heinecke, H. Blanke. Haldensleben, 2007. S. 169–193.

466

Peters U.H. Wörterbuch der Psychiatrie und medizinischen Psychologie. 3. Aufl., überarb. u. erw. München [u.a.], 1984. S. 31.

467

Сам Чехов заметил по этому поводу в письме к А.Н. Плещееву от 13 ноября 1888 г. буквально следующее: «Мне, как медику, кажется, что душевную боль я описал правильно, по всем правилам психиатрической науки. Что касается девок, то по этой части я во времена оны был большим специалистом…» (П., III, 68).

468

Эта игра слов встречается в романе Вольфганга Кеппена «Tauben im Gras» (Suhrkamp taschenbuch. 601. S. 161). Ср. также русский термин «дом терпимости».

Название романа – каламбурное: слово «Taube» имеет значения «голубь» и «глухой»: «Голуби/Глухие в траве». В немецком оригинале статьи процитирован еще один каламбур из этого романа: «neben den Freudenmädchen die Trauermädchen» (букв.: «рядом с веселыми девочками – грустные девочки»); Freudenmädchen – публичная женщина; слово «Trauermädchen» – окказиональный неологизм, фразеологического значения помимо смысла составляющих его корней «грусть» и «девочки» не имеет. – Примеч. пер.

469

Ср. письма Чехова к А.С. Суворину от 11 ноября 1888 г. и к Е.М. Линтваревой от 23 ноября 1888 г. (П., III, 66, 75).

470

Ср. чеховское письмо от апреля (не ранее 5 апреля) 1879 г. к брату Михаилу Чехову (П., I, 29).

471

См. об этом: Neuschäfer H.J. Cervantes. «Don Quijote» // Meisterwerke der Literatur. Von Homer bis Musil / Hg. R. Brandt. Leipzig, 2001. S. 108–126.

472

Сервантес С.М. де. Дон Кихот. М., 2003. Т. 1. С. 33–34.

473

Там же. С. 37–38. (Курсив Сервантеса. – П. Т.)

474

Цит. по: Neuschäfer H.J. Op. cit. S. 110, 123.

475

В работе В.Е. Багно «“Дон Кихот” Сервантеса и русская реалистическая проза» (Эпоха реализма. Из истории международных связей русской литературы / под ред. М.П. Алексеева. Л., 1982. С. 5–67), чрезвычайно насыщенной материалами к истории рецепции романа Сервантеса в России, Чехов упомянут лишь в связи с вышеназванным письмом М.П. Чехову от апреля 1879 г. В своей монографии «Дорогами Дон Кихота» (М., 1988. С. 439. Примеч. 22) Багно замечает, что влияние Сервантеса на русскую литературу изучено совершенно недостаточно. В Баденвейлерских сборниках по итогам больших конгрессов, посвященных творчеству Чехова, Сервантес или не упомянут вообще (сборник 1997 г.), или присутствует в качестве второстепенной персоналии (сборник 1990 г.). В комментариях советского академического «Полного собрания сочинений и писем Чехова» Сервантесу практически не уделено места. То же самое можно сказать и обо всей «Чеховиане». Немногочисленные отсылки к этой теме можно найти только в издании: Михаил Чехов. Литературное наследие: в 2 т. М., 1995.

476

Schultze B. A.P. Čechovs Monolog «O vrede tabaka». Vom Drama des 19. zum Drama des 20. Jahrhunderts // Slavistische Studien zum VIII. Internationalen Slavistenkongreß in Zagreb, 1978 / Hg. J. Holthusen et al. Köln; Wien, 1978. S. 495–507; Schultze B. Studien zum russischen literarischen Einakter. Von den Anfängen bis A.P. Čechov. Wiesbaden, 1984. S. 294–298; Gerhardt D. «O vrede tabaka» (1886). Vorübungen zu einer Wertung // Anton P. Čechov. Werk und Wirkung / Hg. R.D. Kluge. Bd. I. Wiesbaden, 1990. S. 17–57; Kissel W.S. «Dixi et animam levavi»: Der Triumph des Scheiterns in A.P. Čechovs Einakter «Über die Schädlichkeit des Tabaks» // Tusculum slavicum. Festschrift für Peter Thiergen / Hg. E. von Erdmann et al. Zürich, 2005. S. 65–79.

477

Д. Герхардт отмечает реминисценцию из Ибсена («O vrede tabaka». S. 44. Anm. 36); В.С. Киссель упоминает Овидия («Dixi et animam levavi». S. 72 и след.). Разумеется, здесь уместно вспомнить и о топике Сократа-Ксантиппы (соотв., Аристотеля-Филлисы), и о гоголевской традиции (ср. Башмачкин – «подбашмачник»). И, разумеется, не забудем о Библии! Чехов даже полагал, что «Книга Экклезиаста» царя Соломона «…подала мысль Гёте написать “Фауста”» (П., III, 204; письмо А.С. Суворину от 4 мая 1889 г.).

478

«Вот где собака зарыта!» – Примеч. пер.

479

«Das also war des Pudels Kern!» (Goethe J.W. Faust. Der Tragödie erster Teil. Berlin: Rütten und Loening, 1969. S. 89. Далее текст трагедии Гёте в оригинале приводится по этому изданию с указанием номера страницы в скобках) – «Вот, значит, чем был пудель начинен!» (Гёте И.В. Собр. соч.: в 10 т. М., 1976. Т. 2. С. 49. (Пер. Б. Пастернака.) Далее текст трагедии «Фауст» в переводе приводится по этому изданию с указанием номеров тома и страницы в скобках). Эти слова Фауста при первом явлении Мефистофеля (который проник к нему в кабинет в образе черного пуделя, увязавшегося за Фаустом на прогулке) в немецком языке стали идиомой, по своему смыслу эквивалентной русско-немецкой идиоме «Так вот где собака зарыта» и означающей «Так вот в чем дело». – Примеч. пер.

480

В оригинале Гёте: «Allein der Vortrag macht des Redners Glück» (S. 33) – букв: «Но счастие оратора – лишь в речи». – Примеч. пер.

481

В оригинале Гёте: «Wie ich beharre, bin ich Knecht» (S. 108) – «Я признаюсь, что я невольник». – Примеч. пер.

482

В оригинале Гёте: «Du bleibst doch immer, was du bist» (S. 110) – «Навеки ты останешься собой». – Примеч. пер.

483

Тоскливое стремление сбежать впоследствии будет характеристическим свойством многих чеховских героев-протагонистов; см. об этом: Gerhardt D. Op. cit. S. 25 и след.

484

О «высших сферах» и возможных суицидальных помыслах героя см.: Kissel W.S. «Dixi et animam levavi». S. 74, 77.

485

В оригинале статьи – каламбур: разговорное немецкое слово «Fracksausen» – «страх» (букв.: фрачный свист; da saust ihm der Frack – у него поджилки трясутся) содержит тот же корень, что и слово «фрак» («Frack»). – Примеч. пер.

486

В оригинале Гёте: «Ich grüsse dich, du einzige Phiole!» (S. 37) – «Приветствую тебя, единственная колба!». Имеется в виду сосуд с ядом, который Фауст собирается выпить. – Примеч. пер.

487

В оригинале Гёте – один стих: «Hier bin ich Mensch, hier darf ich’s sein!» (S. 69.) – «Здесь человек я, здесь им смею быть». – Примеч. пер.

488

Мефистофель сообщает о себе еще и то, что он – «Царь крыс, лягушек и мышей, // Клопов, и мух, и жаб, и вшей» (II, 55). Ср. также его песенку о блохе (Сцена «Погреб Ауэрбаха в Лейпциге»).

489

В сцене «Кухня ведьмы» оригинального текста Мефистофель называет ведьму «пугалом»: «Erkennst du mich? Gerippe! Scheusal du!» (S. 166) – «Не узнаешь? А я могу // Стереть ‹…› С лица земли тебя, каргу» (II, 93). (Перевод Б. Пастернака не сохраняет лексему «пугало». Ближе к оригиналу такой перевод: «Меня узнала? Пугало! Скелет!» – Примеч. пер.) Слово «чучело» означает не только «пугало» (птичье), но и «набитая шкурка животного/птицы» (и здесь более чем уместно вспомнить «чучело чайки», фигурирующее в одноименной драме Чехова). Это второе значение тоже подходит Нюхину: все его существо битком набито блинами, неглубокими знаниями и банальнейшими заботами. Это же можно сказать и о претекстах сцены. Некоторые детали нюхинского монолога соответствуют традиции анекдотов о Ксантиппе и ее долготерпеливом муже-философе (то же самое относится и к царю Соломону, автору «Книги Экклезиаста»). Таким образом, в отношении Сократа, Экклезиаста и Фауста Нюхин получается чем-то вроде гибрида, воплощающего в себе идею ламентации в чистом виде.

490

От лат. intricare – путать, запутывать. – Примеч. пер.

См. об этом монументальное исследование Эрики Гребер: Greber E. Textile Texte. Poetologische Metaphorik und Literaturtheorie. Studien zur Tradition des Wortflechtens und der Kombinatorik. Köln [u. a.], 2002.

491

Matt P. von. Die Intrige. Theorie und Praxis der Hinterlist. München; Wien, 2006. S. 21.

492

Thiergen P. Damen mit Hündchen. Gibt es eine ikonographische Lesart zu Čechovs «Dama s sobačkoj»? // Literatur und Kunst. Festgabe für Gerhard Schaumann zum 70. Geburtstag / Hg. U. Steltner. Jena, 1997. S. 121–129.

493

Шиллер Ф. Письма об эстетическом воспитании человека. Письмо 12.

494

Аналогичные формулировки встречаются у многих именно русских писателей, в том числе и у Чехова (см. примеч. 9).

495

В первой редакции рассказа Пятигорова звали Пятирыловым. Известно, что Чехов не чуждался грубоватой шутки commedia dell’arte; см. об этом: Клейтон Д. Чехов и итальянская комедия масок // Чеховиана. Чехов в культуре XX века / под ред. В.Б. Катаева и др. М., 1993. С. 159–164.

496

Fuhrmann H. «Mundus vult decipi». Über den Wunsch des Menschen, betrogen zu werden // Historische Zeitschrift. 1985. Nr. 241. S. 529–541.

497

В оригинале Гёте: «Betrug war alles, Lug und Schein» (S. 151) – «Все было ложь, обман и наважденье!». – Примеч. пер.

498

Гринштейн А.Л. Карнавал и маскарад в художественной литературе. Самара, 1999. С. 114. См. также: Geisenhanslüke A. Masken des Selbst. Aufrichtigkeit und Verstellung in der europäischen Literatur. Darmstadt, 2006.

499

Марченко Т. Русские писатели и Нобелевская премия (1901–1955). Köln; Weimar; Wien, 2007. С. 399.

500

См.: Там же. С. 310, 320, 328, 354, 370, 386. О роли Томаса Манна см.: Keys R.J. Ivan Bunin and Thomas Mann // Forum for Modern Language Studies. 2000. No. 36. P. 357–367.

501

Шраер М.Д. Бунин и Набоков. История соперничества. М., 2015; избранные воспоминания Бунина о современниках: Бунин И.А. Гегель, фрак, метель / предисл. О.А. Клинга. М., 2014.

502

Бунин И.А. Собр. соч.: в 9 т. М., 1965–1967. Т. 9. С. 529.

503

Текст повести «Господин из Сан-Франциско» здесь и далее цитируется по изд.: Бунин И.А. Собр. соч.: в 9 т. М., 1965–1967. Т. 4, с указанием страницы в скобках.

504

Уже в старом Бедекере можно прочитать следующее предупреждение: «Bei stärkerem Seegang wird die Überfahrt [nach Capri] und besonders das Ein- und Ausbooten, auch an der Blauen Grotte, für Empfindliche bisweilen unangenehm» («При сильном волнении переезд [на Капри], и особенно посадка и высадка, а также поездка в Лазурный грот, могут быть очень неприятны для чувствительных [к морской качке] людей»). Baedeker K. Unteritalien, Sizilien, Sardinien, Malta, Tripolis, Korfu. Handbuch für Reisende. Leipzig, 1929. S. 177. Kap. «Capri».

505

Бунин И.А. Собр. соч. Т. 4. С. 483; Т. 9. С. 368.

506

См. в более позднем изд.: Бунин И.А. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 2006. Т. 4. С. 463.

507

Бунин И.А. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 254. Ср. также: «Память о нем исчезнет с земли, и имени его не будет на площади». Иов. 18:17.

508

См. также: Pauer G. Das Amerikabild in der russischen Literatur des 20. Jahrhunderts. Wien, 1987; Allen R.V. Russia Looks at America. The View to 1917. Washington: D.C., 1988; America through Russian Eyes. 1874–1926 /Hg. O.P. Hasty, S. Fusso. New Haven; London, 1988; A Russian Discovery of America / Hg. A. Nikoljukin. M., 1986.

509

См.: Быковцева Л. Горький в Италии. М., 1975; Комолова Н.П. Италия в русской культуре Серебряного века. М., 2005 (со списком литературы); Яйленко Е. Миф Италии в русском искусстве первой половины XIX века. М., 2012.

510

Хисамутдинов А.А. Русский Сан-Франциско. М., 2010.

511

См. об этом: Бёмиг М. «Последний день Помпеи»: Апокалипсис от Брюллова и его литературные отзвуки // Образы Италии в русской словесности XVIII–XX вв. / под ред. О.Б. Лебедевой, Н.Е. Меднис. Томск, 2009. С. 294–324.

512

Алькатрас – остров в заливе Сан-Франциско. Административно относится к штату Калифорния. Территория острова использовалась как защитный форт, позже как военная тюрьма, а затем как сверхзащищенная тюрьма для особо опасных преступников и тех, кто совершал попытки побега из предыдущих мест заключения. – Примеч. пер.

513

Точнее: «Мене мене, текел, упарсин» («Измеритель измерил, взвесил и поделил»). Согласно библейскому преданию – огненные слова, начертанные на стене таинственной рукой во время пира вавилонского царя Валтасара незадолго до падения Вавилона от рук Дария Мидийского. В немецком литературоведении общепринятая идиома приобрела характер термина, обозначающего гибельное пророчество и соответствующий образно-тематический конструкт («Menetekel», «Menetekelkonstrukt»). – Примеч. пер.

514

Цит. по: Richter D. Das Bild der Neapolitaner in der Reiseliteratur des achtzehnten und neunzehnten Jahrhunderts // Europäisches Reisen im Zeitalter der Aufklärung / Hg. H.W. Jäger. Heidelberg, 1992. S. 122. См. также: Richter D. Neapel. Biographie einer Stadt. Berlin, 2012. S. 81 и след.; Kufeke K. Himmel und Hölle in Neapel. Köln, 1999; см. также: Лебедева О.Б., Янушкевич А.С. Образы Неаполя в русской словесности XVIII – первой половины XIX веков // Europa Orientalis. A cura di Mario Capaldo e Antonella D’Amelia. Salerno, 2014. No. 20; Россия – Италия – Германия: литература путешествий / под ред. О.Б. Лебедевой. Томск, 2013.

515

Der brennende Berg. Geschichten vom Vesuv / Hg. D. Richter. Köln, 1986. S. 71, 105, 111. Картины на сюжет бедствий чумы создавали некоторые художники, например, Ханс Макарт.

516

Ibid. S. 110. См. также: Neapel. Sechs Jahrhunderte Kulturgeschichte / Hg. S. Pisani, K. Siebenmorgen. Berlin, 2009. S. 273 и след. (Kapitel «Terrae Motus»).

517

Plinius Secundus d. Ä.G. Historia naturalis – Naturkunde. Latein.-Dt. Bücher III/IV / Hg. und übers. von C. Winkler (Sammlung Tusculum). München; Zürich, 1988. S. 100; Плиний Старший. Естественная история. Кн. III. Гл. 20, 138 // Архив истории науки и техники. Сб. ст. / пер. с лат. и коммент. Б.А. Старостина. М.: Янус-К, 2010. Вып. 4 (13). С. 393–454.

518

Burckhardt J. Der Cicerone. Eine Anleitung zum Genuss der Kunstwerke Italiens. Neudruck der Urausgabe. Stuttgart, 1978. S. IX.

519

Weber M. Briefe 1911–1912 / Hg. von M.R. Lepsius, W.J. Mommsen. Tübingen, 1998. 1. Halbband. S. 197. (Максимилиан Карл Эмиль Вебер (1864–1920), известный как Макс Вебер – немецкий социолог, философ, историк, политический экономист. – Примеч. пер.) См. также: Osswald-Bargende S. Max Weber und «das den Göttern heilige Italien» // Florilegium Suevicum. Beiträge zur südwestdeutschen Landesgeschichte. FS für F. Quartha / Hg. G. Fritz, D. Kirn. Ostfildern, 2008. S. 293–307.

520

Подробнее о Грегоровиусе см.: Ferdinand Gregorovius und Italien. Fine kritische Würdigung / Hg. A. Esch, J. Petersen. Tübingen, 1993. О немецком культе Капри: Wenn bei Capri die rote Sonne… Die Italiensehnsucht der Deutschen im 20. Jahrhundert / Hg. H. Siebenmorgen. Karlsruhe, 1997. В 1901 г. появилась книга «Deutsch Capri in Kunst, Dichtung, Leben» (см.: Richter D. Das Meer. Geschichte der ältesten Landschaft. Berlin, 2014. S. 180). Совсем иное отношение к Капри находим в работе: Mittelmeier M. Adorno in Neapel. Wie sich eine Sehnsuchtslandschaft in Philosophie verwandelt. München, 2013. В основе этой поразительной работы лежит тезис, восходящий к концепциям В. Беньямина и Е. Блоха: неаполитанский симбиоз природы и культуры, аморфный и насыщенный приметами распада в той же мере, что и проникновенно-суггестивный, вибрирующий между изобилием и хаосом, внушил юному путешественнику по Италии Адорно философию «пористости» и интенсивной катастрофичности. «Ментальная картография» Адорно зиждется на конкретных неаполитанских впечатлениях: происходит своего рода «претворение Неаполя в философию» (S. 17). Гипнотические тексты Адорно – это «в высшей степени чарующие инсценировки неаполитанского безумия» (S. 19, 250). И несмотря на все явные различия, это не так уж далеко от бунинского вбидения Неаполя. Сходную концепцию видим и в статье Е. Блоха «Italien und die Porosität» (1925).

521

Platen A. von. Werke in zwei Bänden. München, 1982. Bd. 1. Lyrik. S. 534–537. Об итальянской пословице см.: Hirdt W. Neapel sehen und sterben // Sehnsuchtsorte. FS zum 60. Geburtstag von Titus Heydenreich / Hg. Th. Bremer, J. Heymann. Tübingen, 1999. S. 1–19. См. также: Янушкевич А.С. «Vedi Napoli e poi muori»: К. Батюшков – Е. Баратынский – Н. Гоголь // Образы Италии в русской словесности XVIII–XX вв. / под ред. О.Б. Лебедевой, Н.Е. Меднис. Томск, 2009. С. 412–419; Лебедева О.Б., Янушкевич А.С. Образы Неаполя в русской словесности…; Лебедева О.Б. Интертекстуальность «больших контекстов» в творчестве А.С. Пушкина. Köln; Weimar; Wien, 2014. (Ч. II. Гл. 2).

522

Поскольку это стихотворение А. фон Платена не переведено на русский язык, перевод мой. – Примеч. пер.

523

В немецком оригинале: «Fascinosum und Tremendum» от лат. выражения mysterium tremendum et fascinans (тайна влекущая и ужасающая). – Примеч. пер.

524

Мунте Аксель Мартин Фредерик (1857–1949) – шведский врач, писатель. – Примеч. пер.

525

Маленькая статуэтка сфинкса в парке виллы Акселя Мунте в Анакапри расположена спиной к зрителю, лицом к морю на консоли перил балюстрады, огораживающей террасу, которая возвышается над морем более чем на 350 м: этому сфинксу невозможно заглянуть в лицо иначе, как падая с террасы в пропасть. – Примеч. пер.

526

В том числе книгу: Taine H. Voyage en Italie. 1-е изд.: 1866. Немецкое изд.: Taine H. Reise in Italien. Düsseldorf; Köln, 1967. Во время своего путешествия Тэн посетил Неаполитанский регион.

527

О надгробии Вергилия см.: Neumeister Chr. Der Golf von Neapel in der Antike. Ein literarischer Reiseführer. München, 2005. S. 214; Richter D. Neapel. S. 73 и след.

528

Бунин И.А. Собр. соч. Т. 1. С. 429.

529

Там же. Т. 7. С. 281, 392. О сиренах см.: Richter D. Das Meer… S. 115 и след.

530

Ницше Ф. Веселая наука (La Gaya Scienza). § 36, «Последние слова».

531

О каприйском периоде жизни Тиберия см.: Krause C. Villa Jovis. Die Residenz des Tiberius auf Capri. Mainz, 2003; Neumeister Chr. Der Golf von Neapel in der Antike. S. 123–134; см. также: Pappalardo U. The Gulf of Naples. Verona, 2006. P. 168 и след. О Круппе: Kesel H. Capri. Biographie einer Insel. München, 1983. (Итальянский перевод: 1997). S. 264 и след.

532

Бунин И.А. Письма 1885–1904 годов / под ред. О.Н. Михайлова. М., 2003. С. 340.

533

См.: Летопись жизни и творчества И.А. Бунина / под ред. С.Н. Морозова. М., 2011. Т. 1. 1870–1909. С. 440. См. также: Бонами Т.М. И.А. Бунин и изобразительное искусство. М., 2014. С. 40.

534

См.: A. Böcklin. Ausstellungskatalog. Basel; Heidelberg, 2001. S. 11, 358. Гуго фон Гофмансталь был страстным поклонником Бёклина, оплакивавшим его смерть (Ibid. S. 11). О картине «Остров мертвых» см.: Heppe H. von. Die Toteninsel // Deutsche Italomanie in Kunst, Wissenschaft und Politik / Hg. W. Lange, N. Schnitzler. München, 2000. S. 101–118.

Надпись на надгробии Бёклина – цитата из знаменитейшей оды Горация «Exegi monumentum…» («Не весь я умру…». Гораций. Оды. III. 30, 6. Ср. в пушкинском переложении: «Нет, весь я не умру…»). – Примеч. пер.

535

О том, что эпический катабасис продолжает играть видную роль в современной литературе см.: Platthaus I. Höllenfahrten. Die epische katábasis und die Unterwelten der Moderne. München, 2004. Поразительные параллели у Достоевского в изд.: Schulz Chr. Geschichtsschreibung der Seele. Goethe und das 6. Buch der «Brat’ja Karamazovy». München, 2006.

536

О «теории забвения» см.: Weinrich H. Lethe. Kunst und Kritik des Vergessens. München, 1997.

537

Муромцева-Бунина В.Н. Жизнь Бунина 1870–1906. Беседы с памятью. М., 1989. С. 444. См. также: Бабореко А. Бунин. Жизнеописание. М., 2004. С. 127; Летопись жизни и творчества И.А. Бунина. С. 800.

538

Муромцева-Бунина В.Н. Указ. соч. С. 444.

539

В отличие от русской традиции синодального перевода Библии, в современных немецких переводах Библии оспаривается буквальный перевод этого стиха. (В немецком оригинале: «Tod, wo ist dein Stachel? Hölle, wo ist dein Sieg?», что дословно соответствует вышеприведенному русскому каноническому тексту. – Примеч. пер.)

540

Holbein d. J.H. Totentanz. Wiesbaden, 2003. S. 100.

В нем. переводе Евангелия и в оригинале гравюры: «Du Narr! Noch diese Nacht wird man dein Leben von dir fordern; und wem wird dann gehören, was du aufgehäuft hast?» – букв.: «О глупец! Уже сегодня ночью твою жизнь потребуют от тебя; и кому тогда будет принадлежать то, что ты нагреб?». – Примеч. пер.

541

Ibid. S. 102–105.

542

См.: Stöckli R. Zeitlos tanzt der Tod. Das Fortleben, Fortschreiben, Fortzeichnen der Totentanztradition im 20. Jahrhundert. Konstanz, 1996; Warda S. Memento mori. Bild und Text in Totentänzen des Spätmittelalters und der Frühen Neuzeit. Köln; Weimar; Wien, 2011. О стихотворении Брюсова см.: Brang P. Zur Todesmotivik in der russischen Moderne // Schweizerische Beiträge zum VIII. Internationalen Slavistenkongress in Zagreb und Ljubljana. September 1978. Bern, 1978. S. 43 и след.

543

В рус. пер. Эллиса – «Пляска смерти». – Примеч. пер.

544

Бунин И.А. Собр. соч. Т. 5. С. 313–337. См. также: Бунин И.А. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 7 и след., 44 и след. О «философии странствий» Бунина см.: Richards D.J. Comprehending the Beauty of the World: Bunin’s Philosophy of Travel // The Slavonic and East European Review. 1974. No. 52. P. 514–532; Majmieskułow A. Chronotop drogi w prozie Iwana Bunina. Bydgoszcz, 1982. Первый перевод этого дневника на немецкий язык: Bunin I. Der Sonnentempel. Literarische Reisebilder 1897–1924. Aus dem Russ. von D. Trottenberg. Frankfurt/M., 2011. 1-е изд.: Zürich, 2008. S. 333–374.

545

См.: Titanic. Ein Medienmythos / Hg. W. Köster, Th. Lischeid. Leipzig, 1999. S. 3.

546

Ballard R.D., Archbold R. Lost Liners. Von der Titanic zur Andrea Doria. München, 1997; Jasper W. Lusitania. Kulturgeschichte einer Katastrophe. Berlin, 2015; Larson E. Der Untergang der Lusitania. Die größte Schiffstragödie des Ersten Weltkriegs. Aus d. Engl. von R. Schneider. Hamburg, 2015. Один из переживших катастрофу «Лузитании» пассажиров еще в 1915 г. опубликовал воспоминания под названием «The Lusitania’s Last Voyage» (см.: Jasper W. Op. cit. S. 63).

547

Тамбора – действующий вулкан на индонезийском острове Сумбава Малайского архипелага. Его активность достигла пика в виде колоссального по своей мощи извержения в апреле 1815 г. Число погибших достигло 71 тыс. человек (самое большое количество погибших от извержения вулкана за всю историю человечества), из которых 11–12 тыс. погибли от прямого воздействия извержения, остальные умерли от голода и болезней, так как эруптивные выпадения разрушили сельское хозяйство в регионе. Извержение Тамборы породило глобальные климатические аномалии, включая такой феномен, как «вулканическая зима»: 1816 г. стал известен как «год без лета» из-за небывало низких температур, которые установились в Европе и Северной Америке. Необычайный холод привел к катастрофическому неурожаю. Десятки тысяч европейцев, к тому же все еще страдавших от разрушений Наполеоновских войн, эмигрировали в Америку. В 2004 г., во время раскопок на Сумбаве, были обнаружены остатки развитой культуры, которая погибла в результате извержения 1815 г. Место раскопок получило название «Восточные Помпеи», так как раскопанные артефакты сохранились в тех же позициях, которые они занимали в 1815 г. – Примеч. пер.

548

Henri Savigny J.B., Corréard A. Der Schiffbruch der Fregatte Medusa. Berlin, 2005; Oppenheimer C. Eruptions that Shook the World. New York, 2011; Von Lissabon bis Fukushima – Folgen von Katastrophen / Hg. K. Sonntag. Heidelberg, 2013; Gillen D’Arcy Wood. Vulkanwinter 1816. Die Welt im Schatten des Tambora. Aus d. Engl. Darmstadt, 2015.

В основе сюжета картины лежит реальное происшествие, случившееся 2 июля 1816 г. у берегов Сенегала. В 40 лье от африканского берега потерпел крушение фрегат «Медуза». Для эвакуации пассажиров был построен плот. 17 человек остались на фрегате, 147 человек перешли на плот. На перегруженном плоту было мало провианта и никаких средств управления. В условиях штормовой погоды команда на лодках скоро осознала, что буксировать тяжелый плот невозможно; опасаясь, что пассажиры на плоту начнут в панике перебираться на лодки, они обрезали буксировочные канаты и направились к берегу. Положение на плоту, оставленном на произвол судьбы, обернулось катастрофой. Выжившие разделились на противоборствующие группы. В первую же ночь дрейфа 20 человек были убиты или покончили жизнь самоубийством. Во время шторма десятки людей погибли в борьбе за наиболее безопасное место в центре у мачты, либо были смыты волной за борт. На четвертый день в живых остались только 67 человек, многие из них, мучимые голодом, стали поедать трупы умерших. На восьмой день 15 наиболее сильных выживших выбросили за борт слабых и раненых. Подробности плавания потрясли современное общественное мнение. Осенью 1817 г. вышла в свет книга «Гибель фрегата “Медуза”». Очевидцы события описали в ней 13-дневное скитание плота. Книга попала в руки Жерико, который увидел в этой истории сюжет для своего большого полотна. Он воспринял драму «Медузы» как общечеловеческую трагедию и символ человеческой истории. – Примеч. пер.

549

Кракатаy – действующий вулкан в Индонезии, расположенный на Малайском архипелаге в Зондском проливе, между островами Ява и Суматра. В 1883 г. случилось катастрофическое извержение, уничтожившее большую часть острова. Сила взрыва (6 баллов по шкале извержений) не менее чем в 10 тыс. раз превышала силу взрыва, уничтожившего Хиросиму. – Примеч. пер.

550

Ср.: Heydenreich T. Tadel und Lob der Seefahrt. Das Nachleben eines antiken Themas. Heidelberg, 1970; Hüttinger E. Der Schiffbruch. Deutungen eines Bildmotivs im 19. Jahrhundert // Beiträge zur Motivkunde des 19. Jahrhunderts. München, 1970. S. 211–244; Mertens S. Seesturm und Schiffbruch. Eine motivgeschichtliche Studie. Rostock; Hamburg, 1987; Hönig Chr. Die Lebensfahrt auf dem Meer der Welt: Der Topos. Texte und Interpretationen. Würzburg, 2000; Schiffe in der Weltliteratur. Auswahl und Nachwort von M. Gsteiger. Zürich, 2001.

551

См.: Potapova G.В. Travens Roman «Das Totenschiff». Fassungsgeschichte eines Werks // B. Traven. Autor – Werk – Werkgeschichte / Hg. G. Dammann. Würzburg, 2012. S. 57–94; Buch H.Chr. Boat People. Literatur als Geisterschiff. Frankfurt/M., 2014. У населяющих Индонезию батаков корабли мертвых (Death Ships) являются частью погребального ритуала.

552

Ср.: «Отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах, // видят дела Господа и чудеса Его в пучине: // Он речет, – и восстанет бурный ветер и высоко поднимает волны его: // восходят до небес, нисходят до бездны; душа их истаевает в бедствии; // они кружатся и шатаются, как пьяные, и вся мудрость их исчезает (Пс. 106:23–27). – Примеч. пер.

553

См. об этом: Hess G. Deutsch-lateinische Narrenzunft. München, 1971; Manger K. Das «Narrenschiff»: Entstehung, Wirkung und Deutung. Darmstadt, 1983. О нескладной псевдо-«литургии» в повести Бунина см.: Marullo T.G. If You See the Buddha. Studies in the Fiction of Ivan Bunin. Evanston/Illinois, 1998. Ольга Форш в 1931 г. опубликовала сатирический роман «Сумасшедший корабль», девять глав которого имеют названия: «Волна первая», «Волна вторая» и т. д. Образная традиция «Корабля дураков» здесь очевидна. В 1924 г. Н.Н. Евреинов написал пьесу под названием «Корабль праведных».

554

Бунин И.А. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 400. См. также: Meyer A. Die Sonettdichtung Ivan Bunins. Wiesbaden, 1990. S. 43.

555

Ср. анализ стихотворения, выполненный К. Фингерхутом в изд.: Gedichte von Heinrich Heine. Interpretationen / Hg. B. Kortländer. Stuttgart, 1995. S. 195–225.

556

Heine H. Sämtliche Werke in vier Bänden. Darmstadt, 1992. Bd. 1: Gedichte. S. 168. Рус. пер. В. Левика цит. по: Левик В. Избранные переводы: в 2 т. М., 1977. Т. 1. С. 139.

557

Приводимые далее цитаты из стихотворений цикла даны в переводах М.Л. Михайлова. – Примеч. пер.

558

Ibid. S. 171 и след., 176. Стихотворение «Вопросы» в переводе Ф.И. Тютчева цит. по: Тютчев Ф.И. Полн. собр. стихотворений. Библиотека поэта. Большая серия. 3-е изд. Л., 1987. С. 74–75. Бунину тоже принадлежит оригинальное стихотворение под названием «Океаниды».

559

Heine H. Op. cit. Bd. 1. S. 162 и след.

560

См.: Vidal-Naquet P. Atlantis. Geschichte eines Traums. Aus d. Französ. von A. Lallemand. München, 2006.

561

Ibid. S. 22.

562

Ibid. S. 48.

563

Ibid. S. 133 и след.

564

Бунин И.А. Собр. соч. Т. 1. С. 333.

565

Бунин И.А. Собр. соч. Т. 1. С. 252.

566

Сравнительный анализ повести Бунина и романа Гауптмана см.: Pusch Q. Hybris und omnipräsenter Tod in I.A. Bunins «Gospodin iz San-Franzisco» im Vergleich mit G. Hauptmanns «Atlantis» // Ivan A. Bunins «Gospodin iz San-Francisko». Text – Kontext – Interpretation (1915–2015) / Hg. M. Böhmig, P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2016. S. 213–237. См. также: Foucrier Ch. Le mythe littéraire de l’Atlantide (1800–1939). L’origine et la fin. Grenoble, 2004. Гл. 7 посвящена Гауптману; Бунин не упоминается.

567

См.: Kutzmutz O. Untergang der «Titanic» und Aufstieg von «Atlantis». Technik in Gerhart Hauptmanns Amerika-Roman // Text + Kritik. 1999. Nr. 142. April. S. 88–96. Довольно сомнительную концепцию предлагает кн.: Асов А. Атлантида и Древняя Русь. М., 2001. Напротив, представляется весьма значительной работа Г. Тиме: Тиме Г. Роман Г. Гауптмана «Атлантида» в контексте русско-немецкого духовного диалога начала XX века // Тиме Г. Россия и Германия. СПб., 2011. С. 301–341.

568

См.: Летопись жизни и творчества И.А. Бунина. С. 349 и след.; см. также: Бунин И.А. Собр. соч. Т. 9. С. 191.

569

В рус. пер. 2005 г.: «По морю прочь». – Примеч. пер.

570

Павел Федорович Протасов. Павел – от лат. paulus, маленький. Отчество «Федорович» и фамилия «Протасов» ассоциативны имени и фамилии Феди Протасова, героя драмы Л.Н. Толстого «Живой труп». – Примеч. пер.

571

Горький М. Полн. собр. соч.: в 25 т. М., 1970. Т. 7. С. 338.

572

Алверна (Ла Верна) – гора в Центральных Апеннинах в Тоскане. В 1213 г. граф Орландо ди Кьюзи подарил ее Франциску Ассизскому, для которого она стала излюбленным местом молитвы. В сентябре 1224 г. во время 40-дневного поста св. Франциска на этой горе он был стигматизирован. – Примеч. пер.

573

Бунин И.А. Собр. соч. Т. 4. С. 458, 487; см. также: Афанасьев В.Н. И.А. Бунин в работе над рассказом «Господин из Сан-Франциско» // Известия АН СССР. Сер. Литература и язык. М., 1965. Вып. 24. С. 14; Николаев Д.Д. «Господин из Сан-Франциско»: история печатного текста и контекста // Ivan A. Bunins «Gospodin iz San-Francisko». Text – Kontext – Interpretation (1915–2015). S. 43–80.

574

От варианта к варианту текста Бунин перечисляет различные «звучные» названия отелей: «Рояль», «Сплендид», «Эксцельсиор». В фантастическом рассказе Г. Уэллса 1901 г. «A Dream of Armageddon» («Видéние Армагеддона», в рус. пер.: «Армагеддон») весь остров Капри представлен как гигантский отель (enormous hotel), перед которым на плавучих платформах сооружен «Город Радости» (a Pleasure City), невдалеке от которого лежит «остров Сирен» (the Isle of the Sirens). Вся история заканчивается картинами ужасной войны и приснившейся повествователю смертью его возлюбленной и его самого в Пестуме (Wells H.G. Das Kristallei. Erzählungen. Leipzig, 1987. S. 184–212). В коротком рассказе Луиджи Пиранделло «Nell’albergo è morto un tale» («В отеле умер некто», в рус. пер.: «В гостинице умер…») обнаруживаются поразительные параллели с повестью Бунина, заслуживающие особого внимания (см. об этом: Böhmig M. Capri als Insel des Todes oder Toteninsel: ein Oxymoron // Ivan A. Bunins «Gospodin iz San-Francisko». Text – Kontext – Interpretation (1915–2015). S. 101–121. Ср. также образ «Гранд-отеля» в бестселлере Вики Баум «Люди в отеле» (Baum V. Menschen im Hotel. 1929).

575

Бицилли П.М. Бунин и его место в русской литературе // Бицилли П.М. Трагедия русской культуры. М., 2000. С. 418. 1-е изд.: 1931.

576

См.: Schuster P.К. Theodor Fontane: Effi Briest – Ein Leben nach christlichen Bildern. Tübingen, 1978. S. 93–102, 106, 173.

577

Словосочетание «гордая Америка» отсутствует в цитированном нами русском издании 1965–1967 гг. Подготовленное же К. Боровским в серии «Reclam» двуязычное немецко-русское издание повести, вопреки отсылке к тексту собрания сочинений Бунина в девяти томах, предлагает другой текстовый вариант повести, в том числе содержащий вышеуказанное словосочетание (ср.: Der Herr aus San Francisco. Russisch/Deutsch. Übers. von Kay Borowsky. Stuttgart, 1975. S. 20). Очень досадно, что русские издания Бунина почти совершенно пренебрегают текстологическими справками и практически не содержат вариантов. Профессиональное филологическое (академическое) издание сочинений Бунина вплоть до сегодняшнего дня отсутствует.

578

См. об этом: Шюманн Д. Контрнаступление колоний (Образ «Старой Европы» в рассказе И.А. Бунина «Господин из Сан-Франциско») // Образы Италии в русской словесности XVIII–XX вв. / под ред. О.Б. Лебедевой, Н.Е. Меднис. Томск, 2009. С. 386.

579

Пер. А.А. Фета.

580

К. фон Тишендорф – немецкий теолог и исследователь Библии. В 1859 г. он привез рукопись, известную ныне как Синайский кодекс, в Петербург. Она была издана осенью 1862 г. к юбилею 1000-летия русского государства. Поднесение кодекса императору Александру II состоялось в 1869 г. Тогда же Тишендорф получил потомственное русское дворянство. – Примеч. пер.

581

Бицилли П.М. Указ. соч. С. 421.

582

Hahn U. Das abgetrotzte Glück // Der Spiegel. Nr. 24. 2001. S. 202–205.

583

Бицилли П.М. Указ. соч. С. 418–423. Ср. также: Бунин И.А. Собр. соч. Т. 9. С. 530.

584

Краснянский В.В. Предисловие // Словарь эпитетов Ивана Бунина. М., 2008.

585

Ср. стихотворение Бунина «Слово». Пер. на нем.: Bunin I. Gedankenspiele. Gedichte Russisch-deutsch. Übers. von Christine Fischer. Zürich, 2003. S. 78 (см. также: S. 131). О бунинском искусстве слова см.: Катаев В. Трава забвения // Катаев В. Собр. соч.: в 9 т. М., 1972. Т. 9. С. 268, 306.

586

Там же. С. 309 и след.

587

Бунин И.А. Собр. соч. Т. 9. С. 374 и след.

588

Бунин И.А. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 165.

589

Катаев В. Трава забвения. С. 312.

590

Бунин И.А. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 164.

591

В пер. К. Богатырева: «Мы упиваемся своей игрой». – Примеч. пер.

592

В рус. пер.: «Опыт смерти», в пер. К. Богатырева: «Познание смерти». – Примеч. пер.

593

Об амбивалентности аркадского мифа см. ст. «Образы Аркадии в русской литературе XVIII–XIX вв.» в наст. изд.

594

«Голубая лента океана» – международная эмблема наибольшей быстроходности кораблей. Б. Келлерман в 1938 г. написал роман «Голубая лента», в основу сюжета которого легли обстоятельства, приведшие к гибели «Титаника». – Примеч. пер.

595

Ср.: Der Herr aus San Francisco… S. 54. См. также: Bunin I. Ein Herr aus San-Francisco. Übers. von Dorothea Trottenberg. Zürich, 2017. S. 207.

596

Herling G. Die Insel. Aus d. Poln. von M. Reifenberg. München, 1994. Рассказ Херлинга проанализирован в ст. Д. Шюманна, опубликованной в: Capri: Mito e realtà nelle culture dell’Europa centrale e orientale / Hg. M. Böhmig. Salerno; Napoli, 2005. P. 25–38.

597

Горький М. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 177. Ср. аналогичный гимн Протасова в пьесе «Дети солнца». (Там же. С. 338.)

598

О бунинской концепции «утраченного времени» см.: Гречнев В.Я. Категория времени в литературном произведении // Анализ литературного произведения / под ред. Л.И. Емельянова и др. Л., 1976. С. 126–144.

599

Толстой Л.Н. Много ли человеку земли нужно // Толстой Л.Н. Собр. соч.: в 22 т. М., 1982. Т. 10. С. 357.

600

Так в русском синодальном переводе. В немецком переводе этот стих звучит иначе и имеет несколько иной смысл, ср.: «Wer ist unter euch, der seiner Lebensdauer auch nur eine einzige Spanne zusetzen könnte, wie sehr er sich auch darum sorgt?» – «Кто из вас, как бы он ни заботился, может продлить свою жизнь хотя на пядь?» – Примеч. пер.

601

См. об этом подробнее статью: «Равнодушная природа: о топосе русской литературы» в наст. изд.

602

Baer J.T. Arthur Schopenhauer und die russische Literatur des späten 19. und frühen 20. Jahrhunderts. München, 1980. S. 89–107; Мальцев Ю. Иван Бунин. 1870–1953. Frankfurt/M., 1994. С. 231.

603

Schopenhauer A. Die Welt als Wille und Vorstellung. Bd. 1, 3. Buch, § 51. Рус. пер. цит. по: Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / пер. Ю.И. Айхенвальда; под ред. Ю.Н. Попова. Кн. 4. § 57 // Шопенгауэр А. Собр. соч.: в 5 т. М., 1992. Т. 1.

604

Мальцев Ю. Указ. соч. С. 229.

605

Stierle K. Das große Meer des Sinns. Hermenautische Erkundungen in Dantes «Commedia». München, 2007.

В немецком оригинале это действительно каламбур – «großes Meer des Seins – großes Meer des Sinns», основанный на частичной омофонии слов «Sein» (бытие) – «Sinn» (разум, чувство, сознание, смысл). – Примеч. пер.

606

Ср.: «…чем ближе я к смерти, мне кажется, будто я вижу землю и наконец из дальнего морского плавания приду в гавань». Цит. по: Цицерон Марк Туллий. О старости. О дружбе. Об обязанностях / пер. с лат. и коммент. В.О. Горенштейна. М., 1993. – Примеч. пер.

607

Об эстетике «патофилии» см.: Anz Th. Gesund oder krank? Medizin, Moral und Ästhetik in der deutschen Gegenwartsliteratur. Stuttgart, 1989; Bauer R. Die schöne Décadence. Geschichte eines literarischen Paradoxons. Frankfurt/M., 2001.

608

Катаев В. Трава забвения. С. 312.

609

Пер. д-ра А.Р. Исаакяна.

610

Reinholdt A. von. Geschichte der Russischen Literatur. Von ihren Anfängen bis auf die neueste Zeit. Leipzig, 1886. S. 687 и след.

611

Zabel E. Literarische Streifzüge durch Rußland. Berlin, 1885. S. 239 и след.

612

Wesselovsky A. Die russische Literatur // Die osteuropäischen Literaturen und die slawischen Sprachen. Berlin; Leipzig, 1908. S. 79.

613

Brückner A. Russlands geistige Entwicklung im Spiegel seiner schönen Literatur. Tübingen, 1908. S. 94 и след.

614

Arseniew N. von. Die russische Literatur der Neuzeit und Gegenwart. Mainz, 1929. S. 107.

615

Kropotkin P. Ideale und Wirklichkeit in der russischen Literatur. Autorisierte Übersetzung besorgt von B. Ebenstein. Leipzig, 1906. S. 196.

616

Arseniew N. von. Op. cit. S. 109.

617

Reinholdt A. von. Op. cit. S. 688.

618

Zabel E. Op. cit. S. 259 и след.

619

Ibid. S. 252.

620

Kropotkin P. Op. cit. S. 196.

621

См.: Honegger I.I. Russische Literatur und Kultur. Ein Beitrag zur Geschichte und Kritik derselben. Leipzig, 1880; Wiskowatow P. von. Geschichte der russischen Literatur in gedränter Uebersicht, Dorpat/Fellin, 1886; Haller K. Geschichte der russischen Literatur. Riga/Dorpat, 1882; Eliasberg A. Russische Literaturgeschichte in Einzelporträts. 2. Aufl. München, 1925; Luther A. Geschichte der Russischen Literatur. Leipzig, 1924; Arseniew N. von. Op. cit.

622

Friedrichs E. Russische Literaturgeschichte. Gotha, 1921. S. 86.

623

Bauer E. Naturalismus, Nihilismus, Idealismus in der russischen Dichtung. Berlin, 1890. S. 38.

624

Eliasberg A. Op. cit. S. 76.

625

Zabel E. Op. cit. S. 239. Ср. также: Loew R. Wilhelm Henckel: Buchhändler – Übersetzer – Publizist. Aus der Geschichte der deutsch-russischen Kulturbeziehungen des 19. Jahrhunderts. Frankfurt/M., 1995. S. 108 и след.

626

См.: Das Russenbuch / Hg. A. Coralnik. Leipzig, 1922; см. также: Die großen Russen. Puschkin. Lermontow, Gogol, Tolstoj, Turgenjew, Dostojewskij, Tschechow. Eine Auswahl ‹…› / Hg. A. Eliasberg. Leipzig, s.a.

627

I.A. Gončarov. Beiträge zu Werk und Wirkung / Hg. P. Thiergen. Köln; Wien, 1989; Ivan A. Gončarov. Leben, Werk und Wirkung / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 1994.

628

Nizon P. Stolz. Roman. Frankfurt/M., 1975. (2. Aufl. 1983). S. 177, 190. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием номера страницы в скобках.

629

Ср., например: Fet A. Gedichte. Russisch-deutsch. Nachgedichtet von Uwe Grüning. Leipzig, 1990. (Reclam-Bibliothek. Bd. 1358.)

630

Keßler P. Oblomov in Glinderoda (DDR). Gončarov-Spuren bei Uwe Grüning // Ivan A. Gončarov. Leben, Werk und Wirkung / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 1994. S. 379–387.

631

Несколько лет назад этот пробел был заполнен диссертационной монографией Даниэля Шюманна «Вымыслы по мотивам “Обломова”. О продуктивной рецепции романа И.А. Гончарова в немецкоязычных литературах» (Schümann D. Oblomov-Fiktionen. Zur produktiven Rezeption von I.A. Gončarovs Roman «Oblomov» im deutschsprachigen Raum. Würzburg, 2005), написанной под научным руководством Петера Тиргена. – Примеч. пер.

632

Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. М.: Наука, 1978. Т. 11. С. 313–330.

633

См.: Гончаров И.А. Обломов. Сер. Литературные памятники / изд. подг. Л.С. Гейро. Л., 1987. С. 536 и след.; Недзвецкий В.А. Роман И.А. Гончарова «Обломов». Путеводитель по тексту. М., 2010. С. 7 и след.; Данилевский Р.Ю., Тиме Г.А. Немецкая «вертикаль» и русская «горизонталь» бытия. Контраст ментальностей? // Русская литература. 2012. № 4. С. 232–235, особ. 233 и след.; Балакин А.Ю. Обломов до «Обломова» // Обломов: Константы и переменные / сост. С.В. Денисенко. СПб., 2011. С. 119–123.

634

Слово «сочувствие» – русская калька латинского слова «sympathia», которое в своем транслитерированном варианте приобрело значение «влечение, склонность, расположение». – Примеч. пер.

635

Minden G. von. Der Bruchstück – Mensch. Psychoanalyse des frühgestört – neurotischen Menschen der technokratischen Gesellschaft. München; Basel, 1988.

636

Чехов А.П. Указ. соч. Т. 5. С. 198–204.

637

«Centrum securitatis» («Центр безопасности») – термин Яна Амоса Коменского, давший название его философско-религиозному трактату (1625). – Примеч. пер.

638

См.: ст. «Дьявол в качестве режиссера. Мир Гоголя как театр марионеток» в наст. изд.

639

См. также: Rau M. Der überflüssige Mensch. Neue deutsche Stücke über ein Leben in der Arbeitslosigkeit // Neue Zürcher Zeitung. Internat. Ausg. 2006. Nr. 59 vom 11/12. März. S. 29.

640

Ср. изданные после 1945 г. эссе Ганса Эгона Хольтхузена (1913–1997): Holthusen H.E. Der unbehauste Mensch. 1951; Der unbehauste Mensch. Motive und Probleme der modernen Literatur. München, 1964. (dtv 215).

641

Jedig A. «Vsjak na Rusi – bezdomnyj»: Überlegungen zum russischen Haus // Zeitschrift für Slawistik. 54. 2009. S. 251–301. См. также: Baak J. van. The House in Russian Literature. A Mythopoetic Exploration. Amsterdam; New York, 2009.

642

Более подробно об этом см.: Thiergen P. Aufrechter Gang und liegendes Sein. Zu einem deutsch-russischen Kontrastbild. München, 2010 // Bayer. Akad. d. Wiss./Philos.-hist. Klasse, Sitzungsberichte Jg. 2010. Heft 3.

643

Пушкин А.С. Из письма В.П. Горчакову (октябрь – ноябрь 1821 г.) // Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 17 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1949. Т. XIII. С. 52.

644

См.: Helbich I. Das Haus; Keilson H. Da steht mein Haus; Domínguez C.M. Das Papierhaus; Robinson M. Haus ohne Halt; Maier A. Das Haus; Maier A. Das Zimmer; Lenz H. Verlassene Zimmer; Garner H. The Spare Room (dt. Das Zimmer). Кроме этих, многие тексты упомянуты в: Jedig A. Op. cit. (см. примеч. 10).

645

«Heterótes» – инакость, понятие метафизики Платона (лат. эквивалент: «alteritas»); «illeität» – термин Эмманюэля Левинаса (1906–1995, французский философ, комментатор Талмуда), произведенный от лат. местоимения «ille» («он», «тот»), может быть переведен как «оность». – Примеч. пер.

646

Der Andere; Andersheit // Historisches Wörterbuch der Philosophie / Hg. J. Ritter. См. там же статью «Vielheit».

647

О визуальности (видимости) см. подробно: Thiergen P. Aufrechter Gang und liegendes Sein. S. 17 и след.

В оригинале статьи – непереводимый каламбур «Er-eignis-Er-äugnis», букв.: «событие-увидение»; в немецком языке «Ereignis» и «Eräugnis» этимологически родственные слова: событие – это то, что увидено. В переводе этот каламбур можно сохранить только частично, использовав общий префикс «про-». – Примеч. пер.

648

Sartre J.P. Das Sein und das Nichts. Versuch einer phänomenologischen Ontologie / Hg. T. König. 17. Aufl., Reinbek. 2012. (Rowohlt Taschenbuch Verlag. 13316). S. 407.

649

Ibid. S. 408. Рус. пер. цит. по: Сартр Ж.П. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии / пер. В.И. Колядко. [Электронный ресурс]. URL: http://psylib.org.ua/books/sartr03/txt09.htm.

650

См. также: Schümann D. Oblomov-Fiktionen. Zur produktiven Rezeption von I.A. Gončarovs Roman «Oblomov» im deutschsprachigen Raum. Würzburg. 2005. S. 77 и след., 310 и след.

651

См.: Lindau P. Der Andere. Schauspiel in vier Aufzügen / Hg. S. Goldmann. Hannover, 2013. Послесловие к этому изданию заслуживает всяческого внимания. Из многочисленных трудов, посвященных проблеме «Другого», я назову: Theunissen M. Der Andere. Studien zur Sozialontologie der Gegenwart. 2., vermehrte Aufl. Berlin; New York, 1977. Другой точки зрения придерживается Г.Й. Маац: Maaz H.J. Die narzisstische Gesellschaft. Ein Psychogramm. 2., durchges. Aufl. München, 2012.

652

Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 1954. Т. V. С. 131 и след.

653

См. подробнее: Thiergen P. Aufrechter Gang und liegendes Sein. S. 46 и след., 58.

654

Мельник В.И. Реализм И.А. Гончарова. Владивосток, 1985; Мельник В.И. Этический идеал И.А. Гончарова. Киев, 1991; Краснощекова Е.А. Иван Александрович Гончаров. Мир творчества. СПб., 1997; Краснощекова Е.А. Роман воспитания. Bildungsroman на русской почве. СПб., 2008.

655

Ср. в «Метафизике нравов» Канта рассуждение «Об обязанностях добродетели по отношению к другим» (Кант И. Метафизика нравов. Ч. II. Метафизические начала учения о добродетели // Кант И. Сочинения: в 6 т. М., 1966. Т. 4. Ч. 2. С. 388–411), которое вполне можно прочитать как некий компендиум изречений Штольца о долге и деятельности. См. новейшие исследования о восприятии философии Канта в России: Круглов А.Н. Философия Канта в России. М., 2009; Круглов А.Н. Кант и кантовская философия в русской художественной литературе. М., 2012. К вопросу о понятии «добродетель» и представлении о добродетели в России см.: Маслов В.П. Рождение и смерть Добродетели в России: о механизмах пропагации понятий в дискурсе Просвещения // Понятия о России. К исторической семантике имперского периода. Studia Europaea. Т. 1. М., 2012. С. 343–381.

656

Кант И. Ответ на вопрос: что такое Просвещение? 1784 // Кант И. Соч. Т. 6. С. 25. (Пер. Ц.Г. Арзак.) См. подробнее: Thiergen P. Aufrechter Gang und liegendes Sein. S. 31.

657

Кант И. Метафизика нравов. Ч. II // Кант И. Соч. Т. 4. Ч. 2. С. 376. Фраза в скобках – цит. по: Рим. 215.

658

«Sapere aude!» («Имей мужество пользоваться собственным умом!») – таков, следовательно, девиз Просвещения»: Кант И. Ответ на вопрос… // Кант И. Соч. Т. 6. С. 25.

659

См.: Pittrof Th. Knigges Aufklärung über den Umgang mit Menschen. München, 1989; Zwischen Weltklugheit und Moral. Der Aufklärer Adolph Freiherr Knigge / Hg. M. Rector. Göttingen, 1999. (Knigge-Archiv. Bd. 2).

660

Так утверждает Герд Удинг в послесловии к изданию сочинения Книгге: Knigge A.F. von. Über den Umgang mit Menschen. Frankfurt/M.; Leipzig, 2008. (insel taschenbuch 3394). S. 423–454.

661

В настоящее время я работаю над статьей «Gončarovs “Oblomov” und Knigges “Über den Umgang mit Menschen” – ein Vergleich». – П. Т.

662

См. подробнее: Thiergen P. Aufrechter Gang und liegendes Sein. S. 50.

663

О «подъеме, экзальтации» см.: Lewin B.D. Das Hochgefühl. Zur Psychoanalyse der gehobenen, hypomanischen und manischen Stimmung. Frankfurt/M., 1982.

664

О понятии «дружба» в России см. недавнюю работу: Хархордин О. Дружба. Очерки по теории практик. СПб., 2009.

665

Knigge A. F. von. Über den Umgang mit Menschen. S. 93. Anm. 29. Ср.: Книгге А. Об обращении с людьми. М., 1994. С. 59.

666

Schiller F. Sämtliche Werke / Hg. G. Fricke und H.G. Göpfert. 5. Aufl. München, 1973. Bd. I. S. 303.

667

Шиллер Ф. Собр. соч.: в 7 т. / пер. Е. Эткинда. М., 1955. Т. I. С. 230.

Этот цикл стихотворений, написанных совместно Гёте и Шиллером, включается в собрания сочинений обоих поэтов. В русских переводах, однако, у него разные названия. Немецкое название «Xenien und Votivtafeln» («Ксении и обетованные дары») в собрании сочинений Гёте (в 10 т. М., 1975. Т. 1) переведено как «Ксении», в цитированном собрании сочинений Шиллера – как «Памятки». Перевод второго стиха не совсем эквивалентен оригиналу: более точный перевод: «Нечто ты сам? О, тогда души разделим с тобой». – Примеч. пер.

668

См.: Weinrich H. Über das Haben. München, 2012.

669

Сартр Ж.П. Указ. соч.

670

О понятии homo publicus см.: одна из ранних работ: Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit. Untersuchungen zu einer Kategorie der bürgerlichen Gesellschaft. 1962; одна из последних: Gerhardt V. Öffentlichkeit. Die politische Form des Bewusstseins. München, 2012.

671

См. об этом: Мельник В.И. Реализм И.А. Гончарова. С. 95.

672

Об антагонизме органичной жизни и жизненных систем см.: Habermas J. Theorie des kommunikativen Handelns. 1-е изд.: 1981.

673

Об «апологии горизонтальности» см. новейшую работу: Brunner B. Die Kunst des Liegens. Handbuch der horizontalen Lebensform. Köln, 2012. (С. 69 и след., весьма критично по отношению к Гончарову). Оппозицию усталости – неутомимости исследует Петер Хандке: Handke P. Versuch über die Müdigkeit. Frankfurt/M., 1989.

674

Пер. Г.А. Тиме.

675

Дружинин А.В. Литературная критика. М., 1983. С. 298.

676

Добролюбов Н.А. Русские классики. Избранные литературно-критические статьи. М., 1970. С. 35–69.

677

Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. Письма. М., 1976. Т. 3. С. 201.

678

Rehm W. Gontscharow und die Langeweile: Experimentum medietatis. München, 1947. S. 126. (Перепечатано в: Rehm W. Gontscharow und Jacobsen oder Langeweile und Schwermut. Göttingen, 1963.)

679

Ср.: Rattner J. Verwöhnung und Neurose. Seelisches Kranksein als Erziehungsfolge. Eine psychologische Interpretation zu Gontscharows Roman «Oblomow». Zürich; Stuttgart, 1968.

680

Peters U.H. Wörtcrbuch der Psychoatric und medizinischen Psychologie. 3 Auflage. München; Wien; Baltimor, 1984. S. 381.

681

Landmann M. Das Parasitäre // Denken im Schatten des Nihilismus. FS für Wilhelm Weischedel zum 70. Geburtstag / Hg. A. Schwan. Darmstadt, 1975. S. 362.

682

Ср. также: Neuhäuser R. Nachwort // Gontscharow Iwan. München, 1980; Louria Y., Seiden M.I. Ivan Goncharov’s Oblomov: The Anti-Faust as Christian Hero // Canadian Slavic Studies. 1969. Vol. III. P. 39–68; Das Inselbuch der Faulheit. Frankfurt/M., 1983.

683

См., например: Fröhlich H.J. Oblomow // Die Zeit. 1979. Nr. 25. 15 Juni.

684

Ср.: Добролюбов H.A. Указ. соч. С. 41; Rehm W. Gontscharow und die Langeweile. S. 124.

685

Zabel E. Literarische Streifzüge durch Rußland. Berlin, 1885. S. 240.

686

Гончаров И.А. Собр. соч.: в 8 т. М., 1980. Т. 8. С. 106. Далее в тексте приводятся ссылки на это издание.

687

Ср., в частности: Kroneberg В. Zur Erzälstruktur von Gončarovs «Oblomov» // Festschrift für Alfred Rammelmeyer / Hg. H.B. Harder. München, 1975. S. 227–250; Lohff U.M. Die Bildlichkeit in den Romanen Ivan Aleksandrovič Gončarovs (1812–1891). München, 1977; Russell M. Untersuchungen zur Theorie und Praxis der Typisierung bei I.A. Gončarov. München, 1978; Maegd-Soep С. de. The Emancipation of Women in Russian Literature and Society. Ghent, 1978; Rattner J. Op. cit; Louria Y., Seiden M.I. Op. cit. No. 3. P. 39–68.

688

Schulz R.K. The Portrayal of the German in Russian Novels. München, 1969; Boden D. Die Deutschen in der russischen und sovietischen Literatur. Traum und Alptraum. München; Wien, 1982.

689

См., прежде всего: Stilman L. Oblomovka Revisited // The American Slavic and East European Review. 1948. No. 7. P. 45–77; Ehre M. Oblomov and his Creator. The Life and Art of Ivan Goncharov. Princeton, 1973; Neumann F.W. Gončarovs Roman «Oblomov». Wiesbaden, 1974; Setchkarev Vs. Ivan Goncharov. His Life and His Works. Würzburg, 1974; Seeley F.F. Oblomov // Slavonic and East European Review. 1976. No. 54. P. 335–354; Rothe H. Gontscharov. Oblomov // Der russische Roman / Hg. B. Zelinsky. Düsseldorf, 1979. S. 111–133; Terry G.M. Ivan Goncharov. A Bibliography. Nottingham, 1986.

690

Ср. также: Historisches Wörterbuch der Philosophie / Hg. J. Ritter, K. Gründer. Darmstadt; Basel, 1980. Bd. 5. Spalte 28–32, где речь идет о Реме и Гончарове. См. также: Goerdt W. Russische Philosophie. Zugänge und Durchblicke. Freiburg; München, 1984. S. 249 и след., a также опирающееся на работу Рема исследование В. Сечкарева: Setchkarev V. Über die Langeweile bei Puschkin // Solange Dichter leben. Puschkin-Studien / Hg. A. Luther. Krefeld, 1949. S. 129–147.

691

Rehm W. Gontscharow und die Langeweile. S. 126.

692

Setchkarev V. Ivan Goncharov. S. 148 и след.

693

Ibid. S. 151.

694

Baer J.T. Arthur Schopenhauer und die russische Literatur des späten 19. und frühen 20. Jahrhunderts. München, 1980. S. 7–19.

695

Rothe H. Goethes Spuren im Beginn des russischen Realismus (1845–1860) // Goethe und die Welt der Slawen / Hg. H.B. Harder und H. Rothe. Giessen, 1981. S. 158–173. Ср. также: Rothe H. Oblomow // Der russische Roman / Hg. B. Zelinsky. Düsseldorf, 1979. S. 112.

696

Мельник В.И. Реализм И.А. Гончарова. Владивосток, 1985. Понятие «генетического» родства упомянуто на с. 31.

697

Мельник В.И. Философские мотивы в романе И.А. Гончарова «Обломов» (К вопросу о соотношении «социального» и «нравственного» в романе) // Русская литература. 1982. № 3. С. 81–99.

698

Мельник В.И. Реализм И.А. Гончарова. С. 126.

699

Ср.: Манн Ю.В. Факультеты Надеждина // Надеждин Н.И. Литературная критика; Эстетика. М., 1972. С. 3–44; а также: Udolph L. Stepan Petrovič Sevyrev. 1820–1836. Ein Beitrag zur Entstehung der Romantik in Rußland. Köln; Wien, 1986.

700

Ср.: Setchkarev Vs. Op. cit. S. 304 и след.

701

Об обломовских неосуществившихся юношеских грезах о Риме и «немецких университетах» см.: IV, 184. Штольц, напротив, объездил не только всю Россию, но и Западную Европу, к тому же посетил университеты Бонна, Йены и Эрлангена.

702

Ср.: Thiergen P. Leid – oder Leitfigur? Zu Gontscharows Roman «Oblomow» // Neue Zürcher Zeitung. 1987. Nr. 253. S. 67.

703

С гончаровской критикой «микроскопизма» ср. также его утверждение, что события жизни Обломова приняли «микроскопический размер» и потеряли тем самым «человеческое назначение» (IV, 99).

704

Ср.: Thiergen P. Turgenevs Rudin und Schillers Philosophische Briefe. Giessen, 1980. S. 3 и след., 11 и след., 54 и след.

705

Thiergen P. Turgenevs Rudin und Schillers… S. 4, 12.

706

Ср.: Станкевич H.В. Избранное. M., 1982. С. 90, 191.

707

Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. М., 1956. Т. VIII. С. 149.

708

Kostka Е.К. Schiller in Russian Literature. Philadelphia, 1965 (не упоминает Гончарова в связи с Шиллером; вопрос о Гончарове и Гёте только ставится); Gronicka А.V. The Russian Image of Goethe. T. I–II. Philadelphia, 1968/1985 (Гончаров только упоминается). В ранней штудии Ю. Веселовского «Шиллер как вдохновитель русских писателей» (Русская мысль. 1906. № 2. С. 1–15) Гончаров и вовсе не принимается во внимание.

709

Ср.: Шиллер Ф. О возвышенном // Шиллер Ф. Собр. соч.: в 7 т. М., 1955.

710

Шиллер Ф. Собр. соч. Т. I. С. 148. (Курсив в оригинале. – П. Т.) Далее в тексте приводятся ссылки на это издание.

711

Ср.: гл. 1, 2 и 5 в части II романа.

712

Дословно: «до закона» и «по закону» (лат.). В данном случае противопоставление антигероя и героя «по праву». – Примеч. пер.

Ante legem и sub lege – термины периодизации библейской Священной истории: от Бытия до Синая (история от сотворения мира до получения скрижалей завета пророком Моисеем) и от Синая до Мессии (Новый Завет). – Примеч. ред.

713

В черновиках «Обломова» Штольц носил имя Карл, чем еще сильнее подчеркивался немецкий элемент. В связи с Шиллером здесь вспоминается училище Карлсшуле.

714

См.: Гончаров в воспоминаниях современников. Л., 1969. С. 30, 166.

715

Ср. примечания Л.С. Гейро в кн.: Гончаров И.А. Обломов. Л., 1969. С. 535.

716

Кржижановский С. Поэтика заглавий. М., 1931. С. 3.

717

В сокращенном виде (лат.).

718

Eco U. Nachschrift zum «Namen der Rose». München; Wien, 1984. S. 11.

719

«…Огромные скалы гранита дробились, засыпая своими обломками другие развалины, другие обломки». Герцен А.И. Указ. соч. Т. I. С. 13.

720

О терминологии см.: Fragment und Totalität / Hg. L. Dällenbach, Chr. L. Hart Nibbrig. Frankfurt/M., 1984. S. 7–17.

721

Ср.: Busch W. Russ -ščina als Pejorativsuffix // Commentationes linguisticae et philologicae. Festschrift fur Ernst Dickenmann. Heidelberg, 1977. S. 31–50. Цит. по: S. 35, 37.

722

Schillers Briefe über die ästhetische Erziehung / Hg. V.J. Bolten. Suhrkamp Taschenbuch. Materialien. Frankfurt/M., 1984. S. 42. Здесь и далее, без специальных указаний, перевод мой. – Примеч. пер. Ср.: Шиллер Ф. Собр. соч. Т. VI. С. 262.

723

Ср. также: Мельник В.И. Реализм И. А. Гончарова. С. 21.

724

Kant I. Werke in zehn Bänden / Hg. V.W. Weischedel. Darmstadt, 1968. Т. IX. S. 53. (Курсив в оригинале. – П. Т.)

725

Rattner. J. Op. cit. S. 42, 75 и след.

726

Ср. портреты героев во второй главе второй части романа (IV, 164). Ср. там же: с. 195, 242, 272, 358.

727

Это замечание существует и в старых изданиях Шиллера, ср., например: Schillers sämmtliche Werke. Bde. I–XII. Stuttgart; Tübingen, 1838. Bd. XI. S. 353.

728

Шиллер Ф. Собр. соч. Т. VI. С. 171.

729

Schillers Briefe über die ästhetische Erziehung. S. 42, 39, 51.

730

Ibid. S. 52.

731

О формуле «цельный человек» см.: Шиллер Ф. Собр. соч. Т. VI. С. 609.

732

Пер. д-ра А.Р. Исаакяна.

733

Ср.: Кирсанова Р.М. Костюм в русской художественной культуре XVIII – первой половины XX вв. Опыт энциклопедии. М., 1995. С. 306–309 («халат»); Кирсанова Р.М. Розовая ксандрейка и драдедамовый платок. Костюм – вещь и образ в русской литературе XIX века. М., 1989. С. 270–273 («шлафор»).

734

Все цитаты текстов Гончарова приводятся по изданию: Гончаров И.А. Собр. соч.: в 8 т. М., 1977–1980 с указанием в скобках тома – римской и страницы – арабской цифрами. Цитаты из романа «Обломов» даются по т. IV, в тексте указываются только страницы.

735

Кирсанова Р.М. Костюм в русской художественной культуре… С. 182.

736

Ehre М. Oblomov and his Creator: The Life and Art of Ivan Goncharov. Princeton, 1973. P. 163.

737

Языков H.М. Полн. собр. соч. Библиотека поэта. Большая серия. М.; Л., 1964. С. 122 и след. (Курсив в цитате мой. – П. Т.)

738

Вяземский П.А. Стихотворения. Библиотека поэта. Большая серия. Л., 1986. С. 108–111.

739

Там же. С. 460.

740

Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 17 т. М.; Л.: АН СССР, 1937. Т. VI. С. 133–134. (Курсив в цитате мой. – П. Т.)

741

Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 1955. T. VII. С. 471 и след.

742

Анненков П.В. Литературные воспоминания. Серия литературных мемуаров. М., 1960. С. 495 и след.

743

Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Л., 1981. T. XXIII. С. 119–121.

744

Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: в 14 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952. T. XI. С. 338. В своих произведениях Гоголь часто использовал семиотический язык одежды. История Подколесина в «Женитьбе», например, может быть представлена в виде ряда «халат – фрак/шинель – халат».

745

Хомяков А.С. Стихотворения и драмы. Библиотека поэта. Большая серия. Л., 1969. С. 136.

746

Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. Сочинения: в 8 т. Т. 11. М., 1978. С. 85. («Безотцовщина». Курсив в цитате мой. – П. Т.)

747

Чехов А.П. Указ. соч. T. 8. С. 48 («Чайка»).

748

Бунин И.А. Собр. соч.: в 9 т. М., 1967. T. IX. С. 197 и след. (Курсив в цитате мой. – П. Т.)

749

Проблема труда была одновременно проблемой социальных классов. Ср. в связи с этим сочинение русского крестьянина Тимофея Бондарева «Торжество земледельца или трудолюбие и тунеядство». См. также: Л.Н. Толстой и Т.М. Бондарев. Переписка / сост. и ред. А.А. Донсков. Мюнхен, 1996. (Vorträge und Abhandlungen zur Siavistik. Bd. 29).

750

Паскаль Б. Мысли о религии / пер. с фр. С. Долгова. М., 1892. С. 157.

751

Малевич К. Лень как действительная истина человечества. С прилож. ст. Ф.Ф. Ингольда «Реабилитация праздности». М., 1994.

752

Пер. В.В. Потапова.

753

Ср. в том числе: Пути и миражи русской культуры / под. ред. В.Е. Багно. СПб., 1994.

754

К самым известным текстам относится «О власти пространства над русской душой» Н. Бердяева.

755

Ср.: Горбачевич К.С., Хабло Е.П. Словарь эпитетов русского литературного языка. Л., 1979. С. 130, где понятие «широкая душа» трактуется особенно положительно.

756

Лихачев Д.С. Заметки о русском. Изд. 2-е, доп. М., 1984; Солженицын А.И. Россия в обвале. М., 1998. С. 160 и след.

757

Ср.: Thiergen Р. «Weite russische Seele» oder «Geographie des Winkels»? // Scholae et symposium. Festschrift für Hans Rothe zum 75. Geburtstag / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2003. S. 205–226.

758

Herder J.G. Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit. Bd. II. Teil 4. Buch 16. Kapitel 4.

759

Гоголь H.В. Полн. собр. соч.: в 14 т. Л., 1952. Т. 8. С. 50. («Несколько слов о Пушкине».)

760

Ср. в том числе: Lauer R. Die russische Seele. Göttingen, 1997. (Bursfelder Universitätsreden. H. 15); а также: Franz N. Die russische Seele. Tübingen, 1998.

761

Герцен A.И. Собр. соч.: в 30 т. М., 1961. Т. XXIII. С. 79 и след., 137.

762

Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 1955. Т. 8. С. 231. Там же Белинский говорит об «аскетическом духе немецкой нации».

763

Герцен А.И. Указ. соч. Т. I. С. 316. (Курсив оригинала. – П. Т.)

764

Там же. Т. IV. С. 34. (Курсив мой. – П. Т.)

765

Возможные интерпретации романа «Обломов» подробно изложены в: Schümann D. Oblomov-Fiktionen. Zur produktiven Rezeption von I.A. Gončarovs Roman «Oblomov» im deutschsprachigen Raum. Würzburg, 2005. S. 40–93. См. также антологию: Роман И.А. Гончарова «Обломов» в русской критике / под. ред. М.В. Отрадина. Л., 1991.

766

Гончаров И.А. Собр. соч.: в 8 т. М., 1980. Т. 8. С. 106, 113 и след.

767

Гончаров И. А. Указ. соч. Т. 4. С. 8, 63. Далее текст романа приводится по этому изданию с указанием номера страницы в скобках.

768

Ср.: Thiergen Р. Deutsche und Halbdeutsche bei Ivan Gončarov / Hg. D. Herrmann // Deutsche und Deutschland aus russischer Sicht: 19/20. Jahrhundert. München, 2006. (West-östliche Spiegelungen. Reihe B. Bd. 4). S. 350–365. См. также: Thiergen Р. «Weite russische Seele»… S. 205–226.

769

Цит. по: Роман И.А. Гончарова «Обломов» в русской критике. С. 139.

770

Гончаров И.А. Указ. соч. Т. 8. С. 113.

771

Ср. с. 467 и след.: «Мы не Титаны с тобой ‹…›, мы не пойдем, с Манфредами и Фаустами, на дерзкую борьбу с мятежными вопросами…».

772

Чаадаев П.Я. Сочинения и письма / под ред. М.О. Гершензона. Гильдесгейм; Нью-Йорк, 1972. (Репринт: М., 1913). Т. 2. С. 106–126, 215–231. См. также: Thiergen Р. «Weite russische Seele»… S. 222.

773

То, что жизненный идеал Штольца и Ольги включает также vita contemplativa, Гончаров показывает в конце романа, ср.: Ч. IV. Гл. 8. С. 452–474.

774

Гончаров И.А. Обломов. Роман в четырех частях // Гончаров И.А. Полн. собр. соч. и писем: в 20 т. СПб., 1997–… Т. IV. С. 97, 141. Далее тексты Гончарова за исключением особо оговоренных случаев приводятся по этому изданию с указанием в скобках тома – римской и страницы – арабской цифрами.

775

Словарь русского языка: в 4 т. М.: АН СССР, 1984. Т. IV. С. 355.

776

Немецкий пер. этого стиха отличается от русского синодального, ср.: «wer sich recht müht, empfängt herrliche Frucht», т. е. «тот, кто истинно трудится, пожинает добрый плод». – Примеч. пер.

777

См. об этом: Thiergen P. Nachwort // Gontscharow Iwan A. Eine alltägliche Geschichte. Roman. München, 1989. S. 391–406.

778

Письмо В.А. Жуковского Д.П. Северину от 12 (24) мая 1849 // РА. 1900. № 9–12. С. 48.

779

Здесь и далее факты творческой истории перевода «Одиссеи» Жуковским приводятся по выходящему под редакцией А.С. Янушкевича «Полному собранию сочинений и писем В.А. Жуковского». См.: Жуковский В.А. Полн. собр. соч. и писем: в 20 т. Т. VI: Переводы из Гомера. Т. I–XVI. М.: Языки славянской культуры, 1999–2019. М., 2010. Об использованных Жуковским переводах и подстрочнике Грасгофа см.: Там же. С. 410–418. Далее ссылки на этот том приводятся в скобках с указанием номера страницы. См. также: Виницкий И.Ю. Дом толкователя. Поэтическая семантика и историческое воображение В.А. Жуковского. М., 2006. С. 235 и след.

780

Ср.: «Около меня и другие тени теперь летают, те, которые к нам вызывает поэзия. Теперь она прикликала ко мне гигантскую тень Гомера ‹…› хочется перевести ее так, чтобы в моем переводе сохранена была ее прадедовская простота древнего Поэта». Жуковский В.А. Письмо императрице Александре Федоровне от 12 (24) октября 1843 г. // Памяти В.А. Жуковского и Н.В. Гоголя. СПб., 1907. Вып. 1. С. 91.

781

Жуковский В.А. Письмо Н.В. Гоголю от 5 (17) ноября 1845 г. // Жуковский В.А. Собр. соч.: в 4 т. / вступит. ст. И.М. Семенко; подгот. текста и примеч. И.М. Семенко, Н.В. Измайлова, В.П. Петушкова, И.Д. Гликмана. М.; Л., 1959–1960. Т. 4. С. 535.

782

О дискуссиях эпохи по поводу аксиологии и семантики образа Аркадии см.: Thiergen P. Literarische Arkadienbilder im Rußland des 18. und 19. Jahrhunderts // Arkadien und Europa / Hg. B. Heinecke, H. Blanke. Haldensleben-Hundisburg, 2007. S. 169–193.

783

Жуковский В.А. Письмо великому князю Александру Николаевичу от 1 (13) января 1843 г. // Сочинения В.А. Жуковского: в 6 т. / под ред. П.А. Ефремова. Изд. 8-е, испр. и доп. СПб., 1885. Т. 6. С. 449.

784

Жуковский В.А. Письмо К.А. Фарнгагену фон Энзе от 23 июня 1849 г. // Русский библиофил. 1912. Ноябрь-декабрь. С. 31. Подлинник по-французски.

785

Жуковский В.А. Письмо великому князю Константину Николаевичу. Конец 1849 г. // Сочинения В. Жуковского. С приложением писем, биографии / под ред. П.А. Ефремова. 7-е изд. СПб., 1878. Т. 6. С. 372–374.

786

Там же.

787

Жуковский В.А. Письмо С.С. Уварову от 12 (24) сентября 1847 г. // Жуковский В.А. Собр. соч.: в 4 т. Т. 4. С. 658–662.

788

Жуковский В.А. Письмо П.А. Плетневу от 22 ноября (4 декабря) 1851 г. (Из копии письма Министру Просвещения, приложенной к письму Плетневу) // Сочинения и переписка П.А. Плетнева: в 3 т. СПб., 1885. Т. 3. С. 718–719.

789

См.: Thiergen P. Aufrechter Gang und liegendes Sein. Zu einem deutsch-russischen Kontrastbild. München, 2010. S. 47, 58–59.

790

Кантемир А. Собрание стихотворений. Л., 1956. С. 157–172.

791

Письмо А.П. Чехова к А.С. Суворину от начала мая 1889 г. См. также: Thiergen P. Aufrechter Gang und liegendes Sein. S. 43.

792

Hodel R. Alternativen zum Entwicklungsroman in Rußland // Der europäische Entwicklungsroman in Europa und Übersee. Literarische Lebensentwürfe der Neuzeit / Hg. H. Hillmann, P. Hühn. Darmstadt, 2001. S. 153–174.

793

Thiergen P. Deutsche Anstöße der frühen russischen Nihilismus-Diskussion des 19. Jahrhunderts. Paderborn, 2008. S. 35; Thiergen P. Schopenhauer in Rußland. Grundzüge der Rezeption und Forschungsaufgaben // Schopenhauer-Jahrbuch. Nr. 85. 2004. S. 131–166.

794

Thiergen Р. Deutsche Anstöße der frühen russischen Nihilismus-Diskussion. S. 9, 35; Фет А.А. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Л., 1986. С. 84. Ср. самохарактеристику Мефистофеля: «Часть силы той, что без числа // Творит добро, всему желая зла». Гёте И.В. Собр. соч.: в 10 т. М., 1976. Т. 2. С. 50. (Пер. Б. Пастернака.)

795

См.: Краснощекова Е.А. Роман воспитания – Bildungsroman – на русской почве. СПб., 2008; Steiner L. For Humanity’s Sake. The Bildungsroman in Russian Culture. Toronto, 2011. (Гончаров не упомянут). Введение в теорию жанра см.: Zur Geschichte des deutschen Bildungsromans / Hg. R. Selbmann. Darmstadt, 1988.

796

Andreae B. Odysseus. Archäologie des europäischen Menschenbildes. Frankfurt/M., 1982. S. 12 и след.

797

Andreae B. Odysseus. Mythos und Erinnerung. Mainz, 1999. S. 17.

798

Horkheimer M., Adorno Th.W. Dialektik der Aufklärung. Philosophische Fragmente. Frankfurt/M., 2004. S. 50–87.

799

Ibid. S. 71.

800

См.: Fox R.L. Reisende Helden. Die Anfänge der griechischen Kultur im homerischen Zeitalter. Aus d. Engl. von Susanne Held. Stuttgart, 2011.

В немецком оригинале статьи – непереводимый каламбур, основанный на том, что слово «Erfahrung» («опыт») и слово «fahren» («ехать, уезжать, отправляться») являются однокоренными; мировой опыт – результат объезжания мира: «Welt-Er-Fahrung». – Примеч. пер.

801

См.: Malkin I. The Returns of Odysseus. Colonization and Ethnicity. Berkeley, 1998.

802

Тумос (греч. θυμος) – животная душа. Тумос означает страсть, пыл, желание и смятение, гнев, негодование и ярость. В таком смысле слово употреблено Гомером, ср. зачин «Илиады»: «Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…». Греки считали тумос неотъемлемым условием мужественности. В «Илиаде» и «Одиссее» термин встречается более семисот раз. Греческий философ Эмпедокл называл тумос «вместилищем жизни», а философ Алан Блум – «центральной природной страстью человеческой души». – Примеч. пер.

803

Sloterdijk P. Zorn und Zeit. Politisch-psychologischer Versuch. Frankfurt/M., 2006. Einleitung. S. 9 и след.

804

Обнубиляции (от лат. ob – перед, против и nubes – облако, obnubilus – мрачный, облачный) – легкая степень оглушения. Сознание при этом «затуманивается» и реальность воспринимается как бы сквозь туман. – Примеч. пер.

805

Sloterdijk Р. Op. cit. S. 12 и след.

806

Пер. Олега Комкова. [Электронный ресурс]. URL: http://forum. ingenia.ru/viewtopic.php?id=29060. Ср. немецкий оригинал:

Alles prüfe der Mensch, sagen die Himmlischen,

Daß er, kräftig genährt, danken für alles lern,

Und verstehe die Freiheit,

Aufzubrechen, wohin er will.

807

Жуковский В.А. Полн. собр. соч. и писем. Т. VI. С. 135.

808

Ср.: «Всех соберет голоса, кто смешает приятное с пользой, // И услаждая людей, и на истинный путь наставляя». Гораций Флакк Квинт. Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М., 1970. С. 392. (Пер. М.Л. Гаспарова.)

809

Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: в 14 т. М.; Л.: АН СССР, 1937–1952. Т. III. С. 75. О журнале «Полезное увеселение» см.: Русская периодическая печать (1702–1894). М., 1959. С. 27, 37, 93.

810

Крылов И.А. Басни. М.; Л., 1956. С. 105.

811

См.: Русская басня / сост. В.П. Степанова. М., 1986. С. 99 и след. (М.М. Херасков), 325 (Ф.Н. Глинка).

812

Там же. С. 323 (Ф.Н. Глинка). Историю рецепции басенного сюжета см.: Тарковский Р.Б., Тарковская Л.Р. Эзоп на Руси. СПб., 2005.

813

Русская басня. С. 196 (Г.Р. Державин), 219 и след. (И.И. Дмитриев).

814

Ср.: «Блажен лишь тот, кто, суеты не ведая…». Гораций Флакк Квинт. Оды. Эподы. Сатиры. Послания. С. 219. (Пер. А. Семенова-Тян-Шанского.)

815

Имеется в виду кн.: Tombrägel M. Die republikanischen Otiumvillen von Tivoli. Wiesbaden: Reichert, 2012. – Примеч. пер.

816

О «бесплодности» Обломова см. во вступительной части данной ст.

817

Русский эквивалент: «за битого двух небитых дают». См.: [Михельсон М.И.] Большой толково-фразеологический словарь Михельсона. Ходячие и меткие слова. Сборник русских и иностранных цитат, пословиц, поговорок, пословичных выражений и отдельных слов (иносказаний). СПб.: Типография Академии наук, 1896–1912. (Репринт: Русская мысль и речь: в 2 т. М.: Терра, 1997.) – Примеч. пер.

818

См.: Rothe H. Gontscharow. Oblomow // Der russische Roman / Hg. B. Zelinsky. Düsseldorf, 1979. S. 111–133, 411–413; Herlth J. Ivan Gončarov: Oblomov // Der russische Roman / Hg. B. Zelinsky. Köln; Weimar; Wien, 2007. S. 139–163, 503–507.

819

Егунов А.Н. Гомер в русских переводах XVIII–XIX веков. М.; Л., 1964. Гончаров в этой монографии не упомянут.

820

Известную мне работу (Пырков И.В. «Сон Обломова» и «Щит Ахилла» (гомеровские мотивы в поэтике И.А. Гончарова) // И.А. Гончаров. Матер. Междунар. науч. конф., посвященной 190-летию со дня рождения И.А. Гончарова. Ульяновск, 2003. С. 66–72) нельзя признать удовлетворительно решающей эту проблему.

821

Гончаров И.А. Автобиографии // Гончаров И.А. Собр. соч.: в 8 т. М., 1977–1980. Т. 7. С. 217–226. Об уничтоженном переводе Винкельмана см.: Там же. С. 219.

822

Рыбасов А.П. Литературно-эстетические взгляды Гончарова // Гончаров И.А. Литературно-критические статьи и письма. Л., 1938. С. 5–53.

823

Рыбасов А.П. И.А. Гончаров. 1812–1891. М., 1957. С. 223–254.

824

Там же. С. 242–246.

825

Lappo-Danilevskij K.Ju. Gefühl für das Schöne. Johann Joachim Winckelmanns Einfluss auf Literatur und ästhetisches Denken in Russland. Köln; Weimar; Wien, 2007. S. 339–346. О рецепции Винкельмана см. также: Heier E. Zu I.A. Gončarovs Humanitätsideal // Ivan A. Gončarov. Leben, Werk und Wirkung / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 1994. S. 45–71; см. также: Данилевский Р.Ю. Гончаров и немецкая литература // Там же. С. 353–364.

826

Мельник В.И. Реализм И.А. Гончарова. Владивосток, 1985. С. 109–124. Глава «Современность и история. Античные мотивы у И.А. Гончарова».

827

Ср. наблюдения противоположного характера: Ляпушкина Е.И. Русская идиллия XIX века и роман И.А. Гончарова «Обломов». СПб., 1996. С. 94 и след., 104 и след. Более осторожных взглядов придерживается Klein J. Gončarovs «Oblomov». Idyllik im realistischen Roman // Ivan A. Gončarov. Leben, Werk und Wirkung / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 1994. S. 217–245; Böhmig M. «Son Oblomova»: Idylle, Scheinidylle oder Bruchstückidylle? // Ivan A. Goncharov. Neue Beiträge zu Werk und Wirkung / Hg. A. Hultsch. Köln; Weimar; Wien, 2016. S. 45–88.

828

Мельник В.И. Этический идеал И.А. Гончарова. Киев, 1991; Мельник В.И. Гончаров и православие. Духовный мир писателя. М., 2008.

829

Rothe H. Das Traumschiff oder zur theoretischen Grundlegung des Realismus bei Gončarov // Ivan A. Gončarov. Leben, Werk und Wirkung / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 1994. S. 105–124.

830

Rothe H. Reisen und Reiseerlebnisse in der russischen Literatur 1825–1855 // Reisen und Reisebeschreibungen im 18. und 19. Jahrhundert als Quellen der Kulturbeziehungsforschung / Hg. В.I. Krasnobaev et al. Berlin, 1980. S. 281–329.

831

Singleton A.C. Noplace Like Home. New York, 1997. P. 69–92.

832

Виницкий И.Ю. Дом толкователя. С. 235–261.

833

Lappo-Danilevskij K.Ju. Op. cit.

834

Homer-Handbuch. Leben-Werk-Wirkung / Hg. A. Rengakos, B. Zimmermann. Stuttgart; Weimar, 2011.

835

См.: Гончаров И.А. Автобиографии. Т. 7. С. 218, 222; Гончаров И.А. Воспоминания. I. В университете // Гончаров И.А. Собр. соч.: в 8 т. М., 1977–1980. Т. 7. С. 231 и след., 246, 250.

836

См.: Егунов А.Н. Гомер в русских переводах XVIII–XIX веков; Thiergen P. Studien zu M.M. Cheraskovs Versepos «Rossijada». Bonn, 1970; Гомер. Одиссея. Сер. Литературные памятники / под ред В.Н. Ярхо. М., 2000; Жуковский В.А. Полн. собр. соч. и писем. Т. VI; Виницкий И.Ю. Дом толкователя.

837

См.: Описание библиотеки И.А. Гончарова. Каталог. Ульяновск, 1987. С. 32–33.

838

См.: Янушкевич А.С. О посвящении и предисловии к переводу «Одиссеи» В.А. Жуковского // Гомер. Одиссея. М., 2000. С. 347–352; Виницкий И.Ю. Дом толкователя. С. 254–255.

839

Rothe Н. Reisen und Reiseerlebnisse in der russischen Literatur 1825–1855. S. 285.

840

Достоевский Ф.М. Ряд статей о русской литературе // Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Л.: Наука, 1972–1990. Т. 18. Статьи и заметки 1845–1861. Л., 1978. С. 70–103; цит. по: Там же. С. 95–96.

841

Энгельгардт Б.М. Избранные труды / под ред. А.Б. Муратова. СПб., 1995. С. 225–269. Глава «Фрегат “Паллада”». Очевидно, что до сих пор опубликованы не все тексты Энгельгардта. Откуда эта лакуна? См. также: Гончаров И.А. Фрегат «Паллада». Сер. Литературные памятники / подгот. текста Т.И. Орнатской. Л., 1986. С. 722–760, 845 и след.

842

См. также: Энгельгардт Б.М. Указ. соч. С. 260.

843

Ср. также интересные наблюдения в: Краснощекова Е.А. «Фрегат “Паллада”» и «Обломов» (Взаимовлияния) // Ivan A. Goncarov. Leben, Werk und Wirkung / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 1994. S. 305–318. Правда, Гомер бегло упомянут только один раз.

844

См. также: Гончаров И.А. Фрегат «Паллада». С. 574, 627.

845

Ср.: Там же. С. 491, 823.

846

Гоголь Н.В. Об Одиссее, переводимой Жуковским (Письмо к Н.М. Я….ву) // Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: в 14 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1952. Т. VIII. С. 238–240.

847

«Только ведь небо меняет, не душу – кто за море едет». Гораций Флакк Квинт. Указ. соч. С. 344. Послания, I. 11. Ст. 27. (Пер. Н.С. Гинцбурга.)

848

Гончаров И.А. Собр. соч.: в 8 т. М., 1977–1980. Т. 8. С. 216, 284 и след.

849

Гомер. Одиссея. Песнь XIV. Ст. 417 // Жуковский В.А. Полн. собр. соч. и писем. Т. VI. С. 214.

850

Позже Гончаров подтвердил, что Штольц действительно является «представителем труда, знания, энергии, словом, силы», хотя бы и как «просто идея»: Гончаров И.А. Собр. соч. Т. 8. С. 113, 115. Эту идею можно ретроспективно проследить вплоть до Гомера.

851

Прокрастинация – откладывание. В психологии: склонность к постоянному откладыванию даже важных и срочных дел, приводящая к жизненным проблемам и болезненным психологическим аффектам. – Примеч. пер.

852

«Странно, как смертные люди за все нас, богов, обвиняют! // Зло от нас, утверждают они; но не сами ли часто // Гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают безумством?». Гомер. Одиссея. Песнь I. Ст. 32–34 // Жуковский В.А. Указ. соч. Т. VI. С. 29.

853

О лейтмотиве гладиатор/арена см.: IV, 55, 66, 377, 410, 474.

854

В ранних редакциях романа «Обломов» в связи с описанием жизни Штольца и Ольги возникает ассоциация с Пенелопой: Гончаров И.А. Обломов. Сер. Литературные памятники / изд. подг. Л.С. Гейро. Л., 1987. С. 494. Следует отметить и появление имени Винкельмана в этих редакциях: Обломов, влюбившись в Ольгу, «опять принялся за Винкельмана». Там же. С. 465.

855

Гомер. Одиссея. Песнь XVII. Ст. 291–312 // Жуковский В.А. Указ. соч. Т. VI. С. 253.

856

О мотиве «ключа» см.: IV, 117, 162, 164, 315, 449.

857

Апологию деятельной жизни (мотивы труда, деловой жизни, занятого человека) см.: IV, 61–62, 121, 181–182, 247, 392, 422, 453, 471.

858

О «средиземноморском комплексе», наряду с работами Фернана Броделя см.: Richter D. Das Meer. Geschichte der ältesten Landschaft. Berlin, 2014; Abulafia D. Das Mittelmeer. Eine Biographie. Frankfurt/M., 2013; Schulz R. Die Antike und das Meer. Darmstadt, 2005; Timpe D. Der Mythos vom Mittelmeerraum: Über die Grenzen der alten Welt // Chiron. 2004. Nr. 34. S. 3–23; Horden P., Purcell N. The Corrupting Sea. A Study of Mediterranean History. Oxford, 2000 (здесь на с. 43 находим следующее утверждение: «Комплекс Средиземноморья создала “Одиссея”»); Griechenland und das Meer / Hg. E. Chrysos et al. Mannheim, 1999.

859

См. об этом подробно: Thiergen P. Literarische Arkadienbilder im Rußland… S. 169–193.

860

Имеется в виду известная картина немецкого художника, одного из ярчайших представителей стиля бидермайер, Карла Шпицвега (1808–1885) «Бедный поэт», изображающая лежащего на диване в мансарде под протекающей крышей и укрывшегося зонтиком поэта. – Примеч. пер.

861

Seidel H. Leberecht Hühnchen. Prosa-Idyllen. Frankfurt/M., 1985. О «бидермейерном счастье» см.: Weber A. Immer auf dem Sofa. Berlin, 1982. Зайдель Генрих (1842–1906) – немецкий писатель, автор стихов и рассказов; наибольшей популярностью пользовались сборники рассказов о Леберехте Хюнхене (Leberecht Hühnchen). Талантливый рассказчик, Зайдель с мягким, добродушным юмором рисует в идиллическом плане жизнь мелкого бюргерства, его радости и печали; любимые герои Зайделя – чудаки и наивные мечтатели, прекрасно чувствующие себя в своем маленьком замкнутом мирке.

862

О вариантах антропонимов см.: Гончаров И.А. Обломов. С. 442–443, 600–601, 681, 686. В ранних редакциях Почаев – образ, параллельный образу Штольца. См. также: VI, 42 и след.

863

См. письма Гончарова И.И. Льховскому от 5/17 ноября 1858 г. (Гончаров И.А. Собр. соч. Т. 8. С. 250–255, цит. по: с. 252–253), Е.А. и С.А. Никитенко от 16/28 августа <1860> г. (Там же. С. 304–309; цит. по: с. 306–307), С.А. Никитенко от 21 августа / 2 сентября <1866> г. (Там же. С. 312–319; цит. по: с. 318–319. Курсив Гончарова. – П. Т.)

864

Йегер В. Пайдейя. Воспитание античного грека (эпоха великих воспитателей и воспитательных систем) / пер. с нем. Μ.Н. Ботвинника. М., 1997.

Пайдейя (др.-греч. παιδεία – воспитание детей) – категория древнегреческой философии, соответствующая современному понятию «образование»; определенная модель воспитания. Развивается в сочинениях Платона и Аристотеля. Античная проблематика, связанная с этим понятием, строилась вокруг идеи влияния на природу человека. Поэтому пайдейя иногда интерпретируется как «культивация», ведущая к созданию культуры. – Примеч. пер.

865

См. об этом: Thiergen P. «Pictoris nos ars delectat» (Vossius) oder «Der Dichter denkt in Bildern» // Artium conjunctio (FS für Dieter Wuttke) / Hg. P. Schöner, G. Hübner. Baden-Baden, 2013. S. 199–217; о Гончарове: с. 209 и след.

866

Ср.: «История – свидетель времен, свет истины, жизнь памяти, учительница жизни, вестница старины…». Цицерон. Об ораторе. II. 9, 36.

867

Батюшков К.Н. Опыты в стихах и прозе. М., 1977. С. 233–234.

868

Там же. С. 544. Образ Одиссея возникает и в знаменитом стихотворении Батюшкова «Странствователь и домосед» (Ст. 90. Там же. С. 310).

869

Ср. соответствующие главы в: Гоголь Н.В. Выбранные места из переписки с друзьями // Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: в 14 т. Т. VIII. С. 213–418 («Споры», «Нужно проездиться по России», «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность?»). См. также обширный конспект путешествия П.С. Палласа (Гоголь Н.В. Указ. соч. Т. IX. С. 277–414).

870

О комплексе «сибирского цивилизаторства» см.: Краснощекова Е.А. «“Фрегат Паллада”» и «Обломов» (Взаимовлияния). С. 313 и след.

871

О понятии и предмете aemulatio см.: Imitatio – aemulatio – variatio / Hg. A. Rhoby, E. Schiffer. Wien, 2010; Aemulatio. Kulturen des Wettstreits in Text und Bild (1450–1620) / Hg. J.D. Müller et al. Berlin, 2011. Апологию самосознающей гордости см.: Doehlemann M. Mut zum Stolz und Hochmut. Bedingungen einer höheren Kultur. Berlin, 2011.

872

Гессе Г. Паломничество в страну Востока. Игра в бисер. Рассказы. М., 1984. С. 389. (Пер. С. Апта.) Ср. немецкий оригинал: «Nur wer bereit zu Aufbruch ist und Reise, // Mag lähmender Gewöhnung sich entraffen» («Но лишь тот, кто готов к отъезду и путешествию, // Спасет себя от парализующей привычки»).

873

Некоторые исследователи творчества Гончарова, симпатизирующие Обломову, соотносят семантику фамилии «Обломов» не со словом «обломок», а со старославянским прилагательным «облый» (круглый). Для комментария этой версии достаточно вспомнить контекст стиха Тредиаковского – «чудище обло» еще хуже, чем «обломок».

874

Набоков В. Лекции по русской литературе. СПб., 2010. С. 41.

875

Там же. С. 42. О стихотворении Пушкина см.: Rothe H. Puškins «Iz Pindemonti» (1836). Zwei Kapitel über Erklärungen und Erklären // Zeitschrift für Slavische Philologie. 2005/2006. Nr. 64. S. 279–338.

876

Mittelstraß J. Kant und die Dialektik der Aufklärung // Aufklärung und Gegenaufklärung in der europäischen Literatur, Philosophie und Politik von der Antike bis zur Gegenwart / Hg. J. Schmidt. Darmstadt, 1989. S. 341–360; цит. по: Ibid. S. 356.

877

Пер. О.В. Щербаковой.

878

Enzyklopädie Philosophie und Wissenschaftstheorie / Hg. J. Mittelstraß. Sonderausgabe. Stuttgart; Weimar, 2004. Bd. 1. S. 270.

879

«Крест интерпретаторов» (лат.) – значок креста, отмечающий в изданиях то место текста, которое считается испорченным в рукописной традиции и не поддающимся ни удовлетворительному истолкованию, ни исправлению. – Примеч. ред.

880

Ср.: «(Saepe) decipimur specie recti» («Мы часто обманываемся кажущейся правдой». Hor. Ars poet. 25; Гораций. Наука поэзии: «Мы, стихотворцы, бываем наружным обмануты блеском». Пер. М. Дмитриева). – Примеч. ред.

881

«Опасно принимать неизвестное за известное».

882

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. I–V / Hg. W. Frhr. von Löhneysen. Darmstadt: Wiss. Buchgesellschaft, 1968. Bd. II. S. 185 и след.; Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / пер. М.И. Левиной. М., 1993. Гл. XV. О существенных недостатках интеллекта.

883

Nietzsche F. Werke in drei Bänden / Hg. K. Schlechta. Darmstadt, 1965. Bd. III. S. 319; Ницше Ф. Об истине и лжи во вненравственном смысле. [Электронный ресурс]. URL: http://nietzsche.ru/works/other/about-istina/.

884

Thiergen P. Begriffsgeschichte: Traditionen, Probleme, Desiderat // Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit. Beiträge zu einem Forschungsdesiderat / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2006. S. XIII–XXIX.

885

Гёте И.В. Фауст / пер. Н.А. Холодковского. М., 1969. С. 49, 98.

886

Цит. по: Thiergen P. Begriffsgeschichte: Traditionen, Probleme, Desiderat. S. XIX. Пер. цит. мой. – Примеч. пер.

887

Gardt A. Begriffsgeschichte als Praxis kulturwissenschaftlicher Semantik // Brisante Semantik. Neuere Konzepte und Forschungsergebnisse einer kulturwissenschaftlichen Linguistik / Hg. D. Busse, Th. Niehr, M. Wengeler. Tübingen, 2005. S. 153: «…Begriffe sind die thematischen Bausteine der Diskurse» («Понятия – это краеугольные камни дискурса»).

888

Zillig W. Lexikologie und Begriffsgeschichte // Lexikologie. Ein Internationales Handbuch zur Natur und Struktur von Wörtern und Wortschätzen. Berlin; New York, 2005. Bd. 2. (HSK 21.2). S. 1829–1837 (выражаю благодарность Гельмуту Кайперту, Бонн, за указание на это издание). См. также: Sprache der Geschichte / Hg. J. Trabant. München, 2005 (Schriften des Historischen Kollegs. Kolloquien 62); Matuschek S. Über das Staunen. Eine ideengeschichtliche Analyse. Tübingen, 1991.

889

Gadamer H.G. Mensch und Sprache // Orbis Scriptus. Dmitrij Tschižewskij zum 70. Geburtstag / Hg. D. Gerhardt et al. München, 1966. S. 237–243; цит. по: S. 237.

890

См.: Gardt A. Op. cit. S. 151.

891

Herausforderungen der Begriffsgeschichte / Hg. C. Dutt. Heidelberg, 2003. См. также: Begriffsgeschichte – Diskursgeschichte – Metapherngeschichte / Hg. H.E. Bödeker. Göttingen, 2002; Die Interdisziplinarität der Begriffsgeschichte / Hg. G. Scholtz. Hamburg, 2000; предисловие к этому сборнику гласит: «Diese Interdisziplinarität ist hier kein pium desideratum und kein Postulat, sondern ein Faktum» («Междисциплинарность здесь – не заветная мечта и не постулат, но факт». S. 11).

892

Busse D. Begriffsgeschichte oder Diskursgeschichte? // Herausforderungen der Begriffsgeschichte. S. 21 и след.

893

Gadamer H.G. Op. cit. S. 239.

894

См.: Thiergen P. Begriffsgeschichte: Traditionen, Probleme, Desiderat. S. XV и след.

895

См. примеч. 10–14.

896

Aufklärung und Historische Semantik. Interdisziplinäre Beiträge zur westeuropäischen Kulturgeschichte / Hg. R. Reichardt. Berlin, 1998. (Zs. f. Hist. Forschung. Beiheft 21). S. 7 и след.

897

Кара-Мурза С.Г. Потерянный разум. М., 2005. Монографию заключает следующий вывод: «…наша интеллигенция ‹…› не выполнила своей обязанности – вводить поток массового сознания в рамки разумных умозаключений, она не дала людям примера спокойных рассуждений, применения ясных понятий и надежной меры». С. 727.

898

См.: Thiergen P. Begriffsgeschichte: Traditionen, Probleme, Desiderat. S. XVIII и след.

899

Герцен A.И. Собр. соч.: в 30 т. M., 1955. Т. VI. С. 133: «…какой недостаток последовательности в понятиях современного человека!».

900

Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 16 т. Т. 17, дополнительный. М.; Л., 1937–1959. Т. XI. С. 21.

901

См. соответствующий параграф в: Thiergen P. Begriffsgeschichte: Traditionen, Probleme, Desiderat. S. XX и след.

902

Hannah Arendt – Martin Heidegger. Briefe 1925 bis 1975. Aus den Nachlässen / Hg. v. U. Ludz. 3. erweit. Aufl. Frankfurt/M., 2002. S. 156. (Высказывание относится к 1967 г.)

903

Фролов Э.Д. Русская наука об античности. СПб., 1999. С. 5, 401.

904

См.: Silnizki M. Der Geist der russischen Herrschaftstradition. Köln; Weimar; Wien, 1991; см. также: Silnizki M. Geschichte des gelehrten Rechts in Rußland ‹…› 1700–1835. Frankfurt/M., 1997.

905

Marquard O. Philosophie des Stattdessen. Studien. Stuttgart, 2000. S. 135.

906

Цит. по: Frankfurter Allgemeine Zeitung. 2006. Nr. 119. 23 Mai. S. 41.

907

Trabant J. Vorwort // Sprache der Geschichte. S. XIV.

908

Weigel S. Die Aura des Nutzens // Forschung und Lehre 13. 2006. Nr. 8. S. 425.

909

О судьбе русской славистики см.: Робинсон M.A. Судьбы академической элиты: отечественное славяноведение (1917 – начало 1930-х годов). М., 2004.

910

Круглов В.M. K истории слов и понятий: «самолюбие-самосохранение» и «самолюбие-тщеславие» в русском языке XVIII векa // Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit. S. 203–217.

911

Weinrich H. Linguistik der Lüge. Heidelberg, 1970. S. 30 и след. Глава «Wort und Begriff».

912

Виноградов В.В. История слов. M., 1999; Кондаков И.В. Введение в историю русской культуры. M., 1997; Степанов Ю.С. Константы. Словарь русской культуры. M., 1997; Зализняк A.A., Левонтина И.Б., Шмелев A.Д. Ключевые идеи русской языковой картины мира / под ред. Анджея де Лазари. M., 2005; Idee w Rosji. Ideas in Russia / Red. A. de Lazari. 1–8. Warszawa, 1999 – Łódź, 2014. См. также: Wierzbicka A. Understanding Cultures Through Their Key Words. English, Russian, Polish, German, and Japanese. New York; Oxford, 1997.

913

См., например: Русско-французский словарь Антиоха Кантемира. M., 2004.

914

Проспект. Русский идеографический словарь / под ред. Н.Ю. Шведовой. M., 2004 (с обширной библиографией).

915

Thiergen P. Begriffsgeschichte: Traditionen, Probleme, Desiderat. S. XVII и след.

916

О «сравнительной истории понятий» см.: Aufklärung und Historische Semantik. S. 61 и след.

917

См. в наст. изд. ст.: «Homo sum» – «Europaeus sum» – «Slavus sum».

918

Gumbrecht H.U. Dimensionen und Grenzen der Begriffsgeschichte. München, 2006.

919

Gadamer H.G. Op. cit. S. 240.

920

Blumenberg H. Theorie der Unbegrifflichkeit. Frankfurt/M., 2007. S. 12.

921

Begriffs-, Ideen- und Problemgeschichte im 21. Jahrhundert / Hg. R. Pozzo, M. Sgarbi. Wiesbaden, 2011. S. 7.

922

См. об этом: Eine Typologie der Formen der Begriffsgeschichte / Hg. R. Pozzo, M. Sgarbi. Hamburg, 2010.

923

Цит. из древнеримского ученого Теренциана Мавра (Terentianus Maurus, конец II в.): «В зависимости от способностей читателя, книги имеют свою судьбу». – Примеч. пер.

924

Courcelle P. Connais-toi toi-même. De Socrate à Saint Bernard. Paris, 1974/75.

925

Термин римского права, букв.: «справедливость». – Примеч. пер.

926

Stroux J. Summum ius summa iniuria. Ein Kapitel aus der Geschichte der Interpretatio iuris. Leipzig; Berlin, 1926. О том, что разыскания автора нуждаются в некоторых уточнениях с позиций классической филологии и истории права см.: Fuhrmann M. Philologische Bemerkungen zur Sentenz «Summum ius summa iniuria» // Studi in onore di Edoardo Volterra. Milano, 1971. V. II. P. 53–81.

927

Terenz. Heautontimorumenos. 77 (Теренций. Комедии. Библиотека античной литературы. М., 1985. С. 115. Ст. 78–79). Латинская формула бытует с незначительными вариациями, в тонкости которых я здесь не вдаюсь, поскольку они не видоизменяют смысла в целом. Об оригинале Менандра см.: Dornseiff F. Nichts Menschliches ist mir fremd // Hermes. 1943. Nr. 78. S. 110–111.

928

Из работ последнего времени, посвященных истории рецепции слов Теренция и содержащих обширный цитатный материал, следует назвать: Lefèvre E. Ich bin ein Mensch, nichts Menschliches ist mir fremd // Wegweisende Antike. Zur Aktualität humanistischer Bildung. Festgabe für Günter Wöhrle / Hg. O. Herding, E. Olshausen. Stuttgart, 1986. (Humanistische Bildung. Beiheft I). S. 39–49. См. также: Lefèvre E. Terenz’ und Menanders Heautontimorumenos. München, 1994. (Zetemata, Heft 91). S. 26–57. Лефевр детально останавливается на проблеме истолкования текста и приводит подробный библиографический список. Кроме того, необходимо указать на исследование: Bartels K. Eulen aus Athen. Streiflichter aus der Antike. Paderborn, 1988. S. 60–62 (гл. «Ich bin ein Mensch…»). Из числа более ранних работ особого внимания заслуживает исследование: Jocelin H.D. Homo sum: humani nil a me alienum puto // Antichthon. Journal of the Australian Society for Classical Studies. 1973. Vol. 7. P. 14–46, содержащее репрезентативную подборку более ранних фактов рецепции и их интерпретацию.

929

См.: Lefèvre E. Op. cit. (1986, 1994). О роли слов Теренция в формировании гуманистического идеала в английском просвещении см.: Neues Handbuch der Literaturwissenschaft. Bd. 12. (Europäische Aufklärung, II. Teil). Wiesbaden, 1984. S. 35.

930

См.: Delon M. «Homo sum…». Un vers de Térence comme devise des Lumières // Dix-huitième siècle. 1984. No. 16. P. 279–296, с многочисленными примерами.

931

Цитата из Теренция входит не только в корпус устойчивых латинских выражений (ср. в том числе: Otto A. Die Sprichwörter und sprichwörtlichen Redensarten der Römer. Hildesheim, 1964. (Репринт: Leipzig, 1890); Bayer K. Nota bene! Das lateinische Zitatenlexikon. Zürich, 1993. S. 172) – она включается и в состав многих сборников крылатых выражений вообще, вплоть до собраний Büchmann и Zitat-Duden. То же самое положение характерно и для других языковых ареалов. А.Д. Райхштейн приводит ее даже в своем учебном пособии по лексикологии «Немецкие устойчивые фразы» (Л., 1971. С. 126).

932

Цит. по: Lefèvre E. Ich bin ein Mensch… S. 45; 1994. S. 40.

933

Ibid. S. 45 и след.; 1994. S. 43. Ср. также: Lefèvre E. Die Geschichte der humanistischen Bildung // Humanistische Bildung. 1979. Nr. 2. S. 97–154; о неогуманизме см.: S. 99 и след.

934

Прозаик и египтолог Георг Эберс (1837–1898) в 1877 г. опубликовал роман под названием «Homo sum», которому в качестве эпиграфа предпослан полный текстовый вариант стиха Теренция. В самом тексте романа стих перетолкован в христианском духе, а в финальной фразе он варьируется в надгробном слове: «Молитесь за меня, бедного; я был человек» (Ebers G. Ausgewählte Werke. Stuttgart; Berlin. S.a. Bd. III. S. 266).

935

Ср.: Internat. Review of Social History. 1956. No. 1. P. 108. См. также: Marx K., Engels F. Werke. Berlin, 1965. Bd. 31. S. 595; Mohr und General. Erinnerungen an Marx und Engels. Berlin, 1982. S. 547. За это указание я приношу благодарность Герхарду Шауманну (Таутенбург-Йена).

936

Здесь можно упомянуть и произведения невербальных искусств; ср., например: «Homo sum». 34 Zeichnungen von Paul Wunderlich. Mit einem Text von Fritz J. Raddatz. München; Zürich, 1978. Издание принадлежит к разряду эротических. Само собой разумеется, что учету подлежат также пародии, игровые формы, перевертыши и прочие производные от цитаты. Роман Якобсон оставил широко известную самохарактеристику: «Linguista sum, linguistici nihil a me alienum puto»: Якобсон Р. Лингвистика и поэтика // Структурализм: «за» и «против». М., 1975. [Электронный ресурс]. URL: http://philologos.narod.ru/classics/jakobson-lp.htm. См. также: Hildesheimer W. Mitteilungen an Max über den Stand der Dinge und anderes. Frankfurt/M., 1983. S. 50. О рецептивной истории комедии Теренция см.: Kes B.R. Die Rezeption der Komödien des Plautus und Terenz im XIX. Jahrhundert. Amsterdam, 1988.

937

В стихотворном переводе с инверсией см.: Теренций. Комедии / пер. с лат. А.В. Артюшкова. Библиотека античной литературы. М., 1985. С. 115. Ст. 78–79. Этот же перевод напечатан и в издании 1934 г. (изд-во Academia). Слегка измененную редакцию перевода предлагает издание: Terenti P. Hauton Timorumenos. Сам себя наказывающий / введен. А.К. Деллена. Харьков, 1879. С. 318.

938

В словарях специфически русских пословиц и поговорок стих Теренция отсутствует; см., наряду с более старыми изданиями, такими как словари И.М. Снегирева или В.И. Даля: Жуков В.П. Словарь русских пословиц и поговорок. Изд. 4-е, испр. и доп. М., 1991; Зимин В.И. и др. Русские пословицы и поговорки. Учебный словарь. М., 1994. Коренное русское выражение, которое, впрочем, лишь отдаленно может быть сопоставлено с латинским стихом, гласит: «Все (мы) люди, все (мы) человеки»; см.: Фелицына В.П., Прохоров Ю.Е. Русские пословицы, поговорки и крылатые выражения. Лингвострановедческий словарь. М., 1979. С. 36 (с отсылкой к случаям словоупотребления А.Ф. Писемским и А.Н. Степановым). См. также: Снегирев И.М. Русские в своих пословицах. Рассуждения и исследования об отечественных пословицах и поговорках. М., 1831–1834. (Репринт: М., 1995. С. 44); Жуков В.П. Указ. соч. С. 76 (с примерами словоупотребления в текстах Достоевского); Зимин В.И. Указ. соч. С. 9.

939

Бабкин А.М., Шендецов В.В. Словарь иноязычных выражений и слов: в 2 т. Изд. 2-е, перераб. и доп. Л., 1981–1987. Т. 1. С. 571 и след. В 1994 г. в Санкт-Петербурге вышло третье издание в трех томах. Менее исчерпывающими, но тем не менее полезными являются более старые собрания: Михельсон М.И. Ходячие и меткие слова. М., 1994 (репринт). С. 524 и след., а также: Русская мысль и речь. Свое и чужое. Опыт русской фразеологии: в 2 т. М., 1994 (репринт). Т. 2. С. 578 и след.

940

Бабичев Н.Т., Боровский Я.М. Словарь латинских крылатых слов. М., 1986. С. 325–327. Здесь же, на с. 775 и след., даны сведения и об афоризме «Summum ius summa iniuria».

941

Ашукин Н.С., Ашукина М.Г. Крылатые слова. Изд. 4-е, доп. М., 1987. С. 399 (без примеров словоупотребления, которые, хотя и в недостаточном количестве, приводились в более ранних изданиях; первое издание появилось в 1955 г.). Столь же недостаточными представляются и сборники: Воронцов В.В. Чаша мудрости. Афоризмы, изречения, высказывания отечественных и зарубежных авторов. М., 1978; Афонькин Ю.Н. [при участии В. Шаде]. Русско-немецкий словарь крылатых слов. М.; Лейпциг, 1985. С. 259.

942

Это замечание не следует рассматривать как упрек составителям словаря, поскольку такие задачи не являются актуальными для подобного рода издания.

943

Ср.: Wes M.A. Classics in Russia. 1700–1855. Leiden; New York; Köln, 1992, в особенности главу: «The Birth of “Altphilologie” in Russia». P. 68–127. О роли С.С. Уварова: Ibid. P. 112 и след.

944

Ср., например, публикацию на эту тему, принадлежащую С.П. Шевыреву: Журнал Министерства народного просвещения. 1838. Ч. 19. С. 23–79.

945

См.: История драматической литературы. Менандр и Теренций // Репертуар и пантеон. 1844. Кн. 2. С. 474.

946

Бельчиков Ю.А. Из истории слова «гуманность» // Сб. ст. по языкознанию. Проф. академику В.В. Виноградову. М., 1958. С. 54–66; Бельчиков Ю.А. Общественно-политическая лексика В.Г. Белинского. М., 1962. С. 72–85 (без указания на слова Теренция как на источник термина); Сорокин Ю.С. Развитие словарного состава русского языка в 30–90-е гг. XIX в. М.; Л., 1965. С. 90 и след. См. также: Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. М., 1993. Т. 1. С. 226 и след.

947

Бердяев Н.А. Русская идея (гл. IV. Проблема гуманизма. Гуманизм и гуманитаризм) // О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 118 и след. (Пер.: Die russische Idee. Eingeleitet, übersetzt und erläutert von Dietrich Kegler. Sankt Augustin, 1983. S. 96 и след.).

948

Spranger E. Aufgaben des Geschichtschreibers // Historische Zeitschrift, 1952. Nr. 174. S. 259.

949

Герье В. Сергей Михайлович Соловьев // Исторический Вестник. 1880. Кн. I. № 1–4. С. 83 и след. (Курсив автора. – П. Т.) (Нем. пер.: Guerrier W. Der russische Historiker S. Solowjef // Historische Zeitschrift, 1881. Nr. 45. S. 57). Несколько лет спустя историк и публицист П.В. Безобразов (1859–1918) сочувственно процитировал эту характеристику в своей кн.: С.М. Соловьев, его жизнь и научно-литературная деятельность. Биографический очерк. СПб., 1894. С. 72 и след.

950

Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: в 28 т. М.; Л., 1963. Соч. Т. 6. С. 373.

951

Там же. Соч. Т. 14. С. 41, 42, 62. (Курсив мой. – П. Т.)

952

Там же. Письма. Т. 11. С. 31 и след.

953

Надеждин Н.И. Литературная критика. Эстетика. М., 1972. С. 48.

954

Письмо В.Г. Белинскому, октябрь 1834 г. // Переписка Николая Владимировича Станкевича. 1830–1840 / под ред. и изд. А. Станкевича. М., 1914. С. 408.

955

Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 1954. Т. 5. С. 231, 233. (Курсив автора. – П. Т.)

956

Там же. С. 105.

957

Там же. Т. 10. С. 32

958

Там же. Т. 7. С. 164. (Курсив автора. – П. Т.)

959

Белинский В.Г. Указ. соч. С. 339, 579. (Курсив автора. – П. Т.) См. также с. 502 и след.

960

Там же. Т. 4. С. 83 и след. (Курсив и пер. в оригинале. – П. Т.)

961

Там же. C. 84.

962

Среди многочисленных исследований, посвященных понятию гуманности, я назову здесь лишь следующие: Wolffheim H. Wielands Begriff der Humanität. Hamburg, 1949; Hoffmann H. Die Humanitätsidee in der Geschichte des Abendlandes. Bern, 1951; Schalk F. «Humanitas» im Romanischen // Schalk F. Exempla romanischer Wortgeschichte. Frankfurt/M., 1966. S. 255–294; Rieks R. Homo, humanus, humanitas. Zur Humanität in der lateinischen Literatur des ersten nachchristlichen Jahrhunderts. München, 1967; Buck A. Die humanistische Tradition in der Romania. Bad Homburg v. d. H.; Berlin; Zürich, 1968.

963

См. об этом: Schrimpf H.J. Goethes Begriff der Weltliteratur. Essay. Stuttgart, 1968. Dichtung und Erkenntnis. Bd. 5.

964

Как раз в 1830 г. Гёте записывает в дневнике: «Продолжил чтение Теренция. Приятнейшая театральная манера. ‹…› Вообще целомудрие, любезность и ясность изложения в высшей степени. Aliter pueri, aliter Grotius». Ср. также в «Безобидных ксениях IV» четверостишие:

Anders lesen Knaben den Terenz,

Anders Grotius.

Mich Knaben ärgerte die Sentenz,

Die ich nun gelten lassen muss.

«Юноши иначе читают Теренция, // Иначе Гроция». // Меня, юношу, огорчала та нравственная истина, // Которой я руководствуюсь сейчас». Пер. мой. – Примеч. пер.

965

Белинский В.Г. Указ. соч. Т. 5. С. 144.

966

См. титульный лист изд.: Плещеев А.Н. Стихотворения. 1845–1846. СПб., 1846. Белинский, впрочем, расценил выбор эпиграфа как проявление псевдоучености, см.: Белинский В.Г. Указ. соч. Т. 10. С. 36, 433. Журнал «Репертуар и пантеон» в 1844 г. высказал неудовольствие тем, что стих Теренция в качестве эпиграфа используют и такие авторы, которые вообще не знают латыни (Репертуар и пантеон. 1844. Кн. 2. С. 474)! Чрезмерное использование, действительно, могло способствовать девальвации стиха.

967

Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. М., 1961. С. 99.

«Zwitter» – гермафродит, «Zwittergestalt» – букв.: двуполая фигура. – Примеч. пер.

968

Герцен А.И. Указ. соч. Т. 2. С. 112.

969

Там же. С. 126.

970

Там же. С. 389, 399, 258. – Заметим, кстати, что, хоть Герцен и знал слова Теренция, однако ошибочно приписывал их Эпиктету, ср.: Там же. С. 143.

«Конкубинат» – термин римского права, обозначающий форму брака «с меньшими юридическими последствиями», чем законный брак, как бы «полубрак». Мужчина при конкубинате не считал свою сожительницу женой; женщина не пользовалась гражданскими правами и общественным положением жены, а дети от такого брака считались незаконными и принадлежали к роду своей матери. – Примеч. пер.

971

Самарин Ю.Ф. Сочинения. М., 1911. Т. 12. С. 236. См. также случай словоупотребления, встречающийся у М.П. Погодина в 1858 г.: Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. СПб., 1902. Т. 16. С. 11.

972

См.: Хомяков А.С. Полн. собр. соч. 2-е изд. М., 1878. Т. 1. С. 544 и след.; то же: Хомяков А.С. Сочинения: в 2 т. М., 1994. Т. 1. С. 515 и след.

973

Русская беседа. М., 1856. Т. 1. С. I–VI.

974

Там же. С. IV.

975

Текст стихотворения см.: Поэты кружка Н.В. Станкевича. Библиотека поэта, большая серия. М.; Л., 1964. С. 406 и след.

976

В пер. И. Миримского: «Обнимитесь, миллионы! // Слейтесь в радости одной!». Шиллер Ф. Собр. соч.: в 7 т. Т. 1. М., 1955. С. 149.

Дословно: «Обнимаю <вас>, миллионы, // Этот поцелуй – всему миру!». – Примеч. пер.

977

Ср.: «…русский барин охотно и легко голланится, швейцарится, итальянится – и даже немечится…». Аксаков И.С. Сочинения. М., 1886. Т. 2. «Славянофильство и западничество». 1860–1886. С. 97.

978

См.: Там же. С. 96–102.

979

Аксаков И.С. Сочинения. С. 102.

980

Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Л., 1973. Т. V. С. 59. «Зимние заметки о летних впечатлениях». (Курсив мой. – П. Т.)

981

Ср.: Там же. С. 46. Разумеется, этот упрек не нов, ср., например: «Велико незнанье России посреди России. Все живет в иностранных журналах и газетах, а не в земле своей». Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: в 14 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952. Т. VIII. С. 308. См. также с. 311.

982

См.: Достоевский Ф.М. Указ. соч. Т. VI. С. 215 («Преступление и наказание»); Т. 16. С. 155 (Черновые варианты романа «Подросток»); Т. 29/1. С. 128 (Письмо к Н.Н. Страхову от июня 1870 г.).

983

Белинский В.Г. Указ. соч. Т. 5. С. 95.

984

Белинский В.Г. Указ. соч. С. 91.

985

Там же. С. 92. (Курсив автора. – П. Т.)

986

Там же. С. 91. (Курсив авторов. – П. Т.) Для сравнения см.: Карамзин Н.М. Письма русского путешественника // Карамзин Н.М. Избранные сочинения: в 2 т. М., Л., 1964. Т. 1. С. 418. Однако в указ. изд. Карамзина слово «славянами» графически не выделено.

987

Определение Х. Роте в его кн.: Rothe H. N.M. Karamzins europäische Reise: Der Beginn des russischen Romans. Bad Homburg v.d.H.; Berlin; Zürich, 1968. S. 117 и след.

988

Ср.: Белинский В.Г. Указ. соч. Т. 5. С. 132.

989

Однако это не всегда верно применительно к ранним славянофилам. И.В. Киреевский, например, не мог представить себе будущее России без «просвещения всемирного» и «просвещения общечеловеческого»; соответственно, и Петр I для него – «великий создатель новой России». См. ст. И.В. Киреевского «Девятнадцатый век»: Европеец. Журнал И.В. Киреевского. 1832. Литературные памятники, малая серия / подг. Л.Г. Фризман. М., 1989. С. 5–20, 303–320. Идеал просвещения И.В. Киреевского был расценен цензурой как опасное вольномыслие, и журнал был запрещен на втором номере.

990

См.: Карамзин Н.М. Указ. соч. Т. 1. С. 417.

991

Там же. С. 416. (Курсив автора. – П. Т.) О модели translatio см.: Thiergen P. Translationsdenken und Imitationsformeln. Zum Selbstverständnis der russischen Literatur des XVIII. und XIX. Jahrhunderts // arcadia. 1978. Nr. 13. S. 24–39.

992

Карамзин Н.М. Указ. соч. Т. 1. С. 207.

993

Wieland C.M. Sämmtliche Werke. Leipzig, 1800. Bd. XXXIII. S. 205 и след. (Пер. мой. – Примеч. пер.) Несколько выше (S. 197) писатель утверждает, что «благороднейшим образом жизни» является позиция «гражданина мира». (Курсив автора. – П. Т.) Древний идеал Kalokagathos, по Виланду, соответствует английскому «Gentleman» и французскому «Galanthomme»; в моральном смысле «Kalokagathos» означает «прекраснодобрый» или «благороднодобрый» (Ibid. S. 394). Взаимосвязь понятия «гражданин мира» и постулата гуманности для той эпохи несомненна и подтверждается многочисленными примерами; в качестве источника информации по этому вопросу можно воспользоваться изд.: Kosmopolit. Eine Monatsschrift zur Beförderung wahrer und allgemeiner Humanität. Halle, 1797–1798. Bd. 1–3.

994

Карамзин Н.М. Указ. соч. Т. 1. С. 171.

995

Описание этих визитов см.: Там же. С. 171 и след. См. также: Harder H.B. Nikolaj Karamzin und die philosophisch-literarischen Kreise in Königsberg, Berlin, Weimar und Zürich // Beförderer der Aufklärung in Mittel- und Osteuropa: Freimaurer, Gesellschaften, Clubs / Hg. É.H. Balázs et al. Berlin, 1979. Studien zur Geschichte der Kulturbeziehungen in Mittel- und Osteuropa. Bd. 5. S. 304–319.

996

Соловьев С.М. Исторические письма III // Русский вестник. 1859. № 3–4. С. 6. (То же: Соловьев С.М. Сочинения. СПб., 1882. С. 262.)

997

Герье В. Указ. соч. С. 85. (Нем. пер.: Historische Zeitschrift. S. 59.)

998

Там же. С. 109. (Ibid. S. 98). Другие факты, свидетельствующие о подобном умонастроении, см. в: Thiergen P. Wilhelm Heinrich Riehl in Russland (1856–1886) / Studien zur russischen Publizistik und Geistesgeschichte der zweiten Hälfte des 19. Jahrhunderts. Giessen, 1978. S. 18–21.

999

Тургенев И.С. Указ. соч. Письма. Т. 5. С. 67, 73.

1000

Текст книги печатался в течение 1869 г. в журнале «Заря» из номера в номер, после чего вышел отдельным изданием в 1871 г. в Петербурге и неоднократно переиздавался. 5-е изд.: 1895.

1001

Биобиблиографическую справку о Н.Я. Данилевском см.: Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь. М., 1992. Т. 2. С. 83–84. Ст. Ш.А. Гумерова. См. также: Schelting A. v. Russland und der Westen im russischen Geschichtsdenken der zweiten Hälfte des 19. Jahrhunderts. Aus dem Nachlass hg. u. bearb. von H.J. Torke. Berlin, 1989. FOG. Bd. 43. S. 79–114. (Kap. II. «N.Ja. Danilewskijs Geschichtsphilosophie»).

1002

См.: Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. Изд. испр. и доп. СПб., 1871. С. 54–71. Глава III «Европа ли Россия?». См. также сокращенный перевод на немецкий язык, выполненный Карлом Нётцелем: Danilevsky N.J. Russland und Europa ‹…›. Stuttgart; Berlin, 1920. S. 15–34. Глава «Ist Russland Europa?» здесь является первой.

1003

Ср. в вышеуказ. изд. 1871 г. С. 61 и след. (Nötzel. S. 23 и след.).

1004

Изд. 1871 г. С. 278 и след.

1005

Достоевский Ф.М. Указ. соч. Т. XXIX/I. С. 30.

1006

Там же. С. 146. (Курсив автора. – П. Т.)

1007

Достоевский Ф.М. Указ. соч.

1008

Там же. Т. XXIII. С. 39 и след.

1009

Писарев Д.И. Сочинения: в 4 т. М., 1955. Т. 2. С. 169. Речь идет о слависте В.В. Макушеве (1837–1883), который позже стал профессором Варшавского университета. Его учителем был И.И. Срезневский. См. некролог со списком трудов Макушева в: Русский филологический вестник. Варшава, 1883. Т. IX. С. 137–155.

1010

Писарев Д.И. Указ. соч. Т. 2. С. 169 и след.

1011

Достоевский Ф.М. Указ. соч. Т. XV. С. 74; ср. также: с. 335. Аспектам проблемы, которые не затрагиваются в настоящем исследовании, посвящена статья: Wegner M. Satan sum et nihil humanum a me alienum puto! Zu den Teufelsgestalten bei Thomas Mann und Fedor Dostoevskij // «Primi sobran’e pestrych glav». Slavistische und slavenkundliche Beiträge für Peter Brang zum 65. Geburtstag / Hg. C. Göhrke et al. Bern, 1989. Slavica Helvetica. Bd. 33. S. 367–378.

1012

Достоевский Ф.М. Указ. соч. Т. VI. С. 215. («Преступление и наказание», ч. IV, гл. 1); этот пример приводится в словаре Бабкина и Шендецова (Т. 2. С. 155; словарная статья «Nihil humani (humanum)»).

1013

См. об этом: Neuhäuser R. Dostojewskij; Schuld und Sühne // Der russische Roman / Hg. B. Zelinsky. Düsseldorf, 1979. S. 168, 175, 185.

1014

См. выше примеч. 6–8.

1015

Здесь уместно вспомнить статью «Sur Térence» Д. Дидро, который в 1765 г. назвал Теренция «величайшим гением древнего Рима», засвидетельствовав, что его комедии «были известны почти наизусть» большинству писателей (Diderot D. Ästhetische Schriften / Hg. F. Bassenge. Bd. I. Frankfurt/M., 1968. S. 499, 502 и след.).

1016

Из обширной литературы по этому вопросу назову лишь одну работу: Drews P. Herder und die Slaven. Materialien zur Wirkungsgeschichte bis zur Mitte des 19. Jahrhunderts. München, 1990. Slavistische Beiträge. Bd. 267.

1017

Herders Sämmtliche Werke / Hg. B. Suphan. Berlin, 1887. Bd. 13. S. 205.

1018

См.: Harder H.B. Johann Gottfried Herder als Künder der Humanität // Der Beitrag ostdeutscher Philosophen zur abendländischen Philosophie / Hg. F.B. Kaiser u. B. Stasiewski. Köln; Wien, 1983. Studien zum Deutschtum im Osten. H. 16. S. 25–39.

1019

Herders Sämmtliche Werke. Bd. 17. S. 5. У Гердера эта фраза выделена разрядкой.

1020

Herders Sämmtliche Werke. S. 7.

1021

Ср.: Lefèvre. Op. cit. 1994. S. 39.

1022

О русских переводах Теренция в XVIII в. см.: Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII века. М., 1966. Т. 3. С. 218. В русском литературоведении о семантике понятия Теренция «человечность» см.: Савельева Л.И. Художественный метод П. Теренция Афра. Казань, 1960. С. 72.

1023

Российский Жилблаз, или похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова. Сочинение Василия Нарежного. Часть первая. СПб., 1814. Источник эпиграфа указан сокращенным именем писателя в латинской транслитерации: «Terent.».

1024

См. об этом: Нарежный В.Т. Российский Жилблаз ‹…›. Петрозаводск, 1983. С. 536 и след. (Послесловие); Русские писатели. Биобиблиографический словарь / под ред. П.А. Николаева. М., 1990. Т. 2. С. 63 и след. (Словарная статья «Нарежный»).

1025

См.: Ludvíkovský J. Dobrovského klasická humanita. Bratislava, 1993.

1026

Эта последняя вариация имеет параллели во французских формулах «Gallus sum», см. об этом: Delon М. Op. cit. P. 294. Примеч. 7 наст. ст.

1027

См.: Korrespondence Josefa Dobrovského. Díl II. Vzájemné dopisy Josefa Dobrovského a Jiřího Samuele Bandtkého z let 1810–1827 / Hg. V.A. Francev. Praha, 1906. S. 67.

1028

См.: Spisy a projevy Josefa Dobrovského. Sv. XXI (Dopisy J. Dobrovského s B.A. Veršauserem a V. Krčmou). Praha, 1937. S. 50.

1029

Kollár J. Über die literarische Wechselseitigkeit zwischen den verschiedenen Stämmen und Mundarten der slavischen Nation. (Aus dem Slawischen, in der Zeitschrift Hronka gedruckten, ins Deutsche übertragen und vermehrt vom Verfasser [sic]). Pesth, 1837. S. 12 и след. (Курсив автора. – П. Т.) См. также: Kollár J. Rozpravy o slovanské vzájemnosti / Hg. M. Weingart. Praha, 1929. Knihovna slovanského ústavu v Praze. Sv. I. S. 45 и след.; см.: Ibid. S. XXII (предисл. М. Вейнгарта) и S. 174 (пер. нем. ред. на чеш., выполненный Я. Слав. Томичеком в 1853 г.). – Формулировка Коллара: «на том основании» позволяет предположить, что слова «Slavus sum» в данном случае являются цитатой.

1030

Kollár J. Rozpravy o slovanské vzájemnosti. S. 111.

1031

Ibid. S. 113.

1032

Ibid. S. XX. Предрасположение Добровского к «славянскому мессианизму» показано в исследовании: Udolph L. Sed gaudeo me Bohemum adpellari, cum sim. Anmerkungen zur Slavenideologie bei Josef Dobrovský // Festschrift für Hans-Bernd Harder zum 60. Geburtstag / Hg. K. Harer u. H. Schaller. München, 1995. S. 547–555.

1033

Ср. это определение в справке о Дубровском: Русские писатели 1800–1917. Т. 2. С. 192. Библиографич. список на с. 193.

1034

Ср. краткую характеристику издания в: Literatura polska. Przewodnik encyklopedyczny. Warszawa, 1984. Т. I. S. 405. См. справку о Дубровском: Ibid. S. 214. Также см.: Цыбенко Е.З. Из истории польско-русских литературных связей XIX–XX вв. М., 1978. С. 53–58.

1035

См. приведенный в параграфе VI факт сочувственной цитации этого же карамзинского постулата Белинским (примеч. 63).

1036

См. об этом: Georgijevič K. Kollárova ideja slovenske uzajamnosti kod Hrvata i Srba (Nacrt za studiju) // Slovanská vzájemnost 1836–1936. Sborník prací k 100. výročí vydání rozpravy Jana Kollára o slovanské vzájemnosti / Hg. J. Horák. Praha, 1938. S. 63–95. О фактах использования фразы «Homo sum» в Польше см.: Czapiński L. Księga przysłów, sentencij i wyrazów łacińskich, używanych przez pisarzów polskich. Warszawa, 1892. S. 207 и след.

1037

Curtius E.R. Europäische Literatur und lateinisches Mittelalter. Bern; München. 1965. В этой работе довольно часто упоминается Теренций, но ни разу – афоризм «Homo sum». То же самое можно сказать и о сборнике Antika a česká kultura. Praha, 1978. В исследовании М.П. Алексеева «Явления гуманизма в литературе и публицистике древней Руси (XVI–XVII вв.)» (в кн.: Алексеев М.П. Русская литература и ее мировое значение. Л., 1989. С. 5–32) имя Теренция вообще отсутствует.

1038

Korff H.A. Geist der Goethezeit. Versuch einer ideellen Entwicklung der klassisch-romantischen Literaturgeschichte. Teil II: Klassik. Darmstadt, 1974. S. 115. (Курсив автора. – П. Т.) См. также: Ibid. Teil I: Sturm und Drang. S. 26.

1039

См.: Schlözer L.A. Vorstellung seiner Universal-Historie (1772/73). Mit Beilagen / Hg., eingel. u. komm. von H.W. Blanke. Hagen, 1990. Beiträge zur Geschichtskultur. Bd. 4. S. 36.

1040

Wiese B. von. Goethe und Heine als Europäer // Teilnahme und Spiegelung. Festschrift für Horst Rüdiger. Berlin; New York, 1975. S. 308 и след.

1041

Ср. осторожные замечания на этот счет в: Hecker H. Russische Universalgeschichtsschreibung. München; Wien, 1983. Studien zur modernen Geschichte. Bd. 29; о Грановском: S. 55–73.

1042

Ibid. S. 57.

1043

Николай Владимирович Станкевич. Переписка его и биография, написанная П.В. Анненковым. М., 1857. С. 169 и след. На с. 106 (в тексте письма) – цит. из Теренция.

1044

Heier E. Zu I.A. Gončarovs Humanitätsideal in Hinsicht auf die Gesellschaftsprobleme Russlands // Ivan A. Gončarov. Leben, Werk und Wirkung / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 1994. Bausteine zur slavischen Philologie u. Kulturgeschichte. S. 45–71.

1045

Настоящая статья является переработанным вариантом опубликованного на немецком языке исследования: Thiergen P. Jean Paul als Quelle des frühen russischen Nihilismus-Begriffs // Res Slavica. Festschrift für Hans Rothe zum 65. Geburtstag / Hg. P. Thiergen, L. Udolph. Paderborn, 1994. S. 295–317.

Пер. д-ра А.Р. Исаакяна.

1046

Алексеев М.П. К истории слова «нигилизм» // Сб. ст. в честь академика А.И. Соболевского. Л., 1928. С. 413.

1047

Там же. С. 414.

1048

Там же. С 415. Примеч. 3.

1049

Ср. написанную им на латинском языке диссертацию: De origine, natura et fatis poeseos, quae romantica audit. Dissertatio ‹…› Conscripsit ‹…› Nicolaus Nadeždin. Mosquae, 1830. Вполне вероятно, что Надеждин сам перевел свою диссертацию и на русский язык, ср.: Надеждин Н.И. Литературная критика. Эстетика / под ред. Ю.В. Манна. М., 1972. С. 124–253; см. также комментарии: С. 496 и след.

1050

Ср. в первую очередь различные работы М.Л. Троцкой (Тронской), а также: Berend F. Jean Paul-Bibliograpnie. Neu bearbeitet und ergänzt von J. Krogoll. Stuttgart, 1963. S. 91–94. См. также библиографические обзоры в «Jahrbuch der Jean Paul-Gesellschaft».

1051

Ср.: Jean Paul Chronik. Daten zu Leben und Werk zusammengestellt von U. Schweikett u. a. München; Wien, 1975. S. 155.

1052

Ср.: Янушкевич А.С. Немецкая эстетика в библиотеке В.А. Жуковского // Библиотека В.А. Жуковского в Томске. Томск, 1984. Ч. II. С. 203 и след. См. также: Жуковский В.А. Эстетика и критика. М., 1985. С. 299 и след., 404 и след. (а также с. 30 и след.).

1053

Ниже приводится оригинальная цитата из Жан Поля: «Dem Nihilisten mangelt der Stoff und daher die belebte Form; dem Materialisten mangelt belebter Stoff und daher wieder die Form; kurz, beide durchschneiden sich in Unpoesie. Der Materialist hat die Erdscholle, kann ihr aber keine lebendige Seele einblasen, weil sie nur Scholle, nicht Körper ist; der Nihilist will beseelend blasen, hat aber nicht einmal Scholle» («Нигилисту не хватает материи и потому одухотворенной формы; материалисту – духовной материи и поэтому – тоже формы; короче, оба пересекаются в непоэтическом. У материалиста есть глина, но он не может вдохнуть в нее живую душу, поскольку она лишь глина, а не плоть; нигилист хочет вдохнуть живую душу, но у него нет глины»). О выписке Жуковского см. подробно: Янушкевич А.С. Указ. соч. С. 205; см. также: С. 183, 213.

1054

Ср. в первую очередь: Arendt D. Der ’poetische Nihilismus’ in der Romantik. Tübingen, 1972. Bd. I–II.

1055

Ср.: Шевырев С.П. История поэзии. М., 1835. С. 76, 87 и след.; Теория поэзии. 2-е изд. СПб., 1887. С. 251. См. также: Алексеев М.П. Указ. соч. С. 416.

1056

Шевырев С.П. Указ. соч. С. 105.

1057

См. примеч. 3 наст. ст.

1058

Надеждин Н.И. История поэзии // Надеждин Н.И. Литературная критика. Эстетика. С. 58.

1059

Там же. С. 47–78, 236 и след.

1060

Там же. С. 253.

1061

Вестник Европы. 1829. № 1. С. 3–22; № 2. С. 97–115.

1062

Там же. 1830. № 1. С. 3–37; № 2. С. 122–151. В заключение (с. 151) добавлено: «С латинского. – H. H.»

1063

Там же. 1829. № 2. С. 112 и 113.

1064

Там же. С. 114; см. также: Там же. 1830. № 1. С. 29.

1065

Там же. 1829. № 2. С. 106 и след.

1066

Там же. 1830. № 1. С. 17 и след.

1067

Там же. 1830. № 1. С. 21–23; см. также: Там же. 1829. № 2. С. 114.

1068

Ср. в интересующем нас аспекте: Там же. 1830. № 1. С. 35 (в латинской диссертации – с. 134; в издании 1972 г. – с. 241; см. также: Там же. С. 274, 369).

1069

Замотин И.И. Романтизм двадцатых годов XIX столетия в русской литературе. Варшава, 1903. Т. 1. С. 292. Примеч. См. также: Козмин Н.К. Николай Иванович Надеждин: Жизнь и научно-литературная деятельность. 1804–1836. СПб., 1912. С. 71.

1070

Вестник Европы. 1829. № 2. С. 107.

1071

Ср.: Московский телеграф. 1828. С. 338–347 (Ст. I) и 452–466 (Ст. II) в рубрике «Современная русская литература».

1072

Ср.: Там же. С. 452 и след. О рецепции творчества Нодье в России ср.: Мотовилова М.Н. Нодье в русской журналистике Пушкинской эпохи. Сер. Язык и литература. Л., 1930. Т. V. С. 185–212.

1073

Название современного русского перевода звучит несколько иначе, ср.: Жан Поль. Мертвый Христос говорит с вершины мироздания о том, что Бога нет / пер. с нем., послеслов. и примеч. К. Блохина // Логос. 1994. № 6. С. 340–345.

1074

Jean Paul. Siebenkäs / Hg. G. Pietzker. Stuttgart, 1988. S. 295 и след.

1075

Ср.: Московский телеграф. 1828. С. 346; Вестник Европы. 1829. № 2. С. 101.

1076

Ср.: Jean Paul. Siebenkäs. S. 299 и след. По вопросу толкования «Речи мертвого Христа…» см. наряду с прочим: Rehm W. Jean Paul – Dostojewski, Eine Studie zur dichterischen Gestaltung des Unglaubens. Göttingen, 1962. 1-е изд.: 1940. C. 10–42. См. также: Arendt D. Op. cit. Т. 1. S. 230 и след.

1077

О проблеме авторства «Ночных бдений» cм.: Haag R. Noch einmal: Der Verfasser der «Nachtwachen von Bonaventura» // Euphorion. 1987. Nr. 81. S. 286–297.

1078

Об этих понятиях и образах см.: Arendt D. Op. cit. См. также: Die ästhetische Prügeley. Streitschriften der antiromantischen Bewegung / Hg. R. Schmitz. Göttingen, 1992. Еще Д. Чижевский считал тексты Жан Поля источником терминов и понятий Надеждина; ср. его небольшую статью: Tschižewskij D. Zur Vorgeschichte des Wortes «nigilizm» // ZfslPh. 1942. Nr. 18. S. 383–384.

1079

Ср.: Thiergen P. Zum Problem des Nihilismus in I.S. Turgenevs Roman «Väter und Söhne» // Die Welt der Slaven. 38/2. 1993. S. 343–359. См. также: Тирген П. К проблеме нигилизма в романе И.С. Тургенева «Отцы и дети» в наст. изд.

1080

Ср.: Достоевский Ф.М. Указ. соч. Т. XV. С. 562; см. также: Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1987. Т. 7. С. 220. Л. Мюллер в своей книге скептически отнесся к этому предположению: Müller L. Fjodor М. Dostojewskij. Der Großinquisitor. München, 1985. S. 96.

1081

Пер. Ю.В. Никаноровой.

1082

Ср.: Marti R. Handschrift – Text – Textgruppe – Literatur. Untersuchungen zur inneren Gliederung der frühen Literatur aus dem ostslavischen Sprachbereich in den Handschriften des 11. bis 14. Jahrhunderts. Berlin; Wiesbaden, 1989.

1083

В «Словаре русского языка XI–XVII вв.» (М., 1975) нет ни ст. «Аркадия/аркадский», ни ст. «буколический» (то же в дополнительном т. 27, изданном в 2006 г.). Эта же лакуна присутствует и в «Словаре обиходного русского языка Московской Руси XVI–XVII веков» (СПб., 2004. Вып. 1).

1084

Ср.: Словарь русского языка XVIII века. Л., 1984. Т. 1. С. 91.

1085

Остолопов Н.Ф. Словарь древней и новой поэзии: в 3 т. СПб., 1821. (Репринт: Мюнхен, 1971.) Словарь Остолопова был напечатан в типографии Российской Императорской Академии наук, что дополнительно подчеркивает его значение.

1086

Семантическое поле понятия «пастух/пастушеский» в древнерусском языке было связано с топикой Священного Писания, но отнюдь не с «аркадскими» контекстами.

1087

Там же. Т. 1. С. 345–346. Букв.: «оба аркадцы, оба из Аркадии» (ср. рус.: «Два сапога пара»). – Примеч. пер.

1088

Словарь языка Пушкина: в 4 т. Изд. 2-е, расш. и доп. М., 2000; см. также: Шоу Дж. Т. Конкорданс к стихам А.С. Пушкина: в 2 т. М., 2000.

1089

См.: Кочеткова Н.Д. Тема «золотого века» в литературе русского сентиментализма // XVIII век. СПБ., 1993. Вып. 18. С. 172–186; Grob Th. «Auch ich war in Arkadien geboren…». Utopische Fluchtpunkte in russischen literarischen Kindheitserinnerungen // Wiener Slawistischer Almanach. 1995. Nr. 36. S. 79–118; Альтшуллер М.Г. «Евгений Онегин» – Et in Arcadia ego» // Пушкин. Исследования и материалы. СПб., 2003. Вып. 16/17. С. 218–233.

1090

Werner-Fädler M. Das Arkadienbild und der Mythos der goldenen Zeit in der französischen Literatur des 17. und 18. Jahrhunderts. Salzburg, 1972; Maisak P. Arkadien. Genese und Typologie einer idyllischen Wunschwelt. Frankfurt/M.; Bern, 1981; Et in Arcadia ego. Actes ‹…› Éd. A. Soare. Paris; Seattle; Tübingen, 1997. (Biblio 17); Brandt R. Arkadien in Kunst, Philosophie und Dichtung. Freiburg i. Br.; Berlin, 2005 (2006); Europäische Bukolik und Georgik / Hg. K. Garber. Darmstadt, 1976; Auch ich in Arcadien… Kunstreisen nach Italien 1600–1900 / Hg. D. Kuhn. Marbach, 1966 (1986); Traumland Arkadien. Ausstellungskatalog / Hg. R. Hüttel, Е. Dühr. Trier, 1999; Luttringer K. Weit, weit… Arkadien. Über die Sehnsucht nach dem anderen Leben. Würzburg, 2000.

1091

Ср. об аналогичных тенденциях в немецкой литературе: Wuthenow R.R. Gefährdete Idylle // Jahrbuch der Jean-Paul-Gesellschaft. 1966. Nr. 1. S. 79–94; Tismar J. Gestörte Idyllen. München, 1973.

1092

О проблеме толкования выражения «Et in Arcadia ego» см.: Brandt R. Op. cit. S. 17 и след., S. 49–95. См. также: Maisak P. Arkadien… S. 129–193, особ. S. 153 и след.; Witek F. Vergils Landschaften. Hildesheim; Zürich; New York, 2006. S. 132 и след. Знаменитое эссе Панофски (см. с. 246, примеч. 16) в последний раз издано отдельно в изд. Friedenauer Presse (Берлин), 2002 (ред. Volker Breidecker).

1093

Thiergen P. Translationsdenken und Imitationsformeln. Zum Selbstverständnis der russischen Literatur des XVIII. und XIX. Jahrhunderts // Arcadia. Zeitschrift für Vergleichende Literaturwissenschaft. 1978. Nr. 13. S. 24–39. См. также: Античное наследие в культуре России / под ред. Г.С. Кнабе. М., 1996; Кнабе Г.С. Русская античность. М., 1999.

1094

Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: в 14 т. М.; Л.: Изд. АН СССР, 1937–1952. Т. VIII. С. 370. Далее тексты Гоголя приводятся по этому изданию с указанием в скобках тома – римской, страницы – арабской цифрой.

1095

О русской буколике и «споре древних и новых» см. репрезентативное исследование: Klein J. Die Schäferdichtung des russischen Klassizismus. Berlin, 1988. S. 34 и след., 173 и след.

1096

Гесснера и д’Юрфе иногда путают, ср.: Сводный каталог русской книги. Т. III. М., 1966. С. 453. № 8737. См. об этом: Кочеткова Н.Д. Тема «золотого века» в литературе… 1993. Вып. 18. С. 181.

1097

Klein J. Die Schäferdichtung des russischen Klassizismus. S. 173. (Пер. мой. – Примеч. пер.)

1098

Ibid. S. 170. (Пер. мой. – Примеч. пер.)

1099

Карамзин Н.М. Избранные сочинения: в 2 т. М.; Л., 1964. Т. 1. С. 152, 554.

1100

Там же. Т. 1. С. 758.

1101

См. об этом: Кросс А. Разновидности идиллии в творчестве Карамзина // XVIII век. Л., 1969. Вып. 8. С. 210–228.

1102

Карамзин Н.М. Полн. собр. стихотворений / вступ. ст., подгот. текстов и примеч. Ю.М. Лотмана. Библиотека поэта. М.; Л., 1966. С. 106–108. См. также: Кочеткова Н.Д. Тема «золотого века» в литературе… С. 176.

1103

[Herder J.G.] Herders Sämmtliche Werke / Hg. B. Suphan. Berlin, 1889. Bd. XXIX. S. 573 и след. (Herders Poetische Werke. Bd. V.)

1104

Перевод Даниэля Когана. [Электронный ресурс]. URL: https://kiebitz.livejournal.com/13799.html. (Перевод не совсем точен, букв.: «И я, я тоже был в Аркадии». – Примеч. ред.).

1105

За помощь, оказанную в сборе этого материала, я выражаю благодарность Ангелине Едиг. См. также: Niedermeier M. «Auch ich in Arkadien!» Priapos – der Gott der Liebe, Fruchtbarkeit und Sexualität – in der idyllischen Landschaft // Der Traum von Arkadien / Hg. B. Heinecke, M. Niedermeier. Haldensleben; Hundisburg, 2007. S. 163–186.

1106

Eichendorff J. von. Sämtliche Werke. Historisch-kritische Ausgabe. Tübingen, 2006. Bd. V.3.2. S. 213. Комм.: S. 701 и след.

1107

Крылов И.А. Басни. М.; Л., 1956. С. 59.

1108

Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 1956. Т. 10. С. 330.

1109

Фет А.А. Стихотворения и поэмы. Л., 1986. С. 216 и след.

1110

В оригинале – выражение «name-dropping», дословно: похвальба знакомством с видными людьми, фамильярное упоминание громких имен, хвастовство связями. – Примеч. пер.

1111

Словарь языка Пушкина. Т. 1. С. 178.

1112

Княжнин Я.Б. Избранные произведения. Л., 1961. С. 471 и след., с. 562.

1113

Островский А.Н. Полн. собр. соч.: в 12 т. М., 1975. Т. 5. С. 257.

1114

Карамзин Н.М. Полн. собр. стихотворений. С. 196–197.

1115

Varietas delectat (лат.) – разнообразие доставляет удовольствие – цитата из пролога ко второй книге «Басен» Федра. – Примеч. ред.

1116

Reservatio mentalis (лат.) – тайные, невысказанные, мысленные оговорки, благодаря которым высказывание, обещание или клятва теряют свою обязательность. Играет особую роль в казуистике. – Примеч. ред.

1117

Практически до недавнего времени произведения Баркова в России были запрещены к печати. Полное собрание сочинений его стихотворений появилось только несколько лет назад. См.: Барков И.С. Полн. собр. стихотворений. СПб., 2005. Об обсценных произведениях барковианы см. различные работы Манфреда Шруба, среди них его диссертацию: Schruba M. Studien zu den burlesken Dichtungen V.I. Majkovs. Wiesbaden, 1997. S. 83–107. Об «обсценных течениях» в литературе или «фатальном развитии аркадской тематики» см. также: Knobelsdorff C. von. Nestroy und Arkadien. Taunusstein, 2003. S. 25 и след. См. также вышеуказанную работу: Niedermeier M. Op. cit.

1118

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / пер. М.И. Левиной. М., 1993. Гл. XLI «Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего существа в себе».

1119

Об этом см. примеч. 11 в наст. ст.

1120

Brandt R. Op. cit. S. 54 и след.

1121

См. об этом: Maisak P. Arkadien… S. 176; Brandt R. Op. cit. S. 65.

1122

Републикация: Карамзин Н.М. Полн. собр. стихотворений. С. 317–356.

1123

Там же. С. 355–356.

1124

О Вейссе и Карамзине см. замечательную работу К. Шульца: Schulz Ch. Eine nützliche und angenehme Lektüre. Christian Felix Weiße und die russische Literatur // Christian Felix Weiße und die Leipziger Aufklärung / Hg. K. Löffler, Ludwig Stockinger. Hildesheim, 2006. S. 31–70, особ. 62 и след. О связи ландшафтного искусства и погребальной культуры см.: Buttlar A. von. Das Grab im Garten. Zur naturreligiösen Deutung eines arkadischen Gartenmotivs // «Landschaft» und Landschaften im achtzehnten Jahrhundert / Hg. H. Wunderlich. Heidelberg, 1995. S. 79–119; а также: Garber K. Et in Arcadia ego: Das Grab im Landschaftsgarten // Traumland Arkadien. Ausstellungskatalog / Hg. R. Hüttel, E. Dühr. Trier, 1999. S. 267–279.

1125

См.: Schulz Ch. Eine nützliche und angenehme Lektüre. S. 65.

1126

Первый стих Эпода II Горация («На Альфия»; «Блажен лишь тот, кто, суеты не ведая…»), этот эпод неоднократно переводился на русский язык в течение XVIII – первой трети XIX вв. – Примеч. ред.

1127

Батюшков К.Н. Опыты в стихах и прозе. М., 1977. С. 307.

1128

Об аркадской утопии см.: Bloch E. Arkadien und Utopien // Europäische Bukolik und Georgik / Hg. K. Garber. Darmstadt, 1976. S. 1–7.

1129

Труд Христиана Фюрхтеготта Геллерта (Christian Fürchtegott Gellert, 1715–1769) «Von den Annehmlichkeiten des Mißvergnügens» был переведен на русский язык уже в 1781 г. под названием «О приятности грусти». О Геллерте в России см.: Кочеткова Н.Д. Литература русского сентиментализма. СПб., 1994. С. 125 и след.

1130

Шиллер Ф. Собр. соч.: в 7 т. М., 1955. Т. I. С. 146. (Пер. Н. Чуковского.)

1131

Шиллер Ф. Указ. соч. С. 148.

1132

Schiller-Handbuch / Hg. H. Koopmann. Stuttgart, 1998. S. 209, 310.

1133

Wiese B. von. Friedrich Schiller. Stuttgart, 1978. S. 233. См. также: Oellers N. Schiller. Elend der Geschichte, Glanz der Kunst. Stuttgart, 2005. S. 340–341.

1134

Шиллер Ф. Указ. соч. Т. VI. С. 445.

1135

Об истории рецепции стихотворения Шиллера в России см.: Данилевский Р.Ю. «Resignation» Шиллера в России // «Primi sobran’e pestrych glav»: Slavistische und slavenkundliche Beiträge für Peter Brang zum 65. Geburtstag / Hg. C. Göhrke et al. Bern, 1989. S. 43–53; см. также: Danilevskij R.Ju. Schiller in der russischen Literatur. Dresden, 1998; Тирген П. Et in Arcadia ego. Идиллия и смерть в русской литературе // Sub specie tolerantiae. Памяти В.А. Туниманова / под ред. А.Г. Гродецкой. СПб., 2008. С. 305–321.

1136

Белинский В.Г. Указ. соч. С. 160.

1137

Ср.: Langer G. Der Melancholie-Begriff des russischen Sentimentalismus und der Frühromantik // Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2006. S. 233–268; Schulz Chr. Zur Sprache einer Ethik der Entsagung // Ibid. S. 411–434: на S. 420 и след. автор особенно подробно анализирует стихотворение Шиллера «Resignation».

1138

Шопенгауэр А. Афоризмы житейской мудрости. СПб., 1914. С. 117–118. (Репринт: М., 1990.)

1139

Там же. С. 119.

1140

Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. Письма: в 18 т. Т. 4. Письма 1859–1861 гг. М.: Наука, 1987. № 1107.

1141

Кант И. Собр. соч.: в 8 т. М., 1994. Т. 8. С. 12–28.

1142

Гегель Г.В.Ф. Эстетика: в 4 т. М., 1968. Т. 1. С. 200.

1143

См. об этом: Wagner F.D. Hegels Philosophie der Dichtung. Bonn, 1974. S. 195 и след.

1144

Чаадаев П.Я. Сочинения и письма: в 2 т. / под ред. М.А. Гершензона. М.: Путь, 1913. Т. 2. С. 109, 111 и след., 117, 144 и след. (Репринт: Гильдесгейм; Нью-Йорк, 1972.)

1145

Дельвиг А.А. Сочинения. Л., 1986. С. 72–77.

1146

По-немецки Küche – кухня; Garten – сад, огород; Bauch – живот, желудок. – Примеч. ред.

1147

Обратный пер.: «греза, сокровенная мечта, галлюцинация, бредни». – Примеч. ред.

1148

Имя героини в ранних редакциях – Настасья (II, 459). Анастасия (греч.) – воскресение, возрождение.

Афанасий (от греч. athanatos) – бессмертный, Пульхерия (греч.) – прекрасная. – Примеч. пер.

1149

Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 10 т. М., 1958. Т. 7. С. 345.

1150

Белинский В.Г. Указ. соч. Т. 1. С. 291–292.

1151

Гончаров И.А. Собр. соч.: в 8 т. М., 1977–1980. Т. 8. С. 307. Далее тексты Гончарова приводятся по этому изданию с указанием тома и страницы в скобках.

1152

См. ст. «Обломов как человек-обломок (к постановке проблемы “Гончаров и Шиллер”)» в наст. изд.

1153

Шиллер Ф. Указ. соч. Т. VI. С. 264. Письмо 6.

1154

Там же. С. 335. Письмо 24.

1155

Гёте И.В. Фауст. М., 1969. С. 211. Ч. 2. Действ. III. Местность перед дворцом Менелая в Спарте. (Пер. Н. Холодковского.)

1156

См. об этом: Thiergen P. «Weite russische Seele» oder «Geographie des Winkels»? Vorstellungen von Weite und Enge in Gončarovs «Oblomov» // Scholae et symposium. Festschrift für Hans Rothe zum 75. Geburtstag / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2003. S. 205–226. Ср. также не столь критичную интерпретацию Иоахима Клейна: Klein J. Gončarovs «Oblomov». Idyllik im realistischen Roman // Ivan A. Gončarov. Leben, Werk und Wirkung / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 1994. S. 217–245.

1157

О землетрясении в Лиссабоне и его последствиях см.: Die Erschütterung der vollkommenen Welt. Die Wirkung des Erdbebens von Lissabon im Spiegel europäischer Zeitgenossen / Hg. W. Breidert. Darmstadt, 1994; Steiner U. Poetische Theodizee. München, 2000; Naturkatastrophen. Beiträge zu ihrer Deutung / Hg. D. Groh et al. Tübingen, 2003; Günther H. Das Erdbeben von Lissabon und die Erschütterung des aufgeklärten Europa. Frankfurt/M., 2005; Theodizee. Das Böse in der Welt / Hg. B.J. Claret. Darmstadt, 2007; Schulte Ch. Radikal böse. Die Karriere des Bösen von Kant bis Nietzsche. München, 1991.

1158

Шопенгауэр А. О ничтожестве и горестях жизни // Шопенгауэр А. Избр. произв. Ростов н/Д, 1997. С. 84. (Курсив автора. – П. Т.)

1159

Там же. С. 88.

1160

Цитата из дидактической поэмы А. Поупа «Опыт о человеке» (1734). (Пер. А. Микушевича.). – Примеч. ред.

1161

Ср.: «Ou ce maître absolu de l’être et de l’espace; // Sans courroux, sans pitié, tranquille, indifférent». Voltaire. Poème sur le désastre de Lisbonne. Ст. 126–127. («Иль этот властелин пространства и творенья, // Без гнева, без любви, бесстрастно служит сам». Пер. А. Кочеткова). Французский текст: [Электронный ресурс]. URL: http://www.hs-augsburg.de/~harsch/gallica/Chronologie/18siecle/Voltaire/vol_lisb.html. Русский перевод опубликован в изд.: Вольтер. Избранные произведения. М., 1947. – Примеч. ред.

1162

Гёте И.В. Собр. соч.: в 10 т. Т. 6. Романы и повести / под общ. ред. А. Аникста и Н. Вильмонта. М., 1978. С. 45, 431.

1163

Новалис (Гарденберг Г.Ф.Ф.). Генрих фон Офтердинген. [Электронный ресурс]. URL: http://lib.ru/INOOLD/TIK/heinrich_von_ofterdingen.txt.

1164

Жан Поль. Мертвый Христос говорит с вершины мироздания о том, что Бога нет / пер. с нем., послеслов. и примеч. К. Блохина. [Электронный ресурс]. URL: www.bim-bad.ru/biblioteka/article_full.php?aid=621&binn_rubrik_pl_articles=155. См. также: Thiergen P. Die «gleichgültige Natur». Zu einem Topos in deutscher ünd russischer Literatur // Die Wirklichkeit der Kunst und das Abenteuer der Interpretation. Festschrift für Horst Jürgen Gerigk / Hg. K. Manger. Heidelberg, 1999. S. 315–334.

1165

Ibid. S. 321.

1166

См. об этом ст. «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» в наст. изд.

1167

Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. М., 1954–1964. Т. III. С. 131; Т. IV. С. 24, 56.

1168

Письмо к Полине Виардо от 29–30 мая (10–11 июня) 1849 г., Париж.

1169

О Герцене и Тургеневе см.: Thiergen P. Russische Ansichten der Natur // Zwischen Ost und West. Aspekte des Kulturaustauschs in Europa / Hg. D. Haberland. Mainz, 2006. S. 129–146.

1170

См.: Thiergen P. Jean Paul als Quelle des frühen russischen Nihilismus-Begriffs // Res Slavica. Festschrift für Hans Rothe zum 65. Geburtstag / Hg. P. Thiergen, L. Udolph. Paderborn, 1994. S. 295–317, особ. 299–300.

1171

Thiergen P. Zwischen Agon und Agonie. Zu konfligierenden Zeit- und Tempovorstellungen im Rußland der Neuzeit (mit einem Blick auf die DDR) // Zeitschrift für Slavische Philologie. 2001. Nr. 60. S. 255–282.

1172

В немецкоязычных странах образ Аркадии вошел в употребление даже в песнях немецких буршей (членов студенческих корпораций), ср.: Allgemeines Deutsches Kommersbuch / Hg. F. Silcher, F. Erk. 144–150. Aufl. Lahr in Baden, 1929. S. 219: «Als noch Arkadiens goldne Tage mich jungen Burschen angelacht…» («Когда мне, юному буршу, улыбались златые аркадские дни…» – из песни «O goldne Akademiа»). Известна также ария «Als ich noch Prinz war von Arkadien» («Когда я был аркадским принцем») из оперетты Ж. Оффенбаха «Орфей в аду» (1858) (за эту информацию я благодарю моего коллегу Вольфганга Дамена (Wolfgang Dahmen) из Йены.

1173

Заборов П.Р. Русская литература и Вольтер. Л., 1978; Вагеманс Э. Литературно-философская интерпретация лиссабонского землетрясения: португало-франко-русская теодицея // XVIII век. СПб., 2002. Вып. 22. С. 111–121; Klein J. Lomonosov und die Theodizee // Tusculum slavicum. Festschrift für Peter Thiergen / Hg. E. von Erdmann et al. Zürich, 2005. S. 81–86.

1174

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. § 9 // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. М., 1990. Т. 2. С. 246. (Пер. Н. Полилова.)

1175

См. об этом ст. «Равнодушная природа. О топосе русской литературы» в наст. изд.

1176

Ср. также: Roters E. Jenseits von Arkadien. Die romantische Landschaft. Köln, 1995. S. 130 и след.

1177

Надеждин Н.И. О происхождении, природе и судьбах поэзии, называемой романтической // Надеждин Н.И. Литературная критика. Эстетика. М., 1972. С. 240.

1178

В статье «Сонмище Нигилистов. (Сцена из литературного балагана)». Опубликована в журнале: Вестник Европы. № 1–2. 1829. См. также ст. «Заметки о раннем русском понятии “нигилизм”» в наст. изд.

1179

Res extensa и res cogitans – термины, введенные Рене Декартом для описания двух феноменов (материя и разум), из которых состоит мир. Res extensa – субстанция, занимающая место в пространстве, протяженная субстанция; res сogitans – мыслящая субстанция. – Примеч. пер.

1180

Natura naturans (лат.) – творящая, действующая природа, natura naturata – созданная природа. Эти термины впервые употреблены Ибн-Рушдом. Эриугена рассматривал Бога как natura naturans; у Спинозы natura naturans – это субстанция, а natura naturata – мир отдельных вещей, модусов. У Шеллинга natura naturans – природа как активный творческий субъект, предмет изучения для натурфилософии. Ибн Рушд (1126–1198) – знаменитый западно-арабский философ. В Западной Европе известен под латинизированным именем Аверроэс; Иоанн Скот Эриугена (ок. 810–877), часто сокр. Эриугена – ирландский философ, богослов, поэт и переводчик, крупнейший мыслитель Каролингского возрождения. – Примеч. пер.

1181

Букв.: очаровательное место, идиллический топос. – Примеч. пер.

1182

См. об этом: Erdmann-Pandžić E. von. «Unähnliche Ähnlichkeit». Die Onto-Poetik von Hryhorij Skovoroda [Habilitationsschr.].

1183

Карамзин Н.М. Избранные сочинения: в 2 т. М.; Л., 1964. Т. 2. С. 127.

1184

Там же. С. 181.

1185

Groh R., Groh D. Weltbild und Naturaneignung. Zur Kulturgeschichte der Natur. Frankfurt/M., 1991. S. 112 и след.

1186

Ibid. S. 58 и след.

1187

Schopenhauer A. Sämtliche Werke. Bd. I–V / Hg. W. Frhr. von Löhneysen. Darmstadt: Wiss. Buchgesellschaft, 1968. Bd. II. S. 747. (Die Welt als Wille und Vorstellung. II. Band, Kap. 46: «Von der Nichtigkeit und dem Leiden des Lebens».) (Курсив автора. – П. Т.) Рус. пер. цит. по: Шопенгауэр А. О ничтожестве и горестях жизни // Шопенгауэр А. Избранные произведения. Ростов н/Д, 1997. С. 84.

1188

Goethe J.W. Sämtliche Werke. Artemis-Gedenkausgabe. München; Zürich, 1977. Bd. 4. S. 432. Пер. Н. Касаткиной цит. по: Гёте И.В. Собр. соч.: в 10 т. М., 1978. Т. 6. С. 44–45.

1189

В оригинале Гёте: «Edel sei der Mensch…» – «Благороден будь человек…». – Примеч. пер.

1190

Goethe J.W. Op. cit. Bd. 1. S. 324.

1191

Пер. А. Григорьева цит. по: Гёте И.В. Указ. соч. Т. 1. С. 169–170.

1192

Goethe J.W. Op. cit. Bd. 9. S. 272. (Курсив в цитате мой. – П. Т.) Рус. пер. А. Федорова цит. по: Гёте И.В. Указ. соч. Т. 6. С. 431.

1193

Goethe J.W. Op. cit. Bd. 9. S. 272; Гёте И.В. Указ. соч. Т. 6. С. 325.

1194

Novalis. Schriften. Die Werke Friedrich von Hardenbergs. Dritte ‹…› revidierte Aufl. Stuttgart, 1983. Bd. III. Nr. 211. S. 584.

Ср. в оригинале: «Ansicht der Natur, als Maschine ‹…›. Das Unbelebte ist indifferent». (Пер. мой. – Примеч. пер.)

1195

Heine H. Buch der Lieder. Hamburg, 1827. S. 363–364. (Курсив мой. – П. Т.)

1196

Пер. Ф.И. Тютчева цит. по: Тютчев Ф.И. Полн. собр. стихотворений. Библиотека поэта. Большая серия. 3-е изд. Л., 1987. С. 74–75.

1197

О полемике Тютчева с Гейне см.: Rothe H. «Nicht was ihr meint ist die Natur». Tjutčev und das Junge Deutschland // Studien zu Literatur und Aufklärung in Osteuropa / Hg. H.B. Harder, H. Rothe. Gießen, 1978. Bausteine zur Geschichte der Literatur bei den Slawen. Bd. 13. S. 319–335.

1198

См. об этом подробно, с анализом русских и немецких источников: Thiergen P. Jean Paul als Quelle des frühen russischen Nihilismus-Begriffs // Res Slavica. Festschrift für Hans Rothe zum 65. Geburtstag / Hg. P. Thiergen, L. Udolph. Paderborn, 1994. S. 295–317. См. также: Jauß H.R. Ursprünge der Naturfeindschaft in der Ästhetik der Moderne // Vom Wandel des neuzeitlichen Naturbegriffs / Hg. H.D. Weber. Konstanz, 1989. S. 207–225.

1199

Жан Поль. Мертвый Христос говорит с вершины мироздания о том, что Бога нет / пер. с нем., послеслов. и примеч. К. Блохина // Логос. 1994. № 6. С. 340–345.

1200

Проблема возвышенного не поднимается в посвященной стихотворению Баратынского работе: Lettenbauer W. Zu dem Gedicht «Poslednjaja smert’» von E.A. Baratynskij // Colloquium Slavicum Basiliense. Gedenkschrift für Hildegard Schröder / Hg. H. Riggenbach. Bern, 1981. S. 387–405.

1201

Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 10 т. М., 1962–1965. Т. III. С. 136. (Курсив в цитате мой. – П. Т.)

1202

Статьи Н.И. Надеждина «Сонмище нигилистов» и «О настоящем злоупотреблении и искажении Романтической Поэзии» цит. по: Вестник Европы. 1829. № 1. С. 3–22; № 2. С. 97–115; Там же. 1830. № 1. С. 3–37; № 2. С. 122–151.

1203

См. о возможных источниках мнений Надеждина: Thiergen Р. Op. cit. S. 304–314; ср. также диссертацию: Е. Троянский «Pessimismus und Nihilismus der romantischen Weltanschauung, dargestellt am Beispiel Puškins und Lermontovs», защищенную под руководством Хорста Юргена Геригка (Франкфурт-на-Майне, 1990; Heidelberger Publikationen zur Slavistik. Reihe B. Bd. 1).

1204

Вяземский П.А. Стихотворения. Библиотека поэта. Большая серия. Л., 1958. С. 274.

1205

Тургенев И.С. Полн. собр. соч. и писем: в 28 т. Письма: в 13 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1961–1967. Т. 1. С. 449. Далее тексты Тургенева приводятся по этому изданию с указанием аббревиатуры: С. – сочинения и П. – письма и номеров тома и страницы в скобках.

1206

Оригинал по-французски (П., I, 325).

1207

Слово «равнодушная» заключено в кавычки в тексте Тургенева.

1208

В «Дневнике лишнего человека» уже отмеченный печатью смерти повествователь цитирует вышеприведенную строфу из стихотворения Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» без ссылки на источник цитаты.

1209

Прилагательное «равнодушный» также заключено в кавычки в тексте Тургенева.

1210

См. также: С., XIII, 189 («Природа»).

1211

См. также: С., IX, 120.

1212

В оригинале – непереводимая игра слов: «Da ihre Gleichgültigkeit für das gesamte Sein gleich gültig ist», букв.: «Поскольку ее равнодушие равнозначно для бытия в целом». – Примеч. пер.

1213

Nierle M. Die Naturschilderung und ihre Funktionen in Versdichtung und Prosa von I.S. Turgenev. Bad Homburg, 1969. Frankfurter Abhandlungen zur Slavistik. Bd. 11. S. 73, 249.

«Gleichmütige Natur», букв.: «невозмутимая» или «хладнокровная природа». – Примеч. пер.

1214

См. об этом: McLaughlin S. Schopenhauer in Rußland. Zur literarischen Rezeption bei Turgenev. Wiesbaden, 1984. Opera Slavica. NF Bd. 3; см. также: Тиме Г.А. Немецкая литературно-философская мысль XVIII–XIX веков в контексте творчества И.С. Тургенева (Генетические и типологические аспекты). München, 1997. Vorträge und Abhandlungen zur Slavistik. Bd. 31.

1215

Ср.: Летопись жизни и творчества Ф.М. Достоевского. СПб., 1994. Т. II (1865–1874). С. 129 и след., с указанием соответствующих источников.

1216

Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Л., 1973. Т. VIII. С. 182. (Ч. II. Гл. 4); эти же мысли продолжают развиваться на с. 192 и 458. См. также: Летопись жизни и творчества Ф.М. Достоевского. С. 130 (с уточнением, что в этих эпизодах Достоевский излагает собственные мысли). Далее тексты Достоевского приводятся по этому изданию с указанием номеров тома и страницы в скобках.

1217

Ср также: Müller L. Dostojewskij. Sein Leben, sein Werk, sein Vermächtnis. München, 1982. S. 53 и след. Уже и Карамзин заметил: «В Христе, снятом со креста, не видно ничего божественного»: Карамзин Н.М. Указ. соч. Т. 1. С. 208.

1218

Как тщательно работал Достоевский над этими окончательными формулировками, свидетельствуют их многочисленные варианты; см.: Там же. С. 368.

1219

Насколько тесно повесть «Кроткая» сближается с «Фаустом», свидетельствует исследование: Schulz Chr. Mentor Mephisto: Goethe-Repliken in Dostoevskijs Erzählung «Krotkaja» // ZfSl. 41. 1996. S. 127–140.

1220

Ср. несколько примеров, свидетельствующих об этом влиянии, в моей вышеупомянутой работе: Thiergen P. Jean Paul als Quelle… S. 299 и след.

1221

Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. Письма. Т. 3. М., 1976. С. 203. Далее тексты Чехова приводятся по этому изданию с указанием аббревиатуры: С. – сочинения, П. – письма и номеров тома и страницы в скобках.

1222

Чехов А.П. Указ. соч. Т. VIII. С. 330 («Учитель словесности», 1889/1894).

1223

См.: П., III, 185, 189; IV, 249, 269 («Хорошо изложен Эпиктет»). См. также: С., VIII, 447–448. О пометах Чехова в принадлежащем ему издании дневника Марка Аврелия см.: Ханило А. Личная библиотека Чехова в Ялте. Франкфурт-на-Майне, 1993. С. 23, 149.

1224

См. об этом: Die Stoa. Kommentierte Werkausgabe / Übers. u. hg. W. Weinkauf. Augsburg, 1994. S. 71–74 (Kapitel «Freiheit und Schicksal»).

1225

Die Stoa. S. 40.

1226

Ibid. S. 49–51 (Kapitel «Erkenntnistheorie»).

1227

Ibid. S. 25, 27, 34, 41.

1228

Ср. аналогичную по смыслу дневниковую запись Чехова от 1897 г.: С., XVII, 126.

1229

О гомологии как «согласии с природой» см.: Die Stoa. S. 59, 69, 302, 352.

1230

См. также: С., XIII, 224 («Вишневый сад»).

1231

За указание на этот пример я выражаю благодарность Вивиане Кафиц. – П. Т.

1232

Пер. мой. – Примеч. пер.

1233

Об экологической концепции природы см.: Bosselmann K. Im Namen der Natur. Der Weg zum ökologischen Rechtsstaat. Darmstadt: Wiss. Buchgesellschaft, 1992.

1234

Эпиграф к статье – цитата из трагедии Шекспира «Макбет» (действ. V, явл. 5, ст. 24–28. Курсив в цитате мой. – Примеч. пер.). Мы сочли необходимым оставить эпиграф в английском оригинале, поскольку в нем есть слово «idiot», принципиально важное для проблематики статьи, но при этом отсутствующее как таковое во всех русских переводах «Макбета», где оно заменено синонимами, ср.:

Жизнь – тень бегущая; актер несчастный,

Что час свой чванится, горит на сцене, –

И вот уж он умолк навек; рассказ,

Рассказанный кретином с пылом, с шумом,

Но ничего не значащий.

Пер. А. Радловой.

Жизнь – это только тень, комедиант,

Паясничавший полчаса на сцене

И тут же позабытый; это повесть,

Которую пересказал дурак:

В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.

Пер. Ю. Корнеева.

Жизнь – ускользающая тень, фигляр,

Который час кривляется на сцене

И навсегда смолкает; это – повесть,

Рассказанная дураком, где много

И шума и страстей, но смысла нет.

Пер. М. Лозинского.

Жизнь – только тень, она – актер на сцене.

Сыграл свой час, побегал, пошумел –

И был таков. Жизнь – сказка в пересказе

Глупца. Она полна трескучих слов

И ничего не значит.

Пер. Б. Пастернака.

Курсив в цитатах мой. – Примеч. пер.

1235

Eckel J. Die Ambivalenz des Guten. Menschenrechte in der internationalen Politik seit den 1940-ern. Göttingen, 2014. S. 244 и след.

1236

Гораций Флакк Квинт. Наука поэзии. К Пизонам // Гораций Флакк Квинт. Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М., 1970. С. 386. (Пер. М.Л. Гаспарова.)

1237

Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. Л., 1972–1990. Т. XXIV. С. 160, 162. Далее тексты Достоевского приводятся по этому изданию с указанием тома – римской и страницы – арабской цифрами в скобках.

1238

Немецкий глагол «schwärmen» в русском языке, как и во многих других, не имеет однозначного эквивалента. В русских синонимических словарях глагол «увлекаться» имеет множество синонимов. В немецко-русских словарях глагол «schwärmen» переводится в том числе и как «увлекаться». Насколько я понимаю, эта понятийная нечеткость связана с отсутствием фундаментальных феноменологических исследований (история понятий). Несмотря на некоторые попытки толкования, это же положение применимо и к синонимическому ряду «рассудок/разум/ум/благоразумие».

Русские варианты перевода глагола «schwärmen»: мечтать, увлекаться, восторгаться, грезить, бредить. – Примеч. пер.

1239

Русские эквиваленты: увлечение, энтузиазм, фанатизм, грезы. – Примеч. пер.

1240

См.: Historisches Wörterbuch der Philosophie / Hg. J. Ritter, K. Gründer. Basel, 1984. Bd. 8. Schwärmerei. S. 1478–1483.

1241

Sloterdijk P. Glaube, die Hölle des Zweifels // Neue Zürcher Zeitung vom 1. Oktober 2016 (Internat. Ausgabe). S. 27–30.

1242

О различии между «честностью» и «нравственностью» см., например: Dostojewskij F.M. Der Großinquisitor / Hg. und erläutert: von L. Müller. München, 1985. S. 47.

1243

См.: Битюгова И.А. Роман И.А. Гончарова «Обломов» в художественном восприятии Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования. Вып. 2. Л., 1976. С. 191–198; Дрыжакова Е. Достоевский и Гончаров // Ivan A. Gončarov. Leben, Werk und Wirkung / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 1994. S. 365–377; см. также: Туниманов В.А. Лабиринт сцеплений. Избр. ст. СПб., 2013. С. 395 и след. (Гл. «Вокруг Гончарова»).

1244

Главные добродетели по Платону: мудрость, смелость, благоразумие, справедливость; по христианской теологии: вера, надежда, любовь. – Примеч. пер.

1245

В тексте романа Мышкин назван не только идиотом, но и дураком. Аналогичные определения героя встречаем в романе «Обломов» (см., например: кн. 4, гл. 7). Согласно Далю, понятие «дурак» могло иметь значение «пустоцвет». Об Обломове в романе сказано: «Но цвет жизни распустился и не дал плодов» (кн. 1, гл. 6). Какие же плоды приносит жизнь «дурака» Мышкина? Способен ли он опровергнуть теории Ипполита о «зеленых деревьях» и равнодушной природе? Чему, в конце концов, приносит пользу зерно абстрактной любви к ближнему своему? «По плодам их узнáете их, – гласит Евангелие. – Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь» (Мф. 7:16–20). См. также ст. «Обломовка как Анти-Итака: Архетип Одиссея в творчестве И.А. Гончарова» в наст. изд.

1246

Gerigk H.J. Dostojewskijs Entwicklung als Schriftsteller. Frankfurt/M., 2013. S. 109.

1247

См.: Gerigk H.J. Dostojewskijs Entwicklung als Schriftsteller. S. 103, 119, 124–125, 128, 131.

1248

Gerigk H.J. Turgenjew. Eine Einführung für den Leser von heute. Heidelberg, 2015. S. 184. (Курсив мой. – П. Т.)

1249

Gerigk H.J. Dostojewskijs Entwicklung als Schriftsteller. S. 108, 124–125.

1250

Ibid. S. 103.

1251

Der ganze Mensch. Anthropologie und Literatur im 18. Jahrhundert / Hg. H.J. Schings. DFG-Symposion 1992. Stuttgart; Weimar, 1994; см. также: Der ganze Schiller-Programm ästhetischer Erziehung / Hg. K. Manger. Heidelberg, 2006; Der ganze Mensch. Zur Anthropologie der Antike und ihrer europäischen Nachgeschichte / Hg. B. Janowski. Berlin, 2012.

1252

См.: Macor L.A. Die Bestimmung des Menschen (1748–1800). Eine Begriffsgeschichte. Stuttgart/Bad Cannstatt, 2013.

1253

Ср., например: Schulz Ch. «Ich habe Schiller auswendig gelernt». Das «geistige Ferment» Schiller im Erzählwerk Dostoevskijs // Jahrbuch der Deutschen Dostojewskij-Gesellschaft. 17. 2010. С. 10–41.

1254

См. об этом ст. «Обломов как человек-обломок (к постановке проблемы “Гончаров и Шиллер”)» в наст. изд.

1255

Schiller F. Sämtliche Werke / Hg. G. Fricke, H.G. Göpfert. 5. durchges. Auflage. Bde. I–V. München, 1973–1975; см. подробнее: Bd. V. S. 579 (4. Brief der «Ästhetischen Erziehung»), 807 (Über das Erhabene).

1256

Ср.: Kant I. Metaphysik der Sitten («Tugendpflichten gegen Andere»); см. также: Kant I. Idee zu einer allgemeinen Geschichte in weltbürgerlicher Absicht («Vierter Satz»).

1257

Шиллер Ф. Собр. соч.: в 7 т. М., 1955. Т. 1. С. 146.

1258

Шиллер Ф. О возвышенном // Шиллер Ф. Собр. соч. Т. VI. С. 489, 491.

1259

В оригинале: «halbguter Charakter», букв.: «наполовину хороший характер». – Примеч. пер.

1260

Там же. С. 221, 202.

1261

Schings H.J. Der mitleidigste Mensch ist der beste Mensch. Poetik des Mitleids von Lessing bis Büchner. München, 1980. S. 11.

1262

Wieland Chr.M. Gedanken über die Ideale der Alten // Wieland Chr.M. Werke / Hg. F. Martini, H.W. Seiffert. München, 1967. Bd. 3. S. 359–411. Цит. по: S. 364.

1263

Термин происходит от названия буллы римского папы Пия IX «Ineffabilis Deus» (букв.: «Боже неописуемый») от 8 декабря 1854 г., провозгласившей догмат о непорочном зачатии Пресвятой Девы Марии. – Примеч. пер.

1264

«Истины» высказывал и еще один князь Щ., а именно князь М.М. Щербатов в своем известном сочинении «О повреждении нравов в России». В частности, он сожалел о недостатке «благородной гордости» у русских. Этот труд был впервые напечатан в 1858 г. в Лондоне с предисловием А.И. Герцена, см.: Герцен А.И. Собр. соч.: в 30 т. М., 1958. Т. XIII. С. 272 и след., 560 и след. См. также: О повреждении нравов в России князя М. Щербатова и Путешествие А. Радищева. 1858–1983. Факсимильное издание. М., 1983.

1265

Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей / пер. с нем. Е. Герцык и др. М.: Культурная Революция, 2005. С. 434. (Курсив мой. – П. Т.) Далее ссылки на страницы этого издания приводятся в тексте в скобках.

1266

Sir Galahad. Idiotenführer durch die russische Literatur. München, 1925. Издание было отпечатано тиражом 20 тыс. экземпляров. См. о нем: Mulot-Déri S. Sir Galahad. Porträt einer Verschollenen. Frankfurt/M., 1987. Автор называет «Путеводитель по идиотам» «реакционным мусором» (S. 210).

1267

Бог-геометр (лат.).

1268

Цит. по: Толковая Библия, или комментарий на все книги Св. Писания Ветхого и Нового Завета: в 12 т. Пб., 1904–1907. Т. 4. С. 222.

1269

См. соответствующее описание в: Die deutsche Literatur des Mittelalters. Verfasserlexikon / Hg. K. Ruh. Völlig neu bearbeitete Auflage. Berlin, 1985. Bd. 5. Sp. 705–709.

1270

См. об этом монументальное исследование: Hinz P. Deus homo. Berlin, 1973; 1981. Bd. I–II.

1271

Schulz Chr. Geschichtsschreibung der Seele. Goethe und das 6. Buch der «Brat’ja Karamazovy». München, 2006. S. 98–150.

1272

Ibid. S. 118. В работе Д. Чижевского «Dostoevskij und die Aufklärung» (Tübingen, 1975) исследуется проблема нигилизма, однако в ней не уделено внимания проблеме «Достоевский и Просвещение».

В оригинале игра слов: «Aufklärung» – Просвещение, «ungeklärt» – неясно, туманно, запутано. Выбирая эквивалент «освещено» для глагола «ungeklärt», я пыталась сохранить этот прием. – Примеч. пер.

1273

Выражение «more geometrico» («геометрический способ (метод)») восходит к трактату Б. Спинозы «De intellectus emendatione» («Об очищении интеллекта»).

1274

Ohly F. Deus Geometra. Skizzen zur Geschichte einer Vorstellung von Gott // Tradition als historische Kraft / Hg. N. Kamp und J. Wollasch. Berlin, 1982. S. 1–42. Цит. по: S. 3–4.

1275

Высказывания на эту тему собраны в: Ibid.

1276

См.: Harreß B. Mensch und Welt in Dostoevskijs Werk. Ein Beitrag zur poetischen Anthropologie. Köln; Weimar; Wien, 1993. S. 93.

1277

Цит. по: Лессинг Г.Э. Натан мудрый. М., 1953. (Пер. В.С. Лихачева.)

В оригинале стихи «Что набожно мечтать гораздо легче, // Чем поступать по совести и долгу» содержат выделение курсивом, усиливающее оппозицию: «Wie viel andächtig schwärmen leichter, als // Gut handeln ist?», словосочетание «gut handeln» можно перевести как «делать доброе дело». – Примеч. пер.

1278

Рус. пер.: Лессинг Г.Э. Воспитание человеческого рода // «Лики культуры»: альманах / пер. М. Левиной. М., 1995.

1279

В более широком смысле вопрос этот очень древний, и стоит он так: является ли слово делом? «В начале», как известно, «было Слово». Однако в данной работе я не вдаюсь в более подробное рассмотрение этого вопроса.

1280

Надеждин Н.И. Литературная критика. Эстетика. М., 1972. С. 305, 441.

1281

См: Mann Ju. Nikolaj Nadeždin über das Land der «systematischen Schwärmerei». Aus dem Russ. von H. Siegel // West-östliche Spiegelungen. Reihe B. Bd. 3. München, 1998. S. 667–690. Цит. по: S. 668–669.

1282

Harreß B. Op. cit. S. 84 и след., 177 и след., 331 и след.

1283

См.: Словарь языка Достоевского. Лексический строй идиолекта. М., 2001; Статистический словарь языка Достоевского. М., 2003. Однако конкордансов в собственном смысле слова они не содержат.

1284

Об истории понятия в немецкоязычном пространстве см.: Die Aufklärung und die Schwärmer / Hg. N. Hinske. Hamburg, 1988. (Aufklärung. Interdisziplinäre Halbjahresschrift. Jg. 3. Heft 1). В русском литературоведении такую попытку предпринял А.С. Янушкевич, см.: Янушкевич А.С. Метаморфозы русского энтузиазма // Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit. Beiträge zu einem Forschungsdesiderat / Hg. P. Thiergen. Köln; Weimar; Wien, 2006. S. 151–169. В его работе речь идет также о многих немецких источниках понятия – таких как Лютер, Шиллер, Ф. Шлегель и Ж. де Сталь. См. также: Янушкевич А.С. Своеобразие русского энтузиазма как ключевого слова русской культуры // «Точка, распространяющаяся на все…». К 90-летию профессора Ю.Н. Чумакова. Новосибирск, 2012. С. 551–573.

1285

Письмо к С.А. Никитенко от 8/20 июня 1860 г. См. также ст. «История русских понятий. К постановке проблемы» и «Обломов как человек-обломок» в наст. изд.

1286

Слово «идиот» происходит от др.-греч. ἰδιώτης – отдельный, частный (так в древних Афинах называли граждан, не принимавших участия в общественной жизни), из ἴδιος «свой, собственный; особенный». В ряде европейских языков слово заимствовано через латинское idiota. Русское слово «идиот» заимствовано через немецкое «Idiot» или французское «idiot». – Примеч. пер.

1287

Лейтмотив зеленого цвета в романе не должен быть пренебрежен исследователями: ср. инвективу Ипполита против «зеленых деревьев» и смех и негодование Мышкина на «зеленой скамейке». Не есть ли это профанация посланного избранному библейского знамения «радуги, ‹…› видом подобной смарагду»?

1288

Шиллер Ф. О возвышенном. С. 497–499.

1289

Карамзин Н.М. Избранные статьи и письма. М., 1982. С. 39.

1290

Schulz Chr. Aspekte der Schillerschen Kunsttheorie im Literaturkonzept Dostoevskijs. München, 1992. S. 168. (Курсив автора. – П. Т.)

1291

Die Aufklärung und die Schwärmer. S. 78–79.

1292

Цит. по: Die Aufklärung und die Schwärmer. S. 81. (Курсив мой. – П. Т.) В оригинале: «Die schwärmerische Denkungsart ist, wenn man an sich wahre und bewährte Ideen über die Grenze [der] allermöglichen Erfahrung ausdehnt». Akademieausgabe von Immanuel Kants Gesammelten Werken. Bd. XV. Anthropologie. S. 406. Фрагмент 921. [Электронный ресурс]. URL: https://korpora.zim.uni-duisburg-essen.de/kant/verzeichnisse-gesamt.html. (Пер. мой. – Примеч. пер.)

1293

Karlauf T. Helmut Schmidt. Die späten Jahre. München, 2016.

1294

Цит. по: Die Aufklärung und die Schwärmer. S. 78, 80.

1295

Набоков В. Лекции по русской литературе / Независимая газета, 1999. С. 205. (Пер. И. Толстого.)

Content

Петер Ханс Тирген
Amor legendi, или Чудо русской литературы

От составителя

Вместо предисловия. Что такое образование, или О пользе русской литературы

Диалог Петера Тиргена и Ольги Борисовны Лебедевой об истоках любви Петера Тиргена к русской литературе

Часть I. История русской литературы

Стихотворная эпопея М.М. Хераскова «Россияда» – русская «Энеида» или бастард псевдоклассицизма?

Опыт анализа стихотворения А.С. Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» в рецептивном аспекте

Дьявол в качестве режиссера. Мир Гоголя как театр марионеток

I. Предварительные замечания

II. «Идеалисты, одной ногой завязшие в трясине»

III. Сверхчувствительность Гоголя

IV. Между Богом и чертом: синдром страха

1. Бог все видит

2. Черт вездесущ

3. Страх ада

V. Прекрасная внешность и склонность к привычкам

VI. Текстовые примеры

1. «Старосветские помещики»

2. Ссора двух Иванов

VII. Суд и ревизия

VIII. Страсть или привычка?

IX. Смех и писательство как дьявольское наущение (монашеские правила)

X. Обманчивые чары фантасмагории

XI. Крах Гоголя

XII. Резюме: дьявольская сила привычки и «внутренняя Африка»

К проблеме нигилизма в романе И.С. Тургенева «Отцы и дети»

Aliis in serviendo consumor («Светя другим, сгораю сам»): эмблематическая символика и образный язык в романе И.С. Тургенева «Рудин»

Роман и драма: теория и практика жанрового синтеза в ранних романах И.С. Тургенева

I

II

III

«Леди Макбет Мценского уезда» Н.С. Лескова и «злая воля» А. Шопенгауэра

I. Предварительные замечания и тезис

II. Шопенгауэр в России и Франции

III. Теория «половой любви»

IV. «Леди Макбет…» Лескова и Шопенгауэр

1. Творческая история и публикация

2. Пребывание Лескова в Париже

3. Тема и содержание повести

4. Преступник-жертва

5. Последовательность и нарастание событий. Побудительная причина: скука

6. Случай и перипетия

7. Преодоление сословных барьеров

8. Статус объекта и пресыщение

9. Обесценивание детей

10. Смерть как избавление?

11. Словесные мотивы

12. Биографический контекст

V. Заключение

Шопенгауэр в России (постановка проблемы)

I. Востребованность автора

II. Характерные особенности исторического периода

III. Предиспозиция читателя

«Поэты много лгут»: Чехов, или Любовь к маске

I. «Всякое искусство – обман» (Набоков)

II. «Лучше не досказать» (Чехов)

1. «Смерть чиновника» (1883): аркадская маска

2. «Припадок» (1889). Маска Дон Кихота

3. «О вреде табака» (1886–1903): маска Фауста

III. «Творенье лжет. Куда ни глянь – обманы» (Петер фон Матт)

Мортальный синдром острова Капри: к интерпретации рассказа И.А. Бунина «Господин из Сан-Франциско»

I. Вводные замечания

II. Сюжет

III. Заглавие, персонажи, «весь мир – театр…»

IV. Сан-Франциско – Лиссабон – Неаполь

V. Неаполитанско-каприйский комплекс: между Аркадией и островом мертвых

VI. Преисподняя: ад и танец мертвецов

VII. Navigatio vitae: корабль, плавание по морю житейскому и Атлантида

VIII. Горький: «Корабль солнца»

IX. Библейские ассоциации и пророчества

X. «От вещей к словам»: стиль и композиция

XI. Предельность мышления: между ухмылкой и ужасом?

Часть II. Творчество И.А. Гончарова

Замечания о рецепции Гончарова в немецкоязычных странах

«Новые темы» в старом «Обломове»

I. Об-Ломов – современный «лишний человек»?

II. Бездомность – бесприютность

III. Инакость: проблема «другого»

IV. Ученье свет, а неученье тьма: речь в защиту «просвещенного общества»

Обломов как человек-обломок (к постановке проблемы «Гончаров и Шиллер»)

I. Замечания к исследованию

II. Гончаров, «корифеи» и Шиллер

III. Чтение «между строками»

IV. «Стремление к идеалу» и «эстетическое воспитание»

V. Человек-обломок

VI. Полнота Обломова

VII. Творец и творение

VIII. «Прекрасный характер» и «доброе сердце»

Халат Обломова

«Широта» и «уз(к)ость» в романе И.А. Гончарова «Обломов»

I. Топос «русской души»

II. Русская «широта» и европейская «уз(к)ость»

III. Обломов и образы «узкости»

IV. Штольц и образы «широты»

V. Преодоление «национального характера»

VI. Чаадаев как «источник»?

Обломовка как Анти-Итака: архетип Одиссея в творчестве И.А. Гончарова

I. 1849 г.: «русская Одиссея» Жуковского

II. Проблема воспитания и воспитательный роман

III. Архетип Одиссея и Homo viator: человек путешествующий

IV. Fabula docet: «Сей басни такова мораль»

V. Краткая история вопроса

VI. Всемирный странник и нищий: архетип Одиссея у Гончарова

VII. Заключение: Одиссей versus «сон разума»

Часть III. История русских понятий

История русских понятий: к постановке проблемы

I. История понятий как научная дисциплина

II. История понятий в России

III. В качестве заключения

IV. Постскриптум

«Homo sum» – «Europaeus sum» – «Slavus sum»: к вопросу о культурном споре между просветительством, евроцентризмом и славянофильством в России и западнославянских культурах

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Заметки о раннем русском понятии «нигилизм»

I

II

III

IV

V

Образы Аркадии в русской литературе XVIII–XIX вв.

I. Введение

II. Клишированный образ Аркадии: позитивный, иронический и фривольный дискурс

III. Смерть в Аркадии: Пуссен и Шиллер

IV. Опровержение идиллии и антиидиллия

1. От Канта к Гегелю: Аркадия как «изнеженная расслабленность»

2. «Конец Золотого века» (Чаадаев, Дельвиг)

3. Николай Гоголь

4. Иван Гончаров

5. А.П. Чехов

V. «Равнодушная природа»

VI. Заключение

Равнодушная природа: о топосе русской литературы

I. От «природы-матери» к «всепожирающему чудовищу»

II. Русские истоки натурфилософского скепсиса: пушкинская эпоха

III. Позиционирование топоса: И.С. Тургенев

IV. Отзвуки: Ф.М. Достоевский

V. Стоицизм и «философское равнодушие»: А.П. Чехов

VI. Appendix sine commentario

VII. Некоторые выводы

«Life is a tale // Told by an idiot». К понятию «доброго сердца» у Достоевского и Гончарова

I. Куриная слепота «прекрасного сердца»

II. «Парадокс идиота»

III. Целостность характера versus парциальность сердца

IV. Идиотски-мечтательное существо в качестве сверхчеловека (Ницше)?

V. Заключительные вопросы: Deus geometra – мечтательность – умопомешательство?

Список трудов профессора Петера Ханса Тиргена

Монографические публикации

Статьи

Рецензии

Составление и научное редактирование

Участие в редколлегиях периодических изданий

Примечания