Владимир В. Видеманн

Запрещенный Союз: Хиппи, мистики, диссиденты

Предисловие

Настоящее произведение представляет собой автобиографическую сагу о неофициальной, потаенной жизни в СССР. Сюжетно в ней переплетены две темы: богемно-диссидентское подполье в Прибалтике и России и авантюрные путешествия пипла в Среднюю Азию.

Первая тема касается истории появления в Эстонии движения хиппи, распространения в СССР психоделической культуры «детей цветов» и их мистики в формате нью-эйджа. Но в советской мистической среде можно было встретить не только хиппи. Диссиденты и авантюристы, художники и ученые, психиатры и силовики пересекались на оккультных шабашах в салонах парапсихологических обществ и на подпольных уроках йоги. Наиболее передовая часть этого магического легиона прорвалась в Среднюю Азию и сформировала там уникальное подполье с привлечением местного материала. Описанию среднеазиатских реалий, где местное общество существовало в условиях симбиоза формализованной советской власти и феодально-кланового хозяйства, посвящена вторая тема. Мистический Восток суфийских мавзолеев и тайной науки исмаилитов сочетается с портретами членов ЦК КПСС в чайханах и реальным коммунизмом махалли (родовой общины). Здесь тоже были свои хиппи, мистики и диссиденты, часть которых установила обратную связь с Москвой, Питером и Прибалтикой. Тайные секты, нелегальные религиозные сообщества, самиздат, спецслужбы, снежный человек, иностранные агенты, масоны, богемные тусовки, валютчики и новые русские — весь этот калейдоскоп типажей присутствует в ткани книги, воспроизводящей атмосферу малоизвестного широким читательским кругам современной России культурно-идеологического андеграунда эпохи позднего СССР. Все события даются в хронологическом порядке и строго соответствуют действительности. В качестве документальных свидетельств приводятся выдержки из личных дневников отдельных героев повествования, фрагменты из частной переписки с ними, а также материалы из СМИ и других источников. Автор широко использует два типа сленга: хипповый спич и мистическое арго в духе нью-эйджа. В главах про Восток много местных слов и выражений. Вместе с тем настоящее произведение не является простым механистическим фиксированием событий по дневниковому принципу. В тексте присутствуют множество аллегорий и символических сцен, скрытых от непосвященных за вполне «медицинским» описанием реальности. Широко представлены различные измененные состояния (от легкого сдвига до тяжелого бреда), контекст которых важен для восприятия общей концепции произведения, написанного в традициях русского психоделического реализма (реальность как трип).

Описанные ниже события охватывают более десяти лет. Автор еще успел примкнуть к первому, вудстокскому поколению «детей цветов», которые начали появляться в СССР во второй половине шестидесятых на смену стилягам и попсовикам. В это же время в Советском Союзе стало складываться правозащитное движение, с которым автору также довелось столкнуться. На диссидентском фланге противостояния советской системе, между хиппи и правозащитниками — как наименее и наиболее политизированными социальными кластерами, — располагались творческие люди (музыканты, художники, режиссеры) и мистики, предъявлявшие собственные счета реальности.

1. Хиппи в Эстонии. Как это начиналось

Таллин — Питер — Москва. 1968–1973

В 1968 году в журнале «Вокруг света» была напечатана статья аса советской официозной журналистики Генриха Боровика «Хождение в страну „Хиппляндию“»: «Нынешнее общество бесчеловечно. Оно уродует человека с детства, еще в семье. Прививает ему жизненные принципы стяжательства. Хиппи предлагает: человек должен стать наконец самим собой. Для этого — ячейка общества, не семья, а коммуна. Детей воспитывать сообща. Ребенок должен воспринимать сложный облик общества, не повторять повадки и взгляды своих родителей. Система жизни — коммуна индивидуальностей. Каждый живет, как хочет, делает, что хочет. Проявляет себя, как ему угодно. Институты современного общества, которые калечат людей, — роскошь, богатство, собственность — надо уничтожить. Жизнь должна быть проста. Механизация уродует людей. Ближе к природе. Долой войну. Долой войну во Вьетнаме. Долой Джонсона. Любовь, а не война…» Для меня, тогда тринадцатилетнего подростка, этот материал стал настоящим откровением. Невероятное безумие хиппового образа жизни просто ошеломляло. Я до сих пор помню описанные Боровиком сюжеты о том, как хиппи разбросали со зрительского балкона нью-йоркской биржи доллары, вызвав настоящую панику в брокерском зале; как некий волосатый путешествовал в самолете бизнес-классом, купив отдельное место для своей гитары; как человек, завернутый в армейское одеяло, гордо носил на шее амулет в виде стеклянной пробирки, в которой ползала живая муха… Ну надо же, живут же люди!

Подростковый максимализм, конечно, не мог после всего этого просто так молчать в тряпочку. Тем более что к началам поп- и рок-культуры того времени я уже был некоторым образом причастен — через музыкальные передачи «Голоса Америки», «Радио Люксембург» и финских телепрограмм, принимавшихся в родном Таллине с помощью специальных приставок кустарного производства. В том же году я облачился в свой первый «хипповый» наряд: джинсы индийской фирмы Milton's, за которыми стояли невероятные очереди любителей попсы всех возрастов, и коричневую фланелевую рубашку, к спине которой я пришил отодранный от обивки стула кусок темной кожи с тремя магическими буквами, собственноручно выведенными белой масляной краской: «POP». «Рор» [ror] — периодически слышал я за собой голоса русскоязычных прохожих, пытавшихся озвучить непонятную для их менталитета абракадабру. Как сказал один из родоначальников хиппизма Эбби Хоффман: «Ясность — не наша цель. Наша цель — сбить всех с толку. Нас не понимают — и это замечательно: понимая нас, они нашли бы способ нас контролировать».

В том же году в Таллине прошел первый в СССР рок-фестиваль. Это историческое событие состоялось в воскресенье 28 апреля в кинотеатре «Космос». Несмотря на полное отсутствие публичной рекламы, толпа собралась такая, что она стала мешать движению транспорта. Сам объект был взят в двойное кольцо оцепления: первое, малое, — из ментов, второе, внешнее, — из мореходцев. Тем не менее задержаний не было. Это, видимо, потому, что публика была в основном эстонская, корректная. Русский рок такого, конечно же, не потерпел бы! Зал был, естественно, переполнен, народ тащился три часа подряд. Выступали исключительно местные команды: Kristallid, Mikronid, Poissmehed, Langevad Tähed, Virmalised, Poppojad.

Я ходил на фестиваль в сопровождении старших товарищей-попсовиков, которые еще не называли себя хиппи, а скорее примыкали к стилягам. Классическое облачение попсовика предполагало прежде всего максимально широкие клеша́ из зеленого бархата, желательно — с красным шелковым клином, в котором горело бы несколько лампочек из новогодней гирлянды (батарейка — в кармане); снизу штанины подшиты зипперами. Пиджак — пиратский: с длинными фалдами, вельвет или бархат, золотые пуговицы. Мы уже бренчали на гитарах битловские хиты: «Dizzy Miss Lizzy», «Twist and Shout», «Money»… Ранние роллинги, Kinks… По домоуправлениям и в Домах культуры создавались вокально-инструментальные ансамбли, в которых подростки упражнялись в игре на электрогитарах и ударных инструментах. Выступали в основном на школьных танцах, даже ухитрялись на этом зарабатывать. На танцах в клубах сцену держали более маститые коллективы, уже не школьные. И репертуар у них был позабористее: «Зеппелин», «Крим»…

Осенью 1969 года в Таллине при моем непосредственном участии открылся один из первых в городе хипповых клубов — «Раку» (Raku). Так назывался зверосовхоз по разведению черно-бурых лисиц, который находился практически в черте города, между Кивимяэ и Мяннику. Мой папа работал в те годы директором тамошнего Дома культуры и, как человек творческий, однажды предложил мне поучаствовать в организации совхозных танцев:

— Ты же играешь в рок-группе? Вот и давайте, будете выступать у нас в клубе!

Рок-группа — это сильно сказано. Мы иногда собирались с приятелями побренчать на акустических гитарах, имитируя битлов и роллингов, пару раз даже выступали на школьных вечерах, но чтобы регулярно играть на танцах… На наш первый вечер в «Раку» пришли человек десять, в основном сотрудники клуба и их знакомые. Мы, конечно, покуражились. Я, подражая Джерри Ли Льюису, поездил задом по роялю. Вместо ударной установки у нас был позорный пионерский барабан с отстойной тарелкой, напоминавшей по саунду звяканье кастрюли. Гитары с самодельными адаптерами пустили через клубные усилители. Народ в зале, конечно, подпил; пары жались по углам; свет, за исключением сценического «юпитера», вырубили. Но такой расколбас, безусловно, не отвечал ожиданиям ни самого народа, ни, конечно же, администрации клуба. Ведь речь-то шла о том, чтобы заработать на танцах левую кассу!

Я предложил папе привлечь альтернативную группу со всеми делами. И такая вскоре нашлась: музыкальный коллектив под романтическим названием Lüürikud («Лирики»). На самом деле это был крутой хардкор. Волосатые парни в потертой джинсе играли в основном песни Led Zeppelin и аналогичные «тяжелые» хиты. Надо сказать, вместе с ними в клубе появилась и специфическая публика, навалившая по наводке самих музыкантов. Это была самая что ни на есть продвинутая эстонская рок-хип-сцена. Моего папу — бывшего чекиста, изгнанного из органов за пьянку и считавшего, что земной жизнью управляют инопланетяне, — мало волновало соблюдение на общественно-культурных мероприятиях во вверенном ему заведении морального кодекса строителей коммунизма. Главное — это сборы. Поэтому он принципиально не вмешивался в процессы становления молодежной контркультуры в подотчетном ему учреждении. В «Раку» можно было все: хоть креветкой, хоть раком… Плати рубль за вход — и «огонь по штабам»! В огромном фойе стояло два бильярдных стола, которые активно использовались сторонниками входящей тогда в моду теории фри-лав. Мне была выделена на втором этаже клуба отдельная комната, которая была превращена в эффективный чилаут. Напитки — с собой. Но главный отрыв происходил, конечно, в зале, на танцполе. То есть буквально на полу.

Моим личным вкладом в альтернативную культуру тех лет стал так называемый «Раку»-рок, а говоря точнее — рок на спине. Началось с того, что группа очень ретивых хиппов, заслышав первые аккорды «She's Just a Woman», упала, мотая хайром, на колени и вознося трепещущие руки к потолку, украшенному лепниной и мозаикой в духе неоантичной эстетики соц-арта. Наша компания, понятное дело, отставать никак не могла. При этом дух свободы диктовал максималистские решения. Недолго думая, я бросился на танцпол прямо навзничь, спиной, имитируя движениями конечностей нечто вроде эпилептического припадка. Понятное дело, что все «наши» тут же подхватили тему, а вслед за ними и остальные. После этого в промежутках между «танцами» с пола практически никто не поднимался в ожидании новых тем соло-гитары и драм-басовой секции. Все это продолжалось где-то около года, до следующей осени, когда в клубе затеяли ремонт и хипповые шабаши там прекратились. Думали — ненадолго, но процедура затягивалась, и пипл нашел себе новую точку отрыва — в клубе пожарных «Притсу»[1].

Площадь Победы (ныне Свободы), или по-эстонски Выйду-вяльяк (Võidu väljak), — это самый центр города. Здесь устраивались официальные демонстрации и парады. Наша семья до 1970 года жила буквально за углом — в примыкающем к гостинице Palace сером доме с человеческой фигурой на фронтоне. В дни, когда на площади проходили советские праздничные шествия, весь квартал перекрывали для «посторонних». При этом наш дом оказывался внутри зоны оцепления. Из нашего двора можно было через арку выйти прямо к задней стороне правительственной трибуны. В детстве я любил бегать сюда смотреть военные парады. К концу шестидесятых на Выйду-вяльяк стали собираться местные стиляги, мажоры и попсовики — модная публика, уже начавшая отращивать волосы.

В шестьдесят девятом на площади появились первые хиппи: хайрастые в тертых «левиса́х», они же меломаны. Тут, на пятачке за торговыми киосками, шел интенсивный обмен контрафактной западной аудиопродукцией в ярком глянце фирменных упаковок: «Meet the Beatles», «Aftermath», «Electric Ladyland», «The Piper at the Gates of Dawn»… Я тоже тут бывал периодически, включившись в меломанскую сеть сначала на уровне школьной ячейки (подростки из параллельных классов), затем — районной (знакомые из других школ). Значительная часть иностранных пластинок попадала сюда, на площадь, через моряков-загранщиков, включая курсантов мореходки, среди которых, кстати говоря, можно было встретить не только расчетливых дельцов (чего еще ждать от торгового флота!), но и страстных собирателей западных LP.

Обычные смертные могли коллекционировать лишь магнитофонные записи, которые тем не менее делались с оригинального диска. Конечно, практиковалась и запись с записи, но это уже для непосвященных. Как правило, рядовой меломан получал на ограниченное время одну-две пластинки, которые сначала записывал себе, а потом пытался, опять же на время, обменять на что-либо равноценное. Для этого нужно было обзванивать других меломанов, выясняя возможности и условия чейнджа. Каждый LP имел свой рейтинг в зависимости от группы и альбома. Один высокорейтинговый диск можно было обменять на два-три низкорейтинговых. Престижные пластинки стоили от ста рублей и выше, средняя цена обычного альбома была от 30 до 60 рублей при типичной для СССР месячной зарплате 120 рублей. При этом коллекционеры высшей категории имели в запасниках десятки альбомов! Одними из первых серьезных хиппи-меломанов, с которыми мне пришлось познакомиться, были такие люди, как Александр «Сассь» Дормидонтов[2], Лео Пихлакас, Вова Верхоглядов, Паап Кылар[3]…

К весне 1971 года на площади уже собирались все ключевые «волосатые» города, а также залетные бродяги из разных мест СССР. Среди завсегдатаев пятачка были такие люди, как Петька Пузырь, Костя Захаров, Саша Кунингас, его подруга Ирка Лягуха и ее подруга Лёлик, Наташа Джаггер, Валера Журба, Патрик, Стейтс, Володя Будкевич, Влад Одесский, Энди… По субботам весь народ ходил в «Притсу», двухэтажное здание из серого бутового камня и с пожарной каланчой, стоявшее на площади Виру, до которой с Выйду-вяльяк было пять минут ходу. Некогда это был клуб МВД, и именно здесь, на танцах, познакомились мои родители. А теперь народ глушила набиравшая обороты группа Toonika, репертуар которой на девяносто процентов состоял из кавер-версий Deep Purple и Black Sabbath. В «Пожарке», помимо местного пипла, выступали также заезжие гастролеры.

Самым волосатым среди всех был человек с густыми черными патлами аж по самые локти, которого все звали Лео[4]. Как выяснилось, он специально приезжал из Питера на эти танцы — оторваться и помотать хайром. Благо таллинские менты за волосы так шибко не прихватывали, как их российские коллеги, да и за драную джинсню не очень-то мели. Одним словом, почти Запад. Встретил я там и двух лакированных мальчиков из Москвы — тоже хайрастых, но не в «левисовой» рванине, а в модных шелковых рубахах и полосатых брюках стиляжьего вида: золотая молодежь типа смогистов[5]… Ну и само собой разумеется, в клубе толпились хиппицы с распущенными волосами, в фенечках и побрякушках а-ля Вудсток. Разогревшись под «Айрон мэна», мы впадали в полный «параноид» с перспективой зарубиться на всю «блэк найт» где-нибудь в темном углу с батлом нелегально пронесенного на танцы бухла…

Иногда администрация клуба пыталась ограничить хипповый беспредел и устраивала перед входом фейсконтроль с задачей не пропускать никого в джинсах, а молодых людей проверять еще и на наличие галстука. Но эти рогатки в отношении дресс-кода достаточно легко преодолевались: вместо галстука к шее прикладывался завязанный узлом носок, а что касается джинсов, то кто-нибудь просто выбрасывал из окна дежурные брюки, в которые, прямо поверх джинсни, облачался очередной фрик, чтобы потом вновь выбросить их из окна другому. Так, в одних и тех же брюках, могла пройти через заветные двери целая компания. В некоторых случаях, правда, особо ретивые и подпившие пытались сразу, без маскарада, лезть в окно на второй этаж. Опять же — на билете сэкономить…

Однажды во время очередного «параноида» я обратил внимание на человека с мефистофельской бородкой и черными кудрями до плеч, который трясся в полном экстазе, размахивая руками и запрокидывая голову как бы в эпилептических конвульсиях. Правда, отрывался в зале подобным образом не он один, но кудрявый всех перехлестывал по какому-то совершенно запредельному драйву. Уже после танцев, когда вечер закончился, он подошел к нашей интернациональной компании и сообщил, что в ближайшие выходные в семидесяти километрах от Таллина состоится тайный сейшн рок-группы Keldriline Heli («Погребальный звон»).

Это была в то время одна из самых авангардных эстонских команд, особенность которой состояла в том, что она исполняла в основном собственные вещи, а не кавер-версии известных хитов (чем грешило подавляющее большинство ранних советских рок-коллективов).

На этот сейшн я поехал автостопом вместе с Владом и еще одним хмырем, которого Влад мне представил как мексиканца Роджера, якобы путешествующего стопом по свету. Этот Роджер в самом деле имел вид латиноамериканца: черноволосый, с небольшой бородкой и усиками, в яркой цветастой рубахе и потертых джинсах. Мы втроем вышли на Ленинградское шоссе. Это был мой первый автостоп в жизни. Роджер свернул самокрутку. Это был мой первый в жизни джойнт. Мы довольно быстро добрались до пункта назначения и, едва высадившись из авто, свернули еще одну «козью ногу». К тому моменту, когда начался сейшн, я уже был обкурен совершенно в хлам, при этом не вполне догоняя как новичок, в чем, собственно говоря, состоит этот специфический кайф.

Всего на лесной концерт собрались несколько сот человек. Формально это были какие-то дни молодежи на селе, а по сути — самый что ни на есть рок-ивент. Причем, несмотря на волосатость публики и ее экстравагантный прикид, здесь совсем не было ментов — ну прям ни одного! Фигуры появившихся на импровизированной сцене музыкантов я наблюдал снизу, полуразвалясь на травке среди знакомых и незнакомых тел. Все вокруг было словно подернуто сюрреалистической дымкой, а когда заиграл сам бэнд, усиленно квакая запредельной электроникой, фантасмагория сейшна обрела законченный формат самого психоделического события в моей семнадцатилетней жизни. Когда совсем стемнело и зажгли прожекторы, народ принялся прямо-таки реветь от восторга, вздымая к взошедшей на низкое северное небо луне руки с растопыренными пальцами. Роджер с Владом с голыми торсами раскачивались в шаманистическом трансе, Куня с Лягухой мотали хайрами, я просто орал во все горло — так мне было хорошо…

Тем летом народ стал подыскивать новое место в центре города для зависалова. Слишком много стало пипла для крошечного пятачка на Выйду-вяльяк, да к тому же напротив — и горисполком, и отделение милиции, да и просто слишком на виду. Совершенно спонтанно выбрали «Песочницу». Это был детский парк на площади Виру, прямо напротив «Пожарки». Тут и осели. Каждый день собирались человек по двадцать и больше. Появились новые для меня персонажи. Например, Аист — долговязый юноша в войлочной шляпе, шинели и сандалиях на босу ногу, который курил трубку. В основном с планом. Лидка Лонг-нос — длинноволосая худосочная девица с большим носом. Нинка Сосулька — очень маленького роста барышня, тоже с длинными волосами, черными, как у цыганки. Блондин Бирути из Каунаса. Рижанин Цеппелин. Рок-барды Жаконя с Пушкевичем из Кадриорга[6], вживую исполнявшие композиции из мюзикла «Hair»:

Sining our space songs on a spider web sitar

Life is around you and in you.

Answer from Timothy Leary dearie:

Let the sun shine,

Let the sunshine in,

The sunshining…

Однажды Влад пришел в «Песочницу» и всех пригласил в театр «Эстония» на балет. Билеты туда стоили недорого, но дело было не в них, а в его приятеле Коле:

— Надо парня поддержать, у него премьера.

Это означало, что Коля будет танцевать в кордебалете «Щелкунчик». Наша джинсово-босячная группа смотрелась в классических интерьерах театра неким диссонансом, вызывая легкое перешептывание среди завсегдатаев заведения в адекватном месту и времени облачении. При этом премьера стала воистину уникальным интерактивным перформансом нового стиля. Время от времени, в совершенно, казалось бы, банальных местах, часть зала разражалась бешеной овацией, которую спонтанно подхватывала вся аудитория. Этим импульсивным ядром была наша группа, которая начинала хлопать, как только на сцене появлялся Коля. Вот и получилось, что на протяжении всего балета бо́льшая часть аплодисментов досталась Николаю — анонимному гению безликой массовки…

У Коли на квартире, состоявшей из комнаты и кухни на первом этаже в небольшом деревянном доме на улице Мичурина, часто собирались любители пыхнуть: Влад, Вова Будкевич, Куня, Энди, Аист, рижская блондинка Илона и московская блондинка Алена. С этой Аленой я познакомился в рейсовом автобусе Таллин — Пярну. Как выяснилось, мы оба ехали в этот маленький эстонский курортный городок на некий сейшн типа рок-фестиваля. Всю дорогу Алена мне рассказывала содержание своего любимого фильма «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?». И еще — сюжет другого классного фильма, «Easy Rider». Таким образом, я соприкоснулся с экзистенциалистскими азами нонконформистской культуры нового авангарда — «детей цветов».

В Пярну на автовокзале тусовалась целая «цветочная» толпа, которая, постоянно разрастаясь, покатила по шоссе куда-то в пригород, якобы на фестиваль. Пипла было сотни две, никак не меньше. Причем очень много явно местных фриков в полукарнавальных прикидах: и в крестах, и в серьгах, и при бусах, и в рейтузах… Аист шел в бурлацкой шляпе и длинной армейской шинели, из-под которой торчали голые ноги в сандалиях… Но сейшак в конечном счете оказался очень вялым: местная сельская группа на открытом воздухе, дискотечные мелодии. А тут еще и дождичек… Потянулись назад в город. Мы с Пузырем отправились к железнодорожной станции. По пути встретили Лео из Питера. Он только что приехал стопом в коляске мотоцикла. Под дождем. В джинсах, кожаной куртке и комнатных тапках из кошачьего меха. Пошел вынести мусор, встретил на улице знакомого, рассказавшего что-то про сейшн в Пярну, и тут же, не заходя в квартиру, отправился голосовать. Узнав, что все закончилось, Лео очень расстроился. Но зато мы успевали к вечернему балу в «Притсу». Лео расцвел. Пузырь достал пузырь. Электричка дала свисток, и мы отъехали на танцы…

Тем летом на эстрадной площадке в Кадриорге периодически выступали различные рок-коллективы. На концерте литовской группы «Гинтарели» я познакомился с Эдиком Схаком, которого все звали Малышом.

— Ты чего такой лысый? — спросил он меня.

— Менты подстригли, — ответил я.

— Большой был хайр?

— Во! — Я поднес ладонь к плечу.

На самом деле меня подстригли не менты. Я сам сдал себя парикмахерам, последовав примеру своего приятеля Миши Михалкина, который обрил башку наголо якобы в знак протеста против наезда администрации школы на его кудри под Мика Джаггера. С тех пор его прозвали Ибрагимом (по имени лысого черкеса из фильма «Угрюм-река»). В то время Миша активно ухаживал за девочкой из своего класса Наташей: бил окна по ночам, заворачивая булыжник в любовную записку, расписывал подъезд и стены близлежащих домов граффити, сочинял песни… Я уже позже смекнул, что бритье налысо — поступок из этой же серии, а вовсе не какой-то там протест. А зачем же я-то побрил голову? Этот вопрос передо мной безуспешно пытался ставить директор нашей школы, подозревавший, видимо, руку барбер-копа из ближайшего отделения милиции: «Просто так?.. Не верю!» Точно так же думали, вероятно, большинство моих учителей и соучеников. И еще Ибрагим сказал, что в десятый класс он не пойдет, а сразу направится в одиннадцатый вечерней школы, где на занятия можно ходить всего лишь пару раз в неделю. Надо ли говорить, как мне, только что надевшему залатанные «левиса», не хотелось возвращаться в советское учебное учреждение с жестким бихевиористским контролем! Случай расставил все точки над i.

Весной 1971 года я заканчивал девятый класс. Ибрагим тоже. После сдачи весенних экзаменов наш и параллельный классы решили поехать на несколько дней в Нелиярве[7], оттянуться с палатками на озерах. Отправились человек сорок, за старшую была химичка, классная руководительница параллельщиков. Наша компания — я, Марка, ее сестра Алка, Наташа-Спортсменка, Цветиков и Бернштейн — отправилась отдельно от всех остальных, дикарями. Водки прихватили с собой целую авоську. Закуски — только символически. Ни палаток, ни одеял не брали вовсе. Вопрос даже не ставился — такой был драйв. Уже в Нелиярве разместились в полукилометре от лагеря наших школьных сотоварищей, прямо на песчаном берегу у одного из озер. Поначалу, конечно, хорошо было: водочка, костерок, девочки… Проснулся я от легкого озноба. Рядом без задних ног дрыхнет Марка. Я оглянулся: Алка с Бернштейном лежат в низине; вон там — Цветиков, и чуть подальше, у дотлевающего костерка, Наташа. Неужто мы прямо так, на земле, до самого утра и вырубились?

Я решил для начала освежиться в озере. А там идешь-идешь — и все мелко… Наконец зашел-таки подальше, отплыл — и на ту сторону. Озерцо не очень большое, теплое. Подплываю к другому берегу, начинаю выходить на сушу и тут вижу, как люди мне за спину пальцами показывают. Я оглянулся и не поверил своим глазам. Весь противоположный берег был застлан сизым дымом. Я сразу понял, что это разгорелись от утреннего ветерка не совсем пригасшие костры вчерашних сатурналий, а вслед за ними — трава. Интересно, а как же наши? Они проснулись или?.. Я снова бросился в воду и усиленно погреб на ту сторону водоема. Уже подплывая, услышал из-за леса тревожную сирену пожарной команды.

Выйдя, как человек-амфибия, из дымящихся вод лесного озера, я растолкал по-прежнему спавшую компанию с истерическим криком: «Пожар!» Огонек в самом деле полизывал довольно большую площадь вокруг нашего стойбища, выжигая сухую травку и уже переходя на зеленую. Народ, надо сказать, несмотря на похмельный синдром, включился очень быстро. Похватали вещи, оставив кастрюли, и рысью бросились в заросли. Оказалось — в самый момент. Уже через минуту на бережке стояли пожарная машина, фургон скорой помощи и ментовской уазик с синей мигалкой. Мо́лодцы в скафандрах принялись заливать пеной прибрежную лагуну, мы же отправились по тропе вдоль озера к лагерю наших одноклассников.

Там, как выяснилось, пьянка тоже шла, не утихая, вторые сутки. По лагерю шатались поддатые фигуры с батлами. Я залез в палатку к Роме, своему другану-меломану:

— Послушай, там за нами менты приехали с пожарными, мы тут у вас перекантуемся немного по-тихому, пока те не уедут. Если что — мы с вами, чтобы без вопросов, о'кей?

— Так они уже здесь были. Думали, что это наши подожгли, но химичка сказала, что там отдельная группа. Так они вас не застали?

— Ушли в последнюю минуту…

— Водки хочешь?

Водка была припрятана в личных вещах, причем даже у девочек. Все это всплыло накануне вечером, когда химичка встретила на территории лагеря шатающуюся Таню Белых, после чего обнаружила у той в палатке сразу несколько бутылок беленькой и еще несколько — у ее соседки. Потом пошел тотальный шмон, а народ активно налег на запасы, чтоб добро не пропало… При этом химичка почему-то была твердо уверена, что именно я изначально совратил Белых на пьянку, а всю нашу альтернативную компанию организовал в качестве неподконтрольной алкогольной базы. Еще бы! Ведь она видела нас в электричке с авоськами, полными водки. А тут еще менты с пожарниками… Ну уж они-то наверняка разберутся с этими поджигателями!

Когда я вышел из Роминой палатки со стаканом водки в одной руке и сигаретой в другой, мой взгляд встретился со взглядом химички. Она осмотрела меня с головы до ног, и у нее началась истерика. Она рвалась броситься с моста в речку, и пьяные девочки с верещанием упорно висли на ее невероятно сильных в аффекте руках. Под причитания педагога и общий гвалт подпитых барышень на мост въехала карета скорой помощи:

— Что тут у вас происходит?

— Человеку плохо!

— Пострадал при пожаре?

— Да нет, просто нервы!

Надо сказать, персонал скорой оказался квалифицированным: сразу поняли, что тете плохо. Сделали ей укол, завернули в одеяло и увезли в нервно-паралитический диспансер — поговорить с доктором, проверить голову… После этого химичка написала директору школы жалобу на меня и Белых как инициаторов в Нелиярве пьяного безобразия с опасными последствиями, потребовав исключения из учебного заведения.

Я объявил маме, что иду в вечернюю школу, а заодно пригрозил устроиться работать куда-нибудь на производство. Идея начать зарабатывать собственные деньги здесь и сейчас невероятно манила. Меня взяли на электротехнический завод имени Ханса Пегельмана учеником резчика. Работа состояла в том, чтобы наклеивать некие кварцевые пластины на железные болванки, которые потом на подносе загружались в аппарат, где пластины разрезались мощными струями воды на маленькие квадратики. За смену мне нужно было сделать около двадцати подносов. Каждый отнимал минут двадцать. Можно было ускорить процесс резки, но тогда качество продукта не достигнет норматива. Я работал, как доктор, в белом халате и отдельном кабинете. Это была небольшая комната, где стояли сам резак, а также огромный стол и полки с болванками и кварцевыми заготовками. Еще тут была печь, с помощью которой готовился горячий клей для пластин.

Однажды я пришел на смену с сильного похмелья, не выспавшись, и, загрузив поднос, прикорнул прямо на столе. Проснулся от какого-то странного гвалта вокруг. Открываю глаза и вижу вокруг странных людей в белых халатах и шапочках, удивленно пялящихся на меня. Это была некая производственная комиссия, совершенно некстати именно в это утро проверявшая работоспособность персонала. Меня моментально из резательного кабинета убрали. Начальник цеха предложил: «Пойди на курсы повышения квалификации. Это у нас на территории, в административном корпусе, каждый день с утра лекции читают…»

Я походил туда пару недель. Здесь собиралась в основном молодежь, человек по пятьдесят. Люди тщательно записывали в конспекты телеги лекторов о неких физико-химических процессах и системах их измерения. В общем, тут готовили каких-то инженеров-технологов локального профиля. Этого мне еще не хватало! Иду к начальнику цеха объяснить, что эти курсы не для меня. Оказалось, он меня уже из цеха перевел в состав обучающегося коллектива молодых специалистов электротехнического производства. Но там нужно периодически зачеты сдавать, иначе отчислят. Интересно, куда могут отчислить меня?

Получалась забавная ситуация. На инженерские курсы можно было в принципе не ходить: там никто не проверял посещаемость, главное — сдать зачет. В других цехах меня не ждали. Если бы не пропускной контроль на входе, фиксировавший отсутствие лица, можно было бы на работу вообще до получки не являться. Легально покинуть территорию производства можно лишь после одиннадцати часов, с началом обеденного времени. До этого момента мне приходилось коротать на территории завода два часа, которые я проводил в основном в мастерской у Сережи Стейтса. Как выяснилось, он вдвоем с напарником работал в цехе, где производили некие пластмассовые трубки разных диаметров. Тут можно было спокойно посидеть, пыхнуть, выпить спирта, который периодически приносил из транзисторного цеха нечесаный беззубый блондин Вася Каменский.

— А что, — говорит мне Стейтс, — ты тут сидишь? Давай к нам, в пятый цех, в подсобники! У нас как раз человека ищут. Работа реальная с девяти до десяти, потом в основном сидим. Опять же — спирт с девочками. У нас ведь женский цех…

В самом деле, может, лучше в пятый подсобником, чем так маяться в непонятке? Да и деньги вроде те же. Работа в самом деле оказалась не бей лежачего. С девяти до половины десятого мы с Васей и еще одним напарником грузили на складе тачку канистрами с кислотами и развозили их затем по цеху. Потом нужно было закатить десяток баллонов с газом на специальный помост к лифту. В одиннадцать мы шли в магазин за дешевым крепленым «Солнцедаром»: рабочий день фактически заканчивался. На последнем этаже заводского корпуса у нас была своя каптерка, обставленная диванами вокруг стола. Отсюда вела лестница на крышу. В хорошую погоду можно было устраивать настоящие гулянки. С высоты десятого этажа открывался невероятный вид на город. Зимой отсюда было весело кидать вниз снежки…

Однажды нам пришлось закатывать баллоны к лифту уже после того, как мы приняли на грудь. И приняли, надо сказать, хорошо. Но кураж взял свое: щас мы их сделаем! Вася положил первый баллон на специальную двухколесную каталку и с легкого разгона взбежал на помост к лифту. Я последовал за ним. Но на середине подъема каталка вывернулась у меня из рук и опрокинулась; баллон, выпав из нее, покатился назад, прямо на стоявшие там, словно кегли, другие баллоны. Рванет или не рванет? Кегли посшибало, но не рвануло. Сделать вторую попытку мне уже не дали…

Бо́льшую часть свободного времени я проводил на репетициях группы, которую мы к тому времени организовали с Крухелем. Она называлась Extra Mural Interment, что переводится с английского как «погребение вне городских стен» — оммаж моде на чернуху в духе саббатов. Мы делали изрядную часть репертуара «Тоники», дополняя ее собственными тяжеловесными композициями типа «Спящей крысы, летающей в деревянном макинтоше». Играть приходилось в основном по средним школам на танцевальных вечерах. Вместе с нами в качестве сопровождения часто приходила знакомая тусовка, дополнявшая колорит сейшна. На роль вокалистки я пригласил свою старую (еще по детсаду) знакомую Таню Белых. Поскольку едва ли не половину музыкального багажа нашей команды составляли вещи Black Sabbath, то Таню так и прозвали: Блэк (подразумевалось Саббат). Тембр ее голоса чем-то напоминал Дженис Джоплин — как и длинный, всклокоченный хайр до самой задницы. Выпив водки, Блэк выдавала «War Рigs», пав на колени и мотая патлами в шаманистическом угаре нордического хард-рока:

Generals gathered in their masses,

Just like witches at black masses.

Evil minds that plot destruction

Sorcerers of death's construction…

Она так жгла, что несколько раз школьные администраторы останавливали танцы и просили «девочку больше не петь». Мы на это грозились уехать с вечера, и компромисс какой-то всегда находился, например: «Петь будет, но из-за кулисы». И Блэк оттуда исполняла, прихлебывая из батла вермут, «Hand of Doom»:

What you gonna do? Time's caught up with you.

Now you wait your turn, you know there's no return…

Первомайские праздники сопровождались в Таллине небывалым сейшаком и карнавалом, которые были устроены коллективом нашей группы Extra Mural Interment по случаю Международного дня солидарности трудящихся в помещении домоуправления, где мы репетировали и хранили свои музыкальные причиндалы. Это был изолированный двухэтажный особняк, окруженный со всех сторон большими газонами. Пришли наши фаны, пришла большая московская команда, — всего десятка два человек. Бухла взяли серьезно. Надрались, выкатили аппаратуру, врубили ток. Кто-то обнаружил шкафы с театральными костюмами, народ стал переодеваться: кто в пирата, кто в кикимору… Нарядившись, ломанулись на улицу, устроили беспредел на газоне, потом вернулись в особняк и добили остаток спиртного. Даже не помню, как оттуда уходили. На следующий день как ни в чем не бывало приходим с Крухелем в домоуправление, а там чудовищный бардак. Начальство говорит: «Вчера, на праздники, какие-то хулиганы устроили здесь погром. Видимо, что-то искали… Слава богу, ни инструменты, ни аппаратура не пострадали. Видимо, на автопилоте действовали. Пострадал костюмный фонд домоуправления. Ну и пару стекол кокнули». Странно, что никто не вызвал милицию. Вероятно, подумали, что это плановое праздничное мероприятие сотрудников ЖЭКа.

В то время у таллинских хиппи еще не было привычки собираться где-нибудь в кафе. В основном обитали в общественных местах: скверах, парках, танцплощадках. Заходили, конечно, куда-нибудь кофейку попить, но так, чтобы на целый день, — еще нет. Подобные посиделки были больше прерогативой арт-богемы, облюбовавшей кафе «Пегас» и «Москва». Хиппи предпочитали флэты, по возможности превращавшиеся в коммуны. В центре города подобными тусовочными местами были точки у Коли-балеруна, у Куни в Старом городе, у меня на площади. Но главным оплотом хипповой жизни выступала древняя двухэтажная деревянная изба Сасся в Кивимяэ. Сассь, один из старейших эстонских хиппи, занимался тем, что шил модные штаны по фасону джинсов всем желающим. За 10 рублей, из материала заказчика. Видимо, именно поэтому россияне, часто гостившие здесь, но не знавшие эстонского языка, полагали, что имя Сассь происходит от английского size (размер), в то время как это было просто сокращение от Александра (типа Саша). Интересно и то, что, как позднее выяснилось, в документах таллинской Конторы[8] Сассь проходил именно как «Сассь = Сайз» — аноним с невыясненным бэкграундом. Видимо, следователи были русскоязычными и тоже не врубались, что речь идет не о кличке, а о подлинном имени.

Я помню Сасся еще по «Раку» и даже по Старому Томпа. Так называли Дворец культуры молодежи им. Яна Томпа (эстонского коммуниста, казненного властями Первой Эстонской Республики за участие в прокоммунистическом путче в 1924 году), который был одним из ранних форпостов эстонской рок-музыки и располагался в здании бывшей штаб-квартиры средневекового ливонского братства Черноголовых — военизированной корпорации молодых купцов, привилегии которой сохранялись до провозглашения эстонского национального государства в 1918 году. Впервые я попал в Старый Томпа в период ракуских сейшнов, на выступление легендарной группы Коoma[9]. Это было нечто вроде «Зеппелин» и Заппы в одном флаконе. Главный хит команды назывался «Я чищу свои зубы кровью…». В известном смысле ребята действовали в эстетике прото-панка, опередив историю на десятилетие. Средневековый антураж Дворца молодежи усиливал сюрреалистическое впечатление. Казалось, какой-то колдовской силой, неразделимой с ритмами тяжелого рока, духи средневековых алхимиков и чернокнижников перенеслись в главный церемониальный зал массивного каменного фахверка с фасадом венецианского палаццо.

Здесь же, в Старом Томпа, я познакомился с Кастрюлей и Кристи — ужасно волосатыми и ужасно обтертыми хиппанами в тотально заплатанной голубой джинсне. С ними у меня связан первый опыт знакомства с «наркотиками». Помню, как еще старшеклассником прочитал в газете о новой накрывшей Запад напасти: наркотиках. Что это конкретно такое и как оно действует, понять из заметки было невозможно. Тут описывались в основном последствия злоупотребления, но никак не вызываемые наркотическими веществами состояния. И вдруг Таня Блэк, с которой мы учились в параллельных классах, рассказывает мне историю про какого-то странного человека, у которого можно ИХ достать! Причем бесплатно. Ну как тут откажешься?

Человек этот жил на Вышгороде, в средневековом доме, где не то что внешний — внутренний ремонт, видимо, не делался с пятнадцатого века. Толстенные кривые стены, маленькие окошки, приземистые потолки, совершенно непонятная логика разноуровневых внутренних пространств… Человек оказался пятидесятилетним фриком с помятой рожей и в совершенно несуразной полосатой пижаме. Говорил он тоже не совсем внятно. Поспрашивал Таню о «состоянии», потом сделал обзорную лекцию о конце света по материалам Новозаветного Откровения. Как сейчас помню гнетущее чувство, которое у меня вызывали пассажи про саранчу с человеческим лицом и прочие гадости, озвученные под мрачными средневековыми сводами гласом вопиющего в пустыне. Я тогда мало что понял, а теперь четко вижу: явный сектант — то ли баптист, то ли свидетель Иеговы. Наконец, бросив на меня безумный взгляд, хозяин спросил Таню:

— Ну что? Дать тебе еще лекарства?

— Да, давайте, — оживилась Блэк. — И еще моему приятелю, пожалуйста!

Еще раз покосившись на меня, проповедник вышел в другую комнату и через минуту вернулся, держа в ладони горсть зеленых горошин:

— Вот, вам тут хватит на некоторое время. Очень хорошее лекарство…

Что за лекарство, как называется, каковы дозы, эффекты, последствия — все это осталось за кадром. Мы с Блэк вышли на улицу, разделили урожай. Теперь нужно было его попробовать, узнать, что это за вещество, и попытаться продать его на черном рынке за бешеные деньги — так, по крайней мере, мне тогда представлялось. Но у кого узнать? Первым делом я обратился к своему знакомому фарцовщику Юре Саркисяну. Юра промышлял у гостиниц «Интуриста» шмотками и валютой, говорил по-фински и был знаком с массой иностранцев. Уж он-то наверняка должен знать толк в таких новомодных вещах!

Встречаюсь с Юрой, конспиративно спрашиваю:

— Наркотики нужны?

У него аж челюсть отвисла. Не ожидал, видимо, от тинейджера такой прыти.

— А что, есть? Можно посмотреть?

— Да вот, — говорю, — перепало по случаю от одного морячка…

«Морячка» — это чтобы проповедника не засвечивать. Ну и для легенды тоже: мол, пришел из загранки морячок, привез наркоты. Это вам не болоньей итальянской торговать! Показываю Юре горсть зеленых каликов[10], штук двадцать. Он берет одну горошину, внимательно ее крутит перед глазами, нюхает, пробует на язык.

— Дай мне несколько штук, я узнаю…

Отсыпаю ему пять-шесть горошин. Через пару дней встречаемся снова.

— Ну, — говорит Юра, — это очень сильный наркотик. Смесь опиума и кокаина.

— Ух ты! И сколько стоит?

— Думаю, где-то чирика полтора за штуку. Возможно, и больше.

— Так что, толкнем?

— Можно. Только я сам сначала попробую, как действует.

— Ну давай. Потом мне расскажешь. Чтоб зря вещество не переводить…

Иду я после нашей встречи и в уме деньги считаю. Сколько ж это выйдет, если всю горсть загнать? Сотни полторы, а то и больше! Надо бы проповедника еще растрясти. Только в следующий раз пойду один, без Блэк. Дай-ка, думаю, зайду в Томпа. Может, кому из хиппарей предложу. Пусть тоже протестируют, на всякий пожарный… Захожу в фойе — и тут же нарываюсь на Кристи с Кастрюлей.

— Привет! Как дела? Наркотики нужны?

— Что за наркотики? — В глазах ребят смесь ужаса и удивления.

— Да вот, знакомый фарцовщик достал. Смесь опиума и кокаина. Может, кому нужно?

— Покажи!

Достаю свою пригоршню. Зеленые горошинки в твердой оболочке. Выглядят очень сюрно.

— Дай попробовать. А то ведь непонятно, как они действуют…

Я выдаю каждому по штуке. Ребята глотают, не жуя. Стоим, курим, время идет. Пять, десять, пятнадцать минут.

— Что-то не тащит. Давай еще!

Выдаю еще по две штуки на брата. Не тащит. Через десять минут выдаю еще по две.

— Ну ладно, нам идти надо. Давай мы тебе потом расскажем, что было. Если затащит — найдем клиентов в полный рост!

При нашей следующей встрече они рассказали, как их потом затащило. Вернее, зарубило.

— Блин, я спал двое суток подряд, не поднимая головы! До сих пор башка туманная…

— И у меня туманная. Это что ж за кайф такой?

Юра тоже рассказал, что спал много часов подряд без задних ног:

— Странный наркотик. Больше на снотворное похож.

А это, как потом выяснилось, и было снотворное. Обыкновенный советский антидепрессант — элениум! Выдавался в дурдоме пациентам. Видимо, проповедник-то наш был из тех самых! Вот, блин, подкинул наркоты! А что же Блэк, на что смотрела? Такова была наша советская наивность.

Осенью 1971-го из Москвы впервые приехал в Таллин Юра Солнце[11]. Его в «Песочницу» привел Влад. У Юры были запорожские усы и длинные соломенные волосы, одет он был в широкий светлый плащ. Солнце с жаром рассказывал нам про события в Москве 1 июня 1971 года, во Всемирный день защиты детей. Московские хиппи решили тогда выйти на антивоенную демонстрацию, но менты их жестко запаковали, многих повязали, уволили с работы, отправили по дурдомам. В небе на востоке мелькнула зарница революции…

В первом самиздатовском информационном бюллетене «Хроника текущих событий» (1971, выпуск 20) писали: «1 июня в Международный день защиты детей юноши, называющие себя „хиппи“ и „длинноволосыми“, собрались во внутреннем дворе бывшего исторического факультета МГУ, чтобы идти демонстрацией к посольству США с антивоенными лозунгами. Как только их „лидер“ развернул плакат с английской надписью „Мэйк лав, нот уор!“ (традиционный лозунг хиппи: „Люби, а не воюй“) и они направились к арке, выходящей на ул. Герцена, он и остальные (около 150 человек) были окружены давно находившимися здесь же оперативниками и дружинниками. Демонстрантов погрузили в машины по такому принципу: наиболее волосатых — в „Волги“ и микроавтобусы, остальных — в обычные автобусы — и развезли по разным отделениям милиции.

Как будто за несколько дней до проведения задуманной демонстрации некто по прозвищу Солнце (авторитет среди московских „хиппи“) сообщил им, что демонстрация разрешена ВЦСПС. По слухам, сам Солнце во время задержания ребят во дворе университета был на Пушкинской площади, где также предполагалась демонстрация длинноволосых, но о ней „Хронике“ ничего не известно. О том, каким репрессиям подверглись „хиппи“, „Хроника“ сообщить не может — известно лишь о ряде случаев применения декабрьского Указа Верховного Совета 1963 г. „О мелком хулиганстве“, о случаях насильственной психиатрической госпитализации, о стрижке наголо наиболее волосатых, о профилактических беседах с „хиппи“ сотрудников КГБ».

«Пожарка» зажигала огни. Юра очень много пил и очень активно танцевал рок-н-ролл — настоящая звезда танцпола. Все девушки были его. Я поселил московского гостя в квартире у своего папы, с которым иногда можно было договориться. Юра протусовался в Таллине где-то с неделю, а потом уехал в Питер.

Я тоже съездил той осенью в город на Неве. Марка рассказала, что наш (мой бывший) класс собирается на ноябрьские праздники на экскурсию в Ленинград. Жить будут в какой-то школе, в спортзале. Я узнал у нее точный адрес и пообещал, что зайду в гости. В дорогу надел драные «левиса» с кожаными заплатами на коленях, синие резиновые сапоги с флуоресцентными кантами и поверх всего — желтую рыбацкую куртку с капюшоном. В общем, вид был как у китобойца северного флота. Когда я в таком наряде появился с утра пораньше в школе с одноклассниками, то вызвал настоящий шок. Я сказал Марке, что есть вариант прямо сейчас захипповать по полной программе, и она свалила со мной из группы, купившись на экзотику альтернативной программы, первым номером которой был мюзикл «Hair». Выбравшись из школы, я потащил Марку прежде всего к Лео. Его адрес сидел у меня голове: Ленина, 25–50. Но что 25 и что 50, я точно не помнил. Мы пошли сначала в дом 25, нашли квартиру 50. Я звоню. Дверь открывает молодая женщина.

— Доброе утро, Леша дома?

— Леша только что ушел в парикмахерскую.

— Что, решил постричься? — язвительно спрашиваю я, помня о Лешином роскошном хайре ниже плеч.

— Ну да, и себя постричь, и детей…

— Детей?

Дама объяснила, как можно найти Лешу в парикмахерской. Мы двинули туда. Однако никто из сидевших там клиентов не был похож на Лео. По пути назад я понял, что, возможно, мы просто перепутали номера дома и квартиры и зашли совсем не к тому Леше. Решил проверить. Идем до дома номер 50, там — двадцать пятая квартира.

— Леша? Лео! А мы к тебе на праздники! Из Таллина. Привет от Пузыря…

Наш друг жил в комнате коммуналки вместе с бабушкой, обитавшей за шкафом. Бабушке было за 80 лет, она некогда окончила Смольный институт, пережила революцию и рассказывала, как ее чуть не изнасиловал на улице вооруженный пьяный матрос. При этом я вспоминал свою бабушку, Людмилу Иосифовну Штейнбест, которая тоже была свидетельницей революционных событий — но с противоположной стороны: она, молодая дама из вполне буржуазной семьи, вступила в РКП(б), примкнула к Эстляндской трудовой коммуне, филиал которой находился в Петрограде на улице Рылеева, участвовала в Гражданской войне в составе штаба военной разведки при главном военморе товарище Троцком. В Лешиной комнате на белой стене между двумя окнами висело резное барочное зеркало с ангелочком, в которое его бабушка смотрелась всю жизнь. Теперь под ним лежали мы с Маркой…

На следующий день Лео познакомил нас со своими друзьями: Йезусом, жившим рядом с «Чернышевской», на Салтыкова-Щедрина, и Женей Кричманом с 15-й линии Васильевского острова. У Жени в петлицу голубой джинсовой куртки было вдето красное «сопротивление» — резистор, простая радиодеталь. Такие же «сопротивления» были у Лео с Йезусом, и мы с Маркой тоже получили по штуке. Потом мы присоединились к команде «Сонгми», в которой Йезус был ударником, и отправились на схак[12] в каком-то сельском клубе под Питером — правда, публика туда накатила вполне городская и в большом количестве.

Йезус мне сказал, что этим именем его зовут только близкие друзья. А так для всех остальных он просто Ник. На Иисуса он в самом деле был похож: худой, с тонким лицом и длинными патлами до плеч. Однако, в отличие от галилейского пророка, он носил на кончике носа круглые очки под Джона Леннона. Его комната на Щедрина была заставлена полками с рок-альбомами и магнитофонными бобинами; окно наглухо завешано какими-то пестрыми тканями. Так что внутри этого пространства гость ощущал себя как в некоем психоделическом чилауте, совершенно отключаясь от внешней среды, — этакая «желтая субмарина» в океане советской действительности.

Однажды я встретил в «Песочнице» школьного приятеля из параллельного класса Рому-меломана. Увидев меня, он расплылся в улыбке:

— Вау, привет, Кест! — Такая у меня была кличка. — Как дела, старик?

Мы практически не виделись с тех пор, как я захипповал, а Рома доучивался в средней школе. Хипповый образ жизни давал невероятное ощущение свободы, контркультура «детей цветов» сплачивала асоциальных индивидуалистов в своеобразную корпорацию добровольной взаимопомощи: всё free, даже love.

Очень быстро разговор перешел к формам молодежного протеста против режима, который нужно было как-то манифестировать. Понятное дело, что лобовое антисоветское выступление в духе демонстрации за свободу рок-н-ролла пройти не могло. Тем более уже был известен печальный опыт московских событий 1 июня. А что, если организовать некий протест против нарушения прав человека на Западе? Тут вроде бы и тема благодарная, и себя во всей красе показать можно, и насчет последствий не шибко беспокоиться… Я подал идею протестовать против оккупации Северной Ирландии британскими войсками под фонограмму песни Пола Маккартни «Отдайте Ирландию ирландцам»:

Give Ireland back to the Irish,

Don't make them have to take it away,

Give Ireland back to the Irish,

Make Ireland Irish today!

Это был тогда известный хит, только что записанный эксбитлом по поводу начала ольстерских событий. Общий сюжет манифестации был такой: одновременно выйти несколькими группами из прилегающих закоулков на Ратушную площадь в центре Старого города, включить на полную мощность переносной магнитофон с записью песни, подхватить куплет вживую и демонстративно спалить британский флаг. После чего, пока не успели нагрянуть менты и службисты, рассеяться в средневековых лабиринтах, заранее согласовав пути отступления, дабы не создавать толчеи. В сущности, на всю акцию хватило бы буквально пары минут — времени звучания песни, но поскольку сама площадь — место весьма туристическое, то был большой шанс засветиться в глазах иностранных наблюдателей. Да и согражданам не мешало бы показать актуальный профиль прогрессивной молодежной культуры.

Я в самом деле загорелся этой идеей и начал понемногу агитировать народ. Вроде как все срасталось. Даже конкретные дата и время были назначены. Оставалось лишь где-нибудь достать или самостоятельно воспроизвести британский флаг. И тут, где-то за неделю до оговоренного срока, Куня мне сообщает, что его вызывали в гэбэшку и требовали разъяснений по поводу планируемого перформанса. Типа: «Кто, где, когда будет жечь „Юнион Джек“?» Понятное дело, он отмазался: мол, впервые слышу, но суть-то проблемы в том, что спецслужбам уже все известно! А значит, нас будут заранее поджидать «на том же месте, в тот же час». А главное — откуда они узнали? Неужто в «Песочнице» кто-то стучит?

Это было неприятное открытие. Но кто нас сдал? И вообще, что делать-то? Так просто свернуть мероприятие — как-то уж совсем кисло. Я сообщил предупрежденному Куней народу, что акция по сжиганию флага все равно состоится в означенные сроки, но не на Ратушной площади, а по соседству — в кафе «Пегас», где тогда собирались местные богемщики и залетные неформалы. В день икс в «Пегасе», как обычно, тусовалось около дюжины наших. Я присел за столик, достал из кармана трамвайный талон с нарисованным на нем «Юнион Джеком» и, подпалив папиросу, поднес спичку к символу британского империализма. Флажок вспыхнул, и в считаные секунды от него осталась лишь кучка пепла в пепельнице на столе. Правда, перформанс прошел без песни, но зато с джойнтом как символом истинной свободы мысли.

Конечно, интересно было бы узнать, откуда менты получили информацию о демонстрации. Возможно, кто-то из «Песочницы» просто сболтнул по неосторожности не тем знакомым. Однако призрак протестной демонстрации уже реял над Прибалтикой…

14 мая 1972 года в одном из городских парков Каунаса в знак протеста против оккупации Литвы советским режимом совершил самосожжение молодой диссидент по имени Ромас Каланта. После этого люди вышли на улицы, стали наезжать на ментов и уничтожать советскую символику, взвились национальные триколоры, зазвучали гимны времен независимости. Власти ввели в город усиленные наряды милиции и десантников, которые бросились хватать и мочить национал-революционеров. Практически за день основные очаги общественного сопротивления были подавлены. Потом начались репрессии. Милиция и спецслужбы организовали поголовную фильтрацию всех альтернативных тусовок в республике.

«Хроника текущих событий» (1972, выпуск 26) писала: «14 мая на одной из площадей Каунаса под лозунгом „Свободу Литве“ совершил самосожжение выпускник средней школы, сын преподавателя одного из вузов Ромас Каланта (1953 года рождения). Трое его товарищей окружили горящего и не давали никому к нему подойти. Они были арестованы, и им было предъявлено обвинение в „умышленном убийстве при отягчающих обстоятельствах“ (в УК РСФСР это статья 102). Имена их „Хронике“ пока не известны. Р. Каланта скончался в больнице через несколько часов. Похороны были назначены на 18 мая. За несколько часов до назначенного времени тело было тайком вывезено из морга и похоронено. Люди, пришедшие на похороны, пошли на место самосожжения. Собралась очень большая толпа. Милиция стала разгонять ее. Собравшиеся оказали сопротивление. По слухам, погиб один милиционер. После этого были вызваны десантные войска, которые разогнали собравшихся. „Беспорядки“ продолжались и 19 мая. Многие были задержаны. Некоторые получили по 10–15 суток за „мелкое хулиганство“. Против нескольких человек возбуждено уголовное дело.

28 мая во время ярмарки на базарной площади г. Варена Стонис (1949 года рождения; сантехник) и три его товарища вывесили национальный флаг. Товарищи Стониса были сразу же схвачены милицией, ему удалось уйти. На следующий день на той же площади он совершил самосожжение. Умер он 10 июня в военном госпитале. Похороны проходили под надзором милиции и КГБ. Во время похорон все дороги в Варену были заблокированы. 3 июня на одной из улиц Каунаса (площадь, на которой совершил самосожжение Каланта, охраняется) сжег себя по тем же мотивам Андрюшкявичус (1912 года рождения; рабочий). Умер он на следующий день в военном госпитале. Похоронен был милицией тайно, в неизвестном месте. 10 июня на улице Капсукас пытался совершить самосожжение Заличкаускас (1910 года рождения; рабочий), но был схвачен. Сейчас он находится в военном госпитале».

По всей Литве шли посадки по дурдомам, люди сваливали в другие города, в том числе в Таллин, где обитала целая группа литовских беженцев. Другая часть беженцев прибыла из Москвы и Питера: пипл тоже спасался от дурдомов, которые им грозили по случаю визита в СССР американского президента Ричарда Никсона. Известно, что в США хиппи выступали против Никсона как разжигателя вьетнамской войны. Советские власти собственным хиппи тоже не доверяли: кто знает, что могут выкинуть эти больные на голову?

В обеих столицах, которые заокеанский гость должен был посетить, фасады зданий на центральных улицах красили до второго этажа (выше якобы из окна автомобиля не видно), а ненадежный народ пытались рассадить по дурдомам. Люди валили в Таллин отсиживаться. По весне в городе высадился целый десант. Среди новых гостей здесь появились такие персонажи, как Диверсант, Джонни, Сережа Зимин, Юра Федоров, Клёпа, Сережа Дурак, Сержант, Монро, Сеня Скорпион, Вася Лонг, Саша Ермаков… К сожалению, всех не упомнить — столько воды утекло!

Зачастили и уже знакомые нам питерцы: Лео, Женя Кричман, Жгиров, Кирилл Воскресенский, Гена Зайцев[13], Меланья… Нарисовалась даже хипповая троица из Тбилиси: Гурам, Шота и Наина. Гурам утверждал, что они единственные хиппи во всей Грузии. Хотя грузины, по его словам, вовсе не считали себя частью СССР (даже якобы в аэропорту объявляли: «Внимание, объявляется посадка на рейс в Советский Союз, по маршруту Тбилиси — Москва), к проявлениям западного либерализма в виде потертых джинсов и длинного хайра у мужчин они относились крайне не толерантно. Вот троица и перебралась в Эстонию — поближе к реальному Западу.

В те времена под Таллином находился известный по всему Союзу рыболовецкий колхоз им. С. М. Кирова. Тут были очень крутые зарплаты, а для колхозников устраивались шумные и дорогостоящие мероприятия. По «Песочнице» прошел слух, что в этом колхозе будет рок-концерт с бесплатным пивом по случаю летних Дней молодежи. Но когда наша десантная рота высадилась на кировском побережье, никаких предполагаемых позиций мы не обнаружили: ни рок-концерта, ни пива. Пипл угрюмо переминался с ноги на ногу в ожидании обратного автобуса. Папирос тоже не было. А курить хотелось! Неподалеку от остановки, на пригорочке, разложила скатерть с напитками и закусками компания местных рыбарей. Я решил стрельнуть у них сигаретку. Не успел я еще подойти, как мне уже машет человек из их команды:

— Эй, ты кто? Давай сюда!

— Я… литовец! Хочу курить.

— А выпить не хочешь?

После первой стопки сразу же пошла прана по сосудам.

— Ты что тут делаешь?

Я сообщил, что скрываюсь от советской власти за участие в народном восстании:

— Каунас, революшн, баррикадас!

— А твоя компания там, на остановке, — тоже литовцы?

— Да, литовцы! Мы должны были встретить здесь наших эстонских друзей, но как-то потерялись…

— Ну так зови своих приятелей сюда!

Через пять минут вся наша тусовка, которую я оперативно предупредил про «литовскую революцию», сидела вокруг импровизированного стола. А водки — залейся. Сразу видно: колхоз-миллионер. Эдика от такой наглости даже немного заколбасило:

— Вова, карэн уркас вырубонас! — обращается он ко мне (Карэн — это наш знакомый урка), намекая, что пора бы и честь знать, а то ведь местные могут и не понять юмора.

— Герай, баррикадас но пасаран!

Ну как отсюда уедешь, когда только-только появились белокурые девахи-рыбачки — налетели щебечущей стайкой на наш издержавшийся гаубичный взвод. Я решил остаться вместе с герлами. Как оказалось, правильный был выбор. Они отвели меня на местную дискотеку, представив своей клике литовским революционером из Каунаса, только что с баррикад. Народ проявил недюжинную солидарность, тосты только и опрокидывались под «No pasaran!». Я чувствовал себя прямо-таки Оводом. В довершение ко всему одна из русалок затащила меня к себе на чердак, на сеновал. Правда, с утра имела место быть немного стремная сцена. Подруга повела меня вниз, в дом — познакомить с семьей, накормить завтраком. Ее папа, голый по пояс усатый амбал, посмотрел на меня с интересом:

— Ледукас? Литовец?

Я энергично закивал:

— Ледукас, ледукас!

И тут он что-то меня спросил по-литовски. Мне это стало ясно по интонации, но я ничего не понял. Да и вообще, кроме «герай», по-литовски ничего не знал.

— Герай!

Я ему кивнул с выражением «знаем, знаем» и тут же постарался что-то втереть по-эстонски, с якобы литовским акцентом. Главное — сбить папу с толку, а то, не дай бог, откроется история — сильный выйдет конфуз…

— Ну и что теперь будешь делать?

— Хочу пойти посмотреть город. Никогда здесь не был!

Дочка вызвалась меня сопровождать. Мы в самом деле поехали из Кирова в Таллин, и рыбачка водила меня по Старому городу, по всяким таким забойным для туристов местам, а я все думал, как бы случайно не напороться на знакомых. Бог миловал — все сошло. Но ее знакомые, как ни странно, повстречались.

— Это кто с тобой?

— Да так, один ледукас. Из Каунаса…

Вечером, когда уже темнело, я ее посадил на автобус до Кирова. Моего литовского адреса она не спросила. Эстонские девушки очень воспитанные.

Одним из самых крутых сейшнов на раннем этапе развития советской хип- и рок-культуры был двухдневный фестиваль в Тарту летом 1972 года. Народу навалило очень прилично, причем не только из Прибалтики. В первый день зажигали на тартуском стадионе. Народ бросился танцевать. Менты стали пресекать такое спонтанное поведение. Астральный начальник не давал им покоя… Получилась странная ситуация: на сцене выламываются рокеры, динамики убивают, а на земле сидит по-концлагерному, на корточках, народ. Всякая попытка встать на ноги жестко подавляется: типа, сиди и не рыпайся! Народ начал напрягаться. Все больше и больше непокорных поднимаются, назло псам режима, с колен…

Церберы в панике. Они не знают, что делать. И тут, словно сговорившись, милиционеры все вместе, человек семь-восемь, бросаются к Солдату и берут его в коробочку. Парень слишком близко подошел к сцене, оторвавшись от основной массы танцующих, вот его и взяли на мушку. Толпа страшно возмутилась, засвистела. А когда менты вели Солдата сквозь строй, народ просто бросился на них и отбил узника. Менты разошлись. А через минуту Солдат вновь нарисовался перед толпой, снова слишком близко подошел к сцене и опять был схвачен сгруппировавшимися ментами. И вновь отбит толпой. После чего он появился и в третий раз, изгаляясь в еще более развязной манере. Но менты его уже не тронули: уступили поляну. И тут весь народ затанцевал с удвоенной энергией!..

Спать отправились к одному местному челу-студенту, любезно предложившему свою комнату нашей интернациональной бригаде. Разлеглись буквально вплотную друг к другу, человек двадцать. А окна — не открыть! Ирка Лягуха воспротивилась: «Ой, тут холодом аж зарезает, заиндевеем!..» Я промучился часа два, а потом пошел спать в прихожую. Там вовсю трахались две парочки: Бирути с приятелем пялили каких-то местных девок. Так что мне пришлось переместиться аж на самую лестницу. Минут через десять ко мне присоединилась еще пара человек, также не выдержавших пытки герметической комнаты. Ну что ж, спали мало — зато поржали…

На следующий день сейшн должен был проходить в местечке Эльва под Тарту. Это была совсем дикая местность; открытая эстрада скрывалась под вековыми деревьями, обступавшими естественный амфитеатр с трех сторон. Здесь можно было практически открыто бухать и даже мазаться! Активисты моментально надербанили маков, кто-то достал батлы. На сцене царил жесткий хард-рок. Кто лежал, кто ползал, кто стоя изображал, как он себя чувствует… Вдруг пространство резко прорезал звук спецсигнала. Я обернулся. Буквально в двух шагах от меня резко тормознул серый милицейский микроавтобус, из него выскочил мент и открыл дверь. Но оттуда никто не вышел. Я обернулся и увидел, как буквально мимо меня проносят за руки и за ноги упитого абсолютно в хлам человека с длиннющим хайром, волочащимся буквально по грязи. Да и сам человек был полностью в грязи, как будто нарочно извалялся. Такой вот Вудсток… «Да, — подумалось мне, — сильно парень схакует, но жалко, когда тебя вот так прямо уносят со всеобщего праздника!» Это был, как потом выяснилось, Рейн Мичурин[14] — наша первая с ним встреча (он ее, к сожалению, не помнит). Рейна загрузили в микроавтобус и увезли. А меня кто-то аккуратно взял за руку:

— Привет, пойдем погуляем!.. — Это была одна из девчонок, трахавшихся минувшей ночью в прихожей.

— Это ты? Я тебя узнал! Давай погуляем!

Мы пошли с герлой в лесок… Как-то странно было вот просто так, ни за что, получить приглашение на фак во время крутого рок-сейшна, под квакающие поливы соло-гитары и уханье большого барабана. Еще большее недоумение я испытал после того, как, возвращаясь с этой герлой лесной тропинкой к сцене, встретил своего приятеля, с которым она тут же заговорила, приглашая погулять, а мне сказала: «Пока, увидимся!» Да, прямо какой-то сон в летнюю ночь…

Вернее, это был еще день. Вместе с настоящей ночью пришел настоящий сон наяву, мечта поэта. Небольшой командой человек в шесть мы отправились после завершения сейшна искать ночлег где-нибудь в округе. Это был спонтанный психоделический жест, свойственный хиппи: шаманистическим чутьем выйти на затребованные цели. Все были уверены, что жилье будет, и тупо ломили вперед. И действительно, когда уже стемнело, мы уперлись в какой-то небольшой особнячок, окруженный густым садом. Поглядели в окна — внутри пусто. Ну и заселились.

В трех комнатах мы разбились на три пары. Со мной была уже не та шальная эстонская гитана с рок-фестиваля, а некая питерская девочка, которую я тоже видел впервые. Наша компания прожила в этом особняке два дня и три ночи — пока не кончились найденные на кухне продукты. Девяносто процентов всего времени мы провели в постелях, при этом пребывая вне времени: некий коллективный галлюциноз на эротической почве. Я даже потом написал стихи под молодого Пушкина:

Как чудно было мне с тобой!

Готов я вспоминать хоть вечность

Те ночи, полные тобой,

Тех дней счастливых бесконечность…

Более того — послал их в «Литературную газету». И еще более того — получил ответ от главного редактора, который прислал мне длиннейший список книг, с содержанием которых следовало бы ознакомиться молодому поэту, прежде чем предлагать свои произведения на суд общественности. Совет мэтра подразумевал: «Скромнее нужно быть, молодой человек!» Да, такие царили времена…

Другим крупным мероприятием в лето 1972-го стал сейшн в Выру — районном центре на юго-востоке Эстонии. Собственно, какого-либо особого сейшна в смысле рок-фестиваля здесь не было. Но слух о том, что фестиваль состоится, в считаные дни разнесся по всей стране великой — от Прибалтики до Урала, от Белого моря до Черного. И народ повалил-поехал…

Весь месяц накануне выруского сейшна я провел в Питере — «поступал» в тамошний университет на экономический факультет. На самом деле поступал я весьма формально: серьезного желания учиться тогда не было, но и просто так где-то пахать не хотелось. Одним словом, я пришел на первый вступительный экзамен в рваных «левисах», красной нейлоновой куртке на голое тело, с хайром до плеч и в теннисках на босу ногу. Другие абитуриенты, в основном из глухих провинций, смотрели на меня ошарашенно, видимо, не вполне понимая, что я один из них (или нет?). Экзаменаторы тоже повели бровями. История, вопрос про крепостное право. Я, конечно, материал знал, хоть специально и не готовился: история — один из моих коньков. Разумеется, по билету все ответил. Вернее, только начал отвечать, а экзаменатор мне и говорит:

— Я вижу, вы эту тему знаете. Но что вы сказали бы по другим вопросам?

И начинает меня гонять по датам и именам. Оно и понятно: такого абитуриента нужно отсеять на первом же экзамене, чтобы не маячил тут. Выхожу из аудитории. Абитуриенты у дверей спрашивают:

— Ну что?

— Конечно, «неуд»…

Еще бы, с таким видом — кто ж поставит «уд»?..

Возвращаюсь в Таллин как раз к вырускому фестивалю. Во всех вагонах уже сидят пиплы, ведь сейшн уже завтра! Когда я вышел на перрон, то наших на там было человек двадцать, а то и поболее, при этом ни одного знакомого — новые лица, новые люди… Интересно, сколько же вообще народу подъехало? Но далеко ни мне, ни новым людям уйти не удалось. Прямо у выхода с платформы нас принял усиленный наряд милиции. Всех собрали в колонну и повели в привокзальный участок. Кто такие? Откуда? Зачем приехали?.. Как оказалось, слухи о фестивале, а главное, количество желающих на него попасть, настолько напугали власти, что они не просто (как я себе представляю) отменили музыкальное мероприятие, но еще и постарались всячески усложнить попадание в Выру хипповой публики. Начиналось винтилово уже в Таллине: на железнодорожном и автобусном вокзалах, в парках и скверах, просто на улице. Брали всех волосатых и джинсатых, просто нестандартно выглядящую молодежь.

Еще жестче винтили в Выру: грузили в ментовские уазики или другие транспортные средства и просто тупо вывозили за город, километров за двадцать. Чтоб не возвращались. Но люди возвращались, плюс подъезжали и подъезжали новые системщики (так называл себя хипповый пипл) со всех направлений: из Прибалтики, Белоруссии и Украины, Питера и Москвы, с Кавказа, Поволжья, Урала и даже из Сибири! Огромные толпы хиппи бродили по небольшому провинциальному городку, вырезали все маки, в том числе на клумбе перед местным отделением милиции. Кто не торчал — тот бухал. Употребляли все подряд, на что денег хватало. Ночевали по сеновалам, а с утра снова вылезали в город. Одних и тех же людей менты забирали по нескольку раз. Они и сами уже одурели и внутренне даже как-то сдались: закидали их шапками. Всех не перевешаете!

Я, правда, до самого Выру так и не добрался. Когда стало понятно, что музыки там не будет, мотивация прорываться в запретный город любыми способами отпала сама собой. Ну а потусоваться — весь пипл завтра-послезавтра все равно будет в Таллине! Так оно и получилось. Теперь уже Таллин запрудили толпы хиппи. А менты все винтят и винтят, повторяют выруский опыт. А чего винтят-то? Сами себе работу придумывают. Идиоты!

Сидим в Гайд-парке[15] на камне, курим косяк. Вдруг прямо из-за кустов на нас выруливает уазик, из него резко выскакивают менты с оперативниками, образуя полукольцо. Мы врассыпную, кто куда. Я тоже припустил — на самом приходе. Долго бежать не в кайф, заскакиваю в кусты. Сижу как заяц, прислушиваюсь. Вроде как вокруг опера снуют, переговариваются: «Этого не видел?» — «Не-а, не видел…» Ну я сижу. Долго сижу, а они всё вокруг рыщут. «Да сколько можно?» — думаю. Начинаю понемногу выглядывать — осмотреться, что вокруг. И тут до меня доходит, что это просто голоса прохожих до меня доносятся с прилегающей улицы, а оперов-то давно и след простыл! Одним словом, хорошая трава попалась.

Между тем подходил призывной возраст, военкомат бомбардировал повестками. Нужно было что-то решать. В хипповых кругах элементарным выходом из ситуации считался дурдом: отлежка со статьей. Однако такой способ требовал специфического ноу-хау. Ведь просто за красивые глаза доктор статью не даст! Самый распространенный жест — закос под суицид. Таким сразу ставили «четверку» (диагноз шизофрения, гарантирующий неприкосновенность на всю оставшуюся жизнь). Однако закос должен быть реалистичным. Коронный номер — порезать вены, но так, чтобы на самом деле все было чики-пики, с реальными травмами и сопутствующей опасностью по-настоящему сыграть в ящик. Другой вариант — отравление: объесться каликами до тотального коллапса. Разумеется, все эти жесткие методы представлялись довольно стремными. А вдруг не откачают?

Под отравление пытался закосить Сэм. Буквально накануне отправки в военкомат, на собственных как бы проводах, он закинулся двумя пачками димедрола — 20 таблеток в совокупности. Его сразу жутко вставило, глаза повылезали на лоб с выражением крайнего изумления и стрема одновременно. Через двадцать минут приехала скорая. У Сэма к этому времени уже вываливался язык. Его, дико озирающегося по сторонам, вынесли на одеяле прямо в карету с красным крестом тамплиеров. Два дня откачивали в клинике, потом отправили в дурдом. Человек, конечно, выжил — но ценой какого стресса!..

Меня спасло знакомство мамы с главврачом таллинской психиатрички, который согласился поместить меня в санаторное отделение. Осенью 1972-го я надел бордовую фланелевую пижаму. Наша таллинская психушка на Палдискимаантеэ — это, конечно, не Белые столбы или Кащенко, тут все было достаточно гуманно. Даже самостоятельно гулять выпускали, а в сущности, весь уик-энд можно было вообще не появляться. Негласно, но терпели… Очень быстро я смекнул, что в нашем отделении контингент делится на две специфические категории пациентов: реальных психов и отмазчиков, прежде всего — от армии или зоны. Мой сосед по палате по фамилии Саар косил от «химии»[16]. Прикинулся дуриком, ждал, что закроют дело за грабеж: нервы — это святое! Зато другой сосед был вполне адекватен учреждению. У него был приход, что он не может-де ходить по земле: «Иду, а ощущение такое, что как будто по воде, — боюсь утонуть…» Кто-то из дуриков отказывался от пищи: «Она не переваривается, могу лопнуть». Кто-то не хотел мыться: «Защитная атмосфера смывается — фатально заболею!» Кстати, бывший главврач психиатрички тоже являлся членом нашего корабля дураков. Он тупо бычил на окружавших его дуриков и в невероятном количестве поглощал какао с бутербродами.

Отлеживали здесь и просто странные люди. Краснодеревщик Алик, умнейший парень с внешностью библейского пророка, попал сюда за то, что пописал в кафе «Пегас» со второго этажа на первый, прямо на столы честно́й компании. Был он в тот момент, разумеется, смертельно пьян, однако… При мне здесь же отдыхал Ибрагим. Еще тут «лечился» антимилитарист Хельдур, который познакомил нас с Джо — бывшим солистом группы Kooma, тоже периодически попадавшим в этот пансионат подлечить нервишки. Мы образовали весьма специфический коллектив и репетировали по выходным в клубе завода «Силикат», где у Хельдура были связи с администрацией. На репетиции приходили прямо в пижамах — такой драйв. Это был, пожалуй, лучший состав, в котором я когда-либо играл. Наш хит назывался «Баллада о Джими»:

Suures linnas elas laps,

Tema nimi Jimi oli.

Lastega ta mängis koos

Igal õhtul oma hoovis…

В свободном переводе с эстонского текст примерно такой:

В большом городе жил ребенок по имени Джими,

Он играл во дворе с другими детьми,

Но однажды выпрыгнул в окно,

Однако с нами остались его песни…

Помимо самодеятельных талантов в нашем отделении можно было встретить и настоящих профессионалов. Семен Каплан работал первой скрипкой в Таллинском симфоническом оркестре.

— Ну что, — говорил он мне, — каждый день пилить струну — никакого удовольствия! Слава богу, мой врач — интеллигентный человек. Дает мне бюллетени «по нервам». Тут, в больнице, хорошее питание — экономишь на еде. Плюс зарплата идет. Выходные проводишь дома. Чего еще нужно?

В принципе, в город из нашего отделения можно было сваливать не только по выходным, когда в корпусе оставались одни санитары, но и по рабочим дням, сразу после обеда. Единственное условие — приходить ночевать в больницу, иначе могли лишить прогулок, а в случае протестов — отправить в закрытый блок. Как-то в один из таких дней в середине недели я сильно загулял и в пьяном кураже пригласил Таню Блэк перенайтать «к себе в дурдом». Она на такое романтическое предложение тут же согласилась.

Глубоко за полночь я, взобравшись на забор, постучал в окошко нашей палаты. За стеклом появилась заспанная физиономия Семена. Рама приоткрылась. Я, уже вполне кондиционный, с шумом ввалился в палату, наступив в темноте как раз на того самого, который «ходил по воде». Водоход вскрикнул и, дернувшись, сбросил меня на пол. Падая, я сшиб с тумбочки его склянки с лекарствами и какие-то чашки, разбудив Химика. Тот — видимо, наученный опытом тюремных шухеров, — тут же вскочил с кровати и моментально врубил свет. В меня впялились три пары глаз с безумным выражением, как у поднятых из спячки шатунов:

— Ты чего так поздно? Все спят!

— Да я не один, я с бабой…

Не успел народ как следует оценить мою шутку, как на подоконнике появляется абсолютно бухая Блэк и делает двумя пальцами победный жест «виктори»:

— Хелло, мэны!

Немая сцена…

Через три месяца отлежки я получил нужную квалификацию и военный билет с бессрочной статьей, освобождавшей меня практически пожизненно от каких бы то ни было домогательств военкомата. Теперь можно было гулять смело. А вот Ибрагим, кстати говоря, с дуркой явно переборщил.

Следуя опыту Семена, он тоже начал косить от работы, имитируя суицидальные депрессии и общий упадок нервных сил. Лечащий врач, принимая все за чистую монету, шлепал ему бюллетени и отправлял в санаторий.

Постепенно Миша стал как бы и в самом деле выглядеть немного странно: опух, глаза помутнели. И чем дальше, тем больше. Мне он рассказывал, что начал ощущать некие магнитные бури. Что ни буря — так у него депрессия, едва ли не с глюками. В ход пошли уже реальные инсулиновые комы и электрошоки. В конце концов через пару лет, как мне пришлось слышать, он попал в закрытую психбольницу для безнадежных на острове Сааремаа. Говорят, туда же в конце концов попала и Сосулька, но это уже совсем другая история…

В дурдоме получила разрешение загадочная и крайне мистическая история с Таинственной незнакомкой, которую я впервые увидел волей судьбы в девять лет. Родители отправили меня в пионерский лагерь, где в нашей группе оказалась одна очень впечатлившая меня девочка — настоящая Барби. В таком возрасте дети разных полов развлекаются, как правило, порознь, так что мне так и не удалось пообщаться с Таинственной незнакомкой — за исключением одного раза. Это был прощальный бал-маскарад. Мальчишки из нашего отряда решили облачиться в доспехи крестоносцев: белые простыни, черные кресты, рогатые шлемы с прорезями… И был один танец, когда мальчики и девочки шли навстречу друг другу, танцуя каждый сет с новым партнером. В какой-то момент моя очередь дошла до Незнакомки.

Мы взялись за руки, а ладони у меня при этом были вымазаны красной тушью — как бы кровью врагов (рыцарь все-таки). Незнакомка как-то иронично посмотрела, но от танца не отказалась. В самый последний день мне удалось узнать ее имя. До Таллина ехали все вместе, а дальше родители нас разобрали по домам и больше я этой девочки не видел. Но иногда она являлась мне во снах, напоминая о своем существовании. И я просыпался, одержимый твердым желанием найти ее. Но как? По имени и фамилии через адресное бюро? Теоретически это было возможно, но практически руки не доходили.

Лет через восемь я впервые рассказал эту историю другому человеку — своей знакомой Свете Трифтазинихе, с которой нас связывали доверительные отношения. Свою кличку она получила в память об эпизоде, когда перебрала трифтазина (нейролептик фенотиазинового ряда, активный антипсихотик), от которого пробовали тащиться некоторые любители каликов. Эта высокая статная блондинка, голубоглазая бестия, по типу принадлежала к людям, которым нравится слушать романтические истории. Ее они как-то растормаживали. Услышав мой рассказ, она очень впечатлилась и посоветовала мне во что бы то ни стало найти давнюю любовь. И вот, ночуя уже в дурдоме, я вновь увидел сюжет с Незнакомкой и, проснувшись, понял, что прямо с утра должен пойти ее искать.

Для начала — в адресное бюро. И в самом деле, я встал и пошел туда, попросив адрес по заявленным имени, фамилии и предположительному году рождения. Мне выдали пару адресов. Я по ним сходил, но двери нигде не открыли. Вернулся назад в дурдом. Странное чувство: зачем ходил? Тут слышу, как за окном кто-то мое имя кричит. Выглядываю — а там Сипсик (Евгения Пруэль-Николаева) и еще несколько девочек. Приходили проведать подругу, а по пути решили и ко мне зайти. И подруга эта тоже здесь — одна из наших хипповых девочек. Ее теперь потихоньку начали выпускать на прогулки, а то держали в закрытом отделении: попытка суицида. Она мне тоже кричит: заходи, мол, в гости!

— Непременно. А кого спросить?

И в ответ я слышу то самое имя, которым звалась Таинственная незнакомка, и понимаю, что это она и есть! И еще понимаю, что видел ее не только в хипповой тусовке, но и раньше, на танцах в «Лыуна». Как же я ее не узнал-то? И тут — что за мистификация? Ведь я видел накануне сон, ходил искать — и на́ тебе!

А тут Света опять:

— Ну что, нашел свою красавицу?

— Да, — говорю, — не поверишь, но нашел!

— И где нашел?

— В дурдоме!

— Ого! И что, теперь ты к ней побежишь?

— Не думаю. У нее уже возраст не тот. Вот если бы была точно как та девочка! Ну или немного постарше…

Однако история с Незнакомкой получила продолжение. Через несколько лет выяснилось, что мама этой герлы была когда-то (до моего рождения) женой моего папы… Вот такая кармическая связь. Не сестра ли? Есть тут что-то эсхиловское…

В 1973 году я поступил на филфак в таллинский педагогический институт, а вскоре после этого познакомился с Юлькой. Мы шли с Энди по Суур-Карья к «Арарату» за вином. Прямо перед магазином чуть не столкнулись с двумя девицами. Одна — в оранжевом вельветовом плаще с капюшоном, другая — в длинном черном пальто с мехом.

— Девушки, вы не в «Арарат» случайно?

— Нет, случайно не в «Арарат».

— Может быть, составите компанию двум одиноким идальго? — включил Энди свой талант ловеласа.

Девицы переглянулись. Та, что в оранжевом, что-то горячо зашептала подруге на ухо… Вино покупали уже вчетвером, после чего отправились на флэт к нашему знакомому, на угол Суворова и Мичурина, где уже третьи сутки подряд шла вялотекущая гульба. «Оранжевую» звали Юлия, ту, что в черном пальто, — Ирина. Юлька и в самом деле была рыжей. Ее слегка раскосые зеленые глаза чем-то напоминали кошачьи.

Я стал приобщать ее к хипповой субкультуре, прежде всего через рок-н-ролл. В первый раз мы вместе пошли в ТПИ (политех) на Keldriline Heli, которые теперь назывались Väntorel («Шарманка»), но квакали при этом (в смысле гитарного эффекта «вау-вау») с удвоенной интенсивностью. Это была первая группа прогрессивного рока в Эстонии, если не во всем Союзе. В зале царила полная эйфория: я редко видел одновременно такое количество глубоко удовлетворенных лиц.

Юлька была вне себя от восторга, а я вспоминал концерт этой группы в эстонском лесу — первый крупный сейшн в моей жизни. Вообще надо сказать, что рок-концерты обладали для нашего поколения функцией своеобразной психотерапии. При том что собственно эстонская рок-музыка была в массе своей все же несколько тяжеловатой и немного заумной, в ней почти не было четких ирландских или зырянских ритмов. «Вянторель» — приятное исключение. По сравнению с ними Meie или Ruja — просто кислотный загруз.

Следующим этапом инициации стала для Юльки наша совместная поездка в Питер. В поезд сели уже на хорошем взводе, в пути догнались. Общий вагон, толпа, пьяная компания питерских подростков в соседнем отсеке. Юлька стала косить под эстонку, невпопад выдавая обрывки каких-то бессмысленных фраз. Но это было не важно. Нам, как и положено, периодически передавали батлы с разнообразными напитками, от вина до водки, и так до самой Нарвы. Мы почти не спали и на перрон Варшавского вокзала вышли в совершенно остекленевшем состоянии. Голова — лучше не вспоминать. В то время местный пипл собирался на Петроградской стороне, у кафе «Рим», что рядом с памятником изобретателю радио Попову. Туда и отправились. Точнее, не прямо в «Рим», а на хипповый флэт неподалеку, на Большом проспекте. Дверь никто не открывал. Полезли в окно — слава богу, первый этаж. Толкнули раму — окно распахнулось. А внутри — полна горница людей! Лежат прямо на полу, вповалку, человек пять-шесть. Рубятся с перекумару, надо полагать…

Флэт на Большом был своеобразной коммуной, куда шастали вмазаться или пофакаться все кому не лень. Официально здесь была прописана какая-то девочка, которой никто никогда не видел. Во всяком случае, я-то точно. Тут было три комнаты, из которых одна представляла собой более-менее нормальное пространство, даже с какой-то мебелью, а две другие, несмотря на относительно большой метраж, были высотой метра полтора, так что ходить по ним приходилось сильно пригнувшись или на четвереньках. Два таких пенала, совсем без мебели. Даже странно: откуда такое чудо? Причем потолок был обычный, а вот пол — приподнят где-то на метр по сравнению с остальной частью квартиры, и в соседние комнаты вела небольшая лесенка в три ступени. Ну ничего, спать или просто рубиться тут можно было вполне. Не удивительно, что сюда периодически наведывались местные менты: то участковый в поисках «хозяйки», то целый наряд мог нагрянуть в поисках наркоманов.

Вот и сейчас, только-только я разбудил публику, только-только пыхнули терапевтический косяк, как вдруг — стук в дверь. Одна из девочек, как бы подружка хозяйки, пошла глянуть в глазок. «Менты!» — раздается из коридора ее истошный вопль. А тут ребята уже шприцы разложили… Все моментально повскакивали с мест и бросились к окну: как-никак первый этаж. Опытные менты могли бы уже караулить народ на улице, но эти, видимо, попались молодые и зеленые. Народ моментально, прихватив манатки, повыпрыгивал из окна; мы с Юлькой — одни из самых первых. Ну и естественно, все отправились в «Рим». Так начались наши «римские» каникулы.

В «Риме» или около него, на лавочке у памятника, собирались подчас до двух десятков человек — хиппарей и сочувствующих, то есть людей с хайром, в джинсне и фенечках, а также прилично одетых, но со шприцами и травой на кармане. Это были еще досайгоновские времена (то есть до освоения «Сайгона» на углу Литейного и Рубинштейна). Тут же пыхали, тут же мазались в кустах или в сортире. Одним из самых активных «римлян» был Игорь Жгиров — сын генерала. Всех очень прикалывало его происхождение. А Игорь, чтобы искупить карму советского номенклатурного сынка, зажигал не по-детски и периодически сообщал народу о разных сейшнах, тусовках, вариантах. В те времена узнать о знаковых для нашего круга событиях можно было только через знакомых: где какая группа играет, кто откуда приехал, где флэт свободный есть, где — дача.

Сходили на питерский сейшн в Академию художеств. Выступала культовая группа «Санкт-Петербург»[17]. Но вход только для студентов, по студенческим билетам, — странная идея, никак не вяжущаяся с либертарными идеалами рок-культуры. Впрочем, мероприятие и не анонсировалось как рок-концерт, но все, кто знал через своих, пришли. Пробирались через какие-то задние двери, окна, щели…

И вот идет наша компания, человек десять, по длиннющему коридору, на звуки музыки. Вдруг неожиданно перед нами, вынырнув откуда-то из-за угла, появляется шеренга оперов с красными повязками ДНД:

— Стоп! Кто такие? Куда?

— На концерт, — робко лепечет кто-то из наших.

— Концерт только для своих. У вас документы есть?

— Нет…

— Тогда, — командует старший, — кругом!

Мы начинаем послушно разворачиваться. Спорить мазы нет, тем более — сопротивляться.

— А теперь — бегом марш!

Опера́ начинают гнать хипповое стадо назад, к выходу. Топот в коридоре стоит неимоверный, словно скачет стадо мустангов. Опера координируют скачку: как-никак в эдаком лабиринте и заблудиться можно:

— Вперед, налево, вперед, направо!..

Звуки музыки удаляются и глохнут в нашем топоте. Коридоры темные… После очередного поворота я вижу некий шкаф. Инстинктивно хватая Юльку за руку, заскакиваю за этот шифоньер, прижимаясь к стене. Пипл мчится дальше. Из-за угла выскакивают комсомольцы и тоже проносятся мимо. Мы спасены! Резко заворачиваем за угол и бежим назад, на звуки музыки… Где-то через полчаса в зале появляются еще несколько наших — пролезли-таки. Но вообще, откровенно говоря, мне как-то не по себе. Какое все-таки свинство — все эти опера, повязки, документы, скачки вприпрыжку…

А ведь могли и по голове настучать. И тут я понимаю, что весь этот пипл вокруг — и студенты, и опера, и даже наши хиппы — дети жертв сталинского режима, не обязательно жертв фактических. Ведь и сами палачи тут тоже жертвы: ментальные, психические, кармические… Вспоминаю рассказ одной старой эстонки, как таллинцы были шокированы поведением только что прибывших и расквартированных в Прибалтике советских красноармейцев и моряков. Причем не поведением в отношении местного населения (хотя тут тоже все понятно), но внутренними разборками. Пехота и флот устраивали по непонятным для эстонцев причинам между собой массовые побоища с применением тяжелых ударных предметов. Бились в кровь, чуть ли не насмерть. Откуда такая нечеловеческая ненависть? Ясно, что не от хорошей жизни…

По понятным причинам хипповать в России было тоже непросто. Менты перманентно вязали и за волосы (стригли), и за джинсы (резали), и за фенечки (срывали), и вообще за всякую ерунду. Помню, как-то раз в том же Питере увидел на улице стенд с газетой типа «Правды», висящей на стене дома в раме под стеклом (была такая практика, чтобы «всем хватило»). И статья: «Гиббоны». Наши знали про эту публикацию и специально сводили меня почитать. Статья — о хиппи, которые, понятное дело, и есть эти «гиббоны». Причем утверждалось, что они сами себя так называют! Из-за неопрятного вида, всклокоченных волос, жуткого скотского запаха и чуть ли не готовности открыто испражняться в общественных местах. Брр! Итак, стоим мы, читаем, комментируем, потешаемся. Ну и простой народ вокруг тоже комментирует:

— Вон, ты глянь-ка, вот они, гиббоны-то. Сами пожаловали. Смотри, какая у этого щетина. А этот — то ли парень, то ли девка. И в самом деле гиббоны!

Причем комментируют не весело, не шутейно, а даже очень так агрессивно. Будто мы им где-то дорогу перешли. Так работала пропаганда: на пустом месте озлобляла и задирала народ — между прочим, народ-победитель, как именовалось советское население в рамках официальной риторики. Не скажу, что у нас в Эстонии — и вообще в Прибалтике — все было «тишь да гладь». Но такого скотского безобразия, как у восточного соседа, все-таки не наблюдалось. И разница тут понятна: большинство прибалтов еще помнили досоветские времена или, по меньшей мере, росли в семьях, где не было психологического пресмыкательства перед авторитарным совдепом. В каком-то смысле в самом деле тут большинство людей были антисоветчиками.

А вот в России — ну и конечно, других «старорежимных» республиках, где досоветские времена уже воспринимались как нечто легендарное, — доминировало агрессивно-послушное большинство, свято верившее в безальтернативность коммунистической идеи, как она подавалась партийными демагогами. И мы, апологеты всяческих реальных свобод, были для этого большинства просто «гиббонами». Справедливости ради надо сказать, что хиппи как авангард либертарной молодежи платили совковому обывателю той же монетой, считая его полным быдлом. Но именно тупого обывателя, а не российский или советский (в смысле населения СССР) народ в целом как таковой.

Осенью я познакомился с одним человеком из Москвы, выделявшимся большими познаниями в области истории и идеологии хиппизма. От него я впервые услышал имена Герберта Маркузе, Эбби Хоффмана, Джерри Рубина; он первым членораздельно смог объяснить мне идейные установки глобального альтернативного движения, зародившегося на крайнем западе Америки, у Тихоокеанского побережья, в солнечном городе святого Франциска:

If you're going to San Francisco

Be sure to wear some flowers in your hair.

If you're going to San Francisco

You're gonna meet some gentle people there.

Эмансипативная постмодернистская философия хиппизма во многих аспектах восходит к левым традициям франкфуртской философской школы (Теодор Адорно, Макс Хоркхаймер, Герберт Маркузе, Эрих Фромм и другие), развивавшей антиметафизический подход в духе «патафизики» Альфреда Жарри как «преодоления метафизики, которая определенно основана на бытии феномена» (Жиль Делёз). Выработанная франкфуртцами «критическая теория» была радикально направлена против позитивизма, рационализма и «просвещения» как причины отчуждения человека от его естественного контекста (чистой сексуальности). Антропологическая революция должна была начаться с сексуальной: «Make love, not war!» Мэтры объяснили молодежи, что всякая власть как система авторитетов строится в конечном счете на сексуальном подавлении индивида средствами навязанной правящими элитами патриархальной морали.

Маркузе был кумиром поколения «детей цветов», его рулевым. Разработанная им совместно с Адорно «негативная диалектика» не признавала синтеза как примиряющего третьего начала на новом витке развития, но настаивала на добавочном толчке извне. Тем самым выстраивалась метафизика революции как единственного способа преодоления противоречий индустриального общества позднего капитализма (как франкфуртцы характеризовали современную эпоху). Освобождение внутреннего (либидиального) человека от рационалистического кодирования увязывалось в либертарной среде с представлениями американского психофилософа австрийского происхождения Вильгельма Райха о всякой морали и дисциплине как результате подавления сексуальности.

Пионерами сексуальной революции стали калифорнийские хиппи, которые адаптировали эмансипативную постмодернистскую эстетику нью-йоркских интеллектуалов к собственным «коммунальным» нуждам. Параллельно с сексуальной революцией разворачивалась еще одна, и опять же в Калифорнии, — психоделическая. Тимоти Лири начал популяризировать ЛСД, который для всего пипла стал ключом к реальной постмодернистской практике: тотальному преодолению всех остатков рациональности, сублимативному вживанию в иные пейзажи и идентичности, перепрограммированию не только гендерного, но и антропоморфного кода в целом. «Франкфуртец» Вальтер Беньямин так и считал, что принятие «расширяющих сознание» психотропных веществ на химическом уровне преобразует физиологическую энергию труженика в социально направленную революционную инициативу: «Power to the people!»

Знаковым событием нарождающейся хипповой культуры стало так называемое «лето любви» 1967 года, когда в Сан-Франциско со всей Америки съехались около 100 тысяч человек. Люди жили в коммунах и палатках, в городских парках бесплатно раздавали еду и даже наркотики, плюс бесплатный секс. Это был вызов системе, настоящий коммунизм, которого панически боялись американские ультраправые! При этом советские хиппи — при всем своем эстетическом и спиритуальном резонансе с западными «детьми цветов» — имели собственную, зеркальную относительно западных прогрессистских образцов общественно-политическую идеологию.

Западные хиппи в целом солидаризировались с мировыми силами антиимпериалистического сопротивления, апофеозом которого представлялась война во Вьетнаме. Все западные левые и пацифисты, включая хиппи, поддерживали Вьетконг, обожествляли Хо Ши Мина, уважали Мао и «культурную революцию», восторгались Фиделем и кубинской революцией. Для нас, критически мысливших жителей СССР, весь этот набор ценностей однозначно отождествлялся с фигурами идеологической риторики тоталитарного советского режима — главного противника гуманистических ценностей, за которые выступали идейные хиппи. Поэтому мы больше сопереживали не Вьетконгу, а парням в расписанных пацификами американских касках, курящих пот[18] прямо в окопах под психоделическое соло Джими Хендрикса или ритм-секцию Карлоса Сантаны.

В наших глазах, в отличие от прокоммунистических западных хиппи, эталоном всеобщего мира и процветания представлялся капитализм, причем прежде всего в его американском варианте (как мы это себе представляли): всё есть, всего много, всё можно… Здесь мы вполне солидаризировались с индийскими гуру по поводу Америки как светлого будущего всего человечества. Поэтому в СССР практически не было почитателей (тем более последователей) леворадикальных формаций типа итальянских «Красных бригад» или немецкой «Фракции Красной Армии». С другой стороны, традиционная Церковь, подвергавшаяся в СССР периодическим гонениям, не воспринималась, как на Западе, интегральным элементом системы официозной пропаганды, а как раз наоборот: была символом некоторого (пусть хоть теологического!) инакомыслия. Церковная мораль, казалось, могла легитимно противостоять кодексу строителя коммунизма.

Впрочем, такая зеркальная прогрессистская идеология была свойственна не только советским хиппи, но и всей передовой молодежи восточноевропейских стран народной демократии: ГДР, Польши, Чехословакии, Венгрии, Югославии… Ведь тут везде по иронии судьбы с эксплуататорской антигуманной системой отождествляли не капитализм, а коммунизм, вернее, реальный социализм в его советском варианте, где запрещали рок-музыку и длинные волосы, а секса просто не было.

Закономерным результатом кислотного психоделизма, помноженного на стиль постмодернистской мультикультурности и практику хичхайкерского трипа, стало внедрение в хиппово-богемной среде синкретического религиозно-мистического движения нью-эйдж («новая эра»), где можно было смешивать любые культы и ритуалы, а также изобретать новые. Пробудившийся у западных психоделических мистиков интерес к Востоку способствовал знакомству западного общества с восточными практиками просветления. Ведь даже сами битлы отправились в Индию изучать медитацию!

Индийский йог Свами Сатчитананда посетил Вудсток — эпохальный рок-фестиваль в августе 1969 года, с которого началось взрывоподобное распространение хиппизма в мире (причем не только на Западе, но и с другой стороны железного занавеса), — и торжественно провозгласил начало новой космической эпохи, эры Водолея (Aquarius), которая сменяет предшествующую эпоху Рыб. «До сих пор Америка была оплотом демократии во всем мире. Теперь Америке пришло время взять на себя во всем мире духовное лидерство!» — такими словами обернутый во все белое с хайром до плеч и весь в фенечках йог закончил свой спич, после чего Джими Хендрикс сыграл на электрогитаре гимн США, постмодернистски смешав высокое с низким. А известный поэт-битник Аллен Гинзберг написал стихотворение про автомобильно-бензиновую Америку, в которую врывается слово гуру о ее новой высокой миссии среди языцев.

Приход эры Водолея был озвучен в легендарной рок-опере «Hair», в песне, которая так и называется: «Aquarius»:

When the Moon is in the Seventh House

And Jupiter aligns with Mars,

Then peace will guide the planets

And love will steer the stars.

This is the dawning of the age of Aquarius,

The age of Aquarius,

Aquarius! Aquarius!

Почему именно Водолей? В астрономии известен период так называемой прецессии — вращения Солнечной системы вокруг центра нашей галактики, которое вызывает эффект смещения земной оси или блуждания полюсов. Полный оборот системы происходит примерно за 26 тысяч лет. Этот космический цикл был известен уже шумерским жрецам. В древнеиндийской традиции он называется манвантара (то есть период Ману, небесного человека). Его делят на 12 зодиакальных домов, и таким образом наша планета, как и вся Солнечная система в целом, проходит через эти звездные секторы в процессе своего движения вокруг центра галактики. Порядок 12 эр манвантары идет в противоположном годовому движению Солнца направлении. Предыдущая космическая эпоха находилась под знаком созвездия Рыб (эра Христа, символом которого является рыба, поскольку греческое слово «ихтис» служит акронимом его имени). А до этого была эпоха Овна, еще раньше — Тельца (древнеегипетский культ Аписа) и так далее, снова до Водолея.

Созвездие Водолея связывается в шумерской мифологии с образом бессмертного старца Утнапиштима, живущего по ту сторону Мирового океана и владеющего водой жизни. Отсюда его синоним — Водолей. Пророки «новой эры» связывают ее с грядущими благодатью и изобилием, которые должны сделать всех людей счастливыми и духовно совершенными, а новые технологии эксплуатации мозга помогут привести человечество к ультимативному прозрению.

Один из моих новых знакомых, москвич, хорошо знал Алену, Солнце, вообще весь Психодром — скверик у старого здания МГУ на проспекте Маркса, место сбора первых московских хиппи и стартовую базу событий Первого июня. Он пригласил меня к себе в гости на Новый год. А буквально через несколько дней после того, как мы договорились ехать, меня прямо с лекции вызвал к себе в кабинет декан. Там меня ожидал высокий человек в безликом сером костюме и сказал, что хочет со мной побеседовать, но не здесь, а на улице. Мы вышли. Таинственный незнакомец предложил следовать за ним, и минут через пятнадцать мы были у входа в большое серое здание неоклассицистского стиля, где во время немецкой оккупации размещалось гестапо, а после нее окопалась штаб-квартира республиканского КГБ. Мы поднялись в кабинет. Это была явная вербовка.

— Вы хотели бы нам помочь? — И как аргумент всепроницательности: — Вы вроде как в Москву собираетесь? Кстати, как зовут вашего попутчика? Вот и рассказали бы нам после поездки, что там в молодежной среде происходит. Ну и здесь могли бы понаблюдать! Ведь вы из хорошей семьи…

Я, конечно, напрягся: откуда они узнали про Москву? И главное, так быстро! Неужели москвич сообщил?.. Но зачем они тогда спрашивают, с кем я еду? Что же делать? Не ехать? Предупредить знакомых? Сделать вид, что ничего не произошло? Я дипломатично отказался от сотрудничества, сославшись на врожденную рассеянность и забывчивость: тут ведь нужна память, как у разведчика!

Ситуация неожиданно разрешилась тем же вечером. Мама спросила меня:

— К тебе на днях в институт никто не заходил?

— Заходил. Был какой-то кагэбэшник, я думаю. Спрашивал, не собираюсь ли я в Москву. А ты откуда знаешь?

— Ко мне недавно заглядывал Володя, спрашивал, как у тебя дела, чем занимаешься. Я ему сказала, что ты собираешься в Москву с приятелем.

Тут я все понял. Володя, старый знакомый нашей семьи, бывший сосед, по непроверенной информации, долгое время работал резидентом в какой-то западной стране. Империи нужны были преданные люди. Их пытались привлечь прежде всего из корпоративной среды ближайшего окружения прокуратора провинции. Видимо, этот Володя и подсказал тому, в сером костюме, забросить удочку, предварительно снабдив его совершенно случайно полученной от мамы информацией…

Мы с моим московским другом спокойно приехали в заснеженную столицу, никто нас не доставал. Местная хипповая публика собиралась на Новом Арбате, в «Ивушке», где считалось хорошим тоном упиться в хлам. Рядом, в «Метелице», тусовались мажоры, которых Солнце постоянно раскалывал на дринк. Однажды вся тусовка отправилась на концерт «Скоморохов» в клуб «Энергетик», располагавшийся напротив гостиницы «Россия», на острове посреди Москвы-реки. Перед железными воротами входа на территорию клуба собралась огромная толпа. Нам всем удалось каким-то образом просочиться внутрь. Мне сказали, что трио Градского — едва ли не самая крутая московская команда. Народ в зале действительно шизовал по полной программе, предварительно набухавшись под завязку.

Но на самом деле рок-концерт вовсе не был главным официально заявленным мероприятием клуба. Таковым считалось кино, а музыканты якобы лишь разогревали зрителя перед сеансом. Они выступали на сцене клубного кинозала, перед зашторенным экраном, на котором после нескольких часов сейшна обязательно в ритуальном порядке прогонялась заявленная картина. Глядя со стороны на энергичные массы, запрудившие подходы к «Энергетику», можно было подумать, что люди рвутся на фильм. Одним словом — общество спектакля…

2. На волне психоделической революции

Прибалтика — Минск — Москва — Бурятия — Крым, 1974–1975

2.1. L

С открывшихся небес густой снег стеной валил и валил прямо на город, основательно засыпая его узкие средневековые улицы, съедая видимость и вызывая чувство инфантильной радости. Мы бодро шагали с Юлькой к Ратушной площади, где я собирался продемонстрировать ей древнее лобное место, помеченное двумя продолговатыми булыжниками в виде латинской буквы «L».

Шел январь 1974 года. Мне было восемнадцать, Юльке — шестнадцать. Мы были увлечены нашим только что начинавшимся романом, я ей гнал что-то забойное, а она смотрела мне в рот без тени сомнения в зеленых кошачьих глазах. Пересекая Ратушную площадь, мы, увлеченные поиском знака, налетели на какую-то пару и уже хотели было идти дальше, как вдруг я опознал в даме свою знакомую, которую звали Люти. А потом ее спутник неожиданно окликнул меня:

— Кест?

Приглядевшись, я опешил. Это был человек, с которым я познакомился минувшим летом в Минске, когда меня занесло в этот стремный город во время очередного спонтанного автостопа. Звали человека Саша Леннон, поскольку он действительно был очень похож на оригинал: такой же хайр, нос и круглые очки. Но тогда, в Минске, он был еще бритый, а теперь отпустил усы и бородку под Хоттабыча. Поэтому-то я и не узнал его сразу, а узнав, несказанно обрадовался.

В Минске я в тот раз протусовался где-то с неделю, и мои самые приятные впечатления о городе были связаны именно с Ленноном. Мы мощно квасили по полной программе, переводя алкогольную энергетику в интеллектуальный жар крутых политических дискуссий.

Попал в белорусскую столицу я, можно сказать, случайно, подписавшись составить компанию двум минским панночкам Вите и Тане, с которыми мы коротко сошлись во время оргий на флэту у Ибрагима. Коронным номером здесь было развлечение под названием «молот ведьм», представлявшее собой разновидность русской рулетки с гантелей вместо пули. Бралась настоящая гантель, достаточно тяжелая, и заворачивалась в полотенце. Потом в комнате выключался свет, и сильно подпитые парочки начинали перебрасываться этим инструментом наугад — кто куда попадет. «Эй, Ибрагим, держи подарочек!» — кричал из своего угла Сэм. Гантель падала на стол, разбивая очередной стакан. Было безумно интересно ожидать, кого или что поразит молот в следующий раз. Панночки пообещали, что в Минске оттяг будет не хуже.

Я вписался, и мы с девочками вышли на большую дорогу — ловить машину. Сначала остановили грузовик до Пярну. Дальше, от Пярну до Риги, нас вез на «Волге» один литовский чиновник, который рассказывал, что вот только что вернулся из Америки и там на дорогах тоже везде голосуют люди типа нас — с хайром, в фенечках и вытертых джинсах. Он также сказал, что его сын собирает западную музыку и выглядит точно так же, как мы. Прощаясь, он даже дал номер своего телефона, говоря, что его чадо всегда будет радо нашему визиту в Каунас.

В Риге, уже за полночь, я позвонил Маленькому Янису, который нас встретил и отвел на флэт. На следующий день мы подошли к церкви, в которой был устроен планетарий, — рядом с памятником Свободы на улице Ленина. Там встретили знакомый пипл, в том числе нескольких москвичей. Двое из них, Дима из Красногорска и его приятель Игорь Малушкин, подписались ехать с нами в Минск. Правда, теперь мы были впятером и ловить машины стало сложнее.

Кое-как добрались до Паневежиса, родины известного киноартиста Донатаса Баниониса, игравшего роль советского разведчика в хитовом фильме «Мертвый сезон». У нас тоже начался мертвый сезон — с машинами. Мы шли и шли вперед по дороге, но никто не останавливался. В какой-то момент мы очутились на участке шоссе, где велись ремонтные работы: женщины месили асфальт, мужики на ревущих самосвалах возили его туда-сюда вдоль трассы. Вдруг слышим позади себя голоса:

— Курвы, курвы!

Это мы курвы? Оборачиваемся — и в этот момент видим, что в нас летят немелкие булыжники. Это дорожные рабочие, видимо, не одобрили нашего хиппового аутлука.

В те времена народ в Литве усиленно накачивался против длинноволосой молодежи как пятой колонны враждебных социалистическому отечеству сил. Такая активность идеологического отдела ЦК компартии республики объяснялась реакцией на майские события в Каунасе. Больше всего досталось хиппи, поскольку они наиболее наглядно репрезентировали свою «западную» инаковость и, таким образом, вполне подходили под козлов отпущения, на кого власти теперь пытались направить негативные эмоции взбудораженной общественности.

В газете «Кауно тиеса» от 22 мая 1972 года появилась заметка «Кто они, нарушители порядка?»: «18 и 19 мая небольшая группа хулиганов нарушала общественный порядок и спокойствие. Чтобы информировать читателей, кто эти хулиганы, редакция обратилась в прокуратуру города. Здесь мы узнали, что в большинстве — это лица, уже не раз судимые за хулиганство и другие уголовные преступления. Это опустившиеся, длинноволосые, с неприглядным внешним видом, извращенные хулиганы».

Выглядели мы, надо сказать, действительно стремно: Дима с Игорем — оба хайрастые, в камуфляже, словно ветераны Вьетнамской войны, а тут еще я в полосатых штанах да две девки оторванного вида! Для самосвальщиков это было, видимо, уже выше крыши, вот они и психанули. Мы тем не менее к такому обороту вещей не были готовы. Первая реакция — дать сдачи. Ну и дали: подобрали с земли несколько пущенных в нас же камней, метнули назад в самосвальную фалангу. И попали. В самосвал. Выбили фару и лобовое стекло. Что тут началось!

Самосвальщики резко рванули в нашу сторону, но мы еще резче сделали ноги. Наши противники, пробежав несколько метров, остановились, вернулись назад, завели самосвал, попрыгали на него с охапками камней и поехали вслед за нами, набирая скорость. Действо напоминало ассирийскую охоту на львов с колесницы. Когда повозка нас почти совсем нагнала, а сверху уже полетели ядра, мы все бросились с шоссе в сторону, через кювет в поле, и дальше рванули перпендикулярно трассе по пересеченной местности. Самосвал остановился, развернулся и… поехал за нами. Он двигался быстро, как вездеход, и уже опять начал нагонять нас. От неминуемой расправы нас спасла канава с водой, совершенно неожиданно оказавшаяся на пути. Кто мог — с ходу перелетел через нее, кто нет — вымок по пояс. Но самосвал взять это препятствие уже не мог, а его экипаж, видимо, не горел желанием продолжать погоню пешим образом. Как-никак впереди еще целый рабочий день! Таким образом, мы ушли от преследователей, отделавшись легким испугом. Дальше пришлось ехать двумя группами. Во-первых, так легче найти попутку, во-вторых, нужно было свалить с этого места как можно скорее, ибо по трассе продолжали ездить взад-вперед самосвалы, рабочие могли нас опознать и добить.

В Вильнюс я прибыл вместе с Малушкиным на дальнобое. Диму с панночками мы предварительно отправили в ту же сторону на «Жигулях». Но на оговоренную встречу в условное время они не пришли, так что мы с Игорем решили ехать дальше в Минск самостоятельно. Удалось договориться о бесплатном проезде в тамбуре пассажирского поезда: проводника пробил наш внешний вид, возможно принятый по тогдашней советской наивности за гипербомжовый.

К сожалению, спать в поезде почти не пришлось. Мы прибыли наутро в белорусскую столицу в состоянии физического полураспада. Сразу пошли к Вите. Дверь никто не открывает. Звоним Тане. Трубку не поднимают. Что делать? Прошлись от вокзала по центральной улице до круглой площади с лозунгом «Слава народу-победителю!» и обратно.

— Знаешь, — говорит Малушкин, — я назад в Москву поеду. Что-то мне здесь, в Минске, мазы нет.

Он купил на последний червонец билет домой и через час был таков. А я остался в безмазовом Минске. Один. Невыспавшийся. Хотел было прикорнуть тут же на вокзале, но менты четко пасли ситуацию и, как суфийские шейхи, никому не давали спать, грозя штрафом в 50 целковых. У меня тут же проверили документы, и я понял, что дальше тусоваться на этом бану[19] не имеет никакого смысла.

Я снова пошел в центр. Еще раз позвонил панночкам, на этот раз успешно. Через полчаса я их обеих встретил вместе с Димой на центральной улице, недалеко от Госцирка. С ними была еще пара человек. Все собирались ехать пить к Леннону — вот тогда-то мы с ним и познакомились. Леннон сразу представил себя как радикального и несгибаемого идейного антисоветчика. Демонстрируя свои убеждения, он рассказывал, как сознательно отказался от карьеры чиновника и пошел в истопники (в его каптерке мы в основном и пили): «Служить режиму за пост мелкого советского начальника? — Лицо Леннона обретало трезвое строгое выражение, и он бил указательным пальцем по столу. — Никогда!»

Теперь, как выяснилось, Леннон приехал в Таллин с целью здесь как-то зацепиться, поскольку минская ситуация в силу своей фундаментальной совковости сильно его ломала. Вместе с ним была девушка по имени Люти — единственная его на нынешний момент знакомая в Таллине, с которой он сошелся незадолго до этого в Киеве, на Подоле, в сквоте каких-то чернокнижников. Сейчас они двигались с вокзала, куда только что прибыли на киевском поезде. Леннон был в Таллине впервые в жизни. По случаю такой встречи мы все вместе тут же отправились в магазин, взяли вина по ноль-семь на человека (меньше в те времена не пили) и отправились квасить во двор близлежащей церкви Святого Духа. За те полгода, что мы не виделись, Леннон сильно мутировал духовно и представлял теперь не столько диссидента-антисоветчика, сколько мистика-эксцентрика. Первым словом, которое я от него услышал, было «абсолют». «Абсолют» как термин меня круто пробил, поскольку ясно расставлял акценты в моем тогда еще только начинавшем формироваться теологическом сознании.

Незадолго до этого я познакомился с таллинскими методистами — их молодежной секцией. Это были эстонские ребята, неплохо говорившие по-русски и по случаю начавшие курировать нашу хипповую систему, которая тогда наполовину состояла из сезонных питерцев и москвичей.

К методистам наша хиппня попала с легкой руки человека по имени Андрес Керник[20], которого я впервые встретил в танцклубе «Притсу». Это был тот cамый Мефистофель, сагитировавший нас на Keldriline Heli. Позже он неоднократно появлялся в «Песочнице», но предлагал посещать уже не рок-концерты, а собрания методистов в небольшой церквушке рядом с танцклубом.

— Православная церковь — это хорошо поставленный спектакль! — иронично замечал Андрес по поводу робких попыток пипла доказать свою наличную причастность к альтернативной советскому идеологическому полю духовности.

Народ в самом деле стал понемногу захаживать к методистам. Тем более все происходившее там резко отличалось от привычных большинству русских хиппи норм православного богослужения. Во-первых, здесь во время молитвенных собраний иногда выступали известные деятели рок-культуры, в том числе Рейн Раннап, основатель известной группы Ruja. Да и вообще, молитва под аккомпанемент бэнда — это уже почти американские спиричуэлс! Во-вторых, выступавшие с трибуны прихожане, в том числе и русскоговорящие, порой несли такую антисоветчину, что даже видавшие виды питерские тусовщики угорали до «не могу». Некоторые люди из Питера стали даже специально регулярно приезжать в Таллин на эти собрания, как раньше приезжали в «Притсу» на танцы.

Штаб-квартира молодежной секции методистов находилась как раз в том самом дворе, где мы отмечали с Ленноном нашу встречу, с обратной стороны церкви Святого Духа. Я, пользуясь случаем, предложил коллеге зайти в гости к представителям этой тусовки и завязать стратегические контакты. Мы всей компанией, уже под сильным хмелем, завалились в методистский штаб. Я представил Леннона как религиозного философа из Минска, и он тут же громким голосом прочел публичную блиц-лекцию на тему трансцендентального Абсолюта и интегральной веданты. Под парами Леннон был невероятно красноречив и, интенсивно жестикулируя, приводил неопровержимые факты существования загробной жизни. По-моему, ленноновская телега пробила всех присутствовавших без исключения. С этого спича в церкви Святого Духа начался и мой путь постижения оккультных сторон действительности. Выйдя из штаба обратно на Ратушную площадь, я увидел в талом снеге два блестящих черных камня, формировавших прямой угол в виде буквы «L».

Леннона я поселил в остававшейся за нами комнате коммуналки на площади Победы. Я жил с родителями в новой квартире, а это пространство использовал как автономный флэт, где периодически ночевали мои иногородние знакомые, а также устраивались квартирники и тому подобные мероприятия. Соседи в принципе были люди покладистые и лишь однажды вызвали милицию, когда Ибрагим, нажравшись, залез среди ночи в ванну с пьяными девицами.

Все ленноновское имущество на тот момент состояло из старого, но солидного кожаного портфеля, набитого специальной литературой вроде подборки журналов «Скрижали мага» за 1905 год, «Вестника Института востоковедения» со статьей об индийском йогине Кришнамурти[21] и советской брошюрки «Буддизм» из «Библиотечки атеиста». Самой ценной во всем ленноновском собрании была выпущенная в 1960-х в Ашхабаде книга «Побоище палицами» — фрагмент древнеиндийского эпоса «Махабхарата» в переводе с санскрита Бориса Леонидовича Смирнова, советского востоковеда и врача. Издание было снабжено специальным комментарием переводчика, посвященным вопросам кундалини-йоги и снабженным фотографиями настоящих йогинов в невероятных позах, а также схемой расположения в человеческом теле мистических чакр, центров особой нервнопсихической энергии (праны).

В Таллине Леннон сразу пошел по книжным лавкам и выудил несколько интересных изданий, из которых мне особенно запомнились две: документально-художественная повесть о Тибете Еремея Парнова (названия, к сожалению, не помню), написанная на материале тибетского путешествия ориенталиста Гомоджаба Цыбикова, а также «Записки Тартуского университета» со статьями по индийской философии и крайне интригующей работой бурятского ученого-востоковеда Бидии Дандарона[22] о буддийской мантре «Ом мани падмэ хум». Я, интенсивно впитывая токи новых измерений, начал плотно погружаться в экзотическую реальность восточной философии и магических культов.

Интерес к мистике у меня появился, можно сказать, с детства. В шесть лет я прочитал гоголевского «Вия». Эта вещь крайне поразила меня своей мракобесной инфернальностью и вместе с тем вызвала глубокий интерес ко всему таинственному. С тех пор слово «философ» — ведь именно так квалифицировался главный герой повествования Хома Брут — стало для меня ассоциироваться прежде всего с искателями тайных знаний и адептами оккультных практик.

Я любил обсуждать со своим приятелем из параллельного класса Володей Луковкиным тайны мироздания, спекулируя на детский лад о возможностях большого космоса. Помню, насколько меня поразило собственное совершенно спонтанное открытие «закона относительности времени». Однажды мы гуляли с Лукой по средневековым улицам Таллина, шел снег. Тут я обратил внимание, что падающие с черного зимнего неба, искрящиеся в свете фонарей снежинки чем-то похожи на мерцающие в бездонной вышине звезды. Это сравнение включило совершенно запредельные интуиции. Окружающее пространство вдруг ощутилось единым конгломератом, где снежинки стали микрозвездами, а звезды — макроснежинками. Все это было единым космосом, через который двигалось в пространстве и времени мое тело, безотносительное к условным масштабам личного опыта.

— Послушай! — воскликнул я, обращаясь к Луке. — Я понял закон Вселенной! Вот смотри, мы находимся внутри большого пространства, а внутри нас находится другое пространство, но состоящее уже не из звезд, а из атомов. Каждый атом — это как Солнечная система, только в другом масштабе. Представь себе, что внутри нас существуют целые миры, где есть даже свои населенные планеты с живыми существами типа нас!

Приятель ошарашенно пялил на меня глаза, проникаясь масштабностью мысли. Я продолжал развивать тему:

— Вот смотри, я растер эту снежинку на ладони — и вместе с ней уничтожил миллионы внутренних галактик. И так всякое мгновение. Точно так же космические силы могут уничтожить нашу планету и даже всю нашу Вселенную. Однако не все так просто. Дело в том, что чем масштабнее система, тем медленнее в ней движется время, и наоборот. Скажем, за ту секунду, что я растирал снежинку, для ее внутренних миров прошли миллионы лет. И напротив, пока космический гигант лишь мигнет — на Земле пройдут миллионы лет… Может быть, за это время уже и Солнце остынет!

Относительность скорости течения времени в зависимости от масштаба физической системы можно наглядно наблюдать на примере насекомых. Пока мы примериваемся прихлопнуть муху, она успевает отлететь на безопасное расстояние. Откуда такая моментальная реакция? Именно отсюда. То, что для нас секунда, для мухи — минута, а для микроба, условно говоря, час. Ну и так далее…

Когда мне было лет тринадцать, я открыл «закон относительности бытия». По пути в школу я вдруг совершенно отчетливо ощутил в себе пробуждение странной параллельной сущности. Это был как бы я, но уже с жизненным опытом взрослого, существовавшего до этого не просто в другом теле, но во множестве других тел на протяжении всей истории человечества. Специфической характеристикой этого внутреннего существа были — я это почему-то совершенно четко понял — как бы совершенно черные, в отличие от моих светлых, глаза. То есть черной здесь была сама радужная оболочка, сливавшаяся со зрачком. Именно так я себя ощущал в тот момент. Сейчас я просто сказал бы: «У меня в прошлых перерождениях были черные глаза». Но тогда мысль о буквальных перерождениях как-то в голову не пришла. Скорее было ощущение некоей вечной личности, безотносительной к конкретным телам, но при этом с черными глазами. «Вот интересно, — подумалось мне, — ведь мои одноклассники даже не подозревают, что на самом деле я не я, а намного более взрослое существо!» Вместе с тем я был далек от мысли, чтобы допустить наличие таких же «исторических» двойников у кого-либо еще. Это было исключительно мое, индивидуальное свойство.

Следующее мое открытие из разряда мистических связано с кинотеатром «Космос». Я пришел сюда посмотреть фильм «Пусть говорят» (это был абсолютный хит сезона про испанского эстрадного певца Рафаэля). Перед сеансом крутили документальную хронику наподобие «Новостей дня», один из сюжетов которой был посвящен городу Бухара. И тут произошло нечто очень странное. Глядя на бухарские улицы и спешащую по ним толпу, я вдруг совершенно отчетливо понял, что когда-то жил в этом городе, причем почти физически ощутил, как там пахнет листва в садах и вода в прудах, какие запахи носятся в пропитанном базарными пряностями, южными ветрами и биополем местных жителей воздухе. В общем, это был эффект прямого присутствия. Причем раньше я никогда не ездил ни в Бухару, ни вообще в Среднюю Азию. Откуда же все это? Прямо как в песне: «Что-то с памятью моей стало — то, что было не со мной, помню…» Вместе с тем я был далек от мысли о каком-либо перерождении или так называемом метемпсихозе (переселении душ) — явлении, о котором впервые услышал только от Леннона.

Леннон представлял себя практикующим магом, и я до сих пор помню одно из его систематических упражнений. Встав на голову, он складывал ноги в позу лотоса и упирался немигающим взглядом в маленькое круглое зеркальце, висевшее на шнурке напротив лица. Это должно было развивать особую магическую концентрацию, которая в свою очередь требовалась для реализации выделения астрального тела.

История с астральным телом меня особенно заинтересовала. Примерно за год до этого одна московская дама, которую все звали Советчица, рассказывала мне, что в их столичной тусовке смогистов люди каким-то образом достигают разных планов сознания, разделяемых по степеням. Я все никак не мог понять, что значит «разные планы сознания».

— Ну вот ты, — говорила она мне, сильно подпитому и обкуренному, — ты находишься сейчас где-то в пятой степени (вероятно, имея в виду, что «обычное» состояние равно нулевой степени).

Я все равно не мог ничего понять, а вот после знакомства с ленноновской теорией астрального тела и астральных миров, в которых это тело могло перемещаться, все встало на свои места. Более того, телега Советчицы про «степени» представлялась теперь профанической версией магических тайн, в которые был посвящен Леннон.

Саша пересказывал опыт разных магов касательно астральных туров, о которых он читал в специальных книгах, и ненавязчиво намекал на собственные оккультные возможности как члена магического интернационала. Он в красках расписывал астральные планы, как живописуют курортные пейзажи с райскими характеристиками и ангельскими обитателями: божественные салатные гаммы, небесная музыка сфер, трансцендентный свет, наполняющий ум недвойственным познанием без остатка… Блаватская, Вивекананда[23], Рамачарака[24], тайные тома агни-йоги, доступные адептам только по большому блату через систему конспиративной библиотеки…

Ленноновские эзотерические лекции всегда вызывали у аудитории огромный интерес. Как правило, такие мероприятия проходили в виде мощных пьянок, на которые приглашались знакомые и знакомые знакомых. С наступлением теплых дней мы стали устраивать пикники на свежем воздухе, включая скверы и парки в черте города. Но бывали также сугубо трезвые встречи и дискуссии с представителями национальной интеллигенции, диссидентами и культурной богемой.

Весной 1974 года в Таллин прибыла с дружественным визитом эскадра шведских военных кораблей. Их экипажи — несколько десятков заморских викингов при полном параде — сошли со стальных ладей, чтобы раствориться на три дня в лабиринтах Старого города, полных винных и пивных точек различного калибра. Я с этими варягами впервые столкнулся прямо с утра, добираясь через центр города на занятия в институт. На площади Виру наблюдаю такую сцену. Четверо солдат (наших, советских) несут за руки и за ноги пятого, тоже в полной форме, но упитого вдрызг: с оголившимся пузом, облеванного… Ремень волочится по тротуару. Впереди идет офицер, руководитель наряда. А навстречу им — человек десять матросиков в совершенно не наших пилотках. Они расступились, пропуская печальную солдатскую процессию с павшим героем, и вдруг разразились овацией. Да, этот русский дал пример солдатской доблести — только позавидовать можно! Шведы восторженными взорами пялились на конвой, пока тот запихивал героя в подкативший патрульный уазик. Похоже, часть варягов была изрядно под газом…

В тот же день я познакомился с первыми из них. Тогда они уже приняли на грудь и живо объяснялись по-английски. Да, это не финны, с которыми, кроме как по-фински, и не поговоришь! Главный интерес скандинавов составляли бабы и бухло. Но не тупо, в лоб, а очень гуманно: типа как бы на сейшн какой пойти, где девушки танцуют?.. Наш интерес заключался в музыкальной продукции Запада. Могут ли викинги прислать из-за моря пару винилов? Обменивались адресами. Записная книжка того времени сплошь усеяна очень кривыми росписями шведских моряков. Наверное, почти вся эскадра отметилась. Конечно, на посылки надеяться не приходилось, но повеселиться удалось хорошо. Тем более что у шведов были кроны, которые у нас очень ценились. Я их менял по официальному курсу, который был в три раза ниже черного. Один швед упаивал в хлам, помимо себя, еще человек пять-шесть. Если собирались два шведа и двое наших, это вообще песня. С такими пропорциями можно было вполне приглашать еще и девушек, хотя с ними складывалось не всегда.

Однажды группа шведских моряков зашла по чьей-то наводке на танцплощадку в Летний сад — между портом и Старым городом был такой заповедник исконно русской культуры из глубинки: с тиром, качелями, закусочной, кинотеатром, танцплощадкой. Отплясывали там в основном мореходцы из «Шмоньки» (Таллинской мореходной школы) и рабочая молодежь из Коплей, старого рабочего района, состоявшего в основном из двухэтажных деревянных домов и панельных советских хрущевок, наполненных персоналом прилегающих промышленных предприятий. Говорят, девки ходили на эти танцы самые блядовитые. И то — кусты вокруг были в самом деле густейшие. И вот в этот-то парадиз, в эту русскую Вальгаллу и отправился экипаж одной из стальных ладей. Зашли они на площадку — все внимание, понятно, на них. Девки тут же подкатили, защебетали на уши иноземцам коварные заклинания, уволокли их в густейшие кусты, а там их уже поджидали наши парубки: «Ага, швед, ты зачем сюда пришел? А не помнишь ли ты, как наши бивали ваших под Полтавой?» Ну и понеслась… Как говорится, надавали шведам дюлей, забрали деньги, доказали силу русского духа и оружия. Знай, варяг, наших, пскопских!..

Маэстро тем временем формально прописался у одного из моих знакомых — рок-музыканта Аарне Пыдера, в одиночку жившего в огромной квартире, напротив двуглавой Карловой церкви и Вечного огня. Подмазанное домоуправление подмахнуло регистрацию. Теперь можно было устраиваться на работу. Леннон, решив, видимо, рыть глубоко, пошел сначала в землекопы. Из моей комнаты он переселился к Куне, который незадолго до этого получил новую квартиру со всеми удобствами у Центрального рынка — взамен романтического жилья, но без удобств в средневековом доме на Вышгороде.

Куня жил в однокомнатной, разгороженной шкафом квартире вместе с женой Таней, которую все звали Пепи, бабушкой и сорока котами, снимавшими бабушке радикулит. Он одним из первых в Таллине серьезно запал на интегральную веданту, внимательно изучил «Побоище палицами» и даже проголодал в течение трех недель. Леннон прожил у него на правах сорок первого кота не очень долго. И в землекопах тоже не сильно задержался, устроившись дворником в домоуправлении, на территории которого до этого рыл канаву. Он получил служебное жилье в подвале двухэтажного деревянного дома на припортовой улице Суур-Патарей (Большая Батарейная), неподалеку от построенного еще шведами мрачного корпуса старой Батарейной тюрьмы.

Ленноновский подвал походил своим внешним видом на лабораторию средневекового мага. Декорированный многочисленными бронзовыми подсвечниками, магическими диаграммами и другими знаками потустороннего присутствия, этот подземный лофт сразу стал городским оккультным клубом номер один, где не только круто пили, но и дискутировали самым радикальным образом. Однажды Леннон объяснял какую-то очень запутанную герметическую фигуру, а девочка Лена Сладенькая все никак не могла взять в толк и постоянно переспрашивала.

— Да это так же просто, как хуем по лбу! — не выдержал мастер.

— Это как так?

— А вот так!

Он подошел к Сладенькой, расстегнул ширинку, достал член и действительно ударил им ее по лбу.

Но помимо чисто теоретических сведений душа требовала реальных контактов с носителями магических знаний, с истинными мэтрами тайных наук, которые — мы с Ленноном, да и не только с ним одним, в это свято верили — должны были где-то существовать физически.

В числе прочих телег Леннон поведал о том, что в далекой сказочной Индии существует всемирная мистическая столица — альтернативное поселение, истинный коммунистический город Ашрам-Пондичерри, или Ауровиль, считающийся международной территорией, находящийся под эгидой ООН. По словам Саши, население Пондичерри составляет единую общину из аскетов, йогов и факиров, а также разного оторванного народа с Запада — мистиков, психоделистов и хиппи-романтиков. В ашраме все поголовно занимаются мистическими практиками и гасятся за счет астральных переживаний. Это была Утопия моей жизни: Ашрам-Пондичерри — город-греза, Город рассвета, Космополис! При этом совершенно реальный, на ЭТОЙ земле, физически достижимый! Тут есть от чего закружиться голове!

Но и у нас, за железным занавесом, не все было потеряно. Наиболее крутым магическим местом на территории СССР нам тогда представлялась Бурятия, где, согласно брошюрке «Буддизм», сохранялись аж целых два действующих буддийских монастыря! Это означало, что мистические школы тибетского ламаизма, включавшего в себя (как следовало из книги Парнова) наследие древней колдовской науки Востока, досягаемы даже для нас — париев истории, отрезанных невидимой магической стеной от остального человечества. Из той же брошюрки я выяснил, что летом буддисты празднуют Майдари-хурал — таинство, связанное с ожидаемым приходом будущего будды нового мира Майтрейи (по-бурятски Майдари).

Я загорелся неистребимым желанием поехать в Бурятию. Леннон эту идею, разумеется, поддержал, одновременно расписав мне забайкальский хурал как слет всех главных колдунов и волшебников Востока, каждый из которых появится со своей свитой, в сопровождении магических эффектов и прочих невероятностей. Сам Саша, будучи жестко связан бытовыми обстоятельствами, ехать не мог, но мне советовал совершить такой тур пренепременно.

2.2. Буддийский рай

И я поехал, уговорив присоединиться своего красногорского приятеля Диму, с которым мы предыдущим летом ездили в Минск. Дима был человеком хипповым, но не очень мистическим, хоть и подарил мне незадолго до этого значок с китайским иероглифом «Мо» («вершина»), который, в свою очередь, получил от Гены Зайцева (впоследствии основателя питерского рок-клуба) как знак членства в особом дзеновском ордене.

До Улан-Удэ нужно было ехать из Таллина с неделю. При посадке в поезд у меня в кармане было 14 рублей. Помню, как в Москве перед самым отправлением на вокзал мы с Димой пошли стрельнуть денег к приятелям, которые в этот момент находились в каком-то очередном МАТИ[25] на концерте еще никому за пределами узкого круга не известной «Машины времени».

— Дима, ты куда уезжаешь-то? — спросили его приятели.

— В Тибет! — не моргнув глазом, отвечал тот. — Послушай, мэн, одолжи чирик. Бабок на дорогу совсем нет!..

У приятелей бабок тоже не было, и в результате Дима так и уехал с рублем в кармане.

Мои 14 рэ ушли частично уже в Москве, а остаток начал резко таять в поезде, где нужно было что-то есть в пути. Ехали мы в общем вагоне, что было совершенно чудовищно, ибо временами набитость была настолько тотальной, что люди сидели по четверо даже на вторых полках! Я лежал на третьей, задыхаясь от жары и в полном офонарении. Иногда, правда, народ спадал, и в моменты такого затишья кое-кто ухитрялся даже потрахаться (как наши нижние соседи по купе, например).

В общем, все было довольно сурово, но положение спасла некая девица, с которой мы познакомились в вагоне-ресторане, когда пили на последние. Поинтересовавшись, откуда мы и куда, она необычайно прониклась нашим романтизмом и сообщила, что выходить в Кемерово, куда она ехала, не будет, а присоединится к нашему паломничеству по священным местам Центральной Азии. Более того, девица, которую звали Ирой, оказалась при кое-каких деньгах и практически с момента нашего знакомства не только кормила нас обоих, но и упаивала в хлам. Мы все втроем так надирались, что даже видавшие виды официанты транссибирского экспресса отказывались продавать нам вино и грозились высадить, поэтому приходилось посылать за бухаловом посторонних пассажиров за стакан.

Я вообще заметил, что чем дальше едешь от Таллина на восток, тем «меньше хлеба и больше лозунгов» (как сказал некогда мой родственник дядя Коля). В самом деле, если в Эстонии с агитпропом дела в те времена обстояли более чем скромно (ну там, пара портретиков в центре города да флаги по праздникам), то Москва — это уже просто кумачовое море. Дальше — больше. На Урале от лозунгов просто уже некуда было деваться, причем габариты их тоже заметно вырастали по сравнению с московскими. Однако сибирский размах — это совершенно новая стадия. Апофеозом этого стиля представлялся огромный склон бурьяна вдоль железнодорожного полотна, в котором был выстрижен профиль Ленина: графически один в один, как в Кремлевском Дворце съездов, но раз в десять больше размерами. Можно себе только представить, сколько же красного агитпропа встречается путнику в Китае! Ну а пиком всего должна быть Северная Корея — страна победившей идеологии чучхе (то есть «опоры на собственные силы»).

Наконец Улан-Удэ! Выходим в полном ошалении на перрон, почва под ослабшими от долгого сидения ногами качается. Естественно, похмелье. Что делать, куда идти — тоже непонятно. Выходим с вокзала в город. Я смотрю по сторонам и замечаю идущего по улице человека интеллигентного вида в очках — тип сибирского ученого из Академгородка. Полагаю, что человек должен знать, где тут в принципе может находиться буддийский монастырь. Когда он поравнялся с нами, я его так и спросил:

— Скажите, пожалуйста, как пройти к буддийскому монастырю?

Интеллигент смотрит на всех нас некоторое время с полным недоумением, но, выяснив в общих словах, кто мы и что мы, предлагает первым делом пойти опохмелиться. Он, собственно говоря, и шел поутру опохмеляться. В каком-то аквариумного типа шалмане мы все принимаем за его счет по полному граненому стакану настоящей сибирской водки, фонареем окончательно, и тут человек предлагает нам, как гостям издалече, отправиться к нему домой, отдохнуть с дороги. Мы, естественно, не отказываемся.

Человека этого звали Володя (по фамилии что-то вроде Подберезского). Он был одним из главных местных богемщиков, известным, как нам потом рассказали его приятели, своими пижонством и запойностью. Вскоре после нашего прибытия Володина квартира стала заполняться другими людьми, каждый из которых приходил непременно с батлом, причем обязательно белой. В общем, квас, музыка, сибирский хаус…

Наконец я спрашиваю хозяина:

— Володя, а трава тут у вас есть?

— Ну, этого добра здесь море!..

Он тут же куда-то звонит, и через пять минут в дверях появляется юный бурят по имени Вадик. Оказывается, что это младший брат одного из Володиных гостей, и тут же парню дается задание свезти нас на плантацию незамедлительно. Мы с Димой, Ирой, Вадиком и неизвестно откуда взявшимся малолетним приятелем Вадика Витей Шкетом, садимся в автобус на остановке перед самым домом и едем минут десять.

Выходим и, пройдя через какие-то заросли, оказываемся на практически бескрайней плантации каннабиса. Каннабис, естественно, дикий. Его качество нам пришлось оценить уже через несколько минут. Я впервые в жизни видел как живую плантацию, так и элементарный метод сбора ручника[26]. Растения растираются между ладонями, одно за другим, пока кожа не покроется зеленым налетом пыльцы. Потом эта пыльца скатывается в шарик — и можно курить. Бурятская масть, а именно ручник — одна из самых застебывающих, которые мне когда-либо приходилось пробовать. Стебает с нее так, что просто дыхание перехватывает, а бедному Вадику просто стало плохо: побелев, он полувозлег, но при этом мышцы лица и брюшной области мучительно продолжали сокращаться от беззвучного смеха…

На следующий день решили поехать наконец в монастырь, или, как это называется по-бурятски, дацан. Путь к дацану оказался неблизким, ибо находился тот километров за восемьдесят от Улан-Удэ, под Иволгинском. До самого Иволгинска мы с Димой, Ирой и Вадиком добрались автобусом, а потом нужно было пилить через гигантское поле, густо поросшее конопелью, еще несколько километров в сторону сверкавших на фоне голубого Саянского хребта золотых крыш монастырского комплекса.

Пересечение этого поля отняло у нас несколько часов, ибо периодически мы делали остановки для сбора пластилина (гашиша) и его раскуривания. Перед дверями обители мы предстали уже перед самым закатом. Наши руки отягощались целлофановыми пакетами, набитыми свежесобранной травой, а у Димы ею был набит еще и рюкзак. На голове у него красовалась большая фетровая шляпа а-ля Джон Мэйалл, из-под которой выбивались космы нечесаного хайра, на заднице — вытертые драные джинсы, в руках — паломнический посох. На мне была надета белая футболка с надписью черной тушью по-тибетски «Ом мани падмэ хум», на шее — колокольчики и магические амулеты, на бэксайде — такие же джинсы, на голове — такой же хайр. Кроме того, мы все были обмотаны длинными лентами серебряной фольги, которую нашли по пути.

Оказавшись перед вратами святой обители, я сложил ладони на груди, громко сказал: «Ом мани падмэ хум!» — и пал ниц. То же самое сделали все остальные. После этого мы хотели было войти, но врата оказались запертыми. Постучались. Через некоторое время в приоткрывшемся проеме показалась бритая голова ламы, который спросил, чего нам нужно. Услышав, что мы паломники из отдаленных частей Советского Союза, лама ответил, что монастырь будет вновь открыт с восьми утра. Переночевать он посоветовал в близлежащей бурятской деревне, население которой принимало паломников на постой.

Мы действительно затормозились в этой деревне, в семье, где один из детей, как выяснилось совершенно случайно, учился в Монголии на ламу. Мы пытались изо всех сил раскрутить семинариста на профессиональные тайны тибетских магов, но он, не теряя спокойствия, объяснил, что у них в улан-баторском дзогчене главным предметом является история КПСС, затем следует Конституция СССР, а уже потом, чуть ли не в факультативном порядке, изучается все остальное. Что парень не врал, я убедился на следующее же утро: когда ровно в восемь я вошел в ворота дацана, меня встретила кумачовая растяжка с надписью по-русски и по-бурятски: «Да здравствует нерушимая дружба народов СССР!»

Однако реальная храмовая служба, надо сказать, производила весьма мистическое впечатление. В основном весь ритуал состоит из чтения заклинаний и текстов, сопровождаемого ударами в бубны и барабаны, звоном литавр и колокольчиков, а также работой духовой секции (раковины, трубы, флейты, рожки). Интерьер храма напоминает церковный: в середине — четыре колонны, с потолка и со стен свисают хоругви или так называемые танка — матерчатые иконы. На месте иконостаса — композиция из тысячи Будд. На амвоне восседает лама, читающий мантры и бьющий в огромный бубен изогнутой в виде буквы «S» колотушкой.

Вдоль стен храма — визуальный ряд из двенадцати событий Священной истории. Если в христианстве это этапы жизни Христа, то в буддизме — Будды. Двенадцать страстей здесь соответствуют двенадцати стадиям закона зависимого возникновения — пратитьи-самутпады. Сюжет о сошествии Христа в ад и дальнейшем вознесении на небо представляется в буддийском метафизическом понимании как аллегория блуждания души в колесе бытия, сансара-чакре, по-бурятски — сансарыйн хурдэ. Это колесо состоит из пяти областей сансарного (то есть бренного) существования, по которым блуждают души творений до тех пор, пока не просветлятся мудростью будды и не выйдут за пределы действия законов этого колеса в стихию окончательного освобождения — нирвану. Паствы как таковой в храме нет. Люди лишь заглядывают ненадолго, подходят к ламе и подносят ему деньги или иные жертвоприношения. У меня сложилось впечатление, что это, как правило, водка. Основной ритуал для прихожан состоит в обходе монастырских святынь, который сопровождается вращением молитвенных мельниц, расположенных в ряд и содержащих в себе свитки священных текстов.

Нам, как особым экзотическим гостям, выделили ламу-экскурсовода, который показал, кроме всего прочего — даже монастырской кухни, — специальное помещение на втором этаже главного храма, где располагался внушительный макет «рая будды Амитабы», исполненный в стиле кукольного театра для дошкольников: с древом мира типа новогодней елки в центре всей композиции, в окружении кукольных небожителей и разбросанных повсюду кусочков сахара и конфет «Красная Москва» в блестящих обертках. Потом у нас была аудиенция у тогдашнего главы буддистов СССР бандидо-хамбо-ламы Сандо, а также у ламы-лекаря Мунко (будущего бандидо-хамбо-ламы). В свои профессиональные колдовские тайны высокие ламы нас, разумеется, посвящать не стали, проявляя неуместную, как нам казалось в данном случае, идеологическую корректность. Тем не менее посещение дацана произвело на меня совершенно неизгладимое впечатление. Это было мое практически первое реальное знакомство с неевропейской культурой: я находился в самом центре Азии, в максимальном отдалении от всякого моря, в мистической области «континентального максимума».

После посещения дацана наша спутница Ира уехала-таки в Кемерово, а мы с Димой разместились у Вадика. Его старший брат Леша жил отдельно с молодой женой и только что родившимся бэбиком. Вадик же пребывал в одной квартире с бабушкой, мамой (обе дамы, как и жена Леши, были из сибирских казачек) и папой — бурятским партийным номенклатурцем. Папа в основном квасил по министерствам с друзьями, но к нам отнесся очень великодушно. По его инициативе мама даже безвозмездно выдавала нам из семейной кассы карманные деньги по три рубля в день на человека (и это в течение всего нашего пребывания в Улан-Удэ, то есть недели две как минимум!). Ели мы вместе со всей семьей. Спали в отдельной комнате, как в двухместном гостиничном номере.

Вадиков папа познакомил нас, через свои партийные контакты, с местными востоковедами из АН Бурятской АССР. Люди, которых мы тут нашли, оказались учениками из группы Бидии Дандарона, имевшими контакты в Эстонии. Улан-удинские буддологи задарили нас индо- и тибетологической литературой, включавшей в себя несколько работ мастера. Я спросил, можно ли с ним повидаться, но оказалось, что он был в очередной раз осужден как диссидент (формально по уголовной статье) и недавно умер в заключении. Это, конечно, меня очень опечалило, ибо, отправляясь в Бурятию, я надеялся не только на колдовское пери-пери местных шаманов, но и на квалифицированное разъяснение отдельных мест из материала о технике тантрического[27] созерцания, опубликованного Дандароном в одном из тартуских сборников. Впрочем, его «Буддийская теория индивидуального Я», обнаруженная мной в числе подаренных изданий по истории и филологии Центральной Азии, многое проясняла в этом вопросе.

В «Хронике текущих событий» (1972, выпуск 28) появилась следующая статья.

«Улыбка Будды (Новое дело о ритуальных жертвоприношениях)

С 18 по 25 декабря 1972 г. в народном суде Октябрьского р-на г. Улан-Уд э проходил судебный процесс над научным сотрудником Бурятского института общественных наук (БИОН) Сибирского отделения АН СССР Б. Д. Дандароном, обвинявшимся по ст. 227 ч. I („Посягательство на личность и права граждан под видом совершения религиозных обрядов“) и ст. 147 ч. III („Мошенничество, то есть завладение личным имуществом граждан или приобретение права на имущество путем обмана или злоупотребления доверием, причинившее значительный ущерб потерпевшему, либо совершенное особо опасным рецидивистом“) УК РСФСР…

Б. Д. Дандарон — крупнейший ученый-буддолог, родился в 1914 г., был репрессирован в 1937 г. по ст. 58 тогдашнего Уголовного кодекса, получил второй срок в 1947 г., отсидел почти 20 лет, в 1956 г. полностью реабилитирован. На теперешнем процессе Дандарон обвинялся в организации и руководстве в 1971–1972 гг. „тайной буддийской сектой“; в частности, Дандарону и восьми его „ученикам“ инкриминировалось отправление на дому религиозных обрядов-согшодов (в городах Ленинграде, Тарту, Улан-Удэ, Кижинге), сопровождавшихся „кровавыми жертвоприношениями“, „ритуальными совокуплениями“, свидетельствующими о „cексуальном мистицизме“ членов „секты“. В числе формулировок обвинения фигурировали также „покушения на убийство и избиения бывших членов секты, пожелавших порвать с ней“, и „связи с заграницей и международным сионизмом“…

Четверых из арестованных вместе с Дандароном: Ю. К. Лаврова, А. И. Железнова, Д. Буткуса и В. М. Монтлевича — психиатрическая экспертиза городской больницы № 1 г. Улан-Удэ (в составе Ф. П. Бабаковой, В. М. Веселова и В. С. Смирнова) признала невменяемыми с рекомендациями о направлении в психбольницы специального типа; диагноз „шизофрения“ (с вариациями от „вялотекущей“ до „параноидальной“) следовал во всех случаях после фраз: „в окружающем ориентируется правильно“, „со стороны центральной нервной системы патологических изменений не обнаружено“, „эмоционально упрощен“, „недостаточно обеспокоен своей личной судьбой“, „память и интеллект соответствуют полученным знаниям и приобретенному опыту“, „склонен к резонернству“ и „на вопросы отвечает формально“; наиболее явными различиями в характеристиках оказалась степень готовности отвечать на заданные вопросы — от „сдержанно“ до „охотно“)…

…Прокурор Байбородин был одновременно главным следователем по делу Дандарона; ходатайство адвоката о его отводе не было удовлетворено. На суде Байбородин заявил, что ненормальность и ущербность причастных к процессу лиц видна из того, что „все умные люди уезжают из Бурятии“, а эти в ней остались…

Верховный лама Бурятии, пандид-хамбо-лама, отказался поддержать обвинения Дандарона в сектантстве и опроверг их, дав исчерпывающие (хотя и не „научно-атеистические“) разъяснения по поводу характера буддийских ритуалов. Адвокат Нимиринская в четырехчасовой речи полностью доказала невиновность своего подзащитного. Таким образом, налицо поразительное сходство „дела Дандарона“ со знаменитым „делом Бейлиса“, описанным В. Г. Короленко, и закончившимся оправданием обвиняемых инородцев, благодаря его же вмешательству, делом о „мултанских жертвоприношениях“. Но налицо и отличие: обвинительный приговор. Цитируем с сохранением особенностей стиля:

„Доказательства виновности:

1) …Участники группы в полном составе собирались на моления-согшоды, о чем подтверждали как Дандарон, так и все его ученики.

2) Была создана подпольная касса. Дандарон назначил кассиром сначала Бадмаеву, а затем Лаврова. Об этом подтвердили Дандарон, Бадмаева, Аронов, Пупышев и др.

3) Из заключения научно-атеистической экспертизы видно, что буддизму свойственны преклонения, почитания, обожествление учителя, преподношения ему. Дандарон не оспаривает, что он был учителем, свидетели Петровы, Репка, Альбедиль и многие другие подтвердили, что они преклонялись перед ним как перед духовным учителем. Об этом свидетельствуют репродукции фотографий Дандарона в ламском одеянии… [Речь идет о фотографии, снятой корреспондентом агентства печати „Новости“ по его просьбе в „этнографических“ целях.]

В результате Б. Д. Дандарон признан виновным в совершении преступлений, предусмотренных ст. 227 ч. I и 147 ч. III, и приговорен (на основании второй из этих статей) к пяти годам лишения свободы».

Мы отрывались в Улан-Удэ недели две. Днем ездили с номенклатурным папой по живописным окрестностям, посещая местные достопримечательности, а по ночам лазили с его старшим сыном Лешей в окна женского общежития и добирали духами, когда заканчивалась водка. Улан-Удэ — довольно своеобразный город. Здесь уже ощущается близость Китая — и в человеческих лицах, и в дизайне общественного пространства. На центральной площади красовалась безумная мегалитическая композиция, изображавшая, как мне сначала показалось, бой Руслана с головой. Впрочем, приглядевшись, я понял, что голова-то это не чья-нибудь, а самого Ленина, причем таких размеров, что в ней вполне мог бы разместиться небольшой валютный бар для жаждущих экзотики иностранных туристов. Напротив огромного мраморного кубического постамента с бронзовой головой высилось здание Бурятской национальной оперы, украшенное бронзовым конником с пикой наперевес. Это, вероятно, был Гэсэр-хан — один из главных мифических героев народов Центральной Азии. Оперный конник и голова Ленина и формировали, строго говоря, композицию «боя» персонажей пушкинской сказки.

Вообще места тут, надо признаться, действительно мифологические. Все вокруг так и дышит легендами. Чего стоит один только Байкал! Лешин и Вадиков папа, к примеру, происходил из прибайкальского местечка Баргузин и утверждал, что именно здесь родился Чингисхан — дальний предок их семьи. «Баргузин» — это еще и название особого и очень опасного байкальского ветра, пустившего на дно не одно судно. Кстати, одной из его жертв стал известный сибирский драматург Вампилов. Говорят, что сейчас Байкал сильно загрязнен, но в середине семидесятых уловы тут были неплохие. Никогда не забуду байкальского омуля, которого нам с Димой подавали под водочку в одной исключительно гостеприимной академической семье дандаронцев-буддологов, а мы в свою очередь предлагали радушной хозяйке и ее очаровательной подруге, разделявшей наше застолье, погрузиться в магическую атмосферу ориентальной мистики не через бесплодные умствования, а чисто практически, посредством волшебных трав саянских склонов.

В конце концов мы решили, что пора и честь знать. Поскольку личных денег у нас не было с самого момента прибытия в Улан-Уд э, мы воспользовались любезным предложением курировавшей нас семьи взять в долг на билеты домой. Но мы купили плацкарты не до Москвы, а до Харькова — ближайшего из возможных пунктов назначения на пути в Крым, где Дима собирался пересечься со своей подругой Трушкиной. Вадик подарил мне как фанатичному ламаисту красную монгольскую маску буддийского божества, привезенную некогда его папой из Улан-Батора. Съездили напоследок с ним и Витей Шкетом на плантацию, натерли в дорогу пыли, выпили со всеми друзьями на посошок. Дима позвонил в Москву Трушкиной: «Сегодня выезжаю. Буду где-то через неделю…»

2.3. Крымания[28]

Пыльцу конопли можно собирать с растения не только руками, но и другими способами. К примеру, в заросли конопли отправляются голышом по росе, и тогда придется снимать пыльцу со всего тела. Но это не очень удобно, если поутру стоит прохладная погода. У восточных народов существует альтернативный вариант: в поле выпускают коня. Конь собирает на свои бока пыльцу, которую потом счищают скребком и прессуют. Но самый эффективный способ сбора пыльцы — комбайн. В тех местах, где имеются технические плантации каннабиса, урожай собирают специальные комбайны, на ножах которых пыльца слипается в ширу[29] высшего качества. Это уже абсолютно готовый продукт, не требующий дальнейшей обработки. Такие плантации находились в Советском Союзе, к примеру, на Северном Кавказе. О чудо-комбайнах нам рассказали ребята из Орджоникидзе, с которыми мы познакомились в поезде Владивосток — Харьков по пути из Бурятии в Крым.

У нас тогда как раз был с собой ручник, собранный на священных местах забайкальских обо[30] и монастырей. Это была самая смешная масть, которую мне когда-либо приходилось пробовать. Изумрудно-черного цвета, она вызывала просто чудовищные приступы стеба, которые было невозможно ничем погасить. Смеяться приходилось до полного изнеможения или даже удушья, когда уже не хватало воздуха и темнело в глазах. А у ребят из Орджоникидзе оказался ручник с северокавказского комбайна. Они долго присматривались к нам с Димой, возвращавшимся из паломничества в глубины Центральной Азии и курившим в тамбуре наяки, тогда как наши компаньоны прибивали папиросы. Наяк — это маленький шарик ширы на одну затяжку, который кладется на конец горящей сигареты. Шарик начинает дымить, и этот дымок засасывают с помощью коктейльной трубочки или пустого корпуса шариковой ручки.

Наконец один из кавказцев вкрадчиво спросил:

— Не дадите ли вашей масти попробовать?

Мы дали. После этого весь тамбур ржал взахлеб, раскачивая вагон и пугая персонал поезда. Дым стоял коромыслом, молодцы прибили своей масти, ну и пошло-поехало… В таком режиме мы пребывали четверо суток до самого Харькова.

Оттуда мы автостопом добрались до Симферополя и первым делом заявились к Вилли, где у Димы была оговорена стрелка с Трушкиной. Тут он пережил шок всей жизни. Трушкина, по словам Вилли, действительно приезжала и даже ночевала, но не одна, а с каким-то другом. Буквально в утро нашего приезда, чуть ли не за полчаса до звонка в дверь, они свалили вроде как в Феодосию.

«Вот Трушкина-факушкина!» — неистовствовал Дима. Мы отправились за ними следом и в течение недели исколесили весь полуостров в попытке настичь беглецов. Но тщетно. Впрочем, может быть, и к лучшему, ибо по пути мы не скучали и попадали в самые забавные истории. В общем, в Крыму ситуация была уже не мистическая, а чисто хиппово-отвязная: появились всякие ляльки, знакомые люди и различные заморочки сугубо курортного характера.

В погоне за Трушкиной мы пересекли на попутках весь полуостров до самой Феодосии, а оттуда отправились дальше по побережью в сторону Гурзуфа — традиционного центра летних хипповых сборов в седые семидесятые. Для ночевок не оставалось ничего иного, как в каждом отдельном месте дислокации снимать местных девушек или заезжих провинциальных курортниц, в поисках приключений съезжавшихся со всего СССР в Крым.

С этим делом нам невероятно везло. По всей вероятности, невидимые тантрические божества бурятских прерий, автоматически вызываемые при каждом воскурении магического шарика, благоприятствовали двум мистическим паломникам с пустыми карманами и такими же пустыми башками. Впрочем, однажды произошел серьезный сбой, едва не оставивший меня в буквальном смысле слова без штанов.

В Судак — очередной пункт нашей гонки за синей птицей — мы прибыли почти затемно. Пляжи были пусты. Куда идти, кого искать? Мы присели на прибрежный камень. Ом мани падмэ хум… И вдруг — о чудо! — я заметил, как к нам по линии воды, словно появившаяся из морской пены античная богиня, приближается стройная женская фигура. Йес!

— Девушка, вы откуда и куда? Вам не скучно?

Девушка оказалась не местной. Снимает комнату в домике у моря.

— Двух тантриков не приютите?

— А что это такое?

— Ну мы вам сейчас разъясним. В Тибете бывали?

— Это где?

Вот так, слово за слово, античная богиня согласилась нас принять у себя в гимнасии.

— Только имейте в виду, у меня хозяйка очень строгая. Если вас застукает, меня тоже выгонит.

— Никаких проблем, мы тихонечко, как мышки!..

Девушка оказалась очень гостеприимной, напоила чаем, разрезала арбуз. Правда, в нормальной позе на кровати троим места не хватало, и Дима улегся спать на раскладушке, у окна… Из глубокого сна без сновидений меня вывел истошный крик:

— Вашу мать! Это что такое?

Открываю глаза и вижу перед собой искаженную харю чудовищной мегеры. Хозяйка! Инстинктивно вскакиваю с постели и замечаю, как Дима, подхватив штаны, ловко выпрыгивает из окна. Я тоже бросаюсь к своим джинсам, но хозяйка играет на опережение. Цапнув со стула мои «левиса», она крепко прижала их к себе.

— Куда, нахуй? — И к девушке: — Это кто такие? Развела тут, сука, притон! Сейчас милицию буду вызывать, всех вас сдам к ебене матери!

Ну, думаю, бежать на улицу голым, без штанов? Далеко не уйти, точно захомутают. Ждать милицию? Так на кармане — шмат бурятовки!

— Бабуль, это мои друзья, вчера ночью приехали, комнату хотят снять! — вступила в диалог с мегерой наша гостеприимница. — Какие проблемы?

— Какие проблемы? Так у них, значит, деньги есть? — И мне: — А ну плати, нахуй, за ночь! И за того, что съебался, — тоже!

— Сколько?

— Червонец!

Что делать, пришлось отстегнуть тете последний червонец, оставшийся из выданных Вадиковой мамой на дорогу денег. Все лучше, чем ментов ждать. Мегера, получив деньги, с урчанием засунула их себе подальше в лиф и презрительно бросила мне джинсы:

— Чтоб через минуту духу твоего здесь не было. И ты, шалава, вон отсюдова. Ишь — знакомые!..

Покинув сие негостеприимное жилье, мы с падшей богиней отправились на улицу. Димы нигде не было. Прогулялись вокруг, дошли до пляжа: нет его, и все. Афродита пригласила меня позавтракать с ней в кафе.

— Ну и что теперь, ты куда? — спросила она.

— Вообще-то в Гурзуф. А ты? За компанию не хочешь?

— Да нет, я останусь, тут у меня подружки… Я же говорила — строгая хозяйка. Да ничего, ты не расстраивайся, у меня деньги есть. Отпуск только начинается. Я другую комнату сниму.

— Ну как знаешь…

Я добрался стопом до Гурзуфа. Димы нигде не было. А тут опять дело к вечеру. Что делать, куда идти? Вижу — идет человек попсовый, в джинах. Не хиппи, но и не жлоб. Похож на столичного мальчика.

— Послушай, — обращаюсь к нему, — ты тут случайно хиппов не видел? Я ищу свою компанию, никак не могу найти.

Человек оказался под легким газом и весьма разговорчивый. Как выяснилось, студент МГИМО. Он выкатил батл, мы вставились, взяли еще один. Я объяснил свою ситуацию: так, мол, и так, деньги потерял, друга тоже. Что делать, ума не приложу. Мгимошник предложил мне переночевать у него в общаге, где есть свободная койка. А предварительно зацепить баб. Выяснилось, что он изучает суахили и подкатывает к телкам как фирма́, чирикая на не знакомом никому заморском наречии. Якобы финн.

— А ты знаешь, я понимаю немного по-фински.

— Ну тогда сам бог велел!

— Да нет, брат, не сегодня…

Находясь под впечатлением предыдущей ночи, совершенно не выспавшийся, я никак не хотел рисковать еще раз быть заметанным с бабой в чужой койке. Береженого, как говорится… Мгимошник тем не менее снял в очередном салуне какую-то шалаву, и втроем мы отправились в общагу.

Это и в самом деле было какое-то общежитие, где койки сдавались на лето туристам. В нашей комнате стояло штук восемь кроватей. Когда мы вошли, свет был уже погашен, а из разных углов раздавался интенсивный скрип пружин.

— Да это наши порются, ты не нервничай. Я же говорил — бери бабу. Вон здесь ложись. Не бойся, все уплачено. Мой друг просто уехал на пару дней в Анапу.

И мгимошник завалился со своей девахой на рядом стоявшую постель, тут же включив пружины…

На следующее утро, гуляя по набережной, я встретил идущего прямо мне навстречу сияющего Диму.

— У тебя масть с собой? — Был первый его вопрос.

Оказывается, он был уверен, что хозяйка сдала меня ментам и я, вероятно, уже где-то парюсь на нарах из-за лежавшего в кармане оковалка. Потому-то Дима и сбежал, не дожидаясь сигнальных сирен местного РОВД.

— С собой…

— Ну круто! А тут Малушкин сегодня приезжает. Идем его встречать на вокзал!

Малушкин — тот самый, с которым мы ездили в Минск, — прибывал к обеду в Ялту из Москвы вместе со своей лялькой. Они сняли целый домик прямо у моря, так что теперь можно было не париться на предмет ежедневного флирта, а просто, расслабившись, курить ганджубас, вися в гамаке и поглядывая в высокие южные небеса…

Как-то раз мы отправились на базар, и я спросил в шутку одну бабулю, продававшую какую-то суповую травку:

— Бабуль, а конопля у тебя есть?

— Конопля-я?.. — загадочно протянула бабуля. — А зачем она тебе?

— Ну, мы студенты биофака. Нам нужны образцы конопли для научных опытов.

— А если есть, сколько заплатишь?

— Смотря сколько есть.

— А сколько надо?

— Чем больше, тем лучше. Нам требуется получить специальную эссенцию, поэтому нужно много!

— Ну, кустов пять у меня найдется…

За каждый куст бабуля хотела по рублю. За полчаса автобусом мы доехали до ее дома, во дворе которого и росли кусты.

— Я не знаю, откуда они появились, — рассказывала бабуля. — Я все хотела их вырвать как сорняки, но внучка просит не трогать. Они ей почему-то очень нравятся. Ну, думаю, пусть растут. А если вы мне за них деньги заплатите — то почему ж не продать? Внучка, конечно, будет ругаться… Ну а что? Так — трава травой, а тут…

Бабулька вывела нас к заднему забору участка, у которого мы увидели пяток совершенно роскошных, раскидистых кустов с обалденным шмоном, высотой метра два с половиной!

— Ну что, дашь красную? А то внучка будет ругаться…

На всех кустах пыли было, по грубым прикидкам, сотни на две. Мы дали бабуле червонец и, прихватив добычу, постарались поскорее смыться, чтобы, не дай бог, не столкнуться с гипотетической внучкой, которая, судя по всему, и высадила кусты. Ручник с них мы натерли и в самом деле неплохой.

Тем же вечером мы познакомились в одном из ялтинских парков с командой хиппов, которые только что свалили от симферопольских ментов, прихвативших их за хайр и драную джинсу. Ночевать ребята собирались прямо в парке, но мы им предложили лучше поискать девушек. Будучи в ударе, мы с Димой буквально минут через двадцать застопорили стайку щебечущих герлиц, которые оказались студентками местного медучилища. Узнав, что московским мальчикам нужен уход, они с радостью пригласили всю компанию на ночлег к себе в корпус.

Мы приближались к общежитию, спускаясь по вившейся вдоль зеленого склона дороге, как вдруг чуть поодаль, справа от себя, я увидел конструкцию, вызывавшую ассоциации с марсианской боевой машиной из уэллсовской «Войны миров». На высоких ногах стояла некая гигантская шайба с торчащими из нее загадочными антеннами и какими-то приспособлениями неясного назначения. Вся конструкция светилась странным светом, как галлюцинация. Было такое ощущение, что это космический корабль, из которого вот-вот выйдет какой-нибудь селенит. Наша компания прошла мимо сооружения, но никто, кроме меня, не обратил на него никакого внимания. Дорога еще раз вильнула, и иллюминирующая на фоне черного звездного неба конструкция исчезла из поля зрения. Странников в ночи манили другие огни: они шли на свет окон общежития медучилища.

Окончательно покидая Черноморское побережье Крыма, двигаясь в сторону дома, на север, я поднялся со стороны Ялты на перевал Ай-Петри и встал над пропастью лицом к югу. Передо мной, высоко вознесенным над окружавшим ландшафтом, простиралась бесконечная синева, являвшая собой водную гладь моря, незаметно переходившую у линии предполагаемого горизонта в воздушное пространство неба. Это было визуально и по ощущению единое пространство — бесконечно громадное, наполненное энергетикой чистых стихий. Ом мани падмэ хум!

2.4. Медикаменты и трансмутанты

Я вернулся в Таллин, полный новых впечатлений. А тут еще Вадик прислал из Улан-Удэ граммов сто бурятского пластилина, а также статуэтку Будды, несколько танка и тибетско-монгольско-русский словарь «Источник мудрецов» с автографом самого Дандарона! Таким образом начал функционировать наш трансконтинентальный обмен: я отправлял туда товары народного потребления типа заморских джинсов, а сюда шли продукты восточной медицины и традиционного ремесла. Процесс, так сказать, пошел…

Леннон к тому времени женился на девушке Свете, завел бебика и переехал жить из своего подвала на Батарее к жене на Черную гору (Мустамяэ). Таким образом, мы с ним на некоторое время оказались близкими соседями. Квартира моих родителей, где я тогда еще бо́льшую часть времени жил, находилась неподалеку от квартиры родителей Светы, куда теперь заселился Леннон. Ссорясь в очередной раз с женой — а это происходило регулярно накануне авансов и зарплат, — Саша переезжал на время к Куне. Отсхаковав, через пару-тройку дней он возвращался назад в семью.

Вокруг Леннона сложилось нечто вроде оккультного сообщества. Помимо меня и Куни, туда входили наши девушки Юлька и Пепи, а также несколько общих знакомых со склонностью к психоделике: Эдик Малыш, Родригес, Бамбино, Ычу, Йокси, Ратик, Рита, Сосулька, Лиля, Нина… Всю эту компанию объединяла тяга к галлюцинациям, точнее, к вызывающим галлюцинации психотропным веществам. В советское время набор доступных средств не мог радовать изобилием. Помимо классического циклодола имелся близкий по действию, но несравнимо более смрадный димедрол, вызывавший во рту железный привкус.

Про димедрол мне впервые рассказал москвич по имени Игорь, который предложил совершить с помощью сих колес психоделический трип. По пути от пятачка на площади Победы к ближайшей аптеке мы встретили Влада.

— Ты не из аптеки? — окликнул его с ходу Игорь.

Широкое лицо нашего старшего товарища расплылось в улыбке:

— Сегодня дают спокойно, без рецепта!

В самом деле мы выбили в кассе две пачки по десять таблеток в каждой. Игорь сказал, что вещество нужно будет непременно запить — гадость чрезвычайная! Мы подошли к автомату с газированной водой, налили по стакану. Мой гид выложил все калики из пачки горочкой на ладонь и мигом проглотил, запив вдогонку пенящейся H2O. Я повторил его жест. Димедрол в самом деле оказался на вкус снадобьем преотвратительнейшим, так что после воды пришлось еще и закурить. Мы вернулись на площадь, сели на лавочку. Вокруг тусовался пестрый пипл, люди подходили и отходили.

Тут я слышу, что меня кто-то слева окликает: «Кест!» В чем дело? Оборачиваюсь — рядом никого нет. Потом справа кто-то дотронулся пальцем словно до голого плеча — настолько явственно. И снова никого. Что за чертовщина? Смотрю вперед и вижу, что прямо на меня летит муха — точно в глаз! Я зажмурился, стал тереть глаз, а когда отвел немного руку, чтобы посмотреть, здесь ли муха, то, к полной для себя неожиданности, обнаружил, что рука моя будто бы сделана из воска. Я с удивлением начал ее разглядывать, и тут… «восковая» кожа лопнула, и наружу полезли какие-то жуткие насекомые. Я в панике отдернул руку, еще раз посмотрел на нее на расстоянии: вроде все в порядке… Глянул себе под ноги — и тут замечаю, что весь асфальт порос полупрозрачными голубыми цветами. Прямо настоящая колышущаяся галлюцинация. Ну и понеслось!

После того как дома́ на другой стороне площади поехали, будто трамваи, на маленьких колесиках, я понял, что, несмотря ни на что, пора идти домой. Вернее, тоже ехать — не дожидаясь, пока дом приедет сюда (была поначалу такая мысль). Я поднялся со скамейки, попытался сделать шаг и, к своему удивлению, обнаружил, что ступни ног не просто тяжелые, как свинец, но еще и сильно примагничиваются к земле. Можно только представить, как я выглядел со стороны, пытаясь добраться до троллейбусной остановки! Более того, по пути к ней мне постоянно, как казалось, попадались навстречу знакомые лица, я здоровался и останавливался поговорить, но через несколько мгновений все мои собеседники превращались в совершенно неизвестных людей, ошалело глядящих на меня ничего не понимающими глазами. Как я сел на нужный троллейбус, остается только догадываться. В реальном времени мне нужно было ехать до своей остановки минут десять. Чисто субъективно мне показалось, что эта поездка длилась бесконечно долго. Эффект «узнавания» продолжал действовать. То и дело мне казалось, что в троллейбусе едут одни знакомые, и я пытался с ними коммуницировать. Интересно было бы знать, за кого меня все эти люди принимали? Тем не менее я четко сошел на нужной остановке, пересек многорядную магистраль и добрался до квартиры.

Дома никого не было. Я вошел в свою комнату, рухнул на кровать лицом вверх… Все вокруг плыло и ехало, рок-идолы на развешанных по стене постерах звучно клацали зубами, а когда я обращал на них взгляд, стремно подмигивали. Среди прочей чумы постоянно накатывало ощущение, что в квартире еще кто-то есть: то мама, то знакомые. В дверь позвонили. Я открыл. На пороге стоял небольшого роста коренастый рыжий парень. Это был мой эстонский приятель, с которым мы обменивались пластинками. Он пришел якобы вернуть мой диск и забрать свой. До сих пор помню, как партнер, увидев мою аудиоколлекцию, стал просить дать ему на пару дней переписать несколько хитов. Помню, как вручил ему целую пачку винила, но… никак не могу вспомнить, что это был конкретно за человек. Вообще сложно сказать, приходил ли ко мне настоящий приятель или же просто привидевшийся глюк, так ловко «запрограммированный», что, будучи в действительности совершенно чуждой сущностью, вызвал эффект «узнавания» в качестве старого знакомого. Я помню, как он выглядел, но не уверен, что знал его в реальной жизни. Во всяком случае, пластинок на следующий день дома не оказалось.

Схожим с димедролом действием обладает циклодол (или коротко цикл). Отличие состоит в том, что в последнем случае таблетки размером меньше, а действие сильнее. Кроме того, циклодол лишен отвратительного горького привкуса димедрола, и его можно пить с чаем. Некоторые радикалы подмешивали циклодол в чай или кофе своим родителям, и те потом колбасились в непонятке, шизея от несхожести открывавшихся им миров и ощущений с рутинным восприятием привычной повседневности, рабами которой они пребывали в большинстве случаев с рождения.

В нашей компании одно время существовало развлечение: закинуться циклом и пойти гулять на старинное Александро-Невское кладбище, где хоронили в основном православных. Тут, кстати, нашел последнее пристанище король русских поэтов Игорь Северянин. «…Как хороши, как свежи будут розы, моей страной мне брошенные в гроб!» — гласит эпитафия на его могильном камне. На кладбище много красивых саркофагов, различных скульптур и надгробий.

Сразу у входа, как только минуешь старую каменную арку с православными луковицами, стоит черный мраморный гроб на четырех шарах, как на колесах. Не дай бог вам увидеть его под циклодолом! Гроб сдвигался с места, потом поднимался, словно бесшумный вертолет, в воздух и, как многотонный каменный снаряд, начинал носиться над могилами. Когда гроб на несколько мгновений зависал, левитируя в воздухе, можно было видеть, как на нем сидит полупрозрачная женская фигура в тунике. Она очень напоминала белое изваяние ангела в склепе на противоположной стороне кладбища, построенном, как говорили, одним американским миллионером. Каменный американский ангел, если на него долго смотреть под циклодолом, оживал: открывал глаза, начинал щериться и шевелить пальцами, что-то говорить. Из могил, как из аидовых темниц, доносились стоны погребенных; в густых кустах прятались ведьмы, сверкая желтыми глазами и скрипя зубами; мраморные и гранитные изваяния наливались внутренней жизнью, превращаясь в посланцев потусторонних смыслов.

Александро-Невское кладбище примыкало к узкой полосе густого и высокого леса, пройдя сквозь которую, вы упирались в обнесенную колючей проволокой ограду самой настоящей зоны: с вооруженными краснопогонниками на сторожевых вышках, угрюмыми корпусами лагерного производства и фигурами зэков, серыми тенями мелькающих то здесь, то там, по ту сторону экзистенциального Стикса.

Однажды на рок-фестивале в небольшом городке Кохила я закинулся десятком циклодолин после целого батла «Стрелецкой» — жутко крепкого и жутко горького (прямо как димедрол!) тридцатиградусного суррогата. Это был сильный трип. Ай-н-ай гат хай[31]. Я до сих пор очень отчетливо помню следующую сцену. Сижу в зале, концерт должен вот-вот начаться. Вокруг меня несколько знакомых, все ждут первого выступления, а я вдруг отчетливо понимаю, что уже переживал эту ситуацию, и абсолютно точно знаю, чем она обернется. Взволнованный собственным откровением, я пытаюсь объяснить приятелям, что вижу будущее, и в доказательство сообщаю, что вот сейчас выйдет на сцену Андрес Пыльдроо, известный в те времена гитарист, в полурасстегнутой желтой куртке, сядет на стул, возьмет гитару, положит ногу на ногу и начнет играть такую-то вещь. Но никто меня не слушает — или, думая, что я, тащась, гоню, сами тащатся и врубаются в собственные догоны. И тут я вижу, как на самом деле выходит на сцену Пыльдроо в полурасстегнутой желтой куртке, садится на стул, берет гитару, кладет ногу на ногу и начинает играть именно эту вещь!

Но по большому счету колеса мне были не по вкусу: мне не нравилась тяжелая колесная таска — металлический привкус во рту, физиологическая монстроидальность галлюциноза, явная инфернальность состояния. Трава тогда была в наших местах еще крайней редкостью. Ее можно было открыто забивать и курить прямо в кафе. Можно было так же свободно резать прямо в центре города с грядок мачья, чтобы тут же сварить ханки. Люди собирали марлечки прямо у памятника Ленину, напротив билдинга ЦК КПЭ в центре города. В те времена не то что соломой — сухими головками никто не интересовался. Ну а на десерт можно было подышать сопалсом.

Так назывался пятновыводитель, производимый в те годы рижским химкомбинатом. Действие этого вещества на человеческую психику открыли питерские торчки, а через них информация распространилась в Таллине. Техника применения препарата была крайне проста. Сначала им смачивался платок (или иная ткань), а затем нужно было глубоко, во все легкие, дышать средством через рот, вплоть до самого момента отлета. Отлеты же бывали совершенно бешеные.

Мне впервые предложил подышать сопалсом человек по кличке Лошадь. Мы с ним сидели прямо в центре города, на скамейке у теннисных кортов, а за нами стоял длинный ряд туристических автобусов. Я задышал, и сознание сразу же улетело настолько далеко, что, возвращаясь назад, я обнаружил себя стоящим на четвереньках перед скамейкой и лающим на оторопевшую группу гостей города. Лошадь стебался, одновременно стремаясь, и делал публике нервные жесты в духе «проходи, не задерживайся».

Если описать действие сопалса в двух словах, то можно сказать, что это путешествие сознания за рамки обычных форм времени и пространства. С точки зрения физического времени трип продолжается считаные секунды, но получаемый в это «объективное время» объем психической информации превосходит все мыслимые параметры. Поскольку сопалс можно было купить за 20 копеек практически в любом отделе бытовой химии, я считал своим долгом познакомить с этим волшебным эликсиром всех достойных людей.

Свою первую массовую сопалсную мессу я провел в то лето в Нымме — лесном массиве за нашим домом в Мустамяэ. Я пообещал людям небывалый приход. Каждый взял с собой по флакону состава, приехали на место, взошли на заросший хвойным лесом и увенчанный большой поляной холм, называемый в народе Лысой горой. Всего людей было человек тридцать. Присели. Я стал объяснять технику дыхания, параллельно проводя сеанс практической демонстрации. Как только мое сознание отправилось в непостижимые глубины психокосмоса, тело упало на землю и поползло вперед, пока, уткнувшись головой в корягу, не остановилось и не «пришло в себя».

Народ дико впечатлился. Все тут же бросились к своим флаконам и начали лихорадочно дышать полным ртом. Эффект не заставил себя долго ждать. Через несколько минут лесная полянка представляла собой реальную босхиану, где существа, охваченные фатальным безумием, пересекаются, не пересекаясь. Каждый бредил собственными откровениями: кто-то громко гоготал, кто-то испуганно косился на соседа, съезжающего с пенька и заваливающегося с немигающими открытыми глазами на бок.

В сумерки наша шаманистическая команда, спустившись с Лысой горы, вышла из леса и медленно двинулась в сторону Мустамяэ. Люди, под еще не выветрившимися впечатлениями от эфирных трипов, скользили, как привидения, выдавая странные жесты или внезапно пугая друг друга неадекватностью мимики. А вокруг вдоль всего маршрута движения нашей колонны искрились высоковольтные линии передач, съезжали штанги у троллейбусов, включались сигнальные сирены, и мне даже показалось, что где-то совсем на периферии поля зрения из окон повыпадали несколько человек…

Будучи в Минске, я посвятил местных людей, в том числе Леннона, в таинства сопалсных путешествий. Возвратившись из своего первого трипа в полной ошарашенности, последний рассказал, как оказался на поросшем бурьяном лугу, по которому ходил некий гном и отвинчивал гаечным ключом колючки. Это переживание вызвало в Ленноне дикий стеб, воодушевивший всю компанию, которая тут же ломанула с зеленого пятачка у цирка, где мы сидели, в ближайший (ал)химмаг за колдовским снадобьем.

Приехав в Таллин, Леннон вспомнил о сопалсе, но теперь он подходил к нему не как психоделик, а как маг. Сопалсные отлеты непосредственно конкретизировали положения его магической теории об иных телах и мирах, о силах сверхъестественного влияния и ви́дения, об иллюзорности реальности и возможностях ее магической трансформации.

В отношении сопалса мы с Ленноном довольно долго и досконально экспериментировали, причем не только индивидуально или вдвоем, но также устраивая групповые сессии. В целом сопалсный трип проходил примерно следующим образом. Через некоторое время после начала сессии, по мере насыщения капилляров мозга эфирными парами, наступал эффект магического эха: каждый из доносившихся в сознание извне звуков, в том числе каждое слово окружающих, начинали многократно повторяться, постепенно угасая. Но поскольку звуков вокруг много, все превращалось в нескончаемую шумовую реверберацию, изначальным источником которой в конечном счете оказывалось божественное первослово, произносимое в пустом эфире.

Помимо звукового эха, возникал эффект «эха жеста». Иными словами, всякое движение объектов вокруг вас как бы многократно отражалось в сознании, а общая картина мира, таким образом, смещалась, обретая характер бесконечно накладываемых друг на друга дискретных фрагментов расчлененного бытия. Фаза магического эха, в которой происходило декомпонирование фундаментальной реальности, представлялась начальной стадией «выхода из тела».

Обычно, когда человека выбрасывает из тела, он не имеет никакого представления о том, куда может «приземлиться», в какое «пространство» попасть. Все происходит совершенно спонтанно. Чем сильнее насыщение нервной системы эфиром, тем дальше заносит. Однако, попрактиковавшись в таких вылетах, можно заметить, что достигаемые планы имеют некую дифференциацию, выстраиваясь от очень приземленных структур, сохраняющих еще видимость обычного мира, до крайне психоделических и даже психомагических форм. Чем выше план, тем круче, масштабнее переживание. На предельных уровнях интуиция осеняется невероятными откровениями о множественности времен и пространств, которые, замыкаясь в невероятную спираль бытия, манифестируются через наше самосознание в модусе персонализированного опыта. Вам открываются парадоксы микро- и макромира, причем не в теории, а live — как непосредственное переживание «здесь и теперь».

Один из наиболее разительных эффектов сопалсного трипа проявляется при возвращении в тело, когда человеку кажется, что все, произошедшее с ним до сих пор в жизни, являлось механическим повторением однажды прописанной схемы, то есть как бы уже некогда имело место, как в своеобразном дежавю. И что лишь с момента «приземления» начинается реальное, «самовольное» существование. Таким образом, весь мир разоблачается как тотальный обман или абсолютный стеб. Эта истина настолько шокирует, что неофит начинает сотрясаться шаманистическим смехом, во время которого мозг и нервная система в целом обрабатывают парадоксальную информацию, полученную из секретной лаборатории вселенной.

Специфическим сопалсным трюком был обмен платочками — теми, с помощью которых дышат. Здесь фокус состоял в следующем. «Ну что, — говорил один человек другому, — махнемся платочками?» Махнувшись и задышав из чужого платочка, можно было увидеть (или магически повторить) предыдущий отлет его владельца. То есть вы как бы переносились в сознание того человека, с которым обменялись платочком, и полностью переживали впечатления его сопалсного трипа, будто бы вы и есть он. А он, соответственно, полностью переживал ваш трип.

Бывало, собиралась компания человек по десять, и все дышали, постоянно меняясь платочками и шарфиками. В результате никто уже не мог понять, кто есть кто, а отыскать свой изначальный платок совершенно не представлялось возможным. Так и рубились, пока не кончалось вещество. Тут, конечно, можно было понаблюдать чужое безумие. Впрочем, собственное, наверное, со стороны представлялось тоже дай бог.

Приколы бывали совершенно неожиданные. Эдик однажды увидел себя в теле динозавра. Дыхнул, отлетел, и тут из кромешной тьмы психического аута высвечивается перед его взором, словно на магическом дисплее, окно в реальность, которая наблюдаема как бы с многометровой высоты. Постепенно до Эдика доходит, что он является динозавром вроде диплодока с длиннейшей шеей, на которой вознесена высоко вверх маленькая гипофизная головка. Вот с этой-то длинношеей высоты он и наблюдал мир, заросший папоротниками. Ратику же привиделась собственная могила, сложенная из флаконов сопалса. После этого он перестал дышать растворителем и сел на иглу. А можно оказаться в пространстве бестелесных душ, ощущаемых лишь как фактор чистого присутствия вне всякой формы. Постепенно опыт пребывания в различных планах и пси-пространствах позволяет понять структуру эфирного космоса, иерархичность его состояний.

Планы более приземленные меняют сознание не столь радикально и позволяют наблюдать обычную реальность из несколько смещенной в астральное состояние перспективы. Мы с Ленноном выработали специальную технику дыхания, позволявшую регулировать уровень погружения в астрал, с тем чтобы не отлетать сразу далеко, но задержаться в особом промежуточном состоянии, которое можно назвать магическим бардо.

Магическое бардо — это специальный план, откуда открывается вход в оперативное пространство практической магии, находясь в котором можно изменять законы действительности. Вход в этот план состоял из двух этапов: практического и инициатического. Сначала нужно было задержаться в ранней фазе магического эха. Это, так сказать, самый приземленный из астральных подпланов. В таком состоянии можно видеть некие астральные сущности, обитающие здесь. Это могут быть независимые существа, магические големы или проекции посторонних мыслей.

Характерная особенность магических креатур состоит в том, что снаружи они выглядят как настоящие люди, разве что — как и всё в этом призрачном мире — полупрозрачные. Попадая в непосредственное поле действия вашего излучения примерно в радиусе трех метров вокруг тела, эти креатуры обретают полноценное физическое проявление, словно напитываясь вашим биополем. Приблизившись к вам, креатуры просят «накапать платочек» — то есть дать им дыхнуть сопалсом. Его пары́ для них — что для акулы кровь.

Подчас новички в этом плане долго не могут понять, кто с ними разговаривает: настоящие человеческие друзья во плоти, просящие подогреться, или же креатуры, жаждущие подпитки. Отличить магическую креатуру от реального человека можно только со спины: у креатуры на затылке расположено второе лицо, а точнее, стремная маска, наподобие хеллоуинской тыквы, которая скалит зубы и нагло таращится: «Ну что, съел?..» Поэтому, если вдруг кто-нибудь будет настойчиво пытаться взглянуть на вас сзади, не спешите с выводами. Лучше постарайтесь сами заглянуть этому субъекту за спину: не из тех ли?..

Иногда креатуры появляются в личине не личных знакомых, а каких-нибудь знаменитостей или даже фантастических персонажей. Это может быть далай-лама, Чингисхан, какой-нибудь шаман, Рамакришна[32] или даже сам сатана. Но конечный смысл пребывания в этом плане состоит вовсе не в том, чтобы накапать в платочек какой-нибудь очередной дутой креатуре, а в возможности встречи с джокером — магическим посредником между мирами.

Здесь начинается второй, инициатический этап входа в оперативное пространство практической магии. Джокер обычно является в виде клоуна-шута или просто стебаря (слово «joker» означает именно шутника-стебаря). Появившись, он подсказывает заклинательные жесты и мантры, повторяя которые вслед за ним, вы попадаете через эффект магического эха в особый план, где, действуя средствами оккультной манипуляции, можно влиять на процессы в реальном мире. К примеру, давать телепатические и даже телекинетические команды на расстоянии.

Бывало, мы с Ленноном, пропитавшись предварительно веществом, шли потом бухнуть куда-нибудь в бар-ресторан, ибо коньяк — лучшее средство продезинфицировать нервную систему после сопалсной накачки. Присаживались за столик, заказывали сразу по сто пятьдесят армянского пятизвездочного и закуски. По завершении трапезы Леннон давал официантке импульс, та оборачивалась, он поднимал вверх указательный палец, ловя ее внимание:

— Девушка, мы в расчете?

Официантка спохватывалась:

— Извините, я вам сейчас принесу сдачу!..

— Сдачу оставьте себе!

Девушка, на самом деле так и не получив денег, с благодарностью делала книксен, а мы шли пить в следующее заведение.

Как-то раз мы сидели с Ленноном, Куней и Пепи на Вышгороде, на лавочке у стоявшего там памятника эстонскому революционеру Виктору Кингисеппу. В ясном небе зажигались яркие звезды — идеальная летная погода. Мы достали по флакону, всколыхнули местный эфир. Поскольку Куня с Пепи не догоняли четких правил безопасности полетов, затаскиваясь в основном не целенаправленно (подобно нам с Ленноном), а спонтанно, наш коллективный выход в космос тут же был засечен так называемыми астральными ментами — примитивными черномагическими креатурами служебного типа, охраняющими низший астрал от несанкционированного вторжения извне. Эти астральные менты тут же, действуя телепатически, навели на нас реальных ментов, которые совершенно неожиданно и в самый неподходящий момент вдруг нарисовались прямо перед скамейкой:

— Что пьем?

Их было четверо. Мы все тупо молчали. Один из ментов подошел к Куне:

— А ну дыхни!

И каким-то ублюдочным жестом — ну прямо вылитый Шариков! — сунул нос прямо Куне чуть ли не в рот.

— Ох, твою мать! — Шариков очумело отшатнулся. — Что это за гадость вы хлещете? А ну покажь!

Куня так и стоял с флаконом в руках. Мент, видимо, думал сначала, что это стакан. Выхватил сопалсный пузырь из стылых рук Александра, присмотрелся к этикетке — и в ужасе отшатнулся:

— Так вы что, ЭТО ПЬЕТЕ?

Мы все молча уставились на мента угрюмыми взглядами тяжелых сумасшедших, готовых неизвестно на что. Тот неожиданно замялся, зыркнул на своих:

— Мужики, чего-то я хуево себя чувствую, заболел, наверное. Ну их на хрен, этих мудаков!

Мы по-прежнему молчали, нагнетая поле. Я дал наряду телепатическую команду: «Отваливайте!» В этот момент пошел крупный снег. Менты действительно начали как-то неуютно ежиться, еще раз взглянули на наши каменные лица и мрачно отчалили, уводя заломавшегося товарища. Мы же опять присели на лавочку и снова накапали горючего на концы шарфов, заменявших в холодный сезон носовые платочки.

Как-то раз мы с Ленноном решили провести дыхательный эксперимент в церкви. Взяли с собой по банке и Йокси в качестве свидетеля чистоты опыта. В принципе, входя в состояние магического бардо, можно сохранять сознательный контакт друг с другом, обмениваться впечатлениями и вообще информацией, причем не обязательно вербальным образом. Возвращаясь после совместных вылетов в обычное земное состояние, мы с Ленноном, как правило, обсуждали результаты трипов, старались перевести обретаемую в измененных состояниях информацию в формат рационального текста. Однако, чтобы зафиксировать эксперимент со стороны, требовался внешний свидетель в трезвом уме. Роль такого наблюдателя и должен был исполнять Йокси.

Йокси — коренастый, под Швейка, жизнерадостный ленивец — нарисовался в нашей альтернативной тусовке примерно в то же время, когда Леннон приехал в Таллин. Настоящее имя Йокси — Валерий, а изначальный полный псевдоним — Йокси-Кокси. Йокси сразу показал себя в компании как самобытный писатель, выступив с повестью «Муравлики» — телегой про муравликов, живущих в стране Муравликия. Быстро обретя пристрастие к галлюциногенам и вообще всему запредельному, Йокси сильно прогрессировал на пути духовного развития и даже дошел до того, что стал прислуживать на литургиях у отца Василия в маленькой православной церквушке в Копли на Ситцевой (Ситси).

Однако в качестве экспериментального полигона мы с Ленноном выбрали вовсе не ту церковь, а кирху Святого Иоанна (Яани кирик) на площади Победы (ныне площадь Свободы — Вабадузе-вяльяк), где можно было уютно устроиться с платком где-нибудь на задней скамейке. И вот заходим мы втроем в кирху, где полно народу и играет орган. Мы присаживаемся в последнем ряду. Посидели несколько минут, музыка закончилась, пастор приступил к проповеди со специального балкончика. Видимо, и нам пора! Леннон открыл свой знаменитый кожаный портфель, достал оттуда две банки.

Сидели мы так: я посередине, справа от меня Леннон, слева Йокси. Леннон передал мне банку, Йокси должен был за нами наблюдать и потом рассказать, как он видел всю ситуацию вменяемыми глазами. Мы смочили платочки и глубоко вдохнули. Знакомый сладковатый привкус эфирных паров обложил язык и всю носоглотку, в мозг пошли пузырьки дхармакаи. Я смотрел, как пастор заряжает публику с томиком Евангелия в руке. Тут святой отец откладывает книгу в сторону и обращается к аудитории:

— А теперь, дорогие братья и сестры, следите внимательно за мной и делайте, как я! — И начинает жест за жестом повторять магическую манипуляцию джокера: — Здесь нужно два раза прихлопнуть, тут три раза притопнуть, хип-хоп, тру-ля-ля!

Тут до меня доходит, что пастор и есть джокер! Публика следует его указаниям: люди хлопают, топают и все разом попадают в зазеркалье магического бардо. Я оборачиваюсь к Леннону и спрашиваю:

— Ты видел, как он ловко всех развел?

— А ты как думал, Петр[33]! — Леннон хитро залыбился. — Ты лучше туда посмотри: вон в том углу, видишь, кагэбэшник тусуется?

Я посмотрел в указанном направлении и заметил, как в гуще набившейся в боковом приделе толпы крутится какой-то лысый типчик в черном плаще. «Странно, — подумалось мне. — Я раньше и не представлял себе, что кагэбэшники реально ходят по церквям. Ну пусть себе шустрят, все равно мы их видим, а они нас — нет!» Я обернулся к Леннону:

— Это тот, который с лысиной?

— Он самый!

— Круто мы его засекли! Нас им все равно не взять!

— Ха-ха! А теперь посмотри налево!

Я поворачиваюсь налево, но вместо ожидаемого лица Йокси упираюсь взглядом в того самого кагэбэшника, который только что крутился в толпе. Шок паники. Лихорадочно поворачиваюсь направо, но вместо Леннона в его кресле сидит Йокси. Гляжу вперед, туда, где несколько секунд назад шустрил кагэбэшник, — и вижу Леннона, стоящего на том же самом месте и машущего мне рукой. Такая моментальная смена позиций не укладывается у меня в голове. Я снова смотрю налево — вижу Йокси. Направо — там с невозмутимой миной сидит Леннон.

— Послушай, Петр, — говорю я ему, — что значит вся эта чертовщина?

— Это магическая игра «попрыгунчик»: моментальное перенесение тела в пространстве.

— Как же это у тебя так получается?

— Чтобы так прыгать, двадцать лет учиться надо! Эти способности открываются на продвинутых этапах практической магии. Так что мы с Эйнштейном еще потягаемся! Йах!

Леннон издал свой коронный клич и отсалютовал жестом с тремя растопыренными пальцами при соединенных мизинце и большом, что должно было символизировать трезубец Шивы. Мы уже совсем внаглую заржали. В ситуацию оперативно вмешался Йокси:

— Эй вы, кабаны, отваливаем! Саша, убери флакон в портфель и платок подальше, а то пахнет, сейчас людей заглючит! Быстро соскакиваем, пока тут не растусовались!

Йокси чуть ли не силой вытолкал нас, гогочущих во весь голос, на улицу. Глоток свежего зимнего воздуха немного привел в чувство. Ну так что же там было? По рассказу Йокси, все выглядело очень тривиально. Мы вошли в кирху, сели, накапали. Потом мы с Ленноном якобы затихли, уткнувшись в платочки. Тут же вокруг стал распространяться характерный химический запах. Йокси попытался нас остановить, но было поздно. Примерно с минуту мы с Ленноном не реагировали ни на какие внешние сигналы, а потом вдруг одновременно начали потихонечку хихикать. Йокси нас тряс, а мы хихикали все громче и громче, пока, наконец, не рассмеялись уже в полный голос, что нас окончательно и привело в себя. То есть весь сеанс с пастором и кагэбэшником занял от силы минуты полторы.

— А что пастор-то говорил, что пастор? — пытался я добиться от Йокси. — Ты сам-то топал, хлопал или как?

Йокси, казалось, не понимал, о чем его спрашивают.

— Какие прихлопы? Я же говорю: вы открыли флаконы, пошел шмон, я начал вас тормошить, а вы в ответ — стебаться. Пока я вас не вывел. Вот и все. Что там пастор говорил, я вообще не слушал.

Дышали мы не только в церквах, но и в могилах. Наиболее крутую из могил мы посетили во время раскопок территории вокруг церкви Нигулисте на Харьюской горке, рядом с известной в тогдашних хипповых кругах мороженицей. Вероятно, прежде на этом месте было кладбище. Прорытые траншеи открыли двухметровый слой человеческих костей и даже целостных скелетов, буквально наваленных друг на друга. Вот в одну из таких траншей, слегка присыпанную снежком, мы и спустились с Ленноном звездной зимней ночью. Нашей целью было, по ленноновскому выражению, «прорубить астрал» — то есть сделать астроскопическую съемку местности для определения ее магических свойств и связей.

По костям предков мы сошли в хладное чрево земли, присели в медитативных позах на анонимных останках, словно припорошенных белым порошком. Часы на башне старинной городской ратуши пробили полночь. Леннон раскрыл свой волшебный портфель, достал оттуда алтарный покров, свечи, подсвечники, изображения магических идамов[34], колокольчик, ритуальный нож и два флакона воды ведьм. Зажгли светильники, побрызгали с мантрами водой вокруг, призывая духов запредельного. Накапали на шарфики… Через некоторое время скелеты стали оживать. Могила наполнилась тяжелыми вздохами, глухими стонами и придушенными завываниями, а сами кости вокруг зажглись некоей призрачной жизнью.

Пошел снег. Снег вообще почти всегда начинает идти после установления контакта с космосом. Видимо, такие трюки в тонких слоях эфира приводят к возмущению геомагнитного поля и соответствующим атмосферным реакциям. Тут череп, на котором сидел Леннон, заговорил. Выяснилось, что это был череп Йорика, который просил Леннона взять его с собой в качестве вещей головы. Йорик обещал исполнять роль посредника между мирами, способного доносить до нас сюда, в земную юдоль, суть высших космических смыслов. Леннон решил принять его предложение, завернул череп в алтарный покров и положил в портфель.

Дома он приделал к лобной кости черепа, на место третьего глаза, козий рог, затем надел на Йорика стереонаушники и солнечные очки. Во время сеансов он садился напротив магической головы, надевал на себя другую пару наушников, подключая оба выхода к внешней антенне, а затем вставлял в челюсть черепа карту джокера из специальной окропленной (не путать с крапленой) колоды. После соответствующей синергической накачки Йорик начинал вещать и даже мог телепортировать сознание филдрулера[35] (то есть своего магического хозяина) в заданные места. Роль младшего прислужника в магических ритуалах общения с вещей головой играл едва начинавший ходить ленноновский сын Денис.

— Денис — значит Денница! — любил многозначительно замечать молодой папа. — А ну, Денисик, отнеси дяде Йорику платочек, пусть дядя подышит!

И маленький Денисик бежал с протянутой ручкой, сжимающей насыщенную парами пятновыводителя тряпочку, к возлежавшему на инкрустированном восточном блюде рогатому черепу дяди Йорика. Надо сказать, Йорик действительно давал недурные советы. Лично мне он один раз, к примеру, объяснил, зачем во время сессий нужно зажигать огонь. Оказывается, он уничтожает «трупы мыслеформ», то есть психоэнергетические шлаки процесса мышления, заполняющие эфирное пространство вокруг человека. Огонь, как выяснилось, — и я это конкретно увидел, — сжигает остатки мыслей, очищая тем самым эфир для потенциального проявления в нем более субтильных вибраций. Другая вещь, которую мне показал Йорик, — это механизм происхождения иллюзии, действующий с точки зрения вовлеченного в него субъекта по принципу самозамыкающейся петли Мебиуса.

2.5. Спиритические сеансы

Я давно был наслышан о разных забойных историях по поводу вращающегося блюдца, через которое духи якобы разговаривают с аудиторией. Все это было настолько интригующе, что я решил наконец сам попробовать, что к чему. Поводом к моему первому спиритическому сеансу послужил очередной зачет в институте. Сдавали мы что-то вроде иностранной литературы, где требовалось знание массы текстов, которые я читать ленился. А что, если напрямую спросить у духов, какой билет мне попадется? Чтобы блюдце вращалось и двигалось, требовалось — насколько я мог себе представить — одновременное наложение нескольких рук. Как раз с этим был большой дефицит. В конце концов я уговорил маму мне ассистировать.

Я взял большой лист ватмана, начертил на нем круг, вписав туда 33 буквы русского алфавита, а во внутреннем круге, поменьше, разместил все номера билетов. В правом поле листа я написал крупными буквами «ДА», в левом — «НЕТ». В центр круга положил тонкое фарфоровое блюдечко, нарисовав на нем указующую стрелку. Мы с мамой положили кончики пальцев на края блюдца, и я начал процедуру призывания духа. В качестве такового я выбрал Шанкарачарью[36] — древнеиндийского философа, ряд вещей которого недавно прочел. Минут десять, несмотря на все наши старания, ничего не происходило, блюдце не двигалось. Я уже начал разочаровываться, думая, что двух пар рук не хватает. И тут неожиданно блюдце шевельнулось! Влево-вправо, потом задвигалось резко туда-сюда, а дальше вдруг перешло на круговые траектории, описывая на ватмане замысловатые спирали.

— Дух Шанкарачарьи, слышишь ли ты меня?

Блюдце дернулось к отметке «ДА» и остановилось прямо перед ней.

— Можешь ли сообщить мне номер билета?

— «ДА».

— Какой это номер?

Блюдце подошло к номеру 13, указывая на него стрелкой. Ого! Очень остроумно, но чем, как говорится, Он не шутит? Я не стал чрезмерно эксплуатировать духа вопросами и отпустил с миром.

На следующий день я хорошо выспался и пришел на зачет одним из последних. В коридоре наши девочки все еще кучковались, и я попросил у них шпаргалку на вопрос номер тринадцать.

— Ты этот вопрос плохо знаешь? — спросила меня Алла, которая тоже собиралась идти на сдачу.

— Откровенно говоря, совсем не знаю!

— А другие знаешь, или у тебя на них шпаргалки есть?

— Шпаргалок нет, я их никогда не делаю, а с другими вопросами тоже не ахти. Ну, где наша не пропадала!

Мы вместе вошли в аудиторию, где принимался зачет. Сначала к столу подошла Алла, взяла билет. Тут же подхожу я, тоже беру билет. Поворачиваю его, чтобы посмотреть на номер. 13!!! У меня аж дыхание перехватило.

— Какой номер? — спрашивает преподаватель.

— Тринадцать!

— Тринадцать? — переспрашивает стоящая рядом Алла.

Преподаватель недоуменно смотрит на нее:

— У вас тоже тринадцать?

Алла смущается, недоумевая не меньше преподавателя, но совсем по другому поводу:

— Да нет, у меня не тринадцать. Извините…

Я тем временем занимаю место за отдаленным столом, достаю шпаргалку. Ответ подготовил по полной программе, а сам все думаю: «Надо же, как круто! Вот это да!» Посидел для видимости чуть подольше, наконец, пропустив вперед Аллу, вызвался отвечать. Бодро сыплю по первому пункту, но буквально через полминуты преподавательница меня резко осаживает:

— Да, Владимир, я вижу, что вы хорошо знаете эту тему, однако у вас рекорд по пропускам в вашей группе, и я не уверена, что так же хорошо вы знаете другие темы.

И она начала меня бомбить какими-то французами, которых я не только не читал, но чьи имена вообще впервые слышал! В общем, зачет я тогда не сдал. Выхожу из аудитории в коридор — навстречу кидаются наши девушки вместе с Аллой:

— Ну что, Коша, сдал?

— Знаете, как в классическом анекдоте: «Мочу и кал сдал, математику — нет!»

— Как не сдал? А шпаргалка? Алла рассказала, ты вытащил как раз нужный номер!

— Ну, видать, не в номере счастье!

Несмотря ни на что, девушки все же вынудили меня выдать им секрет угаданного билета. Ведь в следующий раз духа можно будет спросить, не «какой билет попадется», а «по какому будут спрашивать»! Однако провести обещанный спиритический сеанс нам полноценно так и не удалось. Проблема была в том, что для этого мы собирались в общежитии студентов педагогического и художественного институтов, а тамошние нравы диктовали особую манеру поведения. Художники-молдаване, с которыми дружили некоторые из наших дам, неизбежно превращали каждое групповое собрание в закарпатский банкет, где вино не иссякало в принципе. Поэтому в лучшем случае дело могло закончиться постелью, но никак не блюдечком.

Однако в целом в нашей таллинской компании вращение блюдечка как-то не пошло. Все хотели психоделики. Зато мне удалось привить эту практику в Москве, точнее — в подмосковном Красногорске. Здесь жил мой приятель Дима, с которым мы ездили в Бурятию. Вернувшись домой, он впал в ламаизм, который, впрочем, очень быстро был вытеснен культом Че Гевары и модной тогда теорией городских партизан. А потом красногорская тусовка заразилась вирусом тантризма: несколько местных флэтов были превращены в эффективные тантрадромы, где практиковались самого широкого разлива возлияния, влияния и вливания.

Однако, согласитесь, находясь в Москве, жалко тратить время на оргии — ведь тут столько вокруг всего! Как-то раз в перерыве между пуджами я предложил провести экспериментальный спиритический сеанс. А то какая тантра без реальной мистики? Одной трын-травой сыт не будешь! Расчертили лист, достали блюдце. На этот раз руки наложили человек шесть. Я начал инвокацию Тары: «Ом таре туттаре туре соха!» И буквально через минуту блюдце зашевелилось! Всех как будто замкнуло током. Я продолжал спрашивать Тару, будет ли она с нами разговаривать и так далее. В ответ блюдце стало ходить по кругу, а потом указывать стрелкой на буквы, которые кто-то тут же старательно записывал. Блюдце обошло уже два десятка букв, но никакого вразумительного смысла в них не наблюдалось. Просто какая-то абракадабра. И тут до меня дошло: ведь Тара-то разговаривает по-тибетски! Прочитав к тому времени достаточно тибетологической литературы, я привык к латинской транскрипции тибетских слов. И вот теперь до меня дошло, что ответы Тары — это такая же транскрипция, но кириллицей, ибо я увидел, что полученный текст расчленим на характерные тибетские слоги.

— Послушайте, она говорит по-тибетски. Может быть, вызовем кого-нибудь из русскоговорящих?

— Пушкина!

Вызвали Пушкина. Тот сыпал полными банками, очень по-пушкински. Потом — еще кого-то… В общем, люди очень плотно подсели после этого сеанса на блюдечко. Некоторые даже умудрялись оперировать с ним в одиночку — оно продолжало бегать и вращаться. Постепенно Красногорск стал превращаться во всесоюзный центр спиритизма: вряд ли где еще в стране тогда гоняли блюдце одновременно столько людей и с таким азартом. В пик сезона спиритические сессии проходили буквально каждый день, иногда параллельно на нескольких квартирах, так что люди перезванивались, делясь результатами и сверяя данные. В конце концов духи из загробного мира начали манифестироваться даже в общественном пространстве города. Как-то раз мы шли с Димой через местный парк и тут увидели два огромных, метра три высотой, неизвестно откуда взявшихся в этих местах куста! Это была полная неожиданность. Мы, разумеется, эти кусты тут же ободрали, потом присели на ближайшей скамейке, прибили «Прибой».

— Это бывшее кладбище, — с энтузиазмом сказал Дмитрий. — Вот здесь, на удобрениях, такие дела и вырастают!

Я подумал про себя: «Интересно, а место, где стоит эта скамейка, — тоже чья-то могила? Кто бы это мог быть здесь похоронен?» В этот самый момент перед нами появляются две женщины печального образа, в длинных плащах и платках, напоминая чем-то персонажей византийской иконы, и спрашивают, не хотим ли мы пересесть на другую скамейку. Чтобы развеять недоумение, одна из них объясняет, что как раз на том самом месте, где мы сидим, покоится прах их папы и они хотели бы сейчас специально посидеть именно на этой скамейке. Мы, разумеется, дамам уступили, а потом я все думал: «Вот вырос индийский куст на тайной могиле, как некогда акация на могиле Хирама… Но все тайное станет явным, и имена раскроются!»

Весной 1975 года в таллинских университетских кругах поползли слухи об аресте группы интеллигентов, якобы пытавшихся создать нечто вроде социал-демократической партии. Именно так мне представила дело однокурсница, от которой я впервые узнал об этой истории. Позже оказалось, что речь шла о так называемом Эстонском демократическом движении, где участвовало около полутора десятков человек, из которых пятерых арестовали.

В нашей узкой студенческой компании мы активно обсуждали смутные тогда еще детали столь экстраординарного для маленькой Эстонии события. В весеннем воздухе повеяло революционной романтикой: ну как же, политическая диссидентура на марше! Однако достоверных сведений почти не было. Тему жестко законспирировали, и даже наши преподаватели с русской кафедры, ученики и близкие друзья Юрмиха (тартуского профессора Юрия Михайловича Лотмана, известного либерала), наверняка что-то знавшие об этом эксцессе не из последних рук, не спешили раскрывать карты. Хотя в иных случаях они потчевали нас полуподпольной литературой — от Мережковского и Замятина до Булгакова и Пастернака — и даже могли себе позволить без осуждения говорить о Солженицыне. В принципе, их молчание не удивляло: как утверждалось, однажды они уже пострадали от доноса коллеги. Второй раз на те же грабли?..

Сдав сессию, я отправился путешествовать автостопом вместе с Сипсиком. Сначала мы взяли курс на Псков, где училась наша старая знакомая из «Песочницы» Ирка Коплинская. До тогдашней административной границы с РСФСР доехали более-менее без приключений — они начались сразу же после ее пересечения. Еще на эстонской территории мы подсели в небольшой автобусик, на котором российские колхозники ездили закупаться к своим прибалтийским соседям. Сразу же за границей асфальт закончился, и дальше пришлось трястись по ухабам «непричесанного» тракта из красного суглинка. Многочисленные пакеты и коробки, которыми труженики села набили автобусик, стали разъезжаться и падать на пол, завалив все свободное пространство между людьми.

— Давай быстрее! — кричал водителю народ. — Чем скорее будем дома, тем скорее кончится этот кошмар!

Лиха беда начало. Водитель прибавил газу — затрясло еще сильнее. Люди, в основном женщины, вцепились в авоськи с озверевшими лицами, тупо глядя перед собой. В этот момент, перелетая через очередную колдобину, автобус дернулся особенно сильно и, издав стремный звук, резко затормозил, вызвав окончательный товарный хаос в салоне. Все хором заматерились. Водитель выскочил наружу и бросился под колеса своего тарантаса.

— Ну, че там? — нервничал народ. — Давай быстрее!

— Быстрее, быстрее… Какой, нахуй, быстрее? Рессора ебанулась. Давай, вылазь, мать твою! Никуда дальше не поедем!

После небольшого, минут на пятнадцать, скандальчика с матерными разборками возле автобуса появилась фигура аборигена на велосипеде, который объяснил, что вот тут, метрах в двухстах, есть некая МТС, где за бутылку водки механик сможет все поставить на место.

— Давай, бабы, водку! — крикнул водила. — Чиниться надыть, аль как?

Бабы, загудев, достали-таки откуда-то из тюков бутылку белой. На МТС вместе с аборигеном и водителем пошли человек пять, ну и мы с Сипсиком. Остальные остались сторожить товар. В общем, приходим мы на станцию техобслуживания. Представляет она собой три стоящих в форме буквы «П», полуразрушенных кирпичных корпуса, забитых каким-то ломом. Лом — вероятно, нетленные останки былой сельхозтехники, — лежит и снаружи, а прямо в центре двора — огромная грязная лужа.

— Ну и что, где тут механик? — спрашивает водила аборигена.

— Да вот он, сука, уже нажрался, видать…

И тут я замечаю прямо посреди лужи раскинувшееся в форме буквы Х тело. Механик. Местное время — 16:00. Да, видать, недотянул немного до конца рабочего дня парниша… Понятное дело, что ремонта не будет. В общем, просто классика жанра: дороги и дураки. Мы с Сипсиком, ясен пень, не стали вникать в подробности ситуации и просчитывать ее возможные последствия, а просто отправились голосовать дальше. Слава богу, удалось тормознуть белую «Волгу», на которой мы уже через час триумфаторами въехали в древний русский город Псков.

Здесь мы гуляли около недели. Ирка водила нас по своим знакомым, в основном художникам, имевшим мастерские в старинных церквах и башнях, которых во Пскове невероятное количество. Нет там такого угла зрения, чтобы не просматривалась хоть одна маковка. Самый интересный тип жил в руинах Спасо-Преображенского Мирожского монастыря. К сожалению, не помню, как звали этого человека. Он оборудовал себе убежище от прозаической действительности в одной из келий всесоюзного памятника архитектуры, находившегося к тому времени в крайне упадочном состоянии — несмотря на официальную мраморную доску, удостоверявшую высокий культурный статус объекта. На одной из внутренних стен монастырского двора был воспроизведен в нехитрой манере граффити огромный лик Христа, скорбно взиравшего на останки былого величия древних русичей: Sic transit gloria mundi[37]…

Из Пскова мы отправились в Москву. Там, разумеется, гульба продолжалась. Через несколько дней Сипсик где-то затерялась, а я оказался на флэту у своего старого приятеля Юры Диверсанта[38]. В историю Системы он вошел прежде всего тем, что как-то раз наклеил антисоветскую листовку на здание югославского посольства. Однако прежде всего Дивер был художником. Его фирменный стиль — миниатюрный сюр: он рисовал акварелью, часто под лупой, крошечные психоделические фигурки, что-то среднее между Босхом и Дали, но по таланту, по-моему, превосходил обоих вместе взятых. Такими фигурками — правда, более масштабными, — он однажды от нечего делать, коротая длинные зимние ночи, разрисовал мою комнату на Пярну-мантеэ (которая после этого стала, вероятно, первым и последним музеем художника). В его московском жилище посреди просторной комнаты стоял огромный стол, заваленный тысячами мелких листочков, часто размером с трамвайный билет, покрытых удивительными композициями, от которых крыша ехала реально. Однако в тот момент Юра не занимался художествами. Его в очередной раз накрыла волна политического активизма. Поверх рисованного сюра стояла старинная пишущая машинка, на которой Дивер вместе со своей подругой-секретаршей перепечатывали диссидентскую «Хронику текущих событий» — подпольный информационный бюллетень советских правозащитников. «Хронику» я тогда увидел впервые, однако еще раньше слышал про нее по заграничным «голосам». В течение нескольких дней я помогал ребятам с перепечаткой, пытаясь пробить через копирку шестислойную пачку пергамента. К своему удивлению, я обнаружил, что скопированный мной экземпляр бюллетеня (1975, выпуск 36) содержал материал о событиях вокруг Эстонского демократического движения:

«Аресты в Таллине

13–14 декабря 1974 года в Таллине были арестованы врач Арво Варато (40 лет), инженер Мати Кийренди (26 лет), преподаватель Политехнического института Калью Мяттик (41 год) и инженер Артем Юскевич (43 года, украинец, член КПСС). 4 января 1975 года по тому же делу арестовали бывшего преподавателя Политехнического института инженера Сергея Солдатова (41 год). В 1969 году Солдатова допрашивали в качестве свидетеля по делу офицеров Балтфлота (Хр. 11). Тогда же его как свидетеля подвергли амбулаторной психиатрической экспертизе и признали невменяемым. Арестованные обвиняются в „антисоветской агитации и пропаганде“. Им инкриминируется, по-видимому, изготовление и распространение „Программы Национального фронта Эстонии“, статьи „Русский колониализм в Эстонии“ и журнала „Луч свободы“. При обыске у них вроде бы нашли магнитофонные записи „Архипелага ГУЛАГа“ (на русском) и черновики его перевода на эстонский. Арестованных шантажировали возможностью обвинения в диверсии (в Таллине была сожжена пустая машина КГБ) и в каком-то убийстве. В результате этого шантажа Варато, кажется, начал давать показания. Следствие ведут следователи КГБ по особо важным делам Пименов и Берзиньш. В марте Солдатова перевезли в Москву: по-видимому, на стационарную психиатрическую экспертизу. Следователь сказал жене Солдатова, что его, вероятно, признают невменяемым.

Солдатов передал из тюрьмы следующее письмо: „Это испытание мне ниспослано Богом, и я вверяю свою судьбу в Его руки. Ничто, даже сама смерть, не лишит меня честного имени. В смысле предъявленных мне обвинений по ст. 68 УК ЭССР я совершенно неповинен, ибо не об ущербе или вреде, а о пользе и улучшении жизни, об установлении человеческих отношений между людьми я всегда мечтал. Суд человечества и истории меня, безусловно, оправдает, а передовая общественность на моей стороне. Они это скоро поймут и почувствуют. А сейчас нужна очередная жертва, и я со святым сознанием понесу свой крест. Что владело мной, кроме идеалов любви и истины? А меня изображают преступником заблудшие и ослепленные люди. Они не понимают, что судят не отдельное лицо, а нарождающееся общественное явление, за которым — будущее и которое, наперекор всему, неизбежно. Не успеют истечь 80-е годы“.

В течение нескольких месяцев по их делу шли обыски и допросы в Таллине, Тарту и Риге. Число обысков достигло нескольких десятков. По крайней мере три обыска по „таллинскому делу“ прошли в Москве. Один из них — у филолога Игоря Кочеткова. В марте из Владимирской тюрьмы был перевезен в Таллин Георгий Давыдов (Хр. 29, 34). Подтвердив показания, данные им в качестве обвиняемого на следствии по собственному делу, дальнейшие показания он давать отказался. 27 мая Давыдов прибыл обратно во Владимир. В пермских лагерях был допрошен по „таллинскому делу“ подельник Давыдова Вячеслав Петров (Хр. 29). В мордовских лагерях по тому же делу был допрошен Александр Болонкин (Хр. 29, 30). Допрашивал его заместитель начальника следственного отдела Дубровлага подполковник Никитин, работающий в КГБ со сталинских времен. Из Москвы в Таллин вызывали на допрос подельника Болонкина Валерия Балакирева (Хр. 29, 30)».

Таким образом, мне стала известна подноготная ситуации с эстонскими «социал-демократами» и их русскими подельниками. Диссидентский интернационал действовал, и я ощущал себя его частью. Особенно запомнилось пророчество Солдатова: «Не успеют истечь 80-е годы…» Суд по этому делу состоялся уже осенью. Варато, пошедшему на сделку со следствием, дали условный срок, остальные участники процесса получили от пяти до шести лет.

3. Явление мастера народу

Таллин — Лангерма — Сочи, 1975–1976

3.1. Лангерма

Настоятелем храма во имя Иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость», в котором служил Йокси, был отец Николай — благообразный седовласый старец с белой бородой, внешне чем-то напоминавший известного русского художника и мистика Николая Рериха. Не чуждался мистицизма и сам отец Николай. Вероятно, именно это качество притянуло к нему Йокси, вслепую жадно искавшего руководства в том психоделическом трипе, который он собирался в своей жизни предпринять. Находясь в услужении у святого отца, он выучился читать псалтирь по-церковнославянски нараспев. Будучи от рождения артистом (в театральном кружке он занимался еще школьником, вместе с Пепи), Йокси входил в роль и начинал играть голосовыми модуляциями в духе древних канторов, рецитируя басом: «Господь пасет мя и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя. Душу мою обрати, настави мя на стези правды, имене ради Своего. Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси, жезл Твой и палица Твоея, та мя утешиста. Уготовал еси предо мною трапезу сопротив стужающым мне, умастил еси елеом главу мою, и чаша Твоя упоявающи мя, яко державна. И милость Твоя поженет мя вся дни живота моего, и еже вселити ми ся в дом Господень, в долготу дний»[39].

Однажды Йокси мне поведал, что отец Николай рассказал ему о некоем философе и йоге, проживающем где-то на хуторе под Пярну. Священник был знаком с философом и предложил Йокси съездить к последнему — если, конечно, есть желание пообщаться, так сказать, со специалистом высокого класса в вопросах потустороннего опыта. Наличием у нас в Эстонии реального йога — по словам отца Николая в Йоксиной передаче — я тут же очень живо заинтересовался и начал расспрашивать детали. Валера ничего конкретно сам не знал и предложил мне для начала вместе сходить в гости к настоятелю на чаек, а там уже выяснить, что к чему.

Отец Николай очень радушно принял нас в своем доме неподалеку от Лысой горы в Нымме. Ознакомившись с моей трансцендентальной ориентацией, он, как могло показаться, несколько скептически поглядел на меня и сказал:

— Молодой человек, знаете, вы мне чем-то напоминаете Бердяева. Вот тот тоже все метался и не мог прийти к общему знаменателю. Ваш друг Валерий, как мне кажется, сделал правильный выбор, возвернувшись в лоно матери-церкви. Все мы как блудные дети. Ну, я думаю, вы все равно не остановитесь, пока не встретите такого мистика, как Рам…

И отец Николай рассказал про человека, приехавшего сюда после войны с Запада и занимающегося с тех пор самой настоящей йогой, усвоенной от оригинальных индийских учителей! Ехать к гуру нужно было на 102-й километр по Пярнускому шоссе, до остановки Лангерма. Оттуда от большого дуба шла сельская дорога к хутору под названием Уйни.

— Возьмите побольше еды, — напутствовал нас отец Николай, — у философа совсем нет денег, и все гости привозят продукты с собой.

На следующий день с утра пораньше мы с Йокси вышли на Пярнуское шоссе ловить попутку на 102-й километр. Прошли от черты города до столба с отметкой «14», но машину так и не поймали. Дорога как вымерла. Редкая «Волга» пронесется в сторону знаменитого курорта, везя очередную семью московских бонз на отдых в оздоровительные санатории маленького эстонского прибрежного городка. Воскресенье — нелетная погода. У Йокси под конец совсем развалилась обувь, и он закопал останки ботинок прямо у четырнадцатикилометровой отметины. Как ни странно, сразу после этого перед нами остановился грузовик с кабиной на троих, и любезный шофер предложил подбросить, как выяснилось, прямо до сто второго.

Мы вышли на автобусной остановке и тут же увидели стоящий у дороги гигантский дуб: прямо-таки двойник толстовского дуба-философа из «Войны и мира». Он был густо покрыт листвой и возносился на фоне голубеющего летнего неба, словно древо мира, ввысь, к сферам чистых идей. По ту сторону к шоссе перпендикулярно примыкала сельская дорога, убегающая широкой дугой через луг с резвящимися белыми конями за опушку надвигающегося леса. Идти надо было, по словам отца Николая, километра два. Мы, очевидно, прошли намного больше, но ничего подобного срубу, описанному батюшкой, на пути так и не попалось. Наконец, подойдя к очередному хутору, я спросил мастерившего во дворе то ли грабли, то ли телегу хозяина:

— Как попасть на хутор Уйни?

Рот мужичка растянулся в дружественной улыбке:

— Так вам нужно к Михкелю[40] Тамму?

— Да, именно к нему!

— Так вот же туда дорога, по которой вы пришли: туда дальше, за поворот, и там еще примерно через километр, по левую сторону дороги увидите большую каменную кладку. Это и будет Уйни-талу.

Мы прошли еще с четверть часа. Как там говорил тележник, «каменная кладка»? Вот вроде и она: стена из огромных гранитных валунов, схваченных цементом. Вероятно, остатки какого-то фундаментального строения типа стойла или мельницы. Вообще в Эстонии в то время, особенно в глубинке, было много брошенных хуторов, в том числе очень богатых прежде, отстроенных все из того же гранита, с черепичным покрытием, громадным комплексом хозяйственных построек и роскошными, хотя и полностью одичавшими, садами. Пустующие поля и пашни вокруг оставленных хозяйств были усеяны ржавыми сельхозмашинами малого калибра — запряжными плугами, сеялками, боронами: остатки кулацкой техники, брошенной, вероятно, в процессе послевоенного советского раскулачивания. Вот и здесь характерная гранитная кладка, разрушенная временем и, возможно, человеком. А чуть дальше — сад и торец приземистой избы с огромной крышей. Неужто Уйни-талу?

Не успеваем подойти к калитке, где висит почтовый ящик с фамилией жильца, как на пороге избы появляется невысокий, плотно сбитый человек с седым хайром до плеч и огромной белой бородой до пояса.

— Andke andeks, kas see on Uini talu?[41]

— Jah, jah, õige, Uini talu! Ram Tamm[42], — представился человек, распахивая калитку и широко улыбаясь.

Мы тоже представились. Отец Николай, йога, философия… Нам все очень интересно. Хозяин, который просил себя звать для краткости просто Рамом, пригласил нас в дом.

Впервые переступив порог рамовского дома, я словно шагнул в иное измерение, причем не во сне или в бреду, а совершенно наяву, в реальности. Прежде всего меня поразила тонкая психическая атмосфера, наполняющая пространство большой квадратной комнаты, куда мы попали через небольшую прихожую. Воздух в доме казался необычайно прозрачным и тонко благоухал. Сначала я подумал, что это ладан или ароматические палочки агарбатти, но потом обнаружил, что главным источником благорастворения воздухов являлся сам Рам, тело которого излучало теплую ауру, близкую по незамутненности к младенческой.

Помимо эфирного эффекта, рамовская комната имела еще и эффект чисто оптический. Она была вся сплошь завешана разного рода изображениями и схемами, заставлена светильниками и статуэтками и оснащена спиралеобразного рода антеннами и другой оккультной аппаратурой. В красном углу размещался портрет Рамакришны, сделанный в виде репродукции с известной фотографии, ретушированной цветными карандашами. Рядом — фотография духовной жены экуменического пророка Cарады-Дэви[43]. Пара была с детства обручена, но в физический брак никогда не вступала, совместно следуя путем аскезы и целибата.

Рам по-русски совершенно не говорил. Общались мы на эстонском, который Йокси понимал очень приблизительно. Я, таким образом, впервые выступил в качестве переводчика при общении мастера с русскоязычной аудиторией.

Рам немного рассказал о себе. Родился он 9 февраля 1911 года под Тарту, в местечке Элиствере, на хуторе Соэ, в эстонской православной семье сапожника Яана Тамма. Одна из его бабушек была русской. В 1933-м Рам окончил Тартускую реальную гимназию. Работал на стройках прорабом. В 1940 году, вскоре после ввода в Эстонию советского «ограниченного контингента», покинул страну, зафрахтовавшись кочегаром на шведское торговое судно. Будучи моряком, посетил Швецию, Норвегию, Великобританию, Ирландию, Францию, Испанию, Португалию. В Португалии прожил почти год, потом, через Испанию, улетел в Берлин… Там он поступил учиться в Технический университет на строительное отделение. Интересовался ядерной физикой. «Мы, иностранные студенты, держались особняком, — рассказывал Рам, — вели богемный образ жизни, шлялись по борделям и казино, играли в карты и пили с дамами коньяк». Ранней весной 1945 года фронт серьезно приблизился к Берлину. Рам не стал дожидаться Жукова и уехал из столицы рейха в баварский городок Фильсбибург.

После окончания войны проживал в лагерях ЮНРРА[44], работал в Висбадене, Оффенбахе, Гейзлингене, Мюнхене, Штутгарте, Гамбурге, Любеке и самое длительное время — во Франкфурте-на-Майне строительным инженером в американской военной компании. Будучи гражданином уже фактически не существовавшей Эстонской Республики, Рам все время жил в Германии на правах иностранца и после войны получил нансеновский паспорт[45] апатрида (лица без гражданства).

Усиление мистических переживаний привело его на путь изучения сначала западной, а затем восточной философии, в сочетании с практикой йоги. 21 ноября 1948 года, в день архистратига Михаила, своего небесного патрона, Рам пережил духовное откровение, названное им метаморфозой. С этого дня он оставил свою прежнюю работу и полностью отдал себя реализации «предела человеческих знаний и человеческих способностей». Он присоединился к миссии Рамакришны и получил посвящение в основанный Свами Вивеканандой монашеский орден Рамакришна Матх. Именно там Михаэль Тамм получил свое инициатическое имя Раматаммананда (сокращенно Рам)[46] от Шримати Гаятри Дэви[47] — племянницы Свами Парамананды[48], бывшего в свою очередь учеником самого Вивекананды. В начале пятидесятых Рам на собственные средства начал выпускать во Франкфурте-на-Майне религиозно-философский журнал Advaita-Vedanta («Адвайта-веданта»), а затем при финансовой поддержке Корнелиуса Ройтера (Атмананды) стал издателем мультирелигиозного альманаха Friede («Мир»), осуществлявшего редакционную политику в духе заветов Рамакришны: все религии истинны настолько, насколько они ведут к осознанию Абсолютной Истины.

В 1955 году Рам собрался окончательно предаться фундаментальной медитационной практике, но уже в Индии. Списавшись с друзьями, он через некоторое время получил приглашение от Свами Омкара из одного гималайского ашрама. Но по пути в Индию Рам решил посетить Эстонию, уже советскую, чтобы в последний раз повидать родственников. Советский консул в Западном Берлине заверил его, что никаких проблем с визитом не будет и дальше он сможет совершенно беспрепятственно проследовать куда угодно. Однако уже на вокзале в Минске философа остановили добдобы[49] из НКВД, и в Эстонию он прибыл не как свободный гражданин Эстонской Республики, а в статусе принудительно репатриированного лица без гражданства.

С тех пор Рам оставался в родной Эстонии — с видом на жительство и под неусыпным надзором милиции и спецслужб. Советское гражданство он принимать напрочь отказался, писал письма протеста Косыгину, но, поскольку никакое западное государство, и прежде всего ФРГ, заступиться за него не имело никаких формальных оснований, он продолжал пребывать в невольной ссылке на собственной родине. Здесь ему тоже пришлось поскитаться, сменив несколько пунктов проживания: Таллин, Тарту, Ропка, Мярьямаа, Лангерма… К моменту нашего с Йокси визита ссылка продолжалась уже 22 года, однако Рам вовсе не производил впечатления человека, сломленного судьбой. Совсем напротив, он выглядел очень живо и оптимистично, постоянно сыпал шутками и от всей души по-детски хохотал над каждой мелочью. Более жизнерадостного человека я вообще никогда не встречал.

Мастер поддерживал отношения со многими йогами и мистиками, причем не только в пределах Эстонии или Союза, но даже за рубежом. Он показал увесистую пачку писем, украшенных марками со всех концов планеты, — многолетнюю переписку с известными специалистами в области психотроники и парапсихологии. Помимо родного эстонского, Рам владел немецким и английским языками, а также мог разбирать тексты на древнегреческом и санскрите, которые специально изучал для углубления философских познаний. По-русски он за всю жизнь выучил лишь два ключевых слова: «чай» и «давай», но пользовался ими весьма мастерски.

— Чай давай, — кивнул он Йокси и залился смехом, приглашая жестом на кухню.

Рамовская кухня представляла собой пространное, дочерна закопченное помещение под низкими сводами сруба конца XIX столетия. Посреди «зала» располагался огромный стол, уставленный термосами, чашками и покрытой целлофаном снедью. Мы вывалили сюда же собственные припасы, предусмотрительно захваченные из города по совету отца Николая. Рам подошел к электроплитке, поставил на нее котелок, бросил туда из разных пачек несколько горстей черного чая вперемешку с сухими травами и вставил штепсель в розетку. Через несколько минут пространство кухни наполнилось густым и крайне ароматным запахом.

— Давай чай? — Рам вопросительно посмотрел на нас и снова засмеялся.

За фирменным рамовским чаем, совершенно незабываемым и ныне уже легендарным, мы повели разговор, естественно, прежде всего о йоге и йогинах.

— Все настоящие йоги в мире связаны общими медитациями, проходящими в особые периоды времени, — поведал нам Рам.

— И у нас в Союзе тоже?

— И здесь тоже.

И Рам рассказал, что он поддерживает телепатическую медитационную связь с рядом йогов в Эстонии и за ее пределами. Мы с Йокси, разумеется, тут же начали его расспрашивать о подробностях, в том числе о том, что же представляет собой настоящая йогическая медитация. И Рам предложил нам после чая поэкспериментировать с этой материей, еще покрытой для нас мистическим мраком.

Мы переместились в комнату, и Рам начал с кратких теоретических объяснений:

— Медитация — это интуиция. Что такое интуиция? Интуиция, можно сказать, очень близка к телепатии, то есть ощущению на расстоянии — греческие tele и pathos. Обучить настоящей медитации можно тоже только через телепатию. Давайте попробуем!

Он задернул шторы, зажег несколько свечей и ароматическую палочку. Мы уселись в круг посреди комнаты на специальной площадке, застланной одеялами.

— Йога, — пояснил Рам, — это, как говорит Патанджали[50] в своих «Йога-сутрах», есть остановка вихря сознания: yoga citta vrtti nirodha. В процессе медитации йогин с помощью автосуггестии телепатирует космическое тождество себя и Абсолюта, Брахмана: aham brahmaasmi, я есмь брахман! Брахман — это ты: tat tvam asi! Во время медитации не надо ни о чем думать. Следует лишь максимально полно раскрыть интуицию, или, если хотите, подсознание. Начинаем на Ом и заканчиваем на Ом!

Мы все глубоко вздохнули и закрыли глаза.

— Yoga citta vrtti nirodha! Aham brahmaasmi! Tat tvam asi! Om! — прозвучал в звенящей тишине низкий голос Рама, словно из самого живота.

Невероятная расслаба наполнила все тело, сознание стало постепенно погружаться в некую полусновидческую созерцательность, когда из глубин психики ненавязчиво выплывают мало связанные одна с другой туманные ассоциации. Я старался, следуя совету мэтра, не цепляться за них сознанием, то есть читтой, и позволял им свободно излучаться вовне. Эти ассоциации становились все более прозрачными и через какое-то время, как казалось, совсем перестали возникать, уступив место ровному течению пустого психического потока. Откуда и куда тек этот поток, конкретно сказать невозможно. Может, это был просто поток чистого времени или чистого бытия…

На какое-то мгновение я совершенно забыл даже о самой медитации и вообще о том, что я и где я, словно в глубоком сне. Разбудил меня донесшийся откуда-то издалека низкий мягкий голос Рама: «Ом-м-м!» Это «мычание» вновь наполнило окружающее пространство живой вибрацией, а мою психику — памятью о «здесь и теперь». Открыв глаза, мы все еще молча минут пять рубились на пламя стоявшей в центре круга свечи, пока Рам наконец не заговорил. По его словам, мы с Йокси неплохо вписались в сессию. Главное, что в наших психиках он не обнаружил каких-либо зловредных блоков, которые могли бы серьезно осложнить процесс медитирования.

Рам сказал, что он чувствует психические вибрации других людей и даже может установить телепатический контакт с чужой психикой в ее целокупности. Техника такого контакта описывалась следующим образом. Рам, подобно эхолоту, давал в психику «пациента» первоначальный импульс, который затем отражался, но уже нес в себе кармическую информацию о соответствующей личности. Рам поглощал этот срикошетивший инфоимпульс своим нуль-полем, как бы позволяя волне раствориться в пустоте собственного подсознания, чтобы потом она вновь проявилась оттуда в качестве готового ответа на «запрос». Позже я убедился, что Рам действительно обладал шестым чувством, по крайней мере на гостей. В самом деле, подчас он неожиданно замирал, как бы прислушиваясь, и говорил: вот, мол, кто-то импульс шлет… Как правило, через некоторое время в дверях показывались очередные гости.

Рам также предложил нам с Йокси непосредственно проэкспериментировать с индивидуальным астральным погружением. По очереди мы прошли через следующую процедуру. Один из нас ложился на спину, вдоль линии север — юг, прямо под рамовскую психотронную антенну, представлявшую собой размещенную на потолке в том же направлении металлическую трубку в метр длиной, наполненную изнутри магнитами и спиралеобразно обвитую по всей длине проволокой. Рам садился у лежавшего в голове, а другой из нас — в ногах. Сидевший в ногах должен был непосредственно концентрироваться на Раме, как бы сообщая ему мысленно свою психическую энергию. Лежавшему, напротив, во время сеанса вообще не полагалось ни о чем думать. Рам пассами вводил лежавшего в трансовое состояние.

Я внимательно смотрел, как Рам делает пассы, стараясь все запомнить как можно лучше. Волны гнались от ног к голове, а затем на уровне лица они как бы поднимались, освобождая интуицию. В свою очередь, лежа под антенной, я ощущал под рамовскими пассами легкий вибрационный поток, мягко размывающий периферийные фиксации сознания и приводящий психику в состояние интуитивной открытости, сравнимое в определенном смысле с состоянием ожидания чуда. В какой-то момент издалека донесся голос Рама:

— Речевые центры открыты, можешь говорить…

Потом он спросил, достаточно ли глубоко погружение или, может быть, еще добавить? Мне, в принципе, хватило, а вот Йокси при каждом подобном вопросе просил добавки. Затем, находясь в трансовом состоянии с открытыми речевыми центрами, мы отвечали Раму на его вопросы касательно наших переживаний.

По завершении сеанса Рам разъяснил кое-какие детали проведенного тестирования. По его словам, главное требование в медитации — способность психики к открытию. Открываясь, психика обретает более тонкие интуиции состояния сна, некое сверхсознание (по-гречески «паранойя»). Чистая паранойя — это, в рамовской терминологии, «состояние глубокого сна без сновидений», откуда берет начало сам процесс мышления. Однако путь самосознания к состоянию чистой паранойи может быть заблокирован неким шизофреническим психополем — продуктом хронически перенапряженного бодрствующего эго личности. Крайняя шизофрения, как ее понимал Рам, — это состояние полного разрыва всяких связей между бодрствующим сознанием и сновидным подсознанием (некий модуль тотальной самоизолированной рационалистичности). Шизофренический блок может иметь различную «плотность» и «глубину» укорененности в психике. Все эти параметры Рам мог интуитивно фиксировать в процессе диагностического сканирования психополя клиента. А насколько сам Рам далеко заходил в медитациях? Как у него обстоят дела с самадхи?

— Да, я бывал в самадхи много раз! Глубокое самадхи близко состоянию клинической смерти, и поэтому его не следует практиковать в негативном социальном окружении.

Рам объяснял, что в советском пространстве достижение глубокого самадхи крайне нежелательно, ибо последствием для раскрывшейся психики будет ее непременное инфицирование на уровне подсознания шизофреническими комплексами окружающей социальной среды, которые Рам собирательно называл «социозом» (то есть социальным психозом). Он очень сожалел, что со времени возвращения в Эстонию не может полноценно медитировать — несмотря на жизнь в сельской местности в отдельном доме с весьма немногочисленными соседями в округе.

Нам с Йокси очень импонировал тот угол зрения, под которым Рам рассматривал реальность. Его разделение всех людей на два основных психических типа — параноиков и шизофреников — представлялось весьма правдоподобным, тем более что оно давало возможность творчески интерпретировать поведение практически любого человека с массой конкретных примеров. Рам дал нам пару контактных адресов и телефонов в Таллине, а еще мы договорились о регулярных совместных медитациях в определенное время суток — для поддержания общего поля всех медитирующих садху планеты.

— Участие в этом процессе — лучший учитель медитации, — сказал Рам.

Свою первую совместную медитацию мы с Йокси провели в придорожной канаве у автобусной остановки, напротив большого дуба, отмечавшего начало дороги к рамовскому хутору. Посидели, половили импульсы… Жутко понравилось. А тут и попутка!

3.2. Магическая практика

Вернувшись в Таллин, мы с Йокси по-заговорщически замкнулись друг на друге, монопольно переваривая открывшуюся ситуацию. Нам прежде всего хотелось поэкспериментировать с нуль-энергией. Йокси тут же усвоил ужасную манеру по-тихому подходить к человеку сзади и незаметными пассами стараться нагнать на него гипнотический сон или хотя бы легкий сбой программы.

Я очень быстро заметил его штучки на себе, после чего обязал коллегу заключить двустороннее соглашение о принципиальном неиспользовании во взаимных отношениях такого рода трюков. Зато партнерское сотрудничество на этом поприще приносило прямо-таки фантастические плоды. Мы могли взять любого человека в магическое кольцо и, работая в двух планах одновременно, зазомбировать его до заранее определенного градуса утери самокритичности.

Классический опыт с гипнотизмом мы провели публично на флэту у Рейна Мичурина, где тогда собиралась таллинская психо-хиппоидная тусовка. Было, наверное, человек около двадцати: лежали с девушками вповалку, курили траву, где-то на кухне варили хань[51], из колонок доносились звуки оркестра Махавишну.

— А что, — вкрадчиво спросил Йокси, положив глаз на очередную залетную герлу, — есть желающие провести спиритический сеанс?

Желающие, разумеется, были. Требовался доброволец на роль медиума.

— Кто будет медиумом?

Руку поднял Аркаша, худощавый юноша-поэт с прозрачными глазами и неестественно яркими губами:

— Могу я!

— Ну вот и прекрасно!

Аркаша лег на спину, вытянув руки вдоль тела, закрыл глаза. Йокси сел в изголовье, я — чуть сбоку. Йокси начал качать поле, пассами навевая на Аркашино тело состояние тотальной расслабы и морфейного забытья. Я включился в этот же энергетический контур и, когда почувствовал, что медиум уже достаточно отлетел, дал ему мысленную команду сесть в позу лотоса. И тут его тело действительно шевельнулось и начало садиться с закрытыми глазами! В этот момент я почувствовал себя доктором Франкенштейном. Аркаша тем временем действительно сел и сразу же стал складываться в лотос (это когда ноги завязываются восьмеркой). И сложился! Хотя я досконально знал, что до этого он пытался заниматься йогой и именно лотос ему совершенно не давался!

Теперь же Аркаша, сидя в позе Будды, был готов пророчествовать — только спрашивай. Я задал ему мысленный вопрос, а он вдруг внятно ответил вслух. Никто вокруг, конечно, ничего не понял. И тут до Йокси дошло, что Аркаша сел в лотос именно по моей команде и мне же что-то сказал. Я подмигнул коллеге-гипнологу, который беззвучно застебался, показал thumb up[52] и навис с растопыренными ладонями над затылком Аркаши с таким выражением лица, словно собрался перевернуть парня в воздухе. Но, видимо, перестарался с импульсом. Медиум неожиданно застонал и повалился ничком на пол, схватившись за голову.

— Блин, как голова болит! — донесся пронзительный стон поэта.

Народ ошарашенно смотрел то на него, то на Йокси: так что же, это и есть весь сеанс?

— Валера, ты, наверное, ему слишком сильный импульс дал, — подала голос залетная герла.

— Ну я же не хирург! — оправдывался Йокси, разводя руками.

Справедливости ради надо сказать, что Аркаша действительно был просто идеальным медиумом. Он входил в группу так называемых Йоксиных учеников, которых тот набрал в процессе своих опытов. Главной учебной базой служила общага, в которую Йокси переселился после очередной разборки с отчимом и демонстративной выписки из родительской квартиры. Теперь он числился рабочим какого-то строительного управления, но на работу не ходил, а сидел целыми днями у себя в «номере» на койке и гонял телеги про мистику обитателям общежития и гостям.

Благодарные слушатели периодически летали в близлежащий магазин за напитками, несказанно подогревавшими художественное воображение рассказчика и познавательский пыл аудитории. Соседом Йокси по комнате был Энди — старый хиппи и бабник, приехавший в Таллин вместе с Владом из Усть-Каменогорска. Его стараниями Йоксины лекции периодически посещались прекрасными дамами, привносившими в сухую атмосферу суровых мужчин-гностиков ауру софийной эротики. После всякого очередного прорыва в плерому Энди выходил из-за заветной кулисы к бражничающей компании и, делая челночное движение вверх-вниз двумя пальцами, кукарекал:

— Факи-факи, Юнайтед Стейтс!

Но слишком долго скрывать Рама от народа нам не удалось. Йокси рассказал про него нашему приятелю Аарэ[53] — философу-шуньявадину, большому почитателю мощных психоделиков и восточной мистики. Аарэ, которого московские девушки прозвали Плохим, как раз подвергался тогда сильным приступам шаманской болезни: сквозь него как бы рвался наружу, в этот мир, некий неясный дух. Словно по наитию тайных магических идамов Аарэ хлебнул в конце концов сильную дозу астматола — специального курительного порошка против астмы, сваренного в виде своеобразного «щавелевого» супа, — и вышел в город погулять, расслабиться. Слава богу, центр в Таллине маленький, и очень скоро Плохой, совсем плохой, попался кому-то из знакомых на глаза. Говорят, глаза у него закатились, язык выпал, а сам он уже начинал синеть. Через несколько часов худо-бедно отошел. Вскоре после этого отлета Йокси предложил ему съездить в Лангерма «к Деду».

Отправились они туда, разумеется, не вдвоем, а с целой командой, которую Аарэ прихватил с собой, куда в числе прочих входили его московская подруга Оля, ее земляк Андрей Зайцев и душанбинец Вовчик Сафаров[54]. Этот заезд к Раму стал фактически первым массовым десантом на философский хутор представителей нового поколения — ньюэйджевских хиппи, постепенно переходивших от рока к раге и от фри-джаза к тибетской мессе.

Со своей стороны, я повез к Раму Леннона: как-никак интересно было узнать, что скажет один мэтр по поводу другого. Леннона, конечно, поразила хуторская атмосфера с ее магическим декором, а потом мы приступили к опытам. Рам попросил Сашу лечь на спину и расслабиться, а сам с моей «помощью» приступил к нуль-энергетическому сканированию. Наконец мастер дал отбой. Поскольку Леннон не говорил по-эстонски, я выступал переводчиком.

— Ну что, — спросил я его, — как ты себя чувствовал, что видел?

— Да ничего!

— Как, совсем ничего?

— Абсолютно ничего! — Леннон зловеще-торжествующе сиял. — Все это полная профанация!

Ну что ж, я так и перевел Раму: мол, клиент утверждает, что ничего не чувствовал. Рам спокойно взглянул на Леннона, потом посмотрел на меня и заявил:

— Да, у Саши — очень сильный концентративный блок, который не пропускает мои тонкие медитативные излучения. Как всякая концентративная личность, он противится любому влиянию извне и особенно всему, что может размыть этот блок и раскрыть подсознание. Поэтому неудивительно, что он ничего не чувствовал. Однако надо сказать, что у него есть особый магический талант, но в силу его концентративности можно сказать, что это больше талант концентративной или черной магии.

С тех пор Рам так и стал называть Леннона Черный Саша, или Black Sasha.

Тем летом я собрался опять съездить куда-нибудь на юг. Однажды я разговорился об этом с Яной — длинноногой блондинкой из Белоруссии, с которой дружил тогда Мичурин. И тут оказалось, что у Яны есть в Сочи очень классный товарищ, у которого она недавно отрывалась. По ее словам, он занимался йогой и должен был принять меня как родного.

Вот так я и завалился к нему прямо с вокзала как снег на голову: «Яна дала адрес». Парень, конечно, опешил, но обещал пристроить. Первым делом он предложил выйти в город погулять. Идем мы по набережной, тут навстречу — блондинистая такая девушка, слегка хулиганистого типа. Оказалось, тоже йогиня — да еще какая!

— Послушай, — спросил ее мой новый друг, — можешь устроить человека из Таллина, знакомого Яны?

— Без проблем!

Оказалось, что у йогини в садике есть небольшой пустующий сарайчик, где я могу прекрасно, а главное, бесплатно устроиться на любое время. Сама она жила в частном домике вместе с мамой и своим другом, тоже йогом. Я, разумеется, с благодарностью принял предложение. Благо, домик находился практически на набережной, так что купаться можно было ходить прямо со двора. Как выяснилось, в Сочи обитала целая оккультная компания. Кругозор ее членов формировался на базе произведений Блаватской, Папюса и Рамачараки.

— Владимир, зачем тебе весь этот оккультизм, зачем тебе тайное знание? — спрашивала меня во время очередного застолья йогиня. — Вот мы уже люди конченые, нам пути назад нет. А нужна ли тебе такая ответственность?

Одна из девушек, которую звали Таня, была как две капли воды похожа на основательницу теософского общества и не без оснований считала себя ее перерождением. Вместе со своим другом Володей она даже появилась у нас в Таллине в начале осени каким-то странным транзитом служебной командировки. Ребята хотели съездить в Лангерма, но времени у них для этого было, к сожалению, слишком мало. Не то что у некоторых…

Поздней осенью 1975 года, как только выпал первый снежок, на пороге моей таллинской квартиры нарисовался человек с огромной рыжей шевелюрой. Он представился Димой и сказал, что специально приехал с визитом вежливости к нашему эстонскому мэтру. Мы, конечно, прокатились на хутор и с Димой, которого близкие друзья звали Рыжий, и очень подружились. А в следующий раз, на Рождество, он приехал вместе со своей шакти[55], которую называл Тарой[56]. Это была очень симпатичная девушка с глубоким взглядом темно-карих цыганских глаз.

В канун Рождества у Рама на хуторе собралась целая компания. Помимо Рыжего с Тарой и меня, тут были Эдик и Леннон. Последний привез с собой в неизменном портфеле весь джентльменский набор, включавший пару банок сопалса, свечи и изображения магических идамов. Кроме того, к комплекту прилагались красные шелковые перчатки и бумажный карнавальный колпак звездочета — мой подарок по случаю наступающего Нового года.

Каждое Рождество Рам встречал специальной медитацией, апогей которой приходился на полночь по центральноевропейскому времени — то есть на ключевой момент рождественской мессы в Риме, проводимой самим верховным понтификом. Рам считал, что в период крупных религиозных праздников происходит сгущение гипномагического поля, накачиваемого соответствующей паствой. Особенно силен этот эффект в случае, когда религиозный праздник совпадает или стоит близко по времени к равноденствиям и солнцестояниям, особым пунктам переполюсовки космической материи. Дед полагал, что йоги, медитирующие в такие моменты, привносят в гипномагическое поле коллективной религии тонкое нуль-излучение, которое эмансипирующим образом действует на спиритуальную интуицию всех включенных в поле личностей.

На этот раз Рам предложил проделать коллективный эксперимент. Он попросил меня выступить в качестве медиума, который должен будет отождествиться с мистическим Христом, рождения которого в эти минуты ожидали все западные христиане. Я лег на спину в центре комнаты, Рам устроился в головах, а остальные гости сели по кругу. Все, за исключением меня, должны были концентрированно посылать Раму свою энергию, которую тот собирал в единый пучок и, преобразовав, использовал для погружения меня в транс.

Я ощущал, что куда-то проваливаюсь, а потом вдруг увидел приближение некоего круга. Но тут оказалось, что это вовсе не круг, а купол собора Святого Петра в Риме, наблюдаемый с высоты птичьего полета. Я же сам, как бы в позе распятия, раскинув руки, спускался сверху, глядя вниз, и зависал над куполом. Потом словно бы издалека донесся голос Рама:

— Голосовые связки свободны, можешь говорить…

Он меня расспрашивал на предмет того, что конкретно я наблюдаю и ощущаю, и я «в прямом эфире» передавал информацию с места события:

— Нахожусь в Риме, над собором Святого Петра. На площади народ со свечами. Погода летная, небо ясное.

Через некоторое время купол вновь превратился в белый круг, а потом в вихрящуюся галактику, постепенно рассеявшуюся в черной пустоте открытого пространства.

Я пришел в себя, лежа на полу в окружении сидящих фигур.

— Ну вот, — сказал Рам, — Иисус вернулся с ватиканской мессы!

Наша месса была, по некоторым параметрам, конечно, на порядок круче. Ведь здесь речь шла о непосредственном нуль-энергетическом проникновении в магическое поле архетипов. Рам предложил официально зафиксировать это событие. Он сел за стол, включил радио в ожидании ночной сводки новостей, потом достал открытку с изображением Тары, взял цветной фломастер и надписал: «Святое семейство». Как он объяснил, «святое семейство» — это все мы, то есть он сам — Святой Дух, я — Иисус, Тара — мать Мария, Эдик — благочестивый Иосиф, а Леннон с Рыжим — апостолы Петр и Павел. Теперь мы должны были оставить внизу свои автографы.

В этот момент по радио совершенно гротескно заиграл какой-то нэповский фокстрот. Стоявшего рядом со мной Эдика прямо передернуло. Я посмотрел на него и все понял. Эдуард только что поступил петь в церковный хор и очень ревниво относился ко всяким неканоническим жестам. Можно себе представить, как в его глазах могла выглядеть наша компания: в полумраке лесного хутора, при свечах и мерцающих по углам комнаты фонарях, украшенных фосфоресцирующими мантрами и бросающих разноцветные отблески на покрытые магическими диаграммами стены; вокруг стола столпились странные персонажи: седовласый хитрющий старик с длинной бородой, человек в круглых очках и шутовском колпаке, странная бледная панночка из гоголевских фантазий, всклокоченный рыжий черт и еще некто, выдающий себя чуть ли не за самого Мессию! И все это — под чудовищный фокстрот и общий хохот собравшихся.

Вот так святое семейство! Несовместимость очевидного и декларируемого была настолько кричащей, что Эдик просто застонал и тут же зашелся паралитическим стебом — причем открытку подписал. Рам достал из ящика стола большую круглую печать общества адвайта-веданты, которое он когда-то создал во Франкфурте-на-Майне, и, дунув на нее, приложил под подписями. Ом Рама Там!

В ту ночь мы много говорили о духах и способах управления ими. Рам, в частности, рассказал о каббалистическом взгляде на Иисуса, о превращении тетраграмматона в пентаграмматон и тайном значении средней буквы «шин». А потом он полез на чердак. Через несколько минут он спустился, весь в сене, осторожно держа под мышкой плотно перевязанную картонную папку с толстенным фолиантом. Развязав веревки, Рам раскрыл папку, и в ней оказалась еще одна, на которой крупными буквами было написано «Saladuste Saladus», что по-эстонски означало «Тайна тайн».

Это был рукописный трактат о магии знаковых систем. Почти половину объема всей пачки листов занимал иллюстративный материал с большим количеством схем, рисунков, символических рядов и графических пасьянсов. На вопрос, почему папка хранится на чердаке, мэтр отвечал, что, достанься она КГБ, ему не избежать репрессий, и еще неизвестно каких, ведь он и так жил в Эстонии под перманентным надзором КГБ. Свободно передвигаться Рам мог лишь в радиусе 10 километров от дома, а любое более далекое путешествие требовало получения специального разрешения в местном отделении МВД. Прямых обысков, правда, власти не устраивали, но это могло произойти в любой момент, особенно после того, как в Лангерма зачастили компании пестрой молодежи.

В книге тайн, помимо прочего, описывались методы нагнетания секретными службами массовой шизофрении, что неизбежно должно было привести к разрушению самой системы, которую эти же самые службы призваны охранять. Лично я абсолютно и бесповоротно узрел неизбежность скорого краха совдепа после прочтения именно этой книги — еще в годы самого разгара брежневизма.

Возможности магической борьбы с советской системой интересовали нас с Ленноном практически с самой первой банки, открывшей эфирную перспективу противостояния магических идамов. Видимо, ментальность непримиримых антисоветчиков и здесь давала себя знать. Обращаясь в эфирных сферах, начинаешь схватывать определенные магические закономерности, связывающие нашу вселенную и все в ней происходящее, в том числе по части общественных процессов. Под определенным углом эфирного ви́дения силовым центром совдепа представлялась мумия Ленина, на которой как бы замыкались энергетические линии гипномагической инфраструктуры всей системы. Джокер сообщил, что, поразив мумию, можно добиться краха советского строя. Самое эффективное — это, конечно, физическое уничтожение тела вождя пролетариата, но даже сильная психоэнергетическая атака в состоянии серьезно поколебать устойчивость системы.

Чтобы «торпедировать» Мавзолей, нужно было проникнуть в пространство его астральной проекции. Для этого требовалось с помощью джокерских паролей войти в магическое бардо и уже оттуда отправляться дальше. Прежде всего надо настроиться на волну советского астрала. Попадая в это поле, вы с удивлением обнаруживали, что оно наполнено многочисленными обитателями, порой весьма странными. Тут попадалась публика от летающих в ступах деревенских колдунов и грибных шаманов Дальнего Севера до интеллигентов-чернокнижников и парапсихологов-любителей.

Все это пространство прощупывалось астральной службой КГБ, которая пыталась идентифицировать перемещающиеся здесь объекты, по возможности внося помехи в их навигационные системы. «Вот, мать твою, — крыл в эфире какой-нибудь полковник, — опять эта баба на помеле мутит поле! Седьмой, выясни, кто такая и как сюда попадает!» Но больше всего КГБ не любил пиратов-парапсихологов, которые, влезая в советский астрал, стремились проникнуть в секретные базы данных о магических закономерностях системы.

С определенной высоты подъема, пройдя через кагэбэшный фильтр нижнего астрала, замусоренного в основном колдунами и мелкой наркотой, можно было увидеть голографический мираж астрального СССР, связанного эфирными нитями с отдельными звездами и регионами большого космоса. К примеру, конфигурация созвездия Льва вписывалась в контур берегов Черного моря. Точно так же на поверхности планеты вырисовывались, совпадая с ее географическим рельефом, другие созвездия.

Чуть снизившись, можно было заметить автономное свечение мест силы и других энергетических источников, например радиоактивных объектов. По цвету свечения угадывались волны, на которых работают отдельные точки. В силовой паутине космических и автономных влияний складывались эфирные контуры магических идамов, покровительствующих своим психоспонсорам в ипостаси групп людей или отдельных лиц.

Мы взяли курс на Москву. Однако попасть на Красную площадь оказалось весьма непросто. Как выяснилось, это пространство надежно защищала магическая цепь астральных красных стрелков, со штыками наперевес блокирующих все попытки пробиться к святая святых коммунизма. Во время одной из таких попыток Леннону, вооруженному специальным магическим кинжалом, удалось-таки прорвать стрелецкую цепь и вплотную приблизиться к Мавзолею. Он поднял руки, сложил пальцы в мудре (ритуальном жесте) шиваитского трезубца и крикнул:

— Врата ада, разверзнитесь! Йах!

Двери святилища задрожали и распахнулись, и Леннон кинулся в открывшуюся ему бездну…

Потом он рассказывал, что посещение Мавзолея напоминало инициатический трип в духе древневавилонских мистерий: бесконечные лабиринты со всевозможными препятствиями, открывшиеся за входом, требовалось преодолевать с помощью особых мантр и жестов, а периодически даже пуская в ход магическую пику. В конце концов наш герой добрался до самого саркофага и поразил своей пикой ожившую мумию прямо в сердце.

— И ты, Леннон? — спросил его открывший в этот момент глаза Ленин.

— И я, Ленин! — ответил Леннон.

Мой личный опыт контакта с мистическим полем Мавзолея включает в себя не только «баночные» путешествия, но также посещения этого объекта в реальном времени. Физически я бывал в Мавзолее дважды: впервые дошкольником, когда там еще лежал Сталин, и второй раз — в 1996 году, когда я собирался пойти на пасхальную службу в Кремль, однако волей случая оказался в очереди к телу вождя. Я был замыкающим, внимательно разглядывая объекты на инициатической тропе. Сначала шли плиты на могилах мучеников революции, затем — каменные бюсты двенадцати апостолов. Наконец я спустился в подземелье, где под прозрачным колпаком возлежало главное тело советской идеологии. Экскурсия, обойдя саркофаг, направилась к выходу, а я задержался у тела. Это был уникальный момент: я оставался с Лениным один на один около получаса, пока какой-то служитель меня случайно не обнаружил.

— Я думал, что все уже ушли, — сказал он мне после некоторого колебания, поначалу приняв, видимо, за очередное привидение у гроба вождя.

Кстати, Хальянд как-то показал мне хранящийся у него номер «Правды» за начало двадцатых, где на полном серьезе сообщалось, что красноармейцы, охраняющие Кремль, якобы жалуются, будто по ночам их пугает призрак Ивана Грозного, шатающийся по территории и причитающий: «Что вы, собаки, сделали с моей страной!..» (видимо, большевистская опричнина подняла из гроба даже такого тирана, как царь Иоанн Васильевич).

В целом Мавзолей, безусловно, мог бы стать местом паломничества черномагических фриков со всей планеты, если бы московские власти осознали весь потенциал, сконцентрированный в этом уникальном объекте. Как бы то ни было, мое твердое убеждение однозначно: пока «жива мумия», советская карма продолжает действовать. Вот она — истинная мистерия-буфф!

Леннону ездить на хутор чрезвычайно понравилось. Помимо колдовской атмосферы, его привлекала возможность сваливать туда на время от жены, после того как получка оказывалась пробуханной. Про ленноновские визиты Рам рассказывал:

— Дал я ему денег, говорю: «Сходи в магазин за хлебом». Он пошел, но вместо хлеба на все деньги накупил вина. «Мне, — говорит, — сатана сказал, чтобы я вина купил!»

Но Рам был человек не обидчивый, долготерпеливый. Леннон поселился в пустой задней комнате без окон, служившей чуланом. Там он оборудовал алтарь, установив на старом сундуке изображения магических персонажей, свечи, рогатый череп Йорика и прочую атрибутику черной мессы. По ночам он запаливал свечи, доставал шарфик и банку, затем облачался в магический скафандр: на голове бумажный колпак звездочета, украшенный изображениями знаков зодиака, пиджак на голое тело и красные шелковые перчатки до локтей. Потом накапывал на шарфик и начинал «упражнения». Рам, ничего не подозревавший о запечных бдениях, рассказывал потом, что не мог спать по ночам, потому что его постоянно будил зверский хохот, раздававшийся из чулана, но еще больше доставал стойкий запах какого-то «бензина», просачивавшийся оттуда же.

Однажды на хутор приехали гости из Риги. Это была компания старых рамовских знакомых, занимавшихся йогой и сформировавших маленькую оккультную группу. У Рама среди многочисленных волшебных предметов имелся серебряный поднос с хрустальными рюмками, разрисованными фиолетовыми колокольчиками. Этот объект привезла ему в дар из Риги медиум группы, объяснив, что вся композиция была создана после контакта провидицы с инициатическим духом. По наитию последнего выходило так, что Раму поручалось вести рижскую группу дальше — и ни с кем больше не дружить! Философ от такого предложения, пусть и сделанного духом, вежливо отказался. И это несмотря на то что рижане, принадлежавшие к сословию богатых врачей, предлагали Деду полное содержание, отдельный дом на Рижском взморье и прочие блага. Мэтр был неподкупен.

В тот раз рижане приехали небольшой компанией, человек пять. Первая же встреча с Ленноном шокировала их. Люди сидели на кухне за столом, пили с дороги чай. Дальнейшее развитие ситуации Леннон передавал так:

— И тут неожиданно из чулана, из-за печки, выскакиваю я: в колпаке, перчатках, пиджаке и без штанов, с шарфиком в одной руке и кинжалом — в другой. Как они шуганулись! А я проскакиваю через кухню, черчу кинжалом в воздухе магический пентакль и с криком «Йах!» вылетаю наружу, скрываясь в ночной мгле!..

Покамлав немного на улице и порядком замерзнув, Леннон вновь забежал в избу, пронесся с кинжалом назад через кухню и скрылся за печкой в чулане…

Наутро выяснилось, что за ночь он выпил весь рижский бальзам, который гости привезли хозяину в подарок. К вечеру рижане поставили ультиматум: «Или он — или мы». Рам объяснил парню, что тот ведет себя неадекватно, и посоветовал поехать расслабиться домой. Даже дал денег на дорогу. Саша собрал свой инструментарий в портфель и уже затемно отправился сквозь заснеженное поле к шоссе, совершив по пути финальную огненную пуджу прямо в сугробе, где расставил свечи вокруг фотографии Рамакришны.

Во время сеанса образ Рамакришны розовел, затем оживал, вставал, выходил из рамки и начинал разговаривать. Так Леннон выяснил, что он сам является сорок девятой головой Рамакришны, а его полное астральное имя — Большая Собака.

3.3. Эзотерический рамаизм

Во времена глухого застоя мистическая литература была в СССР большой редкостью, тексты в основном переснимались на фотопленку или перепечатывались на машинке. Тем ценнее, впрочем, они представлялись как носители сакральной информации. То же самое было с людьми: много званых, но мало избранных. При достаточно большом общественном интересе к йоге, мистике и вообще всему загадочному трудно было встретить человека, действительно разбирающегося в предмете.

В этом отношении значение Рама для советских мистических кругов трудно переоценить. Ведь он являлся для большинства посещавших его людей не просто специалистом в каких-то вопросах, но и — как лицо без гражданства, иностранец с Запада — носителем особой харизмы свободного мира. Все знали, что Рам много лет жил в Европе. Он общался с ламой Анагарикой Говиндой[57], профессором Махадеваном[58], посещал лекции Кришнамурти, переписывался с ведущими парапсихологами Америки (Джозефом Райном и Джозефом Праттом) и Японии (с доктором философии и психологии Хироши Мотояма, профессором Токийского университета). Его знания были адекватны, аутентичны — не просто какой-нибудь высосанный из пальца советский компот.

На протяжении всего времени, пока Рам жил в СССР, к нему в гости наведывалась публика из совершенно разных поколений, социальных слоев и географических точек огромной страны. Среди его старых знакомых, то есть до периода молодежного нашествия, можно назвать прежде всего эстонского бизнесмена Юри Ляанесаара, родственникам которого и принадлежал хутор Уйни в Лангерма, а также двух ученых мужей — биолога и уфолога Тыниса Неэме и востоковеда и переводчика Хальянда Удама.

Тынис Неэме — высокий и поджарый, с аккуратной бородкой биолог из АН ЭССР — был членом подпольной таллинской группы уфологов, а также периодически ездил на международные конгрессы психотроники, откуда привозил толстые фолианты с текстами докладов участников. Президентом конгресса психотроников был чехословацкий профессор психологии Зденек Рейдак из Братиславы, приятель Тыниса. Это была странная паранаучная инициатива, объединявшая во времена холодной войны альтернативных ученых Запада и Востока. Примерно половина материалов в каталогах принадлежала перу восточноевропейских, в том числе многочисленных советских, авторов. Другая часть представляла творчество их западных коллег, включая исследователей из Латинской Америки и Азии. Психотронные конгрессы проводились, насколько я помню, в Сан-Паулу, Монако, Праге, Токио… Документацию этих сборищ я, как священные тексты, читал в Лангерма, периодически спрашивая мнение Рама. Тот время от времени повторял, что современная психотроника движется как бы в правильном направлении, но слишком медленно и еще не достигла проблематики, которая занимает его самого.

Хальянд Удам — невысокий, в очках, очень кабинетный человек, ориенталист, специалист по арабскому и санскриту, знаток персидской поэзии и суфизма — привозил на хутор книжки по китайской нумерологии, исламскому символизму и масонской ритуалистике, а потом они вместе с Рамом выстраивали универсальные графики знаковых соответствий отдельных мистических традиций. Хальянд некогда учился в Москве, где близко сошелся не только с академическими востоковедами Октябриной Волковой[59] и профессором Андреем Зелинским[60], но и с московским эзотерическим подпольем в лице Владимира Степанова[61]. Все они позже приезжали в Лангерма.

Еще одной старой знакомой Рама была загадочная дама, которую звали Ирина Лявгмин. Ее отец, литовский коммунист, слыл чуть ли не заместителем Дзержинского и погиб в Гражданскую войну. Сама Ирина, очень мистическая особа, собрала несколько специальных папок оккультно-теософских материалов: конспекты лекций Кришнамурти, Вивекананды и других индийских свами, фотографии йогов и гуру, выписки из Блаватской и агни-йоги. С Рамом Ирина дружила очень давно, едва ли не с первых лет его пребывания в СССР. С ним была знакома еще ее мать, фотографию надгробия которой я видел в этих же папках. На гранитном камне высечена ведийская формула: «Тат твам аси» («Ты есть то» на санскрите). Отец Николай, отправивший нас с Йокси в Лангерма, также знал эту семью.

Среди других близких друзей философа можно упомянуть Петера Ваббе — сына известного эстонского художника времен Эстонской Республики Адо Ваббе. Петер был рамовским знакомым «первого призыва» и наводнил хутор своими многочисленными поделками: странной формы фонарями с разноцветными стеклами, магическими подсвечниками, сюрреалистическими картинами маслом. На одной из них изображалась тянущаяся через пустыню стена «колючки», отделявшая гордого красного льва[62] (очень похожего на Рама) от толпы мелких злобных карликов в советской военной униформе. В общем, по какую сторону от этой стены была «несвобода» — сказать трудно. Похоже, сам художник тоже не имел на этот вопрос однозначного ответа, ибо вообще относился к феномену человеческой сознательности весьма скептически.

— Послушай, — говорил он Раму, — зачем ты вообще тратишь столько времени на всю эту философию, работу ума и прочее? Ведь где гарантия, что насекомые не видят мир в совершенно иных, не доступных нашей интуиции измерениях и их сознательность на абсолютной космической шкале не стоит на порядок выше человеческой?

— Да, — отвечал ему Рам, — но я человек, и мое сознание и его границы интересуют меня больше, чем границы сознания тараканов!

Как-никак своя рубашка ближе к телу.

Из известных сегодня эстонских политиков у Рама в свое время побывали Тунне Келам, возглавлявший перестроечный Эстонский гражданский комитет, и лидер социал-демократов социолог Марью Лауристин — дочь эстонского революционера, именем которого называлась улица, на которой в начале пятидесятых, еще до моего рождения, жили мои родители.

По протекции Хальянда к Раму приезжал Юрий Глазов (филолог, правозащитник, близкий знакомый Андрея Дмитриевича Сахарова). Рам живо интересовался диссидентским движением, но сам от политики (в смысле политической активности) оставался весьма далек. Он был напрочь лишен какого бы то ни было национализма, при том что регулярно медитировал и посылал импульсы на освобождение эстонского народа от ярма советского тоталитаризма. Самих русских — людей с «тонкой славянской душой» — он считал не меньшими жертвами антигуманной диктатуры, чем другие народы СССР, да и весь социалистический блок в целом.

В середине семидесятых в Лангерма появились рижане, узнавшие о Раме от Тыниса. Их йогическая группа некогда откололась от питерской, перекочевав с берегов Невы на Даугаву. В тот раз, когда Леннон устроил им представление, рижане были в гостях у Рама в последний раз. Видимо, химия перестала соответствовать. Дед сильно не расстраивался, но не потому, что поддерживал эпатаж Большой Собаки, а просто в силу нежелания быть гуру для избранного круга. Зато после этого инцидента активировалась питерская часть группы, из состава которой на хуторе чаще всех бывали Олег с Тамарой — пчеловоды и поклонники агни-йоги. Олег своей молодцеватостью и круглой бородой напоминал былинного варяжина, Тамара была бледноглазой блондинкой с почти прозрачной кожей. Потом вместе с ними стала появляться Нелли — невысокая худая дама с седеющими волосами, державшая на площади Мужества частный эзотерический салон для благородных девиц.

Еще с пчеловодами приезжал архитектор Шмелев, изучавший тему золотого сечения и разработавший собственный метод последовательных визуализаций, гармонизирующих человеческие психику и душу. Впрочем, Рам относился к его изобретениям с большой долей иронии, ибо считал архитектора клиническим концентративным шизофреником, внушающим своему параноидальному окружению собственную кармическую программу. Не объявляя об этом открыто, Рам пытался негласными импульсами помочь Олегу с Тамарой, как симпатичным ему людям, освободиться от шмелевского влияния. Пчеловоды подарили мастеру полный комплект профессиональной экипировки и настоящий улей с жужжащим роем, который разместили в саду.

Приезжали люди с Украины. Из Одессы по наводке Рыжего появился доктор Николай — молодой человек, только что закончивший медфак. Из прибалтов, помимо эстонцев, приезжало очень много литовцев. Первым из них побывал в Лангерма Айварас[63] — сын того самого человека, который некогда подвозил меня с минскими девочками до Риги. Оставленный им телефонный номер почему-то запал мне в память, и я сразу же о нем вспомнил, как только Айварас начал записывать мне свой адрес. Оказывается, папа ему действительно рассказывал, что встретил в пути веселую компанию, и мой новый знакомый как бы заочно уже знал меня. Он бегло говорил как по-русски, так и по-английски и даже по-немецки. Кроме того, он немного понимал по-эстонски, поскольку был женат на таллинке. Вместе с Айварасом одно время приезжал его приятель, Жильвинас, а чуть позже появились Альгимантас (Алис), его брат Казимирас (Казис), Орентас и замечательная девушка Раса.

Рам считал себя прежде всего философом и уже потом — мистиком, йогом, магом, гуру и т. д. Основу его базового труда, Нуль-Гипотезы-Теории (НГТ, Null-Hypothesis-Theory), положила статья о нуль-аспекте в различных научных дисциплинах («What is the null-aspect of every branch of science?»), которая была написана в 1968 году для Московского международного парапсихологического конгресса. Парапсихология считалась в СССР псевдонаукой, какая-либо ее действенная пропаганда была в принципе невозможна. Вместе с тем советские спецслужбы, имея информацию о парапсихологических исследованиях на Западе, пытались держать руку на пульсе, в связи с чем допускали отдельные исследования в рамках полузакрытых шарашек. Отсюда — сложности в представлении парапсихологии как научной дисциплины.

В стремлении преодолеть жесткий сциентистский подход советского образца Рам попытался показать слабость так называемой научноcти в принципе, обнажив ее нулевой (пустой) аспект и позволив, таким образом, парапсихологии занять свое место в ряду других дисциплин. Более того, нулевой аспект присущ всем религиозным и философским системам, объединяя их без искажения и взаимного противопоставления. Однако статью не опубликовали и не рецензировали, поскольку организаторы конгресса сочли ее содержание слишком мистическим, выходящим за рамки господствовавшего в СССР сциентистского подхода и тем более марксистско-ленинского официоза.

Однако Рам продолжил работу над темой на базе своей статьи и, дополнив ее пояснительными схемами и математическим аппаратом, превратил в основу фундаментальной Нуль-Гипотезы-Теории, посредством которой можно было интерпретировать также различные восточные духовные системы и техники, как правило подвергаемые в современном мире ложным толкованиям. В качестве основы для своих интерпретаций Рам взял интеллектуальный инструментарий философии адвайты, которую начал изучать еще в Германии по линии Миссии и Ордена Рамакришны.

Фактически на всей территории СССР, да и всего Восточного блока, Рам был единственным (за исключением ученых индусов, время от времени посещавших соцстраны) аутентичным мастером адвайты-веданты, владевшим не только теологией освобождения, но и технологией самадхи. Специфику своего эмансипативного учения он видел в разрешении фундаментальной проблемы сознания философскими средствами, то есть через интеллектуальное созерцание, переходящее в дальнейшем в сверхинтеллектуальную, или пустую, интуицию.

Одной из характеристик истинного философа Рам считал способность к тому, что он называл «философским мышлением». Я для наглядности сравнил бы «философское мышление» философов с профессиональным «пространственным мышлением» архитекторов. Как известно, именно способность мыслить объемно, то есть держать в голове трехмерные модели, является необходимым условием всякого архитектурного таланта. Философское мышление есть тоже «пространственное мышление», где роль пространства играет, однако, не трехмерная сетка окружающей действительности, но совокупная психическая сфера антарьямина (внутреннего наблюдателя), включающее модусы бодрствования, сна и глубокого сна.

В своей философской карте сознания Рам маркировал не только фундаментальные смысловые фигуры дискурсивного мышления бодрствования, но также алогичные формы опыта состояния сна и глубокого сна. Три измерения кубической модели НГТ символически соответствовали трем состояниям познающего сознания, а четвертое измерение, время, — турии, четвертому состоянию адвайты. Процесс самоосознания имеет природу волны, которая распространяется из внутренней пустоты четвертого состояния, через глубокий сон и сон со сновидениями в область бодрствования, а затем уходит тем же путем назад, завершая интуитивно-познавательный оборот четырех состояний, который в целом в строгих терминах НГТ выглядит следующим образом.

Из Нуля происходит нулевость, порождающая первичный импульс интуиции. Здесь, на уровне эфирной частоты 10–36 сантиметров, формируется дух четвертого состояния, который затем диалектически превращается в Единое, порождающее единичность, откуда происходит скачок к душе глубокого сна, формирующейся на уровне эфирной частоты 10–27 сантиметров из четырех первичных импульсов. Через душу энергия скачка движется дальше, к разуму, порождающему рассудок, преобразующийся на частоте эфирной вибрации 10–18 сантиметров в авто (самость) состояния сна, компонуемое из 16 первичных импульсов и метафизически связанное с Формой, порождающей в свою очередь модель, имплицирующую на уровне эфирной вибрации 10–9 сантиметров в познающее «Я» состояния бодрствования на базе 64 первичных импульсов.

Таким образом, НГТ описывает реалии не только в дискурсе логических посылок бодрствующего ума, но также на уровне сновидных моделей и интуиций глубокого сна, включая предельный Нуль-Один-переход. В рамовских текстах все технические термины НГТ строго соответствуют своим значениям на гексаэдрической знаковой модели, разработанной в качестве исходного шарнира смыслов. Таким образом, подлинное чтение рамовских вещей сопряжено с философским «трехмерным моделированием», переформатирующим саму мыслительную способность читателя — при наличии у него склонности к философскому мышлению.

Для понимания рамовских моделей, в частности, очень важно усвоить разницу между такими ключевыми терминами НГТ, как диалектика, метафизика и интуиция, которым Рам придавал значение трех модусов мышления. Спецификой диалектического мышления он считал операцию отрицания (негации), когда наличие А отрицает наличие В. Метафизику он считал построенной на дифференции, когда А отличается от В, но сосуществует с ним в системе. Яркий пример сугубо диалектического мышления — крайняя паранойя, представляющая собой как бы затмение бодрствующего рассудка тенью души глубокого сна.

Последовательная метафизичность мышления, напротив, уводит в сугубо шизофренический дискурс самоизолированного логического субъекта, утратившего способность к интуитивному скачку в ментальное зазеркалье. Интуиция в данной системе отношений выступает в промежуточной функции между отрицанием и дифференцией, между диалектическим и метафизическим способами познания. Философскую интуицию, продленную во времени, Рам называл «пустым мышлением» или медитацией, приводящей приблизительно в течение получаса к состоянию самадхи как цели истинной философии недвойственности.

Я спросил Рама, откуда ему известно точное значение эфирной волны на разных участках цепи в формуле эманирования персонального сознания из пустоты? Он объяснил, что такие вещи постигаются только интуитивно, то есть телепатически. Зная Рама, нельзя было сомневаться в том, что он действительно совершенно точно (в пределах научной точности вообще) дал параметры психоэфирной вибрации на различных этапах сансарной манифестации человеческого сознания. Точно так же интуитивно (телепатически) разрешались все большие философские проблемы. Но, что самое интересное, рамовский подход давал возможность структурно увидеть, с какого познавательного плана вещает автор той или иной теории, как он строит свою доказательную сеть в контексте суггестий четырех состояний или, иначе говоря, истину какого состояния он доказывает.

Рам полагал, что самый абстрактный западный философ — это Платон. Его диалектика оказывалась синонимом состояния единства глубокого сна, иначе именуемого идеей. Идея всякой вещи — это отражение интегрального единого поля в единичности конкретной манифестации. Следуя доказательствам Платоновой диалектики, мы реализуем философскую интуицию, связывающую познающий ум (логос) с единым бытием: hen to pan (греч. «все едино»). В метафизике Аристотеля все наоборот: здесь ум связывается с формой, порождая дифференцированные «вещи в себе».

Некогда, читая Авиценну, я наткнулся на описание великим персом его опыта постижения основ метафизического метода. Авиценна рассказывает, что сорок раз читал «Метафизику» и ничего не понял и лишь после встречи с мастером, объяснившим ему ключи к изложенным фигурам, свел концы с концами. В результате, как он пишет, ему не пришлось специально обучаться, к примеру, медицине или астрономии. «Тому, кто овладел метафизикой, — полагает Авиценна, — нет необходимости учиться другим наукам», ибо в метафизике как науке о первобытии потенциально заложены все знания о мире.

Я приступил к чтению «Метафизики», уже будучи вооружен психодетектором НГТ, и начала метафизического моделирования понял по существу с первого раза. В известном смысле Аристотель нащупывал в своих текстах о метафизике начала структурной лингвистики, стихийно (по принципу народной этимологии) связывая философские и грамматические категории. Философы и грамматики разделились позже на реалистов и номиналистов, спор которых не завершен и сегодня. Рам говорил о единстве происхождения философемы и лингвемы из психемы глубокого сна. Себя лично он относил к последователям традиции адвайты-веданты, при этом защищал тезис о равнопустотности брахманической мокши и буддийской нирваны. Той же степенью пустотности обладало китайское дао. Рам был уверен, что именно китайская магия в силу своей рафинированной пустотности возобладает над западной каббалистикой и подчинит себе духовный ресурс человечества.

Из новых западных философов он выделял как наиболее абстрактных Гегеля с его «духом» (как отражением платоновской «идеи» глубокого сна в сновидном уме — нусе) и Ясперса, у которого экзистенция выражала «идею» на уровне бодрого эго. В символической мандале учений эта линия философского гнозиса была привязана к анахата-чакре (сердце) как полюсу бодрствующего познавания. Линия Платон — Аристотель увязывалась с аджна-чакрой (центр лба) как центром чистой идеи глубокого сна. Вишуддха-чакра (горло), связанная с познанием во сне, корреспондировала с парампарой[64] Упанишад по линии Шанкарачарья — Махадеван — Раматамананда. Тысячелепестковая сахасрара-чакра (макушка) связывалась с линией Будда — Лао-цзы, представляя запредельность праджняпарамиты[65] четвертого состояния.

Рам считал, что наиболее продвинутые гуру в истории человечества никогда не были известны широким кругам, оставаясь в тени, ибо в силу своего совершенства по части мирской отстраненности не афишировали своих знаний:

— Те гуру, о которых мы знаем, уже в силу своей открытости миру не являются совершенными…

Высшие учителя-риши абсолютно скрыты, анонимны, но с ними можно установить медитативную связь. Риши работают на канале крайне высокой частоты и начинают поддерживать йогина в приближающихся к самадхи состояниях. Нуль-энергетический feed-back[66] со стороны анонимных риши может сопровождаться курсом интуитивного обучения эфирным истинам, позволяющим совершенствовать медитационную технику. В рамовском поле в самом деле как будто ощущалось некое безвидное присутствие анонимных сущностей тайного собора, удерживающих тонкое медитационное поле планеты до дня великой космической катастрофы, после которой души праведников окончательно освобождаются от последствий кармы текущей кальпы[67] и достигают махасамадхи[68]. Рам постоянно поддерживал отдельных людей медитативным импульсом, как бы замыкая их в нуль-энергетическое кольцо небесного Ришикеша — града божественных риши.

Инициатическая линия, к которой принадлежал Рам, восходит, согласно традиции адвайты, к самому Нараяне как высшему существу индуизма, передавшему свой гнозис (джняну) богу Брахме (Падмабхуве). Эта божественная наследственность называется дайва-парампара (традиция дэвов). Далее следует риши-парампара (традиция мудрецов-риши), последовательно включающая в себя пять фигур: Васиштху, его сына Шакти и внука Парашару, а также Вьясу и его сына Шуку. Следующая ступень — манава-парампара (человеческая традиция) из трех основных фигур и четырех дополнительных. К основным относятся: Гаудапада (Шри Гаудападачарья, VI век), его ученик Говинда Бхагаватпада и ученик последнего Шанкара Бхагаватпада (Ади Шанкарачарья, начало VIII века).

Дополнительные фигуры — четыре ученика Шанкарачарьи: Падампада (Падампадачарья), Хастамалака (Хастамалакачарья), Тротака (Тротакачарья) и Вартикакара (Сурешвара, или Сурешвачарья, известный также как Мандана Мишра). Далее каждый из этих четырех учеников продолжил парампару адвайты в рамках собственной инициатической линии. Через тысячу лет странствующий монах из основанного Шанкарачарьей ордена нагов (нагих отшельников) Тота Пури передал знание адвайты Рамакришне Парамахансе. Последний считается основателем неоиндуизма, в рамках которого стало возможным посвящение в таинства адвайты и Упанишад не индусов — чем и занялись иностранные миссии ордена в странах Старого и Нового Света.

Попав в советскую Эстонию, Рам утратил практически все контакты с Миссией Рамакришны, оказавшись в полной изоляции. С другой стороны, это обернулось для него эффектом ретрита[69], затворничества, вызвавшего совершенно новые инсайты. Работая над адвайтой, Рам погрузился в диалектику древнегреческой философии и гностическую мистику неоплатонизма. Он изучил греческую терминологию, сопоставив ее с санскритской, а фигуры западного интеллекта — со структурами восточной мысли. В известном смысле с точки зрения дискурсивной родственности Рама можно представить как продолжателя дела Дамаския — последнего схоларха платоновской академии и афинской школы неоплатонизма, наследника традиций античного скептицизма.

Алексей Федорович Лосев в «Истории античной эстетики» отмечал: «В лице Дамаския античная философская эстетика умирала с улыбкой на устах. Была осознана вся сущность бытия как всеобщая и вечная картина бурлящей своими безвыходными противоречиями действительности. Исходный чувственно-материальный космос был осознан до конца и в своей красоте, и в своей безвыходности. Со страниц Дамаския веет безрадостностью, но и беспечальностью. Как в вечности. Потому и улыбка».

Древнегреческая диалектика Единого рассматривалась Рамом в оптике негативной диалектики Пустого адвайты и мадхьямики. На этой траектории неоплатоническая исихия[70] обращалась в дхьяну[71] раджа-йоги[72] и далее — в самадхи праджняпарамиты (состояние узрения эмансипативной пустоты высшей мудрости). Обнажая мистические корни платонизма, Рам демонстрировал его орфическую природу, сближая спиритуальные дискурсы западных и восточных философских школ гностического (в том числе скептически-кинического) профиля.

Нуль-Гипотеза-Теория, дифференцируя познавательный процесс по состояниям сознания, следует в своей центральной парадигме Мандукья-упанишаде, рассматривающей атмана в качестве свидетеля четырех уровней бытия: бодрствования (джаграт), сна (свапна) со сновидениями, глубокого сна (сушупти) и четвертого состояния (турия). Мандукья-упанишада соотносится традиционно с Атхарва-ведой, Северным матхом (школой) Шанкарачарьи и парампарой Тотакачарьи. Она была написана около I–II века нашей эры, ее первым комментатором считается Гаудапада (Мандукья-карика), открывший инициатическую линию Манава-парампары.

Хатха-йогу Рам тоже знал мастерски. Когда-то он активно ею занимался: скручивался, растягивался, стоял на голове, сидел в лотосе. Его фотографиями в различных асанах были заполнены несколько альбомов. Он мог принимать кое-какие позы и сейчас, что и делал время от времени в хуторском саду. У него, в его возрасте за шестьдесят, даже получалось стоять на голове. Но главной для Рама давно стала медитация, которой он посвящал по нескольку часов ежедневно. «Хороший гимнаст не обязательно хороший философ», — говорил мэтр, когда его спрашивали о связи хатха- и раджа-йоги. Тем не менее совсем без хатхи тоже нельзя, иначе трудно будет разблокировать тонкие каналы тела, предназначенные для транспортировки небесного света, или, как его называл Рам, нуль-энергии.

Он утверждал, что неоднократно достигал высшей ступени йогической практики — «состояния» самадхи. Слово «состояние» я беру в кавычки, поскольку, по словам философа, самадхи — это не состояние сознания, а запредельная сознанию интуиция трансцендентальной пустоты-шуньяты. Йогическое самадхи эквивалентно турие адвайты или четвертому состоянию Мандукья-упанишады. В сущности, это то же самое, что буддийская нирвана или дао китайской традиции — бескрайняя пустота высшего неба. Слова Рама о том, что он реализовал самадхи, произвели на меня неизгладимое впечатление. Он стоял в зеленом ватнике на фоне жухлого картофельного поля и белого осеннего тумана, с развевающейся по ветру седой бородой, и я подумал: «Сельские аборигены даже не догадываются, что за человек живет рядом с ними, в какие тайны он посвящен!»

Раму вообще не очень везло с последователями. В Германии, как он рассказывал, его кинул ближайший «духовный брат» Атмананда, пожелавший перетянуть одеяло на себя при совместном издании журнала Friede. В Эстонии, где Рама на четверть века тормознули власти, первые двадцать лет он жил практически в глухой интеллектуальной и духовной изоляции. Да, у него было несколько друзей — Юри, Хальянд, Ирина… Но большинство окружавших его людей нуль-философия интересовала лишь в прикладном порядке. В основном заказывались требы[73]. Потом появились рижане, однако они тут же захотели монополизировать Рама и в результате сами остались ни с чем. И только наш визит с Йокси пробил магическую изоляцию Деда: появилось много новых лиц, в основном молодых, действительно интересовавшихся предельными практиками. Но и тут впоследствии не обошлось без сюрпризов.

В определенный момент Рам решил ввести инициатическую систему работы с материалом, когда посвящение в отдельные вопросы требует наличия специализированной квалификации «студента». Первая инаугурация состоялась в Лангерма 17 сентября 1976 года. Это была церемония со свечами, мантрами и агарбатти. Центральным пунктом ритуала являлась продолжительная медитация, во время которой мастер открывал у посвящаемого внутренние интуитивные каналы, устранял кармические препятствия на пути к следующему уровню познания. В этот день Рам фактически заложил краеугольный камень в основание махамандира[74]собственной парампары.

В течение последовавшего года через аналогичную процедуру прошли семь человек, включая одну даму. Среди инициированных были люди из Эстонии, Литвы, России, Украины и Сербии. Все они получили инициатические имена на санскрите — в знак сопричастности парампаре Рамакришны и традиции адвайты в целом: Омкар, Кришна, Сита, Брахман, Шридхара, Яма, Там, Хам, Индра, Дамодара. Однако не все шло гладко. У Николая начались затруднения в вопросе сочетания нуль-философского подхода с христианской догматикой. Он поставил вопрос ребром: исповедует ли Рам веру в Господа нашего Иисуса Христа или нет?

Рам пытался честно объяснить, что религия и философия — разные вещи, и если религиозные установки не позволяют человеку абстрагироваться до требуемого нуль-философией уровня, то лучше не насиловать себя.

«А что мне еще остается делать? — риторически вопрошал Рам. — Он такой открытый — чистейшая паранойя и комплекс поиска хозяина. Я вдали от него ничего не могу сделать против концентративной суггестии окружения!»

Коля поступил честно и ездить перестал. Лишь где-то лет через десять, когда Рам был уже в Америке, ко мне на таллинскую квартиру зашел человек, который представился Колиным коллегой-врачом и объяснил, что тот порекомендовал ему как ищущему пути съездить в Лангерма, на хутор к эстонскому мэтру. Я, к сожалению, был вынужден разочаровать молодого человека, объяснив ситуацию. Тем не менее было крайне приятно получить такой своеобразный импульс от Николая и узнать, что он помнит и уважает Рама.

Потом отпал один из литовцев — но не из-за паранойи, а просто по халяве. Впрочем, литовская партия при этом не сильно пострадала, и взамен одного ушедшего прибыли двое новых. В целом за все время своего пребывания в СССР Рам инициировал в эзотерический курс НГТ десять человек, из которых двое дошли до третьей степени, а шестеро постепенно отпали. Четыре человека получили от Рама письменные свидетельства своей квалификации как специалистов по НГТ. Позднее, уже в Америке, присоединились Сурья и Вишну…

Сущность инициации Рам объяснял как установление двусторонней телепатической связи между учителем и учеником. Такая связь — общее место всех инициатических традиций. Существует целый ряд специальных тестов на интуитивную предрасположенность человека к такого рода связи, или, говоря высоким стилем, на готовность к посвящению. Например, человека вводят в незнакомое помещение, дают осмотреться по сторонам, потом выводят и спрашивают, что он видел. Суть трюка в том, что ряд предметов в этом помещении как бы специально «загадан». Если человеку они так или иначе запали в сознание — значит, можно говорить о его потенциальном телепатическом резонансе с тем лицом, которое их и загадало.

Из этой же серии — процедуры с «опознанием» вещей усопших лам возможными перерожденцами: если ребенок правильно выбрал несколько предметов, с которыми лама был в контакте, стало быть, есть кармический резонанс с патроном и его миссией. Именно таким образом находят новые воплощения далай-ламы. Фактически же посредством подобных процедур просто решается, кто из отобранных кандидатов лучше подходит к вакансии. Элементарной формой телепатического теста является известная детская игра в «горячо — холодно».

Однако тест — это только начало. Если он пройден (а у Рама были свои тесты) и двухсторонняя связь установлена, то начинаются рабочие будни: медитации, концентрации и манипуляции нуль-энергией. Рам регулярно, вплоть до последних дней своей жизни, поддерживал телепатические связи с близкими ему людьми, периодически посылая им спиритуализирующие нуль-импульсы. Суть применяемой в данном случае техники Рам объяснял на примере из личной жизни.

Некогда, еще в самом начале своего духовного пути, живя в Германии, он много экспериментировал на пару со своим эстонским приятелем Энделем Кюбарсеппом[75]. Среди прочего они разработали метод «пустого зеркала», построенный на взаимной телепатической суггестии. Выглядело это следующим образом: Рам с приятелем усаживались в позе лотоса один напротив другого, а потом одновременно мысленно внушали друг другу состояние пустоты. Таким образом, происходило как бы взаимное опустошение сознания, очень эффективное. Аналогичным способом можно взаимно внушать состояние просветления, интуитивной открытости — или же, наоборот, озабоченности, тревоги и т. д. Главное — это понять сам принцип совместной «раскачки» эфира. Впрочем, точно так же могут действовать и целые группы, даже весьма многочисленные, если их члены смогут обрести телепатический резонанс. На хуторе в Лангерма было произведено множество разнообразных экспериментов в плане групповой работы — от парапсихологических до просто психологических, психиатрических и чисто мистических.

Рам вывел в Нуль-Гипотезе-Теории символическую формулу «волны сознания», представляющую собой линейную развертку из 26 знаков НГТ, структурированных в кубическую модель по принципу «порочного круга». Согласно этой формуле выходило, что длина волны сознания состояния бодрствования равна 10–9 сантиметров и состоит из 64 мгновений (атомов мгновений = кшаник), или «импульсов». А длина волны сознания, близкого к самадхи, равна 10–36 сантиметров и состоит из всего-навсего одного «импульса». При вопросе о способах замера параметров длины волны сознания Рам всегда ссылался на интуицию. Ибо физическая длина волны так ничтожно мала, что гравитационное поле, излучаемое измерительным прибором, будет перекрывать на порядок более тонкие колебания психической материи. Выходило, что физические параметры сознания можно измерить только сознанием в его интуитивной форме. Рам оборудовал у себя на хуторе целую парапсихологическую лабораторию: с медитационными антеннами, электроизмерительными приборами и магнитными пушками.

К потолку, в центре большой квадратной комнаты, строго в направлении север — юг, была приделана полая металлическая трубка примерно полтора метра длиной, наполненная магнитами и спиралеобразно обвитая медной проволокой. От центрального торса антенны в его парапсихологической лаборатории, словно нервные окончания, отходили двенадцать проволочных контактов, каждый из которых замыкался на специальную корону из комбинации проволоки и фольги. Короны надевались на головы операторов во время групповых сеансов и экспериментов. Рам пропускал через всю антенно-коронную систему электрические заряды разной силы, стараясь определить, как воздействует различная частота колебания тока на всевозможные психические способности подопытных. В целом было экспериментально подтверждено, что электрическое поле небольшой величины способствует в известной степени концентративному объединению группового поля, но при этом оно блокирует тонкие медитативные интуиции, «колеблющиеся» на субэфирном уровне.

Часто у Рама одновременно собирались люди из совершенно разных мест и компаний. Во всех случаях мастер устраивал коллективные медитации, а потом все разбирали полеты. Подчас наши сессии давали неожиданные результаты. Однажды во время очередного сеанса московский гость Гена Зайцев — полный тезка питерского Гены Зайцева, будущего основателя рок-клуба, — высокий и худой молодой человек, мастеривший музыкальные инструменты и живо интересовавшийся гурджиевскими[76] методами работы, вдруг резко и громко задышал, а потом с прорвавшимся воплем в истерике рухнул в середину круга и зарыдал в конвульсиях. Рам бросился его успокаивать. Выяснилось, что Гене в процессе медитирования привиделось, как якобы из Эдика, сидевшего напротив, выскочил черт и впрыгнул прямо в него! Страх перед агрессивно вторгающейся извне нечистой силой и вызвал истерику.

Рам объяснил, что во время коллективного сеанса образуется нечто вроде замкнутой цепи, по которой циркулирует энергия участников сессии. Характеристики этой энергии, в том числе ее магические свойства, зависят от среднего знаменателя поля присутствующих: оно может быть нейтральным, концентративным или медитативным. Если в круге находятся сверхконцентративные личности, то медитативные медиумы могут почувствовать этот напряг — иногда адресно, иногда в целом.

По объяснению Рама, в нашей цепи из дюжины человек изначально присутствовало сильное концентративное излучение. Именно оно и воспроизвело феномен коллективного «черта». Гена, раскрывшись, получил удар этого поля как наиболее слабое звено в круговой защите на тот конкретный момент. Негативная (в смысле шизофренически-разрушительная) энергия общего поля срикошетила от Эдика через эффект магического зеркала в Гену, который этот коллективный эффект принял за личный выпад. Через кого рикошетит общий импульс и кого он пробивает, зависит во многом от кармического резонанса, но технически, как правило, рикошетит от закрытого к открытому. Причем в таких случаях существенную роль играет не столько системная открытость или закрытость «пациента», сколько сиюминутная.

Эффекты магического зеркала могут быть в действительности самые разные, и видеть их со стороны можно тоже по-разному. Каждый наблюдатель фиксирует ситуацию с точки зрения собственных кармически предопределенных преференций. Иногда в роли зеркала, как и реципиента, могут одновременно выступать несколько человек или же отражение и соответствующее восприятие могут идти последовательно по цепи. Рам, в принципе, не был сторонником коллективных медитаций, говоря, что усредняющий эффект таких мероприятий идет на пользу более грубым натурам, подтягивая их к среднему уровню, в то же время «опуская» более продвинутых. Вместе с тем он практиковал групповые сессии в целях практической демонстрации психотехнических приемов, а также в надежде, что его регулирующий импульс мастера позволит-таки общему полю войти в резонанс с тонкими спиритуальными частотами, труднодостижимыми для новичков даже при индивидуальной работе.

Случались и курьезы. Как-то раз приехала питерская группа. Вместе с ней на хуторе впервые оказалась Неля. Как это обычно бывало с новичками, Рам положил ее в круг — прощупать на предмет магических способностей. После того как сеанс закончился, Рам встал и отправился на кухню ставить чай. Я вышел вместе с ним. Через пару минут туда заглянул Олег и сообщил, что Нелли не встает. Входим в комнату: мужчины в тревоге, женщины в испуге. Неля лежит молча и вообще не подает признаков жизни. Послышались реплики, что иногда йогин, слишком отдаляясь от физического тела, не в состоянии вернуться обратно. Может быть, это как раз тот самый случай? В глазах присутствовавших затеплилась парадоксальная надежда. Рам бросился к телу, начал тереть Неле виски, разминать конечности. Она открыла глаза.

— Ну что? — выдохнули все хором.

Нелли обвела собравшихся недоуменным взором и с удивлением спросила:

— А что, собственно, тут происходит? Почему все на меня так смотрят?

Ей объяснили, в чем дело, а потом потребовали рассказать о пережитом сверхгалактическом опыте. На что она смущенно произнесла:

— Так не было у меня никакого такого опыта. Я просто лежала, и, когда Рам делал всякие пассы, мне так понравилось, что я все лежала и лежала… Ведь вставать меня никто не просил!

Это мне напомнило историю, которую поведал Эдик. Однажды в детстве он пошел с родителями в театр на представление гипнотизера, который именно его выбрал из публики в качестве подопытного кролика. Эдик поднялся на сцену, гипнотизер сказал:

— Когда я досчитаю до десяти, ты уснешь и будешь видеть то, что я тебе скажу.

Досчитав до десяти, он объявил:

— Теперь ты спишь и видишь у себя в руке апельсин. Очисти этот апельсин и съешь его!

И дальше Эдик рассказывал, что в действительности он совершенно не спал, но, не желая ломать гипнотизера и публично его разоблачать — типа «ха-ха-ха, а я не сплю», — начал имитировать, что он якобы действительно видит в руке апельсин и очищает его.

— Теперь ешь! — скомандовал гипнотизер.

— Я ломаюсь, но делаю вид, что ем, — объяснял Эдик.

Потом под аплодисменты потрясенной публики он сошел со сцены и все думал: «Как же взрослый дядя может обманывать весь зал?» Однако на самом деле не все так просто. Если допустить, что гипноз — это внушение перцепиенту внешней воли, то случай с Эдиком на самом деле подходит под категорию гипнотического: не важно, что субъективно ощущает медиум, главное — он исполняет команду гипнотизера и действует именно так, как того хочет последний.

С другой стороны, далеко не каждый способен достичь состояния медиума. Умберто Эко в «Маятнике Фуко» описывает характерный эпизод. В Бразилии на сеансе умбанды — местной синкретической религии на базе индейского шаманизма, африканских культов и католицизма — в коллективном камлании местных девушек участвует одна немецкая туристка. Бразильянки одна за другой исполняются духа и падают в обмороки, уходя в иные миры, а немка все камлает и камлает, а дух на нее не сходит и не сходит! И вот она уже остается совершенно одна, но так и не добивается результата, а отрубается от физического изнеможения. Как сказал бы Рам: «Концентративный шизоблок не позволил психике раскрыться».

Георгий Гурджиев в «Рассказах Вельзевула» высказывает мнение, что неспособность к медиумическому состоянию проявляется, как правило, у личностей психопатических, неспособных включиться в общее поле. По его словам, древние жрецы периодически устраивали обряды своеобразного очищения или отпущения грехов, вводя предварительно аудиторию в состояние гипнотического транса, — иначе заклинательная психотерапия не действуют. Те же, кто не впадал в транс, считались одержимыми нечистой силой, и к ним применялись специальные процедуры экзорции.

У Рама на участке сохранялись руины каких-то древних строений гранитно-блочной кладки. Все вместе они образовывали некий лабиринт, где вы попадали в закрытое каменное пространство, формируемое остатками стен различной высоты и степени сохранности. В одном месте четыре стены образовывали квадрат, который Леннон превратил в храм тибетской религии бон под открытым небом.

После того как Рам категорически запретил ему дышать «бензином» в доме, Большая Собака перенес свои причиндалы из чулана в этот каменный квадрат, где соорудил алтарь из красно-серых гранитных глыб, вертикально водрузив на него тележное колесо и разместив по бокам вилы, косы, топоры и прочие образцы холодного оружия. В ступице колеса был укреплен рогатый «череп Йорика», на глыбах установлены подсвечники, рамки с идамами, по углам святилища выставлены шесты с колокольчиками и белыми флагами, покрытыми магическими шифрограммами. Непосредственно под Йориковым колесом находился огромный черный чугунный чан, в котором Леннон разводил пламя, брызгая туда время от времени сопалсом и покрикивая: «Хрих йа сваха!»[77]

Обычно все происходило по ночам. Леннон зажигал на алтаре свечи и лампады, окроплял изображения вызываемых сущностей эфирным эликсиром и начинал «работать». Я сам провел несколько ночей в каменном квадрате. Находясь внутри, ничего не видишь, кроме неба и каменной кладки со всех сторон. В свете полной луны на фоне северных созвездий эта кладка легко превращалась в закрытый дворик высокогорного черношапочного монастыря где-нибудь в Западном Тибете.

Отсюда, из этого квадратного дворика, открывался тайный ход через астральный подземный лабиринт в имперскую канцелярию. Оттуда в свою очередь шла прямая телетруба до Лхасы, непосредственно во дворец самого далай-ламы. По этой трубе шныряли взад-вперед очень странные креатуры: алхимики, каббалисты, адепты тайных культов, агенты астральных спецслужб и пси-операторы органов безопасности отдельных держав. Леннон утверждал, что проникал на заседания имперского генштаба и видел, как там разыгрывались судьбы фронтов посредством так называемого тибетского таро с круглыми картами. Однако центральный культовый камень всего священного комплекса оказался, как это ни парадоксально, за его пределами (по принципу «строители отвергли камень»?). На этот округлый черный монолит в хуторском саду указал перстом некий дух, явившийся нам с Ленноном на закате. Дух непосредственно на наших глазах дотронулся до камня, как бы оставив в нем часть собственной сущности. Это было почему-то очень стремно. Мы моментально пришли в себя, и уже в «обычном» сознании Леннон сразу же спросил меня с серьезным видом:

— Петр, ты видел?

— Видел. Знаешь, кто это?

— Еб твою мать!

Мы моментально свернули все опыты, желая как можно скорее оказаться под защитой домашних стен. Третьим с нами был Рыжий, но он, как некогда Йокси в кирхе, не дышал сопалсом, а лишь смотрел и слушал и никак не мог взять в толк, с чего это мы так завелись, причем одновременно. Все наши попытки объяснить Рыжему стремность ситуации и особую опасность для непосвященных, исходившую от отмеченного камня, упирались в легкомысленный скептицизм: ну что вы там, ребята, заливаете! Однако мы чуть не силой затащили его в дом, на кухню. Здесь можно было оттаять. Леннон достал из чулана десятилитровую бутыль самодельного красного вина, разлил по спиритическим рижским рюмкам:

— Ну, за нового члена! — Он взглянул на Рыжего, потом на меня и почти сладострастно захохотал: — Ха-ха-ха!

Потом серьезно посмотрел по сторонам и предложил сдвинуть бокалы. Мы с Рыжим тоже развязно заржали, каждый, видимо, имея в уме свой подтекст, а потом полезли на чердак, на сеновал, дышать дальше. Наутро, когда мы все втроем спустились с чердака, спавшие в большой комнате питерцы спросили нас:

— Чем это вы там таким всю ночь занимались? Наверху стояла такая ржачка, будто там идет вечеринка!

— Это духи хохотали, — с серьезным видом доктора, объявляющего медицинское заключение, констатировал Леннон, после чего разразился утробным смехом Фантомаса.

Все остальные тоже заржали. Дверь кухни приоткрылась, и в комнату просунулась бородатая голова Рама в красной лыжной шапочке с помпоном:

— Чай давай!

4. Москва и москвичи

Таллин — Москва, 1976–1977

Весной 1976 года в Таллине появились два московских гуру-вайшнава[78] — Толя Пиняев[79] и Володя Сахаров[80]. Оба были недавно обращены в ведийскую традицию самим Шрилой Прабхупадой[81] — отцом-основателем современного кришнаизма, гостившим несколько дней в Белокаменной по случаю особой миссии. Первым апостолом этой миссии как раз и стал Толя, познакомившийся с махагуру — как об этом рассказывали близкие люди — при весьма символических обстоятельствах. Будучи по роду мирских занятий фарцовщиком, Толя работал в очередной раз у гостиницы «Россия» и выпас у фирмы то ли какой-то клоуз[82], то ли валюту. Но тут, как назло, объявились оперативники, и Толе пришлось резко дергать.

Бежать можно было только внутрь гостиницы, и выбора у него не оставалось. Анатоль дернул на этажи, помчался по коридору и в порыве отчаяния вломился в первую попавшуюся дверь, лихорадочно захлопнув ее за собой. Затем обернулся и увидел напротив себя пожилого индуса в оранжевой тоге, сидящего в позе лотоса и с четками в руках. Толя такой встречи, несмотря на всю отчаянность своего поступка, никак не ожидал. Индус оказался Шрилой Прабхупадой. Он объявил Толе, что специально сидел тут и ждал, когда Кришна пошлет ему первого апостола миссии «Харе Кришна» в России. Анатолий сразу все понял и тут же в номере принял новое ведийское имя Ананда Шанти[83] и брахманский шнур. На улицу он вышел уже совершенно новым человеком, излучая благодать и успокоение: «Шанти, шанти!»

В Таллине вайшнавское посольство нашло благодарных слушателей. Первыми апостолами новой веры здесь стали Роберт Гордеев, Лилия Сепман и Сережа Дружинин, а также вскоре примкнувшие к ним Толик Брезгун и Мярт Каарма.

Лилия и Сергей — старая хипповая пара. Я их впервые увидел на танцах в «Лыуна», когда мне было пятнадцать лет. Они ввалились в танцзал в обнимку, в потертой джинсне и коже, с распущенным хайром: у Сережи — по локти, у Лилии — по пояс. Молодые, красивые, энергичные, они вломились в реальность, как античные боги, в сопровождении блестящей свиты из таких же отвязанных небожителей. Одним из них был Сынок — тусовщик с района, приблатненно-богемный, тоже с хайром. Это был первый мой знакомый, про которого сказали, что он наркоман. В то время тема наркотиков только-только раскручивалась в СМИ. Для меня слово «наркоман» было эквивалентно «самоубийце», и поэтому на живого наркомана я взирал с известным философским пиететом.

Про Сынка еще ходила такая история, как он якобы выбил ногой поднос с пасхальными яйцами из рук самого митрополита, шедшего во главе крестного хода вокруг таллинского собора Александра Невского на Вышгороде. Я в то время был еще не хиппи, скорее битник: длинный черный вельветовый пиджак с разрезами и хлястиком, как у латиноса (собирательный образ стиляги у советского школьника), яркая цветастая косынка на шее, подшитые зипперами зеленые клеша… Я пришел в «Лыуна» со своими старшими друзьями Филей и Гамаюном. Через динамики крутили первый «Зеппелин»; в центре большого зала в полутьме кувыркались несколько пар. Мы тоже имели свою рок-группу в самом зачаточном состоянии и приходили сюда послушать хиты, которые гоняли через систему клубные боссы. Часто здесь была и живая музыка. В частности, тут лабали такие звезды, как «Холостяки» и «Микроны», — участники первого таллинского рок-фестиваля в кинотеатре «Космос» (1968).

Но в 1976 году Лилия была уже женой Роберта — довольно молодого парня, недавно примкнувшего к таллинской хипповой тусовке. Там он, соответственно, присел на мачье, составив компанию Лиле, Сергею и другому пиплу, среди которого наиболее близкими последним были Толик Ударник (рок-музыкант, мой сосед по двору) и Мярт (эстонский интеллектуал-индоман из Нымме). И вдруг оказалось, что с помощью махамантры можно отвязаться от пагубных привычек! Вся эта компания вместе с Толей Анандой Шанти и Володей Вальмики дасом (в то время басистом группы «Цветы») повела в городе интенсивную агитацию за преимущества ведийского образа жизни. Анатолию даже удалось каким-то образом просочиться на эстонское радио и прочитать в прямом эфире большую лекцию о продвинутых способах расширения сознания с помощью беспрерывного повторения святой мантры: «Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе! Харе Рама, Харе Рама, Рама Рама, Харе Харе!» В технологию чтения мантры меня посвятила Лилия. Прежде всего нужно было обзавестись четками из 108 бусинок и дополнительными 16 на отдельной нитке, а также специальным мешочком, который вешается на шею. При повторении мантры правая рука с четками находится в мешочке, но указательный палец — как ритуально нечистый — должен торчать наружу. После каждого прочтения блока мантры «Харе Кришна» вы передвигаете одну бусину, 108 прочтений составляют один полный речитативный круг. Его вы отмечаете бусиной на дополнительной нитке. Всего в течение дня нужно сделать 16 полных кругов повторения. На это уйдет часа два — минимум для начинающего вайшнава. Продвинутый вайшнав может сделать за день 32 круга, а то и все 108. Чем больше, тем лучше!

Впервые реальную вайшнавскую практику я увидел на квартире у Лилии с Робертом, куда мы завалились с Ленноном на предмет побухать и подискутировать о метафизических вопросах. Лиля любила внимание, постоянно находилась в обществе нескольких мужчин. Мы застали ее, как обычно, с Робертом и Сережей. Необычным было лишь то, чем троица занималась. Вместо того чтобы варить на кухне хань, ребята буквально ползали по комнате на четвереньках в клубах ароматических дымов, складывая ладони перед лбом и распластываясь в земных поклонах — то ли углам, то ли невидимым духам, то ли друг другу. «Харе Кришна, Харе Кришна», — шепотливой скороговоркой неслось со всех сторон, словно из квадродинамиков. «Харибол!»[84] — периодически во весь голос выкрикивал Сережа, подпрыгивая и вскидывая руки ладонями вверх. Леннон попытался вернуть Лилию в натуральный разум:

— Ты хоть чайку сделала бы, а еще лучше — пошли ребят в магазин за парой-тройкой шаевичей[85]!

Ему требовалось срочно догнаться после вчерашнего схака хотя бы пивом.

— Саша, мы же теперь совсем не пьем, даже не шмыгаемся[86]. Несколько дней назад в последний раз все вместе круто продвинулись[87], по последней — и все! После этого Толик даже отказался от халявного подогрева!

Голос Лилии был ублаженно-завораживающий, как у Шахерезады. Она рассказывала о том, что после недели чтения мантры у нее начали «раскрываться чакры»:

— Такое ощущение, что там внутри какая-то водичка плещется. Нижние чакры раскрываются довольно быстро, теперь я жду раскрытия высших, сахасрары. Уже есть проблески — как будто бы молния сверкает, ты включаешься в космическое сознание Кришны. Мы тут вообще плаваем, как в тумане…

— Между прочим, Кришна и Христос, Криста, — это одно и то же, — добавил Сережа. — Кришна — тоже сын бога, тоже был после рождения скрыт от царя Кансы, как Христос от Ирода…

Леннону тем не менее непременно требовалось выпить. Истинный шиваит не может быть сыт исключительно благовониями, ему нужна стимулирующая калакута[88]. Понимая, что Роберт с Сережей не подпишутся, он предложил мне составить ему компанию до магазина. Пошли вдвоем и на свои. Но погулять в кришнаитском ретрите в этот раз нам все же так и не удалось. На обратном пути из магазина мы встретили всю троицу, уже выходящую из подъезда.

— Извините, нам только что звонил Мярт, нужно срочно ехать к нему, — сказал Роберт.

Мярт примыкал к таллинской апостольской компании и уже начал рьяно изучать санскрит, чтобы читать ведийскую литературу в оригинале. Но сейчас от нас, похоже, просто хотели отделаться. Тем не менее Роберт пригласил меня к себе на вечер через пару дней, когда из Москвы должен был приехать высокий гуру Ананда Шанти.

Толя Пиняев оказался очень выразительным молодым человеком. Полностью бритый, как подобает брахману, вплоть до самых интимных частей тела, он весь благоухал ароматическими притираниями. Его маленькие карие глазки восторженно блестели. Анатолию, видимо, очень нравилось быть брахманом — представителем высшей касты в принятой системе координат. Он вышел из ванной весь розовый, в банном халате и с брахманским шнуром через плечо.

— Веды предписывают брахманам полное омовение тела дважды в день. Поэтому я должен дважды в день мыться в ванне!

Лиля подложила гуру подушки, появился Роберт с чаем. Я присел рядом. Толя, надо отдать ему должное, не стал с ходу в карьер грузить меня своей телегой, но, напротив, проявил очень тонкое дипломатическое чутье и завел сугубо светский разговор «о девочках». Тем временем начали подходить другие гости, и через полчаса в комнате сидели полтора десятка человек, в основном молодая эстонская богема.

Роберт, представив Ананду Шанти как ведийского брахмана и главного апостола учения Шрилы Прабхупады в СССР, начал рассказывать аудитории о своем мистическом опыте повторения мантры, а мы с Толей, не понимавшим ни слова по-эстонски, продолжали автономно беседовать в красном углу, под украшенным венком из живых цветов портретом индийского махагуру. Периодически Роберт обращался к мастеру с просьбой ответить на вопрос аудитории, формулируя его по-русски. Свои ответы Ананда Шанти густо пересыпал санскритскими цитатами из ведийских источников, а также высказываниями Прабхупады, что придавало всему выступлению шарм некоей параакадемичности.

Надо признать, что кришнаитская культовая практика действительно может вызвать в человеке сильные изменения, вплоть до необратимых. Бо́льшая часть первого поколения кришнаитов — это бывшие наркоты, бросившие кайф благодаря систематическому повторению мантры, «дети цветов», ушедшие в санньясу… Слух о том, что мантра снимает с иглы, распространился из Таллина в Питер, и там тоже вскоре возникла кришнаитская тусовка. Мой приятель, питерский каббалист Юра Манусевич, специально приезжал в Таллин, чтобы переломаться и набраться вайшнавского ноу-хау.

Интенсивное мантрочтение, тем более коллективное, дает мощный симпатический эффект, суггестирующий участников мантрического круга на общую волну. Практическая притягательность кришнаизма строится во многом на том, что эта волна интерпретируется его апологетами как состояние божественного блаженства. Всякий, повторяющий мантру, настраивает себя на «сознание Кришны», которое есть сат-чит-ананда, то есть «блаженство чистого бытия». Часто театральная имитация состояния блаженства кришнаитами переходит с помощью силы автосуггестии в подлинную эйфорию — насколько эйфория может быть подлинной. Я на себе прочувствовал всю силу мантрического брейнуошинга[89], когда после первого посещения Лили и Роберта у меня до конца дня, а потом еще и всю ночь, сквозь сон, до утра в голове крутилась махамантра.

Появление кришнаитов в Таллине вызвало сильное брожение в оккультной среде города. На спонтанные киртаны[90]вайшнавов в общественных местах и пуджи на конспиративных квартирах собиралась самая разношерстная публика — от скучающих эстетов до религиозных диссидентов, от идейных антисоветчиков до психоделических мистиков.

Главным местом сбора кришнаитской тусовки стало кафе «Москва» на площади Выйду. Это очень уютное место в самом центре города: большое кафе на втором этаже югендстилевского дома, с двумя сообщающимися залами и оркестровой площадкой в центре для живого джаза. Наши люди обычно занимали несколько столиков. Тут можно было не только попить кофе с пирожными, но и плотно закусить, принять вина или шампанского, а то и коньяка, или запросто раскурить косяк. А кто-то просто закидывался «колесами» и часами молча галлюцинировал в окно на прилегающую площадь.

Вспоминается такой случай. Сидим мы с компанией за двумя-тремя столиками, бухаем. Мы с Ленноном ведем, как обычно, мистический разговор. Обсуждаем «Рукопись, найденную в Сарагосе» Яна Потоцкого. Казалось бы, самое оно — пыхнуть для драйва, а травы ни у кого нет. Тут я вспоминаю сцену из романа, где один из героев, будучи раненным на дуэли и страдая от жажды, восклицает: «Воды, душу отдам за глоток воды!» И в этот момент появляется женская фигура в чадре, несущая на голове кувшин с водой…

— Косяк, душу за косяк! — восклицаю я патетически.

И в этот самый момент в зал входит Рубен.

Рубен приехал пару лет назад в Таллин из Армении — типа как на Запад. Интересный был парень. Работал пожарным. Как приехал, в первый же день купил билет «Спортлото» и… сразу же выиграл около ста рублей. Это его так поразило, что с тех пор он регулярно играл в эту чуму, закупая билеты на ползарплаты, но при этом ни разу больше ни рубля не выиграв!

Рубен был учеником Тиграна — ереванского гуру, периодически бывавшего в Таллине и дружившего с Эдиком Схаком. Тигран, армянский античный философ ранга Давида Анахта, однажды дал своим ученикам задание познакомиться с девушкой и прийти с ней к нему в гости в определенный день и час. И вот приводят ученики девушек, а Тигран говорит:

— Девушки, вот вы видите полных идиотов, которые вас сюда заманили по моему приказу. А вы, бессовестные обманщики, вон отсюда! Идите и хорошо обдумайте свое поведение!

Ученики — в шоке, зато все девушки — его. Совершенномудрый не ищет женщин — их к нему приводят. Еще Тигран придумал новый вид спорта: боксингболл — футбол в боксерских перчатках. Спортсмены не только борются за мяч, но и нокаутируют друг друга. Жаль, в «Спортлото» его не было…

Так вот, заходит Рубен в зал. Мы с Ленноном тут же с пониманием переглянулись. Ну нам-то ничего объяснять не нужно! Оба вскакиваем со своих мест и бросаемся навстречу приятелю:

— Пыхнуть есть?

— А как же! Вот как раз на косяк осталось…

Мы с Ленноном снова переглядываемся и одновременно разражаемся истероидным смехом.

— Ребята, что с вами? — спрашивает в недоумении Рубен.

— Все нормально, мы тут просто подпили!

— А мне нальете?

— А как же! Непременно! Только давай сначала прибьем!..

Толю Ананду Шанти тут уже тоже все знали. Его приглашали за столик, наливали бокал. Он был человеком без комплексов, абсолютно кулистым[91] и вполне соответствовал традиционному восточному образу совершенномудрого, который ни у кого ничего не просит, но и от предложенного не отказывается. Приоритетным предметом Толиного интереса были местные гопи[92], которые страстно рвались к телу своего Говинды[93].

— Ребята, вы пока походите, поповторяйте мантру, — отправлял, бывало, гуру своих девоти[94] из «Москвы» куда-либо подальше, чтобы без посторонних глаз объяснить очередной «пастушке» суть камы[95] как одной из центральных добродетелей ведийской религии.

Аарэ свозил всю кришнаитскую группу на хутор к Раму. Мастер очень внимательно пронаблюдал мистические практики Ананды Шанти и компании, их киртаны и пуджи, шедшие в условиях хуторской свободы непрекращающейся чередой, и сделал вывод: Ананда Шанти лишь имитирует самадхи, но в действительности находится в тщательно маскируемом концентративном состоянии, позволяющем магически контролировать сателлитов и манипулировать сочувствующими.

Природа и техника такого контроля объяснялись Рамом примерно следующим образом. Прежде всего мастер делил людей на два фундаментальных типа: концентративный и медитативный. Концентративные личности — это те, у кого доминирует левое полушарие мозга, отвечающее за логическое мышление. Медитативные личности им прямо противоположны: у них доминирует правое полушарие, отвечающее за воображение. Чем концентративнее личность, тем больше в ней доминирует левое полушарие и тем больше центр ее сознания смещен в состояние бодрствования.

Хроническое состояние сверхбодрствования ведет к окончательной изоляции левого и правого полушарий друг от друга, возникает раскалывающий сознание момент шизофрении, когда бодрствующее «Я» изолируется от психического подсознания. Чем концентративнее личность, тем она, в терминологии Рама, шизофреничнее, что проявляется, в частности, в страхе внешнего влияния и гипертрофированной бдительности. Центр сознания медитативов, напротив, сдвинут в состояние сна, психика открыта внешним влияниям. Полностью открытая психика в условиях отсутствия всякого разделения между полушариями дает эффект чистой паранойи, которую можно иначе характеризовать как «всечувствительность» или «гиперсенситивность».

Шизофреник постоянно ищет себе сателлитов, от которых он подсасывает энергию, необходимую для перманентного наращивания поля личной концентрации. Раскрытие жертвы происходит через гипнотический код, внушенный доминатором реципиенту и трансформированный последним в автосуггестивную фигуру. Этому способствует врожденная склонность параноиков к поискам хозяина, который мог бы компенсировать им недостаток собственной концентрации. Попадая во власть шизофреника, параноик стабилизируется в поле нового авторитета и даже сам может начать действовать шизофренически в качестве зомбированной креатуры. Выйдя же из-под защитного колпака шизофреника, параноик оказывается раскрытым перед негативными влияниями среды и вскоре вновь попадает под концентративный контроль очередного авторитета — прямо или косвенно.

Друг с другом параноики сразу обретают общий язык, психически диффузируя взаимно. Шизофреники, напротив, друг с другом непременно конфликтуют, причем чем выше градус шизы, тем сильнее напряг, вплоть до смертоубийства (физического или магического, что тоже возможно). Очень часто, если не всегда, разборки в человеческих коллективах обусловлены в первую очередь борьбой шизофреников за доминирование. Каждый из крупных концентративов собирает вокруг себя целую армию сателлитов, иногда выстраивая настоящую иерархическую систему.

Получалось, что шизофреник, повторяя мантру, лишь еще больше накачивает свою энергетическую концентрацию, которая вместе с тем есть концентрация персонального кармического комплекса, его стимулирование, что прямо противоположно духовной эмансипации от сансарных оков. Параноик же, напротив, читая мантру, только больше раскрывается. Шизофренический филдрулер воздействует своей концентрацией на параноидальное поле окружения, суггестируя его в рамках собственной кармической программы и «отягощая» тем самым персональную кармическую «обратную связь».

Идеалом для Рама представлялся человек уравновешенный, мезоноический[96], у которого правое и левое полушария сбалансированы. Мезоноик ни сам никого контролировать не хочет, ни себя никому в обиду не дает. Защитный кокон нуль-энергии мезоноидального состояния эффективен в равной степени как против концентративных шизофренических атак, так и разлагающе-высасывающих сил параноидального фона отдельных ситуаций.

Летом мы с Юлькой поехали в Москву. Остановились у Солнца, который жил вместе с братом в большой квартире в Бескудникове. Почти каждый день мы отправлялись к обеду к «Рашенам» (магазин «Российские вина») на Стриту (улица Горького, ныне Тверская). Здесь Юра начинал активные поиски партнеров на дринк. Мы с Юлькой — как таллинские гости — постоянно висели у него на хвосте, вплоть до возвращения в Бескудниково, как правило, на такси и с полным боекомплектом на всю ночь. У Солнца был удивительный дар раскручивать людей и вообще доставать деньги. Откуда что бралось, сказать невозможно, но не было ни дня, когда мы испытали хотя бы малейший дефицит в бухле, еде и персональном транспорте. Юру все любили и уважали — от хиппов до центровых синек[97]. Без девушки домой он тоже не возвращался — обязательно кого-нибудь снимал на найт, иногда совсем незнакомых, случайных герлиц.

При этом он был вовсе не пропитый гуляка и алкоголик, а очень тонкий писатель, наблюдавший человеческую реальность сквозь призму своего радикального опыта тотального нонконформиста. Не в силах выдержать его бешеного жизненного ритма, я подчас оставался дома и погружался в чтение Юриных тетрадок. Это были автобиографические зарисовки на высококачественном литературном языке. В основном сюжеты касались московской жизни шестидесятых-семидесятых годов: богемные тусовки, пьянки, драки, романтическая любовь и жесткий секс, экзистенциальные размышления и сиюминутные ощущения…

Говорят, Юра был сыном высокопоставленного кагэбэшника и принадлежал к поколению московской «золотой молодежи» — шестидесятников. В то же время он не был диссидентом в классическом смысле слова: не писал протестов, не устраивал пикетов. Единственная его публичная акция в крупном формате — это хипповая демонстрация 1 июня 1971 года, в День защиты детей. Да и то этот флешмоб скорее можно назвать артистическим перформансом, чем политическим заявлением. Позже, уже после перестройки, в СМИ стали появляться сообщения, будто Солнце, являясь тайным стукачом, и сдал всех — вернее, спровоцировал демонстрацию с целью выявить для гэбухи потенциальных неформалов. Лично я уверен в том, что подобные заявления — полная ложь, ибо, зная Юру, его характер и образ жизни, сексотство — это последнее, что можно себе представить…

На квартире в Бескудникове, словно в литературном салоне Серебряного века русской литературы, часто шли споры о жанре, стиле и последствиях писательского творчества, в которых активное участие принимали Володя и его друзья. Юрин брат не был хиппи, скорее он принадлежал к классу либеральных столичных студентов. Мы усаживались за большой круглый стол в центре комнаты, доставали бутылки и подручную снедь. После первого же стакана начинались жаркие споры. Кто круче — Толстой или Достоевский? Володя стоял за Толстого, Юра — за Достоевского. Мы с Юлькой тоже были за Федора Михайловича. Если бы Юрины записки увидели свет, я думаю, оба классика могли бы подвинуться под напором новой русской социальности. К сожалению, этого, вероятно, никогда не произойдет…[98]

Однажды у «Рашенов» мы встретили Диверсанта, который пригласил нас к себе в гости. К тому времени он переехал из центра города в Бирюлево. Квартира была больше, но московской романтикой здесь уже не пахло. Зато сильно пахло маками. Дивер предложил двинуться свежесваренным зельем. Это оказалось не лучшей идеей. Раствор, вероятно, уже зацвел, и нас всех чудовищно протрясло. Причем колотило так, что невозможно было поднести ко рту стакан с водой. Юрина девочка, появившаяся в квартире вскоре после инцидента, поставила посередине комнаты наполненный водой таз, из которого мы пили, как скоты, опустив туда трясущиеся морды. На следующие сутки ломки продолжались. Мы решили с Юлькой вернуться в Таллин: родные стены лечат! Подруга Дивера довела нас до вокзала. Но билетов на отходивший поезд, как назло, не было. Не в силах даже представить себе, что придется тусоваться здесь еще сутки, я предложил Юльке просто сесть в поезд зайцем, а там будь что будет!

На вопрос проводницы, где наши билеты, я ответил, что готов заплатить наличными.

— По пятнадцать с носа.

— Идет. По прибытии на место?

— Хорошо. Только паспорта давайте.

Мы отдали ей наши паспорта и зарубились, еще в легкой тряске, на вторые полки. Худо-бедно доехали без приключений. Когда проводница решила нас кассировать, выяснилось, что у меня совсем нет денег. Про Юльку даже молчу.

— Ну и что делать будем?

— Мы вам принесем.

— Паспорта останутся у меня.

— Но я без паспорта не смогу получить денег с книжки!

— Хорошо, тогда девочка оставит свой.

На том и порешили. Однако денег тете мы так и не принесли. Подсчитали, что новый паспорт взамен утерянного будет стоить всего червонец, а так придется выложить целых три. Нет, спасибо! Экономика должна быть экономной.

Осенью из Москвы в Таллин приехал душанбинец Вовчик Сафаров и вместе с ним две московские дамы — Оля и Ира. Вовчик привез с собой волшебную китайскую Книгу перемен — древний И-Цзин в русском переводе. И он, и обе девушки проявляли к этому памятнику древнекитайской литературы повышенный интерес. Их разговоры вокруг да около напоминали диспут ученых неведомой дисциплины с привлечением странных графиков и схем: «Вот тут, видишь, вторая позиция слабая, как в этой триграмме. Это те самые „крылья“, понимаешь?..»

Компания остановилась у меня, вернее, в квартире моего папы, которая в то время была в моем распоряжении и очень быстро превратилась в филиал «Белого лотоса»[99]. Это были, как говорят американцы, две спальни с кухней и ванной, в трех трамвайных остановках от центра города. В большой комнате я соорудил четырехместную тахту, которую накрыл пестрыми восточными одеялами. В центре помещения стоял круглый стол с большой, метр высотой, черной с пестрыми феями фарфоровой китайской вазой на массивной бронзовой подставке из переплетенных драконов. Ее когда-то, еще до революции, привез с Дальнего Востока бабушкин брат — капитан дальнего плавания. От него же остались небольшая японская вазочка с рельефным изображением небесной феи в обрамлении парадизической растительности, статуэтка сидящего философа-даоса и старинный макет парусника — моя любимая игрушка в детстве.

Оля с Ирой периодически раскладывали на тахте гадательные палочки, а Вовчик объяснял гостям салона азы древнекитайского учения о переменах, не забывая набивать папиросы шишками из узбекского Денау. Если гости были слишком настырными, их брала на себя Ира, совершавшая в то время дрейф от Папюса к Фрейду и тренировавшаяся на мальчиках. Она посещала первые в Москве подпольные лекции по психоанализу и с восторгом рассказывала нам с Олей о тайных механизмах человеческой души, которые раскрывало учение великого австрийца. Это была еще одна неведомая дисциплина, со своим «птичьим языком» и так называемым дискурсом. Учение о переменах и фрейдизм оказались в тот момент мне чрезвычайно близки — как два женских тела, между которыми я оказывался каждую ночь на сдвоенной тахте.

В другой комнате находилось огромное зеркало, метра два на полтора, в массивной дубовой раме. Оно идеально подходило для магического экрана, перед которым собирались любители астральных путешествий. Одним из наиболее частых посетителей нашего сино-фрейдистского салона был Андрес Керник, которого Оля с Ирой прозвали Черный Агитатор.

К этому времени он уже конвертировался из методиста в православного, не вылезая из кафедрального собора Александра Невского на Вышгороде и спускаясь со служб разве что в «Мороженицу» (новое место хиппового сбора) на коктейль или в кафе «Москва» — попить кофейку и пообщаться с народом. За то, что он постоянно ходил во всем черном и перманентно гнал телеги, ему, собственно говоря, и дали имя Черный Агитатор.

Он беспрерывно искал истину, обращаясь, помимо теологии, к астрологии и гематрии[100]. Его крайне интересовали альтернативные средства познания реальности, включая магические. Параллельно он сильно наезжал на советскую власть и периодически выдавал прогнозы типа того, что в ЦК КПСС якобы разработан план нового административного деления Советского Союза, предусматривающий упразднение национальных республик и введение системы обезличенных территорий, по которой Эстония окажется просто составляющей частью Ленинградской области.

— Ты видишь вокруг себя последнее поколение эстонского народа, — сетовал Андрес, как бы предлагая осознать личную ответственность за все происходящее.

Телеги гнались, конечно, не только про политику, но и про пророчества старцев и юродивых. Все обещали бедствия, расходясь лишь в сроках. Мы с Эдиком заметили, что Агитатор с особым азартом вещает перед молодыми симпатичными женщинами, как бы накачивая их своей шизой. Нам, разумеется, было понятно, что такая накачка предполагает в конечном счете раскрытие сексуального триггера женщины и овладение ею в той или иной форме. Мы, видя, как парень мается, решили подлечить его, снять шизу через хороший план. Но сделать это было очень непросто, так как Агитатор крайне щепетильно относился к своему здоровью и просто так посадить его на трубу было невозможно. Требовался особый подход, тонкие настройки, чем мы и занялись, исподволь подводя молодца к теме восточных методов раскрытия сознания.

Наконец нам удалось уговорить его на следственный эксперимент в нашем салоне, куда Андрес частенько захаживал поговорить с Олей и Вовчиком об И-Цзине. Надо сказать, китайская премудрость настолько очаровала нашего друга, что с тех пор и, полагаю, до сегодняшнего дня он не расстается с гадальными аксессуарами ни на миг. В технологию получения предсказаний его посвятила Оля, разложив палочки и сложив гексаграмму. После этого Андрес схватил текст с предсказанием и удалился в зеркальную комнату. Где-то через час дверь открылась. На пороге, отражаясь в зеркале с затылка, стоял возбужденный чернец с горящими глазами и красным томиком И-Цзина в руке:

— Это магическая книга!

Его инициация в ориентальный ассасинаж[101] стала не менее эффектной. Однажды Агитатор сам сказал Эдику, что готов на эксперимент, поскольку стоит перед ситуацией, требующей осмысления, так сказать, с отвлеченной перспективы. Мы втроем собрались в папиной квартире. Притушили свет, зажгли свечи, агарбатти. Сделали, как говорят таджики, «балшой-балшой» наяк, ибо табак курить наш компаньон отказался категорически. Когда припаленный Эдиком шарик задымился, Агитатор через пустую шариковую ручку вдохнул в себя практически весь заряд с одного раза. Очень долго держал его в себе, потом выдохнул, посмотрел на нас и сказал, что хочет полежать и подумать. Он прорубился в совершенной неподвижности на спине часа два. Затем резко сел на тахте с горящими глазами и произнес:

— Это магическая трава!

А затем, попросив еще порцию, он в очень веселом настроении упорхнул в снежную ночь. После этого где-то раз в месяц-два Агитатор спрашивал у нас на раскумарку, подходя к этому делу с большой основательностью. Видимо, именно так и должен курить настоящий аксакал — с толком, чувством, расстановкой, без базара…

Ближе к весне Оля с Ирой собрались обратно в Москву, очень звали меня с собой, и я решил составить им компанию. В столице мы поселились на Ириной квартире, которая находилась в десяти минутах езды автобусом от станции метро «Щелковская», поэтому саму хозяйку тоже прозвали Щелковская. Дом стоял прямо на опушке высокого елового леса. Это была крайняя черта города. Четырехкомнатные апартаменты располагались на последнем этаже, так что вид из окна был вполне птичий.

В одной комнате жила сама хозяйка, в другой — Оля и ее тогдашний муж Игорь Художник[102]. Третью комнату снимал другой художник — Саша Акилов[103], душанбинец, учившийся во ВГИКе, у которого в комнате часто зависал мой старый приятель Рыжий, тоже выпускник этого вуза, хорошо знавший всю тогдашнюю кинотусовку. В Сашиной комнате стоял большой шатер, сделанный из восточных тканей и платков, в котором можно было почувствовать себя настоящим шахом. Еще одна комната предназначалась для гостей, туда меня и поселили. В центре этой комнаты, на круглом столе под круглым абажуром стояла круглая клетка с черным пернатым существом типа скворца, которое все называли Птицей. Когда Птица слишком расходилась, клетку накрывали большим черным платком и дули туда хороший «паровоз». После этого Птица повисала на жердочке вниз головой, затихая до следующего состава. Еще была кухня, где практически каждую ночь тоже кто-нибудь спал.

Народу сюда ходило много: Ирины подруги, рассуждавшие о психоанализе; Володя Степанов, приносивший интересные книжки про французских оккультистов; Сережа Семкин, любивший под аккомпанемент бубна спеть что-нибудь из текстов московского поэта Жени Адмирала[104]:

А когда иссякнут бомбы и патроны

И разрушат ваши города,

Вы умрете, как слепые махаоны,

В пламени неистового льда…

Из всей компании на работу ходил один Игорь. Остальной народ все свободное время больше оттягивался в измененном состоянии. Однажды от нечего делать наши дамы предложили заварить чайку с астматолом. В тот сезон астматол — табак для астматиков, который заваривают и пьют, — был модным средством.

Вот как описывает астматольную таску Йокси в своем дневнике: «Тем летом по улицам бывшей литовской столицы каждые пять минут дефилировали военные и милицейские патрули с собаками. В воздухе чувствовалось напряжение третьей годовщины каунасского восстания. Наш хайратый десант прибыл из Вильнюса на электричке и сразу же высадился в большой пустой комнате где-то на набережной Нямунаса (Неман). Тут же поступило предложение: бомбить аптеку. Никто не был против, но никто и не пошел бомбить. Сигареты для астматиков продавались без рецепта, в состав „табака“ входила белена. Купив по пачке в разных аптеках, наша компания, состоящая из посланцев всех союзных республик, ссыпала табачок в общий бачок и заварила чаек…

Что потом началось! Соседи, случайно зашедшие, от предложенного чая не отказались и, весьма морщась, проглотив по полстакана, удалились. Через час в двери постучали. Естественно, никто не открыл. Тогда в дверь стали стучать молотком. Долго. Потом выяснилось, что двери не открываются, т. к. заглючившие соседи-уголовники заколотили нас досками крест-накрест. Приехали пожарные, но не к нам. Опять к соседям. Там горела квартира. Потом кто-то рассказал, что оба соседа, отец и сын, решили нас сдать ментам и заколотили двери, чтобы мы никуда не сбежали. Когда они поднялись к себе, то обнаружили у себя в доме, посреди гостиной, змеиную свадьбу. Змеи клубились и расползались по всем щелям и шкафам. Глюк был коллективный. Недолго думая, отец и сын схватили газеты и, свернув факелы, подожгли квартиру, выгоняя змеиное отродье.

А мы в это время смотрели другое кино: хозяйка квартиры, Рути, стала раскладывать по невидимым полкам невидимых кукол. Потом она спокойно, как-то по-домашнему, подняла подол и пописала. Оля-Хая, приставив указательный палец к спине Толика Батрака, вела огромного парня, как телка́, а тот, как только Оля убирала палец, тут же падал и сильно ударялся головой о пол. Я убеждал, что из любого положения есть выход, но на окнах были решетки, поскольку квартира находилась на первом этаже. Усилием воли я просочился через трещину в оконном стекле и оказался снаружи. За мною последовали Толик Батрак, Рути и Оля. План созрел как-то сам собой и мгновенно: идем в Музей Чюрлениса.

Ранним утром мы выдвинулись двумя группами: Оля и Батрак пошли параллельной улицей, а я со своей четырнадцатилетней литовской подругой направился к мосту. Там мы с удивлением обнаружили Толика, который бил тяжелым кулаком в ствол березы, приговаривая:

— Сука, ты же обещнулась, какого хуя ломаешься, проститутка? Я же тебе весь Шанель в стакан вылил. Пила, а теперь — динамо! Пойдешь со мной, блядь?

— Полегче, Толян, здесь несовершеннолетние, — показал я на Рути.

— А, Йокси! Ты посмотри на это полено. Я уже полчаса ее на найт пишу, а она целку-невидимку из себя корчит!

По-видимому, в этот момент иллюзия рассеялась перед взором Батрака, и он как-то виновато отвернулся к волнам Нямунаса. За те 15 минут, которые прошли с момента нашего расщепления, произошло еще несколько событий. Оля шла с Батраком до булочной. Перед лавкой Анатолий, как истинный джентльмен, снял с себя последнюю рубашку, повесил ее на Олю, чтобы не замерзла сырым утром, а сам, дрожа от холода, вошел в магазин, чтобы что-нибудь спиздить съестного. Толик был первым покупателем, поэтому весь персонал булочной внимательно уставился на полуголого, босого, волосатого и бородатого Батрака, который, ежась и потирая плечи, дробно отбивал зубами гимн СССР и громко вскрикивал: „Холодно! Дайте булочку, гады!“ Напугав продавцов, Толян схватил штрудель, оторвал от него кусок и кинул его в сторону кассы. „Ложись, рванет!“ — закричал московский громила-хиппи и страшно выбежал на тихую, сонную улицу. Оле стало не по себе, и она потерялась…

Рути захотела есть. Я оглянулся: где бы достать еду. Тут неожиданно я увидел в распахнутом окне мансарды, на подоконнике, тарелку с пирожками. Даже запах услышал (а почему запахи „слышат“?). Мансарда находилась на третьем этаже от земли, но меня это нисколько не смутило. Я протянул руку и без труда достал пирожок. Предложив его голодной девочке, я разломил пирожок пополам и сказал:

— Я всегда знал, что он с мясом.

И выбросил обе половинки назад, за спину. Рути смотрела на меня как на фокусника. Она больше не хотела есть.

— Иногда, герла, человек рождается на этом свете только для того, чтобы взмахнуть рукой в определенный момент жизни. После этого можешь делать себе харакири. Все равно жизнь состоялась… — втирал я доброй глупышке Рути.

Кто-то забавный на кривых ножках болтал все время и, как заправский гид, рассказывал о достопримечательностях бывшей литовской столицы.

— Поехали в Палангу! Там есть музей янтаря! — сказал незнакомец и ловко исчез на четверть часа.

Мы оглянулись и с удивлением обнаружили себя за городом, поднимающимися в гору по шоссе Каунас — Паланга. Оглянувшись на уютный и все еще не узнанный город, я убедил компанию вернуться к ранее намеченному плану — к Чюрленису. И тут снова появился колченогий.

— Куда же вы, пипл? В Паланге много янтаря! — сладко звал черт.

— Не оборачиваться! Все за мной! — крикнул я и… оторвался от земли.

По воздуху было очень удобно идти. Надо только чуть-чуть приспособиться и привыкнуть, тогда ходьба на высоте 1–2 метров от земли может доставить массу наслаждения. Но есть одно условие: никогда не пытайтесь понять, как это происходит. Как только я об этом подумал, сразу мои вышитые пацификами и цветочками тенниски коснулись шершавой поверхности дороги, а верные спутники бодро прошагали над моей головой и приземлились в районе бензоколонки…

— Ты что! Белены объелся?! Идешь по осевой. Я же тебя сбить мог! — орал черт-дальнобойщик из кабины рефрижератора.

— Не объелся, а напился. А ты, значит, настырный? То в Палангу нас звал, а то вдруг из Паланги едешь…

Я посмотрел на водилу и заметил, как неуютно он себя почувствовал. На всякий случай я перекрестил его.

— Вот это правильно. Нашего брата благословлять надо, а то не ровен час… Сначала я подумал, ты… того. С приветом. Но, если верующий, садись. Куда едем? — Черт прищурился и протянул мне приличные местные сигареты „Кястутис“.

— До бензоколонки, — спокойно произнес я, угощаясь табаком у черта.

— У Вильнюса? Или тебе в Паневежис? — Алчный огонек пробежал в глазах козлоногого.

— Вот до той, — показал я ему на АЗС в трехстах метрах.

— Да ты, пацан, видать все-таки… того!

Черт отжал сцепление, и мы покатились по инерции к самому волшебному городу. У бензоколонки, догнав летунов, я высадился из рефрижератора и пошел с ними… инкогнито. Никто не догадывался о моем присутствии, а между тем говорили обо мне.

— Странный он, этот Йоксис, — Рути произносила мое имя по-литовски, — сказал, что выход есть и… Кто-нибудь помнит, как мы вышли из квартиры?

Оказалось, никто не помнил. Меня это насторожило. Там все время крутился этот, на кривых ножках… блин. Это же был… стул. Старый резной стул. Кажется, единственный представитель мебели среди пустых обоев со следами светлых пятен от когда-то висевших здесь фотографий и картин. На кухне был стол, но не было стульев. С тех пор как мы явились с вокзала, я ни разу не присел. Некуда было. Весь процесс прошел на ногах. Я просто не впустил сон в свою реальность, но реальность становилась все более и более своей. Это не был сон, но это не была и реальность, это было параллельное бытие…

И вот выпил я чашечку-другую, чувствую — начинается приход, как с циклодола, но помягче и поглубже. Ну а потом пошло-поехало: лежу с открытыми глазами — начинают всякие чудища мерещиться, шкафы двигаются; глаза закроешь — идут перед взором тексты, тексты, тексты, лента текстов сверху вниз, на непонятных языках и в загадочной графике, но ты все равно в них как-то вникаешь, уводишься ими в пучину бездонного бреда, пока не натыкаешься на какую-нибудь стремную сущность. От контакта с ней, как от шока, вновь приходишь в себя, открываешь глаза, а тут все то же: шкафы двигаются, телефон начинает играть, как радио; во рту чудовищный металлический привкус, стены колышутся, а по тебе бегут тараканы. Закрываешь в ужасе глаза — опять тексты. Идут и идут, сплошной лентой. Прямо сплошной концептуализм какой-то!..

В общем, когда мне стало совсем хреново, более вменяемый народ это дело просек и поспешил на помощь. Герлы решили отпоить меня чаем, чтобы я смог потом прополоскаться, выгнав яды. И вот меня подняли под руки с кушетки и протянули мне чашку с чаем. А у меня в это время пошла шиза, что все эти люди — какие-то незнакомые мне злодеи (человеческие лица под астматолом сильно меняются), которые хотят меня окончательно травануть. Я отчаянно упирался, будучи уверен, что речь идет о жизни и смерти. Впрочем, неизвестно: может, так оно и было? Бывали случаи, когда люди откидывались от передозняка астматола: у кого дыхание схватит, у кого судорога или еще что-нибудь фатальное. Так что кто знает, не отпои меня тогда девушки, может быть, и не читали бы вы сейчас этих строк…

В конце концов я забылся постинтоксикационным сном, а потом, проснувшись среди неопределенного времени, обнаружил рядом с собой на кушетке еще одно тело. Но поскольку все продолжало плыть, то я долго не мог понять, что бы все это значило. Дальнейший мой опыт можно сравнить разве что с химической свадьбой Христиана Розенкрейца, легендарного основателя ордена: „Я испугался, подумав, что это, должно быть, еще один трюк дьявола, причинившего мне немало зла, и тут вдруг почувствовал, будто меня дергают сзади за платье. В ужасе я оглянулся и увидел прекрасную восхитительную Деву в небесно-голубом одеянии, усеянном золотыми звездами, и с большими красивыми крыльями, имевшими множество глаз. С помощью этих крыльев она могла подниматься вверх. В правой руке она держала золотую трубу, а в левой — большую пачку писем на всех языках…“

После „химической свадьбы“ мы с моей Девой пошли на выставку современного искусства, проходившую в известном в те времена выставочном зале на Малой Грузинской. Там астматол продолжал действовать: изображения на холстах в большинстве своем в точности соответствовали психоформам, душившим меня в ночь накануне: девы с крыльями, головы с чакрами и тексты, тексты, тексты… Письма на всех языках, даже ангельских. Примерно такого рода произведение — испещренное марсианским шрифтом масляное полотно невероятных размеров — привлекало больше всего внимание искушенной публики, усматривавшей в схематических кругах и стрелах шаманистического чертежа „схему кармических соответствий“. Дева с трубой предложила пыхнуть. Потом появились мальчики с папиросами, и мы пыхнули еще. Уже совсем на выходе некий тип с нечесаной копной волос и в потертом пальто вручил — с тайным подмигом, как Билли Бонс черную метку — в шесть секунд на месте выполненный автошарж с автографом „Зверев“. Это был тот самый Зверев[105] — герой московского арт-подполья».

Впрочем, гораздо более андеграундные «звери» водились у нас на «Щелковской». Одним из них был Хайдар-ака[106] (Константин Серебров в «Мистическом андеграунде» описывает его как Зверика-Али) — непременный участник южинского салона тайновидцев, действовавшего под эгидой писателя Юрия Мамлеева[107].

Хайдар-ака — грузный тридцатилетний мужчина с живыми светлыми глазами, длинными черными локонами и густой бородой — с виду напоминал средневекового каббалиста. У него раскручивался техтель-мехтель[108] с хозяйкой щелковской квартиры. В гостевой комнате, помимо стола с Птицей, стоял книжный шкаф с иностранными книжками и самиздатными копиями текстов Хайдара. Посещая время от времени наши пенаты, Хайдар-ака любил присесть на кухне с чайком и порассуждать об очередных прочитанных писаниях. Например, о «Господине Гурджиеве» Луи Повеля[109]. Кто такой Гурджиев — я тогда еще толком не знал, но обнаружил в волшебном хайдаровском шкафу машинописные листы с текстом книги Петра Успенского[110] «Четвертый путь». Начал читать и понял, что это как раз то, что непосредственно касается тех самых магических методологий, до которых я ощупью добирался самостоятельно.

Российский мистик греко-армянского происхождения Георгий Иванович Гурджиев известен прежде всего как основатель теории так называемого Четвертого пути, где человек представляется как вполне механическое сочетание химических элементов, но при этом якобы имеет шанс стать «настоящей» индивидуальностью, то есть своеобразной «неделимостью», неразложимой цельной натурой.

Главным гурджиевским гуру в Москве, да и во всем СССР в целом, был в те времена Владимир Степанов — один из мэтров южинской тусовки метафизических антигуманистов. Будучи мастером Четвертого пути, он подчас очень жестко стелил, но вместе с тем являлся воплощением джентльменской корректности, снисходительно-ироничной и слегка опереточной. Степанов взял от Гурджиева идею эзотерического круга посвященных как истинных индивидуумов, как бы «химически» противостоящих разлагающей кислотности механического человечества. Вместе с тем всякая «индивидуальность», сколь бы элитарной она ни представлялась, мыслилась в сухом остатке как все тот же «набор невротических доминант», уходящих в общую психопатологию рационального бытия. Поэтому рыцарское собрание очень быстро превратилось в «Корабль дураков»: именно так Степанов именовал круг московских шизоидов.

О московском антигуманизме как (анти)общественном движении до сих пор мало что известно. Оно зародилось в конце 1960-х в так называемом южинском шизоидном подполье — как потом стал именоваться богемно-интеллектуальный салон писателя Юрия Мамлеева в Южинском переулке. Сам Юрий Витальевич, будучи сыном психиатра, с детства перечитал всю профессиональную библиотеку отца и с тех пор интересовался проблемой психических патологий, которые и стал описывать в художественной форме в своих произведениях. Человек в творчестве Мамлеева предстает не как независимая личность, но как парадоксальный набор невротических доминант. «Правильного человека нет и быть не может», — таково в сущности творческое послание писателя. Заданный Мамлеевым, как говорят сегодня, нарратив нашел резонанс в определенных кругах московских интеллектуалов, скептически воспринимавших советскую действительность и увидевших в персонажах Юрия Витальевича как бы антигероев нового времени.

Лично мне не приходилось посещать мамлеевскую квартиру, но довелось близко познакомиться со многими участниками шизоидного подполья еще в середине семидесятых, в период активного становления того, что один из центральных персонажей южинской тусовки Игорь Дудинский[111], литератор и эстет, называет «московской идеей», — радикального либертинажа, камня на камне не оставлявшего от всего человеческого как психопатологического: «…Салон в Южинском переулке стал местом главных сборищ шизоидов. Там все объединял бред, который сознательно культивировался. Бредовость постепенно стала формой отношения шизоидов к внешнему миру, нормой их повседневного общения, и постепенно из этого состязания в безумии сформировался конгломерат парадоксальных взглядов, который и вошел в московскую идею под термином „шизоидная культура“» («Что такое „московская идея“. Первое приближение»).

Одним из главных кумиров этого закрытого эстетского кружка был Женя Адмирал — литературовед, бард и переводчик, привнесший в московскую шизоидность элементы европейского Просвещения — если под последними понимать западную герметическую традицию в подаче французского философа-мистика Рене Генона, ученика популярного у оккультистов дореволюционной России доктора Папюса. Главный пафос генонизма состоит в его радикальном антимодернизме, восходящем еще к идеям противников Французской революции. По Генону, человечество системно вырождается, и только возвращение к основам «примордиальной традиции» — а фактически ультимативной диктатуре неких посвященных по типу римского жречества — спасет гомо сапиенса от обратной анимализации, носителем которой объявлен светский гуманизм.

Бейте гуманистов,

Шорох прелых листьев

Сыпьте на могильную плиту…

В эпоху так называемого застоя для жителей СССР понятия «светский гуманизм» и «советский гуманизм» были практически синонимами, поэтому парадоксальным образом философский отказ генонизированных шизоидов от светского «профанического» гуманизма сопровождался активной практикой противостояния советскому гуманизму как образу жизни в целом. Южинцы сформировали глубоко законспирированный Черный орден, стоявший на позициях барбело-гнозиса[112]; более того: все орденские таинства базировались на радикально антигуманной эстетике, близкой по духу прециозному французскому либертинажу десадовского типа:

Жалкие и голые, посыпайте голову

Пеплом сожженных детей,

Трепетные девы, услаждайте нервы

Свистом наших плетей!..

«Все очень просто: человек — это монстр в буквальном смысле слова, — любил говорить Хайдар, — человек настолько монстроидален, настолько тотален в своей монстроидальности, что всякий намек на человеческую благость есть кричащее оскорбление духа!»

При этом наиболее инфернальным регионом нашей планеты южинцы считали именно СССР, с Москвой как центром ада. Все самое отвратительное, что можно себе вообще представить в человеческой природе и породе, собралось, по их абсолютному убеждению, именно здесь — в столице империи зла. Советский человек воспринимался членами ордена пренепременно как глубокий выродок, даун, просто биомусор, годящийся разве что, по терминологии Гурджиева, в пищу Луне. Единственный плюс пребывания в центре ада состоял в том, что именно в этой точке онтологии в наибольшей степени проявлял себя парадоксальный дух Иного, которое еще называлось Нордом. «На Север, на Север, на Север неистово рвется пропеллер», — пелось в одной Жениной песне, ставшей фактически гимном Черного ордена. А орденская метафизика достаточно полно изложена в философском трактате «Ориентация — Север», вышедшем из-под пера нашего друга в соавторстве с другим южинцем — Игорем Дудинским.

Почему Север? «Потому что в небе Севера отсутствует свет». В определенном смысле это произведение можно считать манифестом шизоидного советского постмодернизма.

«Идея 1960-х творилась людьми, подчас элементарно неграмотными, но вытянула она только благодаря тому, что была изначально ориентирована на иррациональное. Шизоиды удивительно точно почувствовали, что разум потерпел фиаско и что для выживания в окружающем абсурде нужны совсем иные средства», — писал Игорь Дудинский.

«Ориентация — Север» разбудила Александра Дугина[113] — близкого ученика Джемаля, который сначала в сотрудничестве с Головиным и Дудинским, а затем самостоятельно начал разрабатывать тему «радикального субъекта» как оперативной персонализации Иного. Источник воли этого субъекта лежит за пределами человеческой экзистенции, но парадоксальным образом — как золото в экскрементах — может быть проявлен в точке максимального антропогенного кризиса (например, в Москве). Главное — найти того самого избранного, ведомого «абсолютным субъектом» (или, в терминологии Мамлеева, того, «кто на том свете главный»).

Что это за Север и как туда попасть, я более подробно выяснил во время визита Хайдара с Ирой Щелковской к нам в Эстонию. Они совершали нечто вроде прибалтийского инфотура и до этого побывали в Литве, отрываясь в Тракайском замке с замечательными, по словам Хайдара, прибамбасами местной кухни и горячим вином, а затем — в Риге, где их тоже принимали по полной программе некие продвинутые латышские интеллектуалы. В Таллине агенты Черного ордена намеревались поработать с местной элитой, жаждавшей ясности во многих экзистенциальных вопросах. Мы сходили в гости к Тынису, Хальянду, те позвали своих знакомых, а потом Хайдар-ака излагал перед всеми собравшимися основы генонизма. Кроме того, мы съездили на хутор. Рам принял московских гостей очень радушно. Ира так просто все время млела, как кошка, особенно после медитаций. Что касается Хайдара, то Рам очень оценил его интеллектуальные способности, попутно заявив, что вообще не встречал людей с более сильным интеллектом, но вместе с тем отметил, что слишком сильный интеллект блокирует интуицию. И хитро рассмеялся… Мы с Хайдаром прогуливались вечерами по плоскому эстонскому ландшафту, накрытому темно-синей чашей низкого неба, усеянного многочисленными светилами и астральными фигурами.

— Каждая буква арабского алфавита имеет свое соответствие в директориях реального космоса, и таким образом арабский алфавит является важной онтологической составляющей нашей вселенной и обладает колоссальной магической силой! Каждой букве также соответствует определенный участок планетарной поверхности, на которую как бы падает отражение небесного архетипа…

Мировоззрение Черного ордена Хайдар представлял как мистику чистого космоса, безграничность которого обусловливает бесконечную удаленность постигающего субъекта от центра онтологии, или, выражаясь популярно, души от Бога. Этот космос, находящийся во власти Демиурга, может быть преодолен усилием интеллектуальной воли к альтернативной власти. В конечном счете речь шла о «реализации» Иного, которое Хайдар рассматривал в известном смысле как «абсолютное отсутствие». Представление об Абсолюте как «абсолютном отсутствии» резонировало с категориями рамовской нуль-диалектики, трактующей «отсутствие» в четырех отрицательных степенях, при этом «абсолютное отсутствие» в подаче Хайдара соответствовало (по рамовской схеме) «отсутствию» во второй степени. Иначе его можно назвать «нуль-состоянием сна», являющегося «абсурдом» с точки зрения состояния бодрствования.

Чтобы двигаться дальше, Хайдару было необходимо (с нашей точки зрения) освобождаться от суггестивных фигур позитивного мышления и больше сосредоточиться на медитативном дыхании — в перспективе выхода на проблематику тройного (в кубе) и четверного (в четвертой степени) «отсутствия» или «отрицания». Иными словами, «первое отрицание» соответствует «абсурду» между отношениями бодрствования — сна, «второе отрицание» — «парадоксу» между сном и глубоким сном, «третье отрицание» — «мистике» между глубоким сном и «четвертым состоянием» веданты, самоотрицание которого является четвертой степенью «отрицания». Порог «абсурда» преодолевается, в рамовской терминологии, суггестией, порог «парадокса» — гипнозом, «мистики» — магией. Однако управление гипнотическими и магическими фигурами требует непременного ослабления интеллектуальной автосуггестии, приведения последней к абсурду.

В этом отношении гораздо бо́льшим абсурдистом представлялся Женя Адмирал, чьи поэтические образы действительно влияли гипнотически, заряжая сознание не столько идеей, сколько привкусом Иного:

В подводных лесах бесполезен порыв

И прекращается жест,

И только среди непредвиденных рыб

Встает коралловый крест…

У Жени каждое движение было жестом, даже падение в пьяном виде под стол. Некогда, по рассказу Хайдара, Евгений работал в издательстве, выпускающем иностранную литературу, и в его обязанности входил отбор книг зарубежных авторов для русского перевода. Как-то раз он признался нашему общему другу, что за все время работы там ни разу не представил на перевод чего-нибудь стоящего, а, напротив, подбрасывал всякий банальный хлам.

— Женя, зачем? — спросил его в недоумении Хайдар.

— Не хочу, чтобы советская сволочь читала хорошие книги! — ответил Женя.

С работы он вылетел после того, как однажды, будучи не в духе, схватил своего начальника за галстук, проволок, как на узде, через весь коридор и стукнул лбом о стоявший там мраморный бюст Ленина.

В юности Головину попался в руки многотомник Линна Торндайка «История магии и экспериментальной науки» — энциклопедия развития тайных знаний с древнейших времен до наших дней, чтение которой пробудило в нем интерес ко всему потустороннему, Иному, а знакомство с произведениями Генона и других европейских традиционалистов привело Евгения к абсолютному Норду[114], пророком которого он впоследствии выступил. Головинские мистерии представляли собой алкогольную возгонку в максимальной степени. Это известная шаманистическая практика самоспиритуализации, имеющая разные степени восторга. Крутая пьянка с правильными людьми — целая сатурналия, активирующая скрытые токи судеб обитателей подлунного мира. Цель магической оргии — открытие энергетических шлюзов и практика гностического полета в штормовых условиях…

5. Таллинские мистики

Таллин, 1977

В качестве 49-й головы Рамакришны и Большой Собаки Леннон получил от имперской канцелярии регалии магистра астрального ордена Золотого креста. Иногда он выходил в полной орденской униформе не только в астрал, но и в город попить пивка: в ослепительно-белом кителе адмирала Канариса, украшенном знаками магических обществ, с золотым восьмиконечным крестом тамплиеров на шее. Пиво было ритуальным напитком кавалеров Золотого креста; высшие иерархи добавляли в напиток одеколон.

— Это орден только для настоящих мужчин! — любил говорить Леннон.

По его словам, истинный адепт, начиная с пива, постепенно переходит на одеколон, а затем на чистый спирт. Это высшая стадия химического очищения организма. Бывает, что после нескольких месяцев суровой спиртовой практики тело алконавта настолько спиритуализируется, что в один прекрасный момент просто сгорает: по нему как бы пробегает холодное синее пламя, после чего человек, откидываясь, чернеет. В народе в подобных случаях так и говорят: «Сгорел».

— Вот это и есть реальная агни-йога, когда душа йогина входит в мистический огонь! — восхищался Леннон.

Если Адмирал Головин, Звездный Падл, пьяный падал под стол, то Адмирал Канарис устраивал пивные путчи. Однажды на Девятое мая он отправился при полном параде в пивную у Балтийского вокзала. Там как раз народ бурно отмечал День Победы. Налили и магистру. Тот в благодарность произнес длиннейший спич, за который получил еще дозу. Ну и так, войдя в роль, он основательно накачался, а потом, сбросив маску, начал в резкой форме наезжать на коммунистов и советскую власть. Народ взволновался. Слово за слово пошла полемика. Леннон призвал мочить комиссаров и их подручных. Дело действительно дошло до рукопашной, в воздухе замелькали пивные кружки.

В самый разгар путча в пивную ворвался наряд милиции. В попытке добраться до эпицентра тусовки менты начали безжалостно мочить всех вокруг без разбору. Тогда народ перегруппировался и в свою очередь совместно ударил по ментам. Но силы были неравны. Ближайшее окружение Адмирала Канариса пало под ударами «новых центурионов», а сам он был взят живым и в наручниках доставлен в КПЗ. Там он продолжал активное сопротивление, используя мантрические выкрики и магические мудры, причем настолько интенсивно, что из милиции его перевезли в закрытое отделение таллинского дурдома на Палдиски-мантеэ.

Леннон рассказывал, что познакомился там с человеком, выдававшим себя за немецкого космонавта, уполномоченного якобы лично Гитлером нанести из небесных высей удар по Америке. Доверительные отношения между узниками совести начались с выпивки. Света, посещая Сашу раз в неделю, тайно проносила ему в отделение крепкие напитки. Однажды, хорошо подпив, Леннон приветствовал санитара римским салютом и выкриком: «Зиг хайль!», после чего космонавт стал забрасывать удочку: мол, я свой. Александр подумал, что парень просто хочет бухнуть, и по доброте душевной пригласил его «к столу». Тут-то «немец» и раскололся… В истории с тайной космической миссией Адмирал Канарис увидел жест Провидения. Теперь адепты космических тайн синхронно маршировали прусским шагом по палате, наводя мистический ужас на остальных ее обитателей…

Вся эта история, понятное дело, имела бы чисто параноидальный характер, если бы не свидетельство Йокси, сделанное почти тридцать лет спустя. Описывая запредельный опыт своего пребывания в пределах колоритного дома на Палдиски-мантеэ — легендарного места для всех таллинских фриков, — он, в частности, упомянул некоего немецкого аса времен Второй мировой: «Я называл его Адольфом. Был он педант до мозга костей, носил всегда словно отглаженную пижаму в синюю полоску. Он аккуратно укладывал ее на прямоугольный кусок фанеры и покрывал матрацем. Поверх без единой складки, будто по шнурку, натягивалась простыня, взбивалась подушка… Адольф ложился спать всегда в одно и то же время — минута в минуту. Я давно присматривался к нему. Мне казалось, что он может открыть мне что-то очень… тайное. Что-нибудь из истории. Но — всё по порядку.

Я узнал от более-менее вменяемых хроников, что Адольф — бывший летчик люфтваффе и лежит в восьмом отделении еще с окончания ВОВ. Эта информация поначалу показалась мне подозрительной, и я решил ее проверить. Времени у меня было много… восемь месяцев (как оказалось). Найдя „переводчика“ за полсигареты „Прима“, я основательно насел на Адольфа, который оказался удивительно активным и эмоциональным рассказчиком. За несколько недель у нас установилась традиция бесед, сдвинувшая расписание „интернированного летчика“ (так он представлялся) на целый час.

Адольф поведал мне, что был сбит где-то над Дрезденом, а до тех пор их эскадрилья воевала в Африке. Он был уверен, что война еще не кончилась, но подписано перемирие, по которому идет обмен пленными, и что скоро (ну совсем скоро) его обменяют на советских асов. Я слушал его и ловил себя на мысли, что где-то в чем-то он… абсолютно здоров. Его просто закачали лекарствами. Хотя летчик и намекал на какие-то секреты, из-за которых его держат в этой „казарме“, но узнать о них мне не удавалось, как я ни старался.

Между тем надо рассказать, что отделение это находилось на втором этаже старого здания из серого известняка. Толщина стен достигала полутора метров, окна были двойные, решетки покрашены белой краской. Заведующим отделением тогда был доктор Мадисон, впоследствии окончательно перешедший на сторону своих пациентов. Адольф соблюдал чистоту и порядок, и я знал, как расшевелить „аса“… Однажды на свиданке я уговорил сестру принести мне в бутылке из-под кваса ликер „Вана Таллин“. На следующий день, в субботу, Галка со страхом передала мне алкоголь: „Только все сразу не пей, пожалуйста… и с днем рождения тебя, братишка!“ По новой „традиции“ Адольф исполнил тирольскую песню и уже собрался отойти ко сну, но я заговорщически подмигнул ему и отослал „переводчика“ к двери, на наблюдательный пункт в замочной скважине:

— Увидишь дозор, немедленно доложи по форме! Шагом марш!

Когда хроник-переводчик, отдавая честь, погрузился в темное пространство палаты, я почти шепотом сказал „асу“:

— Херр Адольф, дас ист шнапс…

Немец недоверчиво посмотрел на пластиковую бутылку из-под кваса.

— Битте, Адольф! Прозит!

Я и сам не подозревал, что знаю так много немецких слов. В глазах Адольфа сверкнули озорные огоньки, хотя он еще думал, что я его разыгрываю. Я налил ликер и протянул летчику. Адольф поднял мензурку и, рявкнув: „Хайль Хитлер!“, резко опрокинул содержимое в рот. О-о… это было неописуемое преображение! Я не давал ему расслабиться, налил снова и протянул шоколад на закуску. Адольф недолго отказывался и выпил еще. Спрятав „шнапс“, я позвал „переводчика“ и потребовал доложить обстановку. Было тихо. Тогда я приступил к допросу немецко-фашистского „аса“ с помощью приближенного (сигаретой „Прима“) полиглота-„офицера ГРУ“:

— Спроси его, что он делал в декабре сорок четвертого года. Только не бей… — приказал я подчиненному.

На чистом немецком с русским матом вопрос был задан, последовал ответ:

— Я выполнял задание фюрера… но не могу об этом никому рассказать. Я давал клятву. Даже Геринг не может об этом спросить меня!

„Да-а-а… — подумал я, — повеселимся сегодня“.

— Не хочешь отвечать — пей!

Я разлил „Вана Таллин“ на троих:

— Прозит! Зиг хайль!

Я пытался „вскрыть“ Адольфа на доверии. Мол, и мне близки идеи национал-социализма.

— Давай, колись, колись, гнида фашистская… Что смотришь? Скажи ему, что я не верю ни одному его слову, — обратился к „гэрэушнику“.

Пьяный Адольф уже орал солдатские песни и вдруг сказал такое…

— Нас готовили управлять ракетами, мы должны были бомбить Америку… — произнес он и осекся.

Больше он не проронил ни слова, в его глазах появился безумный страх… На следующий день Адольф метался из угла в угол, а я незаметно высыпал на его постель пепельницу. Что тут началось!.. Летчик несколько раз подходил ко мне и спрашивал, не видел ли я, кто это сделал. Я пожимал плечами… Утром я проснулся от холода. Приподнявшись на подушке, я не мог поверить своим глазам: в окне не было ни решеток, ни рам, ни стекол. Все это аккуратно лежало внизу, на снегу. Не было в отделении и Адольфа. Отсутствовал он целых три недели.

„Ас“ взломал рабочую бытовку рядом с ипподромом и прикинулся в то, что там нашлось: ну там фуфаечка, ватные штаны, резиновые сапоги, ушанка… Была суббота. Какая-то старушка пожалела бомжика и одарила трояком… Потом „летчик“ оказался в районе Хийу, где его узнала еще довоенная подруга юности… У нее Адольф кантовался две недели. Подруга, вдова его старого друга, одела „аса“ в приличный костюм и пальто… Затем он появился в центре города на Выйду-вяльяк: солидный, в дорогом пальто, костюме и с тросточкой Адольф на переходе, не дождавшись зеленого света, вытащил член и начал, простите, ссать у всех на глазах, в час пик. Его арестовали и препроводили в центральное отделение милиции, располагавшееся напротив. Там он говорил исключительно на немецком. Менты растерялись: явно интурист не в себе… Вызвали консула из Питера. Консул признал Адольфа своим соотечественником, совсем немного осталось до отправки на родину „иностранца без документов“… Но тут кто-то — так, на всякий случай, — спросил его:

— А где вы жили в Таллине?

Немец честно ответил:

— На Палдиски-мантеэ, пятьдесят два…

Немая сцена. На руках защелкнулись наручники, прибыли знакомые санитары. Сульфозин, аминазин и фиксация „под доской“… Однако дело в том, что консул не просто так признал его „своим“. Адольф называл такие подробности топографии и населения немецких городов — вплоть до дальних родственников самого консула дошло! Немецкий „аса“ был безупречен, хотя и по-эстонски он говорил бегло. Когда я впервые узнал об истории Валленберга, мне тут же пришел на память Адольф».

Вскоре после этого откровения от Валерия я посмотрел документальный фильм, где подробно рассказывалось о планах руководства Третьего рейха организовать бомбардировку Нью-Йорка с помощью пилотируемых ракет. Для этой цели в США были направлены несколько агентов-наводчиков, которые должны были с земли координировать траекторию полета этих снарядов. Главной целью поражения выбрали Эмпайр-стейт-билдинг, как символ американского технического и финансового могущества. Одновременно готовились пилоты-камикадзе. Ракеты должны были совершить трансконтинентальный перелет по дуге и ударить по цели прямо сверху. Таким образом, речь шла о выходе в стратосферу — то есть реальном космическом полете. По не подтвержденным документально сведениям, однажды такой полет даже предприняли, но пилот не вынес перегрузок и погиб, не достигнув цели. Однако точно известно, что минимум два немецких агента-наводчика были арестованы американскими властями, причем один из них — как раз при попытке устроиться на работу в Эмпайр-стейт-билдинг. Таким образом, если Адольф — настоящий немец, а не съехавший эстонец, то, возможно, он когда-то входил в «звездную» команду германских асов, отобранных для осуществления космического нападения на Америку?..

За пивной путч Леннон отсидел в дурдоме около месяца, а потом с пометкой СО (социально опасный) был выпущен на поруки супруги. Вместе с тем он был совершенно уверен, что имперская канцелярия обязана возместить ему за произведенную акцию моральный и материальный ущерб (ибо выгнали с работы). И буквально через пару дней после выписки из дурки произошло чудо: его взяли на новое место — истопником. Но чудо состояло не в должности, а в самом предмете отопления. Это был массивный пятиэтажный дом в центре города, напротив мемориала «Вечный огонь». Первый этаж здания занимала спортивная студия, а жильцов из квартир выше полностью выселили. Дом готовился под реставрацию, но процесс затягивался. Леннону как истопнику объекта дали разрешение временно занять любое из пустующих помещений по выбору. Кроме того, он получил ключи от всех остальных квартир «для присмотра».

Таким образом, Леннон обретал в свое пользование практически весь дом, за исключением спортивной студии, ради сезонного отопления которой, собственно говоря, и нужно было работать в кочегарке, размещавшейся тут же в подвале. Для проживания наш друг выбрал шестикомнатные апартаменты на третьем этаже, с окнами на три стороны и кухней с балконом. Пройдясь по пустующим квартирам, Леннон собрал кое-какой мебельный гарнитурчик, которым не без вкуса обставил свое представительство имперской канцелярии на «физическом плане».

Центральная, самая большая комната выполняла функцию благоустроенного психодрома, откуда совершались астральные вылеты на объекты. Окна этой комнаты выходили на Вечный огонь, охранявшийся трехметровым железным воином, зомбически торопевшим на фоне сложенной из серых грубо тесанных булыжников стены. Синее пламя, вырываясь из подземной каменной чаши, подсвечивало в темное время суток фигуру магического стража. Леннон периодически подливал по ночам в эту чашу сопалс, утверждая, что тем самым «кормит Агни» и поддерживает ритуал всемирной агни-хотры[115] на своем участке невидимого фронта. Слева от монумента возвышалась двуглавая кирха Святого Карла, которую Леннон использовал в качестве навигационного прибора при определении курса полета на Лхасу. Он вылетал на метле, с платочком, из окна своей квартиры и проносился точно между двумя крестами, венчающими церковные шпили. Таким образом, можно было попасть в астральный коридор, ведший прямиком в Поталу — традиционную резиденцию далай-ламы. Иногда последний, пользуясь этим же коридором, прибывал в своей астральной инкарнации к Леннону в салон.

Обычно высокого гостя сопровождала огромная свита разных божеств и сверхъестественных существ, причем все они были разных размеров — от двойного человеческого роста до наперсточного. Самым высоким в компании был сам далай-лама: его огромная сверхчеловеческая фигура была обильно драпирована меховыми шкурами и драгоценными тканями, украшена множеством металлических талисманов и колокольчиков, на голове — черная островерхая меховая шапка, украшенная рогами. Рядом с хозяином шествовали тибетские божества человеческого роста и пониже, а еще дальше от центрального тела суетились существа уже совсем мелкого калибра — что-то вроде гномов, эльфов и различных элементалий. Общая длина кортежа сопровождения достигала, наверное, сотни метров, а когда далай-лама останавливался, то спутники обступали его со всех сторон. Конечно, астральный далай-лама был внешне мало похож на настоящего — актуального главу тибетских буддистов. Впрочем, то мог быть какой-нибудь сакральный шаман, лишь подделавшийся под далай-ламу, словно под лисицу или медведя.

Стартовая площадка в центре большой комнаты представляла собой очерченный мелом круг, обставленный бронзовыми канделябрами с зелеными свечами. Один из углов «медитационного зала» был сплошь забран декоративной паутиной из толстой веревки, в центре которой сидел гигантский паук размером с большую дыню и с черным крестом на спине — симпатичная поделка хозяина салона. Тут же, на стене, висел большой плакат-коллаж, изображавший «Адика» (Ади-будду) в каратешном кимоно с черным поясом, украшенным орденской эмблемой. Часть апартамента была завешана китайскими коврами, вьетнамскими циновками и бурят-монгольскими танка; повсеместно маячили подсвечники, карточные колоды и графические изображения мэтров потустороннего расклада.

Интенсивное занятие эфирными опытами привело Леннона к открытию, что непосредственными магическими кураторами проекта имперской канцелярии в его полном объеме — то есть как орденской магической империи — являлись тибетские жрецы черношапочной инициации: именно они владели высшими градусами, вплоть до точки абсолютного холода. Посвятительным средством здесь служил флакон сопалса с черным колпачком — в противоположность обычному красному или белому. «Черный сопалс» имел хождение лишь в потустороннем мире, предназначаясь для насыщения эфирных тел «эфиром эфира». Черношапочные шаманы давали дышать этим средством тем, кто умудрялся проходить сквозь магическое поле джокера, не растворив при этом своего эфирного тела в процессе материализации глюков.

После обработки «черным сопалсом» тело приобретало своего рода идентификационный код, позволявший проходить пороги секретности черношапочной системы, в недрах которой хранилась программа декодирования законов материального космоса — вплоть до полного его уничтожения. Доступ к этой программе давал возможность магическому оператору как бы шантажировать онтологические структуры любого уровня, принуждая их менять карму. Как говорится в трактате «Чжуд-ши», «были бы средства сильны, а с кармой можно и поладить».

В кочегарке Леннон должен был поддерживать огонь в трех огромных котлах, бросая туда лопатой уголь. Здесь было довольно чисто и даже уютно, а котлы и вся система отопительных труб выглядели как дизайнерский объект европейского конструктивизма а-ля «Метрополис». Леннон рассматривал свою работу как службу Агни — поддержку священного огня. Одновременно это был подземный огонь преисподней, люциферическое пламя, символизирующее тайный свет скрытого гнозиса. Брызгая в огонь сопалсом, Леннон говорил, что совершает жертвоприношение со́мы — священного напитка богов, дающего провидческое блаженство. Во время подвальных сессий вся эта отопительная конструкция превращалась в сопалсную фабрику, производившую флакончики с прозрачными колпачками. Они сходили с конвейера в массовом количестве и тут же растворялись в пространстве, насыщая его своим качеством. Стало понятно, что «прозрачный сопалс» присутствует в нашей атмосфере как некий субтильный элемент — словно тонкий галлюциноген, стимулирующий телепатические способности сознания.

Телепатию на физическом уровне давал сопалс даже вполне обычный, то есть с красными и белыми колпачками — до такого уровня, когда буквально жопой можно было читать газеты. Например, присел я однажды в котельной на лавочку, накапал платочек, начал дышать и тут чувствую, что задница как-то промокла. Что за дела? Поднимаюсь, смотрю — вроде бы сухо, никакой лужи на лавочке нет, даже наоборот, подложена сухая газета. Присаживаюсь снова, достаю платочек, накапываю и… опять мокро! Что такое? Ощупываю газету — сухая. И тут замечаю заголовок статьи: «Наводнение в Китае». Вот тут-то все и стало ясно: ведь я сидел именно на этой статье и таким образом почувствовал собственной субстанцией физическое содержание материала сообщения.

В этой же кочегарке нам с Ленноном один раз явился сам князь тьмы — в образе невероятно красивой и сексапильной блондинки с голубыми глазами. Она была чистая грация, с загадочным голосом, в черном платье, усыпанная драгоценностями, на высоких каблуках. Дама между делом сообщила, что производство сопалса рижским химзаводом инициировано по прямому указанию имперской канцелярии и находится у центра на прямом контроле. Нужным людям были сделаны нужные внушения, и процесс пошел: ученые открыли формулу продукта, ответственные власти запустили производство. Теперь стоит задача насыщения поля человеческой ментальности определенным количеством гностического эфира, который воспроизводится при — как это называл Леннон — реальной пранаяме.

Механизм реализации телемагических импульсов я однажды наблюдал самым непосредственным образом. Сидя на лавочке на Харьюской горке с банкой в руке, я попытался в очередной раз поэкспериментировать. Вижу — идет женщина с авоськой. Даю ей мысленную команду: «Уронить авоську!» И дама действительно выпускает сумку из рук! Потом даю команду водителю проезжающей машины: «Посигналить направо!» И тот действительно сигналит, а потом даже поворачивает! Но это все, согласитесь, не очень чистые эксперименты. Ну, думаю, попробуем с телекинезом. Вижу — метрах в ста от меня лежит камень. Я сосредоточился на нем и поставил цель, чтобы этот камень из точки А переместился в точку Б, которую я конкретно обозначил. И тут буквально через несколько секунд вижу, как к камню подбегает какой-то мальчишка, хватает его и бросает вперед. Самое поразительное, что камень упал точно в загаданную мной точку Б, тютелька в тютельку!

Опыт с камнем открыл мне глаза на то, как может реализовываться магическая суггестия. Ведь камень, по сути, переместился именно туда, куда я планировал, а случайный мальчишка здесь выступил в роли спонтанного медиума, бессознательно реализовавшего мою команду на физическом плане. Впрочем, такие вещи можно делать и без сопалса или каких-либо иных психоделиков. Главное — качество внушения и понимание потенциальных факторов его реализации.

Всякая магическая география — это география, в сущности, орденская, выделяющая для адептов соответствующей инициации значимые в их системе фигуры. В этом отношении московский Черный орден был ориентирован на Северный полюс как точку физической манифестации абсолютного Норда:

На Север, на Север, на Север

Неистово рвется пропеллер…

Именно там, на загадочном острове Туле[116] как крайней северной земле античных географов, должен был находиться шарнир времени — некий оперативный фактор, способный трансформировать фундаментальную онтологию планетарной судьбы. В алхимических терминах ордена речь шла о трансмутации природной, в том числе человеческой, композиции в некий ультимативный результат, который одновременно понимался как триумф интеллектуальной воли. В таком контексте черноорденское интеллектуальное воление к абсолютному Норду некоторым образом резонировало с черношапочным инициатическим стремлением к полюсу абсолютного холода.

«Шарнир времени» — это было название для калачакринской махамудры[117] как критической точки пространственно-временного континуума. Под эфирными парами такой шарнир визуализировался в качестве своеобразного вечного двигателя, представлявшегося висящей прямо над головой точкой небесного зенита, из которой по спирали распространялись в пространстве волны времени. Проблема состояла в том, что эту точку было практически невозможно локализовать в режиме реального, а не эфирного времени. Иными словами, как определить абсолютный полюс неба, вокруг которого происходит вечное движение космической материи — созвездий, галактик и т. д.? В каком направлении небосвода лежит истинная Ультима Туле? Рам считал, что центр вселенной пуст, и в этом смысле сакральный остров превращался в черную дыру.

Изрядную дозу информации к размышлению на все эти темы мне дали книги Петра Успенского «В поисках чудесного» и Луи Повеля «Господин Гурджиев», которые я прочитал в Москве, на «Щелковской». В первой рассказывалось о мировоззрении известного мага и гипнотизера Георгия Гурджиева, а также описывалась его практическая работа с группами в России — с 1914 года вплоть до эмиграции в Европу в период Гражданской войны. Во второй история получала продолжение уже во Франции, в замке Фонтенбло под Парижем, где гурджиевская школа существовала на протяжении многих лет. Читая Успенского, очень сочно живописавшего фигуру Гурджиева, да еще в контексте разных ситуаций, я вдруг интуитивно догадался, что этот кавказец наверняка пересекался в жизни с другим великим кавказцем и своим современником — Иосифом Сталиным. Каково же было мое удивление, когда в книге Повеля об этом прямо так и говорилось: да, мол, Гурджиев был знаком со Сталиным, да еще и обучил того особым психотрюкам, в результате чего Коба стал ни много ни мало наследником восточных императоров. Вау!

Дальше — еще круче. Оказывается, Гурджиев готовил и наследника западных императоров — Адольфа Гитлера! Повель рассказывал о странных связях Гурджиева не только с верхушкой ламского Тибета, включая самого главу желтой веры, но и о его контактах с бонзами Третьего рейха, в частности — с главным имперским геополитиком Карлом Хаусхофером. С последним Гурджиев познакомился в самом начале ХХ века, якобы где-то на Тибете или в Китае, где оба мэтра путешествовали примерно в одно и то же время. А дальше выяснялось, что все ключевые фигуры Третьего рейха состояли не только в НСДАП, но еще и в тайном Обществе Туле[118]!

Перед глазами вставала фантастическая картина: мир как борьба магов, манипулируемых внесистемным джокером. Все это было чрезвычайно интригующе, и я постарался расширить свой кругозор по этим вопросам. Крайне впечатляющей оказалась другая книга Повеля, написанная в соавторстве с Жаком Бержье[119], — «Утро магов», где подробно говорилось не только об Обществе Туле, но и о тайных науках нацистов, восходящих к магическим практикам нечеловеческого порядка. Полая земля, космос как арена вечной борьбы огня и льда, вриль[120] как кристаллизованная воля, переработка человеческого материала… Тут было о чем призадуматься!

В советские времена, как известно, с книгами, да и вообще с информацией, было туго. Выручал самиздат. И Успенский, и Повель были продуктами нелегальной печати. Вместе с тем, как мне рассказывали москвичи, в Ленинке можно было найти чуть ли не все: от Генона до Шуона, от Барбюса до Папюса. Я решил протестировать на этот предмет наше таллинское публичное хранилище. И что бы вы думали? Я просто не поверил своим глазам, когда обнаружил в каталоге целую подборку хаусхоферовских журнальчиков Zeit schrift für Geopolitik (видимо, это чтиво тут совершенно случайно залежалось с довоенного времени). Дальше — больше. Одним из авторов «Геополитического журнала» оказался не кто иной, как сам легендарный советский разведчик Рихард Зорге! К тому времени я уже знал, что Хаусхофер одно время жил в Японии и чуть ли не вступил там в тайный самурайский орден Зеленого Дракона. Так ведь и Зорге сидел в Японии! Не члены ли они одного и того же ордена, интересы которого распространялись далеко за рамки профанической политики?

Я продолжал свои поиски, стремясь раскопать побольше информации об Обществе Туле как круге магов-оперативников. Повель и Бержье давали ссылку на барона фон Зеботтендорфа[121] — основателя этой тайной ложи. Его брошюру «Die Praxis der alten türkischen Freimaurerei» («Практика старого турецкого масонства») 1924 года издания я тоже обнаружил в таллинской библиотеке. Барон писал: «Мы изучили практику мусульманского масонства, на основании которой утверждаем, что наука ключа воистину является подготовкой камня мудрости, magnum opus, магистерия розенкрейцеров и алхимиков».

В своей книге Зеботтендорф описывал древние колдовские приемы магнетической зарядки человеческого тела космическими энергиями через комбинацию жестов, заклинаний и автосуггестивных представлений в сочетании с планетарными фазами. Наэлектризованный должным образом маг обретал способность влиять на действия других людей и судьбы мира в целом — в соответствии с градусом личной волевой концентрации, помноженной на степень осуществленной алхимической трансформации. Причем инструментом такого мистического влияния являлся ритуал, а не богословие, то есть прямое действие, но никак не теория.

Зеботтендорф долгое время, как и Гурджиев, жил в Константинополе. Прямые ссылки на старое турецкое масонство — которое Хальянд мне растолковал как орден бекташи (запрещенный при Ататюрке, но продолжавший активно действовать на Балканах, в частности в Албании) — прямо приводили к умозаключению о действительном наличии неких мистических связей между европейскими эзотериками, исламскими суфиями и тибетскими ламами. А может быть, Зеботтендорф — просто один из гурджиевских людей?

Надо сказать, книга Успенского «В поисках чудесного» произвела на меня сильное впечатление. Мне был весьма симпатичен гурджиевский прагматизм, помноженный на прямо-таки сверхчеловеческую беспристрастность. Как ядовито заметил Повель, Ницше в сравнении с Гурджиевым — просто наивный романтик. Сделав ксерокопию, я дал почитать эту книгу некоторым своим знакомым, которые оценили забойность персоны Георгия Ивановича. Эдика особенно пробила теория «неправильной работы центров», а Йокси — практические трюки магического гипноза.

Как-то раз мы с Йокси обсуждали у меня дома очередной пассаж книги Успенского, и в этот момент зашел Леннон. Мы продолжали разговор. Леннон, не будучи знаком ни с Успенским, ни с гурджиевской терминологией, весьма удивился нашему базару:

— Такое ощущение, что вы, ребята, говорите на каком-то птичьем языке, все какие-то водороды и странная номенклатура…

Я хотел было подбить его на чтение, но он категорически отказался:

— Ты, Петр, находишься под страшным магическим гипнозом этой книги, но для меня все это — дешевая профанация! Книжки читая, магом не станешь. У нас свои методы. Йах!

На квартире у Куни с Пепи образовался настоящий индийский салон, где завсегдатаями были молодые брамины, учившиеся в таллинской мореходке. Однажды Пепи совершенно случайно прикупила в местном антиквариате томик Ригведы на санскрите. После этого брамины читали оттуда стихи, декламируя именно так, как надо, а слушатели доставали платочки и начинали эфирные сеансы под аккомпанемент настоящих ведийских мантр:

[122]

Мне, откровенно говоря, было малопонятно, как реальные брамины могут интересоваться корабельной механикой и учиться этому бреду в совке, вместо того чтобы оттягиваться под мантры в фамильном храме где-нибудь в Гималаях.

На вилле у Родригеса в прибрежном районе Меривялья периодически заседал японский клуб. Родригес и его старый друган Бамбино, как даосы, любили хайку. Мы с Эдиком, как конфуцианцы, предпочитали дворцовую церемониальную музыку. Собираясь в полном составе, мы совершали воскурения духам заоблачных пустот, а потом стремились воспроизвести на пластмассовых дудках этюды из классических японских пьес в стиле гагаку. Наши сессии длились часами — к ужасу супруги хозяина Ютты и ее родителей, занимавших второй этаж особняка.

С Бамбино я был знаком еще, можно сказать, со школьной скамьи, точнее, с тех времен, когда, учась в восьмом классе, начал обмениваться с другими фанами пластинками модных тогда рок-групп, да и вообще музыкой. Витя Козявкин, как по-настоящему звали нашего героя, был некогда хрупким черноволосым мальчиком, учащимся Таллинского мореходного училища. Но со временем он все больше становился похожим на собирательный персонаж из Rolling Stones — как внешностью, так и манерами. Кстати, именно он придумал слово «схак», выведя его из буквального прочтения английского «shake». Став моряком загранплавания, Бамбино ходил по Европе, бороздил Атлантику, привозил из-за кордона модные диски.

Вместе с ним плавал его приятель Витя Яковлев[123], он же Родригес (прозванный так камрадами за любовь к Испании), тоже фан рок-н-ролла. Но очень скоро обоих друзей списали на берег за контрабанду. А моряк, лишенный моря, может быть по жизни только мистиком. В это время Витя писал маслом большие полотна, представлявшие собой образец творческого подхода к экзистенции. Например, на одной из картин изображалась на фоне степного ландшафта некая линия передачи из уходящих вдаль столбов с натянутым между ними канатом, на одном из участков которого можно было заметить маленький узелок. Произведение называлось «Я ползу по канату во Францию».

Отрывок по памяти из Витиных стихов:

На уголок ничьей газеты,

Летящей над армадой крыш,

Уселся мотылек, а где-то

Бежал по улице малыш…

Искусство вовремя начать

Не выше, чем искусство кончить…

В основе всего — желание…

Бамбино неплохо владел английским и даже собрал приличную библиотеку на этом языке. Позже бо́льшую ее часть он продал мне, остро нуждаясь в деньгах на ширево. Среди авторов там были, между прочим, Вирджиния Вулф и Олдос Хаксли. Единственной книгой, которую Бамбино категорически отказывался продавать, несмотря на все уговоры, была Ригведа — избранные гимны в русском переводе. На восточную мистику и йогу Бамбино подсел вместе с иглой. Уж так получилось. Он так сильно загорелся хатха-йогой, что в течение довольно короткого времени овладел даже наиболее трудными асанами, требующими невероятной гибкости. Однажды на моих глазах он принял сложнейшую позу сразу же после заширки. Двинувшись, Бамбино перевел дух и с возгласом: «Ом мани падмэ хум!» встал на голову, сложив ноги в лотос, а потом согнулся в корпусе, воспроизведя классический вариант падма-ширшасаны. Я тогда впервые увидел исполнение этой асаны live, чем был немало поражен.

Следующим шел Леннон. Он вогнал себе целый баян очень черного раствора и передал инструмент мне. Я вышел на кухню прокипятить прибор и вдруг слышу сзади шум падающего тела. Ну, думаю, Бамбино отлетел. Вхожу и вижу, что тот продолжает преспокойно стоять на голове, а на полу лежит, вытянувшись по стойке смирно и белый как мел, Леннон. Все ясно. А делать-то что? Обычно в таких случаях, чтобы не засвечиваться, человека дотаскивают до ближайшей телефонной будки, вызывают скорую и соскакивают, кидая тело на милость судьбы: врачи должны подобрать и уколоть, иначе сыграешь в ящик. Леннону повезло, кидать его в будке не пришлось. Через пару минут он резко открыл глаза и, продолжая лежать в той же позе, громко и отчетливо произнес: «Еб твою мать!» Он рассказал, что, вмазавшись, встал на ноги и тут в глазах потемнело, он почувствовал, что силы оставляют его, а в словно открывшемся пространстве повеяло духом реальной смерти.

Как говорил Йог Матсьендра: «Что толку в воздержании и обетах, когда нет веры? Только влюбленный в смерть может постичь йогу. Добродетельные люди смиряют страсти, оседлав коня терпения, крепко сжав поводья памяти. Йога значит быть мертвым, оставаясь живым. Нужно спеть песнь небытия, используя свое несовершенное тело как инструмент. Самость должна быть полностью поглощена. Ты никогда не сможешь испытать йогу. Какой смысл просить об этом? Послушай, дитя: Господь утвердил свое царство в мире праха. Он — во всем, как нить в четках. Он — дыхание жизни в живущих. Он как дух бханга и опиума. Он — жизнь в мире, как синий цвет в индиго. Он проникает всюду, как кровь в теле человека…»

После этого тело Леннона, словно бревно, упало навзничь…

Между тем на собственном опыте я заметил, что мачье как бы смягчает кости. Первый раз в позу лотоса мне удалось завязаться именно в зашире. Дело было в Вильянди, куда на рок-фестиваль приехала со всей Прибалтики и Москвы масса пипла, в основном как раз ширового. Вильянди — маленький провинциальный эстонский городок, знаменитый развалинами орденского замка XIII века. Это был тогда поистине край непуганых идиотов. Судите сами: буквально везде, где были хоть какие-то зеленые заросли, искушающе алели привычные цветы. Народ бросился резать — где только бритвы нашли? Я тоже за компанию немного двинулся и тут ощутил, что вот теперь я в состоянии связать ноги в узел падмасаны — позы лотоса: это когда одна нога, сгибаясь в коленке, кладется ступней на бедро, а на другое бедро — ступня другой ноги. Я последовательно выполнил всю эту процедуру, и у меня получился самый настоящий лотос. Я сидел в «позе Будды» впервые в жизни!

Однажды мы с Эдиком, Родригесом и Бамбино зашли к Леннону на день рождения, который тот отмечал в квартире родителей жены, так сказать, в семейном уюте. После того как теща с тестем выставили нашу перебравшую компанию на улицу, мы, включая именинника, продолжили схак во дворе за гаражами — стучали железными ломами по жестяным листам, хором рецитируя экстремальные формы алкомистического панк-рэпа: «Ом мани падмэ хум, ом мани падмэ хум!» Соседи нас не поняли и подняли по поводу джема страшный гвалт. Это был знак того, что пора догнаться, и мы отправились в магазин прямо по проезжей части большой магистрали, связывающей Мустамяэ с центром города. Перегородив всю правую проезжую полосу на полусогнутых ногах, мы прихлопывали в такт, аккомпанируя Бамбино, который, чудовищно выламываясь, пел «Jailhouse Rock»:

Lets rock, everybody, lets rock.

Everybody in the whole cell block

Was а-dancin' to the Jailhouse Rock!

Благо идти нужно было недалеко, большого транспортного затора мы не произвели, и милиция снять нас с трассы не успела. Леннон с Родригесом бросился в магазин, мы с Эдиком остались сторожить Бамбино, который, ненароком взглянув на часы, заявил, что у него подошло время медитации, тут же демонстративно уселся в позе лотоса прямо на ступеньках перед входом, закрыл глаза и отлетел. Слава богу, Леннон с Родригесом достаточно быстро затарился, так что уйти в глубокое самадхи мы нашему товарищу не дали. Это он сделал чуть позже, в вытрезвителе, куда попал вместе со мной, после того как нас, вернувшихся к гаражам, зацапали-таки менты по наводке нетолерантных соседей. Когда нашу компанию грузили, мы с Бамбино упорно возмущались по-английски, на что разводящий бросил шоферу:

— Этих — в отделение, англичан — в английское посольство!

В один момент на меня вышли Гена[124] и Рэд[125]. Гена интересовался хатха-йогой и разного рода психосоматическими экспериментами, в основном параноидального порядка. Рэд, настоящее имя которого было Баграт, подходил к жизни больше как артист. Баграт часто бывал в Москве и активно дружил там с рядом экстраординарных персонажей, среди которых были детский писатель Геннадий Снегирев[126] (о нем речь впереди) и известный секс-гуру Виталий Аверьянов-Варавера[127] — изобретатель магической дисциплины астрального карате (или ахарата-карате).

Как выходило из Варавериных текстов, которые имелись у Рэда в большом количестве, в 1970-х годах группа Аверьянова произвела в мире психоэнергетическую революцию, которая создала предпосылки для скорого всемирного триумфа коммунизма — ибо ахаратчики ставили главной целью своей группы «поддержку идеи коммунизма в астрале». Варавера вел магическую войну с фашистской Шамбалой и грозился в своих писаниях телепортировать на Тибет роту советских автоматчиков, чтобы те «изрешетили изнеженные телеса шамбалитов».

О практике ахарата-карате мне рассказывал Тынис, который независимо от Рэда поддерживал с Аверьяновым близкие контакты и время от времени навещал того в столице.

— Вхожу я в его квартиру, — описывал свою первую встречу с гуру Тынис, — а навстречу мне выскакивает совершенно голая женщина с горящими, словно фары, глазами и истошно кричит. Оказывается, это у них такой психологический тест, называется «железная рубашка».

По информации Тыниса, Варавера был постоянно окружен многочисленными шакти. Его московское жилище было сплошь увешано живописью собственного производства, изображавшей в основном астральных персонажей потустороннего мира: демонов, идамов, инкубов и разного чина стратигов.

Рэд интересовался возможностью ксерокопирования произведений гуру и обратился ко мне как к человеку, в этих материях сведущему. В качестве противоядия я дал ему почитать НГТ. Потом он попросил свозить его к Раму. Мы туда поехали вместе с Геной. После этого визита, как ни странно, йогой заинтересовалась багратовская жена Нина — крымско-татарская ворожея в личине администратора ресторана интуристовской гостиницы. Нина была старше и опытнее Рэда, самостоятельно растила трех дочек от предыдущего брака. Видимо, на ее мотивацию к обретению йогического контроля над силами кармы повлияло рамовское нуль-излучение, которое Баграт привез с собой из Лангерма.

Зато Гена, по словам Рама, был настолько параноидален, что работать с ним практически не имело смысла: человек, который не в состоянии держать парус своего швертбота, будет унесен ветрами, никогда не достигнув порта назначения.

Однажды Гена привел Пашу. Это был вообще уникат. Мы собирались небольшой компанией поехать на взморье под Пярну, отпраздновать Иванову ночь. Паша, невысокий, коренастый, стриженный наголо, сразу представился йогом. Странности в его поведении я почувствовал еще в электричке. Он постоянно грузил меня йоговскими телегами, бесконечно расспрашивал и интерпретировал услышанное.

— Паша, — не выдержал я, — что ты все о йоге да о йоге! Нельзя ли о чем-нибудь другом поговорить?

— Если я не думаю о йоге, то думаю о бабах, а это меня так вставляет, что крыша едет. Так что давай лучше о йоге…

Ах вот какой ты йог! Из дальнейшей беседы я понял, что у парня действительно проблемы с кундабуфером[128]: животная гиперсексуальность искала выхода, иногда — разрушительного. Паша не раз отлеживал по этой причине даже в буйняке. В йоге он видел волшебное средство избавления от одолевавших его демонов, что в принципе можно было только приветствовать.

Мы расположились на песчаном побережье, у самой кромки воды. Под ближайшими соснами, за дюнами, поставили палатки. На берегу воздвигли гигантское бревно, обложив его сухими ветвями. Достали выпивку с закуской, гитары, флейты и барабаны, папиросы. Когда стемнело, запалили бревно. После этого сами собой покатили шаманистические пляски. Круче всех выдавал Паша. Он извивался, выгибался в мостик, потом с титаническим рыком распрямлялся, ошарашенно осматривался и снова с рыком падал назад, лихорадочно изогнувшись, на руки. А затем он стал ворочать и носить на хребте огромные бревна, прибитые к берегу ласковой волной вечернего прилива, вращаться с ними на месте и разговаривать с духами на неизвестном языке. Наконец он рухнул, полностью обессиленный, на песок и затих…

Когда я вылез из палатки, солнце стояло высоко. Гены с Пашей уже не было, они с утра пораньше уехали в Таллин. А через день Паша пришел ко мне домой с ультимативным требованием расколдовать его. Он изложил мне свою версию ночного пикника, по которой выходило, что мы компания черных магов, заманивших его в лес для ритуального жертвоприношения. Оказывается, наша музыка его загипнотизировала, а потом последовали многочисленные попытки внедриться в психику и взять под контроль душу. Паша сопротивлялся этому насилию всеми возможными средствами. Ворочая бревна, он как бы разгонял демонов. Но те взяли свое. Теперь он хочет, чтобы я снял с него печать заклятия.

Мои аргументы в пользу отсутствия какого-либо заклятия с моей стороны или со стороны любого другого участника нашей экспедиции натыкались на полное непонимание. Паша начал заводиться. Я понял, что дело плохо. В конце концов невероятными усилиями мне удалось немного успокоить коллегу и выпроводить из квартиры. На этом наше активное общение закончилось. А жаль — интересный был человек, с изюминкой. Позже Гена мне сообщил, что Паша опять в дурдоме.

Другим уникатом — под стать Паше, но в более усложненном варианте — был Витя Арлекин. Его, совсем еще зеленого юношу, привела в тусовку одна из наших хиппиц, отлеживавшая в дурдоме из-за наркоты. Там они и познакомилась. Атмосфера психушки, как я быстро убедился, преследовала Арлекина буквально по пятам. Едва познакомившись, он сразу пригласил нас к себе в гости. Не успел вскипеть чайник, как в Витину комнату ворвался наряд милиции: мама вызвала.

— Я вам покажу, как моего сына заморачивать! — кричала она из окна, пока менты грузили всю компанию, включая любимое чадо, в вороно́к.

В отделении проверили данные и, поскольку формально вязаться было не к чему, всех отпустили. Кроме Вити. Для него почему-то вызвали перевозку. Выходя из ментовской, я увидел, как подкатил фургон с красным крестом, из которого выскочила целая бригада госпитальеров в белых халатах. Вышел Арлекин через месяц, снова звал в гости, но наступать еще раз на те же грабли никто не захотел.

В сущности, он был тихим скромным парнем, даже замкнутым. Почему так напряглась на нас его мамаша, представить трудно. Еще сложнее было понять, почему его из ментов увезли в психушку. Впрочем, Витя и в самом деле оказался парнем с нюансами. Случайно узнав, что он пишет стихи, я попросил его дать что-нибудь в самиздатный сборник. В итоге я получил клочок бумаги, на котором авторучкой был нарисован висельник на перекладине, а ниже шла одна-единственная строка: «Давно вишу в петле я…»

Однако в историю советского мистического движения Арлекин вошел не как поэт, а как человек, открывший третий глаз. Наслушавшись ленноновских баек про трепанацию черепа, к которой якобы прибегают тибетские мистики в целях раскрытия тайных центров сознания, он решил пойти прямым путем самотрепанации.

Я встретил его на улице, сияющего, в сопровождении Леннона и Эдика.

— Привет, Кест, а я открыл у себя третий глаз!

— Ну да, правда?

— Честное слово!

Он снял кепку, и я увидел, что у парня изо лба действительно торчит здоровенный гвоздина сантиметров десять!

— Хочешь, потрогай!

Я потрогал. Гвоздь действительно сидел плотно, как в хорошем полене.

— А что мелочиться, так надежней! — И Витя рассказал, как он принял решение идти ва-банк, преодолевая собственные комплексы: — Взял гвоздь, приставил ко лбу, ударил молотком. Стало больно и очень стремно, но я заставил себя терпеть: «Ссышь, сука? Давай-давай! Какой ты, нахер, йог, если боишься просветления?»

Вся компания шла пить пиво. Я присоединился. Эффект, произведенный Виктором в пивной, был просто ошеломляющим. Мужики, увидев человека с гвоздем во лбу, сначала думали, что все это стеб. Леннон предложил им попробовать гвоздь на прочность. Игра народу понравилась. За каждое тестирование очередной человек наливал пива, так что в конце концов мы еле выползали из шалмана, волоча за собой начавшего синеть Арлекина. Три дня мы ходили по пивным, где Витя экспромтом снимал кепку, давая потрогать гвоздь за пиво. Иногда ставили водку, иногда ерша. Тем временем на лбу вокруг гвоздя появилось довольно-таки серьезное вздутие буро-лилового цвета, начала болеть голова. На четвертый день Арлекин решил не искушать судьбу и прекратить эксперимент. Но сам вытаскивать гвоздь постремался, поехал в травмпункт. Не знаю, что он объяснял врачам, но железо ему таки вынули. И сказали, что еще миллиметр — и гвоздь вошел бы в мозг, а там уже никакая трепанация не поможет.

Впрочем, открытие третьего глаза не сделало Витю более прозорливым. Через некоторое время после этого случая я встретил его на улице:

— Привет, Арлекин, давненько тебя не было видно.

— Так я в больнице был.

— А что так? Снова в дурдоме?

— Нет, в обычной. Вот, рубашку на себе погладил, получил сильные ожоги.

И Витя рассказал, как он спешил на свидание к девушке, а рубашка оказалась мятая. Главное, заметил он это поздно, уже надев ее. Ну и чтобы не терять времени на переодевание, подумал, что влегкую пробежит утюгом по паре складок прямо на теле. Рубашка к тому же оказалась нейлоновой.

Одним из моих сокурсников был Костя Захаров, которого я знал еще со времен своих первых димедрольных экспериментов. Он был не лишен художественных дарований и наделен аурой какой-то богемной инфернальности. Однажды Константин сообщил, что раздобыл в драмтеатре пару средневековых монашеских ряс, и предложил составить ему компанию на студенческом карнавале. Почему бы и нет? Я, со своей стороны, выдвинул идею не просто пойти в рясах, но изготовить пачку индульгенций, которые можно будет постараться продать гуляющей публике. Сказано — сделано. Мы нарисовали фрактурным шрифтом несколько десятков листов, в которых сообщалось об отпущении всех грехов их держателям. Поставили восковые печати. Подписали.

Рясы были длинные, почти до пола, и перехватывались на поясе толстой вервью. Через плечо мы перекинули по холщовой суме с индульгенциями. Приняли для смелости — и в народ: «Покупайте индульгенции, спасайте ваши души! Святая церковь отпускает вам все ваши грехи за минимальную плату!..» Ну и так далее. Интересно, что народ действительно активно реагировал и покупал. Сначала нерешительно, очевидно, не понимая, шутка это или всерьез. Потом, по мере разогревания всех и вся, с возрастающим энтузиазмом. За каждую индульгенцию нам давали от десяти копеек до полтинника. При тогдашних ценах порядка полутора рублей за бутылку крепленого вина мы продали душеспасительных отпущений, наверное, не менее чем на пол-ящика. Не сразу, конечно, но постепенно: набежит немного — выскакиваем прямо в рясах в магазин неподалеку. Продавщицы и посетители делали большие глаза и в шоке смотрели, как неизвестно откуда появившиеся тут монахи упаковывают «Солнцедар» в свои холщовые сумы. И так через каждые полчаса. Мы, конечно, пили не в одиночку, а обильно делились с друзьями, тоже карнавалившими, но в гораздо менее экзотическом формате: ну там, масочка венецианская, колпачок…

Летом того же года эти рясы, так и не сданные назад в театр, были использованы в новом маски-шоу, помасштабнее предыдущего. У нас в Таллине тогда снимали фильм про Тиля Уленшпигеля и в качестве массовки набирали разных людей. На Ратушной площади был организован средневековый рынок: с лотками, акробатами, стражниками и даже специальным инквизиционным костром, где к возвышавшемуся над всей сценой столбу было привязано чучело растрепанной ведьмы, обложенное внушительными вязанками хвороста. По рынку тусовался загримированный и переодетый народ, рыскали киношники и раздавала в мегафоны команды режиссура. Мы с Эдиком наблюдали за всей этой сценой со стоявшей неподалеку от места действия лавочки, скручивая папиросу. Тут я вспомнил, что у меня дома завалялись две монашеские рясы. Не слабо ли будет для прихода прикинуться под доминиканцев и затесаться в толпу? Эдику идея понравилась, мы сгоняли за рясами и, подходя к съемочной площадке, надели их поверх одежды. Получилось неплохо. В таком виде мы запросто зашли за техническое ограждение и принялись разгуливать по рынку. И тут, к удивлению, обнаружили знакомое лицо: Викинг!

Этот Викинг был странный парень. Родом из Барановичей, он в самом деле напоминал своим видом, учитывая волнистый хайр до плеч и серьезную бороду, древнего берсерка — человека-медведя. И вместе с тем — православного батюшку. В Таллин Викинг, он же Витя, приехал вскоре после Леннона, тоже по наводке Люти — той самой девушки, с которой я впервые встретил Сашу в нашем городе на Ратушной площади снежным январским днем семьдесят четвертого. Для вписывания в уленшпигелевский типаж Викинга даже не пришлось специально гримировать. Он играл роль нищего, сидя на земле, в лохмотьях и босиком, прислонившись спиной к столу менялы.

Прямо у него под ногами я увидел знакомую фигуру из двух длинных булыжников: L — лобное место, мистическая Голгофа. В это время режиссер начал давать команды в мегафон. По всей видимости, сцены были просчитаны, и народ, находившийся в поле зрения камер, должен был выполнять какие-то строго определенные действия. А нам с Малышом что делать? Тут мне пришла в голову одна идея, и я срочно поведал ее остальным.

Викинг, который по официальному сценарию должен был просто сидеть — почему-то со свечой в руках — перед своей деревянной чашей для подаяний и ни хрена не делать, превращался в торговца-свечника. Мы с Эдиком, два монаха, подходили к нему, потом я доставал из кармана монету и бросал ее в чашу. Викинг со словами «спасибо, падре» протягивал мне свечу, которую я церемонно принимал, крестя при этом берсерка характерным римским двуперстием.

— Приготовились, — послышался голос режиссера, — камера!

Тут весь народ вокруг заходил, задвигался, откуда-то взялись всадники в латах… Мы с Эдуардом, следуя собственному сценарию, как бы прогуливаясь с глубоко опущенными на лицо капюшонами, подошли к Викингу.

— Благослови, святой отец!

Я демонстративно кинул в чашку медную монету… И здесь все почему-то закричали, запричитали… Я глянул в сторону — над центральным столбом поднимались черные клубы дыма, словно горели автопокрышки. Это инквизиторы подпалили ведьму. Огненные языки взмыли к небу, в синеве которого высоко-высоко блестел крест на шпиле церкви Святого Духа. Это, собственно говоря, был единственный дубль, в котором мы с Эдиком снялись в качестве монашествующих ученых.

Мы оставили Викинга сидеть у его чаши, а сами прямо в рясах отправились на поиски новых приключений. Хорошо, что в это время весь центр Старого города был буквально заполонен артистами, так что наш вид на этот раз — даже в винном отделе гастронома, не говоря уже про папиросу в руке, — ни у кого не вызывал каких-либо особых эмоций.

Как-то раз я зашел к Леннону в его знаменитые апартаменты у Вечного огня. Взглянув на Сашу, я поразился огромному свежему шраму на его левой щеке.

— Шрам украшает мужчину, — сказал он мне, смеясь.

Но суть дела разглашать отказался. Намекал лишь на оккультные бои с магическими противниками. Леннон всегда оставался верен себе. В стремлении к абсолютному гнозису, предполагающему полное преодоление в себе всего человеческого, он с недавнего времени даже пытался есть сырую плоть. Впрочем, организм такие деликатесы упорно отказывался перерабатывать. Однажды его вырвало сырым мясом прямо на ковер у меня в комнате.

В теологии Саша тоже пошел весьма далеко. Его последняя теория состояла в том, что определенные магические практики способны избавить от вечного ада не только людей, но даже самого Сатану. Искупление грехопадения Люцифера — та самая проблема, которая двигала Леннона на самые, казалось бы, умопомрачительные «человеконенавистнические» проекты. Одним словом, его джокерский пароль звучал так: «В магии все дозволено, в магии все возможно».

Рам относился к ленноновским экспериментам весьма неодобрительно и даже совсем запретил ему ездить к себе. Мне Дед говорил по этому поводу:

— Общение с Блэк Сашей будет тебе сильно мешать, поскольку он нагнетает вокруг себя черномагические силы, которые потом воздействуют на все его окружение. Вопрос в том, как долго он сможет управлять этими силами, насколько хватит его концентрации. Тем более что постоянная концентрация как перманентный стресс подрывает саму способность концентрироваться, поэтому тот, кто не владеет нуль-защитой, в конечном счете сам становится жертвой вызванных им концентративных сил. Это старая истина.

Интересно, что вскоре после этого разговора Леннон рассказал мне странный эпизод. Речь шла о магических талисманах, которые мы однажды сделали себе в Лангерма из данного Рамом материала. На вид каждый талисман представлял собой расписной тряпичный мешочек на шнурке, в который были вшиты различные средства. Рам лично зарядил оба мешочка, сообщив им особую колебательную частоту в диапазоне радио самадхи.

И вот я как-то заметил, что ленноновский талисман как бы прожжен: в дыру с обгоревшими краями выглядывало лицо Парамахансы, маленькое фото которого составляло часть содержимого всей упаковки. Саша объяснил, что во время очередной «медитации» из печки выскочил уголек и попал прямо в мешочек. Леннон это воспринял как знак вхождения в талисман силы космического Агни в роли защитного идама.

Между тем ходили разговоры, что это Викинг порезал Леннона за Люти. По ночам Викинг мел улицы Старого города, а днями рисовал черной тушью на белых листах псевдоготические пространства средневекового миража — с черными кошками, вещими во́ронами, колдунами-монахами и магическими королевами. В качестве самой главной из них — той, кто всех румяней и белей, — и на полотне, и в жизни выступала Люти, родившая берсерку ребенка.

Жил Викинг в средневековом доме, втиснувшемся в градостроительный разлом между католическим костелом и православным храмом, в небольшой служебной квартирке, один. Атмосфера в этом пространстве, надо признаться, была накачана вполне мракобесная. Видимо, полярность спиритуальных полей, помноженная на многовековую кладку, хранящую вибрации десятков поколений, сделала свое дело. Впечатление усугубляли развешанная по стенам готика, блики свечей и, конечно, сам хозяин. Было ощущение, что где-то рядом летают привидения — стоит лишь прислушаться и присмотреться…

Сеня Скорпион о Викинге: «Это был человек ночи. Но хотел стать Хозяином ночи. Впрочем, любой день начинается с утра. Кто ночует в подъезде, вынужден вставать рано. А вот чем заняться потом — это проблема. В картинную галерею меня пускали бесплатно, но она открывается позже, да и надоела порядком. Можно пойти на центральный почтамт, посидеть с тетрадкой. А можно — просто по городу, глушить аппетит. Стрелять деньги в это время практически бесполезно. В какой-то момент зашел перекурить в случайный подъезд. Ничего случайного не бывает: дверь на втором этаже открылась, я вскочил со ступеньки — из-за двери выглянул Крапас.

— Скорпион? — промолвил он удивленно. — Чего ты тут делаешь? (Любопытно, зачем ему понадобилось выглядывать за дверь?) Тут чайник, тут заварка, тут холодильник. Распоряжайся сам. У меня ученики.

В меру старательный и бестолковый литовец пытался освоить басовую гитару.

— Вот как надо играть, слышишь?

— Слышу.

— А ты что играешь?

Через полчаса Крапас зашел на кухню с бутылкой „Яблочного“:

— Давай быстренько. У меня дела. Вечером в „Ротонде“…

День изрядно повеселел. В „Ротонде“ уже замелькали знакомые, пили кофе, болтали о всякой ерунде. А с наступлением темноты появился Рокаускас. Во время, как говорили, „заплета“ днем он всегда шел спать. Только до дому не доходил. На этот раз поперся на кладбище. Просыпается в поздних сумерках — перед ним маленькое окошко, точнее, щель, а напротив пара персонажей квасит. Уже весьма хорошие. Ну, Пятрас к ним руку протягивает и русским текстом: „Мужики, плесните стакашку!“

Мужики в лице меняются и со странными криками быстро ретируются, даже про вино забыли. Вылез из убежища, стаканчик недопитый в глотку опрокинул, огляделся. И тут дошло. Рядом со скамейкой плиты могильные, травой поросшие, и лишь на уровне земли — щель небольшая, почти невидимая. Вот оттуда и высунулась рука, подтверждавшая просьбу „плеснуть стакашку“…

Викинг не смеялся, лишь, злобно метнув глазом, отодвинулся в сторону. В день он появлялся по несколько раз, однако ни с кем в близкие контакты не вступал. Уроженец Барановичей говорил мало и всегда с намеренным мужицким акцентом. Где он живет, никто не знал. Или делал вид, что не знал, а зря. Проблема ночлега меня просто замучила.

Маленький город. Встретить кого после десяти уже мало реально. Рокаускас пошел с кем-то добавлять и не вернулся. Крапас так и не появился. Впрочем, в брюхе поплескивало вино, и вообще — не привыкать.

Викинг появился после одиннадцати. Взглянул на меня пристально:

— Скорпион?.. — И через паузу: — Пойдем со мной.

Разумеется, а что же еще делать? Шли мы как-то странно, в голове путалось. По дороге Викинг с черного хода заглянул в магазин, вышел с объемистыми свертками.

— Хорошо, позже встретимся, — сказал он невидимой собеседнице по-литовски, на языке, которого при нас упорно не понимал. — Я знаю, что нужно турболетам (так именовал бродяг мой попутчик), — еда и ночлег.

Сказал — и опять замолчал. Потом появилась дверь, казавшаяся заколоченной. Сделанная под стекло, но после забитая фанерой, она несла на себе изображение креста. Только перевернутого. Викинг сунул руку снизу, отодвинул внутреннюю щеколду:

— Заходи.

Идем по коридору до упора, затем направо, дверь сбоку, щелчок выключателя…

…Позже я сидел со стаканом крепчайшего чая, заваренного прямо на молоке, запивая все это „Яблочным“. Хлеба и колбасы — в избытке. Хозяин к изобилию прикасался мало, только опять сказал:

— Я знаю, что нужно турболетам.

И через некоторое время:

— Скоро вернусь.

Вся комната была увешана рисунками. Сделанные с большим изяществом, пером и тушью, они изображали стройных длинноволосых девушек и парней среди цветов или под сводами замков. В мастерстве Викингу не откажешь. И от этих работ на меня лилась глубокая, неземная печаль. Чай прогнал сон. Стало не по себе — тем более что за стеной все время слышались чьи-то шаги… „Кошки“, — сказал я себе твердо, но по краю сознания прошло: сколько же весят эти кошки, что так грузна и нетороплива их поступь…

Сердце от чая колотилось, да еще и вино… Непреодолимая тоска навалилась на мозг. „Так нельзя, надо глотнуть свежего воздуха“. Свет я гасить не стал и дверь не закрыл — будет ориентир на всякий случай. Теперь налево, до конца коридора. Но в конце не было никакого бокового прохода. Да и сам коридор кончился намного раньше, чем ожидалось. Я с размаху налетел лбом на зеркало, постоял немного и, внутренне чертыхаясь, поплелся обратно к светлому квадрату двери. Ничего не понимая, уселся на диван, и тут резко погас свет, а шорохи за стеной стали скрипом, скрежетом, почти грохотом… „Кошки, — повторял я себе. И еще: — Нельзя столкнуться с зеркалом, навстречу тебе в нем движется твое отражение… Это кошки… кошки…“

…Викинг включил свет. Стояла тишина.

— Я знаю, что нужно турболетам. Пойдем со мной.

Как мы выходили, я абсолютно не помню. Через некоторое время на улице, облюбовав себе скамейку, я произнес:

— Иди один. Я останусь здесь.

Среди волосатых такого заявления достаточно, никто уговаривать не будет.

— Невозможно налететь на зеркало!

Викинг обернулся на мои слова, внимательно посмотрел, но не ответил. Очень хочется спать. Пойду искать подходящий подъезд».

Йокси о приключениях на викинговском флэту: «Витя в тот день куда-то пропал, а я тащился под сопалсом в его жутком проеме между средневековых стен. Кест уже описывал это логово в „Школе магов“. В тот день почти вся таллинская тусовка была притянута мною, как в ловушку. Первой появилась Таня Блэк, за нею подтянулись Ычу с Ритатулей, потом Таня Васильева… Когда в маленькой каморке набилось столько народу, что меня перестали замечать, в дверь тихо постучали.

— Не открывайте! Сейчас ровно полночь! Это упырь!!! — закричал я.

Но было поздно. Кто-то открыл дверь, и в проеме ярко, как взрыв, что-то засветилось. Немая сцена длилась недолго.

— Всем стоять!!! — разорвал тишину ментовской окрик. — Выходить по одному…

Шел 1976 год. В Большом доме на Литейном был принят план „Невод“. По всем столицам гребли хайратых и торчков. Нас брали показательно. С оперативной группой захвата прибыла съемочная группа таллинского телевидения. Грузили нас в автобус, и там же (в автобусе) брали у каждого интервью. Когда дошла очередь до меня, я сообщил журналистам, что я „крейзи“, прочитал им „Колокольчик во Вселенной“ и, красиво задрав рукав, полоснул бритвой по венам. Маршрут автобуса тут же изменили, и я оказался на Палдиски-мантэе, 52, где не был уже целую неделю. Эх, молодость…»

Однажды мы поехали большой компанией из «Мороженицы» в Пирита, на речку. Там мне Викинг, отозвав в сторонку, крайне конфиденциально сказал загадочные слова:

— Я знаю, Вова, ты там разные книжки читаешь, с Рамом дружишь… Как ты считаешь: есть на свете привидения?

— В принципе, почему бы и нет? По поводу возможной природы этого явления можно спорить, но такие автономные психические силы, я думаю, действительно существуют.

— Ты знаешь, у меня такой случай стремный, хочу с тобой посоветоваться. — Викинг еще раз для надежности оглянулся по сторонам и понизил голос: — У меня в комнате, в дальней нише, живет какая-то старуха. По ночам она просыпается и говорит мне очень стремные вещи.

— Витек, что за старуха, какие вещи?

— Эта старуха ненастоящая, а как призрак. Иногда я могу ее немного видеть, но больше слушаю.

— И что же она говорит?

— Ой, Вова, не спрашивай, — Викинг замахал руками, — она говорит ну очень стремные вещи! Скажи, как можно от нее избавиться?

— Для этого существует техника уничтожения магических идамов, вернее — их опустошения. В принципе, нужно активировать собственное защитное поле, которое постепенно аннигилирует влияние идама и стоящей за ним программы.

— А может быть, лучше священника вызвать, вот я отца Владимира могу…

Отец Владимир был настоятелем в церкви у викинговского дома. В народе, особенно среди молодежи, ходила странная молва, что этот батюшка устраивает-де в храме по ночам шабаши: то с девочками, то с мальчиками, а то и скопом. Трудно было себе представить, что вот так, среди подсвечников и лампад — да и не в алтаре ли? — отец Владимир и соблудники отрываются, понимаешь, как хотят! И потянет ли такой священник против привидения? Или, наоборот, еще больше приворожит?

Одна знакомая мне рассказывала, как у них в деревне поп тайно принимал в церкви, на раскладушке, любовницу. Это в конце концов всплыло наружу, и священник был лишен сана, после чего побрился и стал ходить на сельскую дискотеку. Говорят, выглядел он без бороды и в новом плейбойском имидже так стремно, что его все обходили за версту, а девушки ни во что не вписывались. Людей, видимо, пугало, что за всей этой историей как бы стояла некая чудовищная мистерия глобального трикстера.

В оккультных кругах всегда считалось, что наибольшую магическую силу можно накачать через секс. Связь половой энергии с волевой издревле была замечена наблюдательным человеком. В эротическом аффекте люди способны на все, готовы горы своротить — и, если хватает здоровья, сворачивают. Эта энергетика в сущности есть фрейдистское либидо, в широком толковании — basic instinct[129]. Означает ли это, что, грубо говоря, чем больше либидо, тем сильнее маг? Вероятно, так и было в доклассовом обществе совершенномудрых древности, которые, по словам Лао-цзы, не прокладывали дорог и не строили мостов.

В архаичных культах Азии, Африки и Латинской Америки до сих пор посвящение мальчиков в мужчины связано с гомосексуальными обрядами, причем чем древнее культурный слой, тем отчетливее проступает эта тенденция. В некоторых традициях шаманы и жрецы «посвящают» не только мальчиков, но и девочек: правом первой брачной ночи здесь обладает или сам отец как верховный авторитет семейства, или, как в Индии, брамин, совокупляющийся с девственницей от лица божества. В некотором смысле борьбу авраамических религий с гомосексуализмом и кровосмешением можно видеть именно как попытку пресечь языческие инициации с их автономными системами клановых авторитетов.

С развитием культуры, когда либидо начинает сублимироваться через творческое саморазвитие личности, способы навязывания окружению собственной воли, — чем, на наш взгляд, и является настоящая магия, — выходят за рамки прямой сексуальной эксплуатации человека человеком в физиологическом смысле. В современном обществе социальные иерархии выстраиваются не на открытой сексуально-репрессивной основе, но на суггестивно-авторитарной, одним из существенных факторов которой является ритуальная практика полового воздержания (временного или постоянного) в целях увеличения объема либидо как творческого потенциала. При этом должна возрастать суггестивная сила личности, ее способность к волевому внушению на расстоянии (разновидность телепатии). Еще более крутой считается практика воздержания при одновременно активной половой жизни. Это и называется тантрой.

Упрощенно тантру можно назвать секс-йогой, однако она весьма далека от банальной групповухи. По поводу тантрических процедур существует обширная литература, и я не буду здесь перечислять мнения различных авторов — от Авалона до Дандарона — по этому вопросу и только в двух словах напомню читателю, о чем идет речь в принципе. Главное в тантре — оперативное овладение сексуальной энергетикой с целью дальнейшей трансформации ее в экстаз просветления. Но это вовсе не означает просветления во время оргазма, как могут представлять себе профаны и эпигоны тантрического искусства.

Истинное просветление достигается, согласно гносеологической доктрине мадхьямики[130], исключительно в пассивной медитации, когда становится возможным самадхи четвертого состояния. Однако такого уровня автономии высшей нервной деятельности не достичь с угнетенным либидо. Сексуальные и парасексуальные практики тантризма могут способствовать (при адекватном применении) пополнению либидо, энергетической подпитке организма, его укреплению и оздоровлению (в алхимическом смысле слова — то есть в соответствии с даосской внутренней алхимией тела), создавая тем самым предпосылки к продвинутой медитации.

Эти практики были выработаны отдельными мастерами на протяжении веков, если не тысячелетий, причем свойственны они не только индо-буддийскому культурному ареалу, но распространены в тех или иных формах практически по всей Земле. В одном из китайских трактатов о внутренней алхимии, фактически являющейся дальневосточной разновидностью тантры, описываются критерии, по которым можно определить уровень мастерства адепта этого тайного искусства. Здесь все примерно как в карате: 14 степеней. Белый пояс первой степени дается за способность удовлетворить за ночь одну женщину. Высший пояс, черный, 14-й дан — за удовлетворение четырнадцати. Однако это вовсе не то, что вы думаете.

Суть дела состоит в том, что удовлетворять женщин требуется без потери собственного семени. Поэтому работать с шакти приходится в буквальном смысле слова на одном дыхании. Если предположить, что в среднем для обработки одной фигуры требуется полчаса, то исполнение 14 серий займет примерно около семи часов, а то и все восемь-девять (если с перекурами). В таких упражнениях развивается способность контроля сексуальной энергетики и манипулирования ею. При достаточной натренированности можно удерживать перманентную кондицию в течение многих часов, сознательно регулируя уровень рецепторного возбуждения подкорки и всего организма. Однако эта практика — вовсе не то, что может быть названо прерванным актом, поскольку ее целью является не удержание семени, но как бы его обращение вовнутрь тела.

Существуют специальные трюки, которые позволяют блокировать попадание семени во внешний канал. В таком случае оно идет вверх, по альтернативному внутреннему каналу, в качестве особой питательной и укрепляющей эссенции. Такого рода блокада опять же может быть внешней и внутренней. В первом случае канал блокируется с помощью пятки или пальцев руки. Во втором — через внутримышечную контракцию. На развитие такой способности работает целая технология овладения контролем над различными мышцами тела. Владение подобной техникой позволяет при желании заниматься сексом сколь угодно долго.

Единственная проблема состоит в том, что получить на одну ночь сразу полтора десятка женщин очень непросто. Учтите, что тантрические источники предписывают, кроме того, в качестве шакти брать молодых, нерожавших особ, которые к тому же должны быть обучены различным трюкам, способствующим успеху поставленной цели. Это, собственно говоря, все те же гейши, гетеры, путаны… Особая каста. Древнейшая профессия как жреческая проституция в архаичном обществе. Индийский храм Кхаджурахо — одно из исторических свидетельств такого общества.

Гипсовые копии эротических рельефов из этого храма составляли часть интерьера моей квартиры в Кадриорге, где я жил в течение двух последних лет учебы в институте. Делали эти шедевры сексуальной пластики Йокси с Таней Козаковой[131] — художницей-авангардисткой, известной личностью в тогдашней питерской богемно-мистической тусне. Таня говорила: «Лично я вылетаю из тела только через нижнюю чакру!»

Однажды я взял Йокси и Сэма к себе на урок в среднюю школу, где в период практики преподавал эстонским старшеклассникам русский язык и литературу. Накануне мы вместе пили, а потом пришли в школу, чтобы сразу оттуда отправиться в пивную опохмелиться. Я представил классу приятелей как представителей комиссии гороно. В аудитории, служившей одновременно химической лабораторией, была раковина с краном. Сэм подсел к ней поближе и периодически наливал себе очередной стакан воды, который потом, мучительно глядя в потолок, вливал в себя, глухо стеная. Ученики оборачивались в его сторону, а он, свинья, поверх голов кричал мне:

— Кест, давай кончай урок, а то голову ломит невозможно!

Йокси молча стебался, глядя то на меня, то на класс, показывая обеими руками «ништяк». Я сам еле держался, не выспавшись. Мучил чудовищный сушняк, но урок я пропустить не мог, иначе получил бы еще бо́льшую головную боль. От меня, наверное, чудовищно разило, так как из аудитории до ушей донеслось приглушенное:

– Õpetaja on purjus![132]

Под мухой мы были все, только под отлетавшей и уже сложившей лапки. Наконец долгожданный звонок. На выходе из класса Йокси вдруг выбросил раскрытую ладонь перед лицом одной из школьниц. Та, опешив, остановилась, а Валера, молчаливо сделав еще несколько пассов вокруг ее головы, обратился ко мне с лицемерными словами:

— Володь, познакомь меня с твоими ученицами! Мы изучаем биополе школы, — бесцеремонно с места в карьер продолжал он, глядя уже на школьницу. — Не хотите ли принять участие в эксперименте?

Девочка, конечно, хотела, как и ее подруги. С урока мы первым делом прямо со школьницами пошли в пивную, а оттуда — ко мне домой. По пути зашли в гастроном, где сразу взяли пол-ящика «Рубина» (от глагола «рубить», «вырубать», как объяснял Леннон) — 18-градусной красной бормы, пятна от которой на одежде не отстирывались.

Внутренность моего жилища напоминала монгольскую юрту. Здесь по стенам были развешаны забайкальские танка с изображениями тантрических божеств в различных позах и энергетических ипостасях. Их присылал из Улан-Удэ Владик в обмен на западные постеры рок-звезд. Оттуда же были сувенирные маски персонажей мистерии цам, восходящей к культовым церемониям древнего тибетского огнепоклонничества, а также бронзовая фигурка Будды-врачевателя, наполненная высушенными ароматическими травами с просторов Центральной Азии. В середине комнаты стоял большой круглый стол с подпиленными ножками, вокруг были настелены одеяла и накиданы подушки. Мы слили содержимое всех бутылок в один чан, из которого по очереди хлебали тантрическое причастие. Ну и разумеется, пассы, чтение ауры, алмазная мудра… Одним словом — технологии контролируемого экстаза.

6. Рывок на Восток

Таджикистан, 1977

В нашей семье издавна хранилась подборка старых немецких журналов Atlantis за тридцатые годы, где рассказывалось о разных странах и культурах. Я с детства любил листать эти журналы, погружаясь в сказочную экзотику из фотоэтюдов: горы, джунгли, храмы, дикари, религиозные церемонии, невероятные костюмы и человеческие типажи… Больше всего мне нравился номер, посвященный Индии. Именно здесь я впервые увидел изображения йогов-отшельников в ошеломительных позах. Но наисильнейшее впечатление на меня произвели сделанные крупным планом фотопортреты факиров: с раскрашенными лицами, страшно забородевшие, увешанные многочисленными амулетами, они смотрели вам в глаза магнетизирующими взглядами, наполняя сознание странным ощущением запредельного всему человеческому порядка. Моим любимым персонажем был старик в белых одеждах и такой же чалме, с длиннющей белой бородой и очень спокойными, чуть сощуренными глазами — ну прямо натуральный старик Хоттабыч! Он был снят на фоне ажурной решетки какого-то храма, словно хранитель порога тайн Древнего Востока…

6.1. Душанбе

Весной 1977 года я окончил институт. Это была эпоха самого расцвета застоя. Народ набирал жиры, хороших товаров с каждым днем становилось все больше, жилось все веселее. На производственную практику в качестве сельского учителя на каком-нибудь отдаленном балтийском острове я выходить никоим образом не собирался. Существовала в Эстонии такая халява, что отмазаться от распределения можно было без сильных напрягов.

В то время вовсю раскручивалось движение нью-эйдж, ориентализация нравов в продвинутых слоях общества шла по возрастающей. В общем, Восток был in. Тартуский университет выпускал ученые записки с описаниями мескалиновых опытов сотрудников тартуско-московской школы и пособиями по медитации тибетской школы жод-жуд. Появилась первая таллинско-московская тусовка кришнаитов во главе с Толей Пиняевым. В альтернативных салонах гадали на И-Цзине. «Благоприятен брод через великую реку». Оракул призывал меня к большому переходу. Интуиция звала в Среднюю Азию. И любопытство тоже.

Первым человеком, к которому я обратился за консультацией по азиатскому вопросу, был Рыжий, периодически оттягивавшийся в Душанбе у своих друганов, с которыми прежде учился в Москве.

— Ну и что же, Дмитрий, представляет собой Таджикистан?

— Рай!

И я узнал, что «тадж» означает «белый» или «благородный», что Бухара и Самарканд — таджикские города и что вообще Таджикистан входит в персидский культурный ареал, а Тадж-Махал — пример таджикского искусства в Индии. Жизнь в этом раю, по словам Рыжего, протекала примерно так:

— Утром встаешь, делаешь косяк и ложишься в гамак. Вокруг птицы поют, горная панорама — дух захватывает, девушки в шелковых платьях чай носят, фрукты, плов… Так и тащишься до вечера!..

— Что нужно брать с собой?

— Ничего!..

Понятно, что после такой информации не ехать в Азию было просто невозможно. В принципе, я так и прикидывал: брать с собой ничего не нужно. За несколько дней до отъезда встретил на улице знакомого системщика, который только что вернулся из Средней Азии и версию о том, что «ничего не нужно», что там тепло и классно, полностью подтвердил. С другой стороны, его рассказ оправдал и мои латентные опасения по поводу излишней строгости азиатского этикета в отношении целого ряда специальных вопросов.

Например, выяснилось, что нашего общего приятеля Рейна Мичурина в Ташкенте на базаре замела милиция и отправила в дурдом. Теперь его мама должна была срочно ехать туда, чтобы получить чадо на руки. Самоходом врачи пускать парня, видимо, не решались. Поводом, по которому молодца повинтили, оказался его неадекватный кришнаитский аутлук — лысый, в бусах, со звякающими караталами (индийская перкуссия) в руках, да еще что-то там проповедующий… Можно себе представить! Мичурин, видимо, решил проявить инициативу в рамках только складывавшейся тогда кришнаитской тусовки и поехал в этих целях на мусульманский Восток добровольным апостолом миссии Свами Прабхупады.

Но поскольку мы в Азию ехали всего лишь «за туманом и за запахом травы», то риск быть повинченным из-за несоответствия культурным нормам местного населения можно было особо в расчет не принимать. И вот наконец настал тот замечательный солнечный летний день, когда я налегке сел в поезд Таллин — Москва — Душанбе и магическое волшебное путешествие началось.

Вообще-то, ехал я не совсем в никуда. За месяц до этого в Душанбе из Таллина отправились Эдик Малыш и Родригес. У Эдикова брата-медика был там какой-то знакомый по университету, тоже медик. Звали его Коля, и мы с Эдиком договорились, что как-нибудь сконтачимся через него.

Пространства, пересекаемые составом по пути в припамирский рай, полны космогонического символизма и соответствуют магическим климатам древнего натурфилософского учения исмаилитов. Мой трансконтинентальный тур начинался у финских скал Балтийского побережья, у крайней границы атлантических вод, из которых встает гигантский скалистый утес рыцарского запретного города — исторического ядра Ревеля-Таллина. Пространство между бухтами Финского залива и Валдайской возвышенностью представляет собой типично прибалтийский ландшафт — хвойный лес с выходом на белые ливонские пляжи. Далее идет более светлая, сухая и теплая полоса лиственных лесов с русскими березами и бесконечными голубыми наличниками. Этот классический шишкинско-тургеневский пейзаж заканчивается тамбовскими лесами, за которыми открываются приволжские степи — бескрайние пространства с низкорослой растительностью, переходящие в засушливую казахстанскую целину.

Единственные объекты, бросающиеся в глаза на протяжении полутора суток, в течение которых поезд пересекает Казахстан, — это гигантские кладбища. Форма и размеры многочисленных мавзолеев заставляют новичка принимать поначалу все видимое за реальные города: купола с изящными полумесяцами, зубчатые стены, мощные порталы с куфической вязью и каменными чалмами, почти древнеегипетские города мертвых в затерянных пространствах континентальной Евразии… И, как в Африке, — верблюды! Впервые верблюда за пределами зоопарка я увидел именно здесь, в Казахстане. В Приаралье в те времена местные жители еще продавали пассажирам транзитных поездов свежую рыбу. Странно было видеть, как в ночи из полупустыни к поезду выходят, подобные аидовым теням, рыбари с отменным уловом.

Казахские степи постепенно превращаются в туркменские Черные пески — Каракумы. Когда поезд вошел в область этих песков, стало чудовищно жарко. Все окна нашего плацкартного вагона были задраены, и солнце палило сквозь стекла нещадно. Воды в баке не было — всю выпили! Некто вез несколько ящиков с живыми кроликами. Животные от жары и жажды загнулись с почему-то вспученными животами. Кто-то сказал, что травы якобы не той хозяин накануне нарвал: «Не в коня корм!» После случая с кроликами с одним из пассажиров случилась истерика. Видимо, увидев во вздутых тушках недобрый знак, он бросился выбивать закрытое на ключ окно. Другие стали ему помогать. Как только стекло было ликвидировано, в вагон ворвался удушающий огненный вихрь пустыни, так как воздух снаружи оказался значительно горячее, чем внутри. В итоге стало еще хуже, но зато выбросили из вагона дохлых кроликов. Все страшно дурели от зноя, но постепенно забылись. Оставалось мучиться всего одну ночь. Земля обетованная приближалась.

Проснувшись наутро, я с удивлением увидел за окном сельскую жизнь Средней Азии: бесчисленные глиняные заборы-дувалы, зелень во дворах, высокие конусы деревьев, широкие поля, сельхозтехника, дехкане[133] с мотыгами и в тюбетейках, девушки в шелковых платьях… Все было дико интересно. Я представил себе, что уже еду по территории Бухарского эмирата. До Душанбе оставалось около часа пути. Неожиданно в окне появилась горная гряда, потом еще одна и еще… Мы въехали в Гиссарскую долину. И ландшафт, и внешний облик населения резко изменились. Появились бабаи с длинными бородами, в чалмах и стеганых халатах-чапанах, подпоясанных пестрыми платками-сюзане. Девушки носили шаровары. В общем, народ выглядел несравненно ярче и оригинальнее, чем во всех предыдущих ландшафтных поясах. С удивлением я обнаружил, что очередной бабай, привлекший мой взгляд, шагает уже по перрону душанбинского вокзала. Ну что ж, хуш омадед[134]!

Первое, что я увидел, ступив на древнюю согдийскую почву, были Эдик с Родригесом, висевшие на подножке последнего вагона, стоявшего на соседних путях поезда, готового вот-вот отправиться.

— Эдя! — крикнул я Малышу.

Меня заметили, показали знаками, мол, иди быстрее. В этот момент состав тронулся.

— Вова, мы уезжаем в Крым! Вот это Коля. Тут круто! Приезжай потом в Крым!..

Последние слова Малыша заглушил свисток отходящего экспресса Душанбе — Евпатория. «Ну вы, ребята, схакуете!» — подумал я, но сообщить этого ни Эдику, ни Родригесу уже не мог.

Коля оказался вполне приличным молодым человеком. С ним была еще пара молодцев, и один из них — Саша по кличке Ворона — предложил мне поселиться на время у него. Ну что ж, why not[135]? До Вороны мы дошли минут за десять. Он жил на улице Коммунальной, параллельной проспекту Айни, недалеко от корпусов местного университета, что на полпути между площадью Айни и поворотом на аэропорт. Во дворе дома располагалось нечто вроде времянки — сарайчик с прилегающим крытым загоном, в котором стояла большая суфа (так здесь называют деревянные насесты в чайханах).

Не успели мы как следует познакомиться, как появился еще один человек, некто Юрчик, местный армянин, — в черных очках, по-пижонски прикинутый, с ярко авантюрной внешностью. Жил он как раз в доме у поворота на аэропорт. Юрчик предложил раскурить шалу со свежего урожая, которую он только что привез откуда-то из Денау.

— Ну что, Вовчик, давай дернем и пойдем гулять по городу! — обратился ко мне Ворона.

Коля замолотил папиросу, и процесс пошел. Она еще гуляла по кругу, когда мне приспичило в туалет. Первая проблема обнаружилась в тот момент, когда я решил подняться с унитаза. Оказалось, что это требовало особого ментального сосредоточения, ибо в состоянии промежуточной полуприподнятости как-то спонтанно забывалось о конечной цели движения и мозг переставал посылать сигналы в центры опорно-двигательной системы, заведующие комплексным процессом вставания. В итоге тело так и зависало над унитазом, а мозг в это время лихорадочно просчитывал опции, имеющие мало отношения к действительности.

Я совершил до десятка попыток, стараясь довести процесс последовательного осознания своих действий до состояния их полного физического осуществления, но мысль, словно заколдованная, постоянно срывалась в постороннюю мечтательность, а тело, лишаясь поддержки практического разума, вновь впадало в расслабу бессознательного телепания, плюхаясь в бессильной немощи назад на толчок. Наконец невероятным усилием воли мне удалось-таки преодолеть первую космическую скорость и, резко дернувшись вперед, перенести центр тяжести за критическую черту, а затем, открыв дверь лбом, доползти на полусогнутых до суфы.

— Вовчик, что с тобой? — спросил Ворона. — Мы думали, тебя засосало! Вот второй косяк докуриваем…

Я не мог не только курить, но даже сидеть. Развалившись на суфе, я с трудом проговорил, что никуда не в силах идти и останусь здесь вплоть до возвращения в состояние вменяемости. Ворона, Юрчик и Коля пошли гулять, а я остался лежать, раскинув руки и упершись взглядом в небо, по которому плыли, словно мыслительная материя, высокие облака. Постепенно небесное пространство начало наполняться звучанием, вызвавшим у меня ассоциации с ревом небесного слона — ухыр-бурэ. Звучание усилилось. И вот уже тысячи небесных слонов неистово трубили инфразвуком, пронизывающим каждый миллиметр пространства, каждую клеточку тела, сливая его воедино с бездной эфирного океана. После первой слоновьей атаки пошла вторая, затем — еще одна, через какое-то время еще. Прямо-таки Hannibal ante portas[136]! Потом, чуть оклемавшись, я понял, что за рев ухыр-бурэ принимал шум самолетов, взлетавших и садившихся в пресловутом аэропорту за поворотом.

Через несколько часов, когда уже стемнело, вновь нарисовались Ворона с Колей. Я продолжал лежать в той же позе, в которой они меня оставили, но мозг уже работал вполне адекватно. Мне предложили подвигаться, чтобы отойти от маразма. В качестве профилактической прогулки было предложено сходить к Джурабеку — другану Вороны, живущему неподалеку. Мы вышли на улицу. В движении я окончательно пришел в себя. Над домом Джурабека дым пах, как смог в лондонском Сити в час пик. Жизнь вновь вступала в свои права.

После Джурабека мы пошли небольшой компанией гулять по городу. Вечерний Душанбе производил впечатление некоего курорта, пронизанного густыми аллеями и застроенного ностальгическими особняками сталинско-сочинского типа. На улицах было полно народу. Повсеместно играла музыка, в чайханах сидели люди, с лотков продавали мороженое и всяческие вкусности, парочки гуляли по освещенному фонарями бульвару, а по проезжей части катили бесконечной чередой троллейбусы, такси, маршрутные микроавтобусы и просто транспортные средства частных граждан. Это был кайф теплого южного города, полного фруктов, красивых девушек и восточных сладостей, в окружении живописных гор с прозрачными озерами и целебными минеральными источниками.

Мы шли небольшой компанией по широкой освещенной улице. Навстречу накатывала пестрая толпа праздношатающегося люда. Многие девушки были в шелковых штанишках и национальных платьях, молодые люди — в белых рубашках и тюбетейках. Создавалось ощущение, что весь город торчит. В общем, восточный образ жизни. Первый день в раю катился к своему завершению.

На заре советской власти Душанбе называли «Кишлаком наркомов». Думаю, это имя подходит таджикской столице до сих пор, и даже больше, чем в легендарные двадцатые. Здесь все почти дословно соответствовало предсказаниям Рыжего. С утра ко мне в загон приходил Ворона — с чаем, лепешкой и фруктами. После этого он крутил косяк двойной длины, мы его выкуривали и отправлялись в город: Ворона — в университет, я — знакомиться с достопримечательностями таджикской метрополии. В Душанбе мне нравилось все: и люди, и дома, и улицы, и чайханы, и местная кухня, и таджикская музыка, и национальная одежда, и даже «сухой коньяк» насвай — смесь извести и табака со специализированными добавками, закладываемая под язык и вызывающая на пару минут легкое головокружение. «Как рюмку коньяку выпить», — говорят таджики, объясняя, почему насвай называют сухим коньяком.

Насвай (или кратко «нас») выглядит как зеленый порошок. В зависимости от степени влажности он зернист или рассыпчат. Принимать насвай нужно следующим образом: положить заготовленную дозу на ладонь, открыть рот, поднять язык, высыпать дозу с ладони под язык, опустить язык, закрыть рот. Насвай воздействует на тонкие капилляры и нервные окончания в подъязычной зоне. Приход длится от минуты до пяти, в зависимости от качества и количества вещества. В случае сильного эффекта головокружение может даже сбить с ног. И не дай вам бог хоть чуть-чуть глотнуть насвайной слюны — прополощет по полной программе! Особенно опасен этот чудесный порошок под мухой, а в сильном подпитии «вертолет» гарантирован: жестко киданет и эффективно вывернет почти наверняка.

Насвай не жуют, не сосут, а «курят». «Курить насвай» — это значит заложить щепоть вещества под язык и через некоторое время сплюнуть. Так что, если таджик предложит вам закурить, не спешите доставать зажигалку. Научиться курить насвай непросто, но при желании можно. Главное — начать с маленьких доз и «курить» очень осторожно, избегая глотательных движений. Я научился более-менее курить «в немую» за пару дней, хотя уверенно себя почувствовал позднее. Уверенно — это значит уметь с насваем во рту разговаривать, не глотая при этом слюны. Когда вы совсем в себе уверены, можете курить даже под мухой, но злоупотреблять этим я никому не советовал бы. На моих глазах йог с многолетним стажем, «закуривший» для куража после бокала шампанского, был сражен через две минуты буквально наповал.

Самое забойное в той истории заключалось в том, что йог собирался на свадьбу — погулять, оторваться на всю ночь — и по пути заехал на квартиру к приятелям, чтобы налить им шампанского. Оставил у подъезда мотор с девками и с батлом под мышкой рысцой взбежал наверх. Глотнул с друганами шампани и уже собирался было бежать обратно, ан вдруг дернула кого-то нелегкая достать наскаду (это такой пластиковый чехольчик для наса, чтобы он влаги не терял; более аутентичные наскаду представляют собой миниатюрные высушенные и отлакированные тыковки граммов на сто объемом).

— А ну дай-ка и мне, — подмигнул йог.

Это был его первый опыт с насом. Он взял несколько крупинок, бросил их себе под язык и, махнув рукой, ринулся за дверь, на лестничную площадку. Однако, спустившись на один пролет, остановился, повел головой, обернулся и, постепенно сгибаясь в дугу, на ватных ногах вернулся в квартиру.

— Что-то у меня голова закружилась, дайте воды, — попросил йог слабеющим голосом.

Его мутило все резче, потом стало тошнить, затем прополоскало. В результате мотор с девками уехал на свадьбу без йога, которого пришлось уложить в кровать до самого утра.

Однако насвай опасен для новичков даже без алкоголя. В качестве примера можно привести случай с Родригесом. Вообще надо сказать, что Родригес был сильно накачанным быком, и сшибить его с копыт могла разве что двойная доза героина. Он по жизни любил острые ощущения, часто сам вызывая их у окружения. Впервые попав в Среднюю Азию, Родригес быстро почувствовал кайф в местных примочках и начал воспроизводить манеру поведения ориентального мачо. Однажды они с Эдиком сидели на скамейке в парке. Неожиданно на лавку напротив сели несколько местных девушек. Родригес моментально приподнял перья. Потом еще более непринужденно развалился на скамейке, закинул ногу на ногу, потянулся, как бы завлекая особей противоположного пола эротическими телодвижениями. Желая еще более наглядно продемонстрировать свою мачо-идентичность в знаках местного культурного кода, требуя адреналинового кика, Родригес обратился к Эдику за насваем, который тот незадолго до этого прикупил на пробу.

Родригес никогда прежде не курил, поэтому сыпанул из наскаду на ладонь внушительную горку, потом, подумав, добавил еще. Покрасовавшись перед дамами, наш морячок с томным выражением лица как бы нехотя открыл пасть и ссыпал туда с лапы зелье. Затем откинулся на спинку скамейки, вновь положив ногу на ногу. Потом сел прямо. Нагнувшись, сплюнул перед собой зеленую жижу. Поднял голову. Побледнел. Опять согнулся, сплюнул еще, затем резко полоснулся. И еще раз, и еще. Через минуту Родригес стоял раком, блюя прямо под себя, напротив скамейки с таджикскими девушками, которые, наверное, никак не могли взять в толк стремительность смены характерного образа главного героя сцены.

Другая интересная особенность насвая состоит в том, что после него не хочется курить обычный табак. Я испытал этот эффект на себе. Буквально на следующий день после первой пробы «сухого коньяка» я при попытках закурить простой табак вдруг начал испытывать противную тошноту. И желание курить просто как рукой сняло. Оно не возвращается до тех пор, пока сидишь на насвае. Основная часть автохтонного населения Средней Азии — некурящие, в смысле «курят» только насвай.

Насвай обычно продают на базарах бабаи. Эта торговля в советское время была одним из секторов частной экономики, на который государство закрывало глаза. Бабаев на базаре милиция обычно не трогала (хотя при желании могла взять за жабры). То же самое касалось торговли насваем на дому. В целом власти уважали народную традицию «сухого коньяка» и не вязались, если все происходило по понятиям. Насвай значительно дешевле сигарет. Его недельная доза стоила до начала перестройки примерно пятьдесят копеек. В кишлаках за рубль можно было купить месячную дозу, где в роли наскаду выступала пол-литровая бутылка.

Куря насвай, очень важно научиться не только правильно класть его под язык и не делать глотательных движений, но также грамотно сплевывать — так, чтобы во рту не оставалось случайных крупинок. Новичкам после каждого сплевывания рекомендуется хорошо прополоскать рот водой, иначе, попав со слюной в пищевод, даже ничтожные крупинки наса вызовут тяжелую тошноту, а то и бурную рвоту. Впрочем, такой же эффект может произвести, в особенности на новичков, даже сам запах насвая. В связи с этим ходит легенда, что в хорошие, убойные сорта «носового» (еще одно название) традиционно подмешивается куриное дерьмо, придающее препарату особенный пикантный вкус. В любом случае интенсивно нюхать сырой насвай я никому не советую.

Сплюнутый на землю насвай выглядит как густо-зеленая жижа. Один человек мне рассказывал:

— Я приехал в Таджикистан и работал первое время в одном министерстве. Хожу по коридорам и вижу то здесь, то там какие-то зеленые лепешки. То же самое — на улице. Сначала думал, что это неведомые мне птицы гадят…

Вообще же культурным считается сплюнуть насвай не просто перед собой — действительно как птице нагадить, — а куда-нибудь в сторону, на газон к примеру. В традиционных общественных местах типа чайханы, а также в частных домах имеются специальные плевательницы. Обычно это простая банка с водой. Я очень страдал от отсутствия таких банок в местах за пределами ареала восточной культуры, например, в своем родном Таллине: закуришь в кафе насвай, а сплюнуть некуда! Остается только пепельница, или же приходится идти в туалет. Да, не догоняют болотные люди (как именует северных европейцев мой друг Али-Паша), что такое ориентальный кайф!..

Настоящее имя Вороны — Саша. Его тайное имя — Аз-Зох[137]. Совсем тайное — Зох-Хар[138]. Имеющий ум, сочти фигуру зверя! Вороний загончик стал моей первой душанбинской крышей. Вариант этот имел как свои плюсы, так и минусы. Плюсы состояли в том, что здесь я мог спокойно отлежаться, отоспаться, послушать музыку, просто оторваться. В примыкавшем сарайчике стояла стереоаппаратура, имелась скромная, но по местным нормам того времени гигантская коллекция западных винилов, стены были заклеены постерами рок-идолов. В течение дня — и в присутствие, и в отсутствие Вороны — приходили разные люди, часто с шаной[139], а то и с девушками. Иногда девушки даже оставались ночевать. В общем, это был неплохой плановой чилаут в самом центре города.

Минусом было прежде всего отсутствие туалета. В принципе, туалет находился в доме напротив, в квартире, где Сашик жил с мамашкой, женой и пеленочным бебиком. Но ходить туда в отсутствие «хозяина» было неловко. Да и в присутствие это не всегда удавалось, потому что семья, естественно, напрягалась по поводу посторонних. Допустим, по-маленькому можно было просто отойти в кусты во дворе, за сарайчиком, а вот по-крупному приходилось выбираться в городской сортир, благо ближайшее из таких заведений располагалось в паре минут ходьбы.

Там был небольшой квадратный скверик, по типу Летнего сада обставленный по периметру «античными» гипсами. В центре сквера располагалась огромная круглая клумба. Здесь же, на уровне грунта, начинался спуск в шахту туалета, находившегося прямо под клумбой. Все вроде бы ничего, и единственная проблема заключалась в том, что не было электричества. Свет проникал в подземелье через узкие щели под потолком. Однако от заката и до рассвета тут царил полный мрак, и фундаментально оправиться в таких условиях было весьма затруднительно, если не сказать стремно. Еще одним минусом моей резиденции на Коммунальной было периодическое, хоть и нечастое, мельтешение во дворе соседей. Впрочем, никаких проблем у меня с ними никогда не возникало.

Ворона был родом из местной привилегированной семьи: его мать преподавала географию в Душанбинском университете, и весь двор ее уважал как интеллигентную женщину. Сам Ворона учился в этом же университете на экономическом факультете. Однажды он пригласил меня ради хохмы[140]на лекцию.

Как обычно, с утра пораньше он пришел в загон, принес зеленый чай с лепешкой и фруктами и после завтрака замолотил папиросу двойной длины.

— А че, Вовчик, не хочешь сходить ко мне на лекцию? Посмотришь наш университет. Во будет приход!

— Ну что ж, почему бы и нет?

Корпус, где занимался Ворона, находился в пяти минутах ходьбы от дома, на той же улице Айни. Мы вошли в здание, поднялись на второй этаж и расположились за столом в самом последнем ряду аудитории. Ворона меня представил сокурсникам как члена некоей комиссии, который будет присутствовать на лекции. Наконец пришел преподаватель. В зале собралось человек сорок, и лектор меня, по всей видимости, не заметил, а может быть, просто не обратил внимания — мало ли что. Началась лекция. Я уже не помню, о чем там шла речь, но меня вдруг резко начало пробивать на стеб. Сначала я пытался подавить смех. Ворона, заметив это, с опаской зашептал:

— Вовчик, не торчи!

Я торчал и ничего не мог с собой поделать. Чувство стеба лишь усилилось, особенно после Вороньих комментариев.

— Вовчик, не торчи, — повторял он лихорадочно, — нас сейчас заметут!

Я торчал и застебывался еще сильнее. На нас начали обращать внимание другие студенты. Я торчал. В конце концов в нашу сторону, обернувшись, смотрела уже вся аудитория, а когда наконец вопросительно впялился и совершенно ничего не понимавший преподаватель, я застебался уже во весь голос. Прорвало и Ворону. Он тоже прыснул, заржал и, крикнув: «Вовчик, отваливаем!», бросился, сшибая столы, к выходу, таща меня за собой. Мы с совсем уже безумным гоготом вырвались из аудитории и бросились сломя голову вниз по лестнице.

Во дворе за университетскими корпусами Ворона, заколачивая новую папиросу, сетовал, что его мамашке станет известно об этом случае и теперь она непременно догадается, что ее Сашик курит нелегкую. Ворона дико шугался семейных разборок по поводу дури. Мамашка и жена давно подозревали неладное, но прямо уличить не могли. Главным аргументом жены против всего этого дела был наследник, только что родившийся по весне. Единственное, что оставалось делать Саше, — это тихариться. При этом он шобил каждый день, с утра до вечера, от рассвета до заката. Но это еще терпимый случай. Вспоминаю в этой связи Климу — Эдикова сослуживца из Туркмении.

Клима ишачил на нефтедобыче где-то в Каракумах. Рабочий день там начинался с основательной коллективной прокурки, а потом шла бешеная пахота при чудовищной жаре. И так целый день: прокурка — пахота — прокурка… В результате для Климы состояние обдолбанности стало нормой, а трезвости — исключением. У Климы тоже были жена с младенцем и мамашка, которые выступали против кайфа и наезжали на парня по этому поводу. Разница с ситуацией, в которой находился Ворона, заключалась, однако, в том, что «нормальным» жена и мать воспринимали Климу обкуренного, а в те редкие дни, когда он не торчал, лицо его обретало такое стремное выражение, что его принимали за обдолбанного и затевали очередной скандал. Вот такие профессиональные риски у нефтедобытчиков!..

Ходить по Душанбе с откровенно обдолбанной миной было стремно. Если слишком нагло тащишься, могут наехать менты и, скажем, попросить плюнуть. Это такой тест на засыпку. Если сильно тащит, то во рту стоит крутой сушняк и слюны на плевок просто нет. Не плюнул — значит, торчишь. Вот тут-то тебя и начинают шугать. Во-первых, обыщут на предмет чего есть. Могут при желании и сами подкинуть, а потом хрен докажешь. Ну и так далее. Лично я, чтобы не рисковать, использовал зеркальные солнечные очки, вполне скрывающие возможную неадекватность в выражении лица, и особенно глаз. У сильно обдолбанного человека из глаз как бы дым идет. В действительности этот эффект создает интенсивное психическое излучение вследствие химической реакции, вызываемой в мозгу высшим каннабиальным водородом. Многие менты в Душанбе, да и вообще повсюду в Средней Азии тоже в черных очках. Долбятся они, надо полагать, по-черному, как скифы, которые напускали дым прямо в жилую палатку.

В общем, я болтался в первую половину дня по городу: ходил по базарам, разглядывая в бесчисленных лавках товары традиционного народного потребления типа тюбетеек, чапанов, сюзане, казанов и специальных деревянных расчесок ручной работы. Очень коварным для незнающих туристов является некий деревянный предмет, очень напоминающий курительную трубку. Когда турист, примериваясь, берет этот предмет в рот, все местные непременно начинают покатываться со смеху. Прикол здесь в том, что за трубку турист принимает штуку, которую используют в качестве специальной утки для младенцев, привязываемой к нужному месту при пеленании. В люльке имеется соответствующее отверстие, а внизу стоит горшок. Курить такую «трубку» — что мыть зелень в унитазе. Кстати, обилие овощей, фруктов и специй на восточном базаре невероятное. Особенно это бросалось в глаза в годы глухого застоя, когда арбузы и дыни в моем родном городе продавались лишь две недели в году.

На душанбинский Зеленый базар я ходил обедать. В чайхане заказывал плов, чай, лепешку. Потом занимал место на суфе, покрытой ковром и курпачами (пестрыми ватными одеялами). Время от времени в этой чайхане можно было наблюдать выступление неких дервишей-сказителей — маарифов. Этот театр одного актера — пережиток древнего персидского публичного театра, составляющего часть местной культурной традиции с незапамятных времен. После исламизации иранской цивилизации уличное лицедейство стало частью особой суфийской практики маарифата — «пути поэта».

Поэт-маариф на Востоке — больше, чем поэт: это прежде всего пророк. Как пророк он поэт. Как поэт — художник, творческий ум, аналогичный софийной плероме нафс[141]. Чин маарифа восходит к одному из четырех великих имамов ислама, сверхъестественная ипостась которого, оставаясь сокрытой, тайно присутствует в мире как имам времени. Поиск имама времени составляет основание мистической практики маарифата, исторически представленной такими мэтрами, как Омар Хайям, Хафиз, Носир Хисрав, Джами, Шамс Табризи, Руми, Аль Халладж и многие другие. В советское время корпорация уличных рассказчиков учитывала потребность слушателей в злободневных темах. В маарифических представлениях-перформансах этой поры часто затрагивались насущные проблемы местного населения, его претензии к власти, воспроизводилось отношение к жизни.

Дервиш с Зеленого базара обычно начинал представление с громких зазываний, привлекая людей обещанием рассказать очередную историю. Это могло сопровождаться игрой на рубобе или ударами в бубен. Рассказчик читал в лицах, демонстрировал оригинальную пантомиму, имитировал различные звуки — животных, паровоза, природных явлений. Зрители периодически застебывались, комментировали происходящее. Потом кудесник собирал по кругу взносы и исчезал до следующего раза. Позже мне неоднократно приходилось встречать таких скоморохов на базарах, в чайханах и других общественных местах по всей Средней Азии. Это чисто народное искусство и развлечение, которого западные болотные люди не догоняют.

Непонятны болотным людям и более доступные формы ориентальных развлечений. Например, гала-концерты аборигенных музыкальных коллективов. Это в каком-то смысле намного круче Вудстока. Представьте себе стадион, наполненный тысячными толпами, подпевающими и пританцовывающими в такт выступающим тут мастерам местного вокально-инструментального и хореографического жанра.

Персидские газели и памирские загово́ры исполняются соловьями национальной таджикской сцены под аккомпанемент рубобов, торов, дуторов, сеторов, кураев, тавлаков и дойр — короче, всего парка традиционных музыкальных инструментов индо-бактрийского культурного ареала.

«Ишки ту, ишки ту, ишки ту дуньени ман! Чашми ту, чашми ту, чашми ту дуньени ман! Оташ, оташ, оташ балилам шарона карди! Оташ, оташ, оташ балилам шарона карди!» — выводит певица под бой бубнов, вещая о любовном пламени, образ которого переплетен в местной ментальности с суфийскими иносказаниями и мистической символикой зороастризма. Таджикские музыкальные инструменты крайне прикольны. В первые же дни своего пребывания в Душанбе я приобрел на Зеленом базаре сначала дутор — двухструнный инструмент типа домры, инкрустированный национальным орнаментом, а потом еще и цамбру — тоже двухструнный инструмент, но размером с маленькую скрипку. Впоследствии я не раз привозил из Средней Азии различные инструменты и собрал в конечном счете неплохую коллекцию. Если находились люди, знавшие толк в игре на этих штуках, то воспроизводился подлинный зикр[142] — иногда с потерей сознания.

У меня в блокноте была записана пара адресов местной культурной элиты, которые мне на всякий случай дал Хальянд, имевший хорошие контакты в среде среднеазиатской интеллигенции. Я не преминул познакомиться с рядом людей из этого списка, которые в свою очередь навели меня на Мамадали Халикова — уникального мастера-усто, специалиста по традиционным музыкальным инструментам. Мамадали воспроизводил их по описаниям в древних персидских текстах, в том числе в знаменитой Книге царей — «Шахнаме» Фирдоуси. В целом, насколько я себе представляю, он восстановил где-то около сотни образцов отдельных инструментов.

Иногда, возвращаясь из университета домой, Ворона заглядывал ко мне в загон, приносил еду и чай. Мы закусывали, затем доставали папиросы и нарды. Нарды (back gammon) — одна из древнейших настольных игр человечества. Она была известна еще в древнем Шумере. Впервые я увидел нарды именно здесь, у Аз-Зоха, с которым мы разыгрывали бесконечные партии. Потом приходили другие персонажи, тоже с папиросами, и тоже садились за нарды. Я научился бросать кости с оригинальной ориентальной мимикой и жестикуляцией, выкрикивая: «Шаши-панч! Ду-се! Як-чор!»[143]

Часто заскакивал Юрчик, при нем всегда были самые забойные масти. Впоследствии среди некоторых моих знакомых слово «юрчиковка» стало синонимом сверхсильной ширы. Юрчик жил со своей мамой, учительницей английского языка, в доме на проспекте Айни, там, где он поворачивает к аэропорту, в пяти минутах ходьбы от Вороны. Главное качество Юрчика — романтический авантюризм. Обкурившись, он любил помечтать, например, о том, как можно было бы с помощью продвинутой техники зацепить неким тросом Луну и протащить ее сверхмощными ракетами по небосводу наподобие рекламного щита. Юрчик был одним из тех людей, которые горят тайным желанием сдвинуть ось Вселенной. Еще он был тем, кого называют шаномагами, — такие люди знают магические свойства каннабиса и умеют их применять на практике (например, в гипнотических сеансах).

В общем, я включился в ритм душанбинской жизни по полной программе, и через некоторое время даже встала задача из него выключиться, чтобы съездить куда-нибудь еще.

6.2. Аджина-Тепе

Прежде всего мне хотелось поехать в Аджина-Тепе. Так местное население называет археологический курган на месте бывшего буддийского монастыря VI–VII веков н. э. В переводе Аджина-Тепе означает «курган джиннов». Про Аджина-Тепе я впервые узнал незадолго до своей поездки в Азию, из академической иллюстрированной книги про этот археологический объект. До исламского завоевания Средняя Азия была частью индо-бактрийского культурного ареала, эллинизированного после походов Александра Великого. Эллинистический буддизм — визитная карточка индо-бактрийской культуры. К началу исламской экспансии вихары — буддийские монастыри монахов-махаянистов — распространились на территории современных Северной Индии, Пакистана, Кашмира, Афганистана (Арианы), Таджикистана (Согдианы), Узбекистана, Туркмении и еще в целом ряде примыкающих регионов. Предполагается, что название «Бухара» происходит именно от буддийского слова «вихара».

В 1966 году в Аджина-Тепе раскопали огромный курган, в котором нашли остатки круглой ступы и других строений монастырского комплекса с росписью и скульптурой. В частности, была обнаружена гигантская статуя так называемого хатлонского (по названию Хатлонской области) Будды длиной около двадцати метров, а также около сотни Будд поменьше. Хатлонское изваяние демонтировали и перевезли в Ленинград для реставрации, как и все остальные находки. На месте осталась лишь сырая порода. Над разрытой вихарой возвышается огромный курган-ступа. Местное население на протяжении столетий считало курган Аджина-Тепе заколдованным местом, где джинны по ночам устраивают свои шабаши. До сих пор ходит множество легенд о том, как люди попадали в разного рода катастрофы, спровоцированные этими джиннами.

Собираясь в Среднюю Азию, я изначально имел в виду среди прочего отправиться куда-нибудь в отдаленную местность, чтобы попрактиковать ряд йогических техник, требующих полной изоляции и специальных полевых условий. В этом отношении Аджина-Тепе представлялась интересным местом. Например, для упражнений в ритуале чод лучшего полигона не найти. Сущность этого ритуала, разработанного некогда бонскими жрецами, сводится к подчинению злых духов, которым следует предложить в пищу собственное тело. Про чод очень увлекательно написано в книге Александры Дэвид-Ниль «Мистики и маги Тибета». На эту же тему можно найти много материалов в писаниях известного тибетолога Уолтера Эванса-Вентца. По правилам ритуала требовалось найти уединенное место, кишащее, согласно народной молве, нечистой силой (чем больше там ее, тем лучше), а затем всеми возможными способами призывать эту силу, специальными приемами активируя ее магическое присутствие. В конечном счете неофит проходил обряд диссолютивной инициации ужасом, благодаря коему кристаллизовались новые онтологические интуиции, приближающие адепта к состоянию всезнания Будды.

Путь в Аджина-Тепе лежал через Курган-Тюбе — небольшой, но по местным меркам крупнейший город на юге Таджикистана. Курган-Тюбе и область представлялись своеобразным узбекским анклавом в республике. Город располагается в равнинной части Таджикистана, здесь нет гор, а население в основном занято хлопководством. Из Курган-Тюбе нужно еще около часа ехать на местном автобусе, и наконец у очередного поворота вы увидите одиноко возвышающийся над засушливой полупустынной местностью песочного цвета купол кургана.

Я сошел на повороте. Автобус укатил, оставив за собой клубы пыли. Я двинулся к ступе. Чтобы подойти к ней, нужно было пересечь небольшое поле, оказавшись по пояс в жестких и острых колючках. Наконец я оказался перед обрывом и увидел внизу круглый котлован, посредине которого возвышалась куполообразная голова центральной ступы. И ступа, и стены котлована были усеяны тысячами круглых гнезд каких-то летающих тварей, а в щелях и развалах породы еще угадывалась геометрия келий и коридоров древней вихары. Я взобрался на купол, осмотрелся.

Вокруг меня во все стороны простиралась плоская полупустынная местность. Метрах в трехстах по ту сторону дороги располагались строения какого-то сельскохозяйственного комплекса. До ближайшего кишлака было не менее двух-трех километров. Наличие человеческого жилья можно было определить по вкраплениям зеленых оазисов в голой, к северу переходящей в гористую местности. Было тихо. Солнце клонилось к западу. Я прикидывал, чем бы теперь заняться. Процедуру вызова джиннов полагалось начинать ближе к полуночи. Следует сказать, что у меня не было с собой ни еды, ни палатки, ни каких-либо иных вещей, за исключением авоськи с арбузом, который я купил в Курган-Тюбе, да двухструнной цамбры. Еще в кармане лежал завернутый в фольгу шарик чернухи, который я взял с собой из Душанбе на всякий случай, чтобы не проводить процедуры инвокации совсем уж всухую. Я сел на куполе ступы, поджав ноги. Отщипнул допа[144]. Достал инструмент, ударил по струнам.

Неожиданно передо мной возникло несколько фигур. Это были пять-шесть подростков, которые спросили, что это я тут такое делаю. Я представился туристом, интересующимся археологическими объектами. Подростки рассказали, что пару лет тому назад в Аджина-Тепе приезжал некий высокопоставленный буддийский монах то ли из Бирмы, то ли с Цейлона в сопровождении многочисленной челяди. Всех поразило, что монах совершено спокойно ходил босиком по этим стремным колючкам, по которым и в ботинках не очень-то погуляешь! Потом меня позвали пить чай в ближайший кишлак, но я отказался, сказав, что хочу повнимательнее изучить объект. Подростки исчезли. Я снова сел, поджав ноги. Запад алел. В синеющей пустоте начали появляться первые звезды. А вместе с ними появились и новые гости.

Это снова были ребята, но на этот раз чуть постарше.

— Ассалому алейкум!

— Алейкум ас-салам!

Узнав, кто я и откуда, молодцы начали рассказывать разные стремные истории про одиноких странников, которым случалось затемно оказываться в районе кургана. То какие-нибудь мистические огни плясали, то носились тени или раздавались пугающие звуки. Я ответил, что как раз хочу проверить все эти слухи и поэтому проведу ночь на кургане. Тогда мне сообщили, что сельхозкомплекс на той стороне дороги — это свиноферма, вокруг которой по ночам носятся сотни голодных и очень опасных бродячих собак, а сама местность около кургана кишит ядовитыми змеями. Я все равно отказался от приглашения на чай и сказал, что хочу остаться. Ребята исчезли. Я опять уселся. Смеркалось. Где-то завыли собаки. Может быть, те самые, дикие? Потом заиграла восточная музыка. Передо мной вновь возникли человеческие фигуры. У одной из них в руках был транзисторный приемник. Это были уже молодые парни.

— А-а, Истония, — заулыбался один из них. — А у нас тут тоже русской власти нет и никогда не будет!

Как в воду глядел. Человек с приемником сказал, что его старший брат, услышав обо мне от мальчишек, прислал его сюда, чтобы передать приглашение на чай. Я снова отказался, но младший брат объяснил, что тогда старший посчитает, будто он, младший, недостаточно усердно меня приглашал, и поэтому наедет на него. Единственным джентльменским выходом из ситуации было принять приглашение. Мы пошли в кишлак и уже в сумерках добрались до дома, где жил старший брат.

Войдя в дом, мы оказались в большой, просторной комнате. Пол был устлан курпачами и завален подушками. Женщины молча принесли скатерть-дастархан, чай, лепешку, фрукты, сладости. Выяснилось, что старшего брата дома нет, но его прибытие ожидается с минуту на минуту. Младший включил телевизор — единственный нетрадиционный предмет в традиционном жилище. На экране высветился какой-то совковый черно-белый фильм типа «Ленин в Октябре». Самое забойное, что Ленин, как и все остальные герои фильма, говорил по-узбекски. Это было на самом деле очень круто, и я непроизвольно начал застебываться. Младший брат не понял причины смеха. Когда я ему ее объяснил, он невозмутимо ответил:

— Ну и что же? Ведь Ленин на самом деле знал узбекский язык!

— Может быть, он знал и эстонский?

— Конечно знал! Ленин все языки знал. Потому и Ленин!

И я подумал: а ведь парень как традиционалист абсолютно прав! Верховному разуму подвластны все языцы, ибо из него исходят. И черно-белое кино превратилось в инициатическую ленту, где узбекские заговорщики валили либерально-декадентский трон психоделическими практиками тимуридовской Евразии.

Неожиданно во дворе засигналил автомобиль. На пороге комнаты возник старший брат:

— Мы сейчас едем на худои!

В вольном переводе худои значит «гулянка». Более конкретно — это ориентальный тип застолья, только в кавычках, поскольку на Востоке собираются не вокруг стола, а вокруг дастархана, который кладут прямо на пол или на землю. Вокруг дастархана, если это возможно, расстилают курпачи — ватные одеяла, служащие для сидения или, при желании, возлежания. В зависимости от типа застолья в центр дастархана ставят чайник (легкие посиделки) или казан с мясом (плотный схак). В случае очень плотного схака в центр дастархана ставится казан с пловом, заряженным широй. Может случиться и так, что первая фаза спонтанно переходит во вторую, а потом в центр опять ставится чайник и приносятся сладости: халва, печак, козинаки, сухофрукты, конфеты и сахар. В хорошем худои — к примеру, когда совершают обряд обрезания или по случаю свадьбы, — бывает до полутора десятков смен блюд.

Как правило, все новички, впервые попадая в восточный дом, чудовищно переедают, чуть ли не до заворота кишок. Из всех моих знакомых только Йокси никогда не отказывался от нового блюда. Даже находясь уже в почти горизонтальном положении, он приподнимался, произносил с улыбкой Будды: «Хуш!» («хорошо») и принимал от гостеприимных хозяев очередную порцию съестного. Лично я несколько раз переедал почти до обморока, не будучи в состоянии даже шевелить пальцами ног. Потом, как питон, лежал с полчаса, чтобы набраться сил всего лишь поменять позу. Во всех ориентальных домах — я здесь имею в виду реальные кишлачные дома, где сохраняются древние традиции, — гостей кормят прямо как на убой. Накормил — значит, погасил, утихомирил. Включил пищеварительную моторику — выключил магическую суггестию. А нормальному гостю, собственно говоря, ничего больше и не нужно. Как говорит Лао-цзы, «совершенномудрый держит сердце пустым, а желудок полным».

Как выяснилось, худои устраивал начальник старшего брата со товарищи, которым последний рассказал обо мне со слов младшего брата, в свою очередь узнавшего от мальчишек, что на Аджина-Тепе сидит какой-то заморский гость. Мы сели в белые «Жигули», стоявшие во дворе, и тронулись во мрак пустынной ночи.

Свет фар вырывал из черного пространства пыльную завесу из микроскопического песка, надуваемого в определенные сезоны «афганцем» (так местные жители называют песчаные бури со стороны южного соседа). Столбы такой непроглядной пыли плотно окружали машину, когда вдруг раздался резко нарастающий лай. Откуда-то сбоку из темноты на наш автомобиль набросилась стая огромных бешеных собак, которых, я думаю, было не менее полусотни, а то и поболее. Они бежали со всех сторон, кидались под колеса, норовили вышибить мордами окна, зверски скаля зубы и роняя с высунутых языков обильную слюну.

— Это дикие собаки, — хладнокровно пояснил старший брат. — По ночам тут ходить опасно. Могут загрызть!

— Это они бегают вокруг свинофермы у Аджина-Тепе? — спросил я.

— Они самые. Их тут много вокруг как раз из-за свинофермы. Они там чушку воруют.

Я представил себе, как я сижу ночью на вершине ступы в окружении такой стаи…

Наконец собаки отстали. Пыль кончилась, и мы уже катили просто через черное пространство. Неожиданно свет фар уперся в большое раскидистое дерево. Машина остановилась, я вылез из салона. Мы находились на берегу широкого арыка, на другой стороне которого стояло такое же дерево. Через арык был перекинут мостик, на котором расстелили курпачи с дастарханом в центре. Вокруг стояли во множестве керосиновые лампы, в которых, словно в алхимических колбах, билась субстанция не поглощенного тьмой света. Дастархан был уставлен невероятным количеством еды и водки; курпачи закиданы подушками, на которых возлежали три грузных тела. Вокруг суетились еще человек десять — с подносами, чайниками и разного рода сервисными аксессуарами. Чуть в отдалении стояли три черные «Волги».

Мы находились, судя по всему, в одном из тех оазисов, которые я наблюдал с вершины монастырского холма. Берега арыка покрывала трава, повсюду росли густые кусты, распространявшие ароматы южных цветов. Старший брат бросился к дастархану, привлекая внимание трех сотрапезников:

— Гость прибыл!

Сотрапезниками оказались узбеки, в тюбетейках и без галстуков.

— Эй, дарагой, давай садысь!

Ко мне услужливо бросилась челядь, чуть ли не под локти подвели к дастархану, усадили на четвертую курпачу, подкинули подушек, налили стакан.

— Ну, расскажи, кто ты такой, откуда будешь? — обратился ко мне один из раисов (председателей по-узбекски). — Кто твой отец, из какой ты семьи?

— Мой папа — офицер КГБ. У меня семья партийная.

— А тут что делаешь?

— Вот археологией интересуюсь. Хотел посмотреть Аджина-Тепе. Это место — очень известное в науке.

— Да, наши места в науке хорошо знают. Я председатель райисполкома, он секретарь райкома, а он начальник милиции. Послушай, давай позвоним твоему отцу, а? Вот он обрадуется!

— Звонить отцу? Вы что, это же совсем другой часовой пояс, там сейчас глухая ночь!

— Э-э, давай, позвоним! Ведь это твой отец? Почему он не обрадуется?

— Вы что, с ума сошли? Мне за такие ночные шутки отец голову снимет! Он же у меня в особом отделе работает!

После упоминания об «особом отделе» звонить отцу меня больше не призывали. Видимо, подействовало. Ну что ж, когда чины определены, можно и попьянствовать!

— Давай выпьем первую за твоего отца!

— Хуш!

— А теперь — за деда!

Водочка лилась рекой, разговор раскручивался вокруг проблем археологии и государственной безопасности. Выяснилось, в частности, что свиноферма принадлежит немецкому совхозу, то есть местным, казахстанским немцам. Теперь все стало понятно, ибо свинья у мусульман — это «харом»[145], «трефа»[146], и было бы действительно странно, если бы таким свиным гешефтом занималось автохтонное население. Потом выяснилось и то, почему свиноферма расположена именно рядом с заколдованным курганом. Дело в том, что Аджина-Тепе считается у аборигенов чем-то очень стремным, и поэтому вокруг никто не селился и не заводил хозяйства. Когда появились немцы, им выделили для свинофермы как раз этот пустырь, ибо тут свиной «харом» никому больше не угрожал, а по поводу джиннов новые поселенцы не очень напрягались.

— А вы сами видели привидения?

— Ха!

Включили музыку, налили еще водочки. Взошла луна, музыка стала громче. Потом оказалось, что это вовсе не радио, а настоящие музыканты. Молодцы с лицами эпических тюркских батыров, в полосатых шелковых халатах и расшитых инициатическим узором тюбетейках, с рубобами, кураями, бубнами, торами и баянами в руках выводили аккорды древнего дивана[147] о Великом железном хромце. «Волги» дали свет, в пересечении лучей которого возник хоровод девушек в газовых накидках и длинных платьях эпохи Саманидов. На запястьях и щиколотках у них сверкали золотые браслеты с бубенцами. Девушки, вращаясь вокруг собственной оси, шли по кругу, выводя плещущими руками замысловатые фигуры и пританцовывая в такт драм-секции.

— Это наш народный ансамбль «Чашми хумор»[148], — сказал председатель райисполкома. — Мы тут главная власть, нас все очень уважают, и артисты тоже!

Номенклатура гуляла. Мне предлагались самые невероятные варианты. Можно было просто пожелать чего угодно, а какая-то гибкостанная пари[149] в полупрозрачных шелках все подливала и подливала из сосуда с длинным изогнутым носиком арак в мою расписную пиалу. В конце концов, сытый и пьяный, я прикорнул на курпаче, растекся мысью по древу и заснул…

Проснулся я от предрассветного холодка. Сел, осмотрелся. Светало. Вокруг не было ни арыка с деревьями, ни тем более веселых раисов с компанией. Я находился на пустыре, среди сухого суглинка, усеянного колючками. Чуть поодаль в пыли лежал младший брат. Я его окликнул.

— Все уехали, — сказал младший брат, добавив, что если я пойду вперед, то выйду к свиноферме и автобусной остановке. Посоветовал взять с собой палку побольше, чтобы отбиваться от собак.

Мне стало стремно. Какая там палка! Младший брат вручил мне собственную дубину, подобрал с земли еще одну и сказал, что ему со мной немного по пути.

Мы двинулись к свиноферме в предрассветном тумане. Я прислушивался к каждому шороху, опасаясь нападения собак. Наконец после оперативного броска через собачью зону, занявшего у нас около часа, мы достигли места, отмеченного большим камнем.

— Видишь? — Младший брат указал пальцем на возвышающийся на фоне светлеющего неба курган. — Это Аджина-Тепе, а дальше — свиноферма и автобусная остановка.

Он сказал, что ему теперь нужно налево, и мгновенно растворился в пространстве. Я направился в сторону кургана и, к своему удивлению, вышел к нему совершенно не с той стороны, как предполагал. За автобусной дорогой виднелись корпуса свинофермы. Здесь уже были люди. Немецкий сторож пригласил меня зайти на чай, и мы скоротали время до первого транспорта. Отъезжая, я в последний раз кинул взгляд на курган джиннов Аджина-Тепе. Вспоминая эту историю, я долгое время жалел, что не остался-таки на ночь в монастыре для вызова джиннов. Лишь много лет спустя мне стало ясно, что эти самые три раиса-начальника и были джиннами со своей свитой.

6.3. Искандеркуль

Я вернулся в Душанбе и плохо себе представлял, что делать дальше. Эдик и Родригес, с которыми я рассчитывал сходить в горы, меня не дождались, а в одиночку отправляться в такое путешествие, да еще впервые, было бы безумием. Я болтался по базарам, лавкам и чайханам, не зная, чем себя занять. Время от времени заглядывал на главпочтамт, чтобы забрать письма до востребования и черкануть пару открыток на «большую землю».

Однажды мне пришел очередной конверт из Таллина, в котором оказались письмо от Леннона и пакетик какой-то черной травы на косяк. Это было очень забавно. Леннон перед моим отъездом в Азию обещал принести травы, но так этого и не сделал. Теперь он как бы слал траву вдогонку. Ну что ж, мило с его стороны. В наше время такой поступок — редкость. «Да, — подумалось мне, — знал бы ты, Петр, какие масти мне сейчас приходится курить!» Я, веселясь, направился к выходу и тут увидел поднимающегося по ступенькам своего таллинского знакомого Аарэ по прозвищу Плохой с брезентовым рюкзаком за плечами.

У Плохого были соломенный хайр до локтей и большая черная борода. Его светло-голубые глаза отражали непотревоженность мысли Ади-будды, а вечная улыбка свидетельствовала о просветленности души. Аарэ был крайним шуньявадином-пустотником, что нас и роднило. Мы встретились с ним сейчас совершенно случайно. Плохой тоже впервые и совершенно на халяву приехал в этот регион Евразии и тоже хотел идти в горы.

В Душанбе он остановился у Вовчика Сафарова, жившего, как оказалось, в том же доме у поворота на аэропорт, где и Юрчик. Брат Вовчика Алексей учился когда-то во ВГИКе вместе с Рыжим. Плохого на Таджикистан подбил, думаю, тоже Рыжий. В предыдущем году Аарэ вместе с Олей — своей тогдашней герлой — и Рыжим ездил на Саяно-Алтай в поисках шаманских троп и грибов. Перейдя через горный хребет из Тувы в Бурятию, они наткнулись на ряд роскошных святилищ-обо и немилосердно их обобрали.

Впервые попав на таллинскую квартиру Плохого, я был поражен обилию здесь буддийских икон танка и священных текстов, которыми стены комнаты были обклеены, словно обоями. В углу на звуковой колонке стоял бронзовый Будда, перед которым горело несколько светильников в оригинальных бурят-монгольских плошках. Плохой включил песнопения тибетских монахов. Так я впервые услышал тибетскую музыку и до сих пор помню все композиции с того диска, записанного французскими активистами в гималайских монастырях.

Мы с Плохим решили не откладывать дело в долгий ящик и вознамерились отправиться в ближайшие же дни через тянувшийся к северу от Душанбе Гиссарский хребет в Фанские горы, к легендарному озеру Искандеркуль. Это название переводится с таджикского как «озеро Александра». Согласно местному преданию, Александр Македонский во время своего азиатского похода останавливался на берегу этого озера, а его знаменитый конь Буцефал даже якобы здесь утонул. Иногда, как утверждают обитатели этих мест, среди ночи можно видеть, как над черными водами Искандеркуля маячит силуэт коня, встающего из водных пучин.

По всей видимости, эта легенда должна иметь более древний бэкграунд в виде астрального мифа, связанного с символами царя и коня. Это также может служить указанием места, где некогда совершалась ашвамедха — древнейший ритуал жертвоприношения коня, практиковавшийся индоиранскими царями. Суть ашвамедхи состояла в следующем. Жрецами выбирался специальный белый конь, отвечающий нормам жертвоприношения (без изъянов, без пятен и т. д.). Его выпускали пастись в свободном режиме, а за ним следовало царское войско во главе с самим монархом. Смысл мероприятия состоял в том, чтобы подчинять царской власти все те земли, через которые спонтанно проходило пасущееся животное. Завоевательный поход, ведомый белым жертвенным конем, должен был продолжаться ровно год.

Царь, благоприятно завершивший завоевательную миссию, приносил коня в жертву. Кульминационный момент ритуала представлял собой акт священной зоофилии. К белому коню подводили царицу, которая совокуплялась с животным, принимая его магическую сперму как инициатический залог власти над завоеванными территориями, отождествлявшимися в свою очередь с отдельными регионами Большого космоса. После этого коня закалывали, а тушу сжигали на специальном алтаре.

Роскошь ашвамедхи могли себе позволить по понятным причинам лишь очень могущественные цари. Именно таким монархом считался Александр Великий, азиатский поход которого можно себе представить как следование за пасущимся Буцефалом, а у озера Искандеркуль происходила последняя ашвамедха, в которой принимала участие также молодая супруга царя — уроженка здешних мест, красавица-согдийка Роксана.

На сакральную значимость района Искандеркуля указывает наличие в одном из приозерных ущелий древнейшего культового места — мазара (священной могилы) Ходжи Исхока. Ходжа Исхок — это сидящая в одной из потаенных пещер человеческая мумия, почитаемая окрестным населением как чудотворные мощи святого. Знаток местных дел Карл Тимофеевич[150] считает, что мумия, возможно, представляет собой останки согдийского полководца Спитамена, бежавшего в горы от недругов и нашедшего свой последний приют в труднодоступной пещере над озером.

Другой знак особой выделенности, так сказать, Приискандеркулья — обилие мумие. Мумие — это, как известно, целебный эликсир органического происхождения, уникально сочетающий в себе до нескольких сотен различных органических веществ, не способных образовывать столь сложный синтез в лабораторных условиях. Благодаря своим феноменальным свойствам мумие стало восприниматься религиозно-магическим сознанием горцев как эквивалент священных мощей, в том числе в ипостаси фараоновой мумии. Мумие — это «мумия» как медикамент, «египетское средство». Здесь мы уже близки к алхимии (аль-кем) как «египетской науке», частью которой является исмаилитское учение, принесенное в Согдийские горы поэтом и философом Насиром Хисравом из Египта тысячу лет назад.

Но мы тогда всего этого еще не знали и только готовились выступить навстречу неизвестному. У меня не было с собой ни спальника, ни палатки. Собираясь в Азию, я не мог себе представить ничего иного, кроме перманентной изнуряющей жары при полном отсутствии дождя, и поэтому совершенно серьезно рассчитывал ночевать под открытым небом. Правда, на всякий случай я прихватил с собой байковое одеяло. И еще матерчатую курточку. Впрочем, ботинки я специально прикупил покрепче, типа горных. У Плохого тоже не было палатки, но был одноместный спальник-кокон. Рюкзаки мы набили лепешками, чаем, рисом. Юрчик снабдил травой, как он сказал, для «более качественного восприятия реальности». Взяли дутор и цамбру. Вышли на шоссе, стали голосовать в направлении Регара (от Душанбе на запад).

На попутке доехали до Ширкентского ущелья. Люди, подвозившие нас, пожелали приятного путешествия. Мы вошли в долину, ступили на каменистую тропу, вившуюся между холмиков и валунов вдоль бежавшего почти вровень с тропой, спокойного в своем нижнем течении Ширкента. Прошли через кишлак. Смеркалось. Решили заночевать на каменистом островке посреди небольшой ширкентской дельты — с прицелом, чтобы отгородиться водой от возможных змей, фаланг и скорпионов, которыми, по словам наших душанбинских информантов, здесь все просто кишело.

Для начала развели костер. Поставили чай, заколотили папиросу. Стемнело, но костер продолжал гореть, привлекая фаланг и в то же время давая некую световую защиту от неведомого мрака окружавшего нас горного кустарника. Для подстраховки я взял в руки механический фонарик, где свет зажигался посредством приведения в действие специальной пружины, то есть интенсивность света зависела от усилия качающей руки. В общем, когда костер начал гаснуть, я направил на него луч фонарика, вроде бы посветлело… Я стал качать энергичнее, еще и еще… Казалось, что из фонарика в сторону костра исходит не свет, а струя воздуха, раздувающая гаснущие угли и головешки. Сила этой струи зависела от интенсивности использования «электроэспандера», и чем сильнее я качал, тем светлее становилось. Наконец я понял, что светло было не от раздуваемого воздухом пламени костра, но от света самого фонарика. Костер же сам по себе уже давно погас.

Это была неожиданная, но закономерная аберрация. Сознание несколько встряхнулось. Я вспомнил про чод, и в таком контексте опасность быть искусанным фалангами показалась явно преувеличенной. Я лег прямо на землю, завернувшись в одеяло и сунув ноги в целлофановый пакет. Рядом лежал кокон Плохого. Высокий ветер доносил со стороны кишлака обрывки ориентальной музыки. Над нами стояло черное южное небо седьмого климата[151], усеянное звездами и периодически пересекаемое падающими кометами, с восходящей, словно ковчег потустороннего света, новой луной. Это была моя первая ночь в горах.

На следующий день часа через два пути мы набрели на заброшенный кишлак, заросший пышными садами, — алыча, гранаты, виноград, персики… Решили тормознуться. Присели у арыка, нажали виноградного соку, достали лепешки. Через некоторое время перед нами появился чабан с отарой овец, спустившийся, по его словам, как раз с Искандеркуля. Чабан сказал, что сейчас сезон, когда стада начинают спускаться с высокогорных пастбищ в долины.

Я обратил внимание, что он обут в какие-то странные мокасины явно местного, народного производства. Так оно и оказалось. Чабанская обувка называлась муки и представляла собой разновидность замшевых онучей, перехваченных у щиколоток завязками, с загнутыми кверху по-восточному носами. Под подошву была ловко приспособлена рифленая автомобильная резина. Мне очень захотелось приобрести эту обувь.

— Эй, брат, давай махнемся обувкой! — предложил я чабану. Он посмотрел на мои красные ботинки, оценивающе щелкнул языком. В результате последовавшего торга и сложного обмена к чабану перешли кроссовки Плохого, Плохому — мои горные ботинки, а я с триумфом облачился в чабанские шузы, и ноги в них сразу почувствовали себя на порядок свободнее, чем в ботинках. Единственная проблема состояла в том, что муки изнашиваются в условиях горного ландшафта даже быстрее, чем специализированные ботинки или сапоги. Во время нашего двухнедельного перехода на Искандеркуль мне приходилось неоднократно обращаться к горцам с просьбой подшить подошву. Благо шило и дратва здесь имеются практически в каждом чабанском хозяйстве.

Муки были когда-то очень распространены среди местного населения. Наверное, как лапти в России. Потом их вытеснили сапоги и ботинки промышленного производства. Традиционный промысел по производству муков сохранялся к концу семидесятых годов только в Регаре (переименованном тогда в Турсун-Заде). Здесь жил последний «мучный» мастер. У него пошил себе роскошную пару этой традиционной обуви мой таллинский приятель Анатолий. Его муки были просто музейным образцом, тем не менее Толя использовал их для горных путешествий и при этом даже как-то не очень сносил. Теперь они у него являются гордостью домашней коллекции колониальных эксклюзивов — наряду с чапаном, тюбетейкой, дастарханом и прочими аксессуарами среднеазиатских тарикатов.

Мы продолжали наш путь навстречу встающим из-за зеленеющего арчовника и желто-розовых скал белым ледовым зубьям Гиссарского хребта. Выйдя из кишлака-сада, мы через три-четыре часа набрели на еще один такой же, тоже заброшенный. И опять тормознулись, курнули. Само собой, по такому делу — разговор философский. Мы вели с Плохим метафизический спор об истине и ее познании, причем я как традиционалист выступал с позиций ортодоксальной мимансы, тогда как Плохой отстаивал либертарный неошуньявадический интегрализм. Мы уже были готовы принять единую систему обозначения тонких психических функций человека на базе терминологии «Йогасутры» Патанджали как технически адекватной в обоих случаях, как вдруг перед нами возник человек в сандалиях и с папкой под мышкой.

Человек начал что-то спрашивать, и чем больше он спрашивал, тем меньше мы понимали, о чем он говорит и чего, собственно, хочет. Я вдруг почувствовал себя чудовищно обкуренным: меня изолировало от действительности поле собственной шизы. Я с энтузиазмом улыбался что-то гнавшему человеку с папкой, совершенно не понимая, в чем состоит предмет разговора. В конце концов до меня дошло, что он местный учитель, спускающийся с какого-то горного пастбища, где он посещал друзей, назад в кишлак. Прогнав свою телегу, содержания которой я так до конца и не догнал, сельский учитель бодро засеменил по тропке вниз. Вместе с ним исчезло и поле шизы. Мы с Плохим переглянулись и разразились гомерическим хохотом.

Комизм ситуации заключался в том, что парализовавшее нас при общении с учителем поле излучалось самим педагогом как некая норма его души. Мы с Плохим, рассуждая на темы высокой апофатической диалектики Востока, находились в полной гармонии с окружающим био- и астрокосмосом, который как бы поглощал исходившее от нас поле интуиции, не ставя никаких препятствий и засасывая все дальше в свои гностические дали. Появление учителя привело к тому, что наши интуиции наткнулись на фон его психического присутствия, заблокировавшего в силу своей примитивности каналы транскосмической связи. Учитель ушел, забрав с собой и свое «человеческое», разгрузив нас от поля собственной глупости. Тут-то нас на стеб и прошибло!

Тем временем тропа, по которой мы двигались в сторону Гиссарского хребта, стала уходить от русла Ширкента куда-то вверх, все круче и круче. Наконец она вообще перестала проявляться, и вдруг мы совершенно некстати осознали, что ползем, как мухи, по вертикальной плоскости скалы. Было жарко, хотелось пить, но вода осталась внизу, под нами, метрах в трехстах.

— Вот это первый овринг! — радостно отреагировал Плохой на мой вопрос: «Куда же дальше?»

Овринги — это некие приспособления, позволяющие преодолевать участки пути с обрушенной тропой. Например, оврингами могут считаться выступы скалы, ветви деревьев, а также рукотворные элементы переправ. Выбирая маршрут, Плохой очень хотел пойти по Ширкенту именно из-за оврингов, ссылку на которые нашел на карте. Я тогда, откровенно говоря, не понял, что это за овринги, отождествив их чисто на слух с оврагами. Ну мало ли, изрытость горного ландшафта…

Однако тупик, в который мы попали, по большому счету не имел к оврингам никакого отношения. Просто мы сбились с тропы, идя какое-то время по козьему следу. Козьи тропы в горах часто ведут в никуда, так как животное может при необходимости скакнуть дальше и без тропы. Но совсем другое дело, когда в такой ситуации оказывается человек. Это был мой первый козий тупик. Тем не менее мы удачно вскарабкались наверх, на более пологий склон. Вот только чудовищно хотелось пить, а воды не было. В конце концов мы вышли на нормальную чабанскую тропу, а еще чуть дальше обнаружили микроскопический родничок, из которого вода вытекала прямо в грязную лужицу у обочины. Мы упали на четвереньки и лакали воду прямо из лужи, словно обращенные в свиней пленники Цирцеи.

Заночевать решили тут же, у родничка, чтобы на следующий день двинуться дальше. Чуть позже, к заходу солнца, к нам поднялся снизу бабай с ишаком — очередной пастух, отправлявшийся на горный выгон к своей отаре и попутно доставлявший в двух громадных хурджинах (двойной мешок, перекидываемый через спину ишака) своим коллегам-чабанам пополнение продовольственных запасов. Наутро бабай запихал в хурджины и наши рюкзаки, пояснив, что «ишаку не тяжело, он даже газовые баллоны носит». Двигаясь налегке и с небольшими перекурами (я курил насвай), мы часам к четырем вечера дошли до кишлака Пашми-Кухна. Бабай двинулся дальше, а мы остались.

Пашми-Кухна — это вроде таджикского Мачу-Пикчу, разве что немного поскромнее. Кишлак расположен на высоком каменном берегу реки, выложенном гигантскими валунами. Жителей в нем в то время не было: все спустились на хлопковые поля в долины. Полуразрушенные глиняные дома утопали в зелени садов, разбитых на горных террасах вместе с плантациями сельскохозяйственных культур. Кишлак окружали со всех сторон горные пики и скалы, среди которых выделялся белый ледник горы с очень знаковым для местных краев названием Татхагата[152] (дань эллинистическому буддизму?). А на противоположном берегу реки, над Пашми-Кухной, вставала гигантская красная стена с тремя циклопическими профилями титанов работы самого Праджапати — древнего ведийского бога-кузнеца, который и выковал наш мир.

Пашми-Кухна — предел садового пояса и начало высокогорья. Ночная температура, упавшая, по моим ощущениям, до нуля, была тому практическим подтверждением. В своем байковом одеяле я не мог ни согреться, ни тем более заснуть. Холод стоял собачий, заморачиваться с костром было дико лень. Да и вряд ли это помогло бы, так как топлива вокруг — тоже не ахти, и почти абсолютная темень в придачу. Едва начало светать, мы решили двигаться дальше.

Через несколько часов пути, поднимаясь все выше и выше, мы попали в пояс высокогорной каменистой пустыни. Низко над землей пронесся холодный ветер, и послышался странный звенящий свист, напоминавший горловое пение или игру на варгане. Снова порыв ветра — и снова свист. Потом опять… Было ощущение, что вокруг летают бесплотные духи, подавая шаманские сигналы. Решив проверить, не глючится ли мне, я спросил об этом Плохого. Он тоже слышал звуки, не понимая, откуда они.

В этот момент сам собой заиграл дутор у меня в рюкзаке. Я в панике обернулся и взглянул на торчащий из рюкзака гриф инструмента. Перед самым началом путешествия я привязал к колкам лоскуток с мантрой «Ом мани падмэ хум» и другой, тайной мантрой этого же бодхисаттвы в ипостаси тантрического божества. Наконец до меня дошло, что именно этот лоскуток, трепеща на ветру, бьет по струнам дутора, создавая эффект игры. Это была как бы музыка ветра, но на самом деле — стихийный перформанс магического идама. А потом снова засвистел варган. Им, как выяснилось, оказались струны дутора, дребезжавшие от гуляющих между ними интенсивных потоков горного воздуха.

Под этот аккомпанемент мы несколько часов брели через восходящую к облакам пустыню, пока наконец не увидели впереди скалы бирюзового цвета. Несколько пиков пирамидальной формы, словно египетские миражи в согдийском небе, возвышались нетленными колоссами над битой породой, засыпавшей тропу. Пики бирюзовых бактрийских Хеопсов в открывшейся пустоте небес искрились под солнцем серебром покрывающего их ледяного панциря, припорошенного кристально-белым снегом. Тропа пошла в обход одной из пирамид, вдоль кромки постепенно приоткрывающейся бездны.

Неожиданно мы оказались на гребне хребта, с которого открывался вид на всю Ширкентскую долину к югу и живописный высокогорный цирк к северу. Панорама была чисто гималайская: мы как будто поднялись из цветущих долин Индостана к водораздельному хребту, за которым начинается Тибетское плато. Цирк представлял собой подобие марсианского кратера: красной гранитной породой была выложена относительно гладкая «арена», которую окружала стена розового скальника. На «арене», приблизительно в километре от нас, мы заметили отару. Таким образом, высвечивалась перспектива переночевать с чабанами у огня, под шкурами и курпачами. Мы начали спуск с хребта в марсианскую котловину.

Нам повезло. Чабаны располагались не просто на открытом воздухе и даже не в палатке, а в кошаре. Это было круглое сооружение, сложенное из валунов, крытое жердями и бурками из верблюжьей шерсти, придавленными сверху камнями. Плохой накануне обгорел на солнце, и теперь его начинало круто колотить. Я дал ему чернухи, чабаны налили чаю. Выяснилось, что у них здесь перевалочная база для перегонки скота из южных долин на горные пастбища вокруг Искандеркуля. Плохой рубился. Я достал у него из рюкзака книжку. Это была «Дхаммапада».

Текст произведения, состоящий из четырехстрофных высказываний на разные темы, приписывают самому Будде Шакьямуни. «Дхаммапада» (стихи о дхамме, или дхарме) — вещь очень романтическая, хоть и касается сформулированного Буддой восьмеричного закона зависимого существования — пратитья-самутпады. Также «Дхаммапада» — вещь очень стильная, для ее восприятия требуется своего рода душевный дендизм: спокойствие, отстраненность, неотождествление с окружением и вместе с этим готовность настоять на своем. Стихи о дхамме, кроме того, полны мистических аллегорий, приближающих интуицию к тому, что в тантрическом буддизме именуется праджняпарамитой — запредельной мудростью нирваны.

Солнце постепенно садилось. Я вылез из кошары пройтись, оглядеться, посмотреть на закат. Отойдя на пару сотен метров от стана, я сел на нагретый солнцем гранитный блок и закрыл глаза. «Ом намо буддхая, намо дхармая, намо сангхая! Ом мани падмэ хум!» Стояла полная тишь, свежий горный воздух насыщал кровь снотворным кислородом, а лучи убегавшего на запад светила одаривали остающийся по эту сторону горизонта мир прощальным теплом…

Мне вспомнился буддийский рай Амитабхи, который я видел в Иволгинском дацане, на втором этаже специального храма. В застекленном аквариуме, среди конфет, монет и кусочков сахара, позолоченные бодхисаттвы в шелковых одеяниях окружали многоукрашенное чудесными плодами центральное древо бодхи. Я погрузился в это трансментальное пространство, представив будду Амитабху сидящим напротив. Его просветляющее излучение как бы проникало приятным теплом в поры тела, трансформируясь в индивидуализированную рефлексию пустоты буддийского закона дхармы. В какой-то момент это излучение стало ощутимым физически. Я открыл глаза.

Напротив меня, на гребне красной мраморной стены цирка, на фоне розовеющего пространства восседал в позе лотоса гигантский черный аскет. Вокруг его головы светился огненный нимб. «Так это же Будда!» — радостно пронеслось у меня голове. Я также увидел, что Будду окружает множество других фигур, тоже сидящих в позе лотоса, но уже без нимбов и сияний. Собственно, вся стена цирка была покрыта медитирующими образами различной величины. Все это панно в целом живо напоминало некий гигантский Боробудур или фасад индийского храма, заполненный снизу доверху персонажами космогонического пантеона. Человек (в данном случае я) оказывался в самом низу иерархической лестницы, у основания небесной пирамиды. Но это непросветленный человек. Будда — человек просветленный, пробужденный — находился на самой верхней позиции, и исключительно свет его нимба делал возможным созерцание всей пирамиды в целом.

«Ом!» — произнес я, складывая перед грудью ладони и почтительно склоняясь перед черной фигурой с огненным нимбом. Приняв позу йогамудры, я замер с закрытыми глазами, уйдя во внутреннюю пустоту. Потом последовательно опустели остальные пятнадцать пустот мадхьямики: внешняя пустота, внешняя и внутренняя пустота, пустота пустоты, великая пустота, абсолютная пустота, обусловленная пустота, необусловленная пустота, пустота, преодолевшая предел, пустота без начала и конца, неотбрасываемая пустота, природная пустота, пустота всех дхарм, пустота собственной сущности, пустота безобъективного и пустота, лишенная реальности.

Если прибавить сюда еще четыре вида пустоты, а именно: реальную пустоту, нереальную пустоту, пустоту, имеющую собственную реальность, и пустоту чужой реальности, то всего получится двадцать разновидностей шуньяты. Кроме того, как сказано в «Источнике мудрецов», «если делать классификацию шуньяты по словесному описанию, то получится два вида: пустота, исключающая сочетание явления и его шуньи, и пустота, исключающая возможность разложения истины на составные части»[153], — итого двадцать два вида.

Эти «двадцать две сияющие пустоты» играли особую роль в магической практике эфирных путешествий, которой мы с Ленноном некогда предавались на досуге. Снятие всех покровов пустоты приводит к оголению коры мозга, в результате чего параноидальная интуиция начинает реагировать непосредственно на космическое излучение запредельной мудрости. Обычно результатом такого состояния бывает обморок. Но можно задержаться в промежуточном состоянии бардо, позволяющем созерцать магическое закулисье лаборатории вселенной и при желании прибегать к наличествующему там оперативному инструментарию.

Оголение коры мозга на высокогорье в условиях масштабной пространственной изоляции от мест человеческого обитания ведет к непосредственному контакту с чистой небесной средой за пределами ноосферного фильтра. В таком состоянии человек непосредственно телепатирует окружение, растекаясь мыслью по софийному древу сефирот. В более приземленных, а тем более городских, условиях мысль преимущественно разлагается в локальном астрале, гоняясь за призраками.

«Ом мани падмэ хум!» Выпрямившись, я открыл глаза. Черный аскет продолжал сидеть напротив, но уже без нимба. Теперь мне стало понятно, что это был выступ скалы, имеющий очертания сидящего человека, а за нимб Будды я принял диск солнца, садившегося прямо за каменной фигурой. И все остальные персонажи храмовой иерархии тоже оказались выступами гранитной стены цирка, за счет предзакатных теней превратившихся в художественные изваяния. Зато небо осталось настоящим. Оно было так близко, что я почти слышал шаги расхаживающих по нему небожителей.

На следующее утро Плохой поправился, и мы отправились дальше. Выйдя к северному краю цирка, мы оказались в преддверии новой долины, которую нужно было преодолеть на пути к Искандеркулю. Через два часа мы спустились к месту слияния двух горных потоков — «нашего» и еще одного, стекавшего с ледника из боковой долины. Судя по карте, именно эта долина вела на перевал, за которым лежало озеро Александра. Мы решили сделать здесь — в приятной тени деревьев у бурлящей воды — привал.

Через некоторое время на нас вышел аксакал в компании четырех женщин. Как выяснилось, он сопровождал дам на водные процедуры у священного источника, располагающегося в непосредственной близости от места нашего привала. Компания взяла наискосок, вверх по склону, и исчезла в густых зарослях арчи. Примерно через час они оттуда вернулись, распаренные, словно после бани. Мы, конечно же, тоже решили сходить «попариться».

Источник, именуемый Кух-Чашмой, представлял собой естественное углубление в горной породе, размерами с обычную ванну в городской квартире. Необычной была вода в этой ванне: теплая, почти горячая. Как выяснилось позже, Кух-Чашма — это естественный радоновый источник. Пространство вокруг водного ложа густо заросло высокой травой, одновременно игравшей роль естественной ширмы от посторонних глаз. Лежа в теплом радоне, можно было наблюдать раскрывающуюся перед глазами колоссальную горную панораму. Это было нереально, как в сказке, и вместе с тем гиперреально, на уровне прямого телесного свидетельства.

Приняв радоновую ванну, мы полезли на перевал. Тропа шла вверх, вдоль реки, через зеленые склоны, по которым с расположенных выше ледников бежали ручьи горной воды. Протекая сквозь ароматические целебные травы, в изобилии растущие в этих местах, вода приобретала вкус совершеннейшей амброзии. Кроме того, многие источники в окрестностях Искандеркуля, и в Фанских горах вообще, золотоносны. Прибавьте сюда большое содержание мумийной руды в породе, и вы получите напиток богов — золотую хаому[154].

Подниматься пришлось довольно долго, а потом мы совсем сбились с пути, потерявшись на высокогорном каменном плато между несколькими седловинами. Наконец уже в сумерках мы заметили горящий на склоне костер и направились, естественно, туда. Это оказались чабаны с отарой, которые шли с Искандеркуля вниз, в Регар. По их словам, они стояли уже почти под перевалом. Слава богу, чабаны дали нам для ночевки толстые теплые бурки из верблюжьей шерсти, а наутро отрядили самого молодого из них показать нам путь на перевал.

Мы шли, наверное, часа два, не менее, все вверх и вверх, забираясь круче и круче, словно по ступеням гигантского колдовского замка. Наконец мы взошли-таки на зажатый между двумя острыми черными готическими скалами гребень седловины. На самом перевале стоял гигантский красный камень, на котором было выведено аршинными белыми буквами: «Умный в гору не пойдет!»

По ту сторону перевала, насколько хватало глаз, лежал снег. Оказалось, что по крутым заснеженным склонам можно съезжать на спине, что мы и сделали. Потом, спускаясь среди гигантских морен и огромных ледяных глыб, лежащих в изобилии на больших высотах, мы достигли растительного пояса, и нашим глазам открылась широкая долина, заросшая арчовым кустарником и усеянная розовыми скалами. Над всем этим великолепием царили отдаленные снежные пики.

Спуск в долину Искандеркуля представлял собой перманентный перформанс естественного происхождения: невероятные формы скал, разнообразие оттенков породы, кристальная вода, целебный запах арчи, благоухание трав и идиллические отары белых овец на поросших лекарственными травами отрогах. Мы шли вдоль ручья шириной в метр и примерно такой же глубины.

Окружающий пейзаж почему-то вызвал у меня ассоциации с «Венским лесом»: казалось, что вот-вот из-за вековых деревьев, высоко возносящих густые изумрудные кроны к сияющему в безграничной синеве королю-солнцу, выскочит волшебный олень, выйдут герои опер и оперетт и откроется лебединое озеро. И оно открылось! Несколько ручейков вроде нашего сливались в единой пойме, представляющей собой некое подобие лесного озерца. По берегам водоема рос тростник. В воде, правда, плавали не лебеди, а утки, но это было уже не принципиально.

Мы присели на зеленой полянке у берега, достали остатки еды, музыкальные инструменты и прочие роскошества. Судя по всему, до Искандеркуля оставалось не очень далеко, и мы решили сделать привал часа на полтора. В момент самого оттяга вдруг откуда ни возьмись нарисовались два таджика — в чалмах, с посохами, при кинжалах и других традиционных прибамбасах. «Салам-салам! Ч'хели?» — «Нахз!» — «Чо'мери? Э-э-э… Забони точики медони?» — «Кам-кам медонам»[155]. Ну слово за слово гости присели, увидели дутор. Один из них, тот, что постарше, с черной как смоль бородой, засверкал глазами.

— Играть умеешь? — обратился он сразу к нам обоим в единственном числе.

— Кам-кам. Шумо?[156]

Бородач взял инструмент, погладил гриф, постучал по корпусу, щипнул нейлоновую струну:

— Хоп, майлиш![157]

Сделав два-три перебора, он неожиданно ударил по всем двум струнам, да так, словно заиграл целый оркестр — с переливами, ловко бегая пальцами вверх-вниз по инструменту, защипывая аккордами и модулируя отдельными пальцами. А потом он еще и запел. Да как! Не хуже какого-нибудь народного артиста, даже заслуженного. Это было очень круто! Смеясь, он отдал мне дутор, поднялся:

— Ну все, надо идти!

Выяснилось, что молодцы были рабочими с угольного разреза, живущими в близлежащем поселке Канчоч. До него от «лебединого озера» с полчаса ходу. Канчоч — это десяток одноэтажных домиков на склоне горы, в которой добывают то ли уголь, то ли какую-то руду. По пути к шахтерскому поселку мы оставили слева, у входа в боковую долину, очень традиционный и даже неэлектрифицированный кишлак Сары-Таг. Но заходить в Канчоч не стали, ибо путь к Искандеркулю (отдельный серпантиновый спуск) пролегал по другую сторону склона. С верхней точки открывался незабываемый вид на легендарное озеро Александра: гигантская красная каменная котловина была наполнена изумрудной водой, в которой отражались белые пики окружающих вершин.

После спуска к воде нам пришлось еще около часа идти вдоль нависающих над озером скал, обойдя бо́льшую его часть по периметру, пока наконец мы не достигли заросшего деревьями пологого берега. Это был практически единственный «пляж», на котором формально располагалась некая турбаза. Впрочем, кроме торгового киоска и суфы, мы на базе ничего не обнаружили. Но и этого было достаточно, чтобы вызвать у нас, блуждавших почти две недели в отрыве от цивилизации и полностью подъевших все запасы, бурный восторг: как, здесь даже рыбные консервы можно купить?! Это был дикий кайф, и мы с наслаждением робинзонов растянулись на курпачах в тени «Искандер-чайханы», рассказывая дежурившим там таджикам о себе и своих похождениях.

Несколько дней подряд мы купались в ледяной воде, ходили в Канчоч навестить бородача-артиста, дошли даже до «Венского леса» с его «лебединым озером» — настолько места были хороши! Попав сюда снова уже в начале восьмидесятых, я был поражен количеством народа, который тут пасся: сотни людей, целыми семьями, с детьми, жарили между бесчисленных палаток шашлыки, играли в волейбол, крутили музыку и просто квасили. На площадке перед турбазой стояли десятки автомобилей и даже автобусов. Как сказал чайханщик, люди приезжают сюда отрываться на выходные. Однако в мое первое посещение Искандеркуля в конце семидесятых ничего подобного не было. Наверное, нет этого и теперь, четверть века спустя, после опустошительной гражданской войны и одичания нравов, когда путешествовать по стране стало просто опасно для жизни. О времена!..

Ну а тогда мы, молодые и здоровые, оттягивались по полной программе. Апофеозом стала наша поездка назад в Душанбе. Нас подобрали с турбазы какие-то геологоразведчики, посадив в отдельное «купе» — прицеп-лабораторию, которую тянул их автомобиль. Лаборатория на колесах представляла собой своеобразную карету, напичканную аппаратурой. Здесь же были два кожаных кресла и привинченный к полу стол. Все почти как в поезде, но намного симпатичнее и комфортабельнее. Мы ехали в этой карете, любуясь из окон открывавшимися пейзажами, включив радио с таджикской музыкой, попивая красное вино и прибивая папиросы фирмы «Прибой». Прибой был полный, особенно на Анзобе — высокогорном перевале, через который бежало шоссе на Душанбе. Зидды, Гушары, Варзоб…

Наконец автострада плавно перешла в улицу Ленина — центральную магистраль таджикской столицы. Где-то у Водонасосной мы вышли из экипажа. Сквозь солнце накрапывал дождик. Это меня поразило даже больше, чем все предшествовавшее вместе взятое: как, в Средней Азии — и дождь? И случилось такое единственный раз за все мое почти трехмесячное пребывание в Таджикистане в том незабываемом 1977 году.

6.4. Ходжи-Оби-Гарм

Вернувшись в Душанбе, мы с Плохим болтались по базарам и чайханам. Местный пипл пупел от его хайра, и в конце концов Аарэ стал завязывать хвостик и прятать его под панаму. Я ходил в муках, полосатых штанах и бейсболке местного производства, которую потом сменил на зеленую бархатную тюбетейку, сделанную (судя по лейблу) в городе Калинине.

— Вовчик, чё вы так стремно выглядите? — домогался Ворона. — Так, как ты, у нас только звери ходят. А Аарэ — это вообще! С такими волосами его просто за пидора принимают!

— Даже с бородой?

Ворона не нашелся с ответом, но продолжал качать головой. Менты нас, однако, не заметали. Видимо, принимали за иноземных туристов. Вообще меня лично много раз принимали в этих местах за иностранца, даже когда я ходил в тюбетейке, при чапане и кинжале. Однажды в таком виде я ехал в местном городском автобусе, и какие-то молодцы, к полной для себя неожиданности, обнаружив в моем ухе серьгу, уверенно заключили: «Афгана».

Главная прогулочная магистраль Душанбе — проспект Ленина. Классический маршрут — от площади Айни до чайханы «Рохат». На этом полуторакилометровом отрезке сконцентрированы важнейшие учреждения, торговые и культурно-развлекательные центры таджикской столицы: гостиницы «Душанбе», «Вахш» и «Таджикистан», ЦУМ, главпочтамт, выставочный салон Союза художников, кинотеатр «Джами», театр им. Рудаки, здание правительства, три памятника Ленину, Зеленая чайхана у входа в Центральный парк, магазин «Академкнига», магазин туристических принадлежностей, где можно обзавестись всем необходимым инвентарем.

«Академкнига» стала со временем просто центром паломничества. Здесь можно было найти издания, совершенно недоступные в Москве или Питере, особенно по ориенталистике, а также переводы с восточных языков, словари и справочники. Секрет изобилия объяснялся тем, что литература, поступавшая в «Академкнигу» по централизованной разнарядке из Академии наук, была здесь практически никому не нужна. Основную часть хороших изданий, например, серию переводов «Махабхараты» академика Смирнова, раскупали в основном залетные туристы из центральных городов.

Но самой большой неожиданностью, которая встретилась нам c Аарэ на этой чудесной улице, стала кофейня-пирожница «Лакомка». Это был небольшой магазинчик, где продавались различные сласти, а также можно было заказать обычный черный кофе и выпить его за крохотным столиком. Это была для меня первая за последний месяц возможность выпить кофе. Дело в том, что во всей Средней Азии местное население, вне зависимости от национальности и социального слоя, пьет исключительно зеленый чай. В те времена понятия «кафе» в Душанбе не существовало, были только чайханы. Вот это маленькое кафе на улице Ленина — единственное. Нам с Плохим, выросшим в регионе, где кофе является национальным напитком, отлучение от кофеина на длительный срок представлялось серьезным испытанием на прочность. И тут такая радость!

Теперь у нас появился собственный «паб», в который мы периодически наведывались. Я непременно заказывал еще и пирожное «картошка». Надо сказать, пирожные, в основном жирно-кремовые, продавались в Душанбе повсюду. Местный народ любит сладкое. Еще мы ходили на главпочтамт получать корреспонденцию до востребования, писать письма, слать открытки. В то время не было имейлов, и вся коммуникация осуществлялась через почту или по телефону. Но дозвониться из Душанбе до Москвы, а тем более до Таллина, было непросто. Для этого имелась только одна возможность: заказать разговор на центральном переговорном пункте и ждать неизвестное количество времени, когда соединят. Вот так однажды, двигаясь от главпочтамта к «Академкниге», мы натолкнулись на Петрике, приятеля Аарэ.

Петрике был тоже из Таллина и тоже одержимым манией путешествий. Его главным способом передвижения являлся аэростоп — аналог автостопа (хичхайка), только в данном случае не стопят попутные машины, а летают попутными самолетами. На практике это происходило следующим образом. В аэропорту Петрике сначала проникал в зал для транзитных пассажиров (сделать это проще, чем попасть непосредственно в зону прямого отправления). А там он пристраивался к какой-нибудь группе путешествующих, садясь зайцем на их рейс. Таким образом ему удалось побывать в большинстве городов Советского Союза, но однажды он чуть не угодил под статью об измене родине.

Сев в очередной раз на халявный самолет, Петрике вдруг оказался в Благовещенске — закрытом, приграничном с Китаем городе на Амуре. В аэропорту у всех пассажиров начали проверять документы, дающие право на пребывание в запретной зоне. У Петрике, естественно, таких документов не было. Потом выяснилось, что у него нет билета и даже паспорта. Это вызвало уже нешуточное подозрение охраны, и Петрике повезли в офис местных спецслужб. Хотели пришить дело о попытке перехода границы в качестве китайского шпиона. В результате парню пришлось провести год за решеткой: что-то там ему все же накрутили. Впрочем, Петрике по этому поводу недолго горевал и продолжал активно стопить самолеты. В Душанбе он попал точно таким же способом, к полной неожиданности Аарэ.

Мы предложили Петрике присоединиться к нам для очередного броска в горы. Он собирался лететь через несколько дней куда-то дальше, на стрелку с другим аэростопщиком, но обещал на оставшееся время составить нам компанию. Стартовой точкой нашего следующего горного маршрута мы выбрали Ходжи-Оби-Гарм — термальный курорт в горах, километрах в сорока от Душанбе на север.

На Ходжи-Оби-Гарм от главного шоссе отходит резко вверх боковая серпантинная трасса длиной шесть километров. Сам курорт представлял собой в то время полтора десятка домиков на горной площадке, островке между двух потоков быстрой и полноводной реки. В середине этого острова, окруженного впечатляющими пиками и замысловатыми, поросшими кустарником скалами, пробивался горячий источник, считавшийся священным у местного населения и целебным у пациентов термального санатория. Несколько жилых корпусов, места процедур, домики медперсонала, начальства, магазин, клуб, чайхана — таков нехитрый набор сервисных возможностей этого места, но его благодатности это никак не умаляло, и даже наоборот.

Если подниматься от курортного комплекса вверх по тропе, то через час-полтора можно оказаться на хребте, за которым открывается другая долина. Здесь, под самым хребтом, мы и остановились. Развели костер, поставили чай. Постепенно стемнело. Взошла Царица ночи. У Плохого оказался с собой редкий по тем временам переносной стереокассетник полукустарного производства и две пары наушников. «Dark Side of the Moon», Mahavishnu Orchestra, Рави Шанкар — примерно таков был репертуар музыки, которую мы прослушивали под висевшей над нами и словно покрытой белыми льдами луной священного месяца Рамадана.

Священный месяц Рамадан еще называют уразой (рузой) — временем, когда мусульмане всего мира соблюдают пост. От восхода солнца до его заката (а точнее — до появления на небе первых трех звезд) ничто не должно попасть в рот: ни еда, ни питье, ни сигареты, ни нас. Зато от заката и до рассвета можно есть, пить и курить сколько душе угодно. Поститься подобным образом называется «держать рузу», и верующие мусульмане или просто крутые ребята держат ее очень строго. Впрочем, сложности, связанные с этим, зависят от того, на какое время года падает руза. Дело в том, что начало постного месяца определяется по лунному календарю и таким образом имеет кочующий характер. Летом рузу держать очень сложно: жара, пить хочется, а еще ведь и работать надо — баранов пасти, кирпичи таскать, париться в цеху или мастерской, ну и так далее. Зато зимой намного легче: свежо, и не так глотка сохнет. Продолжительность рузы — один лунный месяц, после чего следует Курбан-байрам — праздник разговения.

Держать рузу — значит вызывать к себе очень большое уважение. Однако просто так, на халяву, заявить, что ты держишь рузу, не прокатит. Всегда могут попросить показать язык. Если держишь — значит, язык белый. Если не белый — стало быть, гонишь, что в данном случае рассматривается не просто как пустое бахвальство, но личное для гонщика опускалово и моральное фиаско. Рузу держат даже некоторые женщины, в особенности из традиционных кишлачных семей. В период Рамадана посещаемость чайхан в течение дня резко снижается: никому не хочется выглядеть в глазах благоверного окружения полным идиотом, если не сказать неверным! На немусульман это, конечно, не распространяется.

Зато в Турции, как мне рассказывал Хайдар-ака, представители военной хунты (а в принципе члены офицерской касты в целом), напротив, демонстративно и усиленно квасят во время Рамадана в питейных заведениях, как бы опуская тем самым исламские — и исламистские — авторитеты в официально светском Турецком государстве. Пить во время Рамадана — это обязательная демонстрация кастовой и идейной солидарности военной элиты: Турция превыше всего!

Исламисты, разумеется, стараются взять свое, но в турках, насколько мне представляется, жив легендарный ромейский прагматизм, помноженный на решительность румского наследия. Военную касту в современной Турции может переиграть разве что нарождающаяся здесь новая олигархия, интернационализированная в своих делах и более политически маневренная, чем традиционная воинская корпорация, получившая власть в стране из рук Ататюрка — ее кумира и признанного отца турецкой нации.

Сейчас, в первые годы третьего тысячелетия, политические позиции турецкой тимократии — воинского сословия — неожиданно укрепились в контексте глобальной антитерро-ристической войны западного альянса против исламизма и режимов оси зла в целом. Турция как член НАТО и крупный геополитический игрок в Закавказье, на Среднем Востоке и в Центральной Азии открывает для себя перспективы регионального доминатора, едва ли не равного по своей ударной мощи, за вычетом ядерного оружия, России. Победа исламизма в Турции, напротив, может привести к разрыву связей с ее традиционными западными партнерами, но это представляется в обозримой перспективе маловероятным.

Но тогда, под белой луной, нас совершенно не интересовали политические проблемы турецкой военной элиты, и тем более мы не могли даже предположить, что в какой-нибудь сотне-другой километров отсюда, на аэродромах Узбекистана и Киргизии, будут базироваться натовские эскадрильи с прямого согласия Москвы. Этого не мог себе представить даже Хайдар-ака, который уже в те времена, на стыке семидесятых и восьмидесятых, предвидел скорую исламизацию общественных отношений в регионе и даже предсказал в своей так и оставшейся в рукописи книге военные конфликты — вплоть до конкретных боевых операций в известной местности. Книга его до сих пор не опубликована из конспиративных соображений, ибо в случае обнародования ряда содержащихся там сюжетов автору грозят крупные неприятности со стороны весьма влиятельных людей в центрально-азиатском (и не только) раскладе.

Как выяснилось, Петрике, ко всему прочему, учился в Таллинской консистории на лютеранского пастора и был вынужден читать Кьеркегора по-немецки, чтобы сдать очередной зачет или экзамен. В промежутках между сессиями он аэростопил, проводя максимум возможного времени над облаками, — ближе к той истине, интеллектуальные знаки которой он искал в богословских трудах средневековых теологов. Впрочем, я очень сомневаюсь, что Петрике удалось закончить консисторию, учитывая его импульсивность и непредсказуемость поведения. Как-никак протестантская церковная институция требует от молодых людей иных качеств. В общем, на следующий день неугомонный богослов, махнув нам рукой на прощание, отвалил в Душанбе, чтобы ловить самолет куда-то в сибирском направлении. А мы с Плохим двинулись в сторону лежавшей перед нами новой долины.

Спустившись с хребта, мы шли с полчаса вдоль реки, пока не оказались в месте, где этот поток сливался с другим, спускавшимся с соседней долины. В точке, где оба русла объединялись, мы нашли мягкую, поросшую могучими деревьями, покрытую травой и мхом площадку у самой воды, метров пятьдесят на двадцать. Земля здесь была густо усеяна грецкими орехами. В воде, прямо у берега, лежало несколько громадных плоских валунов, на которых можно было делать асаны, пранаяму и просто загорать. И все это в тени орешника, скрывающей и фильтрующей палящее излучение солнца седьмого климата. Над площадкой, словно на террасе следующего уровня, росло еще несколько десятков ореховых деревьев, а в одном из них я нашел естественное дупло, подобное специальному дизайнерскому креслу, в котором можно было очень удобно сидеть, оставаясь невидимым со стороны, например медитируя.

Мы провели на ореховой поляне дня три, купаясь и оттягиваясь на солнце, слушая Махавишну или же перечитывая душеспасительные лекции Ауробиндо[158], которые Плохой вместе с «Дхаммападой» взял с собой из Таллина. Впоследствии я неоднократно возвращался на это место — и в одиночку, и с друзьями. Всему хорошему, однако, приходит конец. Нужно было двигаться дальше, и мы отправились в сторону перевала на Душанбе. Через день пути, ближе к закату, мы вышли на пологий перевал, с которого открывалась панорама долины реки Лучоб. Нам пришлось довольно долго спускаться по гигантским валунам, прыгая с одного на другой, а затем еще ломить вниз по очень крутому глиняному спуску в условиях интенсивно приближавшихся сумерек. Наконец где-то внизу засветился огонек костра. Чабаны!

Так оно и оказалось. Мы набрели на высокогорную молочную ферму, где выпасались местные рыжие коровы, больше похожие сложением и размерами на коз. Коров мы, правда, сразу не увидели, зато напали на веселую компанию в огромной палатке, сидевшую вокруг дастархана со всевозможными мыслимыми и немыслимыми яствами. Это были работники фермы, на протяжении всего дня державшие рузу и теперь отрывавшиеся на ночном пиршестве. Женщины, обслуживавшие стол, едва успевали менять блюда и подливать чай в пиалы гуляющих. Радио играло витальную индопакистанскую музыку. Радушные фермеры нас моментально накормили, напоили, предложили остаться на ночлег и даже предоставили специальную палатку (в которой можно было при желании стоять во весь рост), снабдив нас при этом десятком курпачей и подушек, а также керосиновой лампой в форме волшебного светильника Аладдина.

На следующее утро оказалось, что я слегка приболел. Пришел ветеринар, доктор Халим, — как полагается, при чалме, в халате, — дал таблетку и спросил: не спешим ли мы, нет ли «внизу» требующих нашего присутствия срочных дел. Узнав, что таких дел нет, с энтузиазмом предложил:

— Ну так оставайся, пока больной, отдохни. А поправишься, еще несколько дней отдохни, если спешить никуда не надо!

Я подумал: и вправду, почему бы не остаться? Полное обеспечение, пир каждую ночь, а днем рузы с нас тоже никто не требовал. В общем, мы тормознулись на ферме где-то на неделю. Курили Юрчикову траву, слушали музыку, обсуждали лекции Ауробиндо на фоне общего теоспиритуалистического дискурса и в свете пустой недвойственности адвайты. А потом доктор Халим предложил погостить еще в течение нескольких дней у него дома, в Верхнем Лучобе. Мы с благодарностью приняли приглашение. Спуск с фермы к кишлаку занимал один день. По пути вниз нам попалось не так давно заброшенное селение, где дома еще находились в почти жилом состоянии.

Плохому это место — утопающее в плодовых садах и с роскошным видом на лежащую внизу долину — настолько понравилось, что на следующий год он вернулся сюда с командой из человек пятнадцати энтузиастов из сырой Эстонии, поверивших его рассказам о таджикском рае. Ну что ж, Аарэ не обманул их ожиданий! Среди участников той экспедиции был наш общий знакомый Раймонд, который потом мне с восторгом рассказывал о полученных им кайфах во время азиатского тура и пребывания в этом кишлаке в особенности. Как раскололся потом Плохой, Раймонд устроил тут большой пожар, на который сбежались жители из долины. Но к эстонцам в то время в союзных республиках относились с большим пиететом, и поэтому никаких стремных разборок любителям таджикских достопримечательностей местное население не устроило.

Ну а мы с Плохим после небольшой стоянки в кишлаке продолжили спускаться в долину, пока наконец горная тропа не превратилась в центральную улицу крупного кишлака на берегу уже довольно-таки широкого Лучоба. Дом доктора Халима стоял у самого спуска к воде. Нас приняли просто роскошно: дали отдельную комнату с видом на сад, реку и гряду гор по ту сторону берега, а также отрядили суфу во дворе, где при желании можно было спать ночью или отрываться днем за чаем и трубкой. В самый первый день нашего оттяга у доктора Халима мы пустили музыку с кассетника через радиоприбор, курнули и зарядили партию в шахматы. Это была самая длинная и самая эйфорическая шахматная партия во всей моей жизни. Мы долго думали, рассчитывая комбинации, а иногда спонтанно прерывали игру, когда этого требовала смена блюд на дастархане или же просто из желания отвлечься на запредельную панораму за окнами.

Партия шла, наверное, часов двенадцать, и в результате я с чувством огромного удовлетворения победил, заблокировав противнику все ходы!

Кишлак Верхний Лучоб напоминал средневековый город с узкими глухими переулками и ступенчатыми проходами. Зато за безликими глиняными фасадами, отделявшими общественное пространство от частного, обнаруживались райские рассадники всевозможной флоры, домашняя живность и даже специальные певчие птицы. Под переливы их трелей мы рубились по вечерам на суфе среди ватных одеял, смотрели телевизор под плов и чай со сладостями, курили папиросы и, созерцая окружающий горный ландшафт под звездным небом геомантического пояса Парсо, вели философско-теологические беседы в их полную силу.

Здесь я впервые познакомился с тем, что в Таджикистане называется «махалля», — традиционное клановое жилище. Махалля представляет собой, как правило, целый жилой комплекс, в котором размещаются несколько поколений ближайших ветвей родственников. В большой махалле могут проживать до нескольких сотен человек. Махалля часто образуется вследствие того, что к дому родителей пристраиваются дома детей, а к тем — дома их детей и т. д. В результате образуется поселение типа родовой общины. Как считают некоторые таджикские ученые, социальная система махалли сложилась еще в период позднего неолита и являет собой пример одной из древнейших форм человеческого общежития.

Махалля интересна не только архитектурной, но и социальной организацией. Она построена на принципах родового социализма. Всеми средствами общины распоряжается совет старейшин, где председательствует глава рода. Все работающие члены «общежития» сдают заработанное в единую кассу, за которой следит верховный совет махалли. Совет решает, кто из какой семьи куда пойдет учиться или работать, кто на ком женится, изыскивает необходимые для этого средства, мобилизует связи. Махалля, таким образом, представляет собой систему общинного социального страхования, которая требует от своих членов жесткого подчинения. В советские времена это казалось архаизмом, а сегодня воспринимается как, возможно, единственная форма успешного противостояния анархии.

Мы погостили у доктора Халима дня три и отправились дальше, в Душанбе. От Верхнего Лучоба до кишлака наркомов автобус довез нас минут за сорок пять — на ту же Водонасосную, куда мы приехали после Искандеркуля.

6.5. Нурек

Хорошее было место Водонасосная! Здесь всегда продавались пирожки, пирожные и мороженое. Отсюда туристы отъезжали в горы, дехкане — в близлежащие кишлаки, городская интеллигенция — на Варзобское озеро или в ущелье с тем же названием: по дачам и пансионам, на отрыв. Дети ехали в пионерские лагеря. Таджикские пионерки в галстуках и белых фартуках выглядели очень секси, но русские девочки им тоже в аттрактивности не уступали.

Я заметил, что в Средней Азии существует особый тип русских блондинок, который встречается также в Сибири и на Дальнем Востоке. Все они казацкого происхождения, но среднеазиатские в этом списке наиболее своеобразны. Как ни странно, в них часто проявляется древний физиогномический русский тип, уже почти отсутствующий в Центральной России, но выходящий на поверхность в эллинизированных резервациях европейских колонистов Центральной Азии. Этот тип всегда имел повышенный рейтинг на местном рынке невест. Воронья жена была дамой как раз из такой породы — симпатичная, даже кукольная.

Среди таджичек же подчас встречается классический тип персидской красавицы — русоволосой пари с огромными глазами горной серны и черными подведенными бровями.

Брови местные девушки соединяют декоративной линией над переносицей в единую полосу. Сначала это может показаться странным, но потом открывается особая эротика подачи женского лица. Так сказать, nur für Kenner[159].

Ладони и пятки представительницы прекрасного пола натирают хной, что придает им красно-рыжий цвет. Говорят, это полезно для здоровья, но тут также просматривается и древнейшая традиция ритуального раскрашивания тела, до сих пор проявляющаяся то здесь то там в архаичных обществах. То же самое касается нарумянивания щек. Только не помадой надо их румянить, а хной! Хна растет здесь в изобилии. Для придания ладоням оранжевого цвета их просто натирают листьями кустарника под названием лавсония.

Это в точности воспроизводит технологию приготовления каннабиального ручника, получаемого точно таким же способом. Правда, цвет ладоней в этом случае становится зеленым. Такие ладони, напротив, никому показывать нельзя — если не хотите, чтобы вас замели. Полагаю, раньше это было не так, и аксакалы демонстрировали свою крутость интенсивностью зеленоватых оттенков на украшенных трудовыми мозолями ладонях.

Надо сказать, что в первое свое лето в Средней Азии я не очень интересовался девушками, ибо местная среда изобиловала огромным количеством других, не менее привлекательных и на порядок более экзотических киков.

— Вовчик, ты чё не бараешься? Бараться надо, а то здоровье будет плохое! — подначивал меня Коля. Его очень удивляло, что я, вместо того чтобы тратить время и деньги на местных красавиц, занимался какой-то на его взгляд врача-прагматика ахинеей: бесцельно слонялся по базарам, месил с таджиками и даже курил насвай!

Плохой все это время жил у Вовчика Сафарова, на повороте к аэропорту.

Вовчик занимался суратами. Сурат — это черно-белая фотография, раскрашенная анилиновыми красками и покрытая специальной пленкой. Вовчик ездил по кишлакам и фотографировал людей семьями и поодиночке, в компании и без. После каждой фотоохоты, продолжавшейся порой до двух недель (в зависимости от труднодоступности района), Вовчик возвращался в Душанбе, обрабатывал материал и вновь развозил его по клиентам. Деньги на этом в те времена можно было сделать неплохие, до тысячи рублей в месяц, — при средней зарплате по стране сто пятьдесят. Вовчик снимал, его коллега Юлик красил. Так работал производственный конвейер частного предприятия в эпоху глубокого застоя.

Вовчик, помимо всего прочего, был еще и шаномагом. Однажды мы сидели у него дома небольшой компанией. Одному человеку понадобилось срочно ехать домой, а время было уже позднее.

— Я закажу такси! — говорит человек.

— Не надо, — парирует Вовчик, — оно уже в пути!

Человек не поверил. Тогда они поспорили на четвертной, что такси сейчас будет. Человек вышел из квартиры, спустился на улицу. Глядя с балкона Вовчиковой квартиры, мы увидели, как со стороны аэропорта приближается зеленый огонек. Когда человек выходил из внутреннего двора дома на Айни, мотор вывернул на него из-за угла. Поспоривший глянул вверх, на балкон. Там курил косяк торжествующий Вовчик.

Тем временем ураза закончилась. Наступил праздник Курбан-байрам. В чайханах появилось по этому случаю специальное традиционное блюдо из корня солодки, нишалло — крайне сладкая белая масса типа жидкой смолы. Его готовят раз в году, специально к этому празднику. Мы сидели с Плохим в «Рохате», ели нишалло под соловьиные трели и от переизбытка благости подумали: а не поехать ли нам еще куда-нибудь? Например, в Нурек, на острова Нурекского моря? Да и знаменитую Нурекскую ГЭС, циклопическую стройку коммунизма, посмотреть было очень заманчиво. Сказано — сделано!

До Нурека мы доехали на попутном самосвале. Там все еще что-то строили. Водитель рассказывал, что если река прорвет плотину, то вода зальет всю долину с ее многочисленными кишлаками. Надо сказать, плотина производила впечатление какой-то спилберговской анимации или психоделической кулисы, возникшей между двумя хребтами над укрощенным потоком. У основания этой каменной кулисы, по гребню которой двигалась беспрерывная цепочка едва различимых с земли самосвалов, располагался интернациональный городок Нурек, собравший в свои общежития романтиков трудового фронта со всего СССР.

Центральную улицу городка украшала каноническая коммунистическая атрибутика, вдоль фасадов общественных зданий стояли кумачовые стенды с портретами вождей Советского государства и передовиков местного производства. «Шаъну ба шараф КПСС!»[160] Главный вход в здание нурекской подстанции, в который упиралась эта улица, был подобен вратам в верховное святилище технотронной коммунистической идеи. Я вспомнил иллюстрации из детской книжки про грядущие чудеса семилетки, в результате которой следующее поколение советского народа будет жить при коммунизме. Сталь, стекло, кумач, перспектива индустриального ландшафта, голубое безоблачное небо, портрет Ленина, цитата из постановления ЦК КПСС об усилении партийной заботы о благосостоянии граждан, люди в белых халатах…

Сегодня объекты в Нуреке охраняются российскими военными. Гражданская война в Таджикистане внесла свои коррективы и сюда. А тогда, четверть века назад, народ тут был на порядок веселее и раскованнее. Заходим мы с Плохим в центральный холл подстанции спросить, можно ли подняться на плотину, посмотреть на все с высоты птичьего полета. Тут как раз Плохому понадобилось в туалет. Он пошел искать нужное заведение, а я присел на стоявший в холле диван. Ко мне подходит один человек, за ним другой. Спрашивают, чем могут помочь, я им объясняю, завязывается разговор. Очень быстро мои собеседники замечают гриф дутора, торчащий из моего рюкзака. Ну поиграть — сам бог велел. Тем более что я как раз навострился извлекать из инструмента специфические переливы техникой боя двумя пальцами. Научил меня этому бородатый шахтер из Канчоча. Я достал инструмент, приладился… Когда через несколько минут появился Плохой, челюсть у него отпала. Свои впечатления он описывал потом так:

— Иду из туалета, слышу — музыка играет. Вхожу в холл и вижу такую картину: в центре на диване Кест играет на дуторе, а вокруг него пляшет человек двадцать таджиков!

Это был истинный нурекский зикр покорителей воды. Парни в тюбетейках хлопали в ладоши, крутились на пятке, притоптывали в такт и периодически затягивали какой-нибудь хадис на языке Омара Хайяма. Когда нарисовался Плохой со своим хайром, они приходнулись еще круче. Плохой достал цамбру — зикрующие пошли колесом…

Вот на этом эйфорическом эпизоде я, пожалуй, и закончу повествование о своем первом посещении Средней Азии. Это было лишь началом череды невероятнейших ситуаций, в которых я оказывался, путешествуя по этому региону нашей планеты.

7. Скотопрогон через СССР

Эстония — Казахстан — Узбекистан — Россия, 1978

7.1. В степях Туркестана

Летом 1978 года я вновь отправился в Среднюю Азию. На этот раз в Ташкент, в качестве скотогона. Неподалеку от Таллина располагалась скотобаза, с которой, как мне рассказали близкие друзья, по всему СССР отправляют племенных быков на расплод. Если поехать в такой тур сопровождающим, то можно заработать неплохие по тем временам деньги. Судите сами. Во-первых, командировочные из расчета червонец в сутки. Поездка в Среднюю Азию в товарняке с быками занимала примерно недели две. Это уже 140 рэ. Во-вторых, фирма оплачивала обратный билет в плацкартном вагоне, но в принципе можно было раскрутить ее и на купейный. В-третьих, оплата гостиницы в месте назначения. Плюс левая продажа взятых в поездку для скота кормов. Пачка сена — от пятеры и выше. Вот так сотни три теоретически набиралось, да еще и в Азии побываешь — чем не халява?

Мы устроились на скотобазу вместе с Юлькой — тоже любительницей попутешествовать. Всего в составе было четыре вагона, в каждом вагоне — пять-шесть быков. Сено грузили под завязку. Опытные проводники сразу предупредили: «Берите больше — хороший бизнес!» Еще мы взяли своих продуктов на первое время. В каждом вагоне — огромная бочка для воды скотине. Залили. В полдень со станции Юлемисте отчалили. Ну, рохи сафед[161]! Помимо нас были еще три пары: две эстонские, одна русская — ветераны (в смысле скотопрогона). Как только отъехали от станции, русские тут же начали пить. Эстонцы держались. Мы с Юлькой вытерпели только первые сутки. На вторые откупорили первый из взятых с собой на аванс батлов бормотени. Стали дружить вагонами. Что ни станция, то мы к ним или они к нам. Один эстонский вагон не выдержал — развязался. Но другая пара четко блюла сухой закон. Крепкие хозяйственники, надо полагать!

Ну вот едем мы, едем потихонечку-полегонечку. Товарняк идет медленно; на станциях, в тупиках постаиваем. На маневрах трясет, быки шугаются, начинают отвязываться. А я до этого, надо сказать, с живыми быками не только общаться не умел — близко не подходил. Была у меня такая с детства быкобоязнь, после того как бабушка рассказала, что шибко рогатые могут быть агрессивными. На то и кольца в ноздрях, для подстраховки. А тут освобождается бычара, перетирает веревку — что с ним будешь делать? Начинает выделываться, на своих сородичей сзади наскакивать. Те тоже отвязываются — и понеслась! Хочешь не хочешь, надо принимать меры. Не Юльку же, в самом деле, посылать. Ну ничего, по пьяни не то что быки — море по колено. В общем, обрел я понемногу ковбойскую практику, научился им хвосты крутить, петли набрасывать, привязывать к вбитым в балку вагона железным петлям. Мало того, стал понемногу осваивать бычачью джигитовку. В вагоне делать особо нечего, особенно по вечерам. Темно, свечи зажигать нельзя (сено!), книжку не почитаешь. Вот так глушанешь стакан — и на быка. За рога возьмешься, по бокам наподдашь, начинает скотина скакать, а ты прямо как Чапай на лихом коне:

«Асса!» Юлька тоже наловчилась наездничать, вот мы с ней на пару и отрывались.

Притормозили как-то на очередной станции. Бухло как раз кончилось, надо бы в магазин слетать. Смотрю — а он, родимый, прямо напротив нашего вагона, и надпись белым по красному, как на праздничном транспаранте: «Сельпо». А перед входом — ишак привязанный (видимо, уже Казахстан). Ну я практику поездки на ишаках уже в Таджикистане освоил. Решил показать своей даме класс.

— Что, Юль, выйдем запасы пополнить?

Были мы, надо сказать, уже изрядно подпитые. Догнаться — святое дело! Выходим, словно индийские садху, насквозь пропахшие бычьим навозом, приближаемся к магазину. Тут я замечаю, что рядом с ишаком стоит колода для рубки дров, а в ней торчит топор. Я беру топор, обрубаю одним махом ишаку… привязь, вскакиваю на него и прямым ходом направляю животное в двери заведения. Въезжаю, как в вестерне, верхом в салун, поигрывая томагавком, и кричу продавщице:

— Эй, тетя, где тут у тебя водка?

У той лицо моментально белеет как мел: культурный шок, надо полагать. В магазине, кроме нас, никого. Помощи ждать неоткуда. Тут Юлька начинает истерично хохотать. Тетя в полном ошизении ничего не понимает. Я спешиваюсь, подхожу к прилавку:

— Будьте добры, мадам, две бутылки «Столичной»!

И достаю красную. Продавщица от вида денег понемногу приходит в себя:

— Вы чё, ребята?..

— Извините, у нас поезд сейчас тронется. Водочка-то найдется?

Она молча ставит передо мной две белые, нерешительно берет червонец. Я делаю широкий жест:

— Сдачи не надо!

Мы подхватываем батлы и, стебаясь «не-могу-больше», сматываемся из магазина. Заскакиваем в вагон. Локомотив дает свисток. Состав трогается. Я вижу, как из сельпо выскакивает ишак, а за ним — ошалевшая тетка, судорожно вертя головой и шаря взглядом по сторонам. Поздно, поезд ушел! Удивительное дело, как порой по пьяни все легко сходит с рук! На следующий день, естественно, пить было снова нечего. Причем не только в нашем вагоне. На очередном полустанке я снова отправился за добычей. Правда, на этот раз Юлька осталась с быками, а я пошел в поисках магазина с партнером из другого вагона. Мы перебрались через пути на станцию, но там ничего не нашли. Пошли дальше, в «город». Минут через пятнадцать обнаружили целительный вино-водочный источник. Взяли, как полагается, по паре поллитровок, идем назад. Что за ерунда? Что-то никак не можем понять, где же наши вагоны. Вроде как здесь стояли, или, возможно, мы перепутали пути? Хлебнули для ясности ума по полстакана — нет поезда! Туда-сюда: нет, и все тут. Отправляемся назад на станцию, ищем диспетчера. Его тоже нет, никто ничего не знает. Наконец один рабочий-путеец нам объясняет:

— Вагоны со скотом? Так их уже отогнали!

— Куда?

— А хрен его знает? Вперед!

Что делать? Тупо идти вперед по рельсам? А главное, по каким? Тут их не один десяток, семафоры, разъезды… Видим, стоит на путях тепловоз, без состава, и вроде как начинает заводиться. Мы — к нему. Заскакиваем на подножку, поднимаемся в кабину машиниста. Там сидят два человека.

— Мужики, мы скотогоны, от своих вагонов отстали! Не подвезете?

— Да вы что, здесь посторонним не положено.

— Мужики, век свободы не видать! Скотина осталась одна, без присмотра! Вилы!

— Ну хрен с вами. Выпить есть?

— А как же, за этим и ходили!

— Давайте, только в окна не высовывайтесь.

Мы пристроились в пилотской рубке, достали родимую. Плеснули в железную кружку, пустили по кругу.

— Вам ехать-то докуда?

— Кабы мы знали… Давай, вперед!

— Нам тут недалеко, — говорит тот, что у штурвала, — а там как знаете.

Ну спасибо и на этом. Где-то с полчаса мы гнали, совершенно не понимая куда. Рельсы перед нами сплетались и расплетались, и кто знает, не отвели ли наш состав по ним куда-нибудь в сторону от столбового пути. Да и где он — столбовой? Наконец локомотив остановился.

— Ну вот, мы дальше не едем.

— Да вот же наши быки! — вдруг радостно кричит мой партнер.

В самом деле: буквально в ста метрах от нас, на одном из параллельных путей, мы увидели четыре знакомых вагона!

— Ну спасибо, мужики, выручили!

Машинисты подозрительно посмотрели на нас. Наверное, подумали они, просто бомжи какие-то на халяву едут абы куда. Ну не может быть такого, чтобы так, на шару, как в такси — прямо к месту назначения. Но мы уже с энтузиазмом пересекали железнодорожное полотно в направлении родных теплушек, откуда раздавалось веселящее сердце мычание наших рогатых питомцев. Едва мы заскочили внутрь, как состав тронулся. Успели буквально в последнюю минуту!

— А ты где был? — спросила меня с пьяного просонья Юлька, все это время, видимо, рубившаяся на сене в углу вагона.

— Как где? Вот, принес! — И я торжествующе продемонстрировал ей очередную «Столичную».

— Ну раз так, наливай!..

Через несколько дней степного перегона на горизонте замаячили огни большого города, причем в его контурах явно угадывались многоэтажные дома, а не приземистые сакли, составлявшие основную часть жилого фонда тогдашнего Казахстана. Это что еще такое? Вроде как на карте ничего подобного в этих местах не обозначено. Уж не «белочка» ли посетила с многодневного перепоя? А город-призрак тем временем неуклонно приближался. Состав постепенно замедлял ход, и вот он уже едва ползет со скоростью велосипеда. Впереди по ходу движения в смеркающемся воздухе стало вырисовываться приземистое здание вокзала, стоявшее чуть ли не прямо посреди голой степи, тогда как мерцавший окнами многоэтажек блочный массив постепенно отходил в сторону, словно убегая от любопытных глаз не посвященных в тайны степного миража. А вот и платформа. Вдоль всей ее протяженности стояла плотная цепочка автоматчиков в военной форме, а на фасаде вокзальной коробки красовалась загадочная надпись: «Тюратам». Это что еще за чертовщина? Зона, что ли? Наш поезд плавно, не останавливаясь, прошел вдоль всей платформы. Я пытался разглядеть поподробнее немногочисленную публику за линией оцепления. На зэков вроде не похожи, на казахов тоже. Сплошь лица славянской национальности. Высунувшись из теплушки, глянул в хвост состава и увидел голову коллеги из соседнего вагона.

— Послушай, это что за «тюра»[162] такая? Зона?

— А ты не знаешь? Э-э, это же Байконур!

— Байконур? А что ж написано «Тюратам»?

— Тюратам — название станции, а город называется Байконур. Запретная зона, секретный объект. На карте не обозначен.

На следующий день мы прибыли в Кызыл-Орду. «Кызыл» по-казахски значит «красная», но в данном случае речь шла не о какой-то там Красной Орде чингисидов, по аналогии с Белой или Золотой, а о Красной столице — первой столице красного Казахстана на заре советской власти в этих местах в начале 20-х годов XX века. Я соскочил на землю размять конечности. Прямо напротив наших теплушек стояло несколько желтых цистерн, в которых обычно перевозят мазут и всякие жидкости. Из соседнего вагона выскочил горячий эстонский парень, тоже спросонья.

— Это что за ерунда? — механически спросил он меня, пальцем указывая на цистерны. — Их как-то можно обойти, посмотреть, что там на станции? Может быть, пиво есть? А то мне эта «Московская» уже вот так! — Он поднес ладонь к горлу.

— Хрен его знает.

— Пойду посмотрю.

Он схватился обеими руками за железную лесенку, припаянную к цистерне, и рванулся вверх. Забравшись на емкость, огляделся вокруг:

— Ни хрена тут нет, одни вагоны!

— Эй, посмотри, что там внутри! — крикнул ему русский ветеран, тоже вываливший из вагона на свежий воздух (если можно так назвать пыльную атмосферу сорокаградусной жары резко континентальной полупустыни).

Эстонский парень рванул крышку люка на себя. Та поддалась и со скрипом открылась. Парень сунул в отверстие сначала голову, затем руку:

— Kuradi raisk, siin on veini![163] — воскликнул он с интонацией крайнего удивления. — Ребята, здесь вино!

— Ведра, несите ведра! — мгновенно отреагировал на благую весть ветеран.

В каждом вагоне мы держали по четыре стандартных ведра — носить воду быкам, если рядом с вагоном не найдется подходящего шланга, достававшего до бочек. Вмиг была составлена живая цепь-конвейер, по которой ведра передавались из рук в руки: снизу-вверх пустые и обратно — уже наполненные целительной восемнадцатиградусной влагой настоящего белого вина. Правда, чьего производства, установить не удалось, но не в этом счастье! Вероятно, цистерны шли на Байконур, тамошнему персоналу тайного космического объекта. За вредность, так сказать. Говорят, белое вино снимает радиацию. В считаные минуты все 16 ведер были до краев наполнены искрящимся соком Диониса, и мистерии начались, затянувшись, как и положено в таких случаях, на всю ночь…

Покинув Красную Орду с ее верблюдами и вросшими в бурый песок саманными хижинами туземцев — потомков первых комиссаров советской власти на древней Казахской земле, — мы достигли на следующее утро другого знакового места республики: города Туркестана (древней Ясы), основанного еще в 490 году до нашей эры. Здесь некогда жил и творил известный в Средней Азии шейх из ордена кадирийя Ходжа Ахмет ибн Ибрагим аль Ясави (1041–1166), который считается основоположником не только тюркского суфизма (по линии Абу-Бакра — Салмана Фарси — Абу Йакуба Йусуфа аль Хамадани аль Бузакджирди), но и тюркской поэзии. Его произведение «Диван-и-хикмет» («Книга мудрости», или «Хикметы») до сих пор почитается мюридами основанного шейхом тариката ясавийя, декларирующими стихи мастера во время бурных зикров, которые часто заканчиваются для наиболее рьяных адептов впадением в состояние экстатического катарсиса на пороге комы.

Если влюблен, встань на путь любви,

Мир сей отвергни — пример Адхам.

Разумный, не пытайся страдать ради богатства.

В Судный день возмездия ждут, друзья.

Тайн вина испил влюбленный, не зная себя.

Сладостей мира сего и в глаза не возьмет,

Сто тысяч советов не войдут в его разум,

Как цветник расцвел, и себя не знает, друзья[164].

На рубеже XV–XVI веков по личному распоряжению эмира Тимура в Туркестане на месте захоронения Ахмета Ясави был сооружен величественный мавзолей Хазрат-султан. В советское время строение пришло в упадок, но тайные суфии продолжали посещать святыню, совершая на ее территории секретные орденские ритуалы в соответствии с установившейся традицией.

Мне обо всем этом рассказывал Хальянд, и, прибыв сюда, я испытывал непреодолимое желание увидеть все своими глазами. На мое предложение осмотреть местные достопримечательности Юлька ответила категорическим отказом: а вдруг поезд уйдет без нас? В самом деле, повторять эксперимент с погоней на тепловозе до пункта Игрек мне тоже не улыбалось. Может быть, узнать поточнее расписание? Я отправился в диспетчерскую. Там, на удивление, нашлась сотрудница, которая в самом деле смогла дать на этот счет более-менее определенную информацию:

— Вагоны с быками из Эстонии? Да, есть такие. Мы вас загоним на запасной путь и будете там стоять минимум до завтрашнего утра.

— Так долго?

— Ну ничего, отдохнете…

Я выяснил, где находятся эти самые пути, а заодно как добраться до мавзолея шейха Ясави, которого тут знает каждая собака. Для этого нужно было пересечь практически весь город: от привокзальной площади пройти по центральной улице до другой площади-развязки, потом свернуть направо и пилить до огромного пустыря, посреди которого и располагался знаменитый мазар в окружении других культовых построек. Хазрат-султан — это огромное сооружение под стать знаменитым самаркандским комплексам, с примыкающей крепостной стеной. В непосредственной близости от мавзолея находятся Джума-мечеть — усыпальница внучки Улугбека, Рабии-Султан-бегим, а также средневековая баня с характерными куполами и священный колодец, к вороту которого паломники привязывают цветастые ленточки. Здесь же расположен лабиринт подземелий Хильвет, где шейх, согласно легенде, провел последние 12 лет своей земной жизни, полностью удалившись от света (в прямом и переносном смыслах слова).

Я спустился в эти подземелья, чтобы немного очухаться от жары и погрузиться в атмосферу мистического трипа. К тому же поле тут, надо полагать, качалось дервишами как минимум на протяжении последних восьми столетий. Было очень душно, да еще дал себя знать запах бычьего навоза, пропитавший мою одежду за полторы недели вагонной жизни. Я вспомнил, что индийские садху специально мажут тело этим навозом, присыпая сверху пеплом. Считается, что это очень полезно, очищает кожу и омолаживает душу. Народная медицина — истинная аюрведа! Эта мысль немного расслабила, и вскоре я, сам того не замечая, закемарил в подземном гроте ясавийя безмятежным галлюцинозом параноидального раскрытия.

Сойдя под землю, я наполнился зарей.

И песнопениям суфийским близок стал…

Я вернулся назад часа через четыре. Наши вагоны к тому времени уже отогнали на запасные пути. Народ рубился по теплушкам. Юлька спала. Делать было нечего. Выбрался наружу пройтись вдоль состава туда-сюда. Навстречу шел казах-путеец, постукивая молоточком по колесам. И тут я увидел, как он смачно сплюнул зеленую жижу — насвай! Все это живо напомнило мне прошлогоднюю поездку в Таджикистан со всеми кайфами и вызвало эйфорическое предчувствие новых приключений в духе мистического истерна.

— Брат, есть закурить? — панибратски спросил я путейца.

— Извини, я не курю…

— Ну я имею в виду, покурить насвай.

— Ах, нас? На, пожалуйста.

Путеец достал из кармана штанов сложенный целлофановый пакетик, сыпанул мне оттуда на ладонь горочку. Казахский нас совсем не походил на таджикский. Если в Душанбе это зелье имело вид мелко скатанных темно-зеленых шариков, то здесь это было больше похоже на какую-то серую солому, едва ли не анашу. Я для верности понюхал препарат:

— Как-то странно выглядит, никогда такой не видел.

— Да, сухой немножко. Жарко!

Путеец бросил себе в рот новую щепотку и отправился дальше, все так же постукивая молоточком. Я вернулся к вагону, сел в дверях. Хорошо! Насыпал себе под язык казахского сенца. Эта разновидность насвая совершенно не щипала. Суховат! Поскольку главное удовольствие в «сухом коньяке» для меня заключается именно в пощипывании, я не стал долго сосать эту солому и сплюнул буквально через минуту. А еще через минуту почему-то начала кружиться голова, и вдогонку пошел приход утробной тошноты.

Я решил прилечь на сенцо в глубине вагона. Но тошнота даже в лежачем состоянии никуда не исчезла, а лишь усилилась. Чувствую, сейчас вообще будет полоскать. Главное — не в вагоне! Высунулся наружу, дал, словно кашалот, мощную струю. А мне все не легчает. Вот так, понеслось-поехало… Чем дальше, тем хуже. И тут мозг прошила кристально-ясная интуиция: «Цинк!» Я вдруг понял, что все это — признаки отравления, которое я схватил, бухая вайн из оцинкованного ведра. Ведь ядовитые свойства цинка известны, и, вероятно, набранное накануне байконурское вино насквозь пропиталось этим элементом, превратившись из дионисийского сока жизни в чудовищный ракшасный яд калакуту! Паника парализовала волю:

— Юль, мы все отравлены! Мы выпили яд!

Юлька, до этого молча наблюдавшая мои метания, полагая, что меня просто полощет из-за перебуха, встрепенулась:

— Какой яд, что с тобой?

— Я тебе говорю: мы все отравлены! Мы набрали вайн в оцинкованные ведра, а это смертельно опасно. Вот меня уже прихватило. Ты сама как?

— Да вроде нормально.

— Ну это пока. Меня тоже только сейчас забрало, зато как круто! Сходи в соседние вагоны, посмотри, как они там.

Юлька, видимо, тоже забеспокоилась, пошла глядеть. Через минуту возвращается назад.

— Ну что?

— По-моему, спят.

— Все спят?

— Ну в соседнем вагоне — все. В другом тоже вроде как лежат…

— Это они не спят, возможно, уже откинулись! Пойди разбуди их, а если не встают, надо вызывать cкорую!

Тут мою подругу, видимо, в самом деле пробило: а вдруг и правда отравились? Вон мне-то реально плохо! Она бросилась будить спавших. Я на четырех конечностях отправился за ней, крича вдогонку:

— Это бухло нужно срочно выливать, а то еще и улика будет!

Превозмогая тошноту, я выбрался из нашего вагона и бросился в соседний. Юльке тем временем уже удалось кое-как растолкать народ:

— Вино отравлено цинком, нужно срочно выливать! Володя уже откидывается!

Потихоньку началась общая паника. «Цинк! Ебтыть! Что делать-то? Сливать нахуй!»

Это была, наверное, забавная сцена, если смотреть со стороны: в полухлам упитые скотогоны выливают из вагонов ведрами вино прямо под колеса поезда! Шмон пошел тоже серьезный. Главное — замести следы. А то, похоже, ветераны траванулись серьезно — не встают, и все тут. Мы с Юлькой бросились к их ведрам — пока не поздно. Слили. Интенсивно работая на ликвидации следов цинковой катастрофы, я даже как-то не заметил, что меня начало понемногу отпускать, а когда вернулся в вагон, то, к великой для себя радости, обнаружил, что рвотные симптомы практически прекратились, да и голова уже не так кружится. Слава богу, вовремя спохватился.

Я снова завалился на лежанку, внутренне умиротворяясь. А когда совсем расслабился и муть окончательно прошла, то в просветлевший мозг, словно всеразрешающая молния, ворвалась новая интуиция: «Это не цинк, это насвай!» И я понял, что тошнило-то меня вовсе не от оцинкованных ведер, а от казахской соломы, которую я положил под язык, будучи в нетрезвом состоянии. Так вот где собака зарыта! Это открытие было просто обескураживающим. Как же так, а что же с вином? Поздно, дорогой, поезд ушел!

Я, разумеется, никому не стал говорить о своем открытии. А то, не дай бог, даже сложно себе представить, что начнется. Заставят ежедневно убухивать всю команду за свой счет до самого Ташкента! Даже Юльке не сказал — чего доброго, проговорится по пьянке. Впрочем, с мистической точки зрения я вполне мог представить себе ситуацию, что это сам шейх Ахмет заставил нас вылить вино, не позволив пьянствовать в святом городе…

Ночью быки в вагоне почему-то вели себя очень неспокойно: прыгали, лягались, неоднократно перетирали привязь. Мне постоянно приходилось совершенствовать свои ковбойские навыки, усмиряя распоясавшихся животных, так что заснуть удалось только к утру. Но сон этот был тоже неспокойным. Мне снилась бесновавшаяся скотина, рискованным образом пытавшаяся нас с Юлькой забодать и затоптать. А проснувшись, я совершенно неожиданно вспомнил рассказанный некогда Хальяндом сюжет из жития Ахмета Ясави.

Эмир Тимур в ознаменование своей окончательной победы над Золотой Ордой и сожжения ее столицы Сарай-Берке решил возвести над могилой глубоко почитаемого им шейха величественный мавзолей. Строение было почти готово, но вдруг среди ночи явился огромный синий бык и разметал рогами все созданное. Рабочие снова начали кладку стен, и опять незадолго до финального аккорда тот же бык все заново сровнял с землей. Эта ситуация повторялась несколько раз, пока Тимуру не приснился сон, в котором некий старец сообщил, что сначала надо бы построить мавзолей для учителя шейха Баба Арслана (он же известный приближенный самого пророка Салман[165] Фарси, который якобы в трехсотлетнем возрасте переселился из Аравии в Туркестан и взял мальчика Ахмета себе в ученики). Эмир все понял, и после этого ночные рейды синего бычары прекратились.

Как утверждает легенда, Баб Арслан похоронен в изголовье Ахмета Ясави. В самом ли деле это исторический Салман Фарси, утверждать не берусь. Тем не менее с именем знаменитого перса мне приходилось не раз встречаться при знакомстве с легендами и инициатическими историями суфийских братств Средней Азии. Видимо, какая-то барака этого пира в самом деле дошла до этих мест в самом центре евразийского массива.

На следующий день мы прибыли в город Арысь, который связан с именем еще одной знаменитости в мире исламских авторитетов — энциклопедиста Абу Насра Мухаммеда ибн Мухаммеда ибн Тархана ибн Узлага аль-Фараби ат-Турки (873–950), родившегося в этой местности. Аль-Фараби был в свое время крупнейшим на Востоке знатоком творчества Платона и Аристотеля и снискал по этому поводу титул «второго (то есть после Аристотеля) учителя». Он оказал заметное влияние на такие светила ориентальной мысли, как Ибн Сина, Ибн Баджа, Ибн Туфейль, Ибн Рушд, а также на философию и науку средневековой Западной Европы.

Арысь встретила нас тучами мух, совершенно неожиданно появившихся в нашем вагоне, словно по мановению волшебной палочки злобного колдуна. Вот этого еще не хватало! С другой стороны, вместе с мухами появились покупатели сена. Наши более опытные коллеги объяснили, что всем нужно держать одну цену, согласно непреложным законам торговой монополии: 10 рэ за тюк. Местные дехкане немного поломались, но потом согласились. Мы с Юлькой сдали им практически все запасы сотни за три, оставив лишь самый минимум, на пару кормежек — ведь Ташкент был уже совсем рядом, в пределах одного-двух перегонов. Так что, если следовать мистической логике, шейх Ахмет Ясави лишил нас вина, а муаллим Аль-Фараби осыпал деньгами.

В столицу советского Узбекистана мы прибыли к вечеру следующего дня. Принимающая сторона разместила нашу группу прямо на территории скотобазы, в небольшом домике на живописном склоне зеленого холма, откуда открывался захватывающий вид на огромный город и колоссальную голубую стену Чаткальского хребта, прикрытую белым одеялом вечных снегов «небесной страны» Тянь-Шань. Нам нужно было пересидеть здесь дней пять в ожидании московского поезда. Сдав быков, наша команда погрузилась в тотальный гедонизм, благо сенные деньги позволяли гулять на полную. Местный аборигенаж, правда, несколько напрягали полураздетые телеса наших дам, загоравших прямо рядом с домиком в перерывах между возлияниями и походами в город за бухлом и прочими товарами первостепенной необходимости.

На одном из базаров я по случаю купил пакетик с насваем. Во время очередной нашей посиделки русская дама из ветеранов-скотогонов поинтересовалась, что это такое я положил себе под язык. В ее тоне угадывалось подозрение, что я, возможно, использую неведомые коллективу азиатские кайфы… Я, конечно, объяснил ей, в чем дело, и она тут же стала просить попробовать. Как я ни пытался указать на возможные издержки насвая, особенно под газом, ничего не помогало. Ну что ж, вольному воля. Я сыпанул ветеранше щепотку, совсем маленькую. «А себе ты больше насыпаешь!» Укор понял. Сыпанул еще, с горкой. Как того и следовало ожидать, через пару минут повторился эффект «оцинкованного ведра», только на порядок сильнее. Даму так чудовищно рвало всю ночь, она так голосила, что хотели даже вызывать скорую. Благо телефона не было, а идти в кромешной тьме неизвестно куда никто не решился. Лишь к утру ее немного отпустило. Странно, что после этого случая тетя стала воспринимать меня едва ли не как личного врага, пытавшегося ее чуть ли не отравить. Напоминания о предупреждении не действовали. Женская логика!

Центр Ташкента мне местами чем-то напоминал Москву: большие дома, толпа народу, много машин. Молодежь зарилась на мои джинсы, принимая, видимо, за иностранца. Несколько раз даже пытались заговаривать по-английски. Один парень, примерно мой ровесник, обратился сразу по-русски и, узнав, что мы из Эстонии, предложил присылать ему «с Запада» джинсы в любом количестве, а рассчитываться он будет потом, после продажи — но щедро.

Однажды я решил сходить в старый город — нечто вроде традиционалистского узбекского гетто в индустриально-интернациональном мегаполисе советского формата. Заодно хотелось показать Юльке аутентичный Восток, который произвел на меня своей забойностью неизгладимое впечатление во время первого посещения Средней Азии. В старом городе, с его узкими кривыми улочками между саманными дувалами и нагромождением глинобитных хозяйственно-жилых комплексов в духе многокомпонентной древневосточной агломерации, русские практически не жили. «А вам зачем туда?» — с удивлением спросила меня толстая тетка, торговавшая пивом у трамвайной остановки, с которой мы собирались отправиться в сторону Себзара. Юлька непременно хотела догнаться, и мы к распитому перед выходом «в свет» батлу добавили еще по большой кружке холодного пенного напитка — так сказать, залакировали.

Говорят, Ташкент много потерял после знаменитого землетрясения 1966 года, когда существенная часть старого города была разрушена. Тем не менее народ здесь, к таким оказиям привыкший, отстраивается быстро. Да и традиционные технологии позволяют возвести целый жилой комплекс на три-четыре семьи буквально за несколько месяцев: глина мешай, камень кидай, кирпич туда-сюда клади!.. Побродив между глухими стенами домов и купольными мавзолеями суфийских шейхов, мы наконец наткнулись на чайхану, где попить зеленого чайку, да еще в такую жару, сам Аллах велел. Поднялись по ступенькам на крытую террасу, вошли в помещение. Тут, в отличие от таджикских заведений аналогичного профиля, не было ни суф, ни курпачей. Бабаи сидели на стульях за банальными столами. Другая существенная разница узбекского образа жизни с таджикским, бросившаяся мне в глаза, состояла в том, что таджикские аксакалы, как правило, одеты в пестрые халаты с разноцветными кушаками, а в качестве головного убора накручивают чалму с длинным свободным концом, тогда как узбекские предпочитают простые белые рубахи и черные тюбетейки.

Когда мы вошли, все сразу замолчали и тупо уставились на нас. Я усадил Юльку за свободный стол, подошел к окну раздачи и тоже молча заказал два чая, показав пальцем на стакан и затем сделав знак victory. В чайхане не было ни одной женщины, бабаи продолжали пялиться на нас. Уже будучи знаком с особенностями азиатской психологии, я попытался объяснить Юльке на конспиративном эстонском языке, чтобы она не говорил по-русски, иначе наше посещение смогут оценить как наглую бестактность колонизаторов в отношении священных устоев национального образа жизни. Пусть лучше принимают за иностранных туристов.

В этот момент в заведение вошел какой-то очень странный человек бомжового типа. Он сразу что-то громко всем кинул и полностью перетянул внимание аудитории на себя. Бабаи одобрительно зашевелились, пригласили человека к одному из столов, чайханщик тут же вынес свежую лепешку и доверху налитый стакан чаю, наполовину заполненный сахарными кубиками. Вошедший же, не переставая, что-то гнал по-узбекски, смеша народ. К его столу подсели еще несколько человек, другие с интересом развернулись туда лицом. Вероятно, это был бродячий дервиш, канавший для советских властей под сумасшедшего. Такие люди часто пасутся в Азии в чайханах и на базарах, устраивая нечто вроде театра одного актера с мистическим и социальным подтекстом.

Юльку тем временем все больше и больше развозило в душном пространстве чайханы. Она начала совсем зарубаться, норовя подремать за столом. Тут дервиш что-то очередное выдал, видимо, про нас, потому что вдруг все бабаи как один обернулись в нашу сторону, а тот вдогонку еще и коварно застебался. Юлька подняла голову и, глядя на дервиша, застебалась в ответ, а затем, резко прервав веселье и состроив загадочную мину, вытянула в сторону мастера указательный палец, подвигала им влево-вправо и громко произнесла:

– Ära räägi![166]

Все прямо опешили, дервиш перестал смеяться.

— Kuradi raisk! — выпалила Юлька. — Sitta ruttu, karu tuleb![167]

И опять застебалась. Я понял, что пора делать отсюда ноги, иначе в лучшем случае просто попадем в ташкентский вытрезвитель — можно только себе представить, какая дичь!

— Sorry gentlemen, we are foreigners! — Я надеялся, что магия английской речи затормозит неадекватные реакции аксакалов, возможные в данной ситуации. — Fuck you, babe, let's get out of here![168]

Схватив Юльку за руку, я потащил подругу к выходу, лихорадочно пытаясь втолковать, что нужно срочно скипать[169], если она не желает очутиться в местном зиндане. Народ безмолвствовал. Когда мы спускались с террасы, сзади послышался ехидный смешок дервиша, сопровождаемый общим хохотом бабаев. Ну иншалла, кажется, пронесло… Я зарядил первую попавшуюся частную тачку, и через полчаса мы были у себя на базе.

7.2. Русское родео

Мы вернулись из Азии полные впечатлений и с кучей денег. Скотопрогон себя в самом деле оправдал. Отдохнув с недельку, я решил съездить на хутор к Раму, захватив с собой Юльку. Мы вышли на Пярнуское шоссе ловить попутку. Сначала проехали километров двадцать на легковушке. Потом сняли грузовик с сеном. За рулем сидел разбитной парень. Он посадил нас обоих к себе в кабину, нажал на стартер, и наш «ЗиЛ» полетел с приятным ветерком. Я заметил, что в салоне несет легким перегаром. Принюхался — точно.

— Ты, брат, никак под газом? — осторожно спрашиваю шофера.

Тот же, ничуть не смущаясь, радостно подтверждает:

— А чё? Хотите выпить? — Пошарил под сиденьем и выдал нам полбатла водяры: — Хлебните, ребята!

Юльку, конечно, долго уговаривать не пришлось. Ну а я что, рыжий? За полчасика приятной езды мы втроем опорожнили тару. Тут водила говорит:

— Послушайте, мне здесь нужно свернуть, сбросить сено, а потом я могу вас до Пярну-Яагупи подбросить. Мне тут недалеко, я мигом, за четверть часика управимся. Заодно еще затаримся!

Ну затариться в подобной ситуации — дело святое. Как откажешься? Съехали мы на проселочную и буквально через пару минут оказались в какой-то деревне. Парень попросил подождать на лавочке у коровника, а сам скрылся на своем сеновозе за поворотом. Минут через десять колесит обратно — с сеном. Выскакивает из кабины, кричит нам:

— Ну что, поехали?

— А как же сено?

— Да там на складе человека нет, будет через пару часов. Я за это время с вами уже обернусь. Я вот зато еще белой из дому прихватил! — И достает из-за пазухи непочатую поллитровку «Виру валге».

Юльке не терпится:

— Так давай прямо сейчас начнем, перекурим, а потом дальше поедем?

— Ну здесь неудобно, засечь могут. Ведь я за рулем!

— Да вон в коровник зайдем, — говорю ему я. — Какие проблемы?

Юлька меня поддерживает. Поддавший водила соглашается: слово женщины — закон! Мы заходим в коровник, раскупориваем бутылку. Пьем прямо из горлышка, без закуски. Разбирает хорошо. Я спрашиваю парня:

— А не слабо тебе быка оседлать?

Тот сначала не понял: как оседлать?

— Ну, — говорю, — как ковбои в Америке. Знаешь, что такое родео? Могу показать!

И я направляюсь к ближайшему быку. Их здесь в коровнике — штук сорок, стоят в два ряда, по обе стороны прохода. Подхожу к скотине и, вспоминая опыт азиатского скотопрогона, вскакиваю на круп животного, одновременно хватаясь за рога, словно пилот сверхскоростного джета за штурвал. Бычара таких телодвижений с моей стороны явно не ожидал, а я ему еще пятками по бокам наподдал. Тот — на дыбы, я держусь. Ну и поехали. Давайте, кричу, водки! Юлька подбегает с батлом, я хватаю пузырь одной рукой, делаю огненный глоток, еще поддаю скотине пятками. Тут шоферюга тоже не выдержал, вскакивает на соседнего быка и дальше по моей технологии: пузырь, глоток, пришпоривание, триумфальный рев. Ну и Юлия в стороне остаться не могла. В общем, так, в бычьих скачках, мы всю водку и уговорили, отрываясь до невозможного. Тормознул нас только какой-то начальник, неожиданно заявившийся в хлев. Увидев наше родео в самом разгаре, он истерично заголосил:

— Вы что тут, охренели? — И набросился прямо на нашего водилу: — Уволю, в милицию, засужу!..

Ну дело понятное — скипать надо. Мы все втроем с пьяным смехом выбежали на улицу, наш друг рванул дверь кабины своего сеновоза:

— Давайте, быстро!

Мы с Юлькой последовали за ним, парень нажал на газ, и мы с резким ревом рванули с места, обдав облаком придорожной пыли отчаянно матерившегося начальника. Выехав на шоссе, водила оглянулся назад и, скалясь, процедил:

— Козлина! От меня баба ушла, а он выеживается…

— А что ушла-то? — тупо спросил я его.

— Что ушла? Хахаля нашла! Я все время в командировках, а ей трахаться надо… — И, обернувшись ко мне и посмотрев в упор, добавил, как припечатал: — Не будешь дрючить — не будешь жить! Послушай, — неожиданно обратился он к Юльке, — ты к нам в колхоз не хочешь?

— А порулить дашь?

— Чего порулить? Колымагу, что ли? Ну, если умеешь…

— Да не умеет она, — вмешался я, понимая, что дело и так уже далеко заходит, — в жизни баранки в руках не держала!

— Но-но! — Юлька делано строго посмотрела на меня. — Кто сказал «не держала»? Я и не такое держала!

— Ну ладно, руль можешь покрутить, а я буду педалями управлять, — говорит ей водила.

Он прижался к двери, освободив для Юльки место. Та, словно в экстазе, схватилась обеими руками за колесо управления:

— Давай быстрей!

Это был, конечно, смертельный номер. Мы неслись на сеновозе километров под сто в час, зигзагами петляя по шоссе туда-сюда. Такое автородео, конечно, не могло долго продолжаться. На очередном вираже Юлька сильно заехала влево, едва не столкнувшись со встречной машиной. Наш друг, слегка притормозив, крикнул Юльке:

— Крути вправо! — одновременно хватаясь за баранку.

Та резко дернула вправо, да с таким перебором, что сеновоз сошел передними колесами с обочины в кювет. Водила снова дернул влево, но было поздно. Грузовик накренился и стал медленно переворачиваться.

— Ох, еб… — только и успел охнуть незадачливый автоинструктор, инстинктивно выскакивая из кабины.

Вслед за ним катапультировались и мы. Съехавшее на бок сено все больше кренило грузовик, пока наконец тот окончательно не встал на ребро. Да, автомобиль — это вам не бык, здесь наскоком не возьмешь: техника! Наш рулевой стоял в полном ступоре, молча созерцая опрокинутую и полузаваленную сеном машину, представляя себе, видимо, какой геморрой ему теперь предстоит. Ну а нам-то что делать? Я понял, что в таком состоянии ехать к Раму, да еще с Юлькой, никак нельзя. И вообще, нужно отсюда как можно быстрее ноги делать. Приедут менты — это стопроцентный вытрезвитель. Да еще свидетелями по делу аварии пойдем — мороки не оберешься! Схватив оторопевшую подругу за руку, я потащил ее на другую сторону шоссе.

— Вы куда? — неожиданно включился водила.

— Я сейчас тормозну кого-нибудь, спрошу трос. Может, вытянем?

Первая же легковушка среагировала на мою протянутую руку.

— Что случилось, нужна помощь?

— Да так, сеновоз занесло… До Таллина добросите? Водитель просил срочно связаться с автобазой.

— Ну садитесь.

И мы с ветерком домчались до Таллина. Что произошло дальше с сеновозом и его незадачливым водителем, можно только догадываться.

7.3. Пензенские гуляния

Ветераны скотобазы по секрету рассказали, что еще выгоднее, чем с быками, ездить со свиньями. К тому же здесь есть особое ноу-хау, позволяющее избежать многодневного проживания с неслабо пахнущими хрюшками в одном вагоне. Сопровождающий берет с собой в рейс бутылок десять водки. Потом насыпает максимально полную кормушку комбикорма и выливает туда же весь запас спиртного. После чего на первой же станции соскакивает с поезда, плотно задраивает теплушку и спокойно возвращается домой. Свиньи же, набросившись на такую проспиртованную еду, стремительно вырубаются и спят очень долго. Проснувшись, голодные, они снова бросаются к кормушке и опять тут же вырубаются. И так продолжается в течение всего рейса. То есть их практически больше ни кормить, ни поить, ни чистить не надо. Свинья спит — командировка идет.

Сопровождающий же, заранее узнав примерные сроки прибытия состава в пункт назначения, отправляется туда обычным пассажирским поездом (или самолетом), встречает своих подопечных и сдает получающей стороне. Правда, свиньи доезжают крайне изможденными, на грани физического (про нервный не говорим) коллапса. Но это уже издержки производства. Единственная загвоздка в том, что свиней обычно везли не в Среднюю Азию, а на Украину и в Россию, вплоть до Дальнего Востока. Однако до самой середины сентября нам так ничего и не предложили. Видимо, ветераны с «правом первой ночи» все порасхватали. Поэтому, когда представилась возможность ехать в Пензу, причем не со свиньями, а с быками, мы согласились: как-никак что-то заработаем к осенне-зимнему сезону.

На этот раз было всего два вагона — мы и пара мужиков. Мама снабдила меня в дорогу несколькими палками копченой колбасы, которые мы с Юлькой пытались на всем пути следования выменять у аборигенов на спиртное. Но те, как ни странно, — учитывая тогдашний дефицит в глубинной России мясных продуктов, уже не говоря про копчености, — крайне редко шли на сделку. Как правило, они долго вертели колбасу в руках, тщательно принюхивались, просили меня самого съесть кусочек. Потом до меня дошло. Вероятно, многие из них видели настоящую копченую колбасу впервые в жизни и опасались, что их надуют, продав некую туфту. Тем более что торговец-то был не завскладом на «Волге» в импортном прикиде, а какой-то оборванец в навозном вагоне неизвестно откуда! На колбасные деньги мы прикупили Юльке в городе Рыбинске модные красные сапожки на высоком каблуке. Все остальное ушло на обмывание обновки.

Где-то через неделю добрались до Пензы. Это был канун Дня Конституции. Наши вагоны отогнали на запасные пути и сообщили, что по случаю праздников прием скота по накладным откладывается на несколько дней. Вместе с этим откладывалась гостиница: сопровождающим нужно быть при быках, иначе — сами знаете… Лил сильный дождь, все вокруг раскисло. В такую погоду, да еще в теплушке со скотом, одно развлечение — питие. Я решил сходить затариться. Поскольку ни помыться, ни переодеться было негде, я вышел на охоту как был — в пропахшей навозом телогрейке, резиновых сапогах и эстонской кепке, напоминавшей по форме шапочку вермахта образца 1942 года. Ни дать ни взять — полицай или лесной брат. С другой стороны, такой имидж облегчал процедуру установления доверительных контактов с местным населением, с интересом, мягко говоря, реагировавшим на появление такого вот чучела на его территории. Тем не менее никаких практических результатов поход не дал: выяснилось, что накануне Дня Конституции все вино-водочные магазины закрыты и откроются лишь после праздников. Во попали!

— А где водки-то взять?

— У самогонщиков!

Чтобы найти подпольных производителей зеленого змия, нужно было знать адреса и пароли — но кто ж мне, да еще в таком виде, их выдаст? Пришлось снять кепку и косить под своего. Очень быстро я скорешился на вокзале с парой-тройкой пьяниц, ничем (в том числе по запаху) от меня не отличавшихся. Мы обшарили все близлежащие улицы, но бабки — держатели тайных бизнесов — везде нас посылали, говоря, что весь товар уже раскуплен. Да, подготовились пензенцы к красному дню календаря! Оставалась последняя надежда: транзитные поезда. Опытные тусовщики — а в нашу стаю после полутора часов напрасных поисков сбилось уже около десятка активистов — раскрыли секрет: дефицитное бухло можно купить в вагоне-ресторане проходящих составов. Бросились к вокзалу, но и здесь все было тщетно: спиртного нет!

По ходу дела от основной группы отделилась небольшая зондеркоманда, решившая, что пробиться малыми силами будет сподручнее. Я на халяву примкнул, выдав себя за их коллегу, к трем путейцам, которые намеревались самостоятельно оперировать в собственной производственной зоне. Это была мудрая мысль. Уже минут через пятнадцать после начала операции нам удалось вышустрить две поллитровки белой у какого-то человека с очередного трансконтинентального экспресса. Мы тут же зашли в некую привокзальную контору, мастер-путеец рявкнул на сидевшую за столом девку в красной форменной шапочке, та мгновенно принесла стакан.

Мастер, зубами сорвав пробку, наполнил емкость эликсиром по самую грань и залпом махнул все враз. С охреневшей рожей он обвел вылезшими шарами помещение и снова наполнил стакан. Емкость, трясясь, подхватил небритый подмастерье и, подражая мастеру, опрокинул залпом в широко открытую пасть. Эта процедура повторилась еще два раза, причем мне налили последнему. А уж совсем остатки, граммов пятьдесят, достались девке в форменной шапочке:

— На, Машка, ебани!

— Спасибочки…

— Да хули там!.. Ну давай, брат, нам работать надо! — перевел на меня взгляд мастер.

Я понял, что сеанс окончен, и, ловя приход, выбрался под моросящий октябрьский дождик в темнеющее пространство железнодорожных коммуникаций. Подходя к нашим вагонам, я заметил, как из двери стоявшего на параллельном пути пассажирского состава вышел человек с двумя батлами и, обернувшись, крикнул:

— Спасибо, Анфиса Сергеевна!

Подождав, пока человек сойдет с платформы, я кинулся к этой же двери. На мой стук с той стороны железного барьера раздался раздраженный голос:

— Чего надо?

— Анфиса Сергеевна, откройте, пожалуйста!

Дверь приоткрылась. На меня уставились цепкие глаза женщины бальзаковского возраста, в платке и телогрейке:

— Ты кто, чего тебе?

— Анфиса Сергеевна, выручайте. Пару белых не залежалось?

— Какие тебе белые? Я отпускаю только своим!

— Так я свой!

— Какой такой свой? Ты откуда?

— Да вон, наш состав напротив стоит. Вторые сутки в вагоне ночуем, холодина, сырость, моя жена аж захворала, нужно срочно согреться!

Эти аргументы на Анфису Сергеевну подействовали. Кто такие на самом деле «свои», я так и не понял, но, видимо, человек, живущий в теплушке на соседних путях, не мог быть чужим. Хозяйка голубого вагона выдала мне два пузыря, причем по госцене! Предлагала заходить еще.

На День Конституции мы решили с Юлькой выбраться в город, поболтаться по праздничной Пензе. Скотину посторожить взялись наши партнеры. Вышли мы, конечно, уже под газом. Недопитую «Столичную» я сунул в карман штанов, прикрыв сверху телогрейкой. Надел, разумеется, и шапочку полицая. Только белой повязки не хватало! Зато Юлька по случаю красного дня календаря облачилась в те самые красные сапожки на высоком каблуке, что мы купили в Рыбинске. Это при том, что остальная часть ее гардероба состояла из аналогичной моей, пропахшей навозом телогрейки и спортивных штанов с вытянутыми коленками. Очки придавали ее лицу вполне интеллигентный вид, а крашеные рыжие волосы подчеркивали артистизм общего образа. Я сначала пошугивался, откровенно говоря, появляться в областном центре в таком виде: загребут как бомжей — потом доказывай, что не верблюд, а скотина-то не кормлена! Однако уже через пару кварталов понял, что подобный аутлук вполне отвечает местным нормам. Ну разве что моя шапочка и Юлькины сапоги вносили некий диссонанс…

Весь центр города был запружен поддатой публикой в ватниках и кирзе. На главной площади Ленина, окруженной со всех сторон номенклатурными постройками с дорическими колоннадами, пипл кучковался небольшими стайками, распивая дефицитное бухло и угрюмо мыча. Шел мелкий дождь, в раскисшей грязи газонов лежало несколько павших за Конституцию тел. Перед бетонной коробкой обкома КПСС, стилистически выпадающей из сталинского ампира градообразующего комплекса площади, возвышался огромный экран, на котором крутили ролики об успехах социалистического строительства в городе, области и по стране в целом. Счастливые лица сталеваров, хлеборобов и других строителей коммунизма светились стахановским пылом покорителей мировых рекордов, Брежнев с трибуны Кремлевского Дворца съездов провозглашал новые дерзкие цели страны мечтателей, страны ученых…

Все это сопровождалось патетической музыкой, под которую тусовавшаяся вокруг люмпен-гопота пыталась выделывать коленца в стиле диско. Темнело. Образы на экране светились кислотными тонами уорхоловских портретов. Народу прибавилось, особенно молодежи. Подпитые девки ошалело пялились на Юльку, видимо, не понимая, глючит ли их, или это все на самом деле. Мы походили по площади туда-сюда, допили водку. Дождь усиливался. Больше делать было нечего. Мы пошли к своим вагонам. Там нас ожидало преприятнейшее известие. Коллеги сообщили, что приходил человек с базы и сказал, что завтра нас отправят жить в гостиницу.

К обеду следующего дня в самом деле пришел представитель принимающей стороны, переписал быков и повел нас в отель. Это заведение располагалось в самом центре города, неподалеку от площади Ленина, где мы гуляли накануне. Наших попутчиков поселили в двухместный номер, а мне и Юльке дали по койке в комнатах с соседями. Мы сходили под душик, переоделись в цивильную одежду и отправились попить пивка в близлежащее кафе. Возвращаемся через пару часов назад в гостиницу и уже с порога чувствуем в холле какой-то невероятный шмон, словно в свинарнике.

— Чем это у вас тут так пахнет? — спрашиваю консьержку с легким наездом.

А та издевательским тоном отвечает:

— Как это «чем пахнет»? Это от ваших вещей, что вы в номере оставили, так несет! Вон ваши соседи уже отказались жить в одной с вами комнате, переселились в другие номера!

Ах, вот оно в чем дело! Ну так это же прекрасно: меньше народу, больше кислороду! Таким образом, мы с Юлькой остались в наших номерах поодиночке и теперь могли отрываться как угодно. Хотим — здесь сидим, хотим — там лежим. Зашли в гости к таллинцам. У тех в комнате, надо сказать, запашок — хоть святых выноси! Оно и понятно: двойная концентрация. Даже открытое окно не помогает. Правда, через минут пятнадцать, если еще курить, принюхиваешься, и можно даже чайку попить с сушками…

На другой день ближе к вечеру мы должны были уезжать домой. Пришли на вокзал где-то за полчаса до поезда, но тот (тут же все поезда транзитные) припозднился, причем весьма серьезно — часиков эдак на восемь. Вот это было попадалово! Номера в гостинице сданы, идти, в сущности, некуда. Разве что в привокзальный буфет. Но к десяти вечера он уже закрылся, а нам пришлось еще телепаться аж до четырех утра. На улице проливной дождь, в зале ожидания столько людей, что даже в мужском туалете народ лежит на газетах, подложив мешки под голову. Что было в женском, не знаю. Зато среди ночи сюда вломился еще целый цыганский табор: человек пятьдесят, не меньше, с детьми, тюками и прочей атрибутикой. Духота чудовищная, накурено — топор виснет, ругань стоит — уши вянут, да еще чавалы пристают с гаданием: «Позолоти ручку, правду скажу!»

Поезд брали штурмом, как в Гражданскую. Ну слава богу, вроде как влезли. Правда, в общаке — на транзитных станциях купейных практически не бывает, а плацкарты давно распроданы. Тоже не сахар, но хоть с каждым часом ближе к дому…

7.4. Пьяная осень

В Таллине гульба, естественно, продолжилась. Потребление высшего водорода шло по нарастающей. Как-то раз я сильно заквасил с Дмитрием[170] — членом нашего Азиатского буддосуфийского клуба верхолазов, куда также входили Аарэ Плохой, Эдик Малыш, Йокси, Толик Белов, Ычу, Джуга, Гена и еще ряд криптомуршидов[171]. Мы с Дмитрием вместе учились в педагогическом, он курсом младше меня, в одной группе с Володей Будкевичем, который тоже таки предпочел высшую школу хипповой вольнице. Дмитрий, как истинный апологет пустого сознания, любил кураж и крепкие напитки, но и от пива не отказывался. Порой, как и я, он попадал в смешные истории.

Вот одна из них, произошедшая незадолго до нашего совместного мероприятия и рассказанная самим Дмитрием: «Я как раз приобрел себе новый джинсняк (кажись, „левиса“), и пошли мы их обмывать. Затарились в алкогольном магазине, что был по Нарвскому шоссе, в коричневом доме напротив перекрестка на Крейцвальда. Взяв штуки четыре бомбы, мы спустились в подвал этого же дома. Там все и оприходовали. Естественно, приходнулись. Тут одна из девиц захотела примерить мои новые „левиса“. Я дал. Ей в самую пору.

— Ну а ты в мое платье не влезешь, — сказала она.

— Влезу.

Влез.

— Ну ладно, — сказала она. — Мы тут отлучимся ненадолго. Подожди, мы скоро придем.

Я долго ждал. Потом вышел в одних трусах на улицу, стал искать телефон, чтоб хоть кому-нибудь позвонить. Жильцы вызвали упаковку. Я уходил от ментов с платьем в руках, перескакивая босиком через бетонные заборы. Перепрыгнув через один из них, приземлился в битые стекла и захромал к подъезду какого-то деревянного дома, оставляя сзади кровавую дорожку. Менты нашли меня на чердаке по кровавым следам в одних трусах и с платьем в руке. Сначала отвезли в травмпункт, где мне наложили на пятку множество швов, потом — в вытрезвитель на Мичурина. Но… это уже другая тема. Через день я обменял платье на джинсы.

— А мне показалось, что мы всего минут пятнадцать отсутствовали, — изумленно сказала при обмене одежды та девица…»

Когда нас уже совсем хорошо развезло, я потянул Дмитрия к Юльке: мол, бухнем еще, теперь с закуской. Она жила в желтом доме на Палдиски-маантеэ, где в те времена располагался магазин «Молдавия». Мы затарились молдавским и бодро взлетели на пятый этаж. Но, несмотря на настойчивые звонки, дверь в квартиру не открывали. У меня в пьяном мозгу стала вырисовываться конспирологическая картина страшной неверности: вот мы тут звоним, а Юлька, быть может, трахается в задней комнате с любовником и никак нас запускать к себе в домашний уют не желает!.. В голову пришла шальная мысль: ломать дверь. Я предложил приятелю прямо на месте провести воркшоп по карате — отработку ручного боя в технике «железный кулак». Хлебнули еще молдавского — и за дело. Мы по очереди наносили удары кулаком в область замка с целью пробить дыру и, просунув руку, открыть дверь изнутри. Киай![172] Уже через пару минут после начала представления на лестничной площадке появились первые соседи:

— Это что здесь происходит?

— Осади, тетя, тут идет серьезный разговор… Киай!

Тетя, разумеется, тут же вызвала милицию. Дмитрий, поняв, что разговор в самом деле может стать серьезным, пытался меня утащить вниз, на улицу, но я упорно продолжал бой с дверью:

— Ты вали, меня не жди. Я вот сейчас открою дверь, и в квартире меня уже не возьмут — Юлька не выдаст…

Когда наряд заламывал мне руки, рядом с замком уже зияла серьезная брешь. Повезли меня не в вытрезвитель, а прямо в КПЗ. Бросили в темную каменную одиночку, в замке тяжело звякнул массивный железный ключ. Ну и что теперь? Хмель сошел мгновенно, голова лихорадочно стала просчитывать альтернативные варианты. Из института теперь точно попрут — как Дмитрия за его платье в горошек. Я глянул в маленькое решетчатое окошко. Одинокий страж тупо сидел на лавке, скучая. Видать, из азиатов: широкие скулы, узкие глаза. Наверняка мусульманин…

— Эй, брат, ты мусульманин?

Страж поднял голову. Точно азиат!

— Брат, я тоже мусульманин. Меня эти шакалы-кафиры совсем не по делу привезли. Я честь женщины защищал, понимаешь, а меня — под замок.

Страж встал:

— Чё такой говоришь? Мусульманин?

— Якши, джура, муслимон. Хочешь, я тебе «Аль-фатиху»[173] прочитаю? Бисмиллахи рахмани рахим, альхамдулиллахи раббиль аламин, ар-рахмани рахим, малики явми дин…

И я зарядил ему весь аят, стараясь еще подделывать голос под причитания классических муэдзинов. Мент был в явном замешательстве. Брат по вере — а в этом теперь не было никакого сомнения — защитил честь женщины, а его в зиндан? Нет такого закона! Аллах не велит…

— Брат, выпусти меня, ты же наши законы знаешь, — продолжал я давить на своего цербера. — Аллах тебя не забудет!

И, о чудо, караульный действительно подошел к двери, щелкнул ключом:

— Давай быстро отсюда! Никому не говори!

Я мгновенно вылетел из камеры, на выходе из отделения меня никто не задержал (видимо, поменялась смена), и тут же отправился… к Юльке. Через двадцать минут я снова стоял перед полуразбитой дверью. На звонки все так же никто не отвечал. Ну что тут делать? Ясный перец — ломать дальше! Я вновь принялся крушить фанеру.

Когда соседка вновь увидела меня за работой, у нее от изумления просто свело речевые центры: не прошло и часа — а он снова здесь! Но повторно вызвать милицию ей уже не пришлось. Снизу послышались шаги: возвращалась с работы Юлькина мама.

— О, Раиса Пална…

— Володя? Ты что тут делаешь?

— Да вот решил к Юле зайти, а тут смотрю — какие-то хулиганы дверь сломали!..

Раиса Павловна сделала знак соседке и завела меня в квартиру. Юльки там не оказалось. Что было дальше, не помню. Проснулся уже утром, с головной болью, на диване. Новую дверь я купил на стройке за бутылку водки у местных работяг…

Следующую цепочку роковых событий можно было бы назвать «La danse macabre»[174], эпиграфом к которой вполне послужат крылатые слова Йокси: «Нас всех ожидает вспышка Высшего Стеба перед Полным Пиздецом».

Приближался 1979-й. Накануне Нового года я поставил елку, развесил украшения. Среди игрушек были две похожие фигурки деда-мороза: обе в остроконечных колпаках с золотыми звездами и рогами изобилия (типа подарочных мешков) в руках. Я прикрепил одну из фигурок к ветке и собирался то же самое сделать с другой, как вдруг она выскользнула у меня из рук и с тихим хрустом разбилась на ковре. Это произошло в тот самый момент, когда я, заглядевшись на деда-мороза, вспомнил об образе Леннона в колпаке звездочета. Видимо, в это же самое мгновение Петр подумал обо мне. Рам неоднократно говорил: если человек роняет что-нибудь из рук, то это признак проникновения в психику телепатемы извне, что может сопровождаться кратким зашкаливанием.

Прошло Рождество, до новогодней ночи оставалась пара дней. Я зашел к Юльке, и буквально через пять минут здесь же нарисовался Леннон, уже под легким газом:

— Ну что, кабаны, может, пойдем побухаем? Я вот тринадцатую зарплату получил!

Ну это святое дело! А пойдем-то куда или к кому? Леннон предложил для начала зайти к Свете. Мы втроем вышли из подъезда и направились, пересекая газон, к остановке, куда как раз подходили несколько троллейбусов. Леннон неожиданно для нас вдруг резко рванул с места вперед, наискосок, и через несколько секунд вскочил в один из них. Двери тут же захлопнулись, и троллейбус тронулся. А мы с Юлькой так и остались стоять на газоне, не понимая, почему это Саша так быстро соскочил, не подождав нас? Мы поехали вслед, но не нашли его ни у Светы, ни в других вероятных местах. Он как в Лету канул.

На следующий день мне с утра позвонила Света:

— Сашу убили…

Кто? Где? Когда? Как? И главное — почему? Убили в квартире у Викинга, которого там же арестовали, вместе с какой-то московской дамой. Оба в дурдоме, в закрытом отделении. Вот это номер!

Потом выяснились еще более стремные детали. Леннон убит, что называется, зверски. В буквальном смысле слова. У него на теле нашли более 50 травм: колотых ран, ожогов, переломов… Складывалось впечатление, что это групповое убийство. «Менты!» — была первая мысль, пронесшаяся в голове. Вернее, вторая мысль после той, которая на самом деле была первой: «Черная магия!»

Зная Сашу, я вполне мог предположить, что утюжили его какие-нибудь оперативники, которые периодически наведывались к Викингу на флэт для излавливания разного рода неформалов. Они могли вломиться в любой момент, а Леннон в свою очередь мог в любой момент выступить по поводу советской власти. Менты могли вломить, ну и так — до фатального конца. Или все-таки Викинг? Мне сложно было себе представить, что Викинг, сама кротость и терпение, на такое способен. Через некоторое время стало известно, что Викинг признан невменяемым и помещен на лечение в психушку, а москвичка-свидетельница, напротив, из психушки освобождена и срочно вывезена номенклатурными родителями в Москву. Таким образом, никакого судебного процесса не будет. Дело закрыто. Это еще больше заставило меня склониться в пользу версии ментов. Вот она, рука власти: девицу отмазали сверху, Викинга — в дурдом под страхом, «если что», повесить на него мокрое дело.

А где-то через год я встретил Викинга в троллейбусе. Он ничуть не изменился: тот же хайр, та же борода. Только взгляд бегающий. Я, разумеется, бросился к нему с расспросами: «Как, что, как сбежал, что было?» Викинг сказал, что по-прежнему сидит в дурдоме, но его выпускают днем в город погулять. А насчет истории с Ленноном разговаривать категорически отказался:

— Ты что, Вова, это все так стремно, у-у-у!.. — И он закрыл голову руками.

Я понял, что от парня ничего не добиться. Наверное, так и есть: менты запугали! Ну ладно, не будем человека травмировать. С тех пор я его больше не встречал.

А лет через двадцать я узнал новые подробности. Мне их сообщил старый московский хиппи Вася Лонг, в свою очередь неплохо знавший ту самую номенклатурную москвичку-свидетельницу. Ее звали Мама-Ира, и она некогда рассказывала Васе, в какую передрягу попала в Таллине. Так вот, по словам Мамы-Иры, Леннона убил все-таки Викинг. Собственноручно. К сожалению, деталей ее рассказа Вася не помнил, а сама Мама-Ира почила в бозе несколько лет тому назад.

Эти новые свидетельства, что убил все же Викинг, вызвали в моем сознании странное озарение. Я вдруг вспомнил сцену, как бросил ему на Ратушной площади, у самого Лобного места, медную деньгу. После чего взвился костер инквизиции. Между тем в Средневековье палачи символически получали от казнимых мелкую монету за свой труд. Так не выступил ли Викинг в случае с Ленноном в роли «палача судьбы», лишь исполняя высшую волю, которая моей рукой заплатила ему за работу в красном? Во всяком случае, большинство знакомых считали, что случай с Ленноном — следствие занятий того черной магией.

Что магия здесь точно замешана, подтверждает рассказ Йокси. Он признался, что в ту ночь, когда убивали Леннона, он сам находился в Риге и спал в квартире у своих знакомых — почему-то под елкой, на которой тоже висел дед-мороз. И вот Йокси видит во сне Леннона и вдруг чувствует у себя на поверхности груди сильное жжение. Оно становится все сильнее и сильнее. Валера проснулся, открыл глаза. Грудь в самом деле болит. Он приложил к ней руку, а потом заметил, что вся ладонь в крови. И грудь тоже. Оказалось, что ночью стеклянный дед-мороз почему-то сорвался с ветки, упал и разбился. А Йокси навалился грудью на эти осколки и долго ерзал по ним. Пока не проснулся.

Когда я рассказал ему свой случай с разбившейся фигуркой деда-мороза, в которой я увидел Леннона накануне его смерти, Валера даже не удивился: «Я сразу понял, что все здесь не просто так!» Откуда Йокси поймал этот импульс? Откуда — я? Может быть, это наш старый знакомый джокер дает о себе знать? Ведь дед-мороз очень на него похож, да и колпаки у них одинаковые, разве что вместо рога изобилия у джокера флакон сопалса.

В ту ночь, когда убивали Леннона, во дворе дома, где он жил, сгорел трехэтажный деревянный особняк. Сгорел до фундамента. И снова все сказали: «Это Леннон погулял». Наверное, когда отходит душа жреца Агни, без пожара не обойтись! Размеры ленноновской агнихотры были, конечно же, сверхчеловеческими: для кремации нормального тела требуется гораздо меньше древесины.

В ту зиму, когда убили Леннона, стояли бешеные морозы. В ночь его смерти температура упала до минус сорока и держалась на таком уровне больше месяца. Было такое ощущение, что нас обступил космический холод, что небеса разверзлись до состояния ледяной пустоты абсолютного Норда. Человеческая композиция кристаллизовалась буквально на глазах: за полчаса, проведенные на открытом воздухе, можно было превратиться в сосульку.

Со мной это почти и произошло на пути в Лангерма, куда я поехал встречать 1979 год. Выйдя из автобуса, я должен был пройти до хутора по сельской дороге пару километров. Минут через десять я перестал ощущать руки. Сумки и пакеты посыпались в снег, но я был не в силах их поднять. А тут уже и на ногах пальцы прихватило. Ну, думаю, хрен с ними, с пакетами, самому бы не обморозиться. И бегом к хутору! Бегу и чувствую: замерзаю от температуры среды быстрее, чем разогреваюсь от внутреннего движения. В избу я ввалился совсем как каменный. Рам с Рыжим сидят у открытой печки, в тулупах, шарфах, шапках и варежках. В доме плюс два. Для меня это после только что пережитого шока уже как в Ялте.

Случай с Ленноном Рам тоже охарактеризовал однозначно: черная магия. А историю с талисманом, которую я ему рассказал, прокомментировал таким образом: горящий уголек, прожегший мешочек, на самом деле явился знаком аннигиляции рамовским импульсом защитных сил ладанки, поскольку Саша использовал вверенный ему инструмент не по назначению.

Через тридцать лет после этих событий Дмитрий Петряков описал магическую историю с Ленноном в полудокументальном магическом триллере «Карловый голем», расширив тематический и хронологический горизонт событий: «Леннон посмотрел на большую желтую ядовитую луну за окном и понял, что все они (он и его бывшие ученики) уйдут из этого мира и что он уйдет самым первым, как и подобает магистру ордена Золотого креста. На следующий день Саша Леннон встретился на пятачке у кинотеатра „Сыпрус“ с Йокси. Леннон долго присматривался к одиноким прохожим в плащах с поднятыми воротниками, пытаясь определить наружников из конторы, потом показал кивком на небольшой барчик рядом с пельменной. Уже в барчике за чашкой кофе он предложил Йокси пойти к нему домой на Тынисмяги, бухнуть и поговорить о жизни. Тут же в соседнем овощном магазине купили пару бутылок „Лиманского“ и отправились в штаб-квартиру у Карловой церкви. Там на кухне после первой выпитой бутылки Саша сказал Йокси:

— Знаешь, брат, все вы будете жить долго. А я знаю, что меня скоро уберут. И уйду я как Будда…

Откуда-то из дальнего конца улицы было слышно, как завелись моторы двух желтых милицейских „уазиков“. Они отъехали в сторону, чтобы пропустить к месту битвы машину скорой помощи. По странному стечению обстоятельств санитаром в машине скорой помощи был знакомый Леннона — Валера Красный Крест. Позже он вспоминал, что, когда Леннона грузили на носилках в машину, он был еще жив, несмотря на более чем сорок колото-резаных ран и проломленный череп. Когда носилки затолкали в машину, Леннон неожиданно зашевелился, повернулся на правый бок, положил под изуродованную щеку правую руку, вытянув левую вдоль тела, и умер. Ушел в паринирвану, как Будда, как предсказал он себе сам на кухне своей магической канцелярии на холме Тынисмяги».

Завершение истории Викинга я узнал через много лет из письма Сени Скорпиона: «Позже я встречал Викинга в Таллине. Человек ночи, он обрастал легендами, в коих была немалая толика правды. Где-то в начале восьмидесятых голыми руками в течение ночи забил до смерти своего приятеля. Это было самое жестокое убийство за всю историю Эстонии, однако меньше чем через два года он снова был на свободе, но прожил своей прежней жизнью недолго, погиб глупо и без образно. Чем избавил меня от выполнения абсолютно непосильного долга».

А еще через некоторое время я получил по цепочке через Васю Бояринцева от Эдика Мамышева из Канады фотографию этой самой Мамы-Иры — живой свидетельницы драмы на улице Вене снежной предновогодней ночью 1978 года. Между тем образы Викинга и Леннона вошли, причем неким инверсивным образом, в мифологический пантеон таллинского хиппового предания. Вот как они представлены в тексте «История граффити в Эстонии» глазами некоей англичанки Хелен: «…Теперь перенеситесь мысленно в 1971-й. Вы идете по прекрасному готическому городу, наполненному толпами хиппи, которые, как в Сан-Франциско, гуляют в разноцветных одеждах с цветами в волосах. Со всех улиц звучит эта песня „Love! Love! Love!“, люди садятся прямо на газоны и булыжники, играют на флейтах, беседуют и ласково улыбаются друг другу. Рядом с ними независимо, но не агрессивно держатся панки с немыслимыми высокими фиолетовыми, желтыми, синими прическами. Именно они тогда цитировали Джима Моррисона и Энди Уорхола — кумиров нынешнего „Буфета“, который коллега забавно назвала богемным. Их мир — не агрессия, их мир — невообразимый хаос поп-арта и поиск себя в восторге человеческой Любви и Единства. Люди идут, обнявшись, и никакие комсомольские работники не в силах разлучить их.

И вот появляются двое юношей в средневековых одеждах: Викинг и Ленский. Первый одет как древнескандинавский викинг, второй — как францисканский монах. Этих людей связывает любовь к миру и друг к другу, такая, когда один человек связан с другим центром и смыслом всего своего существования. Они ведут людей на узкую улочку средневековых алхимиков, называемую Laboratoriumi. „Come together“, — поет Джон Леннон… Несколько сотен человек приходят на эту улицу и видят вдруг, что она разрисована яркими рисунками, разноцветными красками, которые смотрятся как будто застывшая Музыка. King Crimson… Лунная Фея… Фейри… Леший, пьяный от безумного осеннего эля, сваренного из смертельного очарования эстонских болот и дикой флейты Яна Андерсона…

На следующее утро я нашла давно заброшенную улицу Laboratoriumi… Я пришла сюда с ведром воды и акварельными и масляными красками. Я поняла, что только рисунком на этой улице я верну их обратно, в этот мир, пусть и прошло 20 или 30 лет… Я рисовала готическим шрифтом разные вещи, и я назвала эту улицу так же, как некогда ее назвали Викинг и Ленский: LOVE STREET. Я рисовала и писала на ней до сумерек, пока не перестала понимать, где я и в какой эпохе нахожусь…»

8. Глобальные перемещения

Таллин — Москва — Каазиксааре, 1979–1980

8.1. Кришна-трип

Весной 1979-го в Союз приехали кришнаитские гуру из Швейцарии — передать местным вайшнавам личное благословение Свами Харикеши, назначенного самим Шрилой Прабхупадой наместником в Европе и России. Мы с Анандой Шанти, перманентно тусовавшимся в Таллине, отправились в Питер встречать высоких гостей, добиравшихся сюда через Финляндию на красных «Жигулях» (конспирация, чтобы машина ментам и спецслужбам в глаза не бросалась). Их было двое, американец и швейцарец. На одной из питерских квартир в присутствии званых гостей свами произвели махакиртан по полному чину, освятив таким образом первый храм Кришны в России.

На следующий день все поехали в Таллин. Тут храм освящался на квартире у Сережи Дружинина — старого хиппи первого призыва. Это была странная церемония, если иметь в виду ее комплексный контекст. В то время как в одной комнате брамины под санскритские песнопения, уханье мриданг[175]и перезвон каратал совершали ритуальные церемонии, сопровождаемые благоговейным поглощением священного прасада[176], за стеной разводили ханку и лихорадочно искали на теле вены, куда можно было бы двинуться. На приходах ханка-йоги выходили побазарить в другую комнату, к вайшнавским бхакти-йогам. Потом все вместе пели «Харе Кришна».

А из Таллина в еще большем составе тусовка отправилась в Москву. Свами — на тачке, преданные — поездом. Московская община тогда только зачиналась. Помимо Толи с Володей к ней примкнули Саша и Оля. Оба были математики, неплохо говорящие по-английски. Они-то и начали делать первые русские переводы книг Прабхупады, в том числе «Бхагаватгита как она есть» и «Шримад Бхагаватам». На вечеринке-киртане в одной из московских квартир собрались crème de la crème[177] столичной богемно-мистической тусовки. Володя-басист, женатый на американской кришнаитке, только что вернулся из Штатов, где снимал на видеокамеру различные вайшнавские тусовки. Тогда за железным занавесом жизнь заокеанских преданных представлялась действительно раем на земле: тут тебе и Прабхупада, тут и Харикеша, тут и Джордж Харрисон, поющий в унисон со всей ватагой «Харе Кришна»; хочешь — поезжай в Индию, в Центр ведийской культуры, хочешь — в Россию проповедовать!

Володя привез из Америки настоящие индийские сари и дхоти, очень много агарбатти, караталы, мридангу, приправы и еще целую массу культовых вещей для всех вайшнавов мира. Книги было провозить сложнее, но возможно. Кришнаитские издания с их инфантильными раскрашенными картинками в случае проверки выдавались за детскую литературу типа восточных сказок. Пришел Стас Намин, потом один человек из группы Венчунаса[178] (был в Москве такой известный в узких кругах парапсихолог), который начал наезжать на Кришну:

— Ну что Кришна, вот Гермес был круче, у него и традиция древнее. По крайней мере, нас так учили. А вас?

В те же дни в Москве по пути в Среднюю Азию появился Йокси. Вот как он описывает ту же кришнаитскую тусовку: «Я материализовался в Москве на радостном кришнаитском утреннике, где старый знакомец в окружении многочисленных своих преданных неожиданно для всех посвятил меня в брахманы, хотя от меня однозначно исходил запах „веревюрст[179] плюс вермут“, случайно приставший ко мне в поезде.

Чтобы развеять сомнения, Толик представил меня благородному собранию как специального агента Кришны, принесшего импульс от Рамы, при этом он попытался манипулировать мною: как старый фарцовщик, он ловил людей на жадность. Много прасада, много благовоний, красивые телки в сари, скажи: „Харе Кришна“ — и они твои, ведь в конечном счете они для этого сюда и пришли. Но чтобы не испортить праздник, он, как добрый хозяин, попросил меня освятить с мантрами их святых, что в мои планы не входило.

Покойно и радостно я поставил дорожное фото Рама на фирменный складной алтарь главного вайшнава СССР и произнес отчетливо и громко: „Ом Рам Рамо Там, Шри Рам Рамо Там…“, но Толик требовал компромисса. Он протянул мне целый веник курительных палочек и, приветствуя меня как гуру, предложил по-нашему, по-кришнаитски, какие-то шарики из риса. Я с почтением потрогал каждый шарик, после чего тарелка навсегда перешла мне в руки.

Толик старательно наяривал мантры, гоняя четки, как старый зэк; рядом с ним с несмываемыми идиотскими улыбками на лице, как китайские болванчики, сидели швейцарские братья-вайшнавы Запада, этакие выродившиеся волхвы нашей эпохи… Каков век, таков и человек, и наоборот. Нельзя не вспомнить сцену, разыгравшуюся в коридоре у двери, когда „великий гуру“ хотел по-тихому свалить со схака, перед тем как всех повязали менты. Один небритый вайшнав, приставленный к Толику Конторой, зло и завистливо поглядел на меня и мгновенно распластался на полу, сложив ладони в молитвенной просьбе.

— Учитель! — проорал непосвященный. — Ты обещал мне посвящения сегодня… Харе Кришна, харе Кришна… И вот ты уходишь… харе Рама, харе Рама… возьми меня с собой, Учитель!

„Какой дешевый театр“, — подумал я. Толик в узком коридоре типовой московской квартиры не стал скрывать презрения к одному из своих преданных. Перешагнув через него, открыл дверь и на пороге сказал:

— Карма твоя еще недостаточно очистилась, брат, читай мантры, трудись. Вот тебе задание: семьсот кругов читать и не есть.

Прежде чем преданный успел подняться, гуру захлопнул дверь и повернул ключ снаружи. Попричитав по-кришнаитски, весь синий от наколок вайшнав повернулся ко мне:

— Перетрем тему, брат!»

На кришнаитской тусовке я познакомился с одним молодым человеком из Тарту. Его звали Вяйно[180]. Он был в Москве проездом, но, в отличие от Йокси, в обратном направлении: из Средней Азии в Эстонию. Вяйно бегло, но не очень правильно говорил по-русски, пересыпая фразы восточными поговорками типа «летят журавли, а хули толку?». Он активно занимался кунфу, учил тибетский язык и читал Кришнамурти. Как земляки мы очень быстро нашли общий язык. Тем более, как выяснилось, Вяйно бывал в Душанбе и знал каким-то образом Вовчика Сафарова. Поскольку ночевать парню было негде, я взял его с собой на «Щелковскую».

К тому времени ситуация в квартире сильно поменялась. Ира выставила всю богемную публику и теперь отрывалась на всей площади со своим новым другом — бывшим автогонщиком, съехавшим на мачье. Они оба постоянно торчали, жуя солому. Ирин друг рассказывал нам за ночным чаем сюжеты из собственного ломового бреда, чем страшно поразил Вяйно, впервые, по всей видимости, столкнувшегося с подобным феноменом. Гонщик объяснял, как оказался на борту самолета, перевозящего племенных быков в Канаду, а потом почему-то приземлившегося в Кащенко, где санитары — замаскированные монстры — пытались его уничтожить: «И вот они меня тащат, блин, в туалет, а я слышу, как оттуда доносятся нечеловеческие крики. Короче, схема такая: санитары якобы ведут человека в сортир, закрывают его там, потом мочат, расчленяют на куски и все спускают в унитаз нахуй. Потом идут в коридор и тащат нового. Следующий на очереди — я…»

Этот рассказ прозвучал как некое дежавю, напомнив мне сцену вокруг туалета в этой самой квартире, куда меня, перепившего астматолу и отчаянно упиравшегося, тащили Ира с Олей.

На следующий день мы с Вяйно отправились в Солнечное, а оттуда автостопом в Таллин. На развилке между Таллином и Тарту мы попрощались. В пути я рассказал новому приятелю о Раме. Вяйно уже слышал это имя и спрашивал, можно ли будет приехать. Я объяснил, как найти хутор. Харе Кришна! Потом он действительно приехал. Вместе с огромной допотопной пишущей машинкой, на которой по 16 часов в сутки набивал одним пальцем какую-то бесконечную телегу Кришнамурти.

Вяйно в то время завязался с Уку Мазингом[181] — доктором теологии и шаманом урало-алтайской Великой Похъёлы[182] по совместительству. Мазинг стал доктором теологии еще во время довоенной Эстонской Республики, в местных кругах он слыл за большого специалиста в библеистике. В советское время доктор углубился в исследование угро-финской традиции, в том числе магической, и считал себя носителем особого посвящения по линии палеоазиатского шаманизма. Некогда он достаточно попутешествовал по Европе, повращался в тогдашних модных кругах, побывал на семинарах Вивекананды, Ауробиндо и Кришнамурти. Именно он и дал Вяйно перепечатать лекции последнего.

Рам, сам долго живший в Европе, тоже неплохо знал тамошнее эзотерическое подполье сороковых-пятидесятых, в том числе и самого Уку Мазинга (тартусца, как и Рам). Другим великим тартусцем был Карл Тыниссон[183], или брат Вахиндра, — махаянский монах эстонского происхождения, занимавший некогда пост настоятеля питерского дацана на Черной речке, затем — кумирни в Риге, которую посещали сами Рерихи, и закончивший свои дни в Бирме, в шведагонском монастыре, в сане святого, мощи которого не подвергаются тлению в течение многих лет. Рам помнил огненные церемонии, которые Вахиндра устраивал на одном из тартуских холмов, с призыванием духов космической пустоты и магнетизированием аудитории: «Ом мани падмэ хум! Хрих йа сваха!»

В советской Эстонии буддизм тоже процветал. Главным авторитетом в этой материи считался тартуский востоковед Линнарт Мялль[184]. Интересом к восточной философии он заразился непосредственно от Рама, с которым познакомился в начале шестидесятых. Но затем из адептов мистического рамаизма перешел в академический сциентизм, пытаясь формально примирить традиционный буддизм с соответствующим коммунистической идеологии атеизмом. Конечно, в известной степени, учитывая советские реалии и требования к работникам академической сферы, можно с пониманием отнестись к такой подмене как к риторической условности, попытке отвести внимание церберов режима от буддийского огорода, усыпив их идеологическую бдительность. До какой степени ученый был предан сциентизму тартуско-московской школы и до какой — подвержен магической антинаучности ламаизма? Как рассказывал Аарэ, однажды на какой-то буддийской тусовке Линнарт возложил на него руки и прошептал тибетские мантры, резюмируя: «Ну все, теперь голова не будет болеть…»

Вокруг Мялля, работавшего на кафедре ориенталистики Тартуского университета, группировался кружок изучения санскрита и тибетского языка. Вяйно тоже одно время в качестве вольнослушателя штудировал здесь тибетскую грамматику, пока не попал в орбиту Мазинга. Теолог считал, что агглютинативная ментальность угро-финских народов, восходящая к общему урало-алтайскому корню, структурно намного ближе народам сино-тибетской языковой группы, чем флексивной ментальности индоевропейцев[185]. Из чего получалось, что эстонская ментальность органично предрасположена к буддизму и даосизму, а И-Цзин была даже объявлена группой энтузиастов исторически родственной рунам Великой Похъёлы. Впрочем, глядя на Рама, — с его огромной белой бородой почти до пояса, свисающими по локти седыми кудрями и хитрым прищуром, — нельзя было отделаться от мысли, что перед вами тот самый вещий финский колдун Ванемуйне (Вяйнямёйнен), многократно воспетый в северных рунах.

Тем временем в Лангерма появилось несколько новых персонажей. Из Таллина сюда стали ездить кукловод Индрек, хиппи Рейн Мичурин, буддист Раймонд. Из Ленинграда начала наведываться девушка Оля Казико, пытавшаяся делать первые переводы рамовских текстов с английского на русский. Чуть позже из этого же града появился Олег-барабанщик — старый питерский кот с Лиговки, игравший на барабанах в различных блатных ресторанах, водившийся с валютчиками и проститутками, но смотревший на жизнь глазами эмансипированного гностика-индивидуалиста, к которому «не прилипает грязь мира».

Дима Рыжий однажды привез с собой из Москвы сербского студента Дарко, который был женат на дочери секретаря венесуэльского посольства и пообещал распространить информацию о деле Рама — как незаконно интернированного Советами лица — в дипломатической среде. Кроме того, с Рыжим приезжал из Риги молодой режиссер, который снял небольшой черно-белый фильм о Раме на зимнем хуторе: белый снег, черный лес, белая борода мастера, черный тулуп, Дед смеется… Звали рижского гостя Андрис Слапиньш[186]. Это был тот самый камерамен, который погиб во время печально известной перестрелки в центре Риги с участием рижского ОМОНа. По этому поводу Рыжий писал: «Вину за его гибель пытались повесить на рижский ОМОН, что абсолютный бред. Наоборот: он находился в плотном окружении бойцов, и командир ОМОНа рядом, был плечом к плечу, прикрывая оператора. Захлебываясь кровью — пуля попала в горло, — Андрис просил не выключать камеру. Это были его последние слова: „Не выключайте камеру“. Обыкновенный герой и очень хороший человек, как и все, кто тогда уже были настоящими…»

8.2. Каазиксааре

В какой-то момент родственники жены Юри, которым принадлежал хутор Уку, решили его продать. Перед Рамом встала проблема переезда. Прежде всего нужно было найти новый дом. Этим делом занялся я. Дал объявление в газету и стал ждать. Через некоторое время начали приходить предложения. Не очень много, но все-таки. Я отобрал около десятка наиболее приемлемых, но ведь эти разбросанные по всей Эстонии дома нужно было объехать и лично осмотреть!

Как-то раз я поехал по очередному адресу вместе с Ычу. Его настоящее имя было Игорь Еробкин[187]. Он происходил из очень странной семьи. Его папа был кагэбэшник, мама — балерина, а дедушка — начальник вокзала. В нашу компанию Ычу попал еще совсем тинейджером — невысоким, хрупким мальчиком в больших очках и со светлым хайром до плеч. Его взялась учить жизни старая хиппи Юля. Она возила постоянно обдолбанного, спящего на заднем сиденье «москвича» Игорька с собой на все тусовки и шустрежки. Время от времени она его будила, вмазывала в очередной раз, и Ычу снова зарубался до следующей остановки. В промежутках между отлетами он писал стихи:

Жить, для того чтобы умереть.

Умирая, родиться во взглядах сотен.

Стать частицей Земли.

Стать птицей и долететь до Солнца.

Упасть, разбиться. И никто не заплачет.

Некогда, еще в начальной школе, Ычу ходил в один театральный кружок вместе с Йокси и Пепи. Потом он стал рьяным пионером, дошел до комсорга, но вдруг почему-то резко разочаровался в коммунистическом учении и перешел на радикально-критические позиции. Он впал в антисистемную антисоветчину, завел любовницу, свалил из последнего класса английской спецшколы, отрастил хайр, сел на иглу, поехал автостопом. За волосы ему частенько доставалось, в Азербайджане какие-то ублюдки однажды даже подвесили его за ноги, головой вниз. Доставалось и со стороны папаши-кагэбэшника, который постоянно стремился упрятать Игоря в дурдом на курс какого-нибудь сульфозина. Строгий папа полагал, что таким образом отучит свое чадо от вредных привычек и сделает из него настоящего человека.

Хутор, который нужно было посмотреть, представлял собой целый комплекс из жилого дома и хозяйственных построек типа хлева, бани и гаража. Бо́льшая часть территории вокруг хутора, который назывался Каазиксааре (Березовый Остров), была обсажена по периметру высокими березами и елями, скрывавшими внутреннее пространство от посторонних взглядов. В непосредственной близости от этого места, по счастью, никаких соседей не было; территория вокруг Каазиксааре являлась колхозным выгоном, так что сельскохозяйственные работы тут не проводились и колхозники не шастали. За лесочком, у поворота дороги, в полукилометре ходьбы от дома была автобусная остановка и располагался довольно приличный магазин, где продавалось все: от халвы, пряников и сметаны до сыров, колбас и рыбных консервов.

Сам дом представлял собой одноэтажную, с чердаком, постройку сорокалетней давности, метров сто площадью. В нем были четыре комнаты, кухня и кладовка. К дому примыкал небольшой сад с двумя десятками яблонь и ягодными кустами. Особенно подкупало, что это была не бревенчатая хуторская изба, а самый настоящий цивильный коттедж из досок, ярко-зеленого цвета, с большими окнами и застекленной верандой.

Нам обоим место очень понравилось, и мы решили прямо отсюда отправиться к Раму в Лангерма, не заезжая в Таллин. Каазиксааре находилось в десятке километров от Тюри — небольшого провинциального городка с орденской церковью XIII века. Отсюда до Рама проселочными дорогами было километров двадцать. Их предстояло пройти пешком. Около пяти вечера мы распрощались с хозяевами хутора, пообещав вернуться, и отправились в юго-западном направлении. Через полчаса пути нам попался брошенный у канавы велосипед, как оказалось, совершенно готовый к употреблению. Не пытаясь слишком долго рассуждать о том, кто, зачем и на сколько оставил тут свой двухколесный транспорт, мы посчитали этот аппарат подарком, посланным нам небом ради благого намерения обрадовать мастера неплохим вариантом нового места для ашрама.

Я сел в седло, Ычу пристроился сзади на багажнике, и мы двинулись. К счастью, гравия на дороге почти не было, педали крутились хорошо, а потом мы вообще выехали на асфальтированное шоссе. До Рама добрались часам к двум ночи. Он вышел на наш стук в дверь, весь заспанный.

— Мы нашли дом! — сообщил я ему радостно.

— О'кей. — Рам похлопал нас с Ычу по плечам. — Чай?

Переезжал на новое место Рам бурно. В Лангерма собрались полтора десятка помощников, в том числе приехали литовцы и питерцы. Вместе с агни-йогами Олегом и Тамарой, подарившими некогда Раму улей с роем, приехал Олег-барабанщик. Именно ему пришлось на этот раз на пару с Рамом тащить улей к машине. Одной из пчел Олег почему-то сильно не понравился (видимо, вибрации не те), и она стала упорно пытаться ужалить его в лицо. Тот, отмахиваясь, потерял равновесие, в результате чего улей упал на землю. Что тут началось! В мгновение ока Олег с Рамом оказались покрыты, словно живым мехом, жужжащей пчелиной массой. Барабанщик, стряхивая с себя насекомых, с криком бросился со всех ног в избу, Рам — за ним, а следом — и все остальные. Когда дверь захлопнулась, отрезая растревоженному рою путь в дом, Олег осмотрел всех собравшихся горящими глазами и вдруг бешено заржал. Другие тоже захихикали, а Рам почему-то страшно напрягся и сказал, что ничего смешного вокруг не видит.

До Каазиксааре наша кавалькада из нескольких машин, до предела нагруженных мебелью, хозинвентарем (вывезли с хутора все до нитки, даже до ягодки) и людьми, добиралась проселочными дорогами часа два. Весь прибывший народ остался в Каазиксааре на несколько дней, так как требовалось не только привести дом в радикально новое жилое состояние, но также проверить все хозяйственные постройки и, кроме того, высадить захваченные из Лангерма кусты и цветы.

Первым делом отремонтировали рамовский кабинет. Это была самая маленькая и одновременно самая уютная комната во всем доме. К ней примыкала кухня с четырьмя дверями: в кабинет, на улицу, в кладовку и большое помещение с печкой — каминный зал. Отсюда можно было пройти в еще одну большую комнату с тремя дверями: назад в каминный зал, на застекленную веранду и в маленькую квадратную комнатку, подобную кабинету, которая превратилась в парапсихологическую лабораторию. Из лаборатории в кабинет вела еще одна дверь. Таким образом, весь дом можно было обойти по кругу.

В кабинете поставили письменный стол, книжный шкаф и рамовскую кровать. В двух больших комнатах разместили привезенные из Лангерма диваны и софы, несколько тумбочек, столов и стульев; стены завесили картинами, мандалами и прочей символической атрибутикой. На одной из стен каминного зала я разместил огромную карту народов мира, размерами, наверное, два на три метра. В лаборатории (медитационной комнате) пол застелили несколькими слоями одеял, к потолку прикрепили украшенную гирляндой электрических звезд спираль, на которую замыкались несколько специальных магнитных корон-антенн. По стенам развесили бурятские танка, рамовские таблицы и портреты мастера в разных изобразительных техниках.

Главная алтарная икона была в эти же дни выполнена питерским художником Славиком, прибывшим в компании своей бывшей жены Татьяны и ее нового друга Йокси. На обратной стороне большого фанерного щита, на котором я когда-то нарисовал подручными средствами Белого старца а-ля Рам в натуральную величину, красовавшегося в качестве рекламной вывески у входа на старый хутор, Славик изобразил того же Рама в ту же величину, но, в отличие от моего шедевра, в технике фотореализма: обнаженного, в позе лотоса, на фоне тропической растительности. Татьяна, тоже художница, сделала маслом портрет Великой Матери (с собственными чертами, чакрами и сложносплетениями символической орнаменталистики), а также расписала изображениями Ямантаки[188] посреди языков космического пламени стоявший в каминном зале огромный дубовый сундук. Потом перешли к сельхозработам: окучивание, окапывание, стрижка, прополка… В бригаду по пересадке лангермаских кустов черной смородины отрядили меня, Айвараса, Олега-барабанщика и Йокси. Задача стояла простая: нужно было выкопать два десятка ямок, поместить туда корни растений и присыпать их землей. Решили подложить для урожайности и навозцу, крупные залежи которого обнаружились в хлеве. Сделали все, надо сказать, довольно споро: выкопали, поместили, подложили, засыпали, полили.

Через несколько дней после того, как основные работы по наведению элементарного порядка были закончены, осталось испытать действие бани. Но прежде требовалось заказать дрова. Колхозные власти выделили тракториста, с которым следовало отправиться в лес и отгрузить в прицеп из готовой поленницы оплаченное количество березняка.

Пошли мы с Айварасом. Под философские разговоры покидали поленья и стоим ждем, когда трактор потащит груз к дому. Но у тракториста дело что-то не заладилось: никак ему не вывернуть из бугров и кочек — то колесо забуксует, то прицеп не так встанет. В общем, дергает он машину туда-сюда, а почва эстонская — ой болотистая, грязевитая, засасывает прямо на глазах.

Нам уже становится смешно, начинаем давать парню советы, а у того прямо истерика. В общем, въехал он одним колесом на валун, трактор накренился, тележку повело на бок, и она в конце концов под грузом березовых дров опрокинулась, потащив за собой и сам трактор. Поленья вывалились, машина заглохла. Тракторист, стоя над раскуроченной техникой, молча выкурил сигарету. Потом сказал, что пойдет за помощью. Ну а мы отправились домой. Через несколько часов, уже ближе к вечеру, тракторист привез-таки дрова: его машину коллеги-механизаторы вытащили из болота, поставили на колеса и даже помогли вновь загрузить прицеп березняком. Ну слава богу. Теперь — в баню!

Пока Йокси с Айварасом растапливали баню, я успел немного подзамерзнуть. Вечерняя сырость, видимо, брала свое, да и дом уже много дней стоял совершенно нетопленый. А тут все карты в руки: березовые дрова, как я слышал, самые жаркие! Сложнее всего было разжечь печку. Это я самостоятельно делал фактически впервые в жизни. Тут для успеха требуется ювелирная манипуляция потоками воздуха, прогоняемыми через отопительную систему посредством печной заслонки и двух чугунных дверок — внутренней, решетчатой, и внешней, глухой. Худо-бедно огонь заполыхал — как-никак береза. После того как печь немного разгорелась, я набил ее поленьями до упора. В комнату понемногу пошло приятное тепло. За полчаса дрова сгорели. Я еще раз положил на полыхающие угли полный комплект — сколько могло влезть. Скоро стало ощутимо теплее. Я опять добавил дров и закрыл печную дверцу.

Баня тем временем созрела. В каминный зал вошли Рам, Йокси и Айварас. Я объяснил, что затопил печь. Рам сказал, что теперь нужно закрыть заслонку. Закрыли и отправились мыться. Отпарились по полной программе — с толком, чувством, расстановкой. Свежие, в одних полотенцах, отправились наконец домой. Входим и… попадаем в новую парилку! За те полтора часа, что нас не было, печь раскалилась аж докрасна, во всем доме просто не продохнуть. Как я потом понял, тройная доза березовых дров и для зимы была бы перебором. Я просто не сообразил, что тепло появляется примерно через час после начала топки, когда печь разогреется, а не сразу, как от электрообогревателя. Вот она и разогрелась! Несмотря на полностью открытые двери и окна, спать в эту ночь было практически невозможно. Все голые лежали поверх одеял, покрытые испариной, словно в сауне, тихо дурея. Время от времени выходили продышаться на улицу, но это мало что меняло по существу. Окончательно дом остыл только где-то через неделю… К тому времени мы обратили внимание на странно пожухлые листья высаженных в день переезда смородиновых кустов.

— Рам, смородина, похоже, не прижилась. Может быть, тут почвы не те?

Мастер вышел самолично все проверить. Внимательно обследовав несколько кустов, он поначалу ничего примечательного не обнаружил, но вдруг, осматривая почву вокруг одного из растений, разволновался, замахав нам руками:

— Послушайте, да ведь вы посадили кусты в чистый навоз!

Мы глянули — и правда: все до единого лангермаские кусты торчали из жирных грядок, куда мы и в самом деле почему-то забыли примешать сырой землицы. В результате вся флора просто погорела изнутри. Вот она, реальная агни-йога, сказал бы Леннон…

Из дневника Йокси: «Было около часа ночи, когда мы с Татьяной добрались до Лангерма. Мы знали, что опаздываем, но все же надеялись застать Рама на хуторе. Увы. В темноте слышался хруст собираемых огурцов… Это новые хозяева, купившие вместе с домом и огород, обнаружили аномальные овощи. Присутствие мастера вызывало особые изменения в физической природе. Еще до знакомства с Таней Козаковой — художницей и скульптором — я не раз останавливался у Деда в старом обветшалом доме, который мог бы служить экспонатом музея этнографии в Рокка-аль-Маре. Здесь было все: и колодец с журавлем, и непонятные руины чего-то, и кухня, где когда-то грелись вместе с людьми овцы и коровы… Мы приехали последней попуткой из Таллина. В доме было пусто. Настолько пусто, что казалось, будто мухи боятся летать в этом накачанном энергиями пространстве. Мы стояли возле разрисованной Кестом печи и не знали, что нам делать. Я уже хотел оторваться на моей первой (можно сказать) жене, как в темноте послышался рокот какого-то то ли „москвича“, то ли „запорожца“… Кто-то из друзей мастера приехал за оставшимися ульями. В машине нашлось место и для нас. В Каазиксааре мы прибыли в третьем часу. Не буду рассказывать о дороге, о пчелах и пр. — это особая история. На хуторе было много народу, и еще никто не спал. Кест взялся протопить дом, так как комнаты были сырыми. На хуторе давно никто не жил. Одновременно согрели баню. Мы с Татьяной парились последними. Когда мы вошли в дом, нам захотелось вернуться в парилку — там было прохладнее. В течение нескольких дней мы обустраивали ашрам. Мне пришлось чистить колодец и разбрасывать навоз на грядках. С колодцем я справился отлично. Я не только вычистил его, но и углубил до постоянного уровня воды, засыпал дно песком, а сверху положил толстый слой гравия. Последний слой был из гранитных булыжников. Вычерпав несколько раз мутные воды, я доложил мастеру о проделанной работе. Но потом… Мы посадили саженцы в чистый навоз. Горожане — что с нас взять. Рам очень расстроился…»

Но случались в Каазиксааре и более фундаментальные манифестации агни. Крупнейшее из них произошло в ночь зимнего солнцестояния, в канун 1980 года. Мы сидели небольшой компанией в лаборатории и медитировали. Было около двух часов ночи. Выйдя после сессии на улицу проветрить легкие, мы с Айварасом вдруг заметили на горизонте слабые всполохи. Наверное, решили мы, это каким-то образом манифестируется аура космического события. А через полчаса сполохи начали явственно поплясывать уже на стенах комнаты. Мы выглянули в окно и поняли, что горит не космос, а здание колхозного правления, располагавшееся в полутора километрах от нас, на другой стороне снежного поля. А еще через полчаса языки пламени стояли на горизонте как северное сияние, освещая призрачными бликами заснеженное пространство на много километров вокруг.

«Наверное, — подумалось мне, — так могло бы гореть колхозное правление, подожженное внезапно вышедшими из ночной мглы лесными братьями!» Пожарные машины приехали часа через три. К этому времени оставалось разве что залить водой дымящийся фундамент. Утром мы пошли посмотреть на последствия ночного фейерверка. Здание действительно сгорело буквально дотла, до нулевого уровня. Наверное, сгорело и все, что было внутри: инвентарь, документация, списки коммунистов… Главное, люди не пострадали. А кроме того, колхозное правление перевели в другое место, и таким образом окрестности нашего нового хутора стали еще безлюднее.

В Каазиксааре началась систематическая обработка рамовских текстов, которые в разные этапы жизни мастера были написаны на разных языках. Свои первые философские работы Рам писал по-немецки, живя в Германии, где издавал от имени Общества адвайта-веданты экуменический (в широком смысле слова) журнал Friede. По-немецки он продолжал писать и в первое время после переезда в Эстонию. Однако затем перешел на эстонский, создав на нем фундаментальные работы по адвайта-веданте (семь томов) и парапсихологии. После того как в его окружении стали появляться люди, не владеющие эстонским языком, Рам все больше переходил на английский — и в общении, и в творчестве. Однако если немецкий он знал в совершенстве, то адекватного английского для конструирования сложносочиненных философских фигур ему недоставало.

Айварас был человеком, в равной степени безукоризненно владеющим английским, немецким и русским языками. И еще на довольно приличном уровне он понимал эстонский. Ему как бы сам бог велел заняться дешифровкой рамовского наследия и перевода его в иную систему кодирования. Первоначально мастер предполагал сделать только грамматическую коррекцию уже написанного материала, но в процессе работы с Айварасом изменил как цели, так и методы работы. Теперь планировался не просто перевод старых вещей, но новая систематизация всего корпуса учения о НГТ. Точнее — ТГН: именно так, Теория-Гипотеза-Нуль (Theory-Hypothesis-Null), стала называться финальная англоязычная версия этого интеллектуального продукта. С того момента Рам также поменял порядок слогов в основной мантре, так что в целом, можно сказать, случилась великая инверсия смыслов, суггестий и интуиций. Термин «Теория-Гипотеза-Нуль» моделировал как бы трехфазовое движение постигающего психосигнала от состояния теории бодрствования, через гипотезу сна, в сторону нуля глубокого сна без сновидений, что в сумме дает турию, или четвертую фазу замыкания, реализуемую субъектом в самадхи.

Одновременно с написанием английских текстов, над которыми Рам с Айварасом просиживали часами в кабинете, совместно компилируя содержание, началась работа по систематическому переводу написанного с английского на русский. Надо сказать, бо́льшую часть русскоязычных переводов сделали литовцы, в том числе сам Айварас, а также его приятель-бизнесмен Алис, хиппи-стопщик Орентас и девушка-биолог Раса. Позже к числу переводчиков с английского присоединилась Ирина, некогда учившаяся в одном классе с Ычу в английской школе. Все переведенные тексты проходили через мою окончательную редакцию и мной же печатались на машинке тут же на хуторе. Достичь консенсуса с Айварасом было на порядок сложнее, чем с Рамом (и Айварасу со мной соответственно). Однако, несмотря на частые жесткие препирательства — совсем в духе интенсивных философских баталий в тибетских монастырях, — мы всегда приходили к общему знаменателю, находя обоюдоприемлемый термин или оборот.

У меня уже был опыт непосредственной работы с Рамом по совместному составлению текстов. Я записал со слов философа несколько тем еще в Лангерма, затем в Каазиксааре. Эти русские тексты составили отдельный том самиздатного трехтомника ТГН, выпущенного в Таллине в начале 80-х годов прошлого столетия. Англоязычный свод текстов, составленный в Каазиксааре, был полностью переведен на русский язык и составил два других тома таллинского самиздатного варианта ТГН. Кроме того, на русский с эстонского была переведена «Тайна тайн», но оставалась она, как и эстонский оригинал, в единственном экземпляре. Потом брат Алиса Кази стал переводить английскую версию ТГН на литовский язык и, наверное, перевел ее в полном объеме.

Между тем в каазиксаареский сборник вошли также работы, которые мэтр написал, так сказать, по просьбе публики. Иногда на хуторе возникала дискуссия по поводу какого-нибудь автора, или же кто-нибудь прямо просил Рама прокомментировать ту или иную книгу, тему. В отдельных случаях мастер давал письменный ответ в виде общего заключения, представленного подчас в контексте предварительных бесед, ситуаций на хуторе и обстоятельств на магическом фронте реальности в целом. Таким образом, к примеру, возникли статьи, комментирующие работы Гурджиева (по просьбе Олега-барабанщика, переводившего тогда «Все и вся»), Кастанеды[189] (по просьбе Алиса), Эванс-Вентца[190] (по просьбе Айвараса). Точно так же был написан ряд тематических статей: о магии, йоге, восточной философии, сциентизме, проблемах театра, лингвистики, психиатрии и многом другом.

Помимо переводчиков, на хуторе всегда было полно творческих людей разного профиля. Уже в Лангерма стены рамовского жилища были завешаны изображениями маэстро в исполнении различных художников: масляными портретами, угольными и карандашными шаржами, акварельными набросками, гуашевыми монотипиями, цветными и черно-белыми фотографиями, коллажами в смешанной технике и скульптурными формами. Почему-то у большинства людей, попадавших к Деду в гости, пробуждалось неистребимое желание как-то творчески выразиться средствами подручного инструментария — будь то перо или кисть, резец или просто куча снега, из которой лепился огромный Белый старец. Помогали художники и с текстовыми иллюстрациями. Дело в том, что произведения Рама изобилуют разного рода чертежами, схемами и символическими изображениями. Как правило, он подклеивал их в текст по принципу коллажа, отбирая ключевые элементы в случайном полиграфическом мусоре. Сочинская Юля, первая жена Аарэ, сделала для Рама тушью два десятка листов с мифологическими сюжетами индуизма, срисованными с аутентичных документов.

Потом душанбинский художник-мистик Володя Каландар[191]создал целую серию графических рисунков специально по темам отдельных статей в сборнике ТГН, а также несколько портретных изображений мэтра. Из Душанбе приезжал также Саша Акилов — тот самый, который, учась во ВГИКе, снимал у Иры на «Щелковской» комнату. Саша тоже сделал ряд портретов как карандашом, так и маслом, методом многослойной лессировки в духе школы старых фламандских мастеров. А однажды мы даже устроили сеанс одновременного шаржирования Рама всеми присутствующими. Приезжали и музыканты. У Димы Рыжего всегда была при себе губная гармошка (минорная, блюзовая). Играл он профессионально и, главное, с импульсом. Позже ему приходилось выступать даже с «Аквариумом», в том числе на знаменитом тбилисском рок-фестивале в 1980 году. Подозреваю, именно Рыжий подсадил этих ребят на мистику. Всегда с гитарой приезжал художник Игорь Щелканов (Тышлер). Кроме того, я привез на хутор несколько восточных музыкальных инструментов, в том числе афганский барабан тавлак. Кто-то приезжал с флейтой, кто-то с колокольчиком. Подчас собирался чуть ли не малый симфонический оркестр, и тогда мультикультурная рага сопровождала групповое мантропение, консолидируемое рамовским басом: «Рама Там-м Ом-м-м…»

Местное население с интересом относилось к своему новому соседу. По округе о Раме ходили самые невероятные слухи. Однажды я разговорился на автобусной остановке с одной дамой, так она у меня спросила:

— Это правда, что вы сектанты и у вас собираются такие же сектанты из города?

— Да нет, — поспешил я ее разочаровать, — мы не сектанты, мы йоги!

— Йо-о-оги? А это что такое?

— Ну это сторонники древнеиндийской физкультуры. Йогу из-за ее полезных свойств изучают разные ученые, а ваш сосед — очень известный специалист по йоге: он долго жил на Западе, учился в Европе, теперь к нему приезжают за опытом, в том числе академики из Москвы.

— Ах вот оно что… А мы-то думали!..

В другой раз еще одна дама спросила у самого Рама:

— Скажите, вот люди говорят, что вы все религии знаете. Это правда?

— Правда.

— А в какую из них сами больше всего верите?

— Ни в какую…

Из частной переписки Йокси: «Иногда Каазиксааре превращался в Каассисааре — Кошачий Остров. Кест будет смеяться, если вспомнит, как на Рождество „изгнанные“ животные жалкой длинной цепочкой от мала до велика, понуро повесив головы, брели, проваливаясь в снег, на соседний хутор, откуда доносился конкретный запах кровяной колбасы домашнего исполнения. Так доведенный до усталости философ избавился от объекта раздражения. Без крика и битья посуды…»

От старых хозяев на хуторе осталась кошка, черная как смоль. Говорят, кошки привязываются не к хозяину, а к месту… По весне она окотилась, и теперь на застекленной веранде обитал семиглавый выводок ее потомства. Мне особенно приглянулся рыжий котенок с голубыми глазами и почти человеческим взглядом. Наблюдение за ним навевало мне странные ассоциации, и однажды после очередного медитативного бдения в моем сознании проявилась совершенно, казалось бы, фантастическая идея.

Размышляя о кармических законах метемпсихоза, я просек магическую штуку о переселении душ «неудачных» магов в тела животных. Днем такое животное существует вполне себе по законам земной фауны, но по ночам оно видит… человеческие сны. Иначе говоря, когда физическое тело зверя спит, его душа видит сны из своего прошлого человеческого воплощения. Но, проснувшись, зверь опять погружается в чисто животное существование, при этом смутно терзаясь подсознательным антропогенным психозом минувшей жизни. Такого рода животные-невротики часто производят своим «нестандартным» поведением странное, магическое впечатление на наблюдающих за ними людей. Вот и этот рыжий котенок… Однажды, занимаясь рубкой дров в сарае, я снова вспомнил о нем. Кто же это может быть? И тут интуитивная догадка, словно молния, прошила мозг: Леннон? «Если ты Леннон, то появись из-за этого угла и посмотри на меня!» — дал я мысленную команду котенку. И буквально через пару секунд из-за точно загаданного угла появилась рыжая морда с голубыми «человеческими» глазами: мяу! Ну что тут скажешь? Я, конечно, ошалел. Что это: в самом деле Леннон или просто шиза?

Той ночью мне приснился уже совсем стремный сон. Естественно, вижу Леннона.

— Ну как ты? — спрашиваю я его.

— Как видишь, Петр, жив, здоров…

— И что там тот свет?

— Да я не на том, я на этом свете!

— На этом? Так ведь тебя еще год назад похоронили…

— Так то было год назад, я за это время уже переродиться успел. Теперь я не Большая Собака, а Рыжий Кот!

Леннон застебался своим фирменным смехом, а потом объяснил, что собирается вновь воплотиться в человеческую оболочку. Для этого нужно предварительно освободить его душу из животной оболочки с помощью особого жертвоприношения, затем выпить кошачью кровь и произвести тантрический ритуал магического зачатия. Я проснулся, вооруженный тайным знанием метемпсихической манипуляции. Другой вопрос — следует ли очертя голову бросаться в такого рода авантюру с непредсказуемыми кармическими последствиями? В силу экстраординарности ситуации требовались аналогичные методы ее разрешения. Тут, конечно, могла помочь только практика глубокого эфирного погружения.

Надо сказать, что в инкубационный период ожидания ответа из небесной канцелярии в окружающем пространстве стали все больше проявляться знаки присутствия неких колдовских сил. По ночам на кухне и в кладовке звякала посуда, гостям снились странные сны, стали множиться взаимные подозрения в черномагических манипуляциях. Рам начал как-то напрягаться на присутствие кошачьего выводка в доме. По его словам, кошки притягивают к себе негативную энергетику и «съедают» позитивную. Через них происходит вторжение в духовную ситуацию враждебных флюидов и психических сущностей. Недаром кошек издревле — уже в Древнем Египте — использовали в черной магии в качестве особых биологических ретрансляторов. До сих пор археологи находят в засыпанных нильскими песками тайных усыпальницах тысячи кошачьих мумий… Были это просто кошки или же зооморфные аккумуляторы волшебных энергий древнеегипетских чародеев-оборотней, до сих пор ждущих своего очередного воплощения в мире человеческих стихий? Существует поверье, что магические животные, в которых перевоплощаются колдуны, особым образом реагируют на прямое влияние человека, пробуждающего в них скрытую антропогенную субстанцию, и начинают проявлять элементы сознательного поведения. Во всяком случае, именно так отреагировало кошачье семейство на рамовский импульс, в один прекрасный день в полном составе перекочевав к соседям…

9. Восточное искусство

Ленинград — Москва — Сталинград — Душанбе — Кабодиён, 1978–1980

9.1. Москва — Душанбе

Летом 1980-го я снова поехал в Таджикистан, взяв с собой за компанию новую подругу Нину. Душанбе к тому времени начал постепенно обретать в известных кругах статус модного места тусовки. На этот раз я отправился туда уже не просто так, а с прицелом прощупать возможный рынок эксклюзивных товаров. В качестве демонстрационных образцов я вез огромную сумку гипсовых барельефов Сталина. История этих произведений требует отдельного отступления.

В 1978 году исполнялось сто лет со дня рождения И. В. Сталина. В связи с этим юбилеем мне однажды спонтанно пришла в голову шальная мысль о возможности заработать неплохие деньги на эксплуатации популярности образа отца народов в среде его кавказских соплеменников. Я представил себе, сколько можно выручить за юбилейную сталинскую медаль где-нибудь в Тбилиси, если не в Гори!

В Питере у меня были знакомые художники — Йокси и Таня (которая тогда жила на проспекте Декабристов, рядом с синагогой), делавшие с помощью формопластовых шаблонов гипсовые отливки эротических барельефов из индийского храма Кхаджурахо. А что, если отлить Сталина? Стоимость материала по тем временам ничтожная. Возможности тиражирования — неограниченные. Был бы спрос. Я звоню Йокси: так, мол, и так, что скажешь? Он говорит: «О'кей, приезжай».

Сначала Таня как профессиональный скульптор пыталась самостоятельно вылепить в глине профиль вождя с медали «За оборону Сталинграда». Однако получалось не очень похоже. За такое на Кавказе денег явно платить никто не станет! Тогда мы нашли в одной из мастерских Академии художеств человека, занимавшегося гипсовыми отливками. Я тут же заметил у него несколько вариантов с советской символикой, в том числе барельефы Ленина и Сталина. В принципе, нам требовался всего лишь один гипсовый образец, с которого можно было бы снять форму и потом тиражировать дальше. Мы с Йокси долго приглядывались к барельефам, пока наконец не остановили выбор на медали с профилем Сталина, из-под которого выступал профиль Ленина. «Ничего, Ленина спилим. Главное, Сталин здесь что надо!» — посчитали мы.

— Начальник, сколько стоят эти профили?

— Эти? Четвертной!

— Четвертной? — Это было примерно впятеро дороже, чем мы предполагали. — Да кто же у тебя возьмет эту архаику за четвертной?

— Кто возьмет? А знаете, что сейчас сталинский юбилей приближается? Вот и подумайте.

Это был сильный аргумент. Мы заплатили четвертной, искренне полагая, что отобьем инвестицию на сверхприбылях. Пришли домой, убрали Ленина, прибавили к оставшемуся профилю веточку с датой: «1878–1978», сделали формопластовую заготовку. Размерами мемориальная медаль выходила с суповую тарелку. Замешали гипс, отлили первый десяток, потом еще один… Не успели отливки еще толком остыть, как мы решили проверить товар на спрос.

С нетерпением запаковали несколько «блюд» в спортивную сумку и рванули на Некрасовский рынок проводить следственный эксперимент. Приходим, осматриваемся, не видно ли гостей с Кавказа. Замечаем в одном ряду нужные лица. Я спрашиваю:

— Дорогой, памятная медаль к столетию Сталина не нужна?

Имя «Сталин» действует магически. Интерес налицо. Я пытаюсь вытащить из сумки образец профиля, но он настолько по-дурацки запакован, что никак не вылезает. В тот момент, когда я наконец достал и развернул белый гипс с барельефом отца народов, на плечо мне легла тяжелая рука милиционера:

— Гражданин, что продаем?

— Да вы что, начальник, — опешил я, — мы ничего не продаем! Мы художники и показываем образцы нашего искусства!

Рядом с ментом стояла еще пара-тройка человек в штатском.

— Ну давайте, художники, пройдем в отделение!

Нас довезли до ментовской, провели в кабинет к начальнику. Достали нашу продукцию, развернули.

— Да!.. — удивились сотрудники РОВД и с пониманием закачали головами: — Что ж вы гипсы-то теплыми продаете, даже остыть не дали?

— Денег нет, начальник! А мне домой ехать надо. И потом, мы ведь не какое-нибудь там фуфло бацаем: между прочим, мы единственные артизаны[192], кто уделил внимание этой исторической дате!

Достоинство нашего предприятия ни у кого из присутствующих, похоже, сомнений больше не вызывало. Начальник примирительно подмигнул:

— Ну что, партизаны, оставите нам на память по сувениру?

Мы вышли сухими из воды, вернее, с минимальными потерями. Вернувшись домой на Декабристов, мы решили несколько улучшить качество продукта, густо покрыв юбилейные блюда лаком. С позолотой. В результате отлакированные и позолоченные тарелки обрели аутентичный совково-сувенирный вид. Таких медалей мы сделали с полсотни. Первая экспериментальная партия. Она же оказалась и последней. Потому что ехать в Грузию со всем этим багажом нам почему-то вдруг резко расхотелось. Тем не менее наш скорбный труд не пропал даром.

Собираясь в Среднюю Азию, я подумал, что можно постараться реализовать сталинские медали именно там. Как-никак народ в тех краях Сталина помнит и уважает. Душанбе раньше назывался Сталинабад. Здесь до сих пор номера машин начинаются на «С». У местных шоферов Иосиф Виссарионович выступал в роли святого покровителя: практически на каждом ветровом стекле грузовика или автобуса болтался портретик с характерными усами. И мы действительно эти медали там реализовали! Правда, не столько в качестве товара, сколько платежного средства — так называемых сталинских денег. О том, как они работали, речь впереди.

По пути в Душанбе мы с Ниной навестили в Москве штаб-квартиру Хайдар-аки на Таганке. Хозяин в восточном халате и тюбетейке сидел в огромном кожаном кресле за мощным антикварным дубовым столом на фоне коричневого ориентального ковра. Книжные полки, стоявшие вдоль одной из стен кабинета, были заполнены изданиями на европейских и восточных языках. Хайдар-ака набрасывал по-французски начальные тезисы к своей «Ориентации».

Не успели мы еще и чая попить, как раздался звонок в дверь. В кабинете появился человек в полувоенном одеянии цвета хаки и с окладистой бородой, как у Маркса: Владимир Степанов. Мы обсудили положение дел в мире, прошлись по последним публикациям Идрис-Шаха. Я передал Владимиру привет от Рама, который образно называл его суфи-масоном — из-за кубического орнамента на рубашке. Дед рассказывал, что обратил внимание на рисунок ткани и спросил московского гостя, случайно ли это. «Конечно нет, — ответил тот, — это специальная инициатическая одежда, которую мне привезли из Европы эмиссары западного герметизма!»

Хайдар-ака сообщил, что его люди, Сергей[193] и Наташа[194], тоже должны буквально на днях отправиться в один из горных массивов Таджикистана. Сам же он никак не мог решить, ехать ему за компанию или нет.

— Хайдар-ака, — уговаривал я, — брось все, езжай в Азию. Читая книжки, императором не станешь!

Но Хайдар был в тот момент захвачен «Ориентацией», и его интеллектуальная воля ориентировалась на северо-запад. Ну а мы с Ниной сели в поезд Москва — Душанбе, купили на дорогу мороженого и поехали на юго-восток.

Из транзитных впечатлений на этот раз почему-то запомнились руины монастыря в чистом поле где-то под Рязанью. Остов распавшегося комплекса напоминал некую гигантскую окаменелую рептилию. А ночью над тянущимся вдоль полотна лесом взошла, словно иррегулярная планета, белая в свете юпитеров статуя Родины-матери на Мамаевом кургане. Циклопические размеры этого сооружения впечатляют: даже мизинец ноги колосса выше человеческого роста. Глядя на статую «Родины-матери» даже из окна проходящего мимо поезда, можно ощутить высокий уровень психоделичности, заложенной в это произведение. Да и весь Мамаев курган как мемориальный комплекс, безусловно, завораживает и приводит в состояние, близкое к шаманскому прозрению.

Автор произведения скульптор Евгений Вучетич ушел на войну добровольцем, рядовым. В 1942 году получил контузию под Любанью, на Волховском фронте — одном из самых кровавых на Великой Отечественной. Через Волховский в том же году прошел и мой отец, тоже доброволец. А уже осенью сорок второго отец защищал Мамаев курган в составе 62-й армии, героям которой посвящена одна из мраморных плит сталинградского мемориала. В выписке к приказу о награждении медалью «За боевые заслуги» № 80297888 сообщалось: «Тов. Видеманн принимал участие в обороне гор. Ленинграда в составе 691 артиллерийского полка 237-й стрелковой дивизии, где был легко ранен. После излечения участвовал в освобождении гор. Сталинграда в составе 62-й армии и 14 ноября 1942 г. был контужен». В ноябре фронт практически подошел к Волге, за советскими частями оставалась лишь узкая полоса вдоль берега шириной несколько сот метров.

Железнодорожные пути шли через эпицентр боев. Когда мы пересекали по высотному мосту Волгу, я, глядя вниз на протекающие подо мной черные воды, постарался представить, как по ним сплавляли раненых. Связывали по два бревна, сверху клали человека и пускали вниз по течению. Плывущие должны были пересечь линию фронта и немецкие позиции, а дальше их уже могли выловить свои. Могли — но чисто теоретически. Плоты с ранеными плыли под обстрелами, бомбежками, составляя часть общего хода величайшей битвы в истории человечества. Выловили далеко не всех. Многих снесло дальше вниз, в Каспийское море. Одним из спасенных был мой отец. Его, защищавшего последний форпост Красной армии на правом берегу Волги, контузило за пять дней до начала широкомасштабной наступательной операции советских войск под кодовым названием «Уран».

Из воспоминаний Йокси: «„Получи, фашист, гранату!“ — говаривал Вольдемар Видеманн, отец писателя Видеманна В. В. (Кест). При этом отец писателя имел обыкновение бросать в собеседника пустую бутылку… Почти никогда не промахивался бывший комиссар БИБа (батальон истребителей бандитов). Этот бросок означал, что т. Видеманн отключился от действительности и на данный момент его и первое, и второе „я“ на переднем крае держат оборону под вражеским огнем, короче: здравствуй, „белочка“, вызывайте скорую… Мы с ним попадали в одно отделение раза три почти день в день. Меня привозили на „воронке“ ПМГ, его — на „рафике“ с красным крестом. На третий день мы встречались на лестничной площадке у пепельницы, и начинались длинные зимние рассказы о войне.

Сам Кест вряд ли слышал то, что поведал мне его отец, к примеру, о Сталинграде.

Однажды к ним в окоп генерал-майор с инспекцией пожаловал. Все ходил, принюхивался, присматривался, а дело к обеду близилось… Подвезли кухню. Бойцы кашу горячую получают: в котелок половник — плюх! — и в сторону, чтоб без суеты. Да котелок-то „люминевый“ — держать в руках горячо, а на снег поставишь, в полминуты остывает. Прошел генерал по окопу, посмотрел, как бойцы мучаются, да возле младшего лейтенанта Видеманна и остановился.

— Как лейтенантика зовут? — справился он у командира.

— Вольдемар Видеманн, товарищ генерал-майор! — вытянулся в струнку и вспотел на морозе полкан.

„Генерал-инспектор показал на меня, — отец писателя глубоко затянулся „беломором“, — и говорит:

— Товарищи бойцы! Посмотрите! Вот вы либо обжигаетесь, либо кушаете холодную кашу, а младший лейтенант Владимир Виданов… вы только посмотрите! Как по-суворовски он вышел из положения!.. Он подвесил свой котелок на крючок и потребляет пищу согласно уставу: горячей.

Весь офицерский состав, сгуртовавшийся возле генерала, грохнул хохотом (ну пронесло!). А генерал, довольный своей шуткой, раззадорился, спрашивает:

— А как вам, товарищ Виданов, в такую мерзлую землю крючок удалось вбить?

Земля действительно была как гранит.

— Да я, товарищ генерал-майор, и не вбивал ничего…

— А что же тогда из бруствера торчит? — еще улыбался инспектор.

— Ну я сбил снег с крючочка…

Генерал как увидел, весь согнулся и пошел по окопу блевать. Ребята потом его блевотину снегом засыпали“.

— А чё было-то, Вольдемар? Чё он стошнил-то? — поинтересовался я, опрокидывая мензурку „краснушки“ (однопроцентная настойка опиума профессора Краснушкина).

— Чё было, чё было… фриц там лежал. На морозе примерз маненько: в скульптуру обратился. Вот я ему на большой палец котелок-то и повесил…»

Рассвет мы уже встречали в казахстанской степи. Я наблюдал, как над розовой почвой восходит огненно-красный шар новорожденного солнца. Под впечатлением от этой картины я начал тихо напевать мантру из Ригведы, посвященную солнечному богу Сурье:

[195].

А потом весь день из плоского степного пространства наплывали величественные каменные города мертвых, с полумесяцами и тюрбанами, резко контрастировавшие с юдолью живых, ютящихся в крытых соломой глиняных хижинах без окон или в каких-то стремных фанерных сарайчиках. Нищета населения в советском Казахстане превосходила даже российскую. Хотя, безусловно, и там существовали оазисы благополучия: столица Алма-Ата, курортная зона Медео, закрытый город Тюратам (Байконур). Но меня больше впечатляли места, где сохранялась идентичность отсталого, нищего Востока. Эта нищета кочевой степи постепенно гасла в необитаемой пустыне, за черными песками которой вставала новая цивилизация: сначала фрагментарно, в виде небольших зеленых оазисов в кольце барханов, затем уже в качестве систематически возделанного агрикультурного и просто культурного ландшафта.

К моменту нашего прибытия в Таджикистан здесь уже паслись Эдик, Йокси и Ычу. Все они, как оказалось, были повязаны на специфической халтуре того времени — росписи стен в кишлачных домах. Им этот бизнес организовал Каландар — художник и мистагог из Душанбе.

Не выйти на Каландара при длительной тусовке в Душанбе было просто невозможно. Я сам, увидев его впервые, вспомнил, что косвенно слышал о нем еще от Рыжего, когда тот рассказывал Раму одну стремную историю с фатальным исходом. Йокси даже прислал мне в Таллин фотографию Каландара с такой подписью: «Этого человека зовут Володя, он художник. Как выяснилось, он перед нашим приездом, месяца за два, стал читать мантру „Oм Рама Там“ и интуитивно ожидал нашего приезда. Очень хорошо нас встретил (на вокзале), принял и с нами собирается продолжать наше „дело“. Сейчас мы остановились у него. Здесь до нас был Леонид (посвященный в Бурятии) — лама, но, к счастью, он через неделю получил импульс съехать».

Эдик строчил из Душанбе нервные открытки с намеками, что накачиваемая шиза может вынудить его рвануть домой раньше времени. В общем, сигналы шли самые противоречивые и неопределенные.

Йокси следующим образом описал первые впечатления от Каландара и душанбинской ситуации в целом: «Русский, владеющий языком, он зачем-то изображал таджика-дехканина, пытающегося говорить по-русски. Меня коробило от этой дешевой интермедии — мало я насмотрелся в Таллине этих пародий? Но Вовчик тонко уловил мое настроение и переключился с серьезным видом:

— Йокси — какое таинственное имя. — Каландар привычно продолжал льстить. — Знаешь, у меня в доме гость — буддийский лама из Бурятии. Он уехал на три дня. Ты можешь поселиться на балконе, там и воздух посвежее, и медитнуть можно.

Когда мы вошли в дом, я с порога ощутил запах аскетичных бурятских благовоний. Гостиной, откровенно говоря, я не помню, а последующие метаморфозы, со скоростью урагана „Дэнни“ произошедшие в этой „нехорошей“ квартире, вообще стерли из памяти первоначальный образ жилища художника. Всплывает в памяти картина, случайно увиденная одной ночью. Я, выйдя в темноту малознакомой квартиры, в полусне перепутал двери и случайно наблюдал такую картину: Кая, тогда беременная жена Вовчика, ровно стояла на голове, боясь ослушаться мужа, а ее супруг, ветеран психического фронта, пытал бедную девочку:

— Признавайся! С кем ты хотела переспать сейчас? Отвечай, блядь!

Я прислушался в темноте гостиной.

— Я же спала, Володя, как я могу тебе изменить во сне?

Художник заметался по комнате:

— О дитя Сатаны! Как?! Она еще притворяется, что не знает, как можно изменить мужу во сне? На ком я женился?! На проститутке!

Мне стало жалко кореянку, совсем еще девочку. Я постучал в дверь… Вовчик с милейшей улыбкой спросил меня:

— Что, не спится, дорогой? Что дорогому гостю надо? Ты скажи, я достану…

— Спички кончились. Пойдем, покурим…

Я разминал беломорину и тер глаза. Кажется, Каландар не слишком поверил в случайность моего появления, он вообще был очень недоверчив. На следующий день с каким-то торопливым выражением лица засобирался в горы:

— Мне нужна релаксация, а в горах поспел девясил. Заодно сконцентрируемся на бизнесе. Йокси, я понимаю, что ты только приехал, устал, хочешь отдохнуть. Ты можешь остаться. Но, если хочешь, я возьму тебя с собой.

Вовчик снова посмотрел откуда-то снизу. Я подумал: а может, приколоть астрального Отелло да остаться?.. Нет, конечно. Пожалел я его, а себя — нет. И собрались с утра лезть на Варзоб, чтобы, поселившись на орнитологической станции, провести две недели в чистейшем весеннем воздухе, рядом с вершиной горы, покрытой снегом. Вечером пришла мама Каландара, благообразная русская православная старушка. Принесла яйца, луковую шелуху, куличи и попросила проводить ее в церковь. Приведя свой вид в относительный порядок, мы отправились в русскую православную церковь, предварительно глубоко вкурив „ширагана“ среди бурханов, ваджр и колокольчиков, которые оставил на время Леня Махов — иволгинский монах. В состоянии, близком к галлюцинаторному, мы шли крестным ходом вокруг небольшой деревянной церквушки, а я все пытался понять: что за сюр такой? Я в Азии, в Душанбе, кругом мусульмане, чужая культура, а тут — оазис, чашма-источник, и даже воздух прохладнее в этом месте.

С Вовчиком Каландаром на следующий день по прибытии в Душанбе поперлись на Варзоб за девясилом. Корешки и правда были знатные: сжуешь крошку — полдня никакого вкуса не чувствуешь. Потом за мандрагорой ходили. Потом Еробкин появился в своих кирзовых сапогах. Я ему кричу:

— Игорь, снимай сапоги и прыгай с камня на камень босиком!

А он гордо так ни рюкзак не скинул, не разулся, с камешка на камешек прыг-прыг, через речку, по весне сумасшедшую, перебирается, говорить со мной не хочет. Ну и допрыгался: посреди потока — хуяк — и исчез в буруне. Выловили мы его. Он-то просох, а в рюкзаке у него моя ксива была. Открываю я военный билет, а лица на фотографии нет. Даже чернила не поплыли, а лица… нет».

На вокзале нас встречал как раз Йокси с Каландаром. Каландар жил на улице Клары Цеткин, что у магазина «Гулистон», напротив Госцирка. Володя обитал в трехкомнатной квартире с бабушкой и беременной женой. Все апартаменты были завешаны огромными масляными полотнами, представлявшими собой творчество гостеприимного хозяина в духе русского Ван Гога, если не круче, в смысле съезда. Привидения охватывали коварными объятиями трепещущих персонажей из галлюциногенных пейзажей, в магических кристаллах отражались чьи-то вопрошающие глаза, а человеческие фигуры в кубических пространствах расчленялись на геометрические плоскости Эвклидовой вселенной. И все же где-то она искривлялась, причем весьма существенно. Кроме бабушки и Каи в квартире находились гости из Пенджикента, русская пара. И еще какие-то люди из среды местных художников. Мы вошли, поздоровались, познакомились. В одной из комнат в углу увидели целокупный молитвенный пульт ламаизма, состоявший из алтаря с танка Ямантаки, статуэткой Будды, бронзовыми плошками, колокольчиком, молитвенным барабаном, балдахином и еще целой серией перкуссионных и визуальных объектов.

— Что, показать, как это работает? — спросил нас с улыбкой Каландар.

Он сел за пульт, взял в руки колокольчик с барабаном, крутанул медные мельницы на алтаре, а затем начал интенсивно звонить, вращать молитвенный барабан со священными текстами и декламировать магическую мантру на тибетском языке. Квартира наполнилась странной вибрацией, лица у гостей сделались серьезными, все напряглись. Через полчаса Каландар закончил сеанс, с энтузиазмом поднялся:

— Ну, как работает? Класс?

Дальний предок Каландара был пиратским атаманом на Каспии, а более близкие родичи принадлежали к сословию местных туркестанских казаков. В семейном альбоме я видел открытки времен Гражданской войны, где бабушка со своим покойным мужем — Каландаровым дедом — позировали в казачьей одежде: с газырями, в папахах, с нагайками, при кинжалах, шашках и огнестрельном оружии. «И вот так убитые туркмены просто сотнями лежали», — вспоминала бабушка. А вообще она очень беспокоилась за своего внука и была крайне набожна.

Каландар родился в Гарме, на востоке Таджикистана, а вырос в Караганде. В Душанбе попал после школы и поступил здесь в художественное училище. Во время очередной первомайской демонстрации Каландар шел в колонне сокурсников, подняв вверх кулак в кожаной перчатке. Тем самым он как бы демонстрировал свое несогласие с идеологической политикой советской власти, выражая протест в манере американских черных атлетов, возносивших кулаки в черных перчатках на олимпийском пьедестале в Мюнхене в знак протеста против расизма в США.

Руководство худучилища подумало, что их подопечный выражает тем самым солидарность с американскими спортсменами, но педагоги ошибались. Каландар, не довольствуясь перчаткой, бросил заранее припасенную чернильницу в огромный портрет Брежнева на центральной площади города, прямо рядом с правительственной трибуной. Портрет был публично испорчен, а Каландар схвачен. За это он получил год срока, после чего остался с неоконченным художественным образованием. Однако таланта ему было не занимать. Его художественная интуиция, нужно признать, иногда бывала просто гениальной, хотя на ее проявления порой накладывались приступы инфернальной депрессии. Супруга Каландара Кая была симпатичной кореянкой, абсолютно покорной, чисто по-конфуциански, но при этом обладала железным характером и непреклонной волей. Однако все это она продемонстрировала позже, а пока что смотрела Каландару в рот и безропотно сносила любые его выкрутасы.

Нам в распоряжение предоставили роскошную светлую веранду, устланную курпачами и подушками. Квартира находилась на четвертом этаже, откуда открывался вид на зеленый двор и корпус горсуда. Но в принципе особенно разлеживаться времени не хватало: нужно было отправляться с Каландаром и Йокси в Кабодиён, где на объекте уже ждали Эдик с Ычу. Объектом являлся частный дом, который требовалось расписать изнутри и снаружи.

В те времена роспись кишлачных домов была стабильной статьей дохода для художников и даже простых ремесленников, знавших о существовании этого рынка услуг. На Востоке вообще принято раскрашивать стены жилища, и многие дома в среднеазиатских кишлаках действительно красочно разрисованы. Качество росписи может быть разным, но в конечном счете планку задает заказчик. Роспись одной комнаты площадью, скажем, двадцать квадратных метров могла стоить тысячу рублей — это за два-то дня работы! Материал был в те времена почти дармовой. За сезон активные художники зарабатывали до десяти тысяч рублей. Именно на таком объекте и собиралась теперь потрудиться наша компания.

9.2. Кабодиён

Ехать нужно было в город Кабодиён, расположенный на юге республики, почти у афганской границы. Кабодиён прежде всего известен тем, что здесь родился знаменитый восточный поэт-мистик Насир Хисрав — один из классиков персидской поэзии и большой исмаилитский пир-учитель, принесший из Египта на Крышу мира[196] тайное учение о сущности космоса и разума. Мазар Насира Хисрава находится в Хороге, на афганской стороне Пянджа. Это место свято для всех исмаилитов мира, одним из регионов компактного проживания которых является Западный Памир.

Дом, требовавший росписи, находился километрах в пяти от Кабодиёна, в крупном кишлаке. Как только мы с Ниной, Йокси и Каландаром прибыли на место, Эдик, сидевший на объекте вместе с Ычу, свалил в Душанбе. Работа заключалась в следующем: Каландар намечал на стенах контуры узоров, которые нужно было потом набивать по трафарету специальной гуашью. В качестве практического пособия у него имелось роскошное сталинское издание национальных таджикских узоров и орнаментов. Оттуда образцы можно было без проблем передирать в любом количестве. А главное, объект получался абсолютно аутентичным. Каландар намечал линии, Йокси с Ычу и Ниной закрашивали плоскости гуашью, а я вписывал в орнаментальные рамки куфической вязью выдержки из Корана.

К нашему приезду оставалось обработать лишь внешнюю стену дома да поставить в одной комнате вдоль потолка фриз. Его Каландар отливал в гипсе с помощью формопластового шаблона, а потом вручную раскрашивал каждую деталь. В целом получалось довольно забойно. Обработанный нами дом выглядел как расписной самаркандский мазар, вызывая восторг заказчика и его челяди. Недвижимость принадлежала семье Рахмонкула — мистически настроенного молодого человека, обучавшегося Корану и проявлявшего интерес, как выяснил Йокси, к гностической постановке вопроса. Мы все вместе обсуждали звездными вечерами проблемы мироздания и символизма пророческих знаков, оставленных людям великими маарифами традиции.

Слухи о чудесном доме Рахмонкула, расписанном заморскими усто, стремительно распространялись по округе. Через пару дней нас, делавших последние штрихи, посетил человек из Кабодиёнского райисполкома:

— Ну что, а покрупнее заказ выполнить сможете?

— Без проблем! О чем идет речь?

Речь, как выяснилось, шла о том, что местные бароны решили воспользоваться моментом пребывания в их краях знаменитых «эстонских мастеров» (мы все, за исключением Каландара, были таллинцами) и заказать нам роспись какого-нибудь видного объекта в центре города. За соответствующую плату наличными, разумеется. Это звучало заманчиво. На следующий день нас пригласили в райисполком к главному начальнику. Как выяснилось, в Кабодиён должен был приехать какой-то очень важный гость, перед которым требовалось блеснуть сервисом. В связи с этим местные власти вознамерились отремонтировать старую чайхану у реки, дабы она стала местом отдыха высоких гостей.

— Расписать чайхану сможете?

— Запросто. Сколько заплатите?

— А чтобы не только расписать, но еще и что-нибудь эдакое придумать?

— Все зависит от сметы.

Мы держались как заморские профессионалы, знающие себе цену. В конце концов начальник сказал, что согласен заплатить нам двадцать пять тысяч рублей (то есть по пять штук на человека), если в течение месяца мы распишем ему чайхану. Помимо этих денег — так сказать, авансом, — мы получали от кабодиёнских властей индивидуальные номера в местной гостинице, открытый счет в главной городской чайхане и специальное помещение под бюро в здании райисполкома.

Слово «райисполком» местное население толковало как сложносоставное из «раиса» (то есть «босс», «начальник») и «полка». «Раисполком» значит что-то типа «раис-полковник» или «раис, командующий полком подчиненных». Само здание Кабодиёнского райисполкома, включая наше бюро, выглядело так, словно здесь недавно был сделан евроремонт. Невероятная чистота стен и полов бросалась в глаза. Всюду роскошная современная мебель, а главное — кондиционеры! В нашем бюро было несколько столов с телефонами, журнальный столик, удобные кресла, диван, холодильник, телевизор, видеоплеер. Принесли специальную чертежную раму. Дали в подручные молодого человека в галстуке, с дипломом архитектора, а также выделили несколько девушек-секретарш, которые тут же стали проявлять чудеса услужливости по части чая и закусок. В общем, инструментарием для творчества обеспечили полностью. Оставалось засучить рукава.

После осмотра объекта, то есть чайханы, мы с Каландаром предложили начальству превратить ее в подобие сказочного корабля из «Тысячи и одной ночи»: помимо росписей сделать соответствующий дизайн, повесить клетки с певчими птицами, поставить сцену для музыкантов, положить ковры и т. д. Постепенно фантазия разыгрывалась. А что, если посадить сюда пару пальм? А может быть, вот здесь сделать мраморное крыльцо, а вон в том месте устроить беседку для курения под золотым куполом? В итоге мы предложили боссам сделать у воды парк с аттракционами и чертовым колесом, где реконструированная чайхана превратится в элитный ресторан «Синдбад-мореход».

Осуществление этого плана в полном объеме требовало сноса ряда мешавших объектов типа сапожной мастерской, парикмахерской и т. д.

— Ну что ж, идея хорошая. Значит, будем сносить!

Наша ставка за проект выросла до пятидесяти штук, то есть по десять на руки, — очень неплохо. Управиться рассчитывали за месяц. Это при том, что набивать орнаменты по трафарету должны были специально отряженные для этого рабочие. В принципе, от нас требовались только идеи, а уж их техническое осуществление брала на себя кабодиёнская сторона. Ну что ж, за идеями, как нам представлялось, дело не станет.

Наше бюро в Кабодиёнском райисполкоме превратилось на непродолжительное время в центр притяжения для всех уважаемых людей района, желавших собственными глазами посмотреть на заморских мастеров, которые обещали превратить Кабодиён в город-сказку. Мы оттягивались в мягких кожаных креслах, положив ноги на стол и раззванивая на халяву в Таллин, Питер, Москву, Душанбе и еще куда угодно. Девушки-секретарши летали в чайхану и на базар и приносили нам плов, дыни, виноград и прочую снедь. Я сказал, что без виски не могу творчески думать, и тут же в нашем холодильнике появилась словно из-под земли бутылка оригинального шотландского single malt. Наверняка контрабандная, из Афганистана, до границы с которым было от нашего бюро с полчаса езды. При желании можно было поехать на раисовом транспорте купаться на Чиличор-Чашму — шикарный водоем у этой самой границы, считающийся святым местом.

В течение первых трех-четырех дней исполнения «заказа века» весь рабочий процесс состоял исключительно из дискуссий по поводу шрифта, которым следовало вывести на борту «судна» надпись «Синдбад-мореход». Каландар хотел ее делать персидским шрифтом насталик, я настаивал на «кока-кольном» варианте — белыми буквами по красному борту, со всеми характерными завитками. На пятый день Каландар сказал, что съездит в Душанбе заказать специальные краски, а там уже решим, что и как.

Итак, наш главный усто, на котором, собственно говоря, и держалась вся работа, отбыл за производственным материалом — на пару дней, как он сказал. Дня через четыре заказчик начал проявлять беспокойство:

— Где шеф?

— Шеф уехал в Душанбе за материалом.

— А когда вернется?

— Должен был вчера.

Прошло еще два дня. Мы звоним шефу. Он сообщает, что задерживается: трудно подобрать нужную краску. Оттягиваться в кабодиёнском бюро стало напряжно. Не очень хотелось без конца объяснять заказчику, что творческий процесс — дело тонкое, ну а найти нужный тон для надписи — это вообще сверхзадача, посильная только посвященным. Наша компания перебралась на постоянную дислокацию в отель, но по-прежнему пользовалась правом открытого счета. Шеф не возвращался. Еще через несколько дней чайханщик сказал, что заказчик отказывается оплачивать наши счета вплоть до возвращения главного художника. Это был тревожный сигнал. Ычу решил отправиться в Душанбе. И тоже исчез. А тем временем подготовительные работы разворачивались в полный рост. Бульдозер снес будку сапожника и уже начал подкапываться под парикмахерскую. Когда и она рухнула, а Каландар с Ычу так и не появились, причем телефон в Душанбе тупо не отвечал, я решил поехать сам и во всем разобраться на месте. В тот же день мы с Ниной по-тихому покинули отель и поймали попутку на Душанбе. Йокси остался сторожить позицию.

В Душанбе все оказалось далеко не так, как я себе представлял. Выяснилось, что вопрос о красках вообще не стоял на повестке дня. Как, впрочем, и вопрос о возвращении Каландара, и тем более Ычу, назад, в Кабодиён. У Каландара, судя по всему, начались очередные гонки (так вот о чем предупреждал меня еще в письмах Эдик!), которые мотивировались некими неблагоприятными импульсами, исходившими от какой-то там кабодиёнской фигуры.

— Я в таких условиях работать не могу! — заявил мастер. — И не буду. Ведь душевное здоровье важнее, правда?

Он был, безусловно, прав. Кроме того, подходили сроки у беременной Каи, и Каландар отвез жену вместе с бабушкой к маме — чтобы отремонтировать по случаю рождения первенца квартиру. Так вот почему молчал телефон! Конечно, жаль было терять такой крупный заказ, тем более что все было на мази. Но без главного мастера все равно ничего не получилось бы, ибо никто из нас адекватными художественными талантами не обладал. Возникла проблема: как дать сигнал Йокси?

Единственное, что могло быть эффективным в данном случае, — это телепатический импульс, каковой я и применил. Впрочем, как выяснилось, Йокси и сам почувствовал, что ему грозит опасность. Прождав нас с Ниной еще пару дней и доев последние соленые грибы из десятилитровой банки, преподнесенной нам в самом начале авантюры гостеприимным начальником гостиницы, он, не желая разделить судьбу Грибоедова, на рассвете тайно покинул отель и отправился неприметными тропами к перекрестку, где можно было поймать машину на Душанбе.

На пути к нам он совершил важное открытие, а именно: что мемориальными сталинскими барельефами можно расплачиваться с водителями попуток. Дело в том, что, отправляясь в Кабодиён, я взял с собой пару барельефов из сумки, которую мы с Ниной привезли из Таллина. Они оставались в отеле, и Йокси, в спешке ретируясь, тем не менее захватил их. Поймав попутку, он никак не мог договориться с водителем, чтобы тот подвез его на халяву. Денег у Йокси не было ни копейки. В конце концов в качестве неожиданного решения ему пришла в голову идея предложить водителю вместо денег барельеф. Этот жест прошел на ура: во-первых, оригинально; во-вторых, соответствует менталитету; в-третьих, много позолоты.

Таким образом, если считать, что перегон Кабодиён — Душанбе на попутке стоил в среднем червонец, то подобная цена за мемориальную медаль представлялась вполне сносной. Так появился «сталинский червонец», а барельефы я стал называть «сталинскими деньгами» и впоследствии неоднократно расплачивался ими на среднеазиатских трассах. Их брали в те времена лучше, чем доллары: как-никак изображений Джорджа Вашингтона автохтонное население еще не знало.

9.3. Ночной ремонт

До того как уехать в Кабодиён, я написал у Каландара на веранде на большом холсте полусупрематическую композицию маслом, на которой изобразил эпизод из гурджиевских «Рассказов Вельзевула своему внуку», касавшийся судьбы последнего великого мэтра в Тибете, погибшего в 1904 году от шальной пули англичан. Несколько близких учеников мастера, прежде чем исполнить погребальный обряд, сумели призвать назад его астральное тело, которое еще не успело покинуть земной орбиты. В результате была установлена необходимая инициатическая связь через специальную магическую пуповину. Я изобразил лежащее черное тело учителя и склонившиеся над ним силуэты двух учеников со светящимися чакрами. Вверху, на фоне темно-синего звездного неба, висела красная тибетская буква «а», традиционно символизирующая душу существа. В данном случае это была возвращенная душа учителя, от которой распространялись светящиеся нити к чакрам учеников. Картина называлась «Шальная пуля». Каландар тогда посмотрел на нее и сказал:

— Да, Володя, заложил программу!..

Теперь, вернувшись из Кабодиёна, я с удивлением обнаружил отсутствие картин на стенах Каландаровой квартиры. Выяснилось, что он, вернувшись в Душанбе, вдруг почувствовал некие исходящие из моего полотна про пулю импульсы, которые побудили его сжечь все свои произведения. Каландар рассказал, как жег полотна во дворе, устроив огромное аутодафе, из которого дети постоянно пытались что-нибудь стащить.

— А твою вещь со схемой я не тронул!

Действительно, профили с чакрами на фоне звездного неба все так же красовались на веранде.

— Ну ты явно переоцениваешь силу этой схемы…

Тем не менее факт оставался фактом: свои картины Каландар сжег.

Теперь он собирался заново покрасить стены квартиры. Мы взялись ему помочь. В результате определенные ремонтно-строительные работы были-таки произведены. Хоть и не в Кабодиёне, но все же… Последний штрих лег ровно в полночь. Рано утром ожидалась из роддома супруга. Мы решили обмыть завершение ремонта и выпить за прибавление семейства. Благо нашлось что. Одну-другую выпили под песни Высоцкого про горы. Потом снова сходили за вином. Возлияния постепенно набирали обороты. Каландар предложил расписать стены теми самыми красками, которые он еще недавно выбрал для «Синдбада-морехода». Творческий процесс шел у нас под звучавшую из радиоприемника индийскую попсу, перемежаясь возлияниями и велеречивыми тостами. По мере увеличения напора газа мазки гуаши становились все более размашистыми.

Потом Каландар решил перейти от орнаментов к образам, и на только что побеленных стенах стали появляться потусторонние облики, воспроизведенные с накануне уничтоженных в огне оригиналов. В конце концов в яркой киновари зардел облик самого князя мира сего. Камлание под индо-поп обрело характер мистических плясок с тенью.

В один из редких моментов тишины в паузе между двумя музыкально-ритмичными композициями раздался звонок в дверь. Каландар повернул защелку. Дверь распахнулась с такой силой, что Володя отлетел в сторону. В квартиру ворвался, словно берсерк с налитыми бельмами, разъяренный сосед. Каландар не растерялся, встряхнулся и бросился, точно барс, на обидчика, вышибив соседа ударом корпуса из квартиры на лестничную площадку. Мы с Ычу и Йокси бросились за ними. Каландар с соседом уже скатились на пролет ниже. Берсерк пытался вырваться из цепких лап барса, но тот вновь и вновь атаковал, заставляя врага пятиться в сторону собственного убежища. Наконец сосед заскочил в свою нору, с матом захлопнув дверь, а какие-то женские голоса с той стороны тут же закричали про дурдом и милицию.

Обратив соседа в бегство, Каландар тем не менее не успокоился. Его следующей жертвой должен был стать Йокси. Тот выдал по пьяни какую-то сальность, которую Каландар посчитал для себя оскорбительной и стал наезжать на обидчика. И вот барс с шумом выставил за порог своего свежерасписанного жилища еще одного берсерка. Между тем дело шло к рассвету. Устав от ремонта, росписи и разборок, мы с Ниной зарубились спать на веранде. Где-то через час нас разбудил Ычу и сказал, что в этом доме он не может чувствовать себя независимым и поэтому отправляется куда-нибудь в горы. А в следующий раз меня разбудили уже люди в белых халатах.

— Это вы такой-то?

Периферийным зрением я заметил, как уже мелькает смирительная рубашка.

— Не понял?

— Это вы такой-то, прописанный по этому адресу?

— Нет, я здесь просто гощу. А что, собственно, случилось? Вы-то сами кто будете?

Тут слышу голос: «Не он!» Оборачиваюсь и вижу Каю с ребенком на руках. Понемногу прихожу в себя, встаю. Заглядываю в комнату и вижу Каину маму с родителями супруга. Тут же присутствуют медперсонал, милиция и еще какие-то люди (наверное, соседи). Наконец в сознании вырисовывается картина происходящего. Оказывается, сосед, ретировавшись после ночного боя, тут же позвонил в милицию, а заодно и в дурдом и настучал на Каландара: дескать, сумасшедшие бузят, рукоприкладством занимаются! Кик был в том, что маэстро уже давно состоял на учете в местном дурдоме как «социально опасный элемент» (припомнили «черную перчатку»), и соседи это знали. А там только и ждали повода. На этот раз все совпало: разгром в квартире, стены размалеваны до такой степени, что не только профессору, но и простому санитару с первого же взгляда предельно ясно, с кем он имеет дело. Менты тоже подивились открывшейся композиции. Пол был засыпан битым стеклом и залит красной, очень похожей на кровь краской. Со стен косились лики странных джиннов и зубастых привидений, а на огромном зеркале комода губной помадой был выведен профиль самого Вельзевула.

— А где же хозяин?

— Да бог его знает!

Больше всех в шоке были, разумеется, родственники счастливого отца, странным образом отсутствовавшего в столь торжественный момент.

— Скажите, что здесь произошло? — Каландарова мама волновалась больше всех.

Что мы могли рассказать? Нужно было в любом случае как-то выкручиваться.

— Видите ли, мы помогали делать ремонт и легли спать, а что произошло потом, совершенно не знаем. Мы гости из Эстонии, только вчера приехали.

Потом я предложил: давайте мы останемся в квартире и подождем возвращения хозяина, чтобы спросить у него, в чем дело. Врачи сказали, что им тут уже делать нечего. Милиция посмотрела наши документы и тоже отчалила. Кая с дитем поехала к своей маме, а Каландарова мама попросила в случае чего срочно ей позвонить. И мы с Ниной остались совершенно одни. Однако ненадолго. Через полчаса снова звонят в дверь. Ну, думаю, опять перевозка! Открываю — на пороге стоит Каландар. Оказывается, он пришел за спальником, чтобы снова исчезнуть. Я спрашиваю: что происходит? Каландар рассказывает следующую историю.

Под утро, когда все уснули, он услышал звонок в дверь. Открывает — а на пороге санитары. Спрашивают:

— Вы такой-то?

— Такой-то, — отвечает Каландар. — А адрес у вас какой?

— Адрес? — Человек в белом халате заглядывает в блокнот.

— Клара Цеткин, шестьдесят четыре.

— А это шестьдесят два! Вам в соседний дом!

Человек берет под козырек, и медицинская команда разворачивается. Пока они спускаются по лестнице, Каландар натягивает штаны, майку и осторожно выглядывает в окно. Как только посольство скрывается в подъезде соседнего дома, Каландар резко покидает квартиру, выбегает на улицу и залегает в кустах на другой стороне двора.

Через минуту доктора нервно выскочили на улицу и бегом бросились в подъезд Каландара. В это же время туда подтянулись родственники с молодой из роддома. Подошла милиция. Ворвавшись в квартиру по второму разу, санитары поначалу приняли меня за пошутившего над ними хозяина, но вовремя подоспела Кая, и меня не успели связать. Все это время Каландар лежал в кустах и наблюдал за своим подъездом, ожидая, когда свалят менты и перевозка. Как только все они исчезли, он заскочил в квартиру, чтобы взять спальник, деньги и отвалить в горы недели на две — пока не уляжется скандал.

Каландар отправился на Матчу, а мы с Ниной — в Верхний Лучоб, в гости к доктору Халиму, а потом — вверх по реке, через перевал, на Ходжи-Оби-Гарм. До перевала доктор Халим дал нам ишака и мальчика-пажа, который должен был выступать проводником. Мы с комфортом дошли до высокогорной молочной фермы, пробыли там несколько дней, а затем отправились дальше, к перевалу. Проведя на высокогорье несколько дней, невдалеке от ледяной пещеры с кристальной водой, мы спустились на ту сторону водораздела и остановились недели на полторы на ореховой поляне. Здесь, у реки, я приносил на магическом камне жертвоприношение сомы на пятом огне и медитировал в дупле священной арчи. Однажды на закате, обратившись лицом к садившемуся солнцу, я делал пранаяму, и вдруг горящее светило отчетливо произнесло: «Бханг!..»

С ореховой поляны мы спустились в Ходжи-Оби-Гарм, где в ожидании душанбинского транспорта я наблюдал любопытнейшую сцену парадоксальной коммуникации. На лавочке у автобусной остановки сидели два человека: поддавший русский мужичок и, видимо, обкуренный таджикский дехканин. Между ними происходил странный разговор. Мужичок пытался по-русски объяснить дехканину, какая в этих местах хорошая рыбалка, а тот отвечал ему по-таджикски что-то про своих баранов. Причем мужичку казалось, что дехканин разговаривает с ним по-русски и именно на тему рыбалки, тогда как последний в свою очередь был уверен в обратном, то есть что разговор идет на таджикском и про баранов. Самое поразительное, что оба собеседника вели себя по отношению друг к другу очень дружественно, общались с большим энтузиазмом, активно жестикулируя.

Наконец подошел автобус. Сцена прощания друзей вполне могла бы послужить прототипом для очередной монументальной советской мозаики из серии «дружба народов»: русский рабочий, в майке и кепке, братски обнимается с таджикским крестьянином, в халате и тюбетейке, в окружении сияющих лиц тружеников освобожденного Востока (мы с Ниной, водитель автобуса и группа курортников с сачками, удочками и прочими аксессуарами беззаботного санаторного отдыха в эпоху коммунистических профсоюзов).

А вот что тем временем происходило с Йокси: «Душанбе, 1980-й, июль. После того боя „берсеркеров“, то есть меня и Каландара, который описал в своей повести-летописи Кест, я в полном расстройстве чувств, с рюкзаком за плечами, направился в сторону трассы на Орджоникидзеабад. Так как воинственный хозяин-художник затеял свою разборку в полночь, то, надо полагать, было раннее утро или поздняя ночь. Потом я прочитал у Кеста, чем все это закончилось, и мне стало легче, так как душанбинских ментов моя ксива вряд ли могла удовлетворить. Значит, меня срочно надо было „уводить“, что и было выполнено.

Рам не просто благословил нас на эту экспедицию, но и четко контролировал ситуации, в которых мы оказывались. Я решил „гасить гнев“ в горах: как можно выше… В наших с Каландаром восхождениях на Варзоб Вовчик рассказывал мне о духах гор: „У каждой горы или долины есть свой дух, который кормится со своей территории и охраняет ее“. Вовчик говорил с такой интонацией в голосе, что невозможно было понять, стебется он или серьезно. Потом я понял: у Каландара начисто отсутствовало чувство юмора. Самоирония была ему чужда.

На автобусе я доехал до Гарма, а оттуда — стопом до Джиргаталя, который по мере приближения к нему менял название: за 200 км — Джиргаталь; за 100 км — Джиргаталь, а перед самым городом уже красовалась надпись на кыргызском: „Жаргэ-талга“. Дальше ломиться на Памир не было смысла — погранцы не пропустят. Спрыгнув с борта кузова попутки, я пересек тенистый арык, посидел в чайхане. Поспрашивал у местных, есть ли тропа на Ош.

— Есть. Барс по ней ходит. Больше никто.

Назвавшись геологом (куртка на мне соответствовала), я рассказывал местным джиннам о Таллине, Питере, Улан-Удэ… Часам к двенадцати я перевернул пиалу и, распрощавшись со стариками, вышел на тропу. На тропу войны, как я сам себе представлял. С Каландаром я хотел расквитаться на астральном плане, посрамив его миф о горных духах. Задача была благородной и дерзкой. Мне еще не исполнилось тогда 24.

Отец подарил мне свой старенький „ФЭД“. Но пленка давно кончилась, и фотоаппарат служил мне только отвлекающим сознание предметом, для подтверждения версии моей „геологичности“. Я шел и примеривался: как окружающий мир смотрится через визир? В видоискателе появились дети. Рыжие, голубоглазые, в веснушках — ну прямо как на Украине, только в чапанах и тюбетейках. Вот они — дети Искандера-Александра Македонского. Высоко в горах оставил полководец свой генофонд. Дети окружили меня:

— Геолог, геолог, геолог… Делай карточка!

Я стал оправдываться:

— У меня пленки нет.

— Все равно делай. Делай картинку!

Дети были настойчивы и отставать не собирались. И тогда я стал их снимать пустой фотокамерой…

— Стань здесь. Возьми его за руку… Подними камень. А теперь все вместе…

Я отдавал команды, а надежный „ФЭД“ характерным звуком отсчитывал кадры. Детям эта игра очень понравилась… Но они, благодарные, меня отпустили. К вечеру я вышел на высокогорное стойбище: пять-шесть юрт рядом с пасущейся отарой. Меня усадили на кошму, накрыли дастархан, накормили и, так как время было позднее, ни о чем не расспрашивая, уложили спать на курпаче, под звездным небом. Ночь меня так обласкала, что, засыпая, я уже забыл, зачем пришел в этот чудесный мир…

Просыпаться не хотелось, но солнце уже встало и с упреком обжигало. Я нехотя приподнялся: мальчишка, по-видимому наблюдавший за мной, мгновенно исчез в юрте, и через минуту женщина вынесла мне завтрак. Поев, я распрощался и быстро стал подниматься по тропе… Все уже давно встали и работали. Ни одного мужчины в стойбище не было. Да-а-а, урус-геолог, кафир неверный, чего от тебя ждать… Нехорошо получилось.

Я поднимался все выше и выше, и, когда казалось, что вот за этим перевалом я увижу простирающуюся внизу долину, вместо этого открывался еще более крутой подъем… В конце концов я вышел на зеленый луг в устье реки, которая начиналась в ледниках, за которыми вроде бы не могло быть еще порога. Свой подъем я начал с защитной мантры, составленной Рамом перед нашим отъездом: „Ом Рам, Рамо Там! Сарва грахан, вигхнан, Шантим Куру Сваха! Шри Рам, Рамо Там! Сарва, грхьебйо, вигхнебйо, шатрубйо — Сваха! Ом“. И полез… На мне были тесные кеды. Чтобы ноги не болели, я завязал их наподобие сандалий. Пальцы ног у меня торчали наружу, но иногда это помогало цепляться за выступы. В азарте, я оторвался и лез под козырек, не имея при себе даже пары метров веревки, не говоря об альпинистском снаряжении. Зацепившись за край и повиснув на руках, я подтягивался и выползал на новый плацдарм…

Так я оказался в довольно рискованной ситуации. Вниз, то есть назад под навес, дороги нет (система „ниппель“), вперед — тоже. Я стоял на уступе шириной в две стопы, а передо мной лежал склон, отполированный дождями, ветром и солнцем. У меня был выбор: бежать 30 метров по поверхности с наклоном почти 75 градусов или оставаться стоять до полного омумиения на этом краешке скалы. Вот он — момент Истины! „Беги!“ — сказал я себе. И побежал по камешкам, которые торчали из поверхности. Надо сказать, что и попасть ногой на камешек было не так просто, но оставаться на нем нельзя и секунды: мгновенно прыгай на следующий… Добежав до середины, я почувствовал, как булыжник под ногой соскользнул и покатился в пропасть, за ним — и я…

Падал я как-то пафосно. Сначала быстро лег на живот и расставил ноги и руки наподобие паука, но это не прекратило и даже не затормозило скольжения. „Вот и все! — пронеслось в голове. — Но этого не может быть! Я должен жить! Не может все кончиться так бессмысленно!“ Но перед лицом убегала куда-то вверх желтая глина… Я вжимался всем телом в эту бегущую подо мной поверхность. Жизнь навязчиво побежала обратно. Что это? „Ом Рам, Рамо Там…“ — не помогает. „Бисмилля ир Рахмон, ир Рахим…“ — не цепляет. Что еще осталось? А вот по-японски: „Намо Амито фо…“ „Отче наш, Иже еси на небесех. Да святится имя Твое, да прийдет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…“ До края оставалось метра два. И вдруг я увидел канал Грибоедова и отраженный в воде храм Спаса на Крови в вечных строительных лесах. В тот момент, когда я почувствовал, что ноги повисли над пропастью, левая ладонь будто прилипла к поверхности, и я остановился. „Что это?“ — подумалось. На расстоянии вытянутой руки я увидел травинку, точнее — соломинку. Вот, еще один символ… Как змея, я медленно, стал перемещать свой центр тяжести к этой соломинке.

Дотянувшись, я осторожно, стараясь не повредить ее, вытянул себя на несколько сантиметров… Полежал. Потом еще и еще. Так я поднялся на метр, и настал момент, когда надо было отрывать левую руку от земли. Вся ладонь была в крови… Во время скольжения я протер на холме Луны кожу, и кровь залила всю руку. На ней я и приклеился. Дальше-то вообще сойти с ума можно… Я часов пять, если не больше, преодолевал расстояние 15 метров. А потом, еще до вечера, поднялся под дождем на ледник, где и переночевал. А утром в двух метрах от себя обнаружил в снегу следы барса… Сильный ветер был ночью — в мою сторону. Вот зверь и не учуял гостя».

Вернувшись в Душанбе, мы встретили Каландара. Кая была дома с ребенком и бабушкой. Все возвращалось на круги своя. Каландар сказал, что встретил на Матче каких-то двоих людей из Москвы. Выяснилось, что это были Игорь и Наташа, о которых Хайдар-ака говорил на Таганке. Теперь и это кольцо замкнулось.

9.4. Кораническая контрабанда

В те времена некоторые люди из нью-эйджевского мейнстрима пытались серьезно законтактировать со среднеазиатскими религиозно-традиционалистскими кругами, поскольку последние представлялись им носителями аутентичных инициаций. Для установления такого контакта имелось теоретически две возможности: налаживать официальные отношения через Духовное управление мусульман (ДУМ) или же искать альтернативные каналы, в качестве которых обычно фигурировали различные суфийские общества, репрезентирующие так называемый параллельный ислам (помимо мистиков, им интересовался также КГБ). Мне приходилось иметь дело с обеими сторонами.

Общим предметом соприкосновения был в данном случае Коран — не в смысле его содержания, а как конкретный предмет незаконной торговли. Дело в том, что после первой же поездки в Среднюю Азию я как профессиональный самиздатчик увидел недостатки в тамошней книжной индустрии, не удовлетворявшей духовно-культурных запросов широких кругов местного населения. В частности, огромным дефицитом в те годы здесь была книга книг ислама — священный Коран. Первоначальным намеком на эту проблематику послужила случайно дошедшая до меня информация о том, что якобы в Баку том Корана стоит примерно сто рублей. Я пометил эту тему галочкой и вспомнил о ней, попав в Таджикистан. Вернувшись в Эстонию, я принялся организовывать процесс производства священной книги. Мне удалось «завербовать» девушку из гэбэшной конторы, которая имела постоянный доступ к ксероксу. Я объяснил ей, что речь идет о материалах по средневековой арабской поэзии, которые нужны ученым для практической работы. В качестве матрицы у меня была ксерокопия с двуязычного (русско-арабского) казанского издания Гордия Саблукова (1878).

На первый раз я заказал десять «пробных шаров». Готовый продукт представлял собой кирпич форматом А4 и толщиной почти тысячу страниц, поскольку текст был напечатан лишь с одной стороны листа. Зато хороший крупный шрифт, огласовки, указания на паузы, орнаментальная рамка, твердый темно-малиновый переплет. Несколько тяжеловесно, зато торжественно. Первый экземпляр я подарил доктору Халиму в Верхнем Лучобе. Второй — Игнатьичу.

Человек по имени Анатолий Игнатьевич[197], или просто Игнатьич, жил в Душанбе на улице Чапаева, в двух шагах от Центрального телеграфа, за кинотеатром «Джами», в старом одноэтажном доме розового цвета. При входе прямо с улицы вы попадали в темную кладовку, до потолка заваленную непонятным скарбом, а затем оказывались в большом помещении, состоявшем из двух смежных комнат. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды полок, заставленные книгами, странными фигурами из гипса или иного материала — от статуэтки Будды до бюста Индиры Ганди — и плотными пачками рукописей. Остальное пространство было увешано загадочными схемами, фотографиями йогов и объектов предположительно внеземного происхождения. На дальней стене второй комнаты, напротив входа, висел большой восточный ковер, а на нем — два скрещенных кривых клинка. Посредине этого космоса располагался стол, уставленный странной формы посудой, пиалами, пепельницами, плевательницами, подсвечниками, флаконами и прочими мистериальными аксессуарами. За столом, в свете импровизированных юпитеров, обычно восседал сам Игнатьич, потягивая свой знаменитый «антигрустин».

Игнатьич был самым известным в городе специалистом по йоге, магии и восточной медицине. Когда-то в окопах Второй мировой он получил серьезное ранение в голову и был на грани пожизненной тяжелой инвалидности. Совершенно случайно ему на глаза попалась какая-то антикварная книга про чудеса индийских факиров. Там же он прочитал про сенсационное воздействие на скрытые силы организма древней системы физических и психических упражнений, называемой «йога» (что означает на санскрите «связь», в смысле «связи с Богом» — наподобие латинской re-ligio). Игнатьич увидел в йоге свой шанс и принялся грызть фундамент экзотической восточной науки, не забывая о практике. В конечном счете ему удалось почти полностью восстановить поврежденные функции организма и даже развить новые.

Ко времени нашего знакомства Игнатьич занимался хатха- и раджа-йогой не менее четверти века и производил впечатление человека, утомленного познанием закулисных тайн мироздания. Он снисходительно иронизировал над современной наукой, говоря, что «исследования космоса с помощью телескопов подобны попыткам прослушивания процессов в недрах земли с помощью палки». Золотые слова! Еще он не без гордости демонстрировал свой перевод на русский язык труда по хатха-йоге какой-то югославской гурши[198], которая лично, в бикини и сетчатых колготках, демонстрировала замысловатые упражнения на приведенных в книге иллюстрациях. К монографии также прилагалось письмо гурши, подтверждавшее исключительные права Игнатьича на распространение русскоязычного варианта книги на всем пространстве СССР.

Игнатьич начинал изучение йоги под руководством знаменитого ашхабадского академика Бориса Леонидовича Смирнова — врача и санскритолога, осуществившего перевод на русский язык фрагментов «Махабхараты». Один из таких переводов — глава «Побоище палицами» — предлагает читателю в комментариях к произведению развернутое описание системы хатха-йоги с фотографиями основных асан и схемой чакр. Я сам когда-то впервые ознакомился с йогой именно по этой книге, привезенной Ленноном из Киева. Как выяснилось, Игнатьич не только учился у Смирнова, но и энергетически лечил его — когда стареющий профессор начал сдавать.

Позже, через много лет, мне пришлось услышать про знаменитого в узких кругах академика следующую историю.

Борис Леонидович много лет работал врачом и совершенно не помышлял ни о какой йоге, пока в 1948 году в Ашхабаде, где он жил, не произошло мощное землетрясение. В результате этого катаклизма на Смирнова сверху упала тяжелая полка с книгами, защитившая его, с одной стороны, от рухнувшей крыши, но, с другой, серьезно повредившая спину. В числе находившихся на полке книг была и «Махабхарата», которая оказалась спасительной также в двух отношениях. Во-первых, святые силы укрыли профессора от тяжелых обломков крыши. А во-вторых, утратив частично работоспособность, Смирнов нашел для себя новое занятие: переводы с санскрита текстов этой самой «Махабхараты»!

Мне не доводилось видеть каких-либо других прямых учеников Смирнова, помимо Анатолия Игнатьевича, но скажу точно, что академик мог бы гордиться последним: более преданного йогической идее человека найти трудно. Игнатьич помогал всем: учил, лечил, давал советы, критиковал и исправлял. Его главный общественный пост находился в Зеленой чайхане, при входе в парк имени Ленина. Здесь душанбинского гуру можно было видеть в продолжение всей светлой части дня. Местные журналисты, преподаватели, художники и просто нестандартные люди всех профессий, вероисповеданий и национальностей, равно как и атеисты-космополиты, навещали мастера: поболтать, спросить совета, попросить дать импульс в ситуацию. Многие посещали его специализированные курсы, кто-то периодически писал о нем в местной прессе в разделе «Удивительное — рядом». Сам мастер спуску не давал никому:

— Вот однажды приходит ко мне хмырь: где-то он переломался, весь в гипсе и бинтах, с какими-то подставками. Я ему говорю: «Выбрось всю эту ерунду нахрен! Давай снимай эти корсеты!» Он мне: «Да ты что, как так?» Тут я без лишних слов всю эту хрень с него срываю. Он — в крик. Но я содрал-таки с него всю эту херню и заставил двигаться, потом — бегать. Вот так он и стал человеком, а то загнулся бы…

Правда, от оплошностей никто не застрахован. Заходим мы однажды к Игнатьичу с небольшой компанией заезжих йогов. Он рассказывает нам историю: «Вот недавно приходила тут одна ко мне лечиться. А я как раз решил брахмачарью[199] подержать, энергии качнуть. Ну она мне: тю-тю-тю, туда-сюда… Я, недолго думая, говорю ей: „Раздевайся!“ Ну и прокачал ее по всем каналам!» — и Игнатьич смачно прихлопнул ладонью кулак. «Игнатьич, — тут же спрашивает его один из гостей, — а как же брахмачарья?» Игнатьич смерил вопрошавшего взглядом и без тени смущения резюмировал: «Вынужденная посадка!»

Игнатьич поблагодарил меня за Коран и посоветовал наладить контакт с его другом Юликом[200]. Как выяснилось позже, этот Юлик, живший в доме, где размещалась «Лакомка», был тем самым партнером Вовчика Сафарова, с которым тот работал на суратах. Это мне рассказал сам Юлик через двадцать лет в Берлине. Но тогда, по его словам, душанбинская тусовка посчитала идею торговать Коранами полным безумием, которое очень быстро должно закончиться кагэбэшным зинданом.

Но Аллах милостив и милосерден. Практически весь первый завоз мне удалось реализовать по неожиданно высокой цене. За первую же книгу один бабай предложил мне сразу триста рваных, что было по тем временам эквивалентно месячному заработку специалиста высокого класса. Остальные шли чуть пониже: от полутора сотен до двух с половиной — в зависимости от человека и обстоятельств. В целом же возможности открывались самые блестящие, а главное, по тем временам практически монопольные. Вместе с тем, понимая, что в таком святом деле эгоизм неприемлем, я открыл секреты коранического производства Хайдар-аке, и вскоре наше совместное предприятие с разделенными бухгалтериями стало обеспечивать религиозной литературой значительный сектор исламского образования во всей Средней Азии. Но все это было еще впереди.

Летом олимпийского 1980 года я опять отправился в Душанбе, захватив с собой Хайдара вместе с его книгопродукцией. Надо сказать, что вариант Хайдар-аки был на порядок качественнее моего: в зеленой обложке, с тисненым золотым орнаментом, правда, без русского параллельного текста (между тем многие таджики брали двуязычную версию Саблукова с большей охотой, ибо по-арабски читать не умели, а по-русски могли хоть как-то разобрать, что же такое в действительности написано в священной книге). Формат Хайдаровой книги был А5 (вдвое меньше, чем у меня), то есть ее размер выгодно отличался от моей. Да и страниц в ней тоже было меньше (за счет двусторонней печати и меньшего размера шрифта).

Квартира Хайдар-аки представляла собой однокомнатный апартамент в ЗИЛ-городке на Каховке, где каждое утро под окна дома подъезжал молоковоз и какая-то баба зычным голосом кричала: «Малако, девачки, малако!» Эта квартира временно была превращена в склад тайного исламского самиздата, ломившийся от пачек ксерокопий и переплетенных фолиантов. К ним прибавился еще мой «Ермак»[201], доверху груженный крупногабаритными темно-малиновыми томами. Вечером этого же дня мы должны были отъехать в Душанбе.

За несколько часов до поезда в гости пришла Кот[202], которая вместе с Любашей[203] вызвалась помочь Хайдар-аке собраться в дорогу. Я в это время сидел в высоком кожаном кресле, напоминавшем трон короля Артура, и читал только что принесенную из типографии вместе с Коранами «Ориентацию», тогда как ее автор отлучился за сигаретами. В тот момент, когда я осваивал главу про параболическое вторжение, раздался звонок в дверь. Ну, думаю, это ака. Открываю. На пороге — милиционер, а за ним — санитары в белых халатах. «Вы такой-то?» И душанбинская ситуация вновь проигрывается сюрреалистическим дежавю. Вижу периферийным зрением, как уже мелькает смирительная рубашка.

— Не понял?..

— Это вы такой-то, прописанный по этому адресу?

— Нет, я просто здесь гощу. А что, собственно, случилось? Вы-то сами кто?

Тут слышу голос: «Не он!» Оборачиваюсь — вижу Любу. «Да не он это. Того, кто вам нужен, сейчас нет. Он уехал!» Тем временем квартира наполняется сотрудниками домоуправления, милиции и скорой помощи. Смысл действа, как выяснилось, состоял в следующем. Хайдар-ака, некогда диссидентствующий асоциал и убежденный милитарист, отказавшийся принять присягу в Красной армии по причине, как он считал, ее мягкотелости и квалифицированный государственной психиатрией как «социально опасный», был обязан два раза в год, накануне Седьмого ноября и Первого мая, проходить освидетельствование в районном психдиспансере. Идея процедуры состояла в том, чтобы прятать молодца в преддверии праздников на недельку-другую в дурдом, дабы обезопасить столицу и ее обитателей от возможных антисоветских эпатажей и эксцессов. Как показывала практика, проще было заранее сваливать из квартиры на эти дни к маме. Власти понимали отъезд Джемаля как сигнал: «Вас понял, временно лег на дно». Вот и на этот раз в преддверии Первомая высокая комиссия зашла проверить Хайдар-аку на предмет «дна». Ну нет его и нет! А вот это что за гости? Не социально ли опасные? Участковый потребовал у всех документы, в первую очередь у меня.

У меня же ситуация была такая. Паспорт — в рюкзаке, наполненном Коранами. Сунусь туда — привлеку внимание к литературе. А ведь она не только в рюкзаке, но и повсюду в комнате, лишь слегка прикрытая. Такое количество ксерокопий по тем временам гарантировало очень серьезные неприятности, а учитывая содержание — почти наверняка набор статей.

— Вот, у меня есть паспорт, — неожиданно прервала мента Кот. — А это, — она кивнула на меня, — мой муж!

И Кот называет мои якобы имя, фамилию и отчество. Тем не менее нас всех хотят вести в участок на идентификацию. Выходим из подъезда, идем вдоль корпуса дома; Кот, проходя мимо меня, шепотом сообщает данные о «моих» дате и месте рождения, прописке и работе, а также номер «домашнего телефона». Я все это запоминаю с первого раза — настолько ясно и цепко работает мозг в минуты опасности! В отделении, как ни странно, до нашего появления занимались группой каких-то арабских студентов, задержанных за домогательство — насколько это можно было понять из разговоров — к местным девушкам.

— А эти что? — кивнул на нас разводной.

— Да просто данные проверить…

Я бодро продиктовал имя и всю остальную легенду, которую сообщила мне Кот. Мент куда-то позвонил, потом еще, а дальше крикнул:

— С этими все в порядке!

Выйдя на свободу, Люба бросилась ловить машину, чтобы срочно ехать домой и перехватывать Хайдар-аку, а мы с Котом отправились в ее квартиру у Белорусского вокзала. Выпили чаю, сыграли в шахматы. Кот дала мне другой томик «Ориентации», и я продолжил прерванное чтение. Тем временем Кот организовала по телефону весь процесс сборов, так что в конце концов сюда же, на квартиру, были доставлены наши рюкзаки с Коранами, два билета в СВ на поезд Москва — Душанбе, а затем прибыл и сам Хайдар-ака со свитой, в числе которой были Володя Степанов и молодой хайдаровский оруженосец Александр[204], которого я видел впервые. Он был коротко стрижен, с аккуратной бородкой, в черном кителе. Исключительно вежлив и корректен. Степанов же все похмыкивал и вращал большими пальцами сложенных у «фиолетового брюшка»[205] рук:

— Хм, стало быть, Джихадович, подаетесь в Туркестан?

— В юрисдикцию бухарского эмира, актуализировать потенциал ахли китоб[206]!

— С точки зрения сакральной географии своим присутствием в определенных точках седьмого пояса вы замкнете меридианы силы, связывающие эти участки евразийской коры с подкорковым центром континента. Эмират необходимо подключать к глобальной синархии[207]!

В Душанбе мы расположились у Каландара, который к тому времени переехал в другую, более просторную квартиру в этом же доме у «Гулистона». На культурной сцене города мы с Хайдар-акой выступали в качестве заезжих столичных авторитетов с интересными связями и полезными знакомствами. Нас принимали писатели, художники, деятели кино и представители национальной элиты. К числу последних относился Фаррух Арабов — внук знаменитого финансиста последнего бухарского эмира Джурабека Арабова. Каландар рассказывал циркулирующую в этих местах популярную легенду о пропавшем «золотом поезде» эмира, перевозившего золотой запас Бухары в уплату за британскую помощь против большевиков. К этому поезду имел непосредственное отношение дед Фарруха, игравший роль посредника. Каландар собирался неким образом прокопать по наитию ключевые зоны, где могло быть припрятано эмирское золотишко, и в этих целях уже был готов обзавестись миноискателем. Правда, до этого дело так и не дошло (но зато мне по странному стечению обстоятельств действительно пришлось впоследствии поработать миноискателем в поисках индейского золота в Южной Америке!).

Фаррух интересовался Рене Геноном и был знаком с Хальяндом. Официально Фаррух преподавал марксизм-ленинизм на кафедре то ли местного университета, то ли Академии наук. Потомок знаменитого финансиста являл собой пример эмансипированного интеллигента, совмещающего свободу ума с чиновничьей лояльностью режиму как источнику личных благ. Впрочем, Хайдар-ака эту шалость Фарруху прощал из-за уважения к фамилии. Вообще в тот период ака соревновался со Степановым в деле вербовки национальной интеллигенции советских республик в сети глобального конспирологического заговора. В этом отношении вся Прибалтика уже была у него в кармане. С особым воодушевлением Хайдар-ака вспоминал свое посещение Латвии, где наблюдал «великолепные результаты генной инженерии остзейских баронов» — двух латышских официантов: детин двухметрового роста, с огромными лапами-лопатами, при этом одетых в безукоризненно белые рубашки с бабочками, ловко подстриженных и абсолютно услужливо-корректных.

— Идеальный служебный материал! — восхищался Хайдар-ака, прикидывая, вероятно, как такие молодцы могли бы обработать его подмосковную дачу.

Однако нашей главной задачей на тот момент являлось отстраивание широкой сети сбыта, по которой удалось бы прокачивать нашу продукцию. Первые же коммерческие успехи были с восторгом встречены Хайдар-акой. Особенно поразительно они выглядели в сравнении с оплатой работы могильщика, в которую аке, понуждаемому валютным голодом, пришлось вписываться в Душанбе в предыдущем году. На мусульманском кладбище у Путовского базара он по ночам таскал на собственном горбу тяжеленные каменные могильные плиты по червонцу за смену. Это была работа, достойная ифрита[208] или уж очень крайнего мистика. Хайдар же пути факира предпочитал стиль ордена господ ходжаган: кормить собак с золотого блюда, заказывать гетерам «флейту ведьм»[209] или декламировать за кальяном аль-Халладжа[210].

Надо сказать, что наши коммерческие успехи были бы невозможны без Каландара, активно включившегося в процесс на правах сталкера и, надо сказать, неплохо — на этот раз! — справившегося с задачей. В результате запущенного нами механизма практически до самой перестройки караваны ишаков, нагруженных священными текстами, приходили по заоблачным тропам к самым отдаленным общинам людей книги. В период наибольшей активности у меня в Таллине безостановочно работали ксероксы и переплетчики. В производственный ассортимент входили, помимо Корана, хадисы (сборники рассказов о Пророке на арабском языке), чор-китоб (молитвенник на персидском языке, состоящий из четырех книг, каждая из которых традиционно печатается на бумаге особого цвета — синей, розовой, зеленой или желтой), исмаилитские трактаты на персидском языке из сборника «Афак ва анфус» («Космос и разум», издано Бертельсом[211]), учебники арабского языка и еще целый ряд пособий для учеников подпольных религиозных школ, сеть которых действовала на всей территории советской Средней Азии.

Специальные курьеры переправляли готовую литературу из Эстонии в Таджикистан, где она распространялась дальше. Кроме того, я устраивал в таджикских домах специальные видеохаджи — просмотры серий цветных слайдов, отражающих отдельные этапы паломничества в Мекку и Медину. В качестве основы я взял фотоверсию хаджа в журнале National Geographic. Бабаям эти перформансы очень нравились, тем более что по ходу дела можно было заказать отдельные сураты или книги.

Интересно, что меня никто с этим делом так и не сдал. Вместе с тем в эстонском КГБ прознали, что «кто-то печатает Кораны». Это мне рассказал по секрету Ычу, который каким-то левым образом узнал о «деле» от своего папы — крупного чина в местной организации рыцарей плаща и кинжала. После этого я, естественно, усилил меры предосторожности, и в результате гэбэшка так и не обнаружила, что эти самые Кораны печатаются у нее под носом ее же собственной сотрудницей!

10. Тайная агентура подпольных школ

Таллин — Каазиксааре — Москва, 1981

Я почти безвылазно просидел в Каазиксааре до самой весны. День весеннего равноденствия, безусловно, лучшая дата для начала какого-нибудь большого мероприятия. Мне, глядя на Рама, хотелось самому попробовать поработать с группой в качестве филдрулера, поэкспериментировать с коллективным полем так, как мне этого желалось. Дело стояло за коллективом. Откуда же его взять? Набирать через знакомых энтузиастов восточного мистицизма и сочувствующих? Ну так они и без того все давно уже у Рама сидели. Я решил поработать с совершенно посторонней средой, создавая при этом вокруг ашрама нечто вроде второго кольца обороны.

Для такого предприятия самый подходящий материал — спортсмены. Поэтому первым делом я пошел в большой спорт. Вернее, в управление ДСО «Калев», в те времена — главного спортивного учреждения республики. Я представился в отделе кадров педагогом-методистом и сказал, что хотел бы испытать новейшие автотренинговые технологии на каком-нибудь продвинутом спортивном коллективе. Кадровик, к полному моему недоумению, встретил предложение с исключительным энтузиазмом:

— Вы знаете, нам как раз нужны методисты!

Выяснилось, что спортинструктор требуется одному из филиалов таллинского «Автотранса». Работа была совершенно блатная. Вся она состояла в том, что раз в неделю методисты всех 12 филиалов собирались в центральном бюро и в течение академического часа обсуждали текущие вопросы. Предполагалось, что методисты находятся в курсе актуальных проблем своих подшефных, и в методику их двусторонних отношений с филиалами центр не вмешивался. Это означало, что спортинструктор должен был два раза в году привозить команду своего филиала на летние и зимние игры «Автотранса». С директором нашего автопарка мы договорились так: я появляюсь на рабочем месте пару часов раз в неделю на тот случай, если потребуется выдать напрокат кому-нибудь из работников предприятия спортинвентарь, числившийся на моем балансе, — например, лыжи. Кроме того, я должен был обеспечить — фактически сколотить — к очередным играм команду филиала человек из пяти-шести. За все это удовольствие мне полагалось 90 рэ в месяц.

Кроме того, на моем балансе числился клубный инвентарь, состоявший из аппаратуры для вокально-инструментального ансамбля. Имелся и сам клуб на территории филиала. Здесь наша группа «Таллинский вариант» отрабатывала свои первые хиты. Но самое главное, что по линии «Калева» я получил право бесплатно пользоваться ведомственным спортивным залом, где можно было заниматься с группой. Людей я набрал через объявление в нашей межфилиальной газете «Автотранс». Официально это была оздоровительная группа, но фактически мы изучали хатха-йогу. Я периодически публиковал в той же газете статьи о здоровом образе жизни, снабжая их фотографиями наших занятий. Группу посещали также люди со стороны, которые, в отличие от сотрудников «Автотранса», платили в месяц по десять рублей. Таких было как раз большинство, а в целом весь коллектив насчитывал до двух десятков человек.

Формирование группы всегда связано с известной притиркой людей друг к другу. Если в коллективе одновременно находятся несколько шизофреников, они начинают между собой борьбу за первенство, попутно разрушая атмосферу групповой защиты и обессмысливая тем самым всю практику совместной работы. Если в коллективе только один шизофреник, он противопоставляет себя всем остальным участникам. Рам всегда чистил свое окружение от шизофреников, запрещая им приезжать к себе. Поэтому, видимо, ему удавалось собирать вместе столь разных людей и совместно добиваться исключительно тонких результатов. Хотя защитное поле срабатывало не всегда, оно тем не менее функционировало.

В моем случае оно, к счастью, тоже сработало. Начиная работу с группой, я, следуя рамовской методике, стремился сгенерировать общее защитное поле и запрограммировать его на выявление подрывных вторжений со стороны, прежде всего спецслужб. Если в таком поле появляется агент враждебных сил, оно должно спровоцировать его на знаковое самообнаружение. Агент может закашляться, уронить что-нибудь, начать неадекватно себя вести.

Однажды в нашу группу пришел новый человек. Сказал, что кто-то рекомендовал ему сюда прийти. Мне этот тип почему-то сразу не понравился. Особенно после того, как он усиленно закашлял во время общей медитации. Я ему мягко намекнул, что сейчас новых людей в группу не принимаю. Он начал тоже мягко упорствовать:

— Почему нет?

Я его спрашиваю:

— Вы из «Автотранса»?

Он отвечает:

— Нет.

В таком случае извините: я его, грубо говоря, брать не обязан. Говорю, что не принимаю новых участников, и все тут. Он покрутился-покрутился и исчез. Я почему-то до сих пор абсолютно уверен, что тот тип был засланным казачком. На нем, что называется, аура горела.

Наше поле производило и более мощные эффекты. Как-то раз мы сидели в круг, человек десять-двенадцать, и медитировали. Вдруг я слышу у себя за спиной падение какого-то предмета, и в тот же самый момент одна из наших дам испуганно вскрикивает: «Ой!» Я открываю глаза, смотрю: что же упало? Оказывается, почему-то рухнула со стола на пол моя кожаная сумка, в которой я принес спортивную форму. А испугавшаяся дама рассказывает:

— Когда мы сидели, я вдруг почувствовала в середине нашего круга дух Рама. Он словно начал ходить внутри, а потом вышел из круга и отправился к столу, взял сумку и бросил ее на пол. И в этот момент я в самом деле слышу шум падающей сумки!

Дело шло к зимним играм. Директор намекнул на команду. Теоретически нужно было индивидуально уговаривать шоферов и итээров поехать на несколько дней на турбазу, где предстояло не только париться в сауне и пить водку, но также два-три раза пробежаться на лыжах на различные дистанции вплоть до десятки. Поэтому чем больше команда, тем меньше людям надо бегать. После первых же двух-трех попыток я понял, что найти желающих бегать, даже при наличии бани с водкой, в принципе невозможно. Правда, минимальный костяк все же был. Его на всех предприятиях традиционно составляют сам методист, а также профессиональные спортсмены союзного и республиканского значения, номинально приписанные — существовала такая практика — к отдельным учреждениям. В нашем филиале был только один номенклатурный спортсмен, так что вторую половину командной нагрузки пришлось бы брать на себя мне. Видимо, очень сильное нежелание бегать лыжные кроссы так изощрило мысль, что выход из ситуации был найден довольно быстро.

Мне удалось выяснить, что наш филиал выступал в роли шефов над близлежащей средней школой: помогал с ремонтом, благоустройством и т. д. Я предложил директору организовать для сотрудников нашей автобазы бесплатный оздоровительный кружок. Шеф одобрил идею. В качестве базы для занятий я предложил договориться с подшефной школой, где должен был иметься неплохой спортзал. Мне его школа предоставила, естественно, бесплатно, в любое свободное время. Я повесил у нас в филиале, на доске объявлений, анонс о наборе желающих в группу карате. В те времена все восточные единоборства, включая карате, были в СССР официально запрещены как опасные для личного и общественного здоровья практики. Поэтому на объявление народ откликнулся. Пришли записаться человек двадцать. Условием принятия в группу я поставил обязательное участие в автотрансовских летних и зимних играх. Половина народу согласилась. Это уже была команда. Оставалось найти тренера.

Поскольку карате было запрещено, энтузиасты занимались в подпольных кружках. В Эстонии одна из первых каратешных групп сложилась в середине 1970-х на базе Худинститута. Занятия здесь вел Рейн Сийм[212] — человек-легенда таллинских ниндзя. У него в группе занимались несколько моих знакомых. Мне тоже всегда хотелось попробовать, да только руки не доходили — и вот теперь дошли. Я быстро выяснил, где проходят тайные тренировки адептов пустой руки. Правда, это была школа не самого Сийма, но его последователей. Мы договорились с сэнсэем, что он отрядит мне в группу инструктора, за которого я буду платить школе пятьдесят рублей в месяц — при двухчасовых занятиях два раза в неделю.

Всего в нашей группе набралось человек сорок, из них работников «Автотранса» — примерно четверть. Остальных я пригласил через сеть осведомителей. Участники со стороны должны были платить за амортизацию по десять рублей в месяц. В целом получалось около 300 рублей, из которых 50 отчислялись инструктору. Таким образом, моя зарплата увеличивалась еще на 250 рублей, к которым можно было прибавить еще примерно 200 рэ от йогов. Тем не менее я не стал бы называть свое групповое предприятие чисто коммерческим, ибо цель стояла не заработать, а поэкспериментировать. Вместе с тем я мог теперь профинансировать изготовление восточной литературы, подпольная торговля которой, в свою очередь, дала мне возможность консолидировать ресурсы в перспективе выезда из страны.

В течение трех месяцев я занимался вместе со всей группой под руководством инструктора. Мы прошли основные стойки, блоки, удары, развороты и способы перемещения в пространстве. Перешли к катам, освоили три начальных. После этого инструктор заниматься с нами почему-то перестал. Может быть, ему сэнсэй запретил работать на «чужую школу»? Ведь мы, игнорируя эмблематику материнской ложи, сделали на своих кимоно автономную нашивку в виде красной буквы «А» («Автотранс»), в которую был вписан черно-белый круг инь-ян. Но я не стал сразу искать нового тренера, а решил попробовать немного покомандовать самостоятельно. Я продолжал вести групповые тренировки в усвоенном духе, а новые материалы, в том числе каты, брал у своего друга Сережи Бердюгина — одного из близких учеников самого Сийма. Я посещал занятия личной Сережиной группы и приглашал его на собственные, где тот немного продвигал моих балбесов.

Работа с группами дает неплохие навыки управления коллективным полем, манипуляции эфиром, а кроме того, помогает систематизировать учебный материал. Вынужденный параллельно преподавать такие, казалось бы, разные дисциплины, как йога и карате, я тем не менее нашел между ними общий знаменатель. Это был «небесный бокс» — тайцзицюань, базирующийся на китайской алхимии, имеющей, в свою очередь, очевидное родство с индийским тантризмом. В группе карате я постепенно вводил разминочные упражнения из хатха-йоги. В йоговскую группу, наоборот, привносил элементы каратешного тренинга, а позже — отдельные формы тайцзи и кунфу в целом. В конце концов йоги полностью перешли на тайцзи, оставив собственно хатха-йогу в качестве разминочной стадии. Пранаяма и цигун были фактически сведены в единую систему, не говоря уже о дхьяне и дзене.

Рам объяснял, что дао — это и есть Нуль, или пустота (в терминологии ТГН), а дэ — это Один, или полнота. По его мнению, в китайской традиции, интегрировавшей местную религию с буддизмом, пустота дао и дхармы практически идентичны. Рам неоднократно говорил, что видит духовное будущее за Китаем: ветер с Востока пересилит ветер с Запада! При этом он с хитрым прищуром отсылал к суре из Корана, где мусульманин призывался Аллахом искать мистическое знание именно в Китае. Рам считал, что в настоящее время китайские мастера генерируют наиболее пустую энергию, пользуются самой пустотной магией. Он наблюдал мои занятия небесным боксом и давал комментарии, лейтмотивом которых было одно: больше магического импульса!

Однажды в Таллин приехал известный в те времена «маг» Лев Бендиткис[213]. В расклеенных по всему городу плакатах анонсировалась демонстрация телепатии. Меня такая наглость заинтриговала, и я рассказал о Бендиткисе Раму: так, мол, и так, будет публичный сеанс, может быть, вмешаемся в экспериментально-демонстрационных целях? Рам дал добро. Я ему сообщил точное время начала представления, которое должно было проходить в таллинском Доме офицеров флота. Рам сказал, что поддержит меня импульсом на расстоянии. Я же должен буду трансформировать этот «энергетический кредит» в оперативное поле конкретной суггестии.

Я попытался достать билет поближе к сцене и получил шестой ряд. Вместе со мной на представление пришла Нина. Мы сели в кресла и стали ждать. Зал был полон. Наконец на сцене появился маэстро. Он объявил, что сейчас продемонстрирует примеры телепатических команд, чтение мыслей на расстоянии и прочие парапсихологические трюки. Но для этого ему нужно несколько добровольцев из зала. Именно этого-то я и ждал! Главное — просочиться на сцену, а там… Теперь было нужно как-то обратить внимание Бендиткиса на себя, чтобы он заметил мою поднятую руку в числе двух-трех десятков, выросших по всему залу. Я мысленно сосредоточился, установил контакт с Рамом и начал суггестировать на расстоянии заезжего магнетизера. И буквально через несколько секунд тот действительно посмотрел на меня и первым из всего зала пригласил взойти на сцену!

Всего туда пригласили человек пять-шесть. Бендиткис поставил нас в ряд и объяснил всему залу, что сейчас будет реагировать на наши телепатические сигналы. Еще не зная, в чем конкретно будет заключаться трюк, я не сомневался, что Бендиткис — шарлатан, и мне очень хотелось как-то разоблачить его перед аудиторией, и лучше всего — прямо в самом начале шоу, пока публика еще сидит со свежей, незамороченной головой. Я дал Бендиткису импульс, чтобы он опять выбрал меня. Через пару секунд маэстро действительно обратился ко мне со словами:

— Вот у вас, молодой человек, есть в этом зале знакомые?

— Есть!

— Очень хорошо. А теперь мы сделаем так. Сначала вы напишете имя вашего знакомого на этом листке бумаги и отдадите его моей ассистентке. А потом я возьму вас за руку и пойду вперед, а вы меня будете телепатически корректировать, давая команду, как найти в зале вашего знакомого. Вы знаете, где он сидит?

Я кивнул.

— Ну тогда поехали!

Бендиткис схватил меня за запястье и рванул со сцены в зрительный зал, интенсивно таща меня за собой. Суть данного трюка состоит в том, чтобы по бессознательным микродвижениям руки партнера сориентироваться, когда и куда нужно повернуть, чтобы выйти на цель. Я сознательно лишил фокусника обратной связи, совершенно не реагируя на его нервные рывки и метания по рядам. Бендиткис таскал меня за собой по всему залу, пока мне это не надоело. Я попытался выдернуть руку. Телепат тут же остановился перед каким-то мужчиной, схватил его второй рукой и выволок, не отпуская при этом и меня, в проход, а потом на всех парах повлек нас обоих на сцену. Непредвиденные сложности выявились в том, что вытащенный мужчина оказался инвалидом в ортопедической обуви и поспевать за шустрым шоу-мастером ему было очень непросто. Наконец наша троица предстала в освещении рампы перед залом. Бендиткис вывел инвалида за руку к микрофону, подозвал ассистентку и покровительственно бросил ей:

— Ну а теперь прочтите, пожалуйста, как зовут этого человека!

Ассистентка манерно развернула мою бумажку и громко, на весь зал произнесла фамилию, имя и отчество моей спутницы. Зал разразился смехом. Бендиткис, совершенно ошарашенный, обратился ко мне:

— Вы в самом деле написали это имя?

— Да, именно это.

В зале опять засмеялись. Бендиткис понял, что попался, и тут же отчаянно и грубо стал пытаться спасти положение:

— Молодой человек, вы неправильно посылали мне импульсы!..

И он понес какую-то ахинею, из которой выходило, что именно я и виноват в его оплошности. Не так, видите ли, сигнализировал! Не в те чакры сигналы посылал или не на той частоте. Но в принципе он был прав: если «правильно сигнализировать» предполагало дергать рукой на нужных поворотах, то я действительно сигнализировал не просто неправильно, но намеренно неправильно. Ну так ведь это же его проблема! Назвался телепатом?..

В общем, бенефис Бендиткиса мы провалили, и, хотя последний пытался взять реванш на других добровольцах, ловя их на примитивнейших трюках «отгадывания» рядов, кресел и даже номерков в гардеробе, все это выглядело уже неубедительно. Жаль только, что публика не поняла в полной мере всей сути ошибки Бендиткиса. Ведь дело было вовсе не в том, что маэстро случайно выдернул не того человека. А в том, что он сам стал первой жертвой телемагического шоу, вызвав меня на сцену, а затем жестоко обманувшись в «сигналах». Это был как раз демонстративный случай манипуляции сознанием на грани шарлатанства и реальной магии: Бендиткис хотел одурачить публику, выдавая себя за телепата, но в реальности как раз и выступил таковым (отрефлексировав мои сигналы), хотя, скорее всего, сам об этом даже не подозревал.

А через пару дней выяснилось, что нужная публика, все правильно понявшая, в зале все-таки была. Несколько человек из нашей йоговской группы, в том числе жена Рэда Нина, решили сходить на Бендиткиса, наткнувшись подобно мне на его афиши с обещанием телепатических фокусов. Когда, к их полной неожиданности, на сцену первым из зала поднялся я, они сразу интуитивно поняли, откуда дуют ветры. Весь конфуз сцены с инвалидом только подтвердил их догадку. После этого мой авторитет в группе сильно возрос.

Однажды на пороге спортивного зала, где занималась наша йоговская группа, появился Али-Паша[214]. Всем своим видом этот человек напоминал Чингисхана, как того изображала средневековая монгольская миниатюра из старого учебника истории: ватный халат, коренастая фигура, хитрый прищур раскосых глаз… Али-Паша был душанбинцем казахского происхождения. Юность он провел в Казахстане и считал эту страну мистическим центром мира, а казахов — шаманистической элитой красной расы.

— Человек подобен железу при ковке, — учил Али-Паша. — Сначала оно черное, потом, при нагреве, становится белым, а в конце раскаляется докрасна.

Эти три фазы накаливания и закаливания якобы соответствуют трем состояниям человеческой природы и одновременно — трем основным расам, последовательно сменяющим друг друга в роли лидеров цивилизации: черной, белой и красной. Красная раса — самая горячая, наиболее продвинутая.

Прибалтику Али-Паша называл Землей болотных людей. Сюда его впервые привез Ычу. Али-Паша приходился старым знакомым Каландару. Тот, в свою очередь, познакомил его с Ычу, который после первой же поездки в Таджикистан стал активно ориентализироваться: сначала надел тюбетейку, затем обрил голову и задружил с местными молодыми мистиками из традиционалистских семей. Наконец встал вопрос о ритуальном принятии ислама. В этот момент и появился Али-Паша, который подавал себя в качестве инкарнации Большого евразийского шамана[215]. Вместе с тем он ни в коей мере не отказывался от суфийского наследия степей и подчеркивал свою включенность в линию бараки по очень специальному туркестанскому чину.

В нескольких километрах от Душанбе в сторону озера Варзоб, в верховьях одного из боковых ущелий, стоял маленький домик геологов. Его облюбовали любители альтернативного отдыха из разряда мистиков и бродяг. Люди называли это место Квак. Ычу с Али-Пашой провели на Кваке много дней и ночей в философских беседах и психомистических упражнениях. Игорь рассказывал, что заметил, как Али-Паша наблюдает за ним спящим, внимательно прислушиваясь к его дыханию и стремясь попасть в тот же самый ритм. Он чувствовал, как Большой шаман давит на него, пытается влиять. И Ычу решил противопоставить вызову степей меч ислама. Зная, что Али-Паша происходит из атеистической среды необрезанного советского базиса, он предложил ему вместе пройти через гиюр — инициатическое обрезание.

Али-Паша рассказывал, как в юности их полукриминальная компания из индустриального гетто Караганды намеренно разлагала номенклатурных отпрысков: подсаживала на иглу, потом шантажировала, выкачивала деньги, всячески опускала. Это была священная месть рабочего класса номенклатурным эксплуататорам, как ее понимали подростки. Сделать хроническим наркоманом сына мента — разве это не приятно? Превратить дочь партсекретаря в вафлистку — что может быть круче? Была выработана целая стратегия вовлечения жертвы в круг соблазнов. Сначала все предлагалось походя, бесплатно, потом — по мере увеличения дозы и зависимости — начинали выставляться счета. Таким образом, происходило как бы обратное перераспределение ВВП от номенклатуры к народу.

Ычу по своему социальному происхождению был как раз номенклатурным сынком, хоть и восставшим против своей касты и ее системы. Из активиста-комсорга он превратился в хиппи-наркота. Отец-чекист много раз сдавал сына в дурдом. Ычу отлеживал и в «Белых столбах», и в Кащенко, и на Палдиски-мантеэ — в зависимости от того, где его винтили менты, которым папа потом давал указания, что делать с его непокорным чадом. Игорь, по натуре пассионарий, до последнего не давал на себя наехать, за что периодически получал сульфозин в лошадиных дозах, стоивших ему в конце концов здоровья. После отлежек он вновь садился на иглу или отправлялся в странствия. В Среднюю Азию Ычу впервые приехал в 1980-м, после чего катался только туда.

Я к тому времени наладил в Таллине подпольное производство Коранов и их сбыт в Таджикистане. Ычу, который стал-таки на тропу джихада вместе с Али-Пашой и звался теперь Икромом, помогал мне, причем совершенно бескорыстно, в наведении мостов с потребительской средой. Поразительно, но он положительно настоял на том, чтобы я взял у него деньги — минимум по затратной стоимости — за Кораны, которые он хотел подарить своим друзьям-мусульманам. Те с удовольствием читали священную книгу с русским подстрочником, так как арабского не понимали, а переводов на таджикский (фарси) почему-то не было.

Однажды Икром сказал мне, что КГБ каким-то образом прознал о трансфере самиздатной литературы из Эстонии в Среднюю Азию. Отец-чекист думал, что этим занимается именно его сын, и решил сначала лично проверить почву. Девушке, делавшей для меня ксерокопии, я объяснил, что это средневековая арабская и персидская поэзия для нужд факультета восточных языков в МГУ. Одна страница, учитывая объемы заказа, стоила одну копейку, объем Корана выходил в пределах пяти — семи рублей. Плюс переплет, который делали в другой мастерской, не гэбэшной, за отдельные деньги. В конце концов томик Корана мне обходился не дороже червонца, тогда как его продажная цена доходила в отдельных случаях до трех сотен в тогдашних советских рублях. Игоря деньги уже не интересовали. Его перестала интересовать даже поэзия.

Словно пылинки, уносит нас ветер из жизни текущей.

Разве не радостно вслед уходящим невзгодам глядеть?

Книга закрыта, и где ты, мудрец вездесущий?

Новые строки и снова улыбка и смерть.

Чьим же причудам ты станешь усердно молиться?

Сердце бродяжить зовет, по стенам снуют пауки.

Чаша последняя в доме разбилась, и на пол

Капает мерно вода, собираясь в круги.

Древними тропами можно измерить планету.

Стал ты умнее иль проще — твой скромный багаж.

Эй, прислонившийся к глине тысячелетней,

Жизнь за жемчужину света ты сразу отдашь?

Где ты… Растаял. Под солнцем твоей нет приметы.

Просто афганец принес мимолетный мираж.

Старый чинар шелестел костяною листвою,

И у арыка играли чумазые дети…

Он занялся исключительно изучением религиозной литературы, арабского и таджикского языков. Самое поразительное — Игорь сошел с иглы, перестал употреблять алкоголь и даже курить! Пять раз в день он совершал намаз — к полному безумию своей бабушки — и громко рецитировал суры на языке пророка.

Икром рассказал Али-Паше про Рама, и тот захотел пренепременно повидать нашего Белого старца, «прощупать» его магические измерения. А как же: в Евразии не может быть двух Больших шаманов! Поэтому первым делом Икром привел своего восточного гостя ко мне. Незадолго до этого Йокси привозил к Раму Каландара — старого магического соперника Али-Паши.

Из личного дневника Йокси: «Знакомство с Вовчиком, впоследствии ставшим Каландаром, не переросшее в дружбу в Душанбе, кармическим образом продолжилось на хуторе Каазиксааре, где я проводил последнюю зиму под рукой учителя перед бесконечной разлукой с Рамом. Принося воду из колодца, чертя гексаграммы рейсфедером, растапливая печь в холодном доме аскета, я все время думал о предстоящем расставании. Приезжали люди из Таллина, Питера, Москвы, Тарту, Каунаса, Душанбе… Однажды утром я увидал, как среди снежного поля, раскинувшегося вокруг хутора, похожего на остров, движется издалека подозрительно странная фигура. Я догадался: это мой должник Вовчик-Каландар. Вот только как ему предъявить за восточное гостеприимство? У Рама это исключено, но кодекс чести требовал спросить с гостя. Тем временем Вовчик, нагруженный рисом, приправами, машем, мороженой бараниной и громадным чугунным котлом, уже улыбался по-восточному в пяти шагах от меня.

— Йокси, дружище, сколько лет, сколько зим… — запел соловей.

— Да нисколько. Сам знаешь — полугода не прошло. И нефиг тебе здесь лыбиться!

Я заметил мгновенно брошенный острый взгляд исподлобья и злобную судорогу лица, но сдержал естественную реакцию.

— Пошли. Рам чаем сейчас угощает. Рамовский чай исправляет карму — слышал? Шутка.

Вовчик уже не знал, как реагировать. Для начала этого было достаточно. Я проводил его к Раму и представил как нашего друга-покровителя из Душанбе. Рам уважал художников. После моей первой пассии Татьяны Козаковой, талантливой ваятельницы и неистовой искательницы истины через нижние чакры, это был второй случай приезда яркой художественной натуры на Березовый Остров. Постепенно Вовчик стал тянуть внимание на себя: занял место на кухне, задействовал паломников в чистке картофеля, поставил на огонь свой чугунок и стал рассказывать о корейской соевой приправе „тере“. Рам улыбался и, когда слышал слово „тере“[216], отвечал: „Тере, тере…“ Ужин был чрезмерным, отчего ежевечерняя медитация превратилась в восточную беседу, в которой непонятно, двигаешься ли ты по спирали или по кругу. Нам с Вовчиком пришлось лечь спать в одной комнате. Я устроился на диване, посредине, а Каландар лег на кровать в северо-восточном углу. Печь наконец разогрелась, и сон навалился на веки… Я долго сопротивлялся, потому что знал: Вовчик попытается мной манипулировать. Но тяжелый ужин, расслабляющее тепло печки и усталость сделали свое дело: я погрузился в дрему. Cначала ничто не предвещало катастрофы. Я шел по пыльной дороге к дому на опушке леса. Там меня ждали дети, жена, любовь, покой и… ну что там пишут в таких случаях. Мне оставалось пройти метров триста, но я шагал уже два часа и не приблизился к дому ни на метр. Тем временем солнце село за кронами сосен и поднялся ветер. Нет, это был не ветер — это был ураган, он валил с ног, заставлял цепляться за столбы, деревья, кусты. Стало тяжело дышать. Ветер разрывал рот, и я делал только длинный, глубочайший выдох. В темноте я различал светящиеся окна моей будущей жизни, но этот ветер отталкивал меня назад. Из последних сил я дотянулся до ручки двери, уже почти теряя сознание, потянул ее на себя… Какой-то страшный звук порвал тишину в мелкие клочья. Потом я понял, что этот звук происходит из меня. После долгой паузы, чуть не лишившись чувств, я громко вдохнул и мгновенно открыл глаза. Вовчик бесшумной тенью отскочил от меня, не успев даже скрыть сведенных судорогой рук, пассирующих в мою сторону. В соседних комнатах скрипнула дверь: Рам проснулся и понял, что что-то неладно. Мы среди ночи помедитировали втроем, а наутро Каландар засобирался в Таллин.

P. S. Знакомство это имело продолжение в Питере, когда Вовчик, также зимой, поселился в моем кабинете на Карповке. Поняв, что человек ничуть не изменился, я таки сделал его и вышвырнул из дома, собственно, повторив его „беспримерный подвиг“ в Душанбе».

Я сказал Али-Паше, что к Раму мы, наверное, сможем поехать через несколько дней, а для начала пригласил к себе на занятие в кружок йоги. Восточный гость приехал в Таллин в бабайском чапане, матерчатых сапогах и традиционной киргизской войлочной белой шапке с национальным узором. В общем, вид у него был что надо, и я заранее представлял себе, какой эффект он произведет на моих эзотериков. Эффект действительно имел место, однако не совсем в том формате, который я изначально предполагал. Я представил Али-Пашу как специалиста по тайным наукам Востока, мастера суфийской йоги в лучших традициях накшбандийской практики внутренних точек[217]. Новый мастер внимательно наблюдал наши занятия, однако на общую медитацию я его из соображений техники безопасности не допустил — чтобы не мутил поле. Но он его таки замутил, да еще как! Когда я наконец предложил Али-Паше поехать к Раму, тот сказал, что у него есть в Таллине важные дела и он хотел бы сначала с ними разобраться. Прошла неделя, прошла другая. Паша периодически появлялся в различных компаниях, готовил «специальный» плов (надо сказать, действительно неплохой), а про Рама, казалось, совсем забыл: дела, дела, дела… Что это были за дела, я узнал чуть позже. В КГБ.

Вызывают меня в очередной раз в наш Тауэр. Офицер спрашивает, не знаком ли я с человеком по имени Ишмухамбетов Алпаш. Ну, думаю, кто-то с Коранами заложил, не иначе: то-то Икром предупреждал!

— Нет, — говорю, — не знаю такого!

Да я и в самом деле впервые слышал это имя, не говоря про фамилию. Что бы там ни было, главное — ни в чем не признаваться.

— Не знаю я, гражданин начальник, никаких Бетовых-Метовых! Что это вообще за человек?

— Как не знаете? А вот есть женщина, которая утверждает, что именно вы его с ней познакомили!

У меня совсем зашли шарики за ролики: какая женщина, какие Мухамбетовы? И в этот момент в кабинет входит… одна из наших йогинь.

— Вот, гражданка N говорит, что с гражданином Ишмухамбетовым ее познакомили лично вы на занятиях в оздоровительной секции, которую вы же и ведете, — не так ли? — Кагэбэшник бросил взгляд на выглядевшую немного ошалелой йогиню.

Наконец выяснилось: речь идет об Али-Паше! Да еще какая речь! Йогиня сетовала:

— После того как вы, Владимир, закончили занятия, я разговорилась с вашим восточным знакомым. Он представился специалистом по йоге и гипнозу. Я спросила его, не мог бы он немного позаниматься с моей дочкой: у нее в школе плохие отметки, ей необходимо научиться концентрироваться. Он сказал, что нет проблем, и стал приходить каждый божий день. Он все Машеньке чего-то объяснял, и я заметила, очень много курил. Постоянно набивал табак в папиросы. Мы и кормили его, а он все чай постоянно зеленый требовал… В общем, потом сказал, что будет делать психологические упражнения, как ваши медитации, начал с Машенькой надолго закрываться в комнате — чтобы якобы не мешали. Что они там делали, не знаю, но теперь догадываюсь! Бывало, долго сидят, под музыку восточную. Потом там дым стоит коромыслом. Я его спрашиваю: неужели йоги курят? А он все повторял: «Эх, жизнь бекова, жизнь бекова!..»

Я вспомнил коронное выражение Али-Паши: «Эх, жизнь бекова: нас ебут, а нам — некого!» Как выяснилось, он все это время обучал девочку вовсе не йоге, а ублажению обкуренного мужчины, пока мама-йогиня готовила ему на кухне пироги как знатному «заморскому» специалисту по аутотренингу. Наконец специалист решил сбежать с Машенькой на яхте в Финляндию. Та подписалась. Они вместе отправились в один из прибрежных эстонских рыбосовхозов, где действительно попытались угнать какую-то шхуну. Правда, в море выйти погранслужба им не дала. Пару взяли еще на пристани при попытке отчалить. У Али-Паши в сумке нашли карту Финляндии, но он объяснял, что только хотел показать девушке ночное небо в открытом море.

Их, естественно, привезли на заставу. Там связались с ГБ и милицией. Али-Паше теперь грозило сразу несколько статей: за попытку перехода границы, за нахождение в пограничной зоне без разрешения и за совращение малолетней. Еще при нем обнаружили хороший запас шишек, что, разумеется, шло отдельной статьей. Парень, видимо, понял, во что попал, и решил прикинуться дуриком.

— Странный он какой-то, этот азиат, — рассказывал нам офицер. — Пограничники посадили его в камеру, так он начал буянить: вот, говорит, выйду сейчас наружу сквозь стену и остановлю солнце — что делать будете? Грозил всякими болезнями, мол, порчу нашлет. Так откуда вы его знаете?

Вопрос был обращен ко мне. Я сказал, что сам впервые в жизни видел этого человека у себя в спортзале. Как он ко мне попал, сам не понял. Мало ли сколько сумасшедших вокруг бродит! Гэбэшники в самом деле позвонили в душанбинский дурдом и неожиданно получили полное подтверждение моей версии: их восточный пленник действительно числился на учете в психдиспансере Кишлака наркомов — как называли таджикскую столицу в первые годы советской власти. Как он туда попал, сказать не могу. То ли от армии, то ли от зоны отмазывался… Во всяком случае, сажать его в Таллине не стали, а отправили с сопровождающим в родной дурдом. Таким образом, Али-Паша достаточно легко отделался, но добраться до Рама при этом ему так и не удалось.

Зато в Каазиксааре удалось прорваться еще одному «черному» Саше, которого Рам для различения также называл Московским Сашей. Этот Саша приехал в компании со столичным мистиком и переводчиком Виталием Михейкиным[218]. Сам Михейкин был благодушным, симпатичным, скромным бородачом, очень дружелюбным. Он пытался выяснить у Рама технические детали тантрических психопрактик и все очень удивлялся «пустому» подходу в интерпретации пустоты. Московский Саша, напротив, по мнению Рама, был сверхконцентративным типом, чья суггестия по качеству приближалась к магической. Дед был уверен, что Михейкин находится под сильнейшим воздействием своего компаньона.

— Я никогда не встречал настолько концентративного человека, — не уставал удивляться Рам. — Он намного концентративнее Блэк Саши, потому что не употребляет ослабляющих психику наркотиков. Я попытался немного освободить Виталия от этого влияния, но знаю, что это ненадолго…

Через Михейкина Раму передавал свою книгу профессор математики Василий Налимов[219] — один из гуру московской психосцены, близкой к научным кругам. В прилагаемом письме академик сравнивал себя и Рама с мужчинами, делившими одну и ту же женщину (имея в виду божественную Софию). Рам отправил в ответ «томик» (в действительности — пачку из восьмисот страниц) по Теории-Гипотезы-Нуля на английском языке.

— Меня многие спрашивают: почему я пишу так сложно, когда можно писать просто? — спрашивал риторически Рам. — В самом деле: почему? Мой ответ таков: а зачем писать просто, если можно сложно?

11. Отъезд Рама

Рам, находясь в Советской Эстонии на положении интернированного апатрида более четверти века, не переставал надеяться на освобождение и выезд из Союза — куда угодно, лишь бы вне досягаемости политической власти империи зла, управляемой тайным орденом враждебных свободному духу спецслужб. Некогда он писал письма Косыгину как главе советского правительства по поводу своего незаконного задержания. Без привета и ответа, разумеется.

Вообще, обращаться к Косыгину было небезопасно. Мне однажды пришлось видеть человека, пытавшегося попасть на прием лично к Алексею Николаевичу. Дело происходило в Москве, на Стриту, вернее — в знаменитом 108-м отделении, куда ментура собирала со Стрита хипповый пипл, когда тот начинал слишком высовываться: открыто пьянствовать или нагло аскать. Именно за то и другое вместе я оказался здесь с парой приятелей. Пока мы сидели в ожидании проверки, в отделение привели мужчину лет шестидесяти.

— Вот, — бросил дежурному один из доставивших клиента, — взяли у кремлевской приемной, требует срочной встречи с Косыгиным.

Дежурный глянул на ходока:

— Откуда будете, зачем в Москве?

Тот оказался залетным, из какой-то тмутаракани:

— Я приехал в Москву, чтобы передать лично товарищу Косыгину документы, раскрывающие чудовищный троцкистско-зиновьевский фашистский заговор под кодовым названием «Беллетристика»…

Дежурный внимательно посмотрел на него и вежливо произнес:

— Пройдите, пожалуйста, в комнату ожидания, товарищ, мы сейчас сообщим о вас в аппарат Косыгина. — И он действительно поднял трубку, набрал номер. — Алло, тут сто второе. Да, есть клиент. Присылайте. Нет, не буйный, но упорный. Давайте!..

Очень быстро, через полчаса, появились несколько санитаров в белых халатах — кремлевские ангелы.

— Але, гражданин, товарищ Косыгин прислал за вами машину, собирайтесь! — крикнул дежурный, и через минуту мент вывел откуда-то из запасников сияющего ходока.

Санитары подхватили его под руки:

— Все в порядке, товарищ, в Кремле вас ждут!

— Спасибо! — крикнул ментам ходок уже на выходе.

— Не за что, — бросил ему вслед дежурный.

— В Москве правду всегда найдешь! — обнадеживающе пустил вдогонку еще один из милиционеров.

Все — и мы, и менты, и санитары — грохнули со смеху. Перевозка с сиреной помчалась в «Кремль».

Интересно, что Рама после его писем Косыгину тоже пытались запрятать в психушку. Но он властям заявил: если сунетесь — совершу самосожжение. И действительно, одно время держал наготове канистру с бензином. Он считал, что лучше сразу великая агнихотра, чем медленное разложение в советском дурдоме без всяких шансов на освобождение. Его оставили в покое — если так можно назвать режим жесткой регистрации и особого присмотра, ограничивающий даже физическое перемещение лица радиусом в десять километров, не говоря уже о социальных (о политических даже не думаем) правах.

Таким образом, Раму долгое время ничего не оставалось делать, как просто сидеть и давать импульс в пустоту. И та наконец отреагировала. Сначала заняться рамовским вопросом попытался Дарко — московский белградец, женатый на дочери секретаря венесуэльского посольства. Его впервые еще на старый хутор привез Рыжий. Но что могли тогда сделать иностранные дипломаты в отношении человека, который не был гражданином ни одного из легально существовавших на тот момент государств? Для официального вмешательства не было повода, а для неофициального требовалась предварительная раскрученность образа в массмедиа.

Время от времени к Раму приезжал Миша Мейлах[220] — литературовед, открывший Западу Даниила Хармса. Именно он в конечном счете предложил работающий канал вывоза мастера из СССР. Мише через выехавшего в 1980 году из СССР в Израиль диссидента Михаила Хейфеца[221] удалось организовать для Рама приглашение на Запад от якобы внебрачного сына. Летом восемьдесят первого года мастера вызвали в ОВД города Тюри, где со всей строгостью объявили, что выезд на постоянное жительство к внебрачному сыну ему из гуманных соображений разрешен. Что тут было с Дедом! Саша Акилов, сопровождавшей мастера в Тюри, рассказывал:

— Ты представляешь, вот выходит он из дверей этой конторы, и лицо у него просто сияет! И он прямо как был — в костюме, белой рубашке с галстуком — пошел плясать. Ты бы видел, какой он был довольный и все повторял: «Tam-tam-tam, we have overcome!»

В общем, в 70 лет Рам не моргнув глазом решил выехать из СССР. Конечной целью были Штаты, где его обещали на первых порах пристроить Мишины знакомые — известные (анти)советские диссиденты. С момента получения разрешения на эмиграцию вся жизнь на хуторе стала подчиняться парадигме отъезда: заканчивалось редактирование текстов, раздавались последние инициации, паковались документы. Активный период сборов продолжался месяцев пять — с начала лета до поздней осени 1981 года.

В октябре 1981-го в Каазиксааре собрались три десятка человек со всего Советского Союза: провожали Рама. Пили домашнее вино, которое Дед литрами гнал из собственных ягод — клубники и черной смородины. Гульба была очень мощная, напоминая со стороны, наверное, какую-нибудь пьянку колдунов из Похъёлы. А на следующий день на хуторе вместе с Рамом остались еще пять человек, которые должны были сопровождать его в Москву. Последнюю ночь сидели очень долго. Рам сказал:

— Ну вот, раз система меня отпустила, значит, у нее больше нет сил даже на самосохранение. А это означает, что скоро тут все развалится… Всем, кто хочет духовно развиваться дальше, я советовал бы выехать из этой страны следом за мной на Запад…

23 октября 1981 года Рам в последний раз вышел за порог своего эстонского дома. Жухлая природа Похъёлы, казалось, грустит в преддверии неизбежного расставания со своим удивительным героем — зримым воплощением древнего мудреца-сказителя Ванемуйне. «Jumalaga Eesti pind, Ramatam kaitsku sind!»[222] — воскликнул он на прощание, воздев обе руки к серому осеннему небу. «Tam Tam Tam, one has overcome!» — синхронно отчеканила Большая пятерка…

Рам считал, что СССР в ближайшем будущем ожидает тяжелый кризис идентичности и поэтому психическая аура в стране будет в целом негативной, препятствующей тонким медитациям. Однако полного распада империи, вероятно, не предвидел даже он. В Москве, гуляя по Красной площади, гуру показал на Мавзолей и идиллически произнес:

— Да, Запад в сравнении с этой концентрированной магией власти — просто дилетант!

В саму гробницу он спускаться отказался, сказал, что и внешнего впечатления достаточно. Зато с интересом зашел в собор Василия Блаженного. Мы там покрутились, словно в волшебном лабиринте, среди множества алтарей, икон и свечей. Раму очень понравилось: настоящая магическая шкатулка!

Мы также всей компанией съездили в гости к доктору Налимову, зашли попрощаться к известному ориенталисту профессору Зелинскому, с которым Рам состоял в переписке в течение многих лет, а также к суфи-масону Владимиру Степанову. У последнего апартаменты были украшены фотографиями Порфирия Корнеевича Иванова[223] и Бхагавана Шри Раджниша[224].

— Ну как? — спросила Рама Володина супруга Лина.

— Сильное тело, слабый интеллект, — сказал Рам после минутного вглядывания в лицо русского Деда Мороза.

— Ну а как Бхагаван? Это сейчас один из самых популярных гуру на Западе!

Рам полистал предложенную Линой книжку, похмыкал над фотографиями со смеющимся гуру в окружении экстатирующей молодежи и произнес иронично:

— Как говорят, лучше быть буйным сумасшедшим, чем тихим дураком!

— Почему же? — растерянно спросила Лина.

— Потому что другие буйные все равно в покое не оставят.

Мастер рассмеялся, а за ним вслед и все остальные. Больше всех смеялась Лина.

На следующий день ранним ноябрьским вечером Рам в последнем вагоне венского экспресса отправился в новую жизнь. От старой жизни у него в кармане оставались два удостоверяющих личность документа: дореволюционная метрика о рождении с царскими орлами и ее позднейшая немецкая копия с орлами Третьего рейха. Из Вены Рам поехал в Сан-Ремо к своей старой знакомой по имени Линда Сыбер[225] — супруге друга молодости, скульптора Энделя Кюбарсеппа. А через два месяца, 12 января 1982 года, он сошел с трапа трансатлантического авиалайнера в аэропорту имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке. Это был первый день новой жизни Рама в Новом Свете. Ну а мы все остались до поры до времени по ту сторону железного занавеса. Теперь задача стояла одна: выехать!

Иллюстрации

Рок-группа «Гравитон-2» (Таллин, 1970). Слева направо: Владимир «Кест» Видеманн, Михаил «Ибрагим» Михалкин, Владимир «Труп».

Группа таллинских и московских хиппи на кладбище монастыря Святой Бригитты в Пирита (Таллин, 1972). Слева направо, первый ряд (сидят): «Лонг-нос», «Джонни» (Москва), неизвестный (Москва). Стоят: Александр «Куня» Кунингас, Ирина «Лягуха». Задний ряд: Светлана «Кость» Гапиева, Ирина «Ляляля» Садовская, неизвестный (Москва), Эдуард Якобсон, Ольга. Голова в левом верхнем углу: Эдуард «Лонг» Рейнас.

Хиппи на площади Победы (Таллин, 1973). Слева направо: Олег «Ратик» Ратаенко, Влад «Одесский» Талан (Каменногорск), «Лошаль», Эдуард «Лонг» Рейнас, Евгения «Сипсик» Пруэль-Николаева, Михаил «Патрик».

Хиппи на горке Харью (Таллин, 1974). Слева направо (сидят): Александр «Леннон» Пыхтин, Александр «Куня» Кунингас, Евгений Кричман (Ленинград), Владимир (Ленинград), Ирина «Лягуха». Стоят (слева направо): Владимир «Кест» Видеманн, неизвестный (Ленинград).

Хиппи на Тоомпеа (Таллин, 1974). Слева направо (стоят): неизвестный, Александр «Сэм» Голубев, Сергей «Борода», Владимир «Кест» Видеманн, Рейн «Роллинг». Сидит: Дато (Тбилиси).

Рок-группа «Погребение вне городских стен» (Таллин, 1974). Слева направо: Олег «Крухель» Кривенко, Владимир «Кест» Видеманн, Александр «Сэм» Голубев.

Теплая компания в Кадриорге (Таллин, 1976). Слева направо: Александр «Леннон» Пыхтин, Владимир «Кест» Видеманн, Виктор «Бамбино» Козявкин, Эдуард «Лонг» Рейнас.

Рок-группа «Пилигримы» (Таллин, 1977). Слева направо: Владимир «Боб Гнилой», Владимир «Кест» Видеманн, Алексей «Леха».

Вышгород (Тоомпеа, Таллин, 1974). Слева направо: Александр «Леннон» Пыхтин, Ирина «Лягуха», Юлия Ершова, Евгений Кричман.

Валерий «Йокси» Пронкин (1975)

Александр «Леннон» Пыхтин (Лангерма, Эстония, 1978)

Михаэль «Рам» Тамм (стоит справа) и группа врачей-спиритов из Риги (Лангерма, Эстония, 1975)

Михаэль «Рам» Тамм (в центре) и члены группы парапсихологов при АН ЭССР (Лангерма, Эстония, 1975): Тынис Неэме (слева) и неизвестный (справа)

Группа йогов (Каазиксааре, Эстония, 1979). Слева направо: Олег (Ленинград), Михаэль «Рам» Тамм, Альгимантас «Яма» Шешельгис (Каунас, стоит сзади), Орентас «Индра» Балайшис (Вильнюс), Тамара (Ленинград), Олег «Барабанщик» Тетерев-Клеркс.

Лангерма (Эстония, 1976). Слева направо: Михаэль «Рам» Тамм, Владимир Сафаров (Душанбе), Ирина Лявгмин, Ольга Ковалева (Москва), Аарэ «Плохой» Лойт, неизвестная (Таллин), Сергей Дружинин.

Лангерма (Эстония, 1976). Слева направо: Николай «Кришна» (Одесса), Михаэль «Рам» Тамм, Владимир «Омкар» («Кест») Видеманн, Яако Халлас.

Лангерма (Эстония, 1977). Слева направо: Аарэ «Плохой» Лойт, Михаэль «Рам» Тамм, Юлия Лойт.

Лангерма (Эстония (1978). Слева направо: Хальянд Удам, Владимир «Омкар» Видеманн, Ольга «Сита» Казико (Ленинград), Михаэль «Рам» Тамм.

Хутор Пыйква, Лангерма (Эстония, 1978). Слева направо: Валя «Стопщица» (Ленинград), Михаэль «Рам» Тамм, Рейн «Мичурин» Метснийн. Стойка на голове (ширшасана): Рейн «Роллинг.

Михаэль «Рам» Тамм на хуторе Уйне в Лангерма (Эстония, 1978)

Михаэль «Рам» Тамм на хуторе Каазиксааре в Пыйква (Эстония, 1978)

Сатана рисует Бога (Каазиксааре, Пыйква, Эстония, 1981). Слева направо: художник Александр Акилов (Душанбе), Владимир «Омкар» Видеманн, Альгимантас «Яма» Шешельгис (Каунас), Михаэль «Рам» Тамм.

Владимир «Каландар» Иващенко и его жена Кая (Ширкентское ущелье, Таджикистан, 1976)

Пыйква, Каазиксааре (Эстония, 1981). Слева направо: Владимир «Омкар» Видеманн, Айварас «Брахман» Моцкус (Каунас), Михаил Мейлах (Ленинград), Михаэль «Рам» Тамм.

Душанбинский йог и маг Анатолий Игнатьевич Мерзляков (1981)

Автор на Зеленом базаре (Душанбе, 1977)

Кишлак Ширкент (Таджикистан, 1978). Эстонские мистики в Фанских горах. Крайний слева: доктор Халим. Крайние справа: Аарэ и Юлия Лойт.

Душанбе (1980). Слева направо: Владимир «Каландар» Иващенко, Ших-Али, Владимир Видеманн.

Группа йоги «Автотранс» (Таллин, 1981). В центре: Владимир Видеманн.

Казахский шаман Али-Паша (1981)

Философ и группа поддержки в Каазиксааре (Эстония, 1981). Слева направо, первый ряд: Ирина Янкевич-Зоммер, Михаэль «Рам» Тамм, Нина Раева-Касаткина. Второй ряд: Михаил Мейлах, Айварас «Брахман» Моцукс, Владимир «Омкар» Видеманн. Третий ряд: Леонид Претцер, Александр Акилов, Вяйно «Хам» Кеэс, Альгимантас «Яма» Шешельгис, Орентас «Индра» Балайшис.

Примечания

1

От эст. prits – шприц. Его напоминала по форме пожарная каланча с антенной.

2

Александр «Сассь» Дормидонтов (р. 1950) – один из первых эстонских хиппи, основатель легендарной коммуны в Таллине (Кивимяэ), историк, букинист, хранитель исторического Русского архива Эстонии. – Здесь и далее примеч. авт.

3

Паап Кылар (р. 1954) – известный эстонский рок-музыкант, участник многих проектов.

4

Алексей «Лео» Васильев – один из первых питерских хиппи, художник-инсталляционист, был женат на Наталье Пивоваровой (группа «Колибри»).

5

СМОГ (Союз молодых гениев) – литературное объединение молодых поэтов, созданное Леонидом Губановым в январе 1965 года. Одно из первых в СССР и самое известное из творческих объединений, отказавшееся подчиняться контролю государственных и партийных инстанций.

6

Район в Таллине, назван по одноименному парку в честь Екатерины Первой (по-эстонски буквально: Катин парк).

7

Курортная зона отдыха недалеко от Таллина, природный заповедник с естественными озерами.

8

Отдел КГБ, занимавшийся диссидентами и неформалами, включая хиппи.

9

Одна из первых эстонских рок-групп (1969–1970), пользовалась феноменальным успехом. Ее выступления были официально запрещены Минкультом ЭССР. Единственная сохранившаяся магнитофонная запись была сделана в студии Таллинского телевидения во время тайной ночной сессии.

10

Таблетки (сленг).

11

Юрий «Солнце» Бураков (1949–1992) – неформальный лидер московских и всех советских хиппи, диссидент, писатель. Сын крупного чина КГБ, старший брат комсомольского активиста.

12

От англ. shake – буквально: тряска, название популярного танца – шумное, активное мероприятие, гулянка (сленг).

13

Геннадий Зайцев (р. 1954) – один из первых хиппи в СССР, основатель (совместно с братом Владимиром) и первый президент легендарного Ленинградского рок-клуба.

14

Рейн «Мичурин» Метснийн (1955–2013) – основатель известной таллинской коммуны хиппи «у Мичурина», один из первых кришнаитов в СССР (Равидас). Прозвище получил из-за привычки раздавать гостям яблоки.

15

Гайд-парк – так называли Хирвепарк (Олений парк) в центре Таллина.

16

Особый режим труда осужденных вне территории исправительно-трудового учреждения (преимущественно на предприятиях с вредным производством).

17

Одна из старейших советских рок-групп (образована в 1969 году в Ленинграде) и первая, исполнившая целую программу из собственных песен на русском языке. Основатель, лидер и единственный постоянный участник – Владимир Рекшан.

18

От англ. pot – марихуана.

19

От нем. Bahn – вокзал (сленг).

20

Андрес Керник – эстонский диссидент, мистик, деятель экуменического движения. За острый язык и бескомпромиссную позицию получил прозвище Черного Агитатора.

21

Джидду Кришнамурти (1895–1986) – индийский философ и оратор, популяризатор революции сознания каждой отдельной личности.

22

Бидия Дандарович Дандарон (1914–1974) – буддийский религиозный деятель, буддолог и историк. В своих книгах синтезировал буддизм с достижениями современной ему науки и представлениями европейских философов.

23

Свами Вивекананда (Нарендранатх Датта; 1863–1902) – индийский философ, общественный деятель, ученик Рамакришны и основатель ордена и миссии его имени.

24

Уильям Уокер Аткинсон (Терон Дюмонт, Йог Рамачарака; 1862–1932) – американский адвокат, коммерсант, издатель, писатель, переводчик, оккультист.

25

Московский авиатехнический институт (здесь: иронично-собирательное название московских вузов).

26

Здесь: спрессованная пыльца конопли ручной сборки.

27

Тантра (санскр. – хитросплетение, сокровенный текст, магия) – общее обозначение эзотерических индийских традиций, использующих особые тайные практики и инициации; в более узком значении: йога с использованием эротических приемов.

28

Термин, книга и многопрофильный культурный проект Сергея «Африки» Бугаева, посвященный исследованию особенностей крымской культуры и ментальности.

29

От перс. shir – голова – эксклюзив.

30

Культовые места у монголов, бурят, тувинцев, хакасов и других тюрко-монгольских народов Центральной Азии. В традиционной форме представляют собой кучи из камней или деревья, украшенные ленточками и флажками.

31

I'n'I got high – я затащился (раста-сленг).

32

Рамакришна Парамахамса (Гададхар Чаттопадхьяй, 1836–1886) – индийский гуру, реформатор индуизма, мистик, проповедник.

33

Именем Петр мы с Ленноном и еще несколькими членами нашего круга называли друг друга.

34

Образ просветленного в Ваджраяне.

35

От англ. field ruler – управитель поля, руководитель.

36

Шанкара (Ади Шанкара, Шанкарачарья; 788–820) – индийский мыслитель, ведущий представитель веданты, религиозный реформатор, мистик и поэт. На основе Упанишад создал последовательную монистическую систему – адвайта-веданту.

37

Так проходит земная слава (лат.).

38

Юрий «Диверсант» Попов (1954–1999) – один из первых московских хиппи, диссидент-анархист, художник-сюрреалист.

39

Псалом 22.

40

Эстонский вариант имени Михаэль.

41

Извините, это хутор Уйне? (эст.)

42

Да-да, правильно, хутор Уйни! Рам Тамм (эст.).

43

Сарада-Дэви (1853–1920) – индийская святая, супруга Рамакришны Парамахамсы.

44

Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций (англ. United Nations Relief and Rehabilitation Administration), создана в 1943 году для оказания помощи населению в районах, освобожденных от нацистского вторжения.

45

Международный документ для беженцев без гражданства; разработан в 1922 году комиссаром Лиги Наций по делам беженцев Фритьофом Нансеном.

46

Рам рассказывал: «Когда Гаятри Дэви дала мне это имя, я ей сказал: „Это слишком длинно звучит, я предлагаю ограничиться просто Рамом“».

47

Гаятри Дэви (1906–1995) – индийский мистик, была близка к Рабиндранату Тагору и Махатме Ганди. Под влиянием Вивекананды эмигрировала в Америку в возрасте 19 лет и стала первой женщиной в индийской монашеской общине. В знак признания ее глубокой просветленности Свами Парамананда объявил Шримату Гаятри Дэви своей духовной наследницей.

48

Свами Парамананда (Суреш Чандра Гуха Тхакурта; 1884–1940) – индийский поэт, философ, мистик, один из первых учителей адвайты-веданты в США.

49

Вооруженные палками охранники во дворце высших иерархов Тибета.

50

Патанджали – индийский философ II в. до н. э., основатель философско-религиозной школы Йоги, считается автором (составителем) знаменитых «Йога-сутр».

51

Сокр. от «ханка» – опийный раствор из маков.

52

Одобрительный жест с поднятым большим пальцем.

53

Аарэ Лойт (р. 1953) – один из первых эстонских хиппи, мистик и путешественник. В 1980-е годы у него на хуторе под Таллином существовала богемно-хипповая коммуна в духе нью-эйдж. Проект закончился большим пожаром.

54

Владимир Сафаров родился в семье высокопоставленных советских чиновников в Таджикистане. Его квартира в Душанбе на ул. Айни была в 1970–1980-е одним из мест встреч среднеазиатской, московской и прибалтийской публики, объединенной тягой к мистическим аспектам реальности. После распада СССР переехал в Санкт-Петербург. Умер от передозировки.

55

Божество женского пола, энергетический двойник мужчины в тантризме.

56

Главная богиня (бодхисаттва) буддизма. В индуизме считается супругой (шакти) Брихаспати (Юпитера).

57

Анагарика Говинда (Эрнст Лотар Гоффман, 1898–1985) – немецкий писатель, буддист, организатор нескольких буддийских институтов. Был знаком с семьей Рерихов, Махатмой Ганди, Рабиндранатом Тагором; дружил с Тимоти Лири, Алленом Гинзбергом и другими представителями западной богемы.

58

Т. М. П. Махадеван (1911–1983) – индийский профессор адвайты-веданты в Мадрасском университете (Индия), ученик Шри Раманы Махариши.

59

Октябрина Федоровна Волкова (1926–1988) – научный сотрудник Института востоковедения АН СССР, автор нескольких статей и переводов с санскрита. Проходила свидетелем по делу Б. Дандарона.

60

Андрей Николаевич Зелинский (1933) – российский историк, археолог, ученик Льва Гумилева. С 1954 года заведовал мемориальным музеем Н. Д. Зелинского в Москве, в 1991 году возглавил Центр ноосферной защиты им. академика Зелинского.

61

Владимир Григорьевич Степанов (1941–2011) – русский философ и эзотерик, один из тех, кто возрождал гурджиевскую школу на территории СССР. Работал в Институте философии АН СССР, позже – свободный философ, основатель проекта «Корабль дураков» (кочующая группа дервишей проходит под руководством мастера через серию обучающих ситуаций).

62

Один из символов философского камня в алхимии.

63

Айварас Моцкус (р. 1957) – литовский театральный режиссер и переводчик.

64

Непрерывная линия инициатической преемственности.

65

Запредельная мудрость (санскр.) – одна из центральных концепций буддизма махаяны, синоним просветления, высшего познания реальности.

66

Обратная связь (англ.).

67

Космический период (санскр.).

68

Великое самадхи (санскр.), максимальное просветление и освобождение.

69

От англ. retreat – уединение – международное обозначение времяпрепровождения, посвященного духовной практике.

70

Спокойствие, уединение (др. – греч.) – основа мистической практики православного аскетизма.

71

Созерцание, «видение умом» – медитативное состояние, приводящее к «успокоению сознания» и предшествующее его полной остановке (самадхи).

72

«Царская йога», также известна как классическая йога и аштанга-йога – одна из шести ортодоксальных школ в философии индуизма, которая базируется на «Йога-сутрах» Патанджали.

73

Священнодействия и молитвы, совершаемые священником по просьбе отдельных лиц.

74

Великий храм (санскр.).

75

Эндель Кюбарсепп (1912–1972) – эстонский скульптор-авангардист.

76

Георгий Иванович Гурджиев (1866–1949) – философ-мистик, оккультист, композитор, путешественник; основатель международной сети школ «Четвертый путь».

77

Заклинательный возглас, используемый в религиях Индостана при вызывании божеств определенной группы.

78

Вайшнав – поклонник бога Вишну.

79

Анатолий Пиняев (Ананда Шанти дас, 1949–2013) – первый кришнаит в СССР, один из основоположников Международного общества сознания Кришны в России.

80

Владимир Сахаров (Вальмикидас, 1949–2004) – второй кришнаит в СССР, вовлеченный в движение «Харе Кришна» Анандой Шанти. Бас-гитарист в группе Стаса Намина «Цветы». Состоя в браке с гражданкой США, имел возможность регулярно бывать в Америке и привозил оттуда кришнаитские книги и святыни, а также способствовал личным контактам американских гуру с советской паствой.

81

Абхай Чаранаравинда Бхактиведанта Свами Прабхупада (Шрила Прабхупада, 1896–1977) – индуистский вайшнавский религиозный деятель; переводчик и комментатор священных писаний индуизма; основатель Международного общества сознания Кришны.

82

От англ. clothes – одежда (сленг).

83

Шанти – мир, покой (санскр.).

84

«Взывайте имена Хари!» (санскр.)

85

От «шайка» – бутылка спиртного (сленг).

86

Шмыгаться – колоться (сленг).

87

Продвинуться – уколоться, ввести внутривенную инъекцию (сленг).

88

Букв. «задержан в горле» – легендарный яд, поднявшийся со дна космического океана и выпитый Шивой во избежание гибели всего живого.

89

От англ. brainwashing – промывание мозгов.

90

Форма духовной практики в индуизме и сикхизме, заключающаяся в коллективном воспевании имен и славы бога.

91

От англ. cool – прохладный – здесь: хладнокровный.

92

Пастушка (санскр.). В индуизме так обозначают группу девочек – погонщиц коров, которые почитаются как вечные спутники и возлюбленные Кришны.

93

Владыка коров (санскр.) – один из эпитетов Кришны.

94

От англ. devotee – преданные – самоназвание кришнаитов-вайшнавов.

95

Страсть (санскр.) – одна из четырех главных целей индуизма, помимо артха (добро), дхармы (закон) и мокши (свобода).

96

Мезонойя (греч. cрединное знание) – ментальная уравновешенность.

97

Синька – здесь: пьяница (сленг).

98

Через много лет мне все-таки удалось встретить еще одного человека, видевшего и даже читавшего Юрины записи. Это известная писательница Мария Арбатова: «Я была хорошо знакома с Солнцем и только что писала о Системе главу в новую книжку. А тетрадь эта была крутой в нашем тогдашнем понимании. Там был графоманский роман „Бегство“… Я общалась с Солнцем с 1970-го по 1977-й. И он притащил рукопись маме моей подруги для редактирования. Мы с подругой были совсем сопливые, но графоманию все-таки отличали от текстов… Я не одна видела рукопись. Солнце был уже с запущенным сифилисом и сильно разрушен наркотой. Все время устраивал разборки и т. д.» (Из частной переписки). Некоторое время спустя немецкий исследователь Юлианне Фюрст обнаружила солнцевские тетрадки у его брата Володи.

99

Название ряда буддийских или даосских тайных обществ и сект, вымышленных или реальных, существовавших в разные исторические эпохи.

100

Один из трех методов раскрытия тайного смысла слова посредством уподобления букв числам в каббалической и иудейской традициях.

101

Тайные круги ассасинов (или хашишинов, от араб. гашиш), как крестоносцы называли исмаилитов. Здесь: двусмысленный намек на гашиш (мистическое самоубийство) и исламскую эзотерику одновременно.

102

Игорь Щелканов-Тышлер (р. 1954) – внук известного советского художника-авангардиста Александра Тышлера (1898–1980). С 1990-х живет в Монреале (Канада).

103

Александр Акилов (р. 1954) – таджикский художник. Его мастерская в центре Душанбе играла роль своеобразного балто-московско-таджикского арт-салона. С конца 1980-х живет в Швеции и ФРГ.

104

Евгений Всеволодович Головин (1938–2010) – писатель, поэт, переводчик, литературовед, оккультист, мистик, автор песен, лидер московского мистического подполья 1960–1980-х. Песни на его тексты исполняли Василий Шумов с группой «Центр», Александр Ф. Скляр с группой «Ва-банкъ», Вячеслав Бутусов с музыкантами группы «Кино» (альбом «Звездный падл»).

105

Анатолий Тимофеевич Зверев (1931–1986) – советский художник, известный представитель второго русского авангарда.

106

Гейдар Джахидович Джемаль (1947–2016) – российский исламский общественный деятель, председатель Исламского комитета России, один из инициаторов создания и член координационного совета «Левого фронта» России, депутат Национальной ассамблеи Российской Федерации.

107

Юрий Витальевич Мамлеев (1931–2015) – русский писатель, драматург, поэт и философ, основатель литературного течения «метафизический реализм» и философской доктрины «Вечная Россия».

108

Флирт (нем. простонар.).

109

Луи Повель (1920–1977) – французский журналист и писатель, редактор газет «Комбат» и «Пари пресс», журналов «Мари Клер» и «Ар эн культюр»; провел 15 месяцев в группе Гурджиева.

110

Петр Демьянович Успенский (1878–1947) – математик по образованию, русский философ, теософ, эзотерик, оккультист, писатель; сподвижник Гурджиева.

111

Игорь Ильич Дудинский (р. 1947) – российский журналист и писатель, один из создателей газеты «Мегаполис-экспресс», альманаха авангардной культуры «Мулета» (совместно с Владимиром Котляровым (Толстым)), газеты «Вечерний звон» и др. изданий.

112

Барбело – первоматерь-андрогин, первый гностический эон, аналог божественной мудрости Софии (по другой версии – женская пара Люцифера).

113

Александр Гельевич Дугин (р. 1962) – российский общественный деятель, философ, политолог, социолог.

114

Северный полюс выступает в ряде мифо-поэтических систем как символ центра Круга земного, связанного Небесной осью (Полярная звезда) с Кругом небесным. Символическая точка снятия времени.

115

Ведичейский ритуал огненного жертвоприношения Агни.

116

Туле Крайняя (лат. Ultima Thule) – край света, легендарный остров на Северном полюсе, упоминаемый в античных трактатах и средневековых хрониках, связан с мифологией Северной Европы.

117

Великий символ (санскр.) – философское учение о пустоте буддийской школы калачакра, впитавшей в себя элементы зороастрийского зурванизма (учение о запредельном времени).

118

Оккультная праворадикальная политическая группа, созданная в 1918 году в Мюнхене для противостояния левым партиям. На ее базе была позже создана НСДАП.

119

Жак Бержье (настоящее имя Яков Михайлович Бергер, 1912–1978) – выходец из Одессы, французский писатель-фантаст, историк, философ, журналист, детектив, инженер; участник французского Сопротивления.

120

Сверхъестественная сила воздействия в фантастическом романе Бульвер-Литтона «Грядущая раса» (1871).

121

Рудольф фон Зеботтендорф (Эрвин Торре; настоящее имя Адам Альфред Рудольф Глауэр, 1875–1945) – один из видных немецких оккультистов, основатель Общества Туле, масон; практиковал суфийские медитации, астрологию, нумерологию и алхимию.

122

Ригведа, I. 50, 11–13.

123

Виктор Яковлев – самобытный русский поэт Эстонии. Никогда не издавался. О нем с похвалой отзывался Борис Тух, известный эксперт-культуролог тартуско-московской школы и ученик Ю. М. Лотмана. Во второй половине 1990-х покончил с собой.

124

Гена «из Ласнямяэ» – таллинский юродствующий мистик, по психотипу располагающийся между городским сумасшедшим и церковным блаженным. Долгое время подвизался при соборе Александра Невского.

125

Баграт «Рэд» Купрашвили – грузинский фотограф, с начала 1990-х живет в Стокгольме. Автор «Семейного альбома» королевской семьи Швеции.

126

Геннадий Яковлевич Снегирев (1933–2004) – русский советский писатель, путешественник, специалист по шаманизму и целительским психотехникам.

127

Валерий Сергеевич Аверьянов (литературный псевдоним Гуру Варавера, или Вар Авера, р. 1940) – специалист по восточным единоборствам, тантре и йоге, открытый парапсихолог, «русский масон», «астрокаратист-киллер», «сын Сталина», «самый страшный человек России», художник и поэт. В 1969-м основал в Москве школу санса-йоги и астрального карате.

128

Термин гурждиевской метафизики, эквивалент кундалини как центра сексуальной энергии в основании позвоночника. У Гурджиева обладает негативной коннотацией как источник иллюзий.

129

Основной инстинкт (англ.).

130

Одно из направлений буддизма махаяны, философская школа, основанная на принципе срединности.

131

Татьяна Козакова – питерская художница-авангардистка, скульптор, известна своими красочными монотипиями.

132

Учитель пьяный! (эст.)

133

От перс. землевладелец – обозначение среднеазиатских крестьян.

134

Добро пожаловать (тадж.).

135

Почему бы нет? (англ.)

136

Ганнибал у ворот (лат.).

137

Ворона (араб.).

138

Книга Зохар (от ивр. сияние) – основная и самая известная книга каббалистической литературы, мистико-аллегорический комментарий к Пятикнижию Моисея.

139

Марихуана (сленг).

140

От ивр. хокма́ – мудрость, одна из трех верхних сефирот (духовных сфер) в каббале.

141

Ум, внутренний мир человека (перс.). Аналогичен античному нусу.

142

Поминание (араб.) – исламская духовная практика, многократное произнесение молитвы, прославляющей Бога, иногда в сопровождении музыки и танцев.

143

«Шесть-пять, два-три, один-четыре!» (тадж.) – счет костей при игре в нарды.

144

Здесь: сокращение от допинг (сленг).

145

Нечистое в исламе.

146

Нечистое в иудаизме.

147

Сказание (перс.).

148

Глаза с поволокой (перс.).

149

Небесная танцовщица, персонаж иранского фольклора.

150

Карл Тимофеевич Ефремов (1928–1993) – геолог, краевед, знаток таджикской истории. Основал свой ашрам в закрытой долине Оби-Питауду.

151

Согласно античным представлениям, территория Земли делится на семь климатов (широтных зон).

152

Тот, кто так пришел / ушел (санскр.) – одно из имен Будды.

153

Перевод Б. Дандарона.

154

В древнеиранской (дозороастрийской) религии – обожествленный напиток, а также божество, персонифицирующее этот напиток, и растение, из которого он изготовлялся.

155

«Привет! Как дела?» – «Хорошо!» – «Куда идем?.. По-таджикски говоришь?» – «Немного говорю» (тадж.).

156

Немного. А вы? (тадж.)

157

Ладно, хорошо! (тадж.)

158

Шри Ауробиндо (Ауробиндо Гхош; 1872–1950) – индийский философ, поэт, революционер и организатор национально-освободительного движения Индии, йогин, гуру и основоположник интегральной йоги.

159

Только для знатоков (нем.).

160

«Слава КПСС!» (тадж.)

161

Счастливого пути (тадж.).

162

Головка полового члена (эст.).

163

Черт побери, здесь вино! (эст.)

164

Здесь и далее – перевод А. Адалис.

165

В исламском эзотеризме имя Салман также является синонимом внутренней мудрости (аналог с мудрым Салманом-Соломоном), подобно атману Упанишад. Отсюда сон с участием Салмана в суфийском контексте может указывать на внутреннее прозрение.

166

Не говори! (эст.)

167

Черт побери!.. Сри быстрее, медведь идет! (эст.)

168

Извините, господа, мы иностранцы!.. Ебтыть, детка, давай сваливать отсюда! (англ.)

169

От англ. to skip – сбегать (сленг).

170

Дмитрий Петряков (р. 1959) – таллинский мистик, писатель, художник, мастер восточных единоборств, международный судья высшей категории по кикбоксингу. Руководитель таллинского Шаолиньского клуба.

171

Тайные ученики шейхов.

172

Боевой выкрик в карате.

173

Вступительная сура Корана, мусульманский символ веры.

174

«Пляска смерти» (фр.).

175

Длинный индийский барабан.

176

Освященная пища.

177

Лучшие из лучших, самые сливки (фр.).

178

Лев Владимирович Венчунас – инженер-электронщик, изобретатель, член секции биоинформации под эгидой Центрального правления ВНТО РЭС (Всесоюзное научно-техническое общество развития электроники и связи) им. А. С. Попова.

179

Эстонская кровяная колбаса.

180

Вяйно Кеэс – эстонский мистик, энтузиаст буддизма и боевых искусств. В 1985-м нелегально перешел советско-финскую границу, получил политическое убежище в США.

181

Уку Мазинг (1909–1985) – эстонский теолог, поэт, фольклорист, философ, переводчик, профессор Тартуского университета. Один из пионеров угро-финского этнофутуризма.

182

Волшебная северная страна угро-финской мифологии, где находится чудесная мельница изобилия Сампо.

183

Карл Михайлович Тыниссон (Карлис Тэнниссонс, брат Вахиндра; 1873–1962) – проповедник, писатель, путешественник, буддийский монах. С 1949 года жил в Бирме, признан там святым.

184

Линнарт Эдуардович Мялль (1938–2010) – советский и эстонский ученый-востоковед, буддолог и политический деятель.

185

Индоевропейские языки принадлежат к классу ностратических, или флексивных, в отличие от агглютинативных языков сино-тибетской группы.

186

Андрис Слапиньш (1949–1991) – латвийский кинооператор и режиссер-документалист.

187

Игорь Еробкин (1959–1983) – русский богемный поэт-авангардист. После принятия ислама полностью отказался от алкоголя, сигарет, наркотиков и поэзии, все время посвятив изучению арабского языка и Корана. Умер от сахарного диабета (подорвал здоровье в дурдомах и зонах).

188

Гневное воплощение бодхисаттвы Манджушри, победитель Ямы (смерти).

189

Карлос Сесар Сальвадор Аранья Кастанеда (1925 (по другим источникам 1931 либо 1935) – 1998) – американский писатель, антрополог, этнограф, мистик, автор знаменитого цикла книг об эзотерическом учении индейского шамана дона Хуана Матуса.

190

Вальтер Эванс-Вентц (1878–1965) – американский антрополог, писатель, исследователь и популяризатор тибетского буддизма.

191

Владимир Иващенко – русский художник и восточный дервиш; после распада СССР уехал в Россию и принял православное монашество. Его квартира в Душанбе на ул. Гулистон была крупнейшей коммуной неформалов города, республики и советской Средней Азии в целом.

192

От лат. искусство – художники и ремесленники.

193

Сергей Жигалкин – московский писатель и переводчик, издатель философской и традиционалистской литературы

194

Наталья Жигалкина – супруга Сергея Жигалкина, московская художница-гобеленщица.

195

«Поднимаясь сегодня, о богатый друзьями, восходя на высшее небо, исцели болезнь моего сердца, Сурья, забери от меня мою желтизну. Попугаям и скворцам позволь нам бросить мою желтизну или позволь нам превратить ее в деревья харитала. Со всей своей доблестью взошел ввысь тот Адитья, отдавая мне в руки моего врага, не дай мне стать его жертвой» (Ригведа, I. 50, 11–13. Перевод А. Игнатьева.)

196

Одно из названий Памира.

197

Анатолий Игнатьевич Мерзляков – душанбинский йог, целитель, маг. Завсегдатай Зеленой чайханы в Центральном парке. Местная знаменитость.

198

От гуру (ирон.).

199

Здесь: обет воздержания в йоге.

200

Юлий Франк – душанбинский художник, после распада СССР переехал жить в Берлин (Германия).

201

Модель советского рюкзака на раме.

202

Елена Джемаль (Кот) – бывшая супруга Гейдара Джемаля, мать их общего сына Орхана.

203

Любаша – тогдашняя подруга Джемаля, парикмахер из Центральных бань.

204

Александр Гельевич Дугин (р. 1962) – российский политолог, философ-эзотерик и общественный деятель.

205

Здесь: признак вампиризма (орденская ирония).

206

Народ книги (фарси).

207

От греч. «со-управление» – понятие, введенное Сент-Ивом д'Альвейдром (1842–1909) как противоположное «анархии»: иерархический закон существования человечества.

208

Злой джинн в арабской и мусульманской культуре, прислужник Иблиса (Сатаны).

209

Изощренная технология эротической стимуляции.

210

Мансур Халладж (Абу Абдуллах аль-Хусейн ибн Мансур аль-Халладж; 858–922) – исламский богослов и мистик, представитель суфизма.

211

Евгений Эдуардович Бертельс (1890–1957) – советский востоковед, профессор ЛГУ, член-корреспондент АН СССР, Иранской АН, Туркменской АН, Арабской АН в Дамаске. После Великой Отечественной войны жил в Москве.

212

Рейн Сийм (р. 1938) – эстонский художник, архитектор и тренер карате. Один из пионеров движения за развитие карате в СССР.

213

Лев Борисович Бендиткис (1925–1998) – артист оригинального жанра, работавший в области психологических опытов (ментализм), дипломант Всероссийского конкурса артистов эстрады, автор программы «Чудес на свете не бывает!».

214

Алпаш Ишмухамбетов – среднеазиатский мистик и бродяга. Продукт асоциально-криминальной среды. По типу близок к дервишу-шаномагу.

215

Собирательный образ сакрального владыки континента. В разные исторические эпохи на эту роль могли претендовать Сейиды, Чингисиды, Романовы, а также отдельные вожди от Александра Великого до Сталина.

216

Здравствуйте (эст.).

217

Зикр, выполняемый суфиями ордена Накшбандийа и основанный на мысленной внутренней (хафи) концентрации на определенных точках (нукта) тела.

218

Виталий Николаевич Михейкин (1938–1990) – переводчик, неформальный лидер московской подпольной трансперсональной группы «Контекст», члены которой переводили на русский язык мистическую литературу.

219

Василий Васильевич Налимов (1910–1997) – советский, российский ученый, математик и философ, профессор МГУ. Занимался проблемами математизации биологии, вероятностными аспектами эволюции, проблемами языка и мышления.

220

Михаил Борисович Мейлах (р. 1944) – литературовед, поэт и переводчик. В 1983-м был арестован по обвинению в распространении антисоветской литературы, осужден на семь лет лагерей. Освобожден в ходе перестройки в 1987 году.

221

Михаил Рувимович Хейфец (р. 1934) – писатель, историк, журналист. С 1980 года постоянно живет в Израиле.

222

«С Богом, эстонская гладь, да защитит тебя Раматам!» (эст.)

223

Порфирий Корнеевич Иванов (1898–1983) – целитель, автор духовно-оздоровительной системы, популярной в СССР и включающей единение с природой, обливания холодной водой, долгие периоды отказа от пищи и воды.

224

Чандра Мохан Джеин (Бхагаван Шри Раджниш, Ачарья, Ошо; 1931–1990) – индийский гуру, мистик, проповедник новой санньясы (отречения от материального), выраженной в погружении в мир без привязанности к нему, жизнеутверждении, отказе от эго и медитации, ведущей к тотальному освобождению и просветлению.

225

Линда Сыбер (1911–2004) – эстонский скульптор, мастер фигурной пластики.

Content

Владимир В. Видеманн
Запрещенный Союз: Хиппи, мистики, диссиденты

Предисловие

1. Хиппи в Эстонии. Как это начиналось Таллин — Питер — Москва. 1968–1973

2. На волне психоделической революции Прибалтика — Минск — Москва — Бурятия — Крым, 1974–1975

2.1. L

2.2. Буддийский рай

2.3. Крымания

2.4. Медикаменты и трансмутанты

2.5. Спиритические сеансы

3. Явление мастера народу Таллин — Лангерма — Сочи, 1975–1976

3.1. Лангерма

3.2. Магическая практика

3.3. Эзотерический рамаизм

4. Москва и москвичи Таллин — Москва, 1976–1977

5. Таллинские мистики Таллин, 1977

6. Рывок на Восток Таджикистан, 1977

6.1. Душанбе

6.2. Аджина-Тепе

6.3. Искандеркуль

6.4. Ходжи-Оби-Гарм

6.5. Нурек

7. Скотопрогон через СССР Эстония — Казахстан — Узбекистан — Россия, 1978

7.1. В степях Туркестана

7.2. Русское родео

7.3. Пензенские гуляния

7.4. Пьяная осень

8. Глобальные перемещения Таллин — Москва — Каазиксааре, 1979–1980

8.1. Кришна-трип

8.2. Каазиксааре

9. Восточное искусство Ленинград — Москва — Сталинград — Душанбе — Кабодиён, 1978–1980

9.1. Москва — Душанбе

9.2. Кабодиён

9.3. Ночной ремонт

9.4. Кораническая контрабанда

10. Тайная агентура подпольных школ Таллин — Каазиксааре — Москва, 1981

11. Отъезд Рама

Иллюстрации

Примечания