Владимир В. Видеманн

Запрещенный Союз — 2

Последнее десятилетие глазами мистической богемы

Вступление

Это продолжение истории, описанной в книге «Запрещенная культура: Хиппи, мистики, диссиденты» и воспроизводящей атмосферу малоизвестного широким читательским кругам современной России культурно-идеологического андеграунда эпохи позднего СССР. В первой части рассказывается о появлении в стране с конца 1960-х первых форматов рок-культуры, эстетики «детей цветов» (хиппи) и психологии «нового века» (нью-эйдж). Последняя предполагала «расширение сознания» экстраординарными средствами, под которыми могли пониматься как образные, так и вполне утилитарные инструменты оперативного вмешательства в мозг психонавта.

Автор, погрузившись в стихию мистического хиппизма, много путешествовал по СССР в поисках магических техник, принимал участие в различных парапсихологических проектах, а в 1976 году познакомился с философом-диссидентом Михаэлем «Рамом» Таммом (1911–2002) — известным эстонским и позже всесоюзным гуру, на хуторе которого хипповый и мистический пипл собирался уже с середины 1970-х, занимаясь йогическими практиками, парапсихологическими исследованиями и экспериментами, а также остальным набором актуальных тем культуры нью-эйджа, включая восточную философию.

В 1940–1950-е Михаэль Тамм учился и работал в Германии (Берлин, Франкфурт-на-Майне), где изучал архитектуру и строительство, позже заинтересовался ядерной физикой и восточной философией. В 1949 году он вступил в Орден Рамакришны под именем Раматаммананды (сокращенно — Рам). С 1956-го по 1982 год Рам был фактически интернирован советскими властями на пути транзитного следования через территорию СССР из Западного Берлина в Индию. Невольно попав в Советскую Эстонию, Рам отказался принимать советское гражданство, лишившись при этом права не только на работу и медицинское обслуживание, но на свободу передвижения за пределами 10-километрового радиуса. При том, что условия для проживания и соответствующие средства должны были обеспечивать друзья и знакомые. По словам самого Рама, с этого времени он активно занялся философскими писаниями, чтобы просто не сойти с ума.

Будучи оторванным от Ордена и привычного круга общения, включая западную интеллектуальную среду в целом, философ развил автономную «гексаэдрическую знаковую модель», основанную на практическом опыте йоги в сочетании с концептуальным сближением древнегреческих, немецких и санскритских терминов философского и мистического характера — Нуль-Гипотезу-Теорию (НГТ), представляющую собой «расширенную» (за счет адвайты) версию единой теории поля. Первоначально вокруг Рама собирались представители эстонской интеллигенции, интересовавшиеся ориенталистикой, йогой, парапсихологией, уфологией и другими паранауками.

Во второй половине 1970-х на его хутор Каазиксааре («Березовый остров») в Центральной Эстонии стали приезжать гости со всего СССР от Прибалтики и Украины до Средней Азии и Забайкалья. Большинство паломников составляли хиппи и культурно им близкие представители движения нью-эйдж в самых разных ипостасях — от канонических кришнаитов до буддийских интеллектуалов, психоделических шаманов, странствующих дервишей и мистических анархистов. С Рамом также поддерживали контакт люди из академической среды (Андрей Зелинский, Октябрина Волкова, Юрий Глазов, Василий Налимов, Михаил Мейлах и другие).

При этом философ не позиционировал себя как академический авторитет, принципиально выступал свободным «неканоническим» мыслителем, что, конечно же, вызвало неизбежную оппозицию режима, вольная и невольная агентура которого распространяла сплетни о психической неадекватности мастера. Получив наконец от властей разрешение на выезд из СССР, которого Рам безуспешно добивался в течение предшествовавших 25 лет, он сказал: «Ну, если меня Система отпустила, значит, сил на существование у нее больше не осталось вовсе, она рухнет в самое ближайшее время…»

С этого момента начинается «Закат Союза: Последнее советское десятилетие глазами мистической богемы». С ранних 1980-х идеологическое и духовное подполье обретает новый вектор: эмиграционный. Так, в позднем СССР появляется новая активная социальная страта: свальщики (те, кто хочет свалить из страны). Свальщики образуют своеобразный собственный Союз: этнических меньшинств с правами на выезд (евреи, немцы, греки, испанцы), женатиков и других категорий выездных граждан (артисты, спортсмены, ученые). Часть старых друзей автора из первой части повествования перешла в разряд свальщиков, но не всем при этом удалось уехать. С другой стороны, в девяностые на Запад ехали все кому не лень. Но кто мог это предвидеть в седые уже ныне восьмидесятые?

Советские 1980-е фактически умещаются в промежуток между смертью Брежнева (1982) и роспуском СССР (1991): первая половина декады — реакция, вторая — горбачевская либерализация, новое мышление, перестройка… В период реакции кто-то бежит из страны, кого-то сажают в тюрьму, сам автор балансирует между обыском и арестом за частное предпринимательство и диссидентство. В этот период необычайно популярным становится эскапизм в волшебные пространства горной Азии. Наиболее стойкие хиппи, включая девушек, добираются из Москвы до Душанбе автостопом. Столица Таджикистана превращается в советский Катманду — центр мистических туров к белоснежным семитысячникам. Настоящий расцвет позднего советского нью-эйджа пришелся на время горбачевской оттепели, наступившей вместе с правлением последнего генсека в 1985 году.

Сам автор эмигрировал из СССР в 1987-м, год прожил в Латинской Америке, оттуда переехал в Западный Берлин, где работал корреспондентом Русской службы Би-би-си, «Немецкой волны» и ряда других СМИ, «профессионально» наблюдая весь процесс демонтажа Берлинской стены и социализма в ГДР — начиная с первых антихонеккеровских протестов восточногерманской диссидентуры и вплоть до триумфального воссоединения двух немецких государств под черно-красно-золотым стягом общегерманской революции 1848 года.

Периодические поездки в США и СССР, включая Среднюю Азию, делают этот трансграничный опыт еще более калейдоскопичным. Девяностые годы стали временем глобальной перезагрузки, «переворачивания» альянсов и коалиций: идеологических, политических, экономических и психологических. Автор принимал участие в ряде международных проектов, выступал в качестве независимого аналитика и консультанта. В нулевые годы автор все больше времени уделяет литературно-публицистической и исследовательской деятельности (антропология, история, культурология). С 2006 года живет в Лондоне. Директор консалтингового агентства BRIC Service (London, UK).

1. Новые перспективы

Вернувшись из Москвы после проводов Рама в эмиграцию, я сразу же поехал в Каазиксааре. Атмосфера в доме была очень специфическая: в ней соседствовали медитационное поле и одновременно ситуация отъезда. Рамовское присутствие ощущалось физически: казалось, зайди в кабинет — и обнаружишь там мастера, склонившегося над письменным столом за рукописью… Теперь в кабинете разместился я. Было в этом жесте что-то кощунственное — словно въехать в святая святых с собственной раскладушкой. Но, с другой стороны, если не мы — то кто?

Уезжая в Москву, я уволился из «Автотранса» — организации, где я в то время числился инструктором и вел кружок карате, — поскольку директор уперся и не хотел давать мне исчезнуть вот так, сразу на целый месяц, в течение которого шла горячая фаза отъезда. И вот теперь, словно в мистическом озарении, я вдруг совершенно кристально ясно понял, что никогда больше не буду работать на советское государство. С одной стороны, статуса свободного художника требовало само состояние, в котором человек готовит свой отъезд из СССР, — затея по тем временам почти немыслимая: вот Раму, не гражданину, и то с четверть века понадобилось!.. Вместе с тем я настолько однозначно сориентировался на отъезд, что больше не нуждался ни в трудовом стаже, ни в производственных характеристиках.

С того момента я стал зарабатывать исключительно в частном секторе. Прежде всего я продолжал вести кружок йоги, который из спортзала «Автотранса» переехал по инициативе ряда активных членов группы в Институт повышения квалификации руководящих работников. Своим каратешникам я предложил перейти в группу к Сереже Бердюгину, а сам сосредоточился больше на тайцзи и кунфу, введя их элементы в новый курс йоги и автосуггестии. Кроме того, я экстенсивно развивал сеть по сбыту самиздатовской литературы религиозно-мистического профиля, прежде всего Корана и хадисов. В целом я мог свободно регулировать свое время, а при необходимости — внезапно или надолго уезжать.

В том году я прожил на хуторе практически безвылазно до самого лета. Большую часть свободного времени я корректировал и перепечатывал русские переводы текстов ТГН[1]. Новый 1982 год я встречал со своей тогдашней подругой Ниной, Хайдар-акой[2] и Линой Шахматной. Лина была знакомой Володи «мастера Джи» Степанова[3] (не путать с его женой — художницей Линой), который любил захаживать к даме на партию в древнюю индийскую игру. Однажды он привел с собой Хайдар-аку. Лина играла очень круто. Вот так они и доигрались…

На хутор довольно часто наведывался Леонид Претцер. Он некогда учился в медицинском техникуме вместе с Геной[4], другом Баграта[5]. Родители Леонида, немцы из Киргизии, жили неподалеку от хутора, под Пайде, где была квартира и у самого Лени. Он был абсолютно медитативным типом и сразу проникся Рамовской пустотой[6] — можно сказать, тотально. Леонид работал в пайдеской клинике врачом-массажистом, а свободное время проводил или с подругой Риммой, или у Рама. Леня интенсивно занялся йогой и быстро достиг неплохой формы. Рамовские тексты он не столько читал, сколько, как он говорил, «пропускал через себя». Его семья переселилась из Средней Азии в Эстонию в надежде, что оттуда им будет легче когда-нибудь уехать в ФРГ. Но российских немцев в Таллине не прописывали (был такой пункт), и поэтому им пришлось осесть в Пайде — небольшом провинциальном городке в ста километрах от столицы и двадцати — от Каазиксааре. Главное их затруднение состояло в том, что найти «родственников» в Германии с фамилией Претцер все никак не удавалось: она оказалась слишком редкая. Но психологически все были готовы уехать в любой момент. Леня собирался непременно добраться к Раму в Бостон, где к тому времени мастер при содействии знакомых Миши Мейлаха[7] из околосахаровских кругов осел на постоянное жительство.

Время от времени к Леониду присоединялся Йокси — Валерий Пронкин-Галич, мой старинный знакомый, с которым мы когда-то вместе впервые нанесли визит Раму. С Йокси и Леонидом мы ездили из Каазиксааре в парилку при пайдеской бане, которая была на порядок круче не только хуторской, но и любой таллинской. Приезжали и другие люди, в компаниях и поодиночке: из Таллина, Каунаса, Питера, Москвы и других мест. Очень быстро определилось, кто собирается выезжать из СССР и будет последовательно работать на эту перспективу. Выходило около десяти человек.

Нашим первым агентом влияния в нужном направлении стал Том. Все началось с текстов, вернее, с проблемы вывоза из страны англоязычного экземпляра ТГН. А ведь это была как-никак почти тысяча листов ксерокопий. Решение вопроса пришло, как это ни странно, через Володю Степанова. На одной из московских тусовок, буквально на следующий день после отъезда Рама в Вену, Степанов познакомил меня с Томом, сотрудником американского посольства, который очень хорошо говорил по-русски. Том прибился к степановской компании, очевидно проявляя интерес ко всему мистическому. Я сразу подумал: если посольский, может вывезти. Мы разговорились, я ему, естественно, тут же рассказал, что вот, мол, отправился гуру за океан, в благословенную Америку, а плоды собственных трудов большевики вывезти так просто не дают! И надо же, Том повелся и первый предложил соучастие: хоп, майлиш[8], могу отправить, у меня, мол, тоже есть в Америке гуру-диссидент, и я понимаю ваше положение. Я передал Тому англоязычную копию THN — ксерокс на голубой бумаге. А потом познакомил с Айварасом и Вяйно — моими партнерами по планам уехать вслед на мастером. Первый, литовский режиссер и переводчик, был трижды инициирован гуру в адвайту под именем Брахман (четвертая ступень реализации достижима лишь самостоятельно — такой здесь требуется уровень самоинтеграции). Второй — эстонский мистик, энтузиаст буддизма и боевых искусств.

Вообще этот Том был очень странный парень. Он нам рассказал, что его учителем был глава Церкви объединения и новый Адам преподобный Сон Мён Мун[9], который сам в свое время пострадал от коммунистов: якобы терпел пытки, а потом поклялся отомстить Советам. И мстил: из Америки, где у него была главная точка опоры. Мунисты спонсировали антикоммунистические исследования и развивали агентурную сеть из своих людей по всему миру. Долгое время белым пятном оставался социалистический лагерь. Там тоже нужно было начинать работу. Эту миссию гуру возложил на Тома. Теперь ему предстояло отправиться в самый эпицентр антисистемы — Москву. Но как?

Он не мог просто приехать на неделю как турист. Тем более, не мог открыть свою фирму. А в Москве ему нужно было прожить по меньшей мере несколько лет — пока не сложится сеть мунистских коммун. И парень пошел на следующий ход: он завербовался в ЦРУ, прошел специальные интенсивные курсы русского языка, а потом был послан в качестве агента этой почтенной организации в Москву, номинально — в качестве сотрудника американского посольства. Так Том попал в столицу Третьего Интернационала в качестве двойного агента — мунистов и спецслужб. Мы же завербовали его, получается, в третий раз. Он стал фактически первым американцем в нашем собственном рамаическом интернационале.

Церковь объединения широко известна тем, что практикует массовые бракосочетания. При этом желательно, чтобы супруги принадлежали к разным национальностям, расам, религиям, континентам. Из такого мультикультурного смешения исходит социальная стратегия Церкви, стремящейся привлечь к себе людей через новую идентичность, где в роли нового Адама — как праотца спасенного человечества — выступает сам преподобный Сон Мён Мун. Мунистские браки имеют целью создание нового избранного народа, а общины составляют трудовой ресурс бизнес-империи нового Адама — крупного предпринимателя с большими амбициями.

Вот, к примеру, как описывает преподобного Муна газета «Молодость Сибири»: «Он управляет империей из 150 фирм: недвижимость, рыболовный флот, фабрики женьшеня и оружейные заводы. В Территауне, штат Нью-Йорк, США, он владеет огромным поместьем стоимостью 850 тысяч долларов. За свою жизнь Мун 16 раз был лишен свободы и провел в тюремном заключении в общей сложности несколько лет. Был судим за сексуальные извращения (он имел интимные отношения со всеми женщинами своей общины, называя это „обрядом очищения крови“), за двоеженство, неуплату налогов. Хан Джак Джа, его четвертая жена, называется „новой Евой“ и „супругой агнца“, с которой он произвел на свет 12 „безгрешных“ детей — основу будущего человечества. В 1957 году публикуется главный труд нового „мессии“ — „Божественный принцип“. Спасение, по Муну, достигается полной ему покорностью: „Мун нужен тебе больше, чем семья, нация, мир“. Те, кто принимает этот принцип, проходят обряд бракосочетания в Церкви объединения и обретают спасение… Остальная часть человечества обречена на погибель. Секта построена по военному образцу: власть распространяется сверху вниз, члены секты целиком зависят от непосредственного начальника. Живут по внутреннему уставу, светские законы игнорируются. „Муни“ изолируются от родных, друзей, школы — от всего мира. Новообращенных никогда не оставляют одних, не давая понять, что с ними происходит. Попав на семинары и лекции, они подвергаются усиленной психотропной обработке. Позже их убеждают пожертвовать всю свою собственность Церкви объединения, теперь их истинный отец — Мун, а истинное отечество — Корея, которых они должны любить превыше всего на свете».

Несмотря на активное стимулирование семейной жизни, члены Церкви давали обет добрачного целомудрия, чтобы всю энергию тратить на благо мастера и организации. Такой обет держал и Том. Ему постоянно приходилось отбрыкиваться от чрезмерно настырных московских девушек, наперебой стремившихся уложить высокого яркого ньюйоркца итальянского происхождения в постель. До поры до времени он с этим справлялся, пока в игру не вступила очень специальная дама из магической янтарной страны. Это была одна весьма в те времена известная литовская певица[10], близкая подруга Айвараса. Идея была проста: девушка по-дружески вписывает Тома в брак, потом в Штатах ищет для Айвараса вариант, тот выезжает, и они всё переформатируют под себя. Потом произошла очень странная история в жанре классического треугольника, в результате которой наш американский агент полностью перекодировался — то есть завязал с воздержанием, с Муном, с работой в Москве, карьерой в ЦРУ и даже со всеми нами. Он просто женился на этой певице, увез ее в Большое Яблоко и начал частную семейную жизнь, как говорят, с нуля, вдали от фронтов магического противостояния систем.

2. Партия йогов

Таджикистан, 1982

2.1. Ягнобский чай

Лето 1982 года я решил потратить на накачку сил для предстоявшей борьбы за выход из магического круга красной власти. Самое подходящее для такой накачки место — горный Таджикистан. Я предложил Айварасу и Вяйно составить мне компанию. В тот день, когда я приехал с Хайдар-акой и нашим кораническим грузом из Москвы в Душанбе, мои компаньоны уже сидели в долине Ягноба. Вовчик Сафаров[11], у которого останавливались Айварас и Вяйно, передал мне от них записку, в которой, однако, конкретное место встречи не было названо. Лишь упоминалась Ягнобская долина, где никто из нас никогда до этого не был. Главным локатором оставалась интуиция, и на нее изначально делалась ставка: если интуиция — двусторонняя — не сработает, то, стало быть, нет на то благословения свыше.

Я доехал на попутке до входа в ущелье. Дальше нужно было идти пешком. Сначала дорога привела меня в довольно крупный кишлак. Это очень живописное место в предгорьях Ягноба, с традиционными глинобитными ступенчатыми комплексами. Большинство местных девушек и женщин, попавшихся мне на глаза, были одеты в ярко-красное. Я сразу отметил характерную внешность и необычную одежду ягнобцев, являющихся отдельной восточно-иранской народностью, язык которой структурно близок к западно-памирским наречиям. Ягнобцы до сих пор слывут среди большинства таджиков «оташпараст»[12]. В ислам их удалось обратить лишь к середине XIX века, если не позже. По упорству в деле защиты автохтонного адата[13] с ягнобцами могут сравниться разве что нуристанцы — небольшая народность на границе Афганистана и Пакистана, населяющая так называемый Кафиристан (популярное название Нуристана), «страну кафиров-неверных». Нуристан был исламизирован только к концу XIX столетия, но здесь до сих пор сохраняется племя калашей, носителей древней гиндукушской религии. Они тоже оташпараст.

Кишлак с девушками в красном, как выяснилось потом, был единственным в то время населенным пунктом во всей долине. Дальше, на протяжении всего пути к верховьям Ягноба, деревни стояли пустыми, так как местные жители были поголовно выселены в долину — на хлопок. Впрочем, встречались сюрпризы. Через пару часов подъема я вошел в зону глиняных останков одного из таких кишлаков. Продвигаясь вперед среди живописных руин, я увидел, как над одной из них вьется легкой дымок. Подойдя ближе, я обнаружил сидящего у костра деда с огромной белой бородой, и сам он тоже был весь в белом: рубаха, шаровары, чалма.

— Ассалому алейкум, бобо!

— Алейкум ассалом! Садись пить чай!

Как выяснилось, гостеприимный хозяин, разбивший свой полевой лагерь в руинах одного из домов с едва сохранившейся крышей, происходил из этого самого села. Отсюда родом и многие его родственники, которых власти несколько раз подряд выселяли из родных домов вниз, на хлопок. Людей вывезут — они через какое-то время возвращаются. Их опять вывезут — они опять вернутся. И так до трех-четырех раз. В долине климат для горцев непривычный — жаркий, влажный, тяжелый. Работа на хлопковом поле рабская; колючие коробочки нужно собирать, согнувшись в три погибели. Многие из переселенцев быстро сдали, особенно пожилые люди. Другие вновь и вновь пытались сбежать в горы, домой.

Белый бабай был одним из таких вечных возвращенцев. Он пришел этой весной сюда один и начал ремонтировать свой прежний дом с помощью природной глины, песка, камней и нехитрых инструментов, которые удалось принести с собой. Время от времени ему что-то подвозили сыновья на ишаке. Задача минимум — восстановить дом и бросить якорь, задача максимум — вновь освоить окружающий хозяйственный ландшафт всей семьей, а может быть, и всей махаллей[14]! Дед напоил меня горячим зеленым чаем, восстанавливающим силы обезвоженного жарой путника. В один присест я выпил целый чайник. Бобо прочел молитву (иншаллах!), и я двинулся дальше.

По пути мне попалось священное дерево, увешанное ритуальными ленточками — разновидность местного святилища обо. Утомленный очередным двухчасовым переходом — по жаре, все время вверх, — я прилег отдохнуть в тени этого дерева и неожиданно заснул. Сон был коротким, но глубоким. Из неведомых бездн раскрывшегося подсознания некий анонимный голос сказал: «Вставай и иди!..» Я понял, что нужно двигаться дальше, и с этим импульсом проснулся. Усталость как рукой сняло. Прилив сил — необыкновенный. Я подхватил рюкзак и ломанул вперед.

На этот раз идти было очень легко, и тут я обнаружил, что инстинктивно дышу весьма специфическим образом. При вдохе носом язык прижимается к верхнему небу, как при звуке «л». При выдохе (опять же носом) язык опускается, словно при произнесении слога «ла», и рот открывается. Весь цикл вдоха и выдоха сопровождается своеобразной мантрой «хл-лах», производимой не голосом, а как бы воздушным потоком. Если попрактиковаться в этой мантре некоторое время, то потом можно не только правильно дышать при длительных физических нагрузках, но также использовать энергию этого дыхания для более серьезных операций.

Часа через четыре пути я увидел на противоположной стороне реки высокий холм, мегалитическим куполом высившийся над аккуратно укрепленной ровными рядами булыжников набережной бурного Ягноба, а на холме — две машущие руками голые человеческие фигуры. Это были Айварас и Вяйно. На ту сторону реки вел подвесной мост из связанных вместе бревен, типичный для этих мест. Я перешел реку и поднялся на Холм жизни, на самой вершине которого стоял Дом обитания. Это были развалины мечети, возведенной на месте древнего алтаря приверженцев огненной религии Заратустры. Здесь как раз и разложили свои спальники Айварас с Вяйно, встретившие меня, словно два ангела с блестящими в предзакатных лучах бронзовыми телами. Самое невероятное, что они совершенно непроизвольно, по наитию, вышли из мечети всего на пару минут посмотреть, нет ли меня на горизонте, а потом собирались вновь туда вернуться для длительной медитации.

Историю этих развалин мы узнали чуть позже от проходившего мимо пастуха, поделившегося с нами секретами ягнобской традиции. Место силы для стоянки мои друзья выбрали с точки зрения законов геомантии[15] совершенно безукоризненно. Лучшего себе и не представить! С вершины холма открывалась захватывающая панорама долины. А прямо над нами уходил в небо заснеженный пик массива Заминкарор (Миродержец), вокруг которого, словно в подражание планетам, с завидной равномерностью кружили орлы — зоркие вестники Зевса. С холма к воде вела удобная тропинка, завершавшаяся песчаным и очень плоским пляжем, идеально подходившим для упражнений хатха-йоги и солнечных ванн.

Мы просидели на Холме жизни, наверное, недели две, накачивая поле для магического прорыва из советского котла. Я предложил провести коллективную агни-хотру — медитацию пяти огней. Функцию этих огней выполняют четыре костра, между которыми садится медитирующий йогин, а пятым огнем считается стоящее в зените солнце. Костры традиция предписывает делать побольше, чтобы едва шкура терпела! Тело, сидящее под палящим солнцем в окружении костров, начинает интенсивно потеть, выделяя ядовитые шлаки. Вместе с тем оно поглощает субстанцию огня, питающую тонкие структуры нервной системы и накапливаемую в специальных резервуарах — дань-тянях. Агни-хотра позволяет накачивать мощные силы, даруемые космическим Агни адептам его умного почитания.

Однако Вяйно и Айварас с некоторым подозрением относились к моим силовым практикам, предпочитая более традиционные для нашей линии варианты. Вместе с тем интересы дела вынуждали нас учиться отказываться от личных амбиций и взаимодействовать в поле общих перспектив. Мы наконец порешили, что агни-хотру я сделаю самостоятельно, когда Айварас и Вяйно пойдут на осмотр скальника у подножья Миродержца.

В тот день я с утра начал запасаться топливом. Стеблей сухой соломы было вокруг достаточно, однако для агни-хотры требуются серьезные костры, не соломенные. Выручили руины располагавшегося неподалеку кишлака, где я обнаружил замечательные деревянные перекрытия обвалившихся крыш. Таким образом, к полудню я смог сложить по сторонам света четыре солидные дровяные кучи. Потом густо натерся растительным маслом, поджег с ритуальной мантрой костры и сел в центре агни-мандалы[16].

Солнце палило нещадно, пот лил ручьями. Я старался сосредоточиться на дыхании, на процессе поглощения телом и нервной системой огненной субстанции живого света. Постепенно процесс стабилизировался, токи побежали по нужным каналам, и весь организм проникся вибрацией истинной агни-йоги. После этого полученную субстанцию нужно было преобразовать в своего рода психотронный снаряд, который, в свою очередь, уже выводился на космическую орбиту нужной траектории. У меня в данном случае вышел (видимо, от излишнего энтузиазма) даже некоторый перебор: правильно рассчитав долготу на 75° W, я перебрал почти на 35° по широте, в результате чего мою нирманакаю[17] сначала занесло вообще за экватор и стабилизировало лишь чуть выше 5° N вместо ожидавшихся 42°. Потом оказалось, что Айварас и Вяйно выверили свои траектории точнее. Но эти детали уже не играли существенного значения. Главное — магический барьер был преодолен.

А пока что я сидел среди догоравших четырех костров во славу Агни, покрытый древесным пеплом, навеянным на меня гулявшим по площадке горным ветром. «Жаль, что нет бычьего навоза!» — подумалось мне. Обычно садху — просветленные аскеты — после процедуры агни-хотры покрывают себя тонким слоем смеси древесного пепла с бычьим навозом: своеобразным гигиеническим биоскафандром, предотвращающим кожные заболевания в климатических и санитарных условиях Южной Азии. За неимением навоза, я совершил омовение в Ягнобе, а потом стал собирать ужин. Молодцы все не возвращались. Начало темнеть. Вот уже и полные сумерки. Ребят нет. Я развел большой костер, жду. Их все нет и нет. Наконец где-то уже за полночь на фоне всплывающей со дна звездного океана серебряной Селены появились два человеческих силуэта. Я на всякий случай взял топорик: вдруг гоши[18]? Нет, оказалось, свои.

Вяйно и Айварас выглядели совершенно изнуренными, но счастливыми. Рассказали, что они залезли на скалу, а потом потеряли ориентиры и не могли понять, куда двигаться дальше. Тем временем стемнело и спускаться стало уже совсем невозможно. Лишь после восхода луны в ее свете им удалось кое-как слезть со скалы. Это был, конечно, сильный кик. Айва-рас поведал, что, сидя наверху, на скалах Заминкарора, и медитируя, он принял окончательное решение оставить карьеру номенклатурного театрального деятеля в Литве и отправиться в неизведанное, желательно за океан. Это сидение наверху, на семи ветрах, наверное, можно было бы назвать ваю-хотрой — церемонией, посвященной Ваю, космическому ветру странствий.

В окрестностях нашего лагеря я набрал большой кулек ароматических трав для чая. Смесь получилась и в самом деле неплохая. Однако самое интересное произошло гораздо позже, незадолго до моего собственного отлета за океан. Как-то раз я совершенно случайно наткнулся в своей таллинской кухне на жестяную коробку с остатками травного сбора. Я не придал этой заначке никакого значения и просто заварил из нее вечерний чай. А ночью мне приснилась наша Гора жизни у булыжной набережной Ягноба, Дом обитания и Вяйно с Айварасом — словно два ангела с освещенными предзакатными лучами бронзовыми телами. Проснувшись, я сразу понял, что за чай выпил накануне. К сожалению, сбора хватило только на одну заварку, так что на новый опыт с чайной машиной времени надежды не оставалось.

2.2. «Сиёмские близнецы»

Недалеко от Душанбе, километрах в пятидесяти на север, в сторону Анзобского перевала, сразу за поселком Гушары, в Варзоб вливается бурная Сиёма — горная река, берущая начало на Фанских вершинах, в окрестностях Ходжи-Оби-Гарма. В ущелье Сиёмы, часах в двух подъема от моста по Варзобскому шоссе, располагалась гидрологическая станция, которой было суждено сыграть выдающуюся роль в истории развития йоги, мистики и магии в СССР. Эта станция была превращена ее сотрудниками в ашрам[19], вокруг которого уже с конца семидесятых начали собираться на летний сезон различные люди, искавшие возможности позаниматься йогой в условиях умеренного горного ландшафта, близкого по своим природным характеристикам к классическому гималайскому. Надо сказать, что местность вокруг сиёмской станции соответствовала всем мыслимым стандартам почти идеально: не очень далеко от города, но и не близко; не слишком высоко в горах, но в двух часах перехода отсюда — совершенно тибетское плато, а чуть дальше — снежные перевалы.

Контингент станции обычно состоял из трех человек: начальника и двух сотрудников. Из всей команды, как правило, присутствовали только двое, тогда как третий отгуливал, а затем, возвращаясь к условленному сроку, приносил с собой свежие запасы еды. Вся работа состояла в том, чтобы дважды в сутки замерять уровень воды в боковом ручейке и передавать результаты по специальной связи в центр. В остальное время можно было делать асаны, пранаяму и медитировать, чем там преимущественно и занимались.

Начальником станции был Леня Бобров. Некогда он изучал на факультете восточных языков бенгали и хинди, потом его послали в Индию на стажировку. Там Леонид законтактировал с йогами, начал ездить на различные семинары и медитации, брал личные уроки у известных гуру. В таком режиме пробыл он в Индии примерно год, а затем с напрягом вернулся в СССР. Но работать в советской системе уже не смог: йога взяла свое. В конце концов он устроился в гидрологию, где, будучи человеком неглупым и точно знающим, что ему нужно, нашел для себя оптимальный вариант: место начальника горной станции. Главным кумиром Лени был Айенгар[20], а хатха-йогу он выполнял на таком уровне, каким мог похвастаться разве только Шива.

Помимо Лени, на станции тогда работали Федор Федорович и Коля-шиваит. Федор Федорович был учеником бурятского старца и лхарамбы (доктора буддийских наук), габжаламы Готавона — гуру легендарного маэстро-тантрика Бидии Дандарона[21], посаженного в начале семидесятых за «разврат» и погибшего в лагере. По словам Феди, Белый старец[22] основную часть времени проводил в медитациях, причем от постоянного сидения в позе лотоса ноги у него совершенно онемели и самостоятельно передвигаться он уже не мог.

Стены в душанбинском доме Федора были сплошь увешаны танка — буддийскими иконами на ткани, повсеместно стояли медные Будды и другие бурханы[23], горели лампады и курились ароматические палочки агарбатти из сибирского кедра, приготовляемые ламскими послушниками в отдаленных ретритах забайкальских Саян. Окна были зашторены даже днем. Федор Федорович любил покой. Упор в йоге он делал прежде всего на брахмачарье[24]. Коля-шиваит был, напротив, йогом-силовиком, в буквальном смысле слова выстаивавшим в ширшасане (это когда на голове) по четыре часа кряду! Коля поддерживал личную переписку с самим великим Шиванандой[25], которого принимал за личного маха-гуру. Я подарил экипажу «Сиёмы» несколько самиздатовских томиков Раматамананды[26]. Особое внимание на эти тексты обратил Федор Федорович, более других из всей троицы склонный к медитации.

Первоначально в распоряжении команды гидрологов была только маленькая сакля с печкой. На лето — большая суфа (деревянный насест) под деревьями с видом на долину внизу. Чуть выше, в разветвлении нависавшей над склоном гигантской арчи, было оборудовано медитационное гнездо с тентом от дождя. Чтобы залезть туда, приходилось потратить такое количество калорий, какое расходуется при двухчасовом занятии хатха-йогой. Зато потом подвижник вознаграждался захватывающей панорамой долины и ощущением тотальной изоляции.

Антропологический ландшафт сиёмской станции менялся с годами. Если первоначально сюда забредали лишь редкие йоги, тихо сидевшие в медитации по кустам, то с начала восьмидесятых эти места были объявлены заповедником снежного человека, в поисках которого сюда с каждым летним сезоном приезжало все больше народу со всех концов СССР.

Потом стали наведываться тарелочники, затем — рамочники[27], и в конце концов полевые работы на местности уже вели некие странные люди из якобы секретной военной парапсихологической лаборатории центрального подчинения[28].

К тому времени рядом со старой станцией возвели четырехкомнатный домик для персонала и залили вертолетную площадку, а небольшая стоянка, располагавшаяся на островках посреди реки, превратилась в перманентный палаточный лагерь, в котором порой спонтанно собирались до полусотни фриков. Тут были и йоги, и маги, и парапсихологи, и мистагоги, и тайные миссионеры, и даже переодетые йети. Как правило, народ приезжал не просто так, а с технической литературой, приборами ночного видения, горным оборудованием, спецантеннами и спецвеществами особого назначения. По вечерам в лагере загорались костры, доставались гитары или иные инструменты, а то и просто включалось индийское радио. Сиёмисты делились опытом в наблюдении малоизученных явлений природы и загадочных манифестаций парадоксального духа. Иногда ставились научные эксперименты.

Вообще атмосфера вокруг сиёмской станции, да и в ущелье, накачанная мистифицированными искателями приключений, располагала к фантазиям и даже более того. Никогда не забуду, как мы однажды сидели у костра с моими старыми знакомыми Шивой и Битником и компанией заезжих девушек, обсуждая загадки Востока. Шива рассказывал, что на Памире есть пещеры, которые ведут на ту сторону границы, в Афганистан, и даже дальше — в Индию и на Тибет, в Шамбалу. Были якобы в тридцатых годах попытки отследить маршруты этих лабиринтов, но несколько военных экспедиций[29] так и не вернулись назад. То ли в Шамбалу ушли, то ли погибли… Слушая Шиву, можно было представить, что туннель в Шамбалу начинается прямо здесь, на Сиёме, или где-то поблизости.

Да так оно и было. По крайней мере, Битник, со слов очередной своей любовницы, рассказал историю о том, как эта самая девушка однажды заблудилась в местных горах и вдруг оказалась на очень странном плато, почти полностью окруженном неприступными скалами, на котором обитали некие седоволосые старцы в белых одеждах. Девушка погостила у старцев с неделю, взяла воркшоп[30] шамбалических спецдисциплин и на условиях неразглашения тайны места благополучно вернулась в Москву. А вы говорите — Индия!

Между тем и у Шивы, и у Битника на руках были специальные удостоверения, которые в гоминоидных кругах так и назывались: «путевки в Шамбалу». С этими ксивами Шива с Битником приехали в Таджикистан как члены научной экспедиции по следам снежного человека, организованной журналом «Азия и Африка сегодня». Инициатор экспедиции Игорь Бурцев, заместитель главного редактора журнала, распорядился выдавать желающим принять добровольное участие в сборе научного материала особые справки от имени издательства, в которых местные власти призывались к посильному содействию работе членов специального экспедиционного корпуса. Так появились «путевки в Шамбалу», дававшие возможность их держателям отмазываться от ментов и вообще любопытных, которых так много на Востоке. Я сам впоследствии получил такую «путевку», и она мне неоднократно помогала — прежде всего в тех случаях, когда нужно было найти место в отеле или взять билет на дефицитный транспорт.

Энтузиазм Бурцева строился на увлеченности идеей академика Бориса Поршнева о двух ветвях человечества и возможном существовании в отдаленных районах планеты остатков палеоантропа (реликтового гоминида), называемого в тибетском народе йети, а у нас — снежным человеком или просто Гошей. Кто такой настоящий йети — герой многочисленных легенд и рассказов обитателей Центральной Азии и Гималаев, — реально выяснил еще в конце 30-х годов XX века зоолог Эрнст Шефер — штурмбанфюрер СС, руководитель немецкой экспедиции в Тибет. Этим словом местные жители называют гималайского медведя, которого одновременно считают предком человека и неким тотемом. Поэтому, когда их спрашивают, человек ли йети, они отвечают утвердительно: да, человек. Как для папуасов человеком является крокодил, а для амазонских индейцев — ягуар. Тем не менее наличие реликтового гоминида в Фанских горах считалось делом весьма вероятным у большинства владельцев «путевок в Шамбалу», составивших на Сиёме особую «партию йогов». Ею руководил московский художник Евгений Михайловский, бывший ракетостроитель, захипповавший под влиянием своего двоюродного брата — Битника.

Следует сказать, что академик Поршнев гораздо более интересен своими исследованиями в области возникновения и развития второй сигнальной системы, чем прикладной гипотезой о реликтовом гоминиде, онтологически находящемся в довторосигнальной стадии развития высшей нервной деятельности у приматов. В частности, ученый показал, насколько важную роль в процессе второсигнального обмена информацией играет суггестия — ключевой элемент феномена всякой осмысленности, ментальной саморефлексии. В своих интерпретациях природы человеческого сознания и его психофизиологических характеристик Поршнев, следующий традициям павловско-бехтеревской школы, сближается с рассуждениями Рама о суггестии-гипнозе-магии и парадоксе-абсурде-майе. Тезис Поршнева о мотивационных механизмах, предопределяющих смыслообразующую активность мозга путем оттормаживания всех несоответствующих поставленной задаче информационных шумов, напоминает гурджиевскую[31] аллюзию об уровне бытия (мотивация, воля), предопределяющего уровень знания (осознанная закономерность).

В своей работе «О начале человеческой истории Поршнев писал: «Именно тут, в префронтальном отделе, осуществляется подчинение действий человека словесной задаче (идущей от другого или от самого себя) — оттормаживание остальных реакций и избирательная активизация нужных нейрофизиологических систем. Соответственно, мы и должны считать, что из всех зон коры головного мозга человека, причастных к речевой функции, то есть ко второй сигнальной системе, эволюционно древнее прочих, первичнее прочих — лобная доля, в частности префронтальный отдел. Этот вывод будет отвечать тезису, что у истоков второй сигнальной системы лежит не обмен информацией, то есть не сообщение чего-либо от одного к другому, а особый род влияния одного индивида на действия другого — особое общение еще до прибавки к нему функции сообщения».

Одним из наиболее знаменитых мистических экспериментов, проведенных на Сиёме сторонниками постнеклассической науки, был опыт с привлечением йети на живое тело девушки. В роли подопытной выступила лично инициатор эксперимента — очень бойкая девушка Нина из Ворошиловграда. Ее главной мечтой в жизни была встреча со снежным человеком, существование которого она бралась доказать научно. Чтобы привлечь внимание ученого мира к ее революционной антропологической гипотезе, недоставало сущей мелочи: наличия у революционерки специального образования. Последнее Нина собиралась получить на биофаке Душанбинского университета — так сказать, в непосредственной близости к полевым условиям и с прицелом на организацию международного центра по изучению реликтовых гоминидов (homo relictus erectus).

Нине, собственно говоря, принадлежала инициатива превращения йоговского лагеря у сиёмской станции в культовое место всех советских «снежников» — как в народе называли искателей йети. Впервые приехав в Душанбе, девушка активно тусовалась по всевозможным компаниям, успевая общаться как с местными академиками (и заранее вербуя среди них себе сторонников), так и с заезжими йогинами и прочей столичной богемой на отдыхе. Надо сказать, что ее попадание в тему йети было совершенно гениальным. Она, можно сказать, как Уорхол, опредметила духовные чаяния советского обывателя, заземлив фантазию на реально переживаемой конкретике полевого эксперимента. Снежный человек находился не в книгах, а здесь, на Сиёме, в этих конкретных зарослях, и его можно было не только увидеть, но даже сфотографировать!

Нина утверждала, что собственными глазами и находясь в здравом рассудке видела снежного человека на расстоянии вытянутой руки. Она предложила провести следующую процедуру. По ее твердому убеждению, Гоша сам рвался к ней на контакт как к существу, близкому по вибрации, но боялся других людей. Поэтому предлагалось всем на одну ночь покинуть лагерный остров, оставив Нину с Гошей, так сказать, визави.

Целый день на прилегающих к лагерю склонах оборудовались тайные наблюдательные гнезда, где замаскированные свидетели чуда должны были хорониться вплоть до явления главного героя спектакля. Вокруг Нининой палатки были предусмотрительно расставлены звукозаписывающие устройства — на случай, если возникнет диалог. Специальными методами был дезактивирован — чтобы не спугнуть «клиента» — особый магический кот, реагировавший, по утверждению его хозяйки (странной бледной дамы с Украины), на биополе приближающихся гоминидов. Наконец в сумерках Нина попросила, чтобы ее голую привязали, да покрепче, к дереву в центре острова. «Это чтобы не убежать со страху…» — объяснила она. Ну что ж, можно и покрепче! В определенный момент все покинули лагерь, заняв наблюдательные посты и оставив обнаженную и связанную Нину один на один с ее судьбой. Совсем стемнело. Шум реки гулким эхом стоял над долиной. Вдруг показалось, что сквозь этот шум с острова доносятся какие-то звуки. Наверное, Нина призывает своего джинна… А что, если он уже там?

— Нина, все о’кей?

Передовые спасатели выдвинулись было на позиции…

— Не мешайте!..

Потом опять послышались какие-то странные звуки — то ли всхлипы, то ли вскрики, то ли взвизги… Затем раздался ясный голос Нины:

— Але, кто-нибудь, развяжите меня!

Ее застали все так же привязанной к дереву. Да, гоминид приходил и сообщил важную информацию. Оказывается, внешняя кабанья шкура — это лишь биоскафандр, который защищает организм обитателя Ориона в условиях земных полей. На самом деле гоминиды — это представители цивилизации продвинутого разума, засланные на нашу планету с особой миссией. Их основные точки базирования находятся в Шамбале, на Тибете. Ну и на Сиёму тоже случается залетать. Все эти данные гоминид передал Нине чисто телепатически, не выходя из кустов и показав себя лишь отчасти. Причиной такой скромности явился шорох недостаточно дезактивированного магического кота, который своими эонами якобы блокирует некие важные функции в энергосистеме орионидов. Потом по лагерю прошла информация, что Нина завела-таки тайный роман с Гошей, спускавшимся к ней по ночам с окрестных скал, — даже несмотря на наличие магического кота.

2.3. Тропой гула

Мы с Битником прошли долину Сиёмы до конца, преодолели перевал Четырех, скатились на озеро Пайрон и потом — по долине Каратага, с заходом на озеро Тимурдара — спустились к трассе Душанбе — Регар. Это был классический маршрут большинства экспедиций «снежников» в погоне за гулом — так местное таджикское население называет снежного человека.

С Битником и Шивой я был знаком еще по Таллину, куда они периодически приезжали в составе пестрой хиппоидной тусовки. Потом некоторые хиппи превратились в йогов, сохраняя при этом классический «системный» вид: хайр, бороду, фенечки, серьги, амулеты. Битник — на зависть Нине Сиёмской — обладал дипломом биофака, однако его интересы в этой области знаний были мотивированы не йети, а йогой.

После института Битник был призван преподавать биологию в советской школе родного Херсона. Понимая всю несостоятельность лысенковщины и ее последствий, новоиспеченный педагог решил прививать детям знания на базе проверенного веками «ведического» подхода, в том числе в биологии. Вместо унылой школьной программы Битник знакомил своих подопечных со структурой чакр в духе продвинутой психофизиологии Ауробиндо Гхоша[32], предрекавшего постепенное замещение в грядущем человеке физических тленных органов нетленной световой чакраидальной субстанцией. Советская школа, понятное дело, такое самоуправство долго терпеть не стала, и парень едва не оказался на скамье подсудимых. Впрочем, ему удалось избежать репрессий, переехав из реакционной Херсонской губернии в либеральный Питер. Там Битника какое-то время продолжали преследовать неудачи, правда, уже другого порядка. В Таджикистан он прибыл за глотком свежего воздуха — и в прямом, и в переносном смысле.

От гидростанции и палаточного лагеря до верховий Сиёмы можно было дойти часов за пять. Здесь уже начиналась каменистая местность, переходящая в ледники, над которыми отчетливо возвышались четыре снежных пика. Между пиками лежала седловина перевала Четырех. Мы с Битником простояли несколько дней под перевалом, наслаждаясь высокогорьем и его особыми магнетическими свойствами.

Я, в частности, обратил внимание на такую закономерность: попав на большую высоту, я начинаю видеть крайне интенсивные — и по краскам, и по сюжетам — сны. Это связано, видимо, с тем, что в условиях изоляции от человеческого психофона, а также в силу большей разреженности самого эфирного поля материя снов как бы освобождается от концентративного давления среды и выходит из подсознания наружу, в «открытый космос». Таким образом происходит мощная очистка подсознания от излишних кармических впечатлений и клеш[33]. После нескольких дней интенсивного снови́дения наступает период, когда человек вообще не видит снов — в противоположность тому, когда сны видят, но потом о них не помнят.

С перевала Четырех мы за дневной переход спустились к изумрудной чаше горного озера Пайрон. Согласно местным легендам, в его водах водятся волшебные женские существа-пари, зачаровывающие случайных странников гипнотическими грезами. Впрочем, вскоре пари потеснил на Пайроне йети: «снежники» стали здесь периодически разбивать свои полевые лагеря в надежде на контакт. Подозреваю, что сейчас йети вновь вытеснен с Пайрона более традиционным образом пари, ибо после распада СССР экспедиции «снежников» в эти места фактически прекратились. Переночевав у озера, мы с Битником двинулись дальше и к середине следующего дня поднялись по узкой боковой тропе к другому горному озеру — Тимурдаре.

По пути к озеру Тимура нужно было перейти горный поток. У переправы мы встретили чабана с отарой баранов. Чабан попросил нас помочь переправить животных на другой берег. Проблема заключалась в том, что просто так загнать их в воду было невозможно. Оставался единственный способ: затаскивать каждого барана по отдельности на середину потока, чтобы оттуда он плыл дальше уже самостоятельно. Это оказалось не очень просто, ибо бараны были большими и отчаянно сопротивлялись. Тогда чабан предложил следующую технику: он брал тушу обеими руками за шкуру, резко отрывал от земли и швырял в воду. При удачном броске баран долетал примерно до середины реки. Если падал ближе, плыл не вперед, а назад. Но в принципе перешвырять так все стадо представлялось совершенно нереальным. Тогда мы пошли на усложнение технологической процедуры. Один из нас бросал барана в воду, но лишь на пару метров, где его подхватывал другой, подтаскивал к себе и потом передавал третьему, стоявшему уже почти в середине потока.

Далее мы заметили следующую закономерность. По мере того как на противоположном берегу начали собираться бараны, переплывшие реку, их собратья на этой стороне стали спокойнее смотреть на воду и были готовы плыть в нужном направлении уже не с середины реки, а примерно с одной трети всего расстояния. Таким образом, расстояние от берега до «точки невозврата» сокращалось прямо пропорционально количеству баранов на той стороне. Другим фактором, влиявшим на готовность барана плыть, явилась скорость. Достигалась она первоначально за счет того, что по мере экономии физических сил на броске (ибо бросать приходилось все ближе) «баранометатель» мог действовать интенсивнее, то есть бросать чаще. Брошенный в воду баран еще не успевал достичь середины переправы, а вслед ему уже летел другой. Кроме того, теперь можно было снять человека с позиции в середине реки и поставить на берег вторым «баранометателем». Таким образом, баранов становилось и в воде, и на том берегу все больше, и наконец в определенный момент остатки отары уже самостоятельно бросились в воду, чтобы побыстрее присоединиться к блеявшему на другой стороне реки большинству.

Само озеро Тимурдара меньше Пайрона, но от этого совершенно не проигрывает, даже наоборот. Тимурдара представляет собой почти идеально круглый водоем бирюзового цвета, лежащий в окружении покрытых снегом вершин. Берега озера почти везде очень пологие, с тенистыми от растущих тут в изобилии деревьев каменными отмелями. Место это считалось туристическим, но мы никого, кроме чабана с отарой, в округе не встретили. Разбив палатки, мы с Битником остановились здесь на несколько дней, проведя их почти исключительно в занятиях йогой. Для такого рода деятельности Тимурдара является идеальным местом. Главное — много плоских площадок, что в принципе большой дефицит в горах, где для получения более-менее подходящего йогодрома обычно приходится хорошо поработать ледорубом, выравнивая нужную поверхность.

Спустившись с Тимурдары вновь к течению Каратага, мы зашли в близлежащий кишлак Хакими, чтобы справиться о возможной попутке в сторону большой трассы на Душанбе. Увидев живописного бабая с большой рыжей бородой, Битник подумал, что уж этот-то наверняка хоть раз в жизни встречался с гулом.

— Бобо-ака, вы знаете такого гула — человек-зверь, весь в шерсти, с горящими глазами?

Бабай внимательно посмотрел на Битника и переспросил:

— Говоришь, это который с шерстью?

— Да, с шерстью!

— С длинными волосами?

— Да-да, с волосами!

— И с бородой?

— И с бородой!

— Страшный такой, которого девушки боятся?

— Да-да, именно такой!

— Нет, дорогой, в наших местах, кроме тебя, с такой внешностью никого нет! — И бабай добродушно захохотал.

2.4. Коммуна йогов на Клары Цеткин

В конце семидесятых на душанбинской квартире художника-мистика Володи «Каландара» Иващенко в доме на улице имени Клары Цеткин, сформировалась уникальная коммуна йогов, говоря точнее, тусовка разного рода мистиков и магов, а также просто искателей приключений и отдельных нестандартных авантюристов, собиравшихся сюда со всего Союза. С ранней весны до поздней осени приезжий народ пасся на этом флэту в перерывах между экспедициями и зиаратами — паломничеством к мусульманским святыням. Одна группа возвращалась с могилы-мазара, другая отправлялась на поиски гула или куда-нибудь еще.

Тон в коммуне задавала девушка по имени Надя, позиционировавшая себя как подруга известного питерского криминала Феоктистова[34]. Надя готовила на всех еду, оживленно дискутировала с заезжими мастерами о нюансах тантра-йоги кармической диагностики, а в свободное от основных занятий время работала в парикмахерском салоне гостиницы «Вахш». По вечерам на кухонных посиделках Надя наливала стакан, закуривала косяк и бросала расслабленно:

— Ну че, чувак, давай свою телегу!..

Чуваки, надо сказать, за словом в карман не лезли и с удовольствием развозили перед высокой спортивной блондинкой свои крашеные повозки[35]. Но главным достоинством Нади был ее блат в кассах «Аэрофлота». Это избавляло от головной боли утомительного многочасового выстаивания в очереди за билетами на рейсы дальнего следования.

Надя сдружилась с Каей, женой Каландара, и периодически наезжала на него за черствость по отношению к собственной семье. Впрочем, эту черствость было бы правильнее назвать шизой, развившейся на почве параноидальной ревности по поводу разного рода «импульсов», которые якобы генерировали отдельные обитатели коммуны в направлении хозяйки квартиры.

— Извини, ну а как не реагировать? — спрашивал Каландар, подозрительно заглядывая мне в глаза.

По Володиному мнению, Кая, родившая ему к тому времени уже двоих детей, неким мистическим образом совокуплялась во сне с астральными телами граждан мужского пола, непосредственно гостивших в коммуне или просто заходивших сюда. Иногда магические суккубы прилетали весьма издалека — из Москвы, например, чтобы под утро, вместе с первым криком петуха, отсосав через сложную систему сообщающихся сосудов очередную порцию Каландаровой энергии, испариться в предрассветном воздухе.

Вопрос о том, действительно ли Кая совокупляется с суккубами, для него даже не стоял. Единственное, что требовалось выяснить, — насколько сознательно она это делает. В принципе Каландар исходил из презумпции бессознательности, а значит, относительной невиновности жены, которая выступала в подобном контексте жертвой сексуальной магии отдельных негативных личностей. Кроме того, оставался открытым вопрос о сознательности самих этих личностей, которые — как подозревалось — могли выходить по ночам в своем астральном теле на совокупление, пребывая в лунатическом состоянии, то есть не помня по пробуждении о своих спонтанных ночных блудодеяниях.

— Послушай, дружище, — успокаивающим голосом психиатра обращался к Каландару Хайдар-ака, — забудь ты всю эту муть с астралами, менталами, мистикой, магией и прочей ерундой. Ничего этого нет. Просто не существует, и все!

— Да, Хайдар-ака, — Каландар внимательно вглядывался в глаза собеседнику, — говоришь, не существует? А может быть, ты просто хочешь, чтобы для меня этого не существовало? И получится, что для кого-то не существует, а для кого-то, — он делал выжидательную паузу, еще раз внимательно посмотрев Хайдару в глаза, — очень даже существует!

Позже в беседе тет-а-тет Каландар поделился со мной своими опасениями:

— Ну как можно верить аке, если буквально несколько дней тому назад вижу сон: у нас в спальне с Каей вдруг рушится стена, и сквозь пролом в комнату врывается сам Хайдар-ака, да еще и с огромными чемоданами! Через пару часов — звонок в дверь. Открываю — на пороге стоит ака, и как раз с чемоданами! Ха-ха-ха! А может быть, это был вовсе и не сон? Может быть, так называемые сны — просто астральная реальность, а настоящие сны — что-то совсем другое?

Получалось прямо как в притче Чжуан-цзы о бабочке: то ли философу снится, что он бабочка, то ли бабочке, что она философ…

Впрочем, Хайдар-ака как-то раз подвергся на этот предмет более обстоятельному допросу. Дело было в горах. Переходя с очередным грузом священных книг через хребет Петра Великого, ака и Каландар несколько поотстали от остальных компаньонов, замешкавшись на узкой тропе, каменным карнизом нависающей над пропастью. Они присели перевести дух на крошечном выступе убегающей вверх вертикальной стены.

— И вот, — рассказывал потом Хайдар-ака, — сидим мы над бездной, свесив ножки. Тут молодец медленно поворачивает ко мне лицо и абсолютно молча смотрит на меня в упор. Потом отворачивается. Потом снова поворачивается, опять смотрит и говорит, постукивая ледорубом о скалу: «Ну что, Хайрар-ака, так есть тот свет или нет?» Я смотрю на парня и думаю: «Ну все, пиздец!» А он так все улыбается и ледорубом постукивает. «Ну, — говорю ему я, — ты же читал Коран, знаешь, что на этот счет традиция говорит?» В этот момент на гребне появляется Хельдур и машет нам рукой: мол, давайте быстрей!

Каландар был сложным человеком с очень драматичной судьбой, достойной пера великого Лескова. Его интуиция порой действовала со звериной остротой, а художественные прозрения переходили в медиумические вещания. Ко времени расцвета коммуны на Клары Цеткин Каландар перешел из ламаизма в ислам, примкнув к последователям мистического ордена бродячих дервишей каландария[36]. Именно Каландар сообщил членам коммуны о существовании в верховьях Вахие закрытого халифата и о его главной святыне — мавзолее Хазрати-Бурх.

Однажды Каландар в процессе своей дервишской практики забрел в отдаленные места в районе пика Коммунизма. Судьба вывела его на автохтонного старца горы — главного духовного авторитета округи, которого звали ишони Халифа. Ишони, или правильнее по-русски ишан — это титул предстоятеля молитвы в исламе и главы общины верующих; Халифой в памирском исмаилизме называют религиозного наставника-пира. Население долины, в самых верховьях которой располагался дом ишана, образовывало кровнородственную общину, управляемую законами традиционного общежития махалли. Род ишана был здесь самым старшим, и Халифа де-факто выступал непререкаемым авторитетом во всех внутренних тяжбах. Родственники ишана сидели в местных парткомах и одновременно отправляли шариатские требы с учетом норм регионального адата.

В долине Халифы располагались два очень известных мазара: пещера с могилой Хазрата Аллауддина — сына сподвижника Пророка (мир ему!) Салмана Фарси — и мавзолей Хазрати-Бурх. Последний, в отличие от пещеры Хазрати-Аллауддина, был объектом рукотворным и представлял собой купольное строение с огромной каменной гробницей внутри. По углам строения возвышались две башенки (может быть, раньше их было четыре?). Перед входом было пристроено нечто вроде прямоугольной прихожей, выполнявшей роль своеобразного айвана[37].

Во время одного из землетрясений купол дал трещину, и Каландар, узнав об этом, на протяжении многих месяцев старался мобилизовать местных активистов и приезжих паломников на регулярные субботники для ремонта постройки. Сделать это оказалось, ему на удивление, очень непросто, несмотря на прямое благословение ишана. Каландар лично пытался вести на мазаре ремонтные работы, даже доставил с этой целью из Душанбе энное количество какого-то особого клея, которым собирался «лечить» треснувший купол.

В год открытия нами Хазрати-Бурха жизнь в коммуне на Клары Цеткин была особенно интенсивной. Сюда, к примеру, приехала целая команда «снежников» по «путевкам в Шамбалу», в том числе Шива и Битник со своим двоюродным братом Женей — все активные йоги. А вместе с ними прибыл из потемкинского града Херсона почитатель сверхъестественных талантов Шивы — херсонский врач-психиатр Филимоныч, периодически отмазывавший своего младшего друга от не в меру придирчивых ментов.

Насколько я понял позицию Филимоныча, он смотрел на все сквозь призму прикладной психиатрии, разделяя людей не на нормальных и ненормальных, а на более ненормальных и менее ненормальных. Особенно Филимоныча вводили в раж истории о неверных женах, которые он в превеликом количестве детально излагал слушавшей его аудитории юных романтиков под водочку и огненную корейскую закуску.

— А давала она ему только в день получки и только за деньги. Приходит он домой — и тут же деньги на стол: «Мурзик, у меня сегодня для тебя что-то есть!» Ну она для виду поломается-поломается, а потом говорит: «Эх, ё-мое, ну куда от вас, мужиков, денешься! Ты такой активный, тебе все время нужно!» Это раз-то в месяц! А сама чуть ли не каждый день, как муж на работу, к любовнику бегает. Собралась как-то раз с любовником в отпуск. Мужу сказала, что врачи советуют подлечиться, иначе совсем климакс настанет: «Может быть, после процедур что-то восстановится, почаще трахаться будем?» Едет, разумеется, на мужнины деньги. Он говорит: «Давай, Мурзик, я тебя на вокзал провожу». А она ему: «Да ты что, нас там собирается целая группа полуклимаксных, женщины будут стесняться! Лучше я тебе прямо сейчас дам, а до вокзала сама доберусь». Ну что тут скажешь? Он, естественно, соглашается — а то ведь может и не дать!

Еще Филимоныч любил рассказывать про своих коллег-психиатров: «Однажды пришлось мне вместе с одной знакомой присутствовать на публичной лекции. Докладчик — очень интересный, экспрессивный мужчина: живая подача, оригинальные мысли. Смотрю — моя коллега слушает его прямо как завороженная, а потом возбужденно шепчет мне на ухо: „Ты только посмотри, какой экземпляр! У него совершенно уникальная комбинация шизофрении и паранойи, помноженных на редкостную маниакалку. Но главное — насколько логично при этом работает рассудок! Давай срочно вызывай перевозку, а я его попасу!“ Ну что делать, раз женщина настаивает? Сделал звоночек, подъехала скорая, и санитары взяли парня прямо с подиума, при поддержке милиции, — а тот идти не хотел, упирался: „Вы что, на каком основании, права не имеете, я кандидат наук“. А нам что? Будь ты хоть десять раз кандидат, хоть профессор! В общем, привезли его в закрытое отделение, и коллега, наверное, недели две его там держала. Потом, конечно, выпустила. Ха-ха!»

Затем приехал московский синолог Даос[38], рассказавший о своем путешествии в Якутию историю про сибирскую пальму: это когда в ресторане заполярного города стоит в кадушке настоящая пальма, в которую подпившая аудитория мочится по очереди для куража. Прибыл из Питера Леон — юноша с обликом Иосифа Прекрасного: длинными золотистыми кудрями до пояса, большими светлыми глазами и отменной фигурой. Свою душу Леон тешил игрой на китайской флейте, а тело — изощренной гимнастикой бессмертных. Наконец из центра подъехали несколько девушек, причем две из них, наиболее отчаянные, проделали весь путь из Москвы до Душанбе автостопом!

Захаживали в наш салон и местные девушки. Однажды звонит телефон. Поднимаю трубку, оттуда женский голос:

— Алло, это здесь живут молодые священники?

Не понял. Священники? В процессе разговора выясняется, что телефон девушке дал Шива, которого та приняла — за хайр и бороду — то ли за священника, то ли за семинариста. После этого в отдельных продвинутых кругах душанбинских красавиц усиленно муссировались слухи о молодых московских семинаристах, гостящих в городе и как бы открытых для флирта. Ну а компания у нас была в самом деле в этом роде: все бородатые йоги, кто с хайром, кто бритый, в ушах серьги, на шее священные амулеты, на запястьях и щиколотках таинственные ожерелья…

— Ну и что вы тут делаете? — спрашивала меня очередная любопытная душанбинка, звонившая в коммуну в надежде организовать рандеву для себя и подружек.

— Как тебе сказать… Отдыхаем душой и телом.

— А как это — телом? Вы же священники, вам все плотское запрещено.

— Что значит «запрещено»? Во-первых, мы на каникулах, а во-вторых, сан еще не приняли.

Девушкам было страшно приятно выступать в роли роковых совратительниц столичных попиков — таких бородатых и загорелых. «Попики» в свою очередь в полной мере поддерживали свой «корректный» имидж, отдаваясь во власть женских чар как бы постепенно, но при этом вполне последовательно. Самое интересное началось, когда девушки стали нас приглашать на собственные квартиры, где можно было отрываться без обязательного присутствия медитирующих за соседней стеной санньясинов[39].

Почти в центре Душанбе, на полпути между Путовским базаром и больницей Караболо, находится искусственное озеро, названное именем Коммунистического союза молодежи. Этот водоем в те времена являл собой классическое место отдыха советского гражданина: песчаный пляж, тенистая аллея вдоль берега со скамейками и оградительными парапетами в античном стиле, фигуры дискоболов и копьеметателей в окружении цветочных клумб, станция проката лодок и водных велосипедов, ресторан у воды, где можно заказать шампанское с шашлыками или пиво… В центре озера на гигантском цоколе, поднимающемся из воды подобно пущенной с субмарины ракете, стояла фигура ныряльщицы с молитвенно сложенными руками — словно божество священного хауза[40]. Вода в Комсомольском озере прекрасно прогревалась, купаться в ней было одно удовольствие. Весь водоем можно было не спеша переплыть поперек за четверть часа.

Одно время я ездил сюда купаться каждый вечер. Часов в шесть пополудни жара спадала, поверхность водоема замирала. Я входил в теплую воду с дальнего, «дикого» берега и плыл в сторону бронзовой купальщицы. На одном участке приходилось пересекать своеобразное «Саргассово море» с зарослями, щекотавшими живот, но, заплыв по неосторожности в самую их пущу, я подвергался реальному риску запутаться в бесчисленных стеблях и быть утянутым русалками-пари в подводный дворец божества хауза. После «Саргассова моря» я попадал в полосу купания основного пляжа, которая интенсивно использовалась лодочниками и водными велосипедистами. Ласкаемый водорослями, я, как Ихтиандр, взирал на южных красавиц, которых катали по водной глади местные «доны педро» в тюбетейках. Иногда какая-нибудь из них, инстинктивно поймав мой взгляд, словно хотела вскрикнуть: «Ой, морской дьявол!» Но я резко уходил на глубину, махнув чаровнице на прощание серебряным плавником.

На противоположном от главного пляжа берегу у античной колоннады был приторочен большой деревянный плот, который можно было использовать как плавучую суфу. На этой суфе часто собирались московские шамбалиты и другие обитатели коммуны на Клары Цеткин: позагорать, поплавать, поделать асаны с пранаямой[41] для накачки сиддх[42], столь необходимых в тантрических опытах с местными и залетными шакти[43].

В тот сезон я около двух недель провел в полном одиночестве на ореховой поляне под Ходжи-Оби-Гармом. Каждый день я купался и загорал, активно натираясь растительным маслом во избежание обгорания кожи. Я проводил на солнцепеке часов по восемь в день и загорел действительно круто — вплоть до кончиков пальцев ног. Вернувшись в Душанбе, я с удовлетворением отметил, что на тот момент был самым загорелым из всех наших коммунаров. Однако триумф мой продолжался недолго. Скоро здесь появился новый для меня человек — московский художник Сергей Алферов[44]. В тот день наша компания прямо с утра отправилась на плот. И я обнаружил, что Сергей загорел гораздо лучше меня: ну просто натуральный Отелло, при этом ослепительно белозубый!

Сережа Алферов был типом вполне параноидально-художественным, видевшим сны наяву. У него были черные как смоль густые, всклокоченные волосы, такая же нечесаная борода и неестественно большие белки слегка косящих черных глаз. Было в его внешности что-то талибское и цыганское одновременно. В общем, пан художник был типичный девона[45] и производил на местных жителей должное впечатление. На плоту Сережа рассказал историю своего загара.

Как выяснилось, он болтался по Азии не первый сезон, однажды даже нанимался куда-то чабаном, пасти баранов. Все вечера, по словам Сережи, их чабанская бригада проводила следующим образом:

— Зажигают керосиновую лампу, вешают ее в углу большой палатки, а потом ложатся полубоком на одеяла и часами молча рубятся на эту лампу.

— И ты тоже рубился?

— И я рубился. Больше все равно делать нечего. Правда, стрем начался потом, когда пришлось отчитываться за доверенных баранов. У меня почему-то была крупная недостача, и начальство хотело заставить меня выплатить какие-то безумные деньги!

— Ну а ты?

— Да я просто сделал ноги оттуда!

В этом году до Таджикистана Сергей успел побывать в Узбекистане, где в одиночестве просидел целый месяц на камне. В буквальном смысле слова! Как выяснилось, он забрел в поисках эликсира вечной жизни в незнакомый высокогорный ландшафт, по пути решил присесть передохнуть у большого валуна. И вот сесть-то он сел, а когда захотел двинуться дальше, то понял, что сойти с камня не может. То есть сойти-то было можно — но стремно! Причина стрема заключалась в страхе нарушить что-либо в энергетической структуре местных духов, опутавших камень и всю окружающую территорию силовыми полями неясного назначения. Опасаясь попасть в магический капкан, Сережа решил, что лучше останется сидеть на камне — раз уж ему позволили до него дойти, — и ждать сигнала свыше. Прошла неделя, другая, третья… Сигнал не появлялся. В конце концов, когда пища и силы были почти на исходе, мимо этого камня проходил бабай с ослом. И тут наш герой понял: сейчас или никогда. Он опознал в бабае сталкера, который сможет вывести его из заколдованной горными троллями зоны. Сергей сорвался с камня и ухватился обеими руками за ослиный хвост, игравший в данном эпизоде роль нити Ариадны.

Именно сидючи в течение месяца на «троллевом камне», Сереже удалось так здорово загореть. Наверное, это был не просто загар, а инициатический покров мистерии нигредо[46] как продукт известной настойчивости. Алферов долго болтался по узбекским мазарам и все пытался выспросить у ба-баев секреты активации кундалини[47]. Ему представлялось, что в этих регионах индо-бактрийской цивилизации местные адатные практики должны были сохранить следы древних тантрических инициаций с их мандалами и чакрами. В известном смысле действительно можно увидеть схожесть в технике исполнения мусульманского намаза и йогического сурья-намаскара (ритуальное приветствие солнечного божества). Есть, безусловно, прямые аналогии между тантро-ведийской картиной мира как расчлененного великана Пуруши и космогоническими представлениями памирского исмаилизма. Существует, в конце концов, мистическая практика работы с «точками»[48] в традиции суфийского ордена накшбандия[49]. И все же, мне кажется, Сережа несколько переоценивал компетентность местных бабаев в специализированных вопросах кундалини-йоги.

Недалеко от здания на Клары Цеткин, в направлении поворота на Караболо, на просторном перекрестке возвышалась голубая двадцатиэтажная кафельная башня Армянского дома — круглая, словно знаменитые чикагские небоскребы-близнецы. Название она, видимо, получила из-за проживания там большого числа лиц армянской национальности. Возможно, они въехали сюда всей «махаллей». Армянский дом также был местом проживания русского дилера, у которого Каландар приобретал при необходимости траву. Поскольку народу в коммуне проживало много, мы наведывались в Армянский дом частенько. Это был просто дикий кайф: выкурить вечернюю папиросу на балконе последнего этажа, созерцая заходящий за причудливую горную гряду красный диск Сурьи-солнца или глядя на загорающиеся внизу, в предсумеречной голубой дымке, огни большого города. А через полчасика, когда становилось достаточно темно, можно было пойти в расположенный между Армянским домом и коммуной на Клары Цеткин открытый летний кинотеатр, где крутили индо-пакистанские фильмы и вовсю торговали мороженым, лимонадом, пирожными и пирожками.

Однажды мы в очередной раз навестили Армянский дом, но не вечером, как обычно, а с утра пораньше. Принесли шалы в газете, закрутили «козью ногу». Каландар, Хайдар-ака, Ших-Али, Саша (брат Каи), я и Алферов — вот такой был состав команды. Курнули вроде бы легкой травки, а вставило неожиданно забойно. Пошел тотальный стеб. В этот момент Алферов встает и говорит Хайдару:

— Ака, дай мне, пожалуйста, сто рублей!

— Как так «дай»? — не понял ака.

— Ну то есть одолжи. Мне нужно срочно лететь в Москву, а времени ждать перевода нет.

Хайдар-ака поначалу опешил, но потом согласился-таки отстегнуть земляку «катю»[50], но строго с отдачей. Сережа со всеми попрощался и отправился в аэропорт. Проходит примерно час. Мы все тащимся, дискутируем; курнули вдогонку, застебало еще круче. Хайдар-ака пошел на кухню ставить чайник, но от стеба его так трясло, что в прихожей по пути назад он ударился головой о косяк двери, набил шишку и расплескал на себя и вокруг кипяток. В этот момент в дверь раздается звонок. Хайдар поворачивает защелку, и перед ним вновь предстает Алферов:

— Хайдар-ака, дай еще сотню!

В ответ на наше немое удивление Сережа рассказал следующую историю. Оказывается, он вышел из дома и направился к троллейбусной остановке, но тут у магазина «Гули-стон» к нему прилипла цыганка с предложением погадать. Сергей как человек мистический воспринял ее вполне серьезно и согласился. В результате сложной техники мануального и психологического иллюзиона Хайдарова «катя» перешла из владения художника в собственность гадалки, сказавшей к тому же на прощание ошалевшему клиенту:

— И теперь ты никому не должен рассказывать о нашей встрече как минимум в течение двух часов, иначе будут большие неприятности!

После этого Алферов около часа проболтался вокруг дома, боясь нарушить табу, но в конце концов не выдержал срока и отправился назад с рапортом о случившемся. Теперь он стоял с открытым ртом перед облитым кипятком Хайдаром и ждал реакции спонсора. Монолог последнего не поддается воспроизведению в печатном виде по причине ненормативной лексики. Тем не менее ситуация пострадавшего — после еще одной самокрутки — была принята к сведению. Хайдар сказал Сергею, что даст ему денег в долг, а залогом будут служить фирменные алферовские листы с цветной гуашью. Эти листы размером с большой ватман маэстро, как правило, расписывал экспрессионистскими мотивами, напоминавшими лично мне искусство австралийских аборигенов. Каждый из листов оценили в червонец, и таким образом за всю сумму Алферов оставался должен Хайдару двадцать листов (из которых тогда была сделана только часть). Ну что ж, бизнес есть бизнес. Я потом видел все эти уже расписанные ватманы у Хайдар-аки в Москве. Вместе с автором работ. Но об этом — позже.

К осени наша «выездная» группа разделилась на два общества: Северное и Южное. Центр Северного общества, если вынести за скобки Каазиксааре как общую реликвию, сформировался в Таллине, Южного — в Каунасе. В Каунасе жили прежде всего Айварас и Алис[51]. Кроме того, к ним примыкали супруга Айвараса Тийна, вильнюсский брат Алиса Кази (переводивший ТГН на литовский язык), психолог Раса из Даугавпилса и вечный бродяга Орентас. В целом это была отдельная пятерка. В Северное общество первоначально входили, помимо меня и Вяйно, Леонид и Ирина, примкнувшая к нашей компании незадолго до отъезда Рама из Союза. Ирина — невысокая шатенка с внешностью полубогини-апсары из индуистского храма — впервые пришла в мою йоговскую группу по наводке своей мамы, которой про занятия в «Автотрансе» рассказала сестра. Ирина с большим энтузиазмом восприняла наши практики, стала ходить на карате, ездить на хутор и активно включилась в переводческую деятельность. Когда Рам уехал, Ирина твердо решила последовать за ним в Америку.

Осенью 1982 года Вяйно уехал к Айварасу в Каунас «качать поле». На Рождество я собрался навестить ребят в их ретрите. Перед поездкой решил позвонить и предупредить. Снимаю трубку, набираю номер Айвараса. На том конце тоже снимают трубку. Я спрашиваю:

— Алло, Айварас? Это Володя…

— Володя? — звучит удивленный голос Айвараса. — Ты как сюда попал?

— То есть куда попал? Я звоню тебе из дома…

— Из моего?

— Нет, из своего! Я хочу тебя предупредить, что приеду в Каунас.

— Так ты еще в Таллине? — удивляется Айварас. — А я подумал, ты уже приехал и звонишь мне сюда из моего дома.

— Это куда «сюда»? А ты разве не дома? Так куда же я звоню?

— Ты сейчас звонишь Алису. Я сижу у него в гостях и только что хотел позвонить к себе домой, чтобы узнать, не звонил ли ты. Беру телефон, набираю свой домашний номер и попадаю на тебя!

— Послушай, я сейчас точно так же взял трубку, набрал твой домашний номер и попал на тебя.

— Но ведь я сижу у Алиса!

И тут мы одновременно начинаем понимать смысл произошедшего. В тот момент, когда мой сигнал шел из Таллина к Айварасу домой, тот послал от Алиса сигнал на тот же (свой домашний) номер. Где-то эти два сигнала перемкнулись, и в результате мы встретились в эфире. Но сказать точно, звоню ли я Айварасу через его номер в квартиру к Алису или же это он звонит от Алиса через свой домашний номер ко мне в Таллин, было совершенно невозможно. Вот наглядный пример того, как работает синхронное поле при совместном импульсе. Интересно, что идея позвонить у нас возникла практически одновременно. Значит, поле действовало. И не только в этом случае.

Айварас после отъезда Рама активно замесил с Мишей Мейлахом, у которого были широкие знакомства в питерских и московских кругах, общавшихся с иностранцами. Здесь наш литовский друг собирался наладить необходимые для выезда контакты. На то же самое надеялся Вяйно, которого Айварас теперь всюду возил за собой. Миша в качестве мистического гида водил ребят по всяким культурмедиальным тусовкам. Сам он при этом занимался контрабандным книжным бизнесом, распространяя в Союзе изданную на Западе литературу. Айварас, работавший после университета литредактором в одном из каунасских театров и будучи членом карасса[52], чувствовал себя во всех салонах как рыба в воде. Вяйно больше держал поле, робея перед прихватами богемных девочек.

Если мальчики большую часть времени проводили в Питере, то мы с Ириной ориентировались на Москву. Казалось, здесь шансов намного больше, чем в полупровинциальном Ленинграде: тут тебе и студенты-иностранцы, и посольства, и просто разные залетные… Мы исполнили серию специальных ритуалов по привлечению из космического вакуума потенциальных партнеров. Их пустые контуры притягивались из глубин вероятного и были должны рано или поздно наполниться реальным содержанием. И они наполнялись.

Ирин приятель Женя, друг детства и студент МГУ, часто бывал в Крестах — университетском общежитии на проспекте Вернадского — и водил туда нас. Познакомил с гречанкой Тулой, югославом Мирко и француженкой Машей, которая, въехав в Достоевского и православие, совсем отвернулась от «нормальной» жизни и готовилась принять постриг в одном отдаленном русском монастыре. Маша, понятное дело, в невесты не годилась, а вот с Тулой можно было поговорить. То же касалось и Мирко: вдруг он захочет помочь девушке. Самое интересное, что они оба сразу же согласились! И пообещали привезти после летних каникул из дома в Москву нужные формуляры. Мы простодушно поверили, что нам и в самом деле удалось очень ловко и быстро решить вопрос, и уехали в начале мая в Среднюю Азию.

3. В поисках абсолютного центра

Таджикистан — Узбекистан — Каракалпакия, 1983

3.1. Сезон Комаров

Комаров — это название ущелья реки Комаровка (по-таджикски Комароу) на севере Таджикистана, в районе Хаита. С этого ущелья начался мой очередной азиатский сезон. Я приехал в Душанбе в самом начале мая вместе с Ириной. Мы выпили на Каховке у Хайдар-аки за предстоящее странничество и отправились привычной трассой на юго-восток, в миражи Согдианы[53] Мистической. Впрочем, грезить долго не пришлось. Первый отрезвляющий удар реальности был нанесен в отделении местных рейсов душанбинского аэропорта, где мы втроем, уже с Каландаром, пытались взять билеты до Тавильдары. Самолет брал на борт всего десять человек, включая экипаж. Одна машина в сутки. Каландар уже два часа кряду стоял вторым у окошка кассы, а вокруг него беспрерывно бушевало море тюбетеек и тюрбанов.

Неожиданно в самый разгар баталии за билеты перед нами с Ириной вдруг нарисовались Алис и Кази, только что прилетевшие сюда из Вильнюса. Балтийские братья помогли нам скоротать время. Алис рассказал, что они с Кази за месяц до поездки в Азию начали тренировки на выносливость, состоявшие в многочасовых прогулках по городу с рюкзаками, набитыми кирпичами. Ну что ж, тяжело в учении — легко в бою!

Тем временем Каландар добыл-таки три необходимых тикета. Объявили посадку. Братья отправились на Варзобскую турбазу, чтобы на следующий день начать восхождение на неизведанные высоты. Мы же, долетев благополучно до Новобада на явно перегруженной какими-то мешками машине, двинулись в сторону ущелья Комаров.

Перед входом в ущелье тропа пошла сквозь густые цветущие кустарники ароматических горных пород, и запах в воздухе стоял не менее интенсивный, чем в парфюмерной зоне на Елисейских Полях, только более тонкий и качественный. Проходя под триумфальной аркой Пана из роз, шиповника и алычи, мы неожиданно увидели прямо на тропе большую зеленую змею, свернувшуюся кольцом, с собственным хвостом во рту. Так нам явил себя священный Уроборос[54] — магистр гностических тайн и хозяин алхимического азота[55], представший в известном пророческом сне знаменитому Менделееву в предзнаменование «открытой» им периодической таблицы. Мы должным образом приняли этот гностический «венок сонетов» и оказались впоследствии вознаграждены множеством кайфов, из которых первейшим был самый роскошный обед, который только можно себе представить.

Протопав часа четыре вперед и вверх по горной тропе, мы наткнулись на чабанов, отара которых располагалась на окрестных высокотравных пастбищах. Вернее, наткнулись мы на собак, охранявших стойбище. Чабанские псы, кабанистые, с обрезанными ушами и хвостами (чтобы волкам не за что было ухватиться), являют собой боевые биомашины, связываться с которыми никому не рекомендую. В стандартной ситуации, когда собачья охрана блокирует дальнейшее продвижение вперед, приходится терпеливо ждать, пока кто-нибудь из чабанов не почешется и не выйдет навстречу, отогнав псов и позволив путнику приблизиться к стойбищу или просто пройти дальше. Я, однако, научился практически беспрепятственно проходить сквозь оцепление церберов, используя нехитрый трюк. Как показал опыт, достаточно бросить псам несколько кусочков лепешки или чего-нибудь съестного, как их агрессия моментально превращается в глубокую привязанность. Ту же технику кормления я применил и на этот раз. Псы прекратили лаять и рычать, и к стойбищу мы подошли, к немалому удивлению чабанов, в сопровождении виляющих хвостами волкодавов.

Чабаны традиционно предложили нам остановиться и откушать вместе с ними, по случаю чего тут же, буквально на наших глазах, был взят из стада козленок и зарезан над жертвенным огнем, а затем освежеван и приготовлен на том же огне. Буквально, как мне показалось, через полчаса в серебряном тазу нам подали дымящиеся куски еще живой по ауре козлятины. Это было самое вкусное мясо, которое мне когда-либо приходилось есть. Бесхитростно приготовленное в естественных условиях, оно воплощало вкусовую эссенцию самой жизни — не более и не менее. Я почувствовал себя прямо-таки жрецом, вкушающим жертвенную пищу самого высокого класса (как сказала бы Зинаида Гиппиус, почти младенческого[56]). Мы заночевали на стойбище, а на следующее утро двинулись дальше.

Приблизительно к полудню мы дошли до последнего дерева в долине. Выше, как оказалось, были только травы, скалы и снег. Это дерево представляло собой гигантскую арчу, одиноко отмечавшую точку разделения долины на два рукава. Увидев исполинский ствол, Каландар бросился к нему как к величайшей святыне и с благоговением прильнул бородатой репой к могучим корням.

— Это дерево моего детства, — объяснил он нам свой порыв.

Ведь он родился и вырос в Гарме, неподалеку от долины. Сюда, к этому дереву, он бегал еще мальчишкой и любил поспать в тени его кроны. В последний раз Каландар был здесь лет пятнадцать назад. Он с наслаждением рухнул на родную землю и без остатка отдался во власть целительного Морфея.

Уже смеркалось, когда мы взошли на высокогорное плато, с которого открывался путь на перевал. Неожиданно погода стала портиться, налетел резкий ветер, который очень быстро, буквально через минуту, стал ураганным. Нам с невероятными усилиями удалось развернуть и поставить серебристую палатку-«памирку», завалив колышки и края гигантскими булыжниками, в изобилии валявшимися вокруг. В последнюю минуту, когда все уже было готово, разразился резкий хлещущий ливень, но мы успели-таки скрыться от него под сводом прорезиненной брезентовой крыши. Палатку рвало ветром во все стороны, но заговоренные камни выдержали. Среди ночи ветер прекратился так же резко, как и начался. Наступила мертвая тишина.

С утра мы обнаружили, что все подходы к перевалу завалило снегом, а черные тучи, нависающие над нашим высокогорным цирком, обещали новые сюрпризы. Мы рассудили подождать и на перевал не идти. Решение оказалось правильным: к середине дня сошла лавина, и если бы мы в то утро выступили, то, возможно, оказались бы как раз в неправильное время в неправильном месте. На следующую ночь Ирине приснился дух-хранитель перевала в облике великана — в звездном плаще, с луной и солнцем на золотой цепи вокруг шеи и искрящимся волшебным посохом в руке. Дух сказал, что путь на перевал свободен. Мы решили выступить. И правильно сделали. Пройдя основную часть лавиноопасного склона и оказавшись уже непосредственно возле перевала, мы обнаружили с высоты своей позиции, что лавины таки сошли — вероятно, сразу же после нашего прохода.

С чувством глубокого удовлетворения мы поднялись на седловину хребта и обозрели оттуда весь пройденный за минувшие дни путь: от входа в долину под аркой Пана с Уроборосом и вплоть до места нашего недавнего «лагеря под ветрами». Каландар предложил назвать этот безымянный для нас перевал именем Ирины. Мы сфотографировались на автоспуске. В этот момент вновь поднялся резкий ветер, на перевале началась песчаная буря, и все вокруг резко заволокло небесным туманом. А потом сквозь туман блеснул солнечный зайчик, превративший поднебесные воды в радужную субстанцию Меркурия мудрых[57]. Затем облака разошлись, и взгляду открылась пространная долина, в самом конце которой лежал заповедный Хаит.

Кишлак Хаит прежде всего печально известен тем, что здесь в 1949 году находился эпицентр крупнейшего в Таджикистане землетрясение, унесшего жизни нескольких десятков тысяч человек. Вот как описывает это событие новосибирский «таджик» Андрей Иванников[58]: «Выше Хаита, в ущелье, было озеро, во время землетрясения туда сполз земляной склон (сейчас по телику часто показывают подобные события в Средней Азии, особенно по весне, когда дожди). Озеро выплеснулось в ущелье, образовался селевой поток. Он-то и обрушился на Хаит. Там до сих пор четко просматривается этот земляной конус селевого выноса из ущелья — в несколько километров шириной и десятки метров высотой. Объемы чудовищные. Старый Хаит был большой, не меньше тогдашнего Гарма. Говорят, что погибли тысяч двадцать человек. Местные на самом конусе теперь не селятся, по краям от него, понятно почему».

Новый Хаит возник в паре сотен метров от Старого — уж слишком место удобное, заселенное с незапамятных времен. Каландар одно время работал в Хаите на метеостанции и жил там вместе с Каей и их первым бэбиком. Попутно он сблизился с исламской традицией: обрил голову, стал специфическим образом ровнять бороду, подстригать кончики усиков, которые, согласно комментариям Хайдар-аки, являются проводниками демонических энергий, инфернализирующих человеческую онтологию. Отсюда категорический императив традиции: стричь кончики усов — и пренепременно! Я, откровенно говоря, с тех пор сам постоянно их подстригаю. В Хаите Каландар впервые познакомился с ишаном Халифой, духовным мастером долины Вахио. На вопрос о «семейной карме» ишон тогда сказал Володе:

— Человек как змея: когда движется — ходит туда-сюда, но, когда находит свой нора, входит туда прямой, как стрела!

«Отдыхая в своей норе, змея сворачивается в Уробороса», — добавил бы я к определению ишона.

Мы остановились в Хаите до утра на местной метеостанции, где теперь работали каландаровские друзья. Они нас накормили, налили нам водочки. Тут зашел по какому-то делу сосед-таджик, местный бабай. Увидел гостей, поинтересовался, кто откуда, взглянул на наши возлияния.

— Вот скажи мне, чем отличается таджик от русского? Лицо другой? Борода другой? Язык другой? Нет, дорогой, — закон другой!..

С утра мы доехали на попутке до Новобада, а оттуда улетели в Душанбе на совершенно пустом самолете.

В Душанбе мне нужно было подсуетиться по поводу своего книжного предприятия, посетить ряд возможных заказчиков, согласовать вопросы доставки. Ирина решила это время провести в ашраме на Сиёме — поголодать, почистить душу и тело от шлаков цивилизации. К этому сезону там только что построили новый дом, одну из комнат которого ей выделили «сиёмские близнецы». Завершив свои дела, я тоже отправился на станцию.

К домику я подошел уже в полной темноте. Стучу в окно, через какое-то время с той стороны стекла появляется тревожное лицо Ирины. Она внимательно всматривается, потом открывает. Выясняется, что за все это время ее шактическое поле излишне будоражило воображение йогического персонала станции. Сначала Леонид попытался ненавязчиво объяснить ей, что на Востоке девушки в одиночку по улицам не ходят и поэтому она должна как бы выбрать себе «хозяина» из числа друзей, потому что ее энергетическая незагашенность негативно влияет на состояние читты[59] скитников, вызывая спонтанное замедление, а то и регрессию спиритуальной сублимации.

Потом Леня стал более настойчив и в конце концов поставил ультиматум: или Ирина выбирает «хозяина», или «хозяин» выбирает ее, а если она не согласится, ей придется немедленно покинуть станцию. Ирина упаковала вещи и уже собиралась с утра отправляться в Душанбе. Когда раздался стук в окно, она подумала, что это Леонид идет объявлять ей об истечении срока ультиматума. По счастью, все обошлось, и Ирина отделалась легким испугом.

В принципе, обижаться на Леню за его закидоны нельзя. Во-первых, известна повышенная чувствительность практикующих йогов к разного рода парасексуальным вибрациям. Во-вторых, психосрывы по этому поводу — частое явление в среде мистиков (как еще говорил Игнатьич, «не зная броду, не суйся в воду»). Ну и в-третьих, Леонид был вообще особый случай. Один из его знакомых как-то рассказал такую историю.

Однажды Леня, медитируя у себя дома, вдруг уловил в атмосфере какие-то странные чужеродные вибрации, причем искусственного происхождения. При следующей медитации повторилось то же самое. Заподозрив неладное, Леня начал систематически «прислушиваться» к этому постороннему фону, пока наконец не установил его истинного происхождения. Как подсказывала интуиция, за всем этим стояли, естественно, козни КГБ.

Спецслужбы, зная продвинутость Лени в духовной сфере и желая всячески парализовать его эмансипирующее излучение, пошли на коварный шаг: их агентура установила в квартире выше этажом специальный прибор, постоянно воспроизводивший негативные блокирующие пси-помехи. Причем со временем этот гипотетический прибор работал все мощнее и мощнее. Наконец Леню это сильно достало, и он решил пойти ва-банк: сам позвонил в местное КГБ и попросил назначить встречу с высоким начальством по якобы очень срочному и важному делу. Там, естественно, переполошились, пригласили парня чуть ли не на следующий день. Вот приходит Леонид в ЧК, его проводят в кабинет начальника. Там сидит полковник, спрашивает:

— В чем дело?

И тут Леня ему выпаливает:

— Гражданин начальник, скажите откровенно: зачем вы поставили излучатель над моей квартирой?

У кагэбэшника, естественно, прямо челюсть отпала. Ну что тут скажешь? Сначала он подумал, что парень пошутил, а как понял, что нет, вызвал перевозку. Ну, Леню там долго не мурыжили: как-никак человек работающий, вроде бы не антисоциал, а что «прибор» — ну так и похуже случаи бывают! Но Леонид с тех пор абсолютно уверен, что прибор действительно был, а полковник просто прикинулся валенком. Но главное — сигналы после этого прекратились. Надо думать, спецслужбы, когда Леня вывел их на чистую воду, прибор отключили.

Леня, безусловно, представлял собой идеальный случай для психиатрической лаборатории Филимоныча, однако мы по старой дружбе не стали парня закладывать.

С утра мы с Ириной отошли от станции немного вверх по реке, переправившись на другой берег с помощью железной люльки на тросе. В роли Харона-перевозчика выступил Леонид, с удовольствием, как казалось, сплавляя беспокоящий шактический фактор на ту сторону «реальности». Через несколько дней к нашему лагерю присоединились бродячие питерские мистики и еще один парень из того же города по имени Андрей Камочкин. Когда мы объявили, что отправляемся за перевал, вся команда решила нам составить компанию. Одного из питерских мистиков звали Марк Савчук, он потом стал известен как активист буддийского движения и сотрудник журнала «Гаруда». Как звали других ребят, к сожалению, не помню.

Мы совершили неплохой переход: сначала бросок до перевала Четырех, затем на Пайрон, далее до Каратага, а оттуда в сторону Зиары и Искандеркуля. Дойдя до слияния Каратага с другим потоком в преддверии ведущей к Зиаре долины, я предложил всем зайти на Кух-Чашму на оздоровительные процедуры. Наша компания встала лагерем в непосредственной близости от источника. Мы с Ириной разбили палатку у самой ванны, ребята — в ста метрах ниже.

Примерно через неделю пребывания в радоновой зоне крыша у всех начала постепенно съезжать. «Что-то я чувствую себя прямо как на Юпитере», — сетовал Марк. Потом у нас кончилась еда. Ребята сказали, что сходят в Душанбе за провиантом, чтобы потом обязательно вернуться и всем вместе отправиться дальше. По счастью, в это время внизу у реки встал с отарой какой-то чабан, у которого нам удалось разжиться сухими лепешками чрезвычайно примитивного изготовления. Благодаря лепешкам и остаткам риса мы с Ириной продержались еще почти неделю — пока не вернулись наши кормильцы из Душанбе, принеся-таки запасы зерна, изюма и «Малютки». Но и этого провианта хватило ненадолго, и мы решили двинуть дальше, на перевал.

При первой попытке выйти на нужную седловину мы промахнулись, вскарабкавшись на боковой хребет, с которого открывался захватывающий вид на крутейшую пропасть. Зато съезжать назад по заснеженному склону под углом почти семьдесят градусов было чрезвычайно приятно. Тем не менее, достигнув места, где можно было разбить палатки, все невероятно вымотались. Я, вместо того чтобы просто зарубиться и лежать, начал делать цикл асан, пытаясь таким образом снять непропорционально скопившееся в отдельных частях тела напряжение. Остальные последовали моему примеру. И лишь только после получаса усиленных скручиваний мы позволили себе расслабленно растянуться на земле в позе трупа. В результате усталость была полностью погашена, и с утра вся команда выглядела в высшей степени свежей и мобильной.

Мы сделали вторую попытку взойти на перевал, на этот раз удачную. Высокогорная снежная пустыня с подобными циклопическим мегалитам серыми скалами, изрытая моренами и окутанная зеленоватым туманом, казалось, не имеет ориентиров, но вдруг совершенно неожиданно седловина перевала открылась с новой перспективы. Надо сказать, что со времени моего последнего пребывания на Зиаре в 1977 году ландшафт местности тут сильно поменялся. Наверное, виной тому тектонические процессы. Именно поэтому накануне я не смог сразу сориентироваться и увлек всю компанию по ложному пути. Сейчас реванш был взят, и перевал тоже. «Умный в гору не пойдет…» Старая надпись, полинявшая, красовалась на прежнем месте.

Мы спустились с Зиары к Искандеркулю знакомым мне маршрутом. По пути наша компания остановилась для сиесты на одной горной ферме. Здесь нас впервые за все эти дни по-человечески покормили. Женщины принесли свежеиспеченные лепешки. Я вспомнил о чабанском хлебе, котором мы с Ириной неделю давились на высокогорье, и оценил магические свойства женских рук: фермерские лепешки были мягкие, промасленные, равномерно пропеченные, с инициатическим орнаментом и импульсом мистерии домашнего очага. Чабанский же продукт по вкусу напоминал автомобильную камеру, а если подмочить — строительную замазку. Пища аскетов — ничего лишнего: мука и вода (даже без соли!).

На самом Искандеркуле на этот раз мы обнаружили огромную массу народа. Был уик-энд, и сюда съехалась публика не только из близлежащих мест, но также — и даже в основном, как можно было понять по номерам автотранспорта, — из Душанбе. Семьи с палатками и шашлыками тусовались здесь и там, играя в мяч или бадминтон. Где-то квасили, кто-то пел под рубоб, кто-то — под дойру, а кто — и под баян. Сильно поддавшие молодцы освежались в ледяной воде, не подозревая о наблюдавших за ними из глубин зеленой пучины прозрачных глазах Буцефала. Мы искупались и решили двигаться дальше. Ребята отправились в Душанбе, а мы с Ириной — навестить живущего в этих местах человека по имени Рахмонкул.

Этот Рахмонкул, подобно своему тезке — пареньку из города Кабодиён, чей дом мы когда-то расписали магическими узорами в таджикском национальном духе, — тоже очень сильно интересовался мистикой, будучи при этом прилежным мусульманином. В махалле его определили на роль муллы — знатока Корана, предстоятеля на общественной молитве, специалиста по имущественным тяжбам. Наводку на Рахмонкула дал наш старый знакомый Ычу[60] (кстати, однокашник Ирины), который к тому времени конвертировался в ислам по всем правилам шариата и стал Икромом. Икром просил меня передать Рахмонкулу экземпляр двуязычного Корана, причем настоял на выкупе книги, не желая принимать ее в качестве подарка. Рахмонкул, как выяснилось позже, читал текст Корана на языке оригинала вдоль и поперек и даже знал многие стихи-аяты наизусть, однако ни слова не понимал по-арабски. Синхронный текст издания Саблукова позволил ему с помощью русского подстрочника впервые осмысленно ознакомиться с содержанием святой книги.

Чтобы добраться до кишлака Габеруд, где жил Рахмонкул, нужно было свернуть с шоссе Пенджикент — Душанбе (ведущего с Искандеркуля на Анзобский перевал) вправо, в узкое ущелье, а потом подниматься часа два по совершенно марсианскому пейзажу. Скалы и почва в этих местах совершенно красные, будто покрытые охрой. Зрелище вполне сюрреалистическое. А потом красное неожиданно сменяется изумрудным: за очередным поворотом тропы вы словно вступаете в другой мир. После еще одного поворота вы оказываетесь в поясе цветущих кустов и плодовых деревьев, певчих птиц и свежих ветров, веющих с олимпийских отрогов. В этом ущелье в верхней его части, под защитой красных скал, лежали несколько небольших кишлаков, первым из которых оказался тот самый, где обитал Рахмонкул.

Хозяин принял нас очень радушно. Его дом являлся частью общей композиции махалли, в которой проживало большое число родственников. Нам выделили специальную гостевую комнату, накормили до отвала, однако ночевать Ирину отвели на женскую половину дома. Местные дамы, видимо, были недовольны тем, что ее принимали на мужской стороне, тем самым делая для нее исключение из правил. После «отбоя» они устроили ей форменную магическую обструкцию. Негативная суггестия проникла, видимо, через пищу. Ирину всю ночь тошнило и рвало, и только к утру ей удалось немного забыться при полном физическом истощении. Слава богу, организм восстанавливается в экологически совершенных горных условиях очень быстро.

На следующий день мы поднялись на высокогорное пастбище за кишлаком, откуда открывался вид на несколько утопающих в зелени селений ущелья. Вечером мы обсуждали с Рахмонкулом особенности коранического содержания и технику чтения, включая специальные паузы и омовения, которыми периодически прерывается ритуальная речитативная процедура. Я выяснил, что указания на соответствующие действия даны на страницах священной книги в некоторых ее изданиях. Такие экземпляры ценятся больше, чем те, что без указаний. В моем варианте указания были.

Между тем общественный пост муллы вовсе не освобождал Рахмонкула от обязанности трудиться на социалистическом производстве. За свои требы он денег не брал, а на хлеб насущный для себя и своей семьи зарабатывал в качестве водителя самосвала на шахте, находившейся в 15 километрах далее по шоссе в сторону Анзоба. Трудно было себе представить утонченного Рахмонкула за баранкой ревущего КамАЗа, упрямо ползущего вверх сквозь пыль породы и палящий зной седьмого климата[61]. Рахмонкул жаловался, что шахта съедает силы, но ничего сделать было нельзя — в районе просто не было другой работы. По пути назад в Душанбе мы проезжали мимо этой шахты, фасад которой был изукрашен розовыми транспарантами и алюминиевыми профилями вождей. Сколько тайных улемов — исламских ученых и правоведов — трудились тогда в ее штольнях, знает только Аллах.

3.2. Тропой священного козерога

Я завис в том году в Средней Азии почти до ноября. Наиболее фундаментальным мероприятием за весь период я обозначил бы свое паломничество — или, как здесь говорят, зиарат — на мазар Хазрати-Бурх. Об этом мазаре мне уже приходилось вкратце говорить выше. Путь к усыпальнице Хазрати-Бурха лежит через долину бурной горной реки Оби-Хингоу, а далее — вверх по боковому ее притоку Оби-Мазору, берущему начало в верховьях Ванчского хребта. Этот регион занимает восточную часть исторической области Вахьё, простирающейся на запад почти до Гарма.

В Душанбе на повороте от Айни к аэропорту у дома Вовчика Сафарова я поймал попутку, идущую в сторону Орджоникидзеабада (Янгибазара). Водитель «газика» оказался человеком разговорчивым. Это был памирец, работавший в Афганистане в качестве сотрудника спецслужб, пытавшихся наладить контакты с афганскими исмаилитами.

Исмаилиты компактно проживают на территории, поделенной между Таджикистаном и Афганистаном, в районе Северного Гиндукуша и Западного Памира. Это в основном небольшие восточно-иранские народности, родственные изолированным в собственной долине ягнобцам.

Исмаилизм — одно из направлений в исламе, считающееся наименее ортодоксальным. Это движение, названное в честь его основателя имама Исмаила — последнего, согласно исмаилитской традиции, двенадцатого имама из дома Али, — зародилось в Египте в VIII веке. Исмаилиты считают, что последний имам не умер, но скрылся до времени. В определенный момент истории он вновь откроется как Махди — исламский мессия, который возглавит воинство Аллаха в последней битве с куфром (греховным миром). Скрытый имам именуется также «имамом времени», который как бы незримо присутствует в нашей манвантаре[62]. Здесь его образ сближается с ведийскими персонажами. Можно также легко заметить сходство исмаилитской легенды о скрытом имаме с западноевропейской о скрытом императоре, каковым считается Фридрих II Гогенштауфен, император Священной Римской империи.

Интересно, что император Фридрих — норманнский монарх на сицилийском троне — арабский язык знал лучше немецкого, на котором тогда еще не было создано ничего существенного (разве что «Грааль» и «Нибелунги»). В императорской библиотеке хранились рукописи на латинском, греческом, арабском и еврейском языках. Среди них было много манускриптов алхимического и гностического содержания. Не исключено, что Фридрих имел контакты с египетскими мистиками-исмаилитами или даже последователями самого Старца горы[63].

Исмаилизм, как уже сказано, появился в Египте, который также называют Аль-Кем — Черная страна. Весьма вероятно, что отсюда произошло слово «алхимия», то есть «наука Аль-Кема», «египетская наука». На территориях от Каира до Багдада влияние исмаилизма некогда было очень значительным, он сдал позиции лишь вместе с крушением Фатимидского халифата, однако продолжал действовать как тайное учение, а на Памире сохранялся даже в открытой форме. Разумеется, памирский исмаилизм — это не египетский «оригинал». Здесь много древних индо-иранских образов и смыслов. Даже священный язык в этой традиции персидский, а не арабский. Исмаилиты не исполняют намаза. Их молитвы — это зикр: с музыкой, песнями и танцами. Памирцы паранджи не носят, бороды тоже. Поэтому в суннитской среде исмаилитов за мусульман вообще не считают, принимая за сектантов-язычников.

В Афганистане исмаилитская община сохраняла в период советской оккупации нейтральное положение между фронтами. Исмаилиты помнили о своей дискриминации во времена старого королевского режима. Красная власть Бабрака Кармаля, будучи атеистической, пыталась заигрывать с исмаилитами, как с «угнетенным классом», намереваясь использовать их в борьбе с моджахедами-суннитами. Та же политика велась в отношении суфийских орденов и шиитских общин, тоже притеснявшихся старым режимом. Мой попутчик-службист имел, кроме того, опыт аналогичного «мистического» посредничества в Иране, где советские (и другие) разведки старались найти себе партнеров в несистемной среде суфийских орденов и иных религиозных миноритариев. Вместе с тем Хомейни он оценивал неоднозначно, не считая того примитивным буквалистом: «Хомейни занимает позицию где-то между шариатом и тарикатом».

Это можно было понять так, что Хомейни открыт к суфизму. Между тем исмаилиты называют себя ахли-хакк, что значит «люди истины», и состоят, таким образом, в хакикате[64]. При этом памирская община пира и маарифа[65] Насира Хисрава идет вслед за своим основателем путем маарифата. Отсюда зикры вместо намазов и язык поэзии, персидский, вместо языка богословия, арабского. Мазар Насира Хисрава находится в Хороге, на афганской стороне Пянджа. Мой попутчик ехал как раз в Хорог. В то время Памир был закрытой пограничной зоной. Для въезда требовалось специальное разрешение, так что я при всем желании не мог воспользоваться случаем, чтобы попасть в этот загадочный и абсолютно закрытый город.

Я вышел из «газика», немного не доехав до Калаи-Хумба, на развилке к Миенаду. Там поймал еще одну машину. Это был грузовик, в кузове которого ехали человек шесть баба-ев — все в белой одежде и белых чалмах. Как я сразу догадался, команда направлялась к Хазрати-Бурху. Стоял самый разгар зиаратного сезона. Мы проехали Миенаду, высадились уже где-то под Лянгаром и двинулись дальше пешком.

По пути набрели на большую группу местных девушек, которые, рассыпавшись по склону, собирали какие-то травы. Все девушки были с длинными косами и в ярких платьях и платках с золотой нитью — прямо-таки пастушки-гопи, ждущие своего Говинду[66]! Наш зиаратный бабайский «белый блок» проходил сквозь девушек, словно параболическое вторжение, дефлорирующее сансарную сентиментальность перспективой «перпендикулярного» вызова. Единственный «небелый» в команде был я, облаченный в синий халат-чапан, подбитый ватой и перехваченный армейским ремнем, с кинжалом в узорчатых кожаных ножнах на боку, со станковым рюкзаком «Ермак» на спине и ледорубом в руках. Девушки норовили разглядеть меня получше, украдкой кидая взгляды из-под опущенных ресниц на мою репу в бейсболке с намотанной поверх чалмой, зеркальных черных очках и серебряным кольцом в ухе. По мере того как наша бабайская колонна удалялась вверх по тропе, девичий смех позади звучал все громче, переходя в экстатическое хихиканье. В «Абхидхармакоше»[67] сказано, что посредством хихиканья спариваются гандхарвы[68]. Думаю, гопи тоже.

Еще выше по реке мы натолкнулись на группу катамаранщиков. Их было человек шесть — восемь, ребят и девчонок. Они рассказали, что тащат на себе пару катамаранов аж с самого Миенаду, но все никак не рискнут спустить их на воду: «Очень сильное течение. И потом — обрывистые берега, негде причалить!» Да, Оби-Хингоу — суровая река. Ее темные воды, словно свинцовый поток, низвергаются с памирских ледников в зиаратную долину, постепенно нисходящую к райским кущам Дарваза. В Оби-Хингоу, как в реку Гераклита, нельзя войти дважды: снесет с первого раза. Мы двинулись дальше. Через какое-то время перешли по большому бетонному мосту боковой приток, а еще чуть погодя нам навстречу попались два грузовика с людьми туристического вида, человек сорок.

Через полчаса мы вошли в кишлак Лянгар. Здесь располагалась метеостанция, на которой жила знакомая Каландару семья. Я зашел с визитом вежливости. Муж — волжский немец Эрик, жена — русская. Оба родились в Средней Азии. В общем, типичные «колониальные русские». В Лянгаре у них был большой участок в очень удобном месте, прямо у реки. Гостеприимные хозяева накрыли во дворе стол, поставили горячую еду, фрукты, сладости и облепиховый кисель. Когда пришло время пить чай, откуда-то послышался рев моторов, а затем в поле зрения появились те самые грузовики с туристами, которые я недавно видел на мосту. Что за чертовщина? Машины остановились перед нашей калиткой, туристы в массовом порядке посыпались вниз, а мы все никак не могли взять в толк, что бы это значило. Вдруг несколько человек — видимо, активисты — ворвались на территорию станции и побежали прямо к нам:

— Срочно нужен телефон!

Телефон? Кому? Зачем? Что случилось? Оказывается, в верховьях бокового притока Оби-Хингоу прорвало какой-то затор, и вода снесла бетонный мост, который наша бабайская рота пересекла менее часа назад. Как выяснилось, поток обрушил переправу прямо на глазах водителя первого грузовика, лишь по счастливой случайности не успевшего въехать на мост. Вся команда вернулась назад в Лянгар. Теперь только с метеостанции можно было оперативно связаться с «большой землей». А люди в грузовиках оказались не просто туристами, а участниками какого-то семинара горных инструкторов-спасателей, который проходил в полевых условиях в 50 километрах выше по Оби-Хингоу, у слияния ее с Оби-Мазором.

Я благодарил судьбу, что успел вовремя попасть на нужную сторону. А иначе зиарат на Хазрати-Бурх пришлось бы отложить, как мне тогда представлялось, на несколько дней, до наведения переправы. Теперь же, находясь в Лянгаре, я решил воспользоваться случаем и посетить другой известный в этих местах мазар — Хазрати-Аллоуддин, расположенный прямо над кишлаком.

Хазрати Аллоуддин считается сыном знаменитого сподвижника Мухаммада, одного из семи мудрецов суфийской традиции Салмана Фарси, то есть Соломона Перса. Салман Фарси происходил из семьи зороастрийцев, потом принял христианство. Позже он присоединился к Мухаммаду и стал одним из столпов раннего ислама. Как передает традиция, пророк часто вел беседы со своими ближайшими последователями, сидя на суфе, под навесом из пальмовых листьев, который также называется суфа. Именно отсюда и происходит изначально слово «суфизм» — то есть «люди суфы в доме Пророка», или «находящиеся под сенью (пальмовым навесом) в доме Пророка», как свидетели живого слова Истины. Заметим, что пальмовая ветвь — это символ новой инициации, в противоположность ветви акации как символу инициации ветхой. Позже «суфизм» стали выводить из слова «суф» (шерстяная накидка из верблюжьей шерсти, носимая дервишами) или искаженного «софия» («мудрость»). Идрис-Шах вообще считает, что «суфизм» происходит из междометия «суф-ф-ф!», особого ритуального восклицания.

Хазрати Аллоуддин появился в этих краях, вероятно, в конце VII века. Место, считающееся его могилой, — весьма живописный гигантский грот, в котором стоит циклопический каменный гроб, метров в пять длиной. Вход в грот представляет собой бело-розовую арку из чистого мрамора высотой, наверное, более десяти метров, напоминающую по форме свод готического собора. Ее видно издалека, она выделяется на фоне заросшего темным арчовником склона и на первый взгляд — благодаря своим четким и гармоничным формам — кажется творением человеческих рук.

Многие мазары в Средней Азии служили культовыми местами еще с доисламской поры. Позже, как считают многие исследователи, и особенно в период первоначальной исламизации местного населения, новые власти объявляли эти места гробницами известных в мусульманском мире святых. Вокруг новой ситуации складывалась и новая мифология, часто являвшаяся исламизированным продолжением традиций народно-поэтического творчества на базе доисламских сюжетов. Как попал Хазрати Аллоуддин на Оби-Хингоу, я не знаю. Но под «сыном» Салмана Фарси вполне может скрываться какой-нибудь шейх из инициатической линии этого сподвижника пророка. А культовым чисто в силу своего внешнего вида это место не могло не быть с самого начала заселения долины Оби-Хингоу человеком.

В работе «Таджики: за что камни и пещеры они почитают?» Ришат Рахимов пишет: «Одна из таких святынь, представляющая собой два камара (то есть грота) в светло-серой мраморной скале, находится как раз на пути из Душанбе к гробнице святого Бурха в 70 километрах от нее в кишлаке Лангари Боло. Гроты ассоциируются с именем ходжи Алоуау-Дина, ставшего эпонимом существующего ритуального объекта. По рассказам, камары связаны с кароматом святого. Они повествуют о том, что преследуемый неверными ходжа в поисках убежища забрался в это недоступное для обычного человека место (в настоящее время к нему проложена тропинка) ко времени полуденной молитвы. Обращая взоры к небу, он просил коранического Бога дать воды для ритуального очищения перед молитвой и место для совершения молитвы. Волею Бога тут же из сердца скалы начала струиться вода, которая и стала истоком современной речки, обеспечивающей местных жителей водой, а рядом в скале появился грот для совершения ходжой молитвы. Помолившись, он воздел руки к небу, прося Предвечного об укрытии. Милостью Бога рядом появляется второй грот. Он становится обителью святого при жизни и местом его упокоения после смерти. Могильный холмик из камней как бы напоминает об извечном хозяине извечной струйки живительной влаги, которая сочится из мраморной скалы, служа началом впадающей в бурный поток Хингоу прозрачной речки, монотонный шум которой являет собой постоянное напоминание жителям горного селения в бархатно-зеленой долине о своем присутствии (и предназначении) одухотворять Хингоу. Вода из родника при мазаре в стороне от дороги к мавзолею Бурха — святая. Местные подростки ее приносят в баклажках и продают паломникам, следующим к названной усыпальнице».

Взяв прямо от метеостанции вверх по вьющейся сквозь густой арчовник тропе, до мазара можно подняться где-то за полчаса. Когда я оказался перед мраморной аркой, уже почти совсем стемнело. Однако в пещере горел огонь, бросая блики на гробницу святого и неровную поверхность внутреннего свода, мерцающие неясными образами фантастических ликов и персонажей. Рядом сидел безбородый карлик в полосатом халате и огромном тюрбане. Это был Ашур — хранитель гробницы.

Ашур проводил здесь бульшую часть года, присматривая за святыней и принимая паломников. Многие бабаи по пути к Хазрати-Бурху стремились подняться и к Хазрати-Аллоуддину, рейтинг которого был несколько ниже, чем у Бурха, но вместе с тем достаточно высок, чтобы на протяжении всего зиаратного сезона привлекать к себе набожных странников не только из округи, но и со всего Таджикистана и даже из-за его пределов. На зиму, когда жить в пещере было практически нельзя, Ашур уходил к своей жене в Душанбе, чтобы ранней весной вновь заступить на свою почетную вахту. Денег ему за этот труд никто не платил. Хранитель святыни жил подаяниями паломников и посильной помощью местных жителей. Например, обустроить мазар ему во многом помог Эрик. Говорят, Ашура периодически пытались шугать милиция и гэбэшка, видимо, за «тунеядство». Однако он не сдавался и упорно держал оборону против режима.

Он встретил меня очень радушно, как старого знакомого. Развернул скатерть-дастархан, предложил чаю. Потом встал на намаз, а я сел медитировать. Неожиданно тишину созерцания разорвал жуткий рык. Я в панике открыл глаза. Ашур сидел на краю пещеры, усиленно вглядываясь в темноту.

— Это хирс. Он тут на гора живет, покущить ходит!

Хирс — значит медведь. Видимо, Ашур был с ним хорошо знаком. Он собрал обломки старых лепешек в дастархан и нырнул во мрак арчовника, подходившего прямо к порогу мраморного склепа. Я слышал лишь шорох осыпающейся щебенки и шум ветвей. Затем все стихло. Потом вновь зашуршала щебенка, зашелестели кусты. Мне показалось, что в нескольких метрах от меня в непроглядной нави[69] блеснули желтые медвежьи глаза, отражая блики пещерного костра. Инстинктивно я отпрянул от края грота к огню, зная, что зверь на свет не сунется. В этот момент из темноты выпорхнула маленькая сгорбленная фигурка Ашура. Он весело подмигнул:

— Э-э, как диля? Харощий?

Я многозначительно вскинул подбородок, цыкнув языком. Мы вновь уселись пить чай и долго беседовали о мастерах и инициатических линиях. Четыре благих имама, по словам Ашура, давали начало четырем путям исламской традиции: «Омар — шариат, Осман — тарикат, Абу-Бакр — хакикат, Али — маарифат». На мой вопрос об ишони Халифе Ашур возвел глаза к небу:

— О, это большой ученый, очень святой, вся округа его уважает!

Халифа твердо стоял в хакикате. Насколько я позже мог себе представить, именно патронаж ишана над святыми местами долины позволял Ашуру относительно беспроблемно — по азиатским меркам — уклоняться от достачи властей, тщетно пытавшихся запахать подвижника на соцпроизводстве.

Когда я собрался идти назад на станцию, Ашур взялся меня проводить, чтобы вывести из медвежьей зоны обратно в область человеческой юрисдикции. Он зажег маленький фонарик и пошел вперед. Тропа у подножья грота резко обрывалась вниз, и стоило известных усилий удерживаться на крутом склоне в условиях почти кромешной темени, усугубляемой густыми зарослями, среди которых петлял узкий каменистый серпантин спуска. Хирс видимых признаков присутствия не подавал, но Ашур сказал, что он где-то рядом, однако нервничать по этому поводу не стоит.

Наконец арчовник закончился. Перед нами открылась ночная панорама местности. На противоположной стороне Оби-Хингоу, гулко шумевшей своими тяжелыми водами где-то внизу, тянулся на фоне безлунного звездного неба волнистый профиль хребта. А прямо под нами, в двух-трех сотнях метров, можно было различить тусклые огоньки керосиновых светильников в ближайших саклях и дворах кишлака. Иншаллах! Мы распрощались с Ашуром. Он повернул назад и через несколько секунд растворился в черноте ночи. Я спустился к станции. Спокойно поспать, однако, не удалось. Добравшись до стоявшей в саду суфы, я уже было начал засыпать под гипнотическое многоголосье речных русалок, как вдруг дал себя знать выпитый накануне облепиховый кисель. Сначала скрутило живот, потом пробило невероятное полоскалово, продолжавшееся с небольшими перерывами часа четыре. Лишь под самое утро мне удалось-таки забыться долгожданным сном. Тем не менее, проснувшись, я нашел свое состояние вполне удовлетворительным. От тошноты не осталось и следа. Я попил с хозяевами зеленого чаю, позавтракал, и мне стало совсем хорошо. В этот момент на тропе появились вчерашние знакомые — бабаи в белом.

— Эй, джура[70], давай, Хазрати-Бурх!

Они махали мне руками, предлагая присоединиться. Я поблагодарил гостеприимных хозяев за радушие, взвалил на плечи рюкзак и, подхватив ледоруб, выбежал за калитку.

Наша зиаратная рота маршировала довольно бодро. Погода стояла великолепная, с реки дул освежающий ветерок. Примерно через час ходьбы, на очередном повороте русла — остановка. Однако вовсе не для перекура. Бабаи показали мне небольшое отверстие в скале, размером, наверное, сантиметров 50 на 50, метрах в четырех над нами. Как выяснилось, в эту дыру нужно было точно бросить камень, а потом ждать ответной реакции духа скалы. «Позитивная» реакция состояла в том, что из отверстия должны были высыпаться несколько камней, причем чем больше, тем лучше. Если же вы промахивались или даже при попадании камни назад не сыпались, это было знаком не в вашу пользу. По очереди бабаи брали по камню и, тщательно примерившись, зашвыривали их в контрольный «экран». И во всех случаях, ко всеобщей радости, дух вознаграждал метателей ответным потоком каменной благодати. Эта игра напоминала джекпот, когда за одну инвестированную в игровой автомат монету неожиданно высыпается, как из рога изобилия, гора звенящего металла. Последним бросил я. Тоже попал. И тоже с хорошим обратным эффектом. Бабаи по этому поводу очень радовались и показывали thumb up[71].

Часам к пяти вечера мы дошли до места, где в Оби-Хингоу вливается из боковой долины, ведущей непосредственно к Хазрати-Бурху, река Оби-Мазор. Теперь нужно было перебраться на ту сторону, в кишлак Сангвор, стоящий на обрывистом берегу у слияния двух потоков. Еще вчера здесь был подвесной мост, а на близлежащей поляне располагался лагерь инструкторов-спасателей. Однако по странному стечению обстоятельств этот мост тоже сорвало чуть ли не одновременно с бетонным перед Лянгаром! Как рассказывали заходившие на метеостанцию парни из сангворского лагеря, несколько человек как раз находились на подвесной переправе, когда лопнули тросы. Конструкция накренилась, но людям, по счастью, удалось удержаться, зацепившись за предательские стальные жилы. Едва они добрались до берега, мост окончательно рухнул и был в считанные минуты снесен бешеным потоком вниз по течению. Именно обрушение переправы и невозможность перехода на другую сторону, где были запланированы учебные мероприятия, вынудили спасателей свернуть палатки и отправиться восвояси. Как оказалось, и эта затея была тщетной: обрушение автомобильной переправы за Лянгаром расставило точки над i, и с полсотни энтузиастов горного туризма остались заблокированными в «лянгарском мешке».

К счастью, в Сангворе оставалась неповрежденной канатная переправа с люлькой, находившаяся в ведении местного жителя по имени Назри. Формально Назри исполнял обязанности смотрителя гидрологической станции, частью инвентаря которой и являлась эта канатка, а неформально был распорядителем мехмонхоны — специальной гостиницы для паломников, останавливавшихся здесь на пути к Хазрати-Бурху и обратно. Однако Назри категорически отказался обслуживать посторонних «туристов», мотивируя это запретом начальства (якобы люлька и канаты изнашиваются), а по сути — не желая пускать собравшуюся тут профаническую чернь в священную зиаратную долину. Иное дело — паломники.

Наше появление, вероятно, заметили с другого берега, потому что, когда «белый блок» подошел к переправе, там уже ждал мальчишка, который и перевез нас по двое на тот берег свинцового потока. Каждый из пассажиров давал ему по рублю. Дал и я. Мы сразу направились к мехмонхоне. Это был большой (по местным понятиям) дом на обрывистом берегу Оби-Мазора. Строение состояло из двух просторных комнат, устланных войлочным покрытием и курпачами, стены были сплошь завешаны яркими коврами местной выделки. Нам предложили совершить омовение, затем все встали на намаз. Роль ишана исполнял Назри — веселый рыжебородый таджик лет тридцати пяти с блестящими глазами, неплохо (опять же по местным меркам) говоривший по-русски.

У Назри хранилась старая рукописная книга с историей Хазрати-Бурха. Как рассказывает легенда, сам Хазрати Бурх (Хазрат[72] Бурх Сармаставали) был современником Моисея и происходил из страны Джазира Сарандева, с которой отождествляют Индонезию. Впрочем, возможно, это Индия или Цейлон. После многочисленных путешествий по миру Бурх обосновался в долине Оби-Хингоу и научил местное население ковроткачеству. Вероятно, здесь мы имеем дело с наследием особых суфийских тарикатов, ориентированных на это древнее ремесло. Вместе с тем «бурх» означает «горный козел» — культ этого священного животного был широко распространен в горных регионах Средней и Центральной Азии до их исламизации. До сих пор почти на всех священных мазарах можно видеть украшения из рогов горного козла. Вдоль русла Оби-Мазора, особенно в непосредственной близости от самого мазара, встречается особая красная порода в виде налета на камнях, которую хранители местной традиции называют «кровь бурха». В сущности этот символ очень близок алхимической киновари[73], а сам образ горного козла-бурха, видимо, каким-то образом отождествился с Хазратом Бурхом как местным святым.

Рассказ Назри про Хазрати-Бурха записал путешествовавший в этих местах Даос: «Задолго до пророка Магомета в страну Джазира Сарандева (остров Цейлон) пришел человек по имени Бурхи Абдол со своей материю Биби Джолиан Аразоти и братьями Турком и Барком. Они пришли в Афганистан в район Кабула. Сначала умер старший брат Барк(ат), потом средний Турк. Потом умерла мать, и младший брат Бурх прожил семь лет на могиле матери, это было в районе Шахраб. Теперь там — большой мазор. Потом, когда душу матери отпустили, Бурх пошел в горы Боршида, где жил под деревом Чабух. Его звали Хазрати Бурх Сармаста Вали. Шейхи уверяют, что Джазира Сарандева — остров Индонезия, но в словаре арабских географических названий говорится о Цейлоне. Однажды ночью во сне явился к Бурху Аллах и сказал, что он должен ходить по всему свету для укрепления веры. Он был в Арабистане, Индостане, Египте, пока наконец не пришел в верховья Оби-Хингоу. Бурх принес с собой инструменты для ковроткачества (веретено, гребень-бёрдо), научил народ прясть, ткать и вязать ковры. Бурх делал много добрых дел, и пайгамбар Муса (библейский пророк Моисей) был его традиционным „соперником“. Однажды Аллах построил гору за 40 дней и сказал:

— Кто раньше залезет на нее?

Никто не смог. Хазрати Бурх поднялся на нее и спустился за четыре дня. И тогда Аллах сказал, что равен он мне, пусть берет что хочет. Бурх сказал:

— Неведомы пути твои, о Владыка, и во всем простирается и проявляется твоя милость… Будь добр, избавь людей от ада, ведь ты его сотворил на погибель человеку!

Аллах был в гневе, затопал ногами и закричал, что этому не бывать никогда, и даже сломал священную палицу, которой управлял стихиями. Он сказал:

— Если ада не будет, то никто не будет меня слушать!

Обиделся на него Хазрати Бурх и пошел в горы. Его там схватили ангелы и стали мучить и таскать во все стороны, но он выдержал все испытания. Сердце Бурха горело. Аллах хотел с ним помириться, несколько раз посылал к нему ангелов и даже пророка Мусу. Когда пайгамбар Муса поднимался на Кухи Тур разговаривать с Аллахом, Аллах сказал:

— Иди туда к Бурху, Бурх обиделся, и помири нас!

Муса пошел и сказал Бурху:

— Салам!..

Бурх рассказал ему про ад… Сердце Бурха горело, и никто не мог его потушить. В конце концов сердце его сгорело, и он умер. Муса пошел к Аллаху и рассказал ему про ад. Аллах решил, что такой человек пусть живет, и воскресил Бурха через семь часов. Аллах уничтожил один из восьми горячих адов, так что осталось семь адов. После этого Бурх пришел в верховья Оби-Хингоу. У него не было ни жены, ни детей. Известны и другие фантастические истории о Бурхе. Как он управлял дождем, как вернул жемчужину шейху Абу-Саиду, простоял на одной ноге 40 дней и т. д. Около 300 лет Бурх жил в яме, заросшей густым кустарником. Однажды пастух пошел рубить хворост и срубил куст. Вдруг он услышал голос:

— Один куст срубил — и хватит!

Пастух срубил тогда второй куст, и вдруг из-за куста вышел человек, он был черный и с длинными волосами.

— Ты разрушил мое жилье — строй теперь новое!

Пастух испугался:

— Я нищий, у меня нет даже хлеба, кормить семью… Где я добуду материал справиться с такой работой?

— Пойди в горы, увидишь дикого козла. Скажи ему, что я сказал, и он пойдет за тобой. Сорви пучок дикого ячменя, сделай муку — будет тебе хлеб.

Так пастух и сделал. Он встретил дикого козла и пошел в страну Хлоз (там, где теперь Тавиль-Дара); он сказал, что встретил большого святого. Он оттуда привел много людей. Из козла он сделал суп-шурпо, истолок ячмень, и получилось столько еды, что хватило всем рабочим. Много тысяч человек пришли в Сангвор (за 25 километров до мазора), там открылась яма, в которой лежало много кирпичей, неизвестно откуда. Люди выстроились в цепочку и передавали кирпичи из рук в руки по воздуху. Так за один день построили мазор. Работу завершили все, кроме плотников. Ночью головы плотников повернулись лицом к земле. Народ бросил их в гробницу, а с рассветом их головы повернулись назад… Старика-собирателя хвороста Бобо Ходжи назвали также ишони Боршидом (преосвященный Боршид), так как Хазрати Бурх сказал ему „Бор Шид“, что значит „довольно“. Хроника перечисляет 43 поколения шейхов от пастуха до начала XX столетия. То есть время строительства мазора должно быть около 1000 лет назад — примерно во время арабского завоевания» (Владимир Сазонов. Мавзолей Хаз-рати Бурх).

Вот тот же эпизод в пересказе Ришата Рахимова: «Однажды некий дровосек по имени Бобо Ходжи отправился в горы за дровами. Только ухватился он двумя руками за кустарник, пытаясь вырвать его с корнями из земли, как послышался голос: „Эй, муж, созданный Богом, достаточно твоей ноши!“ Услышав голос, Бобо Ходжи смотрит в одну сторону — никого нет, смотрит в другую сторону — никого не видать. Он продолжил вырывать куст, как вдруг увидел под своими ногами частично обнажившийся плоский камень. Бобо Ходжи расчистил тот камень, сдвинул, взявшись за его край, и вдруг видит: под ним у входа в горы (пещера) сидит человек, который называет свое имя, говоря: „Я Бурх Аб-дола Вали“. Дровосек описывает черты его внешнего облика в поэтических выражениях. Так, лицо Бурха уподобляется луне, ниспадающие на грудь черные волосы сравниваются с ночной мглой, а свет от лица героя — с яркими лучами солнца. Нетрудно догадаться, что миф повествует о человеке, избравшем своей обителью пещеру, видимо, с целью мистического созерцания. В конце концов этот миф стал основным аргументом для сооружения на том месте усыпальницы хазрата Бурха, ныне стоящей одиноко в теснине гор Припамирья, в 20 километрах от ледника, от которого берет свое начало река Оби-Мазор; ледник также именуется Хазрати-Бурх».

А вот как пишет А. Шехов в своей книге «Хазрати Бурхи Сармасти Вали — святой, обладающий истинным знанием и одержимый Бурх»: «…Однажды, когда Бурх стоял на верху пещеры в седьмом подземном мире, неожиданно он увидел рядом с собой аждахо (дракон) с открытой пастью. Чудовище схватило святого, но не смогло проглотить его. Спустя четыре дня и четыре ночи он, произнеся по воле Бога магические звуки „Е Ху, е Манху!“ („О Ху, о Манху!“), выбрался невредимым из пасти монстра и удалился на вершину горы Тур. Спасшийся, он взял камень и метнул в дракона с такой силой, что тот разорвался на две половины».

Долина Вахьё — как мне тут объяснили — избежала оккупации Красной армией. Не было здесь никогда и антибасмаческих отрядов. Высокогорный халифат как система автохтонной власти, устроенной на началах древних адатов и при мудром руководстве наследственных ишанов, существовал на протяжении столетий в качестве особого «климата», устойчивого против атак внешнего и внутреннего куфров. Впрочем, такого рода самодостаточные общины не редкость в естественных природных анклавах глубинной Азии. Подобные образования — с разной степенью социальной и хозяйственной автаркии — до сих пор можно обнаружить в Афганистане и Пакистане. В ряде автономий даже нет денег — вот истинный шариатский коммунизм! Местный учитель из Сангвора рассказал, что девушки тут в школу не ходят и никогда не ходили. «А зачем?» Логичный вопрос, учитывая «домоцентричность» господствующего здесь уклада жизни, традиционно ориентированного не столько на производство прибавочного продукта и уж конечно не на торговлю, сколько на консервативное сохранение всего как есть.

Здесь в Сангворе мы встретили группу бабаев, возвращавшихся с мазара в Лянгар и дальше. Новость про снос лянгарского моста их, видимо, не очень обеспокоила. Главное, зиарат был совершен, и теперь им предстояло не спеша возвращаться по домам. Ну, в крайнем случае подождать день-два до наведения переправы. Надо сказать, нас очень плотно и качественно покормили: шурпо, плов, фрукты, сладости и различные деликатесы местной кухни. Паломники опять скинулись по пятерке, но с меня денег не взяли. Сказали, что я особый гость — издалека. Потом включили радио с таджикской музыкой, и все блаженно лежали, словно перекормленные боровы, на боку, умиляясь льющимся из динамика романтическим мелодиям и звонким голосам божественных артистов. Перед сном — еще один намаз, чай, историософская беседа с Назри под астральным сводом и наконец погружение в деперсонифицированное состояние сна без сновидений.

С утра после обязательной молитвы мы продолжили путешествие. Часа через два подъема по весьма живописной тропе — местами просто крайне живописной, с невероятным скальным рельефом, вплоть до гигантских выветренных сталактитов — мы подошли к очередной излучине Оби-Мазора, как выяснилось, последней перед святилищем. Здесь у пологого берега нужно было совершить полное омовение, то есть с головой. При этом запрещалось раздеваться донага. «Такой закон», — сказали бабаи. Впрочем, я это уже знал. Мы зашли в воды Оби-Мазора, словно в священный Ганг, с благоговением читая молитвы, сложив руки на животе. Потом окунулись с головой по три раза. После этого просто хорошо вымылись. Слегка обсохнув на интенсивном горном солнце, двинулись дальше.

Наконец через полчаса наш «белый блок» достиг кишлака шейхов — как здесь называли заброшенное много лет назад поселение специальных служителей святыни, обладавших наследственными полномочиями. Теперь от кишлака остались лишь густо заросшие бурьяном и шиповником фундаменты, что, впрочем, делало окружающий пейзаж еще живописнее. А далее за кишлаком, прямо на крутом обрыве реки, вертикально уходящем вниз метров на сто, я увидел и конечную цель нашей эзотерической экспедиции — мавзолей Хазрати-Бурх.

Тропа вела прямо к мазару, метрах в двадцати от него пересекалась небольшим арыком, через который был переброшен мостик — последняя, третья переправа на пути к святилищу. Сразу за мостиком располагался еще один интересный объект. Между двумя деревьями, стоявшими по обе стороны тропы, была переброшена поперечная жердь, образуя как бы род арки, напоминающей синтоистские ритуальные ворота тори. Перед самым входом в мазар, справа, стоял большой черный камень с оттиском человеческой ладони.

Священная пятерица — один из ключевых символов исмаилитской традиции, но его сакральная генеалогия, несомненно, более древняя и восходит еще к периоду первых наскальных изображений, сделанных неолитическим человеком. Известно, что большинство фигур так называемой пещерной живописи являются изображениями астральных объектов — прежде всего планет и созвездий. Из этой эпохи тянется традиция отождествления космических объектов с животными, а позже — с героями. К примеру, на неолитических стоянках в верховьях Ягноба священные скалы расписаны изображениями горных козлов и «запечатаны» магическими пятернями шаманов.

Гробница — это та же пещера, хранящая священные кости первопредка. В Таджикистане все святые мазары одновременно оказываются центрами клановых паломничеств. Каждый святой так или иначе связан родственными узами с почитающими его потомками. Впрочем, то же самое мы видим в других странах региона, если не сказать — повсюду в мире, где сохраняется традиционалистская ментальность.

Саркофаг Хазрати-Бурха достигает в длину четырех метров, полутора в ширину и полуметра в высоту. Он весь покрыт белой известью, как и внутренность мавзолея. Солнце пробивается сюда через входную дверь и щели в куполе, высвечивая на параллелепипеде гроба Первопредка и круглых выбеленных стенах гробницы огненные руны Хранимой скрижали — небесной книги, в которой, согласно представлениям мусульман, записаны судьбы мира от первого и до последнего дня его существования.

Бабаи встали на намаз на полянке перед входом в мавзолей. Помолившись, без обуви зашли по очереди в усыпальницу, приложились ко гробу, прочитав молитву. Потом разложили на полянке дастархан, достали снедь, сделали чай. К моему удивлению, после непродолжительного застолья мои спутники собрались идти назад. Так быстро? С другой стороны, паломничество было благополучно завершено, ритуалы исполнены. Ну что ж, хоп, майлиш!

Я, разумеется, никуда уходить не собирался. Первоначально я полагал зайти за мазар на пару километров вверх по тропе и там уже разбить палатку. У самого мазара стоять представлялось невозможным из-за большого наплыва паломников. В разгар зиаратного сезона святилище ежедневно посещали до пятидесяти человек, а то и больше. Теперь, в связи с обрушением мостов, ситуация менялась. Наша «белая» группа была последней из тех, кому удалось пересечь мост перед Лянгаром в этом направлении. Стало быть, до наведения переправы паломников не будет. Высвечивалась совершенно уникальная возможность посидеть на легендарном святом месте в полном одиночестве!

К молитвенной полянке примыкала мехмонхона для паломников. Конечно, не «Хилтон», но зато я обнаружил в этом невысоком глиняном строении два на три метра площадью продовольственные запасы и даже отдельные предметы роскоши: помимо большого количества лепешек, чая, сахара, сладостей, риса и соли тут хранились с десяток курпачей и три-четыре керосиновые лампы с канистрой керосина и спичками в придачу. Я подумал, что посижу прямо у мазара до первых паломников, а там посмотрим. Главное, чтобы еды хватило. Впрочем, с этим проблем не предвиделось, по крайней мере на месяц вперед. Кроме того, у меня с собой было достаточно собственных запасов, в том числе несколько пачек молочной смеси «Малютка» («горной амброзии»), пакетные супы, сухофрукты и орехи. Я проветрил курпачи на солнце, затем устлал ими большое пространство вокруг палатки. Получилась некая домашняя зона, прикрываемая сверху от солнца густыми ветвями двух-трех мощных лиственных деревьев. Здесь можно было лежать в тени с книжкой или без. Рядом я соорудил удобный каменный очаг, а топливо можно было найти в заброшенном кишлаке шейхов.

Однажды у задней стены гробницы я обнаружил змеиное гнездо. Сначала увидел одну большую змею, блестящая черная спина которой неожиданно заскользила в зарослях подбиравшегося к мазару густого кустарника. Потом в тех же кустах я увидел ее еще раз. Видимо, это был местный наг[74], который затем периодически появлялся в одном и том же месте. Про нагов на Востоке ходит множество мистических легенд и волшебных сказок. Однажды мне довелось услышать следующую историю.

Это случилось в Афганистане во время войны с моджахедами. В горах, на одной из ключевых точек, занимал позиции дозор Советской армии, всего человек десять. Один из солдат пошел оправиться и неожиданно наткнулся на змеиное гнездо, а там — маленькие змееныши. У солдата в кармане были хлебные крошки, и он ради прикола бросил щепоть в гнездо. Змееныши начали хватать крошки ртами. Солдата это развеселило, и в следующий раз он пришел на это место с куском лепешки, который скрошил малькам. И так несколько раз: если на оправку — сразу к гнезду. Но однажды, когда солдат в очередной раз оправился, перед ним вдруг поднялась огромная кобра. Она раздула капюшон и стремительно бросилась солдату прямо в лицо. Тот от неожиданности впал в шок и отключился. Через какое-то время отошел, встряхнулся. Вроде бы жив, укусов тоже не видно… Ну да и ладно! Отправился он назад, на позиции. Приходит — а там все его сослуживцы лежат с перерезанными глотками. Оказывается, за то время, когда он лежал в шоке, на дозор напали «духи» и всех в мгновение ока прикончили.

Таким образом, получается, что кобра спасла солдату жизнь. Случайно или, так сказать, сознательно? Если сознательно, то понятно, что это была дань благодарности за теплое отношение служивого к змеенышам. Кобра, естественно, не могла сказать солдату об опасности словами. И она поступила единственно адекватным образом: просто вырубила парня в критический момент, но вырубила гуманно, как тонкий психиатр-гипнотизер. Однако откуда же кобра заранее прознала про «духов» и близкую смерть? Здесь сразу на память приходит народная молва о прозорливости змей, об их способности предчувствовать будущее. Не потому ли столь распространен по всей планете культ змей: священная кобра как провидица судьбы, многомудрый библейский змий, алхимический Уроборос?.. В таком случае можно предположить, что при подходе «духов» кобра дала солдату телепатический импульс оставить позиции и отлучиться до ветру. Впрочем, солдата могло надоумить на этот шаг божество, которому за него «молилась» кобра.

Я тоже бросил нагам несколько крошек, да и потом подкармливал. Как-никак лепешечных запасов в мехмонхоне было достаточно. Правда, я кидал корм просто в кусты, а вовсе не в змеиные пасти, как это было в случае с афганским счастливчиком. С другой стороны, мне, видимо, опасности подобного калибра не грозили, и поэтому наги просто не сочли нужным реагировать по пустякам. Они ведь мудрые существа, попусту мельтешить туда-сюда не станут!

Перу средневекового арабского философа Ибн Туфайля принадлежит знаменитая «Повесть о Хайе ибн Якзане», что переводится как «Повесть о Живом, сыне Сущего». Там дается натурфилософское описание связи человека с космическими стихиями и высшими умами небесной иерархии. Подобное «оживление» тела реально происходит в определенных природных условиях, где соблюдается благоприятное равновесие стихий.

Первые сутки человек чувствует себя в дикой местности неуверенно, интенсивно впитывая ауру ближайшего окружения. Постепенно, дней через пять, наступает относительная стабилизация: организм прошел первичную адаптацию к физической среде. Теперь начинается адаптация психическая. Это значит, что ощущение пространства становится более открытым, так что в конце концов тонкий биолокатор засекает присутствие живого существа еще задолго до его появления в поле прямой видимости.

Видимо, я был уже близок к раскрытию в себе такой экстраординарной способности, ибо однажды четко засек постороннее присутствие. Кто это мог быть? Паломники? Местные жители? Чабаны? Я, словно разбойник-людоед, высматривающий возможных жертв, которые должны вот-вот появиться на тропе, укрылся за выступом скалы. Наконец послышались голоса, смех, и на поляне перед священным мавзолеем нарисовались Битник с Олей — одной из тех двух девиц, что добирались до Душанбе из Москвы стопом через Казахстан. Битник нес на себе два рюкзака — свой и Олин. Сама дама шла чуть позади. Битник поравнялся с мостиком, сбросил рюкзаки, омыл лицо, глотнул воды, выпрямился, сложил ладони лодочкой у груди, потом медленно поднял их ко лбу и с возгласом «Ом!» пал на четвереньки. Метя бородой тропу, он ползком подобрался к черному камню и с благоговением приник пылающим лбом к хладной священной пятерне. Затем вполз в усыпальницу и затих возле саркофага Бурха, блаженно расслабившись.

Оля наблюдала за ним с легкой оторопью, не понимая, присоединиться ли ей к процессу или же это сугубо мужские культовые практики. Тут из-за скалы вышел я, покрытый пеплом и в одной набедренной повязке. У Оли челюсть совсем отпала. Я ничтоже сумняшеся полностью повторил все ритуальные жесты Битника, приник лбом к черному камню и также вполз в святилище. Краем глаза я наблюдал, как у порога мавзолея появилась коленопреклоненная Оля. Она, поколебавшись, коснулась лбом священной пятерни, после чего на четырех конечностях направилась к нам, притихшим у гроба хазрата. Потом мы все вместе сели медитировать и занимались этим, наверное, часа полтора. Битник с Ольгой качали в основном по муладхаре[75], и ничего с ними в данном случае сделать было нельзя. Мне тем не менее удалось абстрагироваться и совершенно неожиданно пережить явление пустого духа. Этот дух раскрыл себя как пустое поле чистого отсутствия, словно магическое зеркало, отражающее онтологическую структуру свидетеля или свидетельства. В таком случае дух как бы не содержит в себе никакой собственной информации, но является лишь переносчиком смыслов. Я заметил, что, если погрузить в излучение пустого поля аурический контур Олиной читты, то на эфирную поверхность проявляются до предела интимные элементы ее кармического комплекса, но по-джентльменски не стал подглядывать за дамой. Впрочем, за молодым человеком тоже.

Потом выяснилось, что мост у Лянгара пара перешла еще до того, как это сделал я, но направилась потом не на Хазрати-Бурх, а к верховьям Оби-Хингоу, в Пашимгар, к ишону Халифе. Навестив старца и на всякий случай поинтересовавшись, не водятся ли в этих местах страшные волосатые существа, Битник с Олей двинулись через сангворскую переправу к верховьям Оби-Мазора.

Теперь ребята поселились в мехнонхоне, обложившись курпачами, и Оля прорубилась здесь безвылазно дня три. По вечерам она зажигала керосиновые светильники и, словно ориентальная гетера на пестрых шелках, кайфовала с чаем и трубкой.

Однажды я заглянул к ним и обалдел. Оля, как обычно, полулежала на курпаче, прислонившись спиной к стене, а Битник ковырялся у себя в рюкзаке. И вдруг в этот самый момент из щели шириной в пядь над Олиной головой появилась змея. Она высунулась на локоть, сделала несколько горизонтальных движений, словно осматриваясь и двигая туда-сюда своим раздвоенным языком, и через несколько секунд скрылась обратно. Я ничего не стал говорить ни Оле, ни Битнику. Зачем зря нервировать ребят? Змея, видимо, посмотрела, кто у нее в гостях, и успокоилась. Ведь наги очень мудрые, попусту нападать на людей не будут…

На четвертый день Оля начала тянуть Битника назад в Душанбе. Что мост у Лянгара снесен, им сообщили только в Сангворе, на пути сюда. Вместе с тем выяснилось, что новый мост построят не раньше, чем через несколько недель. Понимая непреодолимость водной преграды, Битник с Олей решили пробираться к Миенаду по другому берегу Оби-Хингоу. Перейти на ту сторону потока можно было недалеко от Хазрати-Бурха, если идти вниз по руслу Оби-Мазора. В общем, они отправились… и застряли на плотно поросшем джангалом[76] склоне напротив Лянгара, несколько дней провисев на очень крутой вертикали, часто казавшейся вообще непроходимой. С большими ломками им удалось-таки добраться до нормальной тропы, где больше не надо было никуда карабкаться и не приходилось то и дело натыкаться на свежее медвежье дерьмо, которым местный топтыгин демонстративно метил свою территорию.

Я подозреваю, что такими блужданиями парочку «наказал» Хазрати-Бурх за техтель-мехтель[77] в священном месте. Интересно, что здесь же произошла еще более показательная история. Человек по имени Леня Асадов (душанбинский армянин, горный инструктор и почитатель Мирзы[78] — «старшего брата Раджниша») и его русская жена Света (тоже инструкторша и все прочее) прибыли к мазару, разбили на намазной площадке перед мехмонхоной палатку — благо в это время других паломников на месте не было — и начали там трахаться. Только они приступили к делу, как погода испортилась, стало накрапывать, потом поднялся ветер. Неожиданно в самый неподходящий момент — так сказать, прямо на paradise stroke[79] — из-под земли раздался толчок, потом еще один. Леня замер, насторожился. А потом как тряханет! И еще раз, да с молнией! Пара в ужасе выскочила из палатки, резко подобрала скарб и рванула вниз, в долину, по трясущейся под ногами земле, сквозь стену дождя и при вспышках близких молний. Это было на самом деле сильное землетрясение, о котором тогда много говорили в этих местах (именно из-за него треснул купол Бурха, который Каландар потом пытался замазать клеем).

К счастью, посещение Битником и Олей Хазрати-Бурха к таким разрушительным последствиям не привело. Наверное, сказалась барака[80] ишона Халифы, которую они получили в Пашимгаре. Между тем обрушение лянгарского моста привело к обрыву потока паломников на мазар, так как альтернативных возможностей обойти преграду практически не было. После ухода Битника с Олей я решил, что снимусь с этого места только после появления первых людей. Ибо их приход будет означать, что переправа восстановлена и в ближайшие часы следует ожидать массовой волны зиаратчиков. Я тогда еще не подозревал, что ждать мне придется — как некогда Алферову на камне — целый месяц!

Основную часть времени, помимо занятий йогой, я набрасывал тезисы к метафизическому трактату под рабочим названием «Воля к смерти». Кроме того, вырезал ножом из чурки фигуру в позе лотоса, а также магическую шайбу, которую потом густо расписал куфическими рунами священных формул. Входные колонны-подпорки у входа в мехмонхону и даже вход в само святилище я также разрисовал при помощи угольков от костра знаками и формулами типа hu’allah[81] в виде инициатической тетраграммы. В одном месте я оставил изображение эннеаграммы. Для тех, кто знает…

Записывая текст или же сосредотачиваясь на резке или каллиграфии, я вдруг стал замечать, что где-то на периферии сознания слышу звучание хоралов, напоминающих церковные. Начинаешь прислушиваться, пение становится более отчетливым. Потом выясняется, что каждый голос ведет уникальную мелодию, а все они вместе создают нечто вроде глобальной симфонии — пифагорейское «звучание сфер». Мелодии были совершенно захватывающими, их можно было слушать часами, погружаясь в гипнотическое полусамад-хи. Вместе с тем я заметил, что прослушивать сферы можно не отовсюду, а лишь находясь в особых точках пространства — как бы в центрах пересечения координат. Значимым было даже положение тела в смысле его ориентированности относительно розы ветров. Опытным путем я установил для себя «зоны слышимости», в которых проводил бульшую часть дня.

Наряду с яснослышанием все больше раскрывалось ясноощущение. В последнем случае окружающее пространство казалось заполненным некоей аурой, полем, представляющим собой прямое продолжение личной психики. При желании и некотором умении можно было переносить сознание в любую точку этой психосферы, распространявшейся вплоть до окружавших меня со всех сторон гребней горных хребтов. Перемещаясь, луч сознания считывал подобно сканеру отдельные характеристики материальных точек по мере их касания. К примеру, задержавшись на дереве, можно было ощутить его «деревянность», вплоть до привкуса коры во рту. Скала давала ощущение «каменности», причем в зависимости от породы привкусы были разные. Полагаю, таким методом можно было бы, к примеру, определять породу на предмет наличия в ней полезных ископаемых.

По мере вживания в ландшафт я решил совершить в одной из «звучащих зон» очередную агнихотру. На этот раз костры я сложил очень большие, используя остатки деревянных перекрытий из кишлака шейхов. Как полагается, в полдень огни были возжены: «Един Огонь, многоразлично возжигаемый, едино Солнце всепроникающее, едина Заря, все освещающая, и едино То, что стало всем [этим]» (Ригведа, VIII, 58, перевод В. Кочергиной).

«Огненная баня» прочистила каналы восприятия до такого состояния, что горизонт психосканирования расширился до объема видимого космоса. Уже к вечеру того же дня я заметил, что могу ощущать лунную почву — неожиданно отдававшую серой и мелом. Вместе с тем аура луны распространялась «вниз», к земле, как своеобразный пар алхимической воды, трансмутировавший в условиях земной атмосферы в H_2O. Через какое-то время я смог отличать планеты Солнечной системы от остальных звезд: планеты подвергались вкусовому тестированию, сообщая свои свойства языку. После этого можно было установить следы различных планетарных влияний в атмосфере окружающего ландшафта или даже в составе конкретных тел.

Однако планетарные ощущения были на первых порах значительно слабее лунных. Чтобы сканировать космос дальше, требовалось каким-то образом разбавить лунное влияние. Лучшим средством для этого представлялось посильное обезвоживание организма — то есть избавление его от паров алхимической «лунной» воды. Если точнее, надо было обесточить отдельные субтильные каналы психофизиологического комплекса, что достигалось за счет строгого поста, в идеале сухого. Конечно, совсем не пить в течение нескольких дней невозможно, но и «влажного» поста хватило для сбрасывания критической «лунной массы» до такой степени, что стали прощупываться даже отдаленные галактики.

Вместе с тем по мере расширения осваиваемой психосферы к ангельскому хору сфер присоединялись новые голоса и даже целые хоровые объединения, сначала планетарные, потом астральные. Каждое созвездие звучало особым фоном, но, чтобы его выявить из общей симфонии, требовалось специально сосредоточить луч разума в определенной директории. Созвездия вызывали не вкусовые, а больше осязательные ощущения, стимулировавшие в свою очередь отдельные эмоциональные реакции организма. Это можно себе представить следующим образом. От каждого астрального скопления исходит некий ветер, заряженный своеобразной эмоцией. Эти ветры, сопровождаемые пением ангелов соответствующих директорий, смешиваются в условиях земной атмосферы и обретают характер спиралеобразного движения воздушных масс, проникая в тело как «дыхание». Отсюда становится возможной обратная связь по цепочке дыхание — ветер — созвездие, инструментально используемая в пранаяме. С помощью пранаямы, то есть регулировки дыхания, можно достичь такого состояния, когда астральные ветры рассеиваются в читте чистого созерцания: Yoga citta vritti nirodha…

Чтобы выйти из астрального вихря и двинуться дальше, вновь потребовалось применить специальную технику. Прежде всего нужно было избавиться от влияния планет, глушившего тонкий фон звездной сферы и не позволявшего свидетельской интуиции проникать за ее пределы. Чисто теоретически для этого следовало остановить дыхание, но, поскольку сделать это простым усилием воли невозможно, оставался один путь: максимально пригасить его. Практически это означало перейти на дыхание, свойственное глубокому или близкому к нему состоянию сна. Проблема, однако, заключалась в том, что в этом случае человек неизбежно засыпает. Чтобы этого не произошло, то есть чтобы сохранять внутреннего свидетеля-антаръямина бодрствующим при спящей психике, требуется прервать соединяющую обоих гипнотическую связь. Это достигается с помощью практики сознательной борьбы со сном.

Но здесь тоже нельзя действовать слишком прямолинейно. Если просто ограничить себя в сне, то рано или поздно организм спонтанно заснет, утянув при этом за собой и антаръямина. Чтобы противостоять такой психической реакции, необходимо приучиться «спать» в специальном положении — сидя, с прямой спиной и не заваливая голову. В таком случае позвоночник остается перпендикулярен земле, в результате чего тело находится в активной «бодрствующей» позиции относительно геомагнитного поля. При искривлении спины или откинутой голове эффективность позиции снижается, тело начинает впадать в сон. Смысл трюка состоит в том, что утомленная бессонницей психика должна заснуть при сохраняющемся «бодрствовании тела». Тогда антаръямин может «онтологически» эмансипироваться и использовать тело как независимую от психики базу для активации собственной свидетельской способности. Для технического обеспечения трюка я прибегнул к импровизированному каркасу для тела и специальной подставке для подбородка.

В результате засыпания психики амплитуда дыхания меняется в сторону глубокого сна, где планеты перестают фонить. Вместе с тем бодрствующий антаръямин получает возможность дальше погружаться в глубины мироздания. Астральные вихри, составляющие обратную сторону психики, успокаиваются вместе с ней, а сквозь голоса звездных ангелов начинает проступать некий парадоксально-утопический ультратон, называемый нада[82]. Слушание нады является одновременно способом удерживания бодрствующего антаръямина на нужном галактическом курсе.

Чтобы услышать наду, нужно увидеть космос во сне. Остающийся бодрствующим антаръямин, следуя наде, словно аудиокомпасу, может при дополнительных благоприятных обстоятельствах определить источник этого изначального звука в психопространстве. Одним из таких обстоятельств является положение Луны в созвездии Близнецов. Это важно, поскольку источник нады находится в прямо противоположном направлении, в Стрельце, и чем ближе к нему Луна, тем сложнее услышать наду и определить ее эпицентр. Обращающийся вокруг этого эпицентра космос есть, по сути, наша галактика, летящая в запредельном пространстве метагалактики.

Движение галактик вокруг центра метагалактики дает эффект гравитационного поля, которое может непосредственно ощущаться бодрствующим телом как специфическим органом восприятия, отличным от пяти чувств уснувшей души. Выступая в качестве оригинального биолокатора, такое бодрствующее тело позволяет антаръямину «засечь» локализацию метагалактического центра. Однако дальнейшие попытки двигаться в этом направлении приводят к размыванию самого антаръямина в гравитационной стихии, парализующей всякие попытки независимого путешественника приблизиться к «запретному городу».

«Размывание антаръямина» означает субъективную утрату всех систем внешних координат и зависание в чистой открытости или тотальной неопределенности. Сугубо физиологически такое состояние представляет собой глубокий транс на грани комы, и весь жизненный процесс в данном случае поддерживается исключительно гравитационной «первоматерией» метагалактики. Сам по себе феномен крайне своеобразен, ибо представляет некое, фигурально выражаясь, «низведение на землю небесного огня». Практически это значит, что тело продолжает жить исключительно силой мистического внутреннего воления, силой онтологической воли к существованию. Такое состояние трактат «Абхидхармакоша» описывает как «максимальную концентрацию воли при полном отсутствии сознания».

С алхимической точки зрения, «волей тела» выступает «гравитационная первоматерия» центра метагалактики как онтологическая первооснова всего корпорального комплекса. Свою индивидуализацию гравитационная квинтэссенция обретает в силу специфических особенностей каждого отдельного тела, согласно принципу «цвет воды — цвет ее сосуда». Консолидация подобного гравитационного воления, достигаемая пребыванием в коматозном самадхи в течение длительного времени, оказывает необратимое влияние на психику. Познавательная интуиция в лице внутреннего свидетеля-антаръямина эмансипируется от закодированного в нервной системе кармического комплекса, что одновременно означает перерождение мотивационных установок личности. Как говорили древние, «Aham Brahmasmi! Tat tvam asi!» Или: «Я Брахман! Он — это ты». Вопрос о том, в каком направлении видимого космоса следует искать центр истинной, ультимативной метагалактики, тождествен проблеме локализации Демиурга. Какие из этого знания могут извлечь преимущества точные науки, прогнозировать не берусь, но для магического психотрипа знание «генерального направления» эквивалентно обладанию «компасом мудрых», магнитная стрелка которого указывает на химический парадиз.

Согласно данным современной космологии, Солнечная система вращается вокруг пустого центра (где расположена гигантская черная дыра) галактики Млечного Пути (диаметр около 100 тысяч световых лет). Центр локализован в созвездии Стрельца (на острие «стрелы»). Сам Млечный Путь, в свою очередь, находится в галактическом сверхскоплении Ланиакея (диаметром порядка 500 миллионов световых лет), гравитационный центр которого получил название Великого Аттрактора и расположен в южном созвездии Наугольника (невидимого с территории бывшего СССР).

Существует ли полюс вращения для Великого Аттрактора — вопрос открытый, поскольку есть мнение, что «тела» сверхскоплений не подчиняются законам гравитации в современном понимании последней. Границы нашей метагалактики как продукта Большого Взрыва есть теоретически границы космологической сингулярности, которая, возможно, каким-то образом связана с так называемой квантовой гравитацией, которая, при объединении с общей теорией относительности, позволит создать «теорию всего». При этом пространство метагалактики продолжает расширяться со сверхсветовой скоростью. До каких пределов? Эти темы до сих пор не изучены современной наукой, однако на их «практическое» решение есть указания в ряде ведийских текстов: «Ты есть в начале, середине и конце. Существуют миллионы вселенных, и, хотя они бесконечно велики, они кажутся атомами по сравнению с Тобой. Поэтому Ты называешься бесконечным» (Бхагавата-Пурана 6.16.36–37)[83].

Однажды во сне я услышал голоса. Проснувшись, прислушался и понял, что к мазару приближаются какие-то люди. Наверное, паломники. Выбравшись из серебристой «памир-ки», я начал разводить костер для чая. Через несколько минут на площадку перед мехмонхоной вышли два «геолога» (так местное население называет всех бородатых туристов). Впрочем, геологи на деле оказались гидрологами, направлявшимися на Ванчский хребет для каких-то замеров. «А что, переправу наладили?» Оказывается, не наладили. Сами гидрологи попали сюда через другую долину, спустившись в Лянгар с Хоитского направления. А паломников к Оби-Хингоу все не было и не было. Тем не менее я решил, как изначально рассчитывал, сняться с места при первых же гостях, тем более что я уже и так вдоволь насиделся у мазара. Мы выпили чаю. Гидрологи пошли вверх, я же отправился вниз, к Сангвору. Здесь меня вновь с радушием принял Назри. Накормил до отвала, предложил остаться переночевать, но я решил, что затемно смогу добраться до Лянгара — если повезет с попутной машиной из Пашимгара. Мальчишка вновь перевез меня в люльке на другую сторону потока. Я опять дал ему рубль. Поднялся на высокий берег, встал на тропу, осмотрелся. До заката оставалось часа четыре. В атмосфере царил полный штиль. Призрачный свет мягкого полуденного солнца превращал окружающий пейзаж одновременно в сюрреалистическое видение а-ля Дали и кристаллизованную реальность в духе метафизики де Кирико. В надежде на машину, которая меня когда-нибудь нагонит, я двинулся вниз по Оби-Хингоу к Лянгару.

Солнце клонилось к западу, а машина так и не появлялась. Мне ничего иного не оставалось, как ломить дальше до упора. Наконец стало совсем темно. Я продолжал идти. Тропа некоторое время шла по открытой местности, потом начала постепенно сужаться. Двигаться дальше можно было лишь с исключительной осторожностью, а значит, очень медленно. Вдруг мне послышалось, что где-то что-то съехало по склону. Этого было достаточно, чтобы я вспомнил, как по пути на Хазрати-Бурх местный лесник, подвозивший наш бабайский блок на «уазике», рассказывал о тусующемся в этих местах медведе — как раз на тропе от Лянгара до Пашимгара. Выйди, не дай бог, «парень» мне навстречу — совершенно непонятно, что делать дальше! Вправо вверх — почти отвесный скальник, влево вниз — тоже отвесно, но с перспективой свалиться в воду. Тут команда на катамаранах так и не смогла спуститься — слишком сильное течение, и причалить негде, — а где уж мне, вообще без всякой снасти? Снесет моментально — и с концами! Оставалось разве что разворачиваться и бежать назад, сколько мочи хватит. Другой вариант, о котором мне рассказывали местные специалисты, состоял в том, чтобы просто лечь на землю ничком и не двигаться. Медведь якобы обнюхает и уйдет. А если не уйдет?

Я продолжал двигаться вперед, но уже с двойной осторожностью, полностью включив прибор ночного видения и эхолот. Сквозное ощущение пространства, наработанное в период сидения у мазара, почему-то стало отказывать. То есть как таковое оно было и даже вроде указывало на присутствие постороннего начала, но вместе с тем последнее совершенно не представлялось возможным конкретно локализовать и тем более — отождествить с чем-то реальным. Возможно, шорох издал вовсе не зверь, а случайно сорвавшийся булыжник или что-нибудь еще.

Я приближался к наиболее стремному участку пути. Тропа превратилась в узкий каменный карниз, обрывающийся слева в невидимую бездну, на дне которой шумел безумный поток Оби-Хингоу. С правой же стороны весь довольно-таки крутой склон порос густейшим джангалом — идеальное место для медвежьих забав и засад! Ветви фантастических растений нависали прямо над тропой, превращая ее в галлюциногенную аллею страха. Стресс усилился. Я вспомнил про чод[84] и попробовал наперекор судьбе сосредоточиться на сознательном стремлении к самопожертвованию как акте освобождения от сансарных комплексов: «Духи тьмы, явитесь сюда и примите тело сие себе в пищу!» В этот момент все пространство вокруг осветилось интенсивным фосфоресцирующим светом, и я увидел прямо перед собой, на белеющей тропе, гигантскую черную тень человекообразного существа. Гул?

Я лихорадочно обернулся, спонтанно перехватывая в руках ледоруб. На меня смотрело гигантское желтое око луны, висевшее на уровне глаз. И больше никого. Этого, однако, было достаточно, чтобы понять суть происходящего. Мое обращение к духам космической бездны совпало с легким поворотом тропы, в результате чего я попал в световое поле только что поднявшегося из-за хребта ночного светила. Человекообразная тень на тропе оказалась моим силуэтом, высвеченным царицей ночи на дисплее спящего мира. Получается, что я был готов вступить в бой с собственной тенью. Ну что ж, вполне достойное занятие для адептов небесного бокса!

Эпизод с луной рассеял чувство гипертрофированной обеспокоенности по поводу встречи с хирсом. Вместе с тем это была действительно неплохая иллюстрация тех принципов, на которых строится мистерия чод и ей подобных практик. Словно в подтверждение, что урок мной усвоен правильно, я вскоре увидел на одном из близлежащих склонов домик лесника. Был второй час ночи, но пройти мимо, разумеется, я не мог. В окнах света не было. Когда я подходил к дому, вдруг интенсивно забрехала собака — по счастью, сидевшая на цепи. Через несколько минут на пороге появился заспанный хозяин.

— Эй, алло! — крикнул я ему. — Ассалому алейкум, я эстонский гость, возвращаюсь с Хазрати-Бурха!

— А, Истония! Ну давай, заходи. Чой-пой будешь? Спать? Майлиш!

Лесник впустил меня в дом, уложил на курпачи, задул керосинку. Только я собрался погрузиться в объятия Морфея, как меня вырвала из грез агрессивная атака блох, набросившихся на мое тело так, словно именно их я призывал незадолго до этого в качестве посланцев бездны на магическую кровавую трапезу. Чесаться было совершенно бесполезно, не говоря уже о возможности просто заснуть. Я окликнул хозяина:

— Послушай, дорогой, может быть, я пойду спать на улицу, а то блохи совсем замучили!

Лесник снова запалил керосинку, пошарил рукой под подушкой и достал некий баллончик. Попрыскал из этого флакона у себя под мышками, за пазухой и чуть ли не на голову. При этом возникло густое облако какой-то чудовищной химии. Потом он кинул игрушку мне:

— Вот средство от блох!

Я тоже густо спрыснулся, не забыв и про носки. Однако через полчаса процедуру пришлось повторить по новой. А потом — еще через полчаса. В конце концов спать мне пришлось на улице, на суфе, в саду перед домом. Тут хоть, по крайней мере, не пахло химией!

Наутро я рассказал леснику о своих ночных подозрениях по поводу медведя. Его это, казалось, мало впечатлило. Ну да, хирс ходит туда-сюда. Наверное, вчера это был именно он. Однако косолапый не нападает на путников просто так. Другое дело — зимой или в голодный сезон! Если встретить его в узком месте, то топтыгин, скорее всего, первый шарахнется в сторону, оставив на тропе следы «медвежьей болезни». Так что, можно сказать, я отделался легким испугом. Впрочем, шутки с медведями в любом случае неуместны. Если «парня» сильно напугать или раздразнить, он может и поломать. Таких историй мне тоже довелось наслушаться.

По счастью, мои знакомые, реально сталкивавшиеся с местным царем природы нос к носу, благополучно избежали более близкого контакта. К примеру, Даос как-то встретил на Матче (горный массив в Западном Таджикистане) белого медведя (не по породе, а по цвету шкуры, вероятно — альбиноса), но тот его совершенно проигнорировал. Впрочем, Даос и сам на рожон не полез, а постарался по-тихому обойти зверя стороной.

С Митей Петряковым[85] приключилась более стремная история, причем именно здесь, на Оби-Хингоу. Вот как он описывает ее в «Азиатском дневнике»: «Ночью пошли-таки с Сергеем охотиться на медведя, который каждую ночь бродил вокруг наших палаток. Сергей выбрал для себя одностволку, заряженную патроном с жаканом, а мне дал двустволку тоже с одним патроном, начиненным мелкой дробью, потому что у двустволки реально работал только один ствол. План был следующий: мы устроим засаду, а наша собака выгонит медведя на нас. Сергей выстрелит пулей первым, а я с близкого расстояния разнесу дробью медведю морду, если он встанет и пойдет на нас на задних лапах. Залаяла собака. Вскоре из-за кустов появился огромный желтый медведь, метрах в десяти от нас. Луна светила нам прямо в глаза. Сергей прошептал мне дрожащим голосом:

— Не дрейфь!

— Я не боюсь, — ответил ему я.

Сергей почему-то не выстрелил. Медведь посмотрел в нашу сторону и тихо ушел кустами вниз к реке. До утра он больше не появился. На следующий день мы проверили ружье Сергея. Оно не работало: боек не доставал до капсюля. Мне пришлось бы стрелять после его осечки дробью, дразня топтыгина… и не знаю, писал ли бы я теперь эти строчки…»

До Лянгара я дошел довольно быстро. Заглянул к Эрику на станцию. Мост, как оказалось, еще не навели, и совершенно неизвестно, когда наведут. Слишком круто стихия поиграла. В общем, сидим, пьем чай. Тут, как обычно, в сад вбегают несколько возбужденных человек туристической наружности: «Телефон есть? Рация есть? Срочно требуется медицинская помощь, надо вызвать вертолет!» Выясняется, что они из группы альпинистов, которая пришла сюда из-за Пашим-гара, с примыкающих к пику Коммунизма ледников. Руководитель группы очень сильно занемог, и требовалось срочное медицинское вмешательство. Пока один из молодцов ходил с Эриком к рации, подошли еще несколько человек. В конце концов основная часть группы решила пробиваться вниз, к помощи, а больного оставили с парой товарищей ждать вертолета. Предупреждение о смытом мосте произвело на альпинистов мало впечатления: «Мы же с экипировкой, пробьемся!» Я решил воспользоваться случаем попасть на тот берег и присоединился к ним.

Через полчаса мы стояли у переправы. От некогда внушительного моста осталась лишь одна бетонная ферма, стоявшая посреди рокочущего, играющего впечатляющими валунами потока. С нашей стороны до обломка фермы было метров пять. При этом связь со спасительным столпом посреди бурных вод почти чудесным образом сохранилась: оттуда к нашему берегу тянулся стальной трос, некогда служивший частью конструкции. Для альпинистов этого оказалось достаточно. Они сразу решили брать переправу. Идея была такая. Сначала кто-нибудь из команды перебирается по тросу на обломок фермы и закрепляет там новый трос, по которому уже можно будет без особого риска переползти всем остальным. Одновременно на тот берег перебрасывается еще один трос, а кто-нибудь из местных, периодически крутившихся на том берегу, зацепит его за остатки моста. Дальше — дело техники.

Ребята все сделали крайне оперативно. Один из них надел специальные ремни и полез через поток. В действительности это было очень стремно — ползти по провисающему над ревущей бурой массой раздербаненному проводу, неизвестно на чем держащемуся. Слава богу, у первопроходца были перчатки. Наконец он достиг — под аплодисменты многочисленной уже публики по обе стороны потока — заветной фермы, встал на ней в позе победителя и вознес кулаки к небу. Потом закрепил новый трос, проверил старый, бросил еще один конец на тот берег. В это время на ферму по наведенной переправе пополз еще один альпинист. Когда он достиг столпа, первопроходец двинулся к противоположному берегу. Таджики страховали трос как могли, намотав его на бетонную тумбу и придерживая десятками рук. Вот и этот рубеж взят! Теперь переправа полностью готова.

Следующим иду я. На меня надевают ремни, проводят через кольцо страховой канат. Потом я нависаю спиной над пропастью, трос постепенно отпускают, и я скольжу, набирая скорость, с запрокинутой головой, наблюдая под собой в обратной перспективе пенящуюся грязь. Пройдя точку крайнего спуска, тело по инерции взлетает наверх, и в этот момент стоявший на ферме альпинист подтаскивает меня к себе. Благополучно выбравшись на ферму, я помахал рукой оставшейся сзади компании и перестегнул страховку. На другой берег меня переправили точно таким же способом. И конвейер заработал. После альпинистов несколько таджиков тоже захотели перебраться с того берега на этот. Потом — с этого на тот. Ну и пошло-поехало. Наконец часа через два работы альпинисты сказали «харэ» и свернули переправу. Самое курьезное, что буквально в паре сотен метров от переправы мы встретили небольшую компанию московских скалолазов, которые ничего не знали про снесенный мост и упустили возможность переправиться в нужную им сторону с помощью нашей системы. Они сказали, что идут делать заброски продовольствия на маршрут, где позже будут проходить какие-то соревнования. На известие об отсутствии моста москвичи отреагировали крайне спокойно, как и их коллеги незадолго до этого в Лянгаре — при том, что половину столичной команды составляли девушки. Ну что ж, Бог в помощь!

Нашей следующей целью был райцентр Миенаду, откуда уже можно ловить машину на Тавильдару — с ее взлетной полосой и шоссе к Душанбе. Часа через четыре ходу мы достигли горной пасеки на вершине зеленого холма. Пасечник оказался русским, с большой «геологической» бородой и богемной созерцательностью в глазах: «Медку не хотите?» Свежий горный мед оказался настоящей амброзией. Ничего вкуснее я никогда не пробовал. Купить бы, но во что? У пасечника были для такого случая припасены стеклянные трехлитровые банки. Практически все хлопцы взяли по одной, существенно утяжелив тем самым свои и без того нелегкие рюкзаки. Мне такая тяжесть была явно противопоказана, и я ограничился всего лишь стаканом, куда пасечник налил мне желто-зеленой тягучей массы горного нектара. Наш груженный медом рой долетел до Миенаду лишь далеко за полночь. Спать все повалились просто в ряд, вдоль забора у большой дороги, в спальниках. Наутро я встал одним из первых и одним же из первых сел в кузов машины, отправляющейся как раз через Тавильдару в сторону Душанбе. Впрочем, мне хватало Тавильдары. Распрощавшись с попутчиками, я спрыгнул напротив одинокого белого домика тавильдарского аэропорта. На удивление, я здесь был единственным клиентом. Минут через двадцать, как по заказу, подали самолет на Душанбе. Подъехали еще двое на легковушке. Вот такими малыми силами мы и взлетели в ляпис-лазурное припамирское небо, держа курс на запад, в сторону Кишлака наркомов. Иншалла!

3.3. Короткие истории

После Хазрати-Бурха я на пару месяцев завис в Душанбе. Каландар к тому времени уже озверел от посетителей и периодически разгонял собиравшиеся у него команды, но квартира опять наполнялась народом. Впрочем, были среди контингента коммуны редкие исключения, которым в принципе хозяин был рад всегда.

Когда я вернулся с мазара, Каландар отсутствовал. В квартире я нашел одного лишь Сашу — младшего брата Каи. Каландар был для него авторитетом и примером того, как себя ведут наши брюсы уиллисы. Квартира была практически пустой, так как Кая к тому времени уже перебралась из доставшей ее коммуны к маме, но Саша наполнил пространство сентиментально-депрессивным полем, которое он постоянно воспроизводил бесконечным прокручиванием какого-то попсового советского шлягера про роковую измену: «Правду мне скажи, скажи лишь только правду! Правды одной хочу!..» и так далее. Видимо, Сашу кинула его подруга, и он, шестнадцатилетний юнец, теперь репродуцировал травматические ассоциации таким механическим способом. «Саша, ба худо[86], сделай паузу!» Саша снимал винил с проигрывателя на двадцать минут, а потом запускал пластинку по новой: «Правду мне скажи, скажи лишь только правду! Правды одной хочу!..»

Потом из очередной коранической экспедиции вернулись Каландар с Хайдар-акой. Появились еще какие-то люди. Жизнь продолжалась. Саша перестал страдать и начал квасить.

Хайдар-ака, разжившись наличностью, захотел приобрести у Аз-Зоха — он же Саша Ворона, с которым я познакомился в свой первый приезд в Душанбе в 1977 году, — предметы первой необходимости типа десантного комбинезона и шведского военного ножа. Все вместе это стоило около стольника — по тогдашним советским масштабам недешево. Впрочем, Зох Хайдара покупать за руку не тянул, а лишь тонко стимулировал нужные токи умелой игрой профессионального коммерческого менеджера. В конце концов ударили по рукам. Ака натянул камуфляж и стал похож на самого настоящего боевика: с бритой головой, при канонической бороде, с боевым ножом у пояса и томиком Корана в руках.

Каландар критически осмотрел Хайдара с головы до ног, затем его внимание привлек нож с рукояткой в форме рыбы. Володя повертел его туда-сюда в руках и сказал:

— Хайдар-ака, Ворона тебя кинул. Ведь это обыкновенный рыбный нож!

Хайдар был с этим утверждением категорически не согласен:

— Как так рыбный, ты что несешь? Это специальный нож шведского десантника!

— А почему рыба?

— Рыба — это знак особой викинговской инициации. И вообще это не рыба, а Левиафан, состоящий в магическом услужении у нордического конунга!

Решили спросить по этому поводу самого Аз-Зоха. Заманить его на Клары Цеткин было непросто. Каландар в местных кругах слыл за чумового, опасного и непредсказуемого в общении. Мы с Хайдаром дали Зоху гарантии полной неприкосновенности, и парень решил-таки навестить нас в логове Каландара. Надо сказать, они оба сразу взаимно напряглись: и по поводу ножа, и вообще по жизни. Очень быстро дело дошло чуть ли не до драки. Мы с акой пытались, насколько возможно, разрядить ситуацию, а потом вынуждены были даже прибегнуть к прямому сдерживанию сторон.

— Он чокнутый! — истерично кричал Ворона, косясь на «рыбный нож» в руке принявшего боевую стойку Каландара.

Тот аффектированно наезжал, грозясь покоцать гада. Дело приняло нешуточный оборот, когда Ворона выхватил собственную пику. Каландар, раскрывшись, пошел на него грудью:

— Ну чо, бей, падла! Или ссышь?

— Уберите его нахуй, или я его сейчас попишу! — истошно визжал Ворона.

Я бросился прямо через дастархан к Каландару, Хайдар — к Аз-Зоху. Спокойно, Муля, меньше пены! В конце концов трясущегося Ворону удалось бескровно вывести из квартиры на лестничную площадку, а Каландар, войдя в раж, еще долго демонстрировал нам боевые стойки и приемы ножевого боя:

— Главное — не сжимать рукоятку в кулаке, а положить ее на ладонь, вот так! Лезвие — это продолжение указательного пальца, не более того…

Каландар, безусловно, вполне мог порезать Ворону — к таким баталиям ему было не привыкать. Однажды он рассказал историю из своей «прошлой жизни» в Караганде, где ему пришлось вступить в схватку за первенство среди местной шпаны с татарином-садистом Аганом.

Аган, по рассказу Каландара, был крупным детиной — реальным отморозком-беспредельщиком, терроризировавшим весь район. Его коронкой было неожиданное нанесение совершенно случайным людям глубоких кровоточащих ран. Однажды Аган напал на Каландарова друга, который среди бела дня разговаривал с кем-то по телефону-автомату. Аган в этот момент проходил мимо, вдруг открыл дверь в кабину и каким-то чудовищным тесаком «распустил» парню ногу — от бедра и до икры. Каландар решил этого дела так не оставлять: он вызвал Агана на поединок. Вечером в городском парке собралась вся карагандинская шпана. От исхода боя зависело, кому теперь быть главным авторитетом. Аган вышел на схватку с тем самым метровым тесаком, на котором еще красовались следы крови последней жертвы. Каландар достал финку. Рефери дал сигнал к началу боя, зрители затаили дыхание.

Противники долго кружили друг вокруг друга, примериваясь и рассчитывая траектории нападения. Каландар уходил от смертоносных взмахов Аганова клинка, отклоняясь и приседая, но сам с коротким лезвием сделать ничего не мог. Наконец, улучив момент, он схватил с земли булыжник и запустил им отморозку прямо в голову. Лицо Агана залилось кровью, он на мгновение потерял концентрацию. Все охнули. В этот момент Каландар бросился на соперника, сбил его с ног и, усевшись на грудь, приставил финку к горлу:

— Ну что, гнида, теперь тебе конец!

Толпа жаждала крови — тем более крови Агана, который всех порядком достал своим беспределом. Каландар уже собирался было засадить шакалу в горло стальное лезвие, чтобы потом отрезать голову в устрашение другим отморозкам, но в последнее мгновение у него в голове что-то щелкнуло: «А стоит ли?» Преодолевая ненависть и рудиментарные инстинкты, он отвел нож от сонной артерии хрипящего ублюдка и поднялся над поверженным врагом под овации ликующих зрителей. Бой был выигран. Король умер — да здравствует король!

Надо сказать, что вокруг Каландара действительно висела некая роковая аура, словно притягивавшая негативные обстоятельства. С ним периодически случались очень стремные истории. Одна из них, наиболее брутальная, произошла в собственной квартире Каландара с его первой женой.

Собралась компания. Выпивали, закусывали, болтали. Вроде бы никаких проблем. Жена вышла подымить на балкон. Спокойно выкурила сигарету, бросила окурок вниз, а потом, к полной неожиданности для всех, сама последовала с четвертого этажа за горящим огоньком. Сначала никто ничего не понял. Воцарилась мертвая тишина. И тут Каландар наносит прямой удар в лицо одному из гостей. Это сняло шок, все вскочили и побежали вниз, во двор. Но никакой помощи уже не требовалось: дама была мертва.

Эту историю я услышал от одного из непосредственных свидетелей случившегося, приезжавшего в Эстонию к Раму и между делом попросившего мэтра прокомментировать этот случай. Тот сказал, что всему виной было негативное кармическое поле одного из присутствовавших. Позже, уже в Душанбе, я услышал версию произошедшего от самого Каландара. По его мнению, источником «негатива» служил как раз тот самый парень, которому он врезал в торец в качестве первой спонтанной реакции на поступок жены.

— Были у них отношения? — спросил я Каландара.

Оказалось, «отношений» не было, но почему-то именно его поле Каландар посчитал наиболее вредоносным, да и вообще непосредственно за все ответственным. Парень как бы магически спровоцировал самоубийство, надавив Каландаровой жене на крышу коварными психотрюками. Однако, по мнению Рама, магическим виновником драмы был некто третий, также присутствовавший, но о нем мы здесь открыто говорить не будем.

Как-то раз Каландар прикупил по случаю окончания уразы — поста в священный месяц Рамадан — живую курицу, чтобы зарезать ее вместо традиционного барана. Идея состояла в том, чтобы принести положенную кровавую жертву, но приобретать с этой целью настоящего живого барана было и накладно, и непрактично — куда столько мяса девать? Да и как резать барана в квартире?

Никогда не забуду, как мой приятель грузин Баграт (Рэд) тоже решил в компании соплеменников устроить в Стокгольме праздник по поводу какого-то знаменательного события. Молодцы купили где-то настоящего барана, но, поскольку резать животное в квартире представлялось негигиеничным, они порешили провести операцию во дворе. Наточили ножи, взяли зверя за рога и освежевали прямо на детской площадке — где песочку побольше. Но погулять им долго не дали. Шокированные таким демонстративным нарушением прав животных шведы вызвали полицию, которая приехала аж на нескольких машинах. Королевский спецназ окружил квартал, заблокировал все входы и выходы в злополучном дворе и взял всех генацвале прямо на месте преступления, для верности обыскав и заковав в наручники. Сажать парней, конечно, не стали, но выписали крупный штраф за что-то там то ли несанкционированное, то ли нарушающее местные обычаи.

Не думаю, что в Душанбе кто-нибудь стал бы вызывать по такому случаю вооруженный ОМОН или просто участкового. Но дело даже не в этом, а в чисто символической живой крови, которую нужно было пустить на праздник. Такая традиция вполне укладывалась в Каландаровский магический синкретизм. Проблема выявила себя совершенно в другом.

Повесив авоську с живой курицей на ручку двери, Каландар пошел точить нож и готовить специи, но, вернувшись за жертвенной птицей, к полному своему удивлению обнаружил, что та уже не дышит. По всей видимости, курица в авоське как-то неудачно повернула голову, перекрыв себе кислород. А может быть, птица просто впала в летаргию.

На Каландара все это произвело гнетущее впечатление: «Значит, Бог не хочет моей жертвы, и теперь нужно ждать крупных неприятностей!» Он впал в глубокую депрессию, что означало, что коммуна в очередной раз может быть разогнана. Этого, конечно, никому не хотелось. Кроме того, у Хайдар-аки как гурмана-ходжагонца[87] уже давно текли слюни, и просто так оказаться от обещанной курятины он не желал.

— Володя, давай все-таки распотрошим курицу, а Каландару скажем, что она была лишь в шоке, а потом отошла? — предложил он мне.

— Ну давай распотрошим! Вот нож — режь голову!

— Может быть, лучше ты это сделаешь?

— Хайдар-ака, это ведь Курбан[88]! Ты как истинный мусульманин проведешь весь процесс с нужной молитвой, как полагается…

— Ха, да ведь на Курбан полагается не курица, а баран!

— Ну так что ж? Как говорится, за неимением гербовой…

— Э-э, так не пойдет. Я как мусульманин не могу предложить Аллаху курицу вместо барана. Это же будет чудовищный харам[89]! Давай просто съедим курицу как курицу, а не как священную жертву?

— Давай просто так. Режь голову!

Хайдар-ака все равно резать категорически отказывался:

— Давай ты режь, а я пока пойду скажу Каландару, что птица вновь ожила!

В конце концов я положил неподвижную тушку на стол и отмахнул ей голову собственным кинжалом с полумесяцем. В этот момент в кухню ворвались Каландар с акой:

— Ну что, курица жива?

— Была жива, но я ее уже зарезал. Только что.

Каландар подозрительно покосился на меня, потом на Хайдара:

— Точно была жива?

— Да точно! Когда я ее положил на стол, она начала дергаться.

— Дергалась, дергалась, — поддержал меня Хайдар-ака, — я сам видел!

Каландара после этих слов начало понемногу отпускать — как с рюмки хорошего коньяку после сильного похмелья. Он все-таки приготовил птицу, но сам есть ее не стал. Так сказать, от греха подальше…

Кстати, готовил Каландар весьма неплохо. Однажды он сделал просто «салат века». Это был вегетарианский салат с рисом и майонезом, вкусовые качества которого настолько идеально совмещали в себе все возможные запросы, что благодарная публика устроила шеф-повару настоящую овацию. Сам Каландар, однако, предпочитал страшно перченую еду.

Как-то раз мы пошли с Каландаром на Зеленый базар. Подходим к столу с горькими зелеными перцами. Каландар спрашивает:

— Эй, бобо, как перец, хороший?

— Харощи, харощи! На, пакущий!

Каландар смачно откусил от стручка, разжевал, поднял глаза к небу и снова обращается к бабаю:

— Что-то перец у тебя слабоват, ничего не чувствую! Дай-ка еще!

Бабай с удивлением вытаращился на странного покупателя, который только что сжевал острейший стручок, даже не поморщившись. И хочет еще! Каландар тем временем сжевал второй стручок. Нет, не цепляет! А вокруг уже начали собираться любопытные. Продавец не на шутку занервничал. Как так, перец не цепляет? Дело пахло колдовством. Бабай нервно выхватил из кучи самый большой перец, отправил его целиком в рот и начал лихорадочно жевать. Через мгновение шары у него полезли наружу, и он замер, словно парализованный, с широко раскрытой пастью. Потом с воплем бросился к шлангу с водой и начал заливать в себя литры охлаждающей жидкости. Народ вокруг покатывался со смеху. А Каландар недоуменно смотрел по сторонам и говорил:

— Ничего не понимаю! По-моему, перец совсем не цепляет!

Бабай, совершенно уже ошалевший, начал предлагать перец собравшимся вокруг зевакам:

— Эй, что он говорит? Хороший перец! На, попробуй! И ты попробуй!

Он принялся раздавать связки с перцами толпе, опасаясь, видимо, полной компрометации своего товара и доброго имени в придачу. Народ бросился расхватывать дармовые стручки, надкусывая их, впрочем, с осторожностью.

— Ну что, хороший перец? — спрашивал бабай.

Халявщики поцокивали языками, качая головами и коварно скалясь. А один седой дедок сказал:

— Перец хороший, язык плохой!

В один прекрасный день мы отправились с Хайдар-акой в мечеть у Путовского базара. Сидим, пьем чай с имамом, разговариваем о метафизике. Вдруг во двор комплекса заходит группа западных туристов: молодые парни с девками, все загорелые, с рюкзаками за спиной и в шортах. Идут, озираются по сторонам. Увидели нас с имамом, кивнули, один из них спросил по-английски, можно ли осмотреть объект. Имам сделал жест рукой: мол, давайте, смотрите! Хайдар-ака спросил его, как можно допускать на священную территорию мечети таких профанов, да еще в шортах. На что имам ответил:

— Осел, даже побывавший в Мекке, все равно останется ослом.

Позже ака прокомментировал слова имама следующим образом:

— Профан в принципе не может оскорбить святыню, так как последняя в своем онтологическом статусе намного реальнее самого профана.

Однажды к Каландару зашел сосед — молодой таджик, учившийся в каком-то столичном вузе. Узнав, что Хайдар из Москвы, он очень обрадовался, но все никак не мог взять в толк, почему тот столь упорно налегает на исламизацию, вместо того чтобы делать нормальную столичную карьеру. На что ака ответил:

— Мы вернемся к этой теме, когда я стану крупным политическим деятелем.

Часто захаживал на Клары Цеткин один особенный человек по имени Ших-Али. Коренной бакинец, юрист по образованию, он, как и Каландар, был женат на кореянке. После университета Ших работал год в центральной республиканской прокуратуре. Больше не выдержал. Шок, который чувствительный и поэтичный по натуре молодой юрист испытал в темницах-зинданах Дербента и в казематах знаменитой бакинской тюрьмы, а также открывшиеся ему за кулисами высоких кабинетов тайны беззакония привели Шиха к принятию радикального решения бросить номенклатурную карьеру и отвалить куда-нибудь подальше, где тебя никто не знает и не найдет.

Таким местом оказался Душанбе, куда Ших-Али перебрался из Баку много лет назад. Женился, завел детей. Работал он при местной шахматной федерации детским тренером по шашкам. Причем тренер он был действительно неплохой, так как его питомцы, мальчики и девочки десяти — пятнадцати лет, периодически выигрывали различные соревнования, в том числе на всесоюзном уровне. Свою шашечную команду Ших однажды привозил даже в Таллин, где она взяла несколько призов на очередном турнире. Я думаю, он был просто гениальным педагогом.

Еще Ших-Али почитал оккультные и человеческие способности Анатолия Игнатьевича, тоже занимался йогой, особенно медитациями. Он являлся убежденным сторонником ахимсы[90] и всеобщего примирения. Будучи мусульманином, Ших-Али воспринимал ислам как часть интегральной традиции, восходящей к мудрецам седой древности:

— Однажды я разговаривал в Бухаре с очень старым раввином. Я его спросил, откуда происходит религиозная вражда между отдельными ветвями Авраамической традиции. Он мне сказал: «Христиане и мусульмане — это исторически еще дети в сравнении с тысячелетней мудростью нашей традиции. Им предстоит долгий путь духовного развития, прежде чем они повзрослеют и поумнеют!»

Жизненную мудрость Ших-Али постигал в нелегких обстоятельствах. Однажды семья его корейской супруги попросила помочь им на рисовом поле — пару грядок прополоть. У Шиха как раз был первый день долгожданного отпуска, и он с самыми лучшими намерениями решил потратить его на фамильный субботник. В общем, приехал на плантацию, грядка-другая… Попросили остаться еще на пару дней. Как откажешь? Вот так мало-помалу втянулся и пропахал у родственничков весь отпуск, не разгибая спины с утра до вечера! Справедливости ради надо сказать, что в таком же режиме пахала и вся семья, в том числе супруга Шиха. Ших-Али уважал труд и принимал удары судьбы со стойкостью истинного ученика-мюрида неведомого бога.

Корейцы — народ очень упорный. В Средней Азии их община была весьма состоятельна. Очень много корейцев торговали на базарах. Их специализацией были острые овощные начинки и смеси. Острая пища — культурное наследие народа-рисовода. На рисовом поле, всегда залитом водой, работать в жарком климате опасно, так как можно получить хронические воспаления, предотвратить которые способна как раз очень острая пища: ее огонь нейтрализует влажность окружающей среды.

Я лично пробовал национальную корейскую кухню только дважды. Первый раз — на душанбинском базаре, где купил в напоминавшем наскаду[91] пластиковом пакетике овощную смесь, посчитав ее чем-то вроде начинки к блинам. Она оказалась до такой степени острой, что даже аджика показалась бы по сравнению с ней вареньем. Потом злопыхатели мне рассказывали, что корейцы якобы специально обильно шпигуют смеси перцем, дабы заглушить привкус просроченных продуктов. Не знаю, как насчет последних, но мой личный опыт вполне убедил меня в том, что истинные корейцы без обильного перца вообще ничего не едят.

В Каландаровом подъезде на последнем этаже жили две кореянки, представлявшиеся сестрами (хотя больше они были похожи на лесбийскую пару). Девушки очень интересовались заморскими гостями своего соседа-художника. Мне удалось найти с сестрами общий язык, и они периодически приглашали меня к себе на ужин. В первый раз на стол была подана жареная картошка фри, которую одна из сестер тут же густо посыпала красным перцем. Я думаю, Каландар за это только сказал бы спасибо, да еще сверху побрызгал бы соусом собственного приготовления, но я после первого же куска прикасаться к блюду больше не рискнул. Это была моя вторая, и до сих пор последняя встреча с корейской кухней. По счастью, сестры поняли особенности моей нежной конституции и в следующий раз угощали более корректно, например водкой с огурчиками.

Однажды Кая рассказала такую историю. Как-то пришла она с компанией местных корейцев на встречу с делегацией из КНДР. Захотели подружиться с посланцами далекой родины, подошли к руководителю делегации: мы, мол, здешние корейцы, очень любим прекрасную Корею и уважаем ее вождя… Тот отстранился, холодно смерил их взглядом и отрезал:

— Настоящие корейцы живут в Корее!

Как-то раз к Каландару зашел человек, очень похожий внешне на Женю Адмирала[92] — поэта-символиста и тайного алхимика-тулеанца[93]. Я сначала даже подумал, что это и есть Женя, зачем-то телепортировавшийся сюда из Москвы, в которой безвыездно — как Кант в Кенигсберге — провел всю сознательную жизнь. Вместе с тем гость выглядел значительно крупнее оригинала — покабанистее, с отъевшейся ряхой, — тогда как бренная оболочка Евгения была крайне истощена гигалитрами водки, помноженными на бессонные ночи запредельных откровений. Наконец «двойник» открыл рот и представился: «Леня Махов». Это был тот самый «лама», о котором мне писал когда-то Йокси.

По ходу дела хочу заметить, что однажды у меня случилась еще более парадоксальная встреча с двойником. Дело на этот раз происходило на другом конце глобуса, в Южной Америке — так сказать, в мире антиподов. Мне нужна была юридическая консультация, и я зашел в адвокатскую контору. Навстречу поднялся из-за стола человек, буквально как две капли воды похожий на мою одноклассницу! То есть это была другая страна, другой континент, другая раса и, наконец, даже другой пол! Однако черты лица юриста-латиноса и эстонской девушки были настолько, как говорят немцы, deckungsgleich (совпадающими), что никакой иной мысли, кроме как об однояйцевом происхождении, в голову прийти не могло. Разве что еще о клонировании. Причем — как выяснилось во время общения — юрист даже в своем поведении и манере говорить обнаруживал прямо-таки пугающую близость к прототипу, вызывая в воображении чудовищные иррациональные подозрения.

Вообще в феномене двойников действительно есть что-то мистическое. В случае Лени Махова и Жени Адмирала, помимо общей схожести черт лица, «параллельность структуры» наблюдалась и во многом другом, в том числе в крайней приверженности обоих типов к эзотерике при одновременном ироничном дистанцировании от всего «мистического». Еще более знаменательно, что про них обоих ходили рассказы как о кудесниках, способных одновременно присутствовать в разных местах. Один человек мне рассказывал:

— Иду я как-то по Улан-Удэ, пытаясь при этом разрешить одну очень запутанную проблему. Навстречу — поток толпы. В какой-то момент я немного отвлекся от размышлений и взглянул на народ. Тут со мной поравнялся мужчина, как две капли воды похожий на Махова, и его голосом произнес фразу, в которой содержался абсолютно инсайдерский ответ на занимавшую меня проблему. И пошел дальше. Я совершенно оторопел, попробовал догнать его, чтобы поставить точки над i. Заглядываю ему в лицо, а это совершенно незнакомый мне человек. Я его спрашиваю:

— Вы мне сейчас что-то сказали, не могли бы повторить?

Тот шарахается в сторону:

— Молодой человек, вы что к прохожим пристаете? Я сейчас позову милиционера!

Я ему:

— Вы мне сейчас сказали то-то и то-то, и я хочу лишь выяснить, откуда вы это знаете. Вы случайно с Леней Маховым не знакомы?

Псевдо-Леня на это лишь покрутил пальцем у виска и прибавил шагу.

Наш эстонский мэтр Рам комментировал эффект магического двойника — когда одного человека одновременно видят сразу в нескольких местах — как особую форму телепатического гипноза. В таком случае телепатический импульс, действующий на расстоянии, может достигать сознания реципиента не прямо, а «рикошетом», отразившись от какого-либо объекта в окружающей среде, к примеру от находящегося рядом другого человека. При этом последний может даже не подозревать, что исполняет роль своеобразного магического зеркала. Происходит это в силу того, что в момент телепатирования психика реципиента может находиться в невосприимчивом состоянии в результате загруженности какой-либо проблемой. В таком случае телепатема, ее энергия, как бы присутствует в окружающем поле, ожидая момента, когда можно будет внедриться в сознание «адресата». Момент узнавания в чужом своего является именно той фазой, когда в сознание проникает внешняя телепатема, сопереживаемая с интенсивностью, прямо пропорциональной эфирному резонансу между телепатирующими сторонами.

Про Леню я слышал от Каландара и Йокси уже давно. Махов позиционировал себя как специалист по мадхьямике[94] и тибетской мистике, вращаясь в соответствующих кругах. Бульшую часть времени Леонид проводил в Бурятии, тусуясь в двух тогдашних ламаистских монастырях, среди отдельных отшельников и академической публики. Он даже претендовал в этих кругах на особое (если не инициатическое, то уж точно онтологическое) первенство, причисляя себя к ученикам учителя Бидии, Белого старца Готавона. Леня оборудовал себе в саянской тайге скит типа ретрита, где накачивал силы и откуда периодически отправлялся в продолжительные туры в Среднюю Азию и даже в Москву и Питер. На территории всей страны у него действовала сеть слушателей-послушников, смотревших мастеру в рот и помогавших в распространении дхармы.

О том, что Леня владеет магическими трюками, мне рассказывал еще Йокси, познакомившийся с ним у Каландара во время своего первого посещения Душанбе. Мнению Йокси в этом вопросе можно доверять, ибо в тот период он как раз очень интенсивно занимался разного рода гипнотическими практиками и не мог не заметить реакции маховской ауры на попытки внешнего вторжения. Поле, конечно, у Лени было сильное, но не просто примитивно-концентративное, а с очень тонким суггестивным бэкграундом желтошапочной[95] метафизики. Махов оказался одним из немногих известных мне людей, посвященных в проблематику двадцати двух сияющих пустот мадхьямики. Мы очень быстро пришли с ним к общему знаменателю.

Как выяснилось, Леня, помимо тайного тантрического миссионерства, занимался распространением ритуального ламаистского инструментария. В частности, именно он снабдил полным алтарным комплектом Каландара в бытность того буддистом. На этот раз Леонид прихватил с собой рюкзак с тибетским, бурятским и монгольским антиквариатом.

Я сразу же решил купить у него часть объектов, которые мне были нужны для добывания иностранной валюты на планируемый отъезд из СССР. К сожалению, сразу расплатиться я не мог, ибо деньги от собственной литературной миссии ждал лишь через несколько дней. Мы сверили наши маршруты, и совершенно неожиданно выяснилось, что и во времени, и в пространстве они должны были пересечься в самом волшебном городе Востока — Бухаре. Мы договорились о встрече у памятника Насреддину. Через несколько дней, получив деньги, я выехал автостопом в Пенджикент — первый город на моем новом зиаратном маршруте в Хорезм через Самарканд и Бухару.

3.4. Путешествие к центру Земли

Пенджикент — некогда один из главных культурных центров древней зороастрийской Согдианы. Сегодня этот маленький городок хорошо известен археологам всего мира. Здесь находится масса величественных руин середины первого тысячелетия и даже еще более древних. Я приехал сюда попуткой из Душанбе уже к вечеру. Переночевал по наводке знакомых у местного человека с большой бородой. Мы очень долго пили красное вино и активно дискутировали. О чем, сейчас уже не помню, но это и не важно. Дом стоял прямо на тракте, и с утра я прямо из дверей квартиры шагнул в автобус, отправлявшийся в Самарканд.

Поездка заняла часа два. Самарканд выглядел типичным русским колониальным городом. Одноэтажные особняки ХIX столетия, вдоль которых мы ехали, создавали впечатление, что вот-вот выйдет на улицу царский городовой в белой форме. Правда, ближе к центру картина несколько изменилась: появились купола и минареты известных архитектурных ансамблей. На фоне общего профанически-провинциального советского градохозяйства они смотрелись как римский форум в функции козьего пастбища. Здесь было о чем призадуматься суфийскому поэту!

Одним из наиболее влиятельных суфийских тарикатов в Самарканде традиционно является орден Кадирийя[96]. Его главный культовый центр — мемориальный комплекс Шохи-Зинда («Живой царь») в память святого имама Кусама Ибн Аббаса, двоюродного брата Пророка и, как тут считают, второго человека в исламской иерархии. До начала ХХ века, практически до завершения Гражданской войны в Средней Азии, вокруг гробницы проходили регулярные массовые зикры членов ордена. Дервиши начинали шествие в верхней мечети комплекса и, скандируя «Hu![97]», направлялись особыми круговыми движениями в нижнюю мечеть, где читались молитвы и проводились особые церемонии причащения фаны[98], а в завершение всего маарифы читали стихи. Ибн Аббас — это и есть Живой царь, по легенде, скрывшийся здесь в земле от врагов и подобный в своей сакральной функции спящему императору Запада, норманну Фридриху II, пробуждения которого до сих пор ожидают некоторые европейские ордена.

В советское время, понятно, зикры прекратились, но люди остались. Они продолжали регулярно посещать гробницу, однако уже под видом профанных туристов. Конечно, оторваться с прежней силой было невозможно, поэтому в практике ордена появился новый обычай: посещать мавзолей Ибн-Аббаса по-тихому, читая там молитвы и делая по возможности намазы. Чтобы посторонние не лезли туда в ненужное время, договаривались со службой охраны памятника. В определенный момент приставленный к мавзолею надсмотрщик перекрывал красной ленточкой вход в «музей» и объявлял, что там сейчас идут технические работы, которые закончатся через полчаса. В это время кадирийцы могли оставаться у саркофага святого, не опасаясь посторонних глаз и ушей. Но по крайней мере один раз им это не удалось.

Началось все с того, что я, как и положено, первым делом отправился именно к «Живому царю». С чувством легкого замирания вошел в ворота комплекса, поднялся по лестнице к мавзолею, ступил под гулкие своды купола. Впереди в прохладном полумраке что-то светилось. Я двинулся на свет и вышел к особым образом иллюминированному саркофагу, стоявшему как бы в деревянной резной решетчатой клетке. Посетителей вокруг было не очень много, и я решил поискать какой-нибудь тихий угол, чтобы спокойно посидеть. Такое место я нашел в закутке за входной дверью, ведущей в зал с гробницей. Я сел в позу ваджрасана[99], сложил руки на животе и глубоко вздохнул… Слышу через некоторое время, будто сквозь сон, какое-то бормотание. Открываю глаза. Зал наполнен молящимися людьми — всего человек двадцать. И створки клетки саркофага раскрыты. Видимо, публика эта вошла сюда в тот момент, когда я тихо сидел за дверью и медитировал. Наверное, решили не шугать меня, возможно, приняв поначалу за одного из своих или по крайней мере за человека с пониманием.

Наконец процедура закончилась, люди начали расходиться. На выходе из святилища собралась небольшая очередь. Служитель снял красную ленту, выпуская нашу группу и одновременно запуская новую. Тут ко мне подошел старичок — весь в белом, в тюбетейке — и спросил что-то по-узбекски. Я ему в ответ: «Забони узбаки намедонам!»[100] Тогда он спросил меня по-таджикски, кто я такой. Я ответил, что я гость из Эстонии, совершающий зиаратную поездку. Старичка это сильно удивило и одновременно расположило:

— Когда будешь спускаться вниз, — сказал он мне, — внимательно считай ступени. Если не ошибешься, будет удача.

— А как я узнаю, сколько должно быть на самом деле?

— Внизу написано…

Я спускался очень медленно, внимательно считая ступени. И тут заметил, что точно так же медленно и аккуратно спускаются еще несколько человек — видимо, из нашей группы. Я дошел до основания лестницы и увидел на стене табличку, где рассказывалась история памятника архитектуры Шохи-Зинда и одновременно упоминалась эта лестница. Согласно народной легенде последняя, по замыслу строителей, должна была символизировать лестницу в небо.

Уже позже я узнал, что эта была та самая лестница, по которой некогда совершались инициатические шествия суфийских мистиков от подножья к верхней мечети. Пережитки этой традиции сохраняются в местной религиозной среде до сих пор, что мне и пришлось наблюдать во время пересчитывания ступеней, каждая из которых символизирует одну из сорока мистических стоянок ангелов в суфизме. Существует легенда, как на этой лестнице мастер Бахауддин Накшбанд встретился с самим Живым царем, явившимся в виде всадника на белом коне.

Люди, с которыми я оказался у саркофага имама Кусама Ибн Аббаса, были замаскированными дервишами почтенного ордена. Один из элементов их традиционного ритуала состоял в сосредоточении на числе ступеней, что в определенном смысле воспроизводило бодрствование субъекта на пути мистического познания тайн мироздания.

Вечером того же дня я сел на поезд, отправлявшийся в Бухару, откупив целое купе. Плотно поужинал в вагоне-ресторане, затем развалился у себя в «номере» на двух подушках, выключив свет и вглядываясь в темнеющий пейзаж Маверранахра. Тонко тлел огонек «беломоринки». Вагонная трансляция передавала советские хиты группы «Ялла»:

Учкудук, три колодца,

Защити, защити нас от солнца!

Ты в пустыне спасительный круг,

Учкудук…

Учкудук… Вау!

На станцию Бухаро — так по-таджикски называют Бухару — поезд прибыл ровно в восемь часов утра. Я сошел на перрон. Прежде всего я собирался отправиться к усыпальнице хазрата Бахауддина Накшбанда — основателя ордена накшбандия, наследующего инициатические традиции ходжагона. Рядом притормозила «Волга»:

— В Бухару?

— Мне нужно к мазару шейха Бахауддина Накшбанда.

— Садись, нам по пути. С тебя рубль!

Через пять минут езды машина остановилась на развилке:

— Теперь тебе направо!

Я вышел и вскоре поймал другую машину.

— Мне нужно к мазару Бахауддина.

Проехали километров десять. Водитель останавливается на очередной развилке и говорит:

— Теперь тебе направо!

Как, опять направо? Снова ловлю машину, опять говорю:

— Хазрати-Бахауддин!

Проехали еще километров десять, водитель остановился. На этот раз там, где надо. Через дорогу я увидел крупный комплекс желто-серых зданий в духе Регистана, но чуть поскромнее, с поблекшей росписью. На стене центрального минарета красовалась табличка: «Памятник архитектуры. Охраняется государством». Ворота во внутреннее пространство ансамбля были заперты. Посетители могли довольствоваться лишь полуразрушенной мечетью, пол которой устилали бесчисленные фрагменты синей глазури, осыпавшиеся с некогда роскошно расписанного свода. Внешние стены корпусов ханаки (суфийского ашрама) смотрели пустыми глазницами окон на бесконечное поле бурьяна, с трех сторон подступающего к мазару. С четвертой стороны тянулся асфальт автомобильного шоссе. Обойдя строение вокруг и вернувшись к минарету, я увидел там человека в тюбетейке и спросил его, не сторож ли он. Выяснив, что так и есть, я долго упрашивал его пустить меня к могиле шейха Бахауддина. Даже предлагал полтинник. Ноль эмоций. Впрочем, ключ нашелся. Им оказалась «Фатиха»[101], прочитанная мной по-арабски:

В русском переводе она звучит примерно следующим образом: «Во имя Бога милостивого и милосердного. Хвала Богу, Господу миров милостивому, милосердному, Владыке дня Страшного суда, Тебе поклоняемся и к Тебе обращаемся мы за помощью. Направь нас на прямой путь, на путь тех, к которым Ты благоволишь, которые не попали под гнев Твой и не заблуждаются».

Сторож, не взяв денег, открыл калитку в тяжелых высоких воротах, и мы проникли на территорию «закрытого города». Это было древнее кладбище, напоминавшее райский сад. Каменные саркофаги, украшенные орнаментальной вязью и различными символическими деталями, соседствовали с романтическим лотосовым прудом, густыми тенистыми кронами экзотических южных деревьев и роскошными клумбами черных роз. Мы прошли через сад к большой серой мраморной плите, украшенной каменной чалмой. По углам стояли четыре дерева. Шейх Бахауддин Накшбанд! Распластавшись на земле, я припал к плите лбом. Потом сел в ваджрасану, закрыл глаза и отдался стихии «беззвучного зикра», по выражению дервишей ордена шейха Бахауддина. Привратник, видимо, решив, что я сейчас буду предаваться упражнениям с «возвышающими точками», оставил меня в покое.

Я взял на память несколько листьев с растущего у гроба шейха дерева. Один из них до сих пор лежит как закладка в томике Корана, привезенного в подарок Соколом из Стамбула. Потом я зачерпнул воды из лотосового пруда, омыл лицо. А затем, уже к полному моему удивлению, привратник предложил подняться на минарет. Он открыл тяжелую входную дверь, и я взошел по винтовой лестнице на верхнюю площадку имама. Отсюда открывался поразительный вид на всю округу, в том числе на райский сад шейха Бахауддина. После этого привратник рассказал, что здесь недалеко находится мазар матери Бахауддина, а чуть в другую сторону, ближе к Бухаре, — мазар его учителя, хазрата Амири-Кулола.

Саид Амири-Кулол, горшечник, считается наставником-муршидом Бахауддина Накшбанда. Место погребения наставника, в отличие от мемориала его знаменитого ученика, отмечено очень скромно, но оригинально. Здесь мы видим странное сооружение в форме буддийской ступы, внутри которого постоянно горит лампада — видимо, как символ накшбандийского Аллох-нури, гностического «света Аллаха». Рядом стоит длиннющий шест, увенчанный священной пятерней и постоянно звенящими на ветру колокольчиками. Вот, собственно, и все. На мой вопрос, а где же сама могила — ибо я ожидал, как обычно, увидеть внушительных размеров саркофаг, — служитель ответил, что мэтр не пожелал тратиться на похороны и завещал просто засыпать его тело глиной, из которой он всю жизнь лепил горшки, что и было исполнено. Могила Амири-Кулола действительно представляет собой кучу сухой глины, которую к тому же постоянно подвозят — ибо тайные, но многочисленные поклонники святого считают глину с его мазара чудодейственной. Смотритель посоветовал мне взять немного глины с собой. Я, конечно же, не отказался. Это была уже вторая проба глины, которую я вез с собой из Средней Азии. Первую — алхимическую киноварь — я прихватил с Хазрати-Бурха.

Мы выпили чаю с хранителем мазара и парой его друзей, покурили насвай, и я отправился дальше, в сторону Бухары. Каково же было мое удивление, когда, взяв попутку, я буквально через минуту обнаружил себя ровно на том самом месте, где садился в «Волгу» поутру, сойдя с поезда! Получалось, что, добираясь до ханаки Бахауддина, я сделал громадный крюк, тогда как мог бы просто пойти в другую сторону и всего через полчаса пешего хода достичь цели, предварительно посетив к тому же Амири-Кулола. Интересно, почему же мне «волжанин» не указал в другую сторону? Хотел непременно заработать рубль? Или же мне нужно было совершить предначертанный круг, дабы приблизиться к «запретному городу» нужным ходом и с нужной стороны, а человеческая алчность здесь ни при чем?..

Бухара — один из самых приятных городов Средней Азии, она мне напоминает Таллин — средневековый бург[102], сохраняющий свое архитектурное единство при «человеческом измерении» и атмосфере приватной уютности и доверительности.

Первым делом я отправился завтракать в знаменитую чайхану у Ляби-хауза, одной из центральных площадей Бухары, — традиционное место городских посиделок у древнего пруда с зеленой водой. Сижу, пью чай. Подходят два «национала», спрашивают по-русски, свободны ли рядом места на суфе. Я им ради хохмы отвечаю по-таджикски, что, мол, не понимаю. Они очень удивились, завязалась беседа. Это были представители местной интеллигенции — активисты бухарской диссидентской фронды, мечтавшие о самостийности эмирата. Мы взяли водки, шашлыков, разговорились о жизни. Я им представился прибалтийским эмиссаром, посещающим священные места Ойкумены, за что был произнесен специальный тост: «Ветер с Востока пересилит ветер с Запада!»

Чайхана у Ляби-хауза — любимое место Ходжи Насреддина, где он оттягивался за чаем и трубкой. Недалеко отсюда стоит памятник Ходже, восседающему на своем знаменитом ишаке. Здесь, согласно предварительной договоренности, мы и встретились с Леней Маховым. Тот привез обещанный бурят-монгольский антиквариат и в придачу сибирские благовония, приготовленные ламами-медиками по рецептам трактата «Чжуд-ши». Это были мощные агарбатти из можжевельника и ароматических таежных смол.

Мы съели дыню. Леонид прочел мантру защитника людей Манджушри[103]. Ему теперь предстояло двигаться сквозь пространство многочисленных магических засад, где злые демоны периодически натравливают на путника зомбированных ментов, требующих документы. Махов, как человек не только без прописки, но и без паспорта, интенсивно держал защитное поле, напоминая мне в этой своей роли секретного агента тайного тибетского правительства. Теперь он собирался двигаться на Восток, чтобы в долгосрочной перспективе оказаться на Западе. Передав реликвии, Леня отправился на ташкентский поезд.

Я же пошел к мавзолею Исмаила Самани — основателя династии Саманидов. Это одно из наиболее древних строений города, полностью сохранившееся до нашего времени. Рядом с мазаром находится крепость-цитадель Арк — бывшая резиденция бухарского эмира. Последний из эмиров правившей в Бухаре узбекской Мангытской династии Алимхан был свергнут с престола первого сентября 1920 года, когда в город вошли части Красной армии. Эмир бежал в горные области на юго-востоке страны, где пытался организовать сопротивление большевикам, а после серии неудач ушел за границу, окончательно обосновавшись в Кабуле.

В цитадели находился музей старой Бухары, где мое внимание особенно привлекла одежда дервишей с рядом знаковых ритуальных предметов: колпаком, посохом, чашей для подаяний, четками. Центральное место в цитадели занимал тронный зал, вернее, то, что от него осталось. Четыре стены без потолка обрамляли прямоугольное пространство, метров двадцать на десять. У противоположной от входа стены возвышалось нечто вроде сцены, на которую слева и справа вели ступени. Посредине сцены — огромный «трон» в виде примитивного деревянного каркаса. Я поднялся на помост, сел на трон и взглянул на лежавший у ног мир с позиции эмира…

Бухарские монархи — последние властвующие чингисиды. Сын Алимхана учился в петербургском кадетском корпусе. По его инициативе в Северной столице империи была построена большая соборная мечеть (та, что на «Горьковской»).

Однажды мы проходили мимо этой мечети с Хайдаракой. Была зима, шел густой снег. Купол мечети укрывала пушистая белая чалма, из которой торчала пика с черным полумесяцем на острие. «Это самая северная мечеть в мире», — заметил Ака. Вектор исторического развития ислама направлен на северо-запад. Исламизация Северной Атлантики будет знаком выхода особых традиционалистских сил на шарнир времени, в результате чего актуальный космос подвергнется радикальной трансформации, а вместе с ним — и условия человеческой онтологии. В идеале ака предвидел исламизацию Гренландии (такое даже Джону Ди[104] не снилось) и возведение мечети на Северном полюсе или хотя бы в самом северном населенном пункте Зеленой земли — поселке Туле, где сейчас расположена американская военная база.

Географическая ось Бухара — Петербург — Туле образует прямую линию. Как последние властительные чингисиды, представители Мангытской династии обладала на Востоке колоссальным статусом. Их сакральная юрисдикция распространялась практически на всю континентальную Азию, за исключением Индокитая. В известном смысле Бухару можно рассматривать как континентальную альтернативу талассократическому Стамбулу. Но ветер перемен не пощадил никого: ни эмира, ни халифа. Однако Хайдар неумолимо верил в возрождение исламского фактора и даже собирался написать по этому поводу специальную работу под романтическим названием «Мечеть в снегу».

Я сидел на троне последнего чингисида, размышляя о смысле жизни. По стенам разрушенного тронного зала скользили тени визирей, челяди, мулл, офицеров… Военачальники в тюрбанах с кривыми саблями, представители Белого царя с далекого севера в золотых погонах, дервиши в веригах, вьющиеся станы гурий-танцовщиц… В конце концов все смешалось в доме Алимхана. Sic transit gloria mundi[105].

Вечером я зашел в бар в центре города, расположенный в каком-то средневековом здании с огромным куполом. Это место мне вновь напомнило Таллин, где питейные заведения часто находят приют под древними сводами памятников архитектуры. Публика в баре состояла в основном из туристов, большей частью иностранных. Я сел за стойку, заказал виски. Через некоторое время слышу голос:

— Sorry, can you help me[106]?

Оборачиваюсь: рядом стоит девушка явно из интуристской тусовки. Как выяснилось, это была отбившаяся от своей группы француженка, принявшая меня в баре почему-то за американца и рискнувшая спросить, как дойти до гостиницы. Наверное, американистости мне придавала действительно типичная штатовская рубашка в крупную поперечную сине-зеленую полоску, некогда презентованная аризонкой Шарон.

Однако бритая голова при серьезной забороделости могла вызвать скорее ассоциации со жрецами тайных восточных культов. В пользу «культовости» говорили и несколько рядов четок и талисманов, обвивающие мою шею. По всей видимости, я постепенно ориентализировался до степени, близкой к мичуринской, и только отсутствие попыток активного вмешательства в духовную жизнь местной среды спасало меня от засвечивания перед тайными или явными агентами Матрикса.

— Do you speak English?[107]

— Sure, I do[108]…

Я объяснил француженке, что сам являюсь в этом прекрасном городе в известной степени посторонним, однако готов помочь. Кристина — так звали эту невысокую хрупкую шатенку с модной стрижкой, в тишотке и джинсах — достала из рюкзака схему Бухары, сказала, что ее гостиница находится где-то рядом с железнодорожным вокзалом. Поскольку расположения современных построек в городе я не знал, то предложил девушке проводить ее в сторону вокзала и поискать отель вместе. Но сначала ведь можно выпить, например, виски, или чего-нибудь еще? Это предложение, вероятно, показалось Кристина вполне суфийским, ибо она тут же привела по-французски цитату из Омара Хайяма о возлиянии, спросив, известен ли мне этот автор…

— Вы интересуетесь восточной поэзией?

— Восточной, и особенно суфийской. А в принципе, я интересуюсь суфизмом даже больше, чем поэзией. Но еще больше меня привлекает прямая мистическая практика, action direct!

— Ну, если прямая практика, то начинать нужно действительно с уроков Омара Хайяма:

В жизни сей опьянение лучше всего,

Нежной гурии пение лучше всего,

Вольной мысли кипение лучше всего,

Всех запретов забвение лучше всего[109].

Кристина не могла удовлетвориться разговорами о суфийском мистицизме в интеллектуальных парижских кругах и не верила в адекватность посвящений, достигаемых на «пути туриста». Истинный суфизм, по ее мнению, если где-то и был, так только за железным занавесом — в мире, не включенном в систему банального западного профанства. Все карты совпадали: советский Восток включал в себя территории, на особое значение которых с точки зрения сакральной географии указывали многие авторитетные исследователи вопроса. Парижская гостья, как выяснилось, тоже пребывала в поисках истинного имама времени.

Имам времени — одно из ключевых понятий в исмаилизме. Как передает традиция, в определенные периоды существования исмаилитской общины, во времена гонений, ее главы-имамы уходили в подполье, так что большинство общинников не знали о конкретном местонахождении своих духовных мэтров. Имам был как бы скрыт от мира, что в известном ракурсе воспринимается как аллегория сокрытости от мира истинной мудрости, засекреченности подлинного гнозиса. С точки зрения воспринятого исмаилизмом (и вообще исламом) античного гностицизма и стоящей за последним древней мистики космоса, имам времени (или мастер текущего цикла откровения и воскресения) может символизировать центр вселенной как некий ультимативный полюс действительности — кутб, лидер или духовный наставник тариката. Как высшая судебная инстанция в исмаилитской общине имам времени аналогичен в мистическом толковании божеству закона, держателю дхармы, а поскольку он скрыт, то и тайному воздаянию. В инициатическом смысле поиск имама времени можно понимать как стремление к тайному знанию, ирфану.

Я поведал Кристине о посвятительных структурах древнего общества «Ашаван»[110], скрывающихся за фасадом других, тоже достаточно малоизвестных на Западе, вторичных или даже третичных слоев отдельных локальных религиозных традиций. Общим во всех случаях было наследие весьма архаичной культовой практики огнепоклонничества, воспринимаемой в контексте позднейшей эллинизации в качестве парагностической. Последующая исламизация региона наложила еще один слой на сложно лессированную поверхность автохтонного культурного ландшафта.

— А можно ли познакомиться с настоящими мэтрами тайных учений?

— Почему бы и нет? Я как раз нахожусь на пути к одному из них. Если хочешь, завтра будем у него!

— Вау! Это прямо здесь, в Бухаре?

— Не совсем. Это в Хорезме, недалеко от Хивы. Слышала про такой город?

— Про Хиву, конечно, слышала, но наша группа, к сожалению, туда не едет.

— Плюнь на группу!

— Не могу. Я вообще не могу надолго отлучаться, а тем более — произвольно уезжать в другой город, иначе будут большие неприятности.

Как выяснилось, Кристина не могла самостоятельно съездить даже на ключевые мазары под Бухарой. О чем она думала, отправляясь в этот тур? Оставалась последняя возможность: посетить на обратном пути в Париж через Москву одного ходжагонского шейха, усматривавшего в движении ислама на северо-запад залог захвата шарнира времени в надежные руки. Я подумал, что Кристине в процессе общего развития было бы неплохо ознакомиться с идеями полярного ислама как особой инициатической линии людей дома Пророка. Род шейха восходил непосредственно к карабахским беям, в свою очередь наследовавшим традиции ашаван от своих зороастрийских предков. Кроме того, мэтр бегло говорил по-французски и знал, так сказать, всю французскую «беллетристику» по этому вопросу — от Генона до Шуона.

Кристина все не могла взять в толк, шутят с ней или говорят всерьез и вообще бодрствует она или грезит? Слишком невероятной казалась эта встреча с незнакомцем в заколдованной Бухаре!.. Незнакомец тем временем полез к себе в рюкзак за записной книжкой с адресом шейха. Там что-то звякнуло. Девушка с любопытством заглянула в рюкзак и обомлела: затертый брезентовый «ермак» был доверху наполнен золотым антиквариатом и ценными предметами восточных культов.

— Пардон, а это что такое?

— Это, мадам, инструментарий, благодаря которому поддерживаются надлежащие условия для нашей практики.

— Как интересно! Что же это за практика такая? Вы тантрики?

— С чего это вы взяли?

— Я вижу у вас в рюкзаке фигурки тантрических божеств.

— А вы интересуетесь еще и тантризмом?

— Я танцую сераль и думаю, что в этом есть что-то от античных дионисий, которые, в свою очередь, связаны через восточные культы с тантрическими.

— В конечном счете противоположности сходятся, не так ли?

Я достал записную книжку и дал парижской пари номер телефона шейха в Москве, а затем написал ему по-таджикски в арабской графике послание, которое в русском переводе звучало примерно так: «Хорошая девушка. Требует внимания. Возможны нюансы». Кристина осмотрела полученный ярлык со всех сторон, затем аккуратно его сложила и убрала в карман. Потом, уже в полной темноте, мы добрались до вокзала, нашли гостиницу, а затем до самого рассвета общались на предмет восточных тонкостей. «Омар, мадам, Омар Хайям!»

К вечеру следующего дня я прибыл в каракалпакский город Ургенч. Это уже исторический Хорезм. Хорезмское ханство, как и Бухарский эмират, было вассалом царской России. Цивилизационное влияние Запада было тут всегда минимальным, в результате чего местный культурный ландшафт сохраняет порой уникальную музейную архаику. В городе праздновался юбилей великого земляка — средневекового математика Аль-Хорезми. Поставленный по этому случаю памятник ученому мне попался на прямой как стрела центральной улице, на полпути от железнодорожного вокзала к гостинице.

За десять минут ходьбы ко мне несколько раз подходили местные юноши, предлагая широган. Один из них, у которого я согласился взять немного в обмен на краткое интервью, рассказал, что хашем здесь торгуют все, но действительно крупные деньги делаются на чернухе. Мы отошли чуть в сторону, к кустам, раскурили на пробу наяк.

— Ты, брат, кто — турист?

— Нет, я журналист, приехал на конгресс Аль-Хорезми (объявлениями о котором вся центральная улица была заклеена, словно постерами о предстоящем рок-концерте).

— Да, Аль-Хорезми — наш человек!

На следующее утро я отправился в Хиву, находившуюся в двадцати минутах езды от гостиницы. Сегодня Хива — это архитектурный заповедник под открытым небом в пригороде Ургенча. Населения здесь никакого нет. Весь город обнесен крепостной стеной, а внутри территория является охраняемой музейной зоной. В рабочие дни ворота Хивы открываются, и толпы туристов растекаются ручьями по ее узким средневековым улочкам с глухими белеными стенами, резными галереями мечетей и расписными айванами общественных мест. Теперь здесь размещены турагентства, кафе, сувенирные лавки, а также небольшие цеха мелкого кустарного производства, в основном сувенирно-фольклорного, где на глазах у любопытных мастера различных ремесел демонстрируют приемы древней ковки, резьбы по дереву, росписи по керамике или шитья предметов традиционного гардероба.

По площади Хива сравнима со старым Таллином, а по степени сохранности в качестве единого комплекса даже его превосходит. Доминирующий, центральный объект в Хиве — это недостроенный минарет Кальта-минор, бирюзовые стены которого покрыты вязью стихов великого маарифа и ханского мираба Мухаммада Ризы Агахи[111]. В этой недостроенно-сти был, безусловно, знак какой-то остановки времени. Такое впечатление на меня произвела в целом вся Хива — «мертвый город», наполняющийся в светлое время суток жизнью пестрого туристского бомонда, и Кальта-минор лишь доводил эстетику остановленного времени до ее физического апогея.

Единственная истинная жизнь среди призрачного развлекательного существования Хивы имела место в потаенной гробнице, невидимой глазу профанического туриста. Это был мазар Уч-Авлие — мавзолей Трех святых. Как гласит легенда, здесь покоится прах трех великих предков узбекского народа — шейхов Баки, Максуда и Латифа-Ходжи. Эти якобы трое братьев-ремесленников некогда возглавили восстание хорезмийцев против деспотических властей и с тех пор почитаются местным населением как народные заступники.

В небольшом затемненном склепе, куда сквозь узкие окна едва пробиваются лучи палящего дневного солнца, стоят три каменных надгробия, покрытых расписными тканями. Надгробия окружает множество различных штандартов, склоненных у изголовий и образующих фигуру своеобразного паланкина. За все время, что я сидел в гробнице, — а это было около часа — в нее никто не вошел. После того как я вышел на улицу и вновь погрузился в человеческий турпоток, в голову пришли слова великого суфийского поэта-лирика Хафиза: «Как много ходящих по горбу земли, которых мы считаем живыми, а они мертвы, и как много покоящихся в ее недрах, которых мы считаем мертвыми, а они живы!»

В тот же день я решил ехать дальше, в Бируни — место рождения знаменитого ученого-энциклопедиста Абу Райхана Мухаммеда ибн Ахмеда ал-Бируни. Но отправиться туда я собирался исключительно в силу лишь одной причины: навестить Мирзабая, личность которого вызывала в те времена сильный ажиотаж в його-мистической среде не только Средней Азии, но и европейских частей империи, прежде всего в Москве, Питере и Литве.

Мирзабай, или коротко Мирза, был дервишем с мазара Султан-Бобо, находящегося в пустыне, километрах в ста от Бируни в сторону Нукуса. Мирза слыл среди местного населения типичным девоной, но однажды здесь появился Абай. Последний, судя по слухам, был некогда комсоргом в киргизском городе Ош, а потом ушел в мистику и отправился на поиски высшего имама. В этих исканиях он объездил много мест в Азии, пока наконец совершенно случайно не оказался на Султан-Бобо.

Увидев Мирзу, Абай сразу понял: «Hu!» Мирза рассказал своему новому мюриду историю мазара, подчеркивая исключительную геополитическую значимость этого места. Еще Екатерина Великая пыталась укрепиться здесь, рассчитывая таким образом обрести ключи к Евразии. Мирза, несший вахту в «месте силы», выступал таким образом как символический хранитель этих ключей.

Эту версию мне сообщил Леня Асадов. Он с загадочным выражением лица рассказывал о коллективных зикрах на Султан-Бобо и с восторгом — о свингерских практиках в текке[112] у Мирзабая:

— Приезжаем мы со Светой, а там уже сидит команда. Абай говорит: «Ты сегодня спишь с ним, а ты — с ней!» Нас в первую ночь положили вместе, чтобы комплексы сошли. Следующую мне пришлось спать с одной литовкой, а Свете вообще подложили москвичку! Потом приехали новые люди, опять пошел размен. А еще…

Еще Леня рассказал легенду о том, как Мирзабай учил Абая дзеновскими способами:

— Приехали они в Москву, идут по улице. Тут Мирза подходит к милиционеру и говорит, показывая на Абая: «Вот у этого человека нет ни паспорта, ни прописки, проверьте его, пожалуйста, гражданин начальник, на предмет благонадежности!» Абая тут же винтят, везут в ментуру и сажают в КПЗ на несколько суток. Ну, потом его, конечно, отмазали… В общем, видит он вновь Мирзу и в недоумении спрашивает: «Как же так, я тебя сюда привез, а ты меня сдал ментам. Зачем?» А Мирза отвечает: «Ты же меня просил учить? Вот я и учу».

В общем, было понятно, что у Мирзабая круто. Согласно официальной легенде, сочиненной Абаем, Мирза представлял собой последнего мастера старой школы, тогда как сам Абай считался первым мастером новой школы и одновременно единственным легитимным наследником традиций старой школы. Мирза был также объявлен «старшим братом Раджниша». Абай научил его двум-трем банкам[113] про Бхагавана, которые Мирза время от времени выдавал, по-разному обыгрывая и неизменно повторяя при этом: «Как говорил мой младший брат Раджниш…»

Образ Бхагавана Шри Раджниша Абай использовал для вербовки аудитории из нью-эйджевской среды, где тогда на первые позиции выходил альтернативный индийский гуру из Пуны, родного города Раджниша. Бхагаван в своем синкретическом учении, не лишенном остроумия, позиционировал себя как продолжателя линии гурджиевских учителей и ницшеанца. Мирза, являясь частью аутентичного мира гурджиевской инициации, тем самым обретал право на старшинство, что в свою очередь позволяло Абаю претендовать как минимум на равноценный Раджнишевскому градус в международной нью-эйджевской тусовке. Одним словом, Абай стал пиарить Мирзу, а Мирза — Абая.

В сельский домик Мирзы неподалеку от Бируни начала ездить мистически настроенная публика из разных мест СССР, прежде всего из Москвы и Литвы. Вообще замечу, что литовцы проявляли в мистической жизни советского общества исключительную активность. Их можно было встретить практически во всех точках гигантской Красной империи, где дело касалось запредельных альтернатив. И в окружении нашего эстонского мэтра было много литовцев, некоторые из них даже последовали за ним позже в Америку. Москвичи, само собой, тоже были везде. Слухи о чудесном волшебнике на мазаре в песчаных барханах Страны черных колпаков (как переводится слово Каракалпакстан) стали медленно, но верно расползаться в эзотерических кругах столицы. Через связи в спиритическом салоне космонавта Севастьянова, которым руководила его жена, была пролоббирована специальная научная конференция в Звездном городке, на которой Мирзабай с Абаем предстали в качестве уникумов перед научной элитой страны.

Мирзабай поведал аудитории о принципах и методах прямого, непосредственного познания космоса, без помощи научных приборов, но при этом бесконечно более точного. В чапане, колпаке и с посохом, Мирза вещал со сцены на узбекском языке, иногда вставляя для остроты русские пословицы, а Абай уже транслировал текст мэтра жадно слушавшей публике. Ситуация была пропиарена настолько, что Мирзу ученое собрание признало «человеком с уникальными парапсихологическими способностями, представляющим интерес для большой науки». По этому случаю главный редактор журнала «Огонек», известный писатель и общественный деятель Анатолий Софронов лично выдал Мирзе специальную справку, где подтверждались его уникальные качества, а каракалпакские власти призывались всячески способствовать советской науке в деле разгадки этой тайны природы: «…Известно, что в последнее время способности, проявляющиеся в нетрадиционных способах лечения с помощью биотоков рук, в телепатии, телекинезе, становятся предметами пристального научного внимания, исследования… В Каракалпакии проживает Мирзабай Кимбатбаев. Этот человек наделен необычайными способностями, накладывающими свой отпечаток на весь его образ жизни. Молодой ученый Абай Борубаев установил с ним взаимодействие и ведет записи научного характера… которые являются целью достаточно длительного эксперимента. Просим вас оказывать всяческое содействие этой работе, помогать поездкам Мирзабая Кимбатбаева и Абая Борубаева из Каракалпакии в Москву по вызову научных учреждений».

«Оказывать всяческое содействие» означало принять к сведению, что тусовка в доме у Мирзабая и на мазаре не является простым бомжовым сходом или чем-то там еще, но представляет собой часть научного эксперимента, в котором принимают участие как статисты, так и научный персонал.

Такая бумага из Москвы вызвала в Бируни шок совершенно в духе гоголевского «Ревизора». Как? Этот Мирза, съехавший с катушек нищий дервиш-асоциал, вдруг оказывается официально признанным Москвой особым человеком, которого теперь уже не только шугать нельзя, но нужно даже всячески беречь и охранять! С тех пор у Мирзы пошел полный отрыв. Люди ездили к нему как хотели. Никто не шугал. Все было можно. И это в советском-то Узбекистане! Бируни начал постепенно превращаться в узбекский Катманду: мистические «белые» туристы стали постоянным элементом местного автовокзала. Домик Мирзабая превратился в главную достопримечательность района, а в священном хаузе у Султан-Бобо регулярно проводились ритуальные групповые купания с последующими зикрами и тантрами.

Где конкретно живет Мирзабай в смысле улицы и дома, я не знал. Тем не менее, надеясь выяснить ситуацию уже на месте, я отправился на автовокзал, чтобы узнать про автобус на Бируни. В холле на стене висел гигантский кумачового цвета фанерный щит, на котором белыми буквами было написано на двух языках, узбекском и русском: «Да здравствует советский Узбекистан — маяк социализма на Востоке!» Подхожу к кассе, встаю в очередь. Обращаю внимание, что передо мной стоит девушка европейского вида с длинными рыжими волосами и рюкзаком на спине. «А вот и проводник!» — это была первая мысль, спонтанно пришедшая мне в голову в качестве реакции на девушку. Та тем временем склонилась к кассовому окошку и произнесла по-русски с типично литовским акцентом:

— Один билет на Бируни, пожалуйста!

Ну, теперь точно все ясно. Девушка, взяв билет, пошла к выходу. Я купил билет на этот же автобус и бросился ей вслед:

— Извините, вы случайно не в Бируни едете?

— Я? В Бируни.

— Наверное, к Мирзабаю?

Девушка явно смутилась, не зная, как уйти от ответа.

— Да вы не бойтесь, я сам туда еду!

Эти слова немного ее успокоили.

— А вы, простите, кто такой?

— Я эстонский знакомый Мирзабая. А вы, вероятно, из Литвы?

После этих слов рыжеволосая дама с рюкзаком заметно расслабилась и сказала, что да, едет к Мирзабаю и рада попутчику. Мы сели в автобус, который был не очень сильно заполнен местными жителями. Путешествие к центру земли продолжалось. Через час мы подъехали к паромной переправе через Амударью, которая в этих местах протекает через плоский полупустынный ландшафт, изредка оживляемый бледно-зелеными оазисами. Автобус въехал на паром, люди сошли на палубу. Подтянулись еще несколько машин. Наконец звякнула рында, паромщик отдал конец.

Медленно, но верно мы двигались поперек быстрого и мощного течения великой реки Востока, прославленной еще историографами азиатского похода Александра Великого — Зуль-Карнайна[114] («Двурогого»). Достигнув другого берега, мы вновь выехали на дорогу, а через полчаса моя литовская спутница попросила водителя остановить машину:

— Скажите, пятая бригада, одиннадцатый участок — это здесь?

Мы вышли из автобуса и зашагали по бежавшей вдоль посевов проселочной дороге в глубь Бирунийского оазиса.

— Ты не помнишь, у Мирзабая шестой или седьмой участок?

— Понятия не имею!

— Ты что, раньше здесь никогда не был?

В голосе девушки вновь послышались тревожные нотки. «Наверное, шугается гэбэшного хвоста», — подумалось мне. Ну, это ее проблема!

— Впервые в жизни!

— Ты же сказал, что ты знакомый Мирзы!

— Ну, знакомство — одно дело, а визит — другое. Да ты не переживай, мы его и так найдем!

Она посмотрела на меня, как на идиота, но сделать уже ничего не могла. В конце концов через полчаса блужданий мы нашли нужный поворот. Дом Мирзы — крошечная глиняная сакля — стоял посреди небольшого вытоптанного участка, огражденного с трех сторон высокими платанами, а с четвертой примыкающего к дороге. Вокруг никого не было видно. Мы перепрыгнули через разделяющий дорогу и участок небольшой арык и направились к жилищу. Нам навстречу из сакли вышел высокий крупный мужчина крайне моложавого вида, с холеным азиатским фейсом и тонкими черными опереточными усиками, в тюбетейке и «раисовском»[115] френче:

— А, это ты, здравствуй!

Распахнув объятия, молодец пошел прямо к девушке. Та с готовностью бросилась под благословение.

— А это кто с тобой?

— Вот, по дороге пристал. Сказал, что знакомый Мирзабая.

Молодец с подозрением зыркнул на меня.

— Ну ты иди в дом, а я тут с ним поговорю!

— Можно, я пока полы помою?

Рыжеволосая, скинув рюкзак, поспешила к стоявшим у порога ведрам. Молодец же с явно недружелюбным видом пошел на меня:

— Ты теперь говори, кто такой, чего здесь ищешь?

Такого хамства, откровенно говоря, я не ожидал. Вот это номер! Однако нужно было что-то отвечать.

— Я хотел бы видеть Мирзабая.

— Я Мирзабай. Чего тебе нужно?

Мирзабай? Я внимательно вгляделся в лицо наглого откормленного типа в тюбетейке, прекрасно и совершенно без акцента говорившего по-русски. Неужели Мирзабай так молод? И про косноязычие — тоже сказки? Тут я заметил на френче у молодца значок ударника коммунистического труда. Ну просто сталинский комсорг! А тот продолжал наезжать:

— Ты зачем сюда приехал? Тебе работать надо, делом заниматься, а не бродяжничать. Я тебя сейчас в милицию сдам!

У меня была как раз припасена бурцевская «путевка в Шамбалу». Наличие этой ксивы позволяло надеяться на эффект автоматического прогиба местного начальства перед всем московским. Собственно говоря, на этом же принципе держалась эффективность софроновской справки, по которой от властей был отмазан сам Мирзабай со товарищи.

— Э-э, дорогой, подожди милицию. Во-первых, я не бродяга, а сотрудник научной экспедиции. Вот, возвращаюсь в Москву, решил по пути посетить ваш центр.

Я протянул ему «путевку», где черным по белому было написано о цели экспедиции и выражалась надежда, что местные власти проявят в отношении предъявителя сего документа максимум кооперативности.

— Ну и чего ты хочешь, что здесь ищешь? Снежного человека? Так ведь у нас тут нет снега!

— Да нет, снежного человека мы уже нашли. Но я слышал, что у вас такие же сверхъестественные способности, как у реальных йети. Мне хотелось бы как представителю Эстонского парапсихологического общества пообщаться с вами на предмет альтернативных техник познания.

Это явно не впечатлило моего собеседника.

— Кто рассказал о Мирзабае?

— Леня Асадов.

— Не знаю такого! А тебе нечего тут делать. Отправляйся домой!

Все было ясно. Жаль, конечно, что не удалось увидеть жизнь Мирзабаевой школы изнутри, но, с другой стороны, я должен был рассчитывать и на такой вариант приема. Как-никак — чужой монастырь… Ничего другого не оставалось, как, лицемерно раскланявшись, отправиться дальше. «Дальше» означало «на Султан-Бобо» (раз уж я здесь), а потом — в Нукус, откуда можно было вылететь в Москву. Я вернулся к автобусной остановке и начал ловить машины в сторону Нукуса, на полпути к которому располагался загадочный мазар. Через полчаса остановился автобус. «Куда, Нукус? Поехали!» В салоне были водитель и еще несколько человек. Когда я спросил, где лучше сойти, чтобы добраться до Султана-Бобо, мои попутчики заметно оживились.

— А зачем тебе туда, что ты там хочешь делать?

— Видите ли, я член археологической экспедиции и хочу осмотреть этот знаменитый памятник культуры.

Выяснилось, что автобус идет прямиком к мазару. Один из пассажиров рассказал, что этот мазар очень популярен у женщин, особенно бесплодных, которые периодически ездят на святое место подлечиться. Автобус шел как раз забрать оттуда очередную группу. Пользуясь случаем, я спросил, не знают ли мои попутчики Мирзабая.

— Э-э, Мирзабай… да его тут все знают!

И человек рассказал, что раньше Мирза считался местным сумасшедшим. Так было до тех пор, пока не пришла бумага из Москвы.

— Они сказали, что Мирзабай какой-то особенный, им теперь интересуются Академия наук и Центр подготовки космонавтов!

После «бумаги» Мирза, по мнению рассказчика, совершенно обнаглел: демонстративно ходит по Бируни с молодыми девками, пьет водку и отрывается как хочет, травмируя воображение местных пуритан.

— Представляешь, идет он однажды со своей палкой по Бируни, а с ним целая стая полураздетых девчонок. Подходит милиционер и говорит: «Здесь девушкам так ходить нельзя, надо ноги и плечи закрыть!» А Мирза ему: «Или ты сейчас отстанешь, или девушки пойдут голыми купаться!» Милиционер не отстает, и тогда Мирза говорит своим: «Девочки, давайте все в фонтан!» И они, представляешь, разделись догола и прыгнули в фонтан! Тут такая паника пошла! Милиционер не знает, что делать, сбежались люди, а Мирза сам залез в фонтан и хватает девчонок — одну туда, другую сюда! А что делать? У него бумага из Москвы, трогать его теперь нельзя! Вот приезжал из Москвы к нему недавно какой-то большой начальник, его наши раисы тоже принимали. А ты что про него спрашиваешь?

— Да я как раз хотел посмотреть, что это за человек такой знаменитый. У нас в Эстонии про него тоже знают. Только он какой-то неприветливый, разговаривать не стал!

— Это странно. Мирза — очень общительный!

— Ну не знаю, меня он не принял.

— Может быть, он тебя не понял? Он ведь по-русски почти не говорит!

— Как не говорит? Прекрасно говорит! Даже без акцента.

— Это такой молодой, высокий, с усами?

— Да-да, именно он!

— Э-э, дорогой, так это не Мирзабай, это Абай!

После этих слов меня словно током пробило. Так это был не Мирза! Абай выдал себя за мастера, отшив меня, как мальчика! А где же в таком случае Мирза? Дома его, похоже, все же не было. Может быть, как раз сидит на мазаре?

Тем временем автобус вошел в зону чистой пустыни. По обе стороны шоссе тянулись обширные голые плоскости, обрамленные с севера хребтом Султануиздаг, а с юга — руслом Амударьи. Автобус свернул с шоссе на проселочную дорогу, шедшую в направлении гигантского кладбища — классического «города мертвых» по казахстанскому образцу. Дорога петляла среди каменных могильников, пока не привела нас наконец к возвышавшемуся на пригорке посреди кладбища внушительному кубическому строению под большим куполом: Султан-Бобо, усыпальница сподвижника и современника Пророка, некогда йеменского пастуха Султана Увайса аль-Карани, основателя суфийского ордена увайсия.

Мы вышли из автобуса, поднялись к мазару. Здесь были человек восемь женщин и еще какой-то мужчина. Они сидели перед массивными деревянными резными воротами святилища и пили чай. Вокруг во всех направлениях простирались белые, словно выветренные кости, надгробия. Рядом с некоторыми я разглядел шесты, увешанные светлыми тряпочками. Но самым неожиданным было увидеть здесь огромную массу детских игрушек, в основном кукол. Пластмассовые, тряпичные, фирменные и самодельные — они как бы украшали надгробия вместо цветов, одновременно вызывая ассоциации с утробной магией. Как выяснилось, эти игрушки действительно использовались посещавшими мазар женщинами в качестве даров духам, которые должны были исцелить недуги и привести к восстановлению плодородия.

Человек у мазара оказался вовсе не тем, о ком я думал. «Да, Мирза здесь сегодня был, но пару часов назад уехал домой, в Бируни». Вот незадача — разъехались! Ну что ж, мазар-то хоть осмотреть можно? Оказалось, нельзя. Смотритель категорически отказывался открывать мне двери, говоря, что «прием на сегодня окончен». Не помогали ни мантры, ни деньги. Неожиданно ко входу подошли еще несколько женщин. Они о чем-то поговорили со смотрителем, и тот пошел отпирать небольшую дверь, врезанную в тяжелые ворота святыни-каабы под куполом. Вместе с этими женщинами туда вошли мои попутчики из автобуса, а за ними, конечно же, и я. Правда, на этот раз посидеть как следует не удалось, но главная цель была достигнута: «узкие двери» распахнулись, и я оказался в прохладном темном склепе с могилой хазрата.

Рядом с мавзолеем Увайса аль-Карани находится хауз со священными рыбами. Местная легенда утверждает, что две такие рыбы захоронены в голове святого. Рыба — древнейший символ плодородия, и не исключено, что культ деторождения возник на этом месте именно благодаря естественному водоему — чуду в пустыне. Омовение в его водах должно было способствовать оздоровлению души и тела и увеличению жизненных сил. Я тоже ополоснул в нем лицо и руки, но от полного купания пришлось отказаться по причине присутствия женщин. Автобус отъезжал назад в Бируни, и я решил вернуться, чтобы теперь уже наверняка встретить Мирзу и разобраться с Абаем.

И вот снова остановка в пригороде Бируни. Совхоз «Коммунизм», пятая бригада, одиннадцатый участок. От остановки до дома Мирзы я шел, представляя себе, как сейчас наеду на Абая. В жизни не был таким злым! Адреналин прямо бился в венах, как горный поток в узком каменном русле. В общем, как сказал поэт, «я матом крыл без передышки». Подхожу к дому Мирзы — во дворе маленькая сгорбленная старушка что-то подметает. Наверное, мать хозяина. Рыжеволосой не видно. Зато в натянутом между двумя стволами гамаке лежит Абай. Заметив меня, он настороженно приподнялся.

Прежде чем устраивать разборку, я решил выяснить, где же все-таки находится Мирза. Абай на этот раз не стал меня водить за нос, а сразу сказал, что Мирзы пока нет.

— А когда наконец будет? Мне сказали на Султан-Бобо, что он отправился несколько часов назад домой.

— Не знаю, сюда он не приходил. Мирза — странник. Сегодня здесь, завтра там… Никто не знает, где и когда он появится.

Абай не советовал оставаться в этих местах на ночь и предложил лучше пойти в гостиницу в Бируни:

— У нас тут по ночам хулиганы разные ходят, могут быть неприятности.

Он объяснил, как побыстрее добраться до отеля, и сказал, что зайдет ко мне завтра с утра. Может быть, Мирза вернется…

Небольшая двухэтажная гостиница в Бируни оказалась довольно чистой и опрятной. Дежурным администратором была пожилая русская дама интеллигентного вида, похожая на учительницу. Я с большим удовольствием выспался в чистой постели, принял с утра душ, поел в ресторане и попросил одного из посетителей написать мне записку для Мирзабая на узбекском языке. На всякий случай, если того опять не будет.

Мирзы, как я в глубине души и подозревал, дома опять не оказалось. Абай сказал, что он может прийти и через час, и через день, и через неделю. Ну, значит, не судьба. Я попросил передать мэтру записку. Абай обещал все исполнить. На этот раз он держался совершенно не агрессивно, и я даже подумал, что сейчас его можно было бы раскрутить на контакт. С другой стороны, меня совершенно не интересовали трюки новой школы, да и старой-то, откровенно говоря, не очень. У нас свои университеты. Мне хотелось посмотреть на Мирзу чисто из спортивного интереса, чтобы рассказать потом о своих впечатлениях нашему эстонскому мэтру. По крайней мере, сам Абай являл наглядный пример «концентративного секс-гуру» (в нашей терминологии), одержимого острым шизофреническим комплексом власти. Я понял, что рыжеволосая так шугалась вовсе не из-за опасений привести «хвост»: просто боялась озлобить Абая из-за несанкционированного попутчика мужского пола. Играть в такие игры мне было неинтересно в той же степени, как и бесконечно караулить Мирзу. Я направился к шоссе ловить машину на Нукус.

Дорога от Бируни до Нукуса идет вдоль Амударьи, пересекая область одной из древнейших цивилизаций на планете. Места эти были заселены еще в эпоху неолита, если не раньше. Некогда здесь находился цветущий оазис. Многочисленные нашествия с разных сторон света — греки, арабы, монголы и другие народы — разрушали и обогащали местную культуру попеременно. Сейчас вся эта область представляет собой довольно пустынный ландшафт, оживляемый лишь стоящими на плоских холмах остатками древних святилищ и крепостей, как правило, еще доисламского периода. Существует мнение, что некогда, в седой древности, Амударья впадала не в Аральское, а в Каспийское море. Окружающие хорезмский оазис красные и черные пески когда-то представляли собой цветущий густонаселенный край. Судя по находкам и открытиям последних лет, амударьинскую цивилизацию вполне можно сравнить с великими речными государствами Инда, Евфрата и Нила. В том числе по древности. Эти места когда-то были центром огнепоклонников, точнее — цивилизации маздаизма[116], производными которого вместе с зороастризмом были туранские религии (в том числе дожившая до наших дней гиндукушская и бон, тибетский вариант маздаизма). Последняя улыбка амударьинский цивилизации — доисламский Хорезм.

Сергей Толстов в своей книге «По следам древнехорезмийской цивилизации» пишет: «Комплекс сказаний Авесты, связанных с подвигами первых каянидов, особенно Сияваршаны и Хусравы, развертывается в обильной озерами стране, недалеко от Урвы (по Захау — Ургенч), моря Вурукаша (Аральское море) и страны дахов (низовья Сырдарьи) и сарматов (сайрима, приволжские степи). Здесь, близ моря Вурукаша, на разделенных его протоками островах, то есть в дельте Амударьи, создаются семь киршваров — древнейших населенных областей, куда на священном быке Сасраока прибывают первые поколения людей и священные огни маздаизма, древнейший и наиболее чтимый из которых воздвигается Йимой-Джемшидом на вершине одной из хорезмийских гор».

Древнейшая неолитическая культура на территории Приаралья — кельтеминарская, ее возраст может доходить до восьми тысяч лет. Около трех с половиной тысяч лет назад ее сменила тазабагъябская культура, ассимилировавшая кельтеминарцев и их наследие. К середине II тысячелетия до н. э. относятся стоянки суярганской культуры. Согласно аль-Бируни, древнехорезмийские системы летосчисления начинались с XIII в. до н. э. Ряд исследователей отождествляют с древним Хорезмом упоминаемую в Авесте северную страну Айрьянэм Ваэйджа — мифическую прародину древних иранцев-ариев. Здесь, по преданию, родился основатель зороастризма — легендарный Заратустра.

По словам Сергея Толстова, «в бактрийских жреческих коллегиях география Авесты, первоначально приуроченная к узкой территории страны озер и рек — Хорезма, и авестийская история, повествующая о войнах с окружающими Хорезм племенами, разрастается до масштаба всего восточного Ирана и Средней Азии. А невежественные фальсификаторы сасанидской эпохи, пытаясь связать непонятные имена и события с кругом своих исторических и географических представлений, переносят пункты и события в пределы Сасанидской державы, ассоциируя их с современными им центрами позднезороастрийского правоверия».

Нукус — столица Каракалпакии. Сами каракалпаки являются близкими родственниками казахов, их язык гораздо ближе к казахскому, чем к узбекскому. Главная столичная достопримечательность — Музей искусств, основанный еще в пятидесятые годы московским переселенцем Игорем Савицким, собравшим уникальную коллекцию хорезмийских древностей. Но не менее уникальной является его коллекция произведений русского и раннего советского, «остановленного на бегу» авангарда начала ХХ столетия.

«Авангард, остановленный на бегу» — название роскошного цветного альбома, выпущенного на заре перестройки и посвященного экспонатам Нукусского музея и их авторам. В небольшом двухэтажном доме в центре города посетитель в самые застойные годы мог увидеть, словно в волшебном сне, произведения искусства, осужденного генеральной линией партии как «буржуазное», «антинародное» и даже «клиническое», изгнанного из музеев и выставочных залов на «большой земле», но невероятным образом выставляемого в этом забытом богом оазисе посреди трех пустынь. Сегодня авангардная коллекция Савицкого считается второй по значению и величине после эрмитажной.

Газета «Новости Каракалпакстана» описывает судьбу и миссию основателя Нукуского музея искусств следующим образом: «Вот, например, жил в Москве мало кому известный искусствовед Игорь Витальевич Савицкий. Но как-то попал он в Нукус, испил священной воды матери Хорезмского оазиса — Аму, да так и остался здесь на всю жизнь, можно сказать — навсегда. И теперь называют его Третьяковым двадцатого века, а созданный им музей, по мнению вице-президента США Альберта Гора, один из лучших музеев мира, приводит в восторг знатоков искусства со всего света, пробуждая творческие силы у здешних юных талантов».

О музее мне было известно из одной журнальной публикации, случайно попавшейся на глаза. Однако особых восторгов по поводу тормознутого авангарда я тогда не испытывал. Гораздо важнее мне было сесть в самолет на Москву. С этим делом как раз выходил прокол. К моменту моего прибытия в Нукусский аэропорт самолет уже улетел, а следующего надо было ждать сутки, причем без гарантированной на него посадки. Заранее билет не продавали. Прекрасно понимая, где живу, я решил не испытывать в очередной раз судьбу и поехать поездом: дольше, зато надежнее. Тем более что в аэропорту меня могли замести с антиквариатом, обыскав как потенциального наркокурьера (из этих мест на «большую землю» постоянно шли партии опия и других восточных пряностей, так что ментура с гэбэшкой достаточно плотно пасли ситуацию).

Железнодорожный вокзал находился в соседнем с Нукусом городке Ходжейли, через который шли транзитные поезда из Средней Азии на Москву. Я снова поймал попутку. Водитель «уазика» — местный чувак в зеленом халате и пестрой тюбетейке, небритостью и выражением глаз похожий на банги[117], оказался на редкость разговорчив. Видимо, он был в ударе. Узнав, что я специально приехал из очень далеких отсюда краев посмотреть на культовые объекты глубинной Азии, он спросил:

— А ты мазар Пайгамбара Адама видел?

— Адама? Насколько я себе представляю, мазар Адама с его черепом находится в Бейт-аль-Мукаддасе[118] — или как?

— Э-э, нет! Настоящий мазар Адама у нас!

— Это где же?

— Вот я сейчас тебе покажу, тут рядом!

Банги крутанул баранку, и мы понеслись на запад, в сторону падающего солнца. Пересекли мост через Амударью. Я почувствовал, как магическая территория Мирзы, вместе с красными песками Кызылкумов, осталась за спиной. Мы мчались сквозь сельскохозяйственный оазис, пересекая рукотворные арыки, в сторону маячивших на горизонте холмов. Миновали железнодорожные пути. Уже Ходжейли? Одноэтажная Азия — тут все плоско. Разве что где-то впереди, на встающем слева от трассы пологом пригорке, виднелись какие-то похожие на минареты строения с башенками.

— Центр города?

— Был город, сейчас кладбище!

Как кладбище? Неужто второй Хаит? Тут я заметил, что мы приближаемся к склону, сплошь покрытому каменными усыпальницами, среди которых то тут, то там мелькают купола разных объемов и степени сохранности. Очередной город мертвых — типичный среднеазиатский ландшафт…

— Это Миздакхан. Очень древний город, построили еще до Искандера!

Водитель свернул с шоссе влево, проехал вдоль основания некрополя метров двести, после чего дорога резко загнула вправо и побежала вверх по плавному склону между совсем старых, почти развалившихся, и совершенно новых, только-только строящихся кирпичных мавзолеев. Наконец мы оказались на плоской вершине возвышенности, в самом центре города мертвых. «Уазик» остановился напротив длинного полуразрушенного здания, венчаемого семью куполами. Мы вышли. Вокруг ни души — лишь руины, руины, руины…

Немного напоминает кладбище Султан-Бобо, только каменная масса побольше. Интересно, тут есть свой местный дервиш?

— Эй, брат, а тут дервиши тоже живут или как? — обращаюсь я к своему добровольному гиду.

Тот лишь ощерился, потом показал пальцем на циклопическую полуразрушенную стену в сотне метров от нас:

— Вот, брат, это и есть могила Адама! Иншалла!

Банги как бы омыл руками лицо. Я повторил его жест:

— Иншалла! Послушай, почему это могила Адама? — спросил я банги.

Тот рассказал, что, по преданию, здесь был погребен самый первый в мире человек, он же первый смертный, которого в зороастрийской традиции называют Гайомарт. Он же и первый царь на земле, патриарх человеческой традиции. Чем не Адам?

Представляется, что степень влияния зороастризма на ислам, а также христианство и даже иудаизм до сих пор недооценена. Есть все основания предполагать, что иудаизм воспринял от зороастризма представление о монотеизме, христианство — культ огня (свечи, лампады), ислам — намаз (ежедневная пятикратная молитва). Элементы зороастризма (точнее, древнего культа огня) можно встретить (вынося за скобки собственно канонических зороастрийцев) у исмаилитов, обитающих в высокогорных районах Средней Азии (Бадахшан), а также у калашей (гималайская религия), алавитов, йезидов и представителей других закрытых религиозных сообществ с гностическим уклоном, включая многочисленные суфийские послушания.

Более того, во всех этих случаях можно говорить не просто о зороастризме, но об эзотерическом зороастризме, известным также под именем зурванизма, то есть особом тайном культе Зервана как манифестации Вечного Времени (Зерван Акарана). В этом аспекте Зерван сближается с Махакалой (Великое Время) традиции Калачакры, лежащей в основе северного буддизма и добуддийской религии бон. О тайном культе зерванизма западный мир узнал от неоплатоника Дамаския (последнего схолария Платоновской академии), процитировавшего соответствующий фрагмент из утерянной книги Евдема Родосского. Весьма симптоматично, что полуразрушенная стена над гипотетической могилой первочеловека воспринимается местным населением как некие Часы мира, отмеряющие сроки земной жизни. Согласно местной легенде, каждую ночь с этой стены падает вниз один кирпич. Упадет последний — жди Апокалипсиса. Типа «ваше время истекло…»

— Откуда ты все это знаешь?

Банги хитро прищурился:

— Жена рассказывала. Она экскурсоводом работает, много чего знает…

Тем не менее, привыкнув к манере ориентального рассказа, где все возможно, я принимал слова своего спутника скорее за очередную местную банку, но скепсиса открыто выказывать не стал. Тем более что объект был в самом деле очень интересный. Зороастрийские курганы в этих краях являются устойчивой характеристикой ландшафта. Видимо, здесь некогда в самом деле процветала какая-то очень высокоразвитая цивилизация. Ведь даже шумерские печати тут находят — вот была связь! Некоторые исследователи полагают, что из этих мест, из Южного Приаралья, вышли некогда предки хат-тов, хурритов, митаннийцев… Тут же родина Сиявуша — героя Авесты и мифического предка древней династии хорезмских царей, правившей до конца X века.

Сергей Толстов в книге «По следам древнехорезмийской цивилизации» пишет: «По-видимому, есть основания полагать, что на территории Хорезма сталкивались три обширные области древних индоевропейских племен: индоиранских, основной центр формирования которых, по всем признакам, лежал на восточных окраинах Иранского нагорья, на территории нынешнего западного Афганистана, охватывая равным образом верхнее течение Аму-Дарьи; фрако-киммерийских, занимавших Приаралье и закаспийские степи и далее, на западе, доходивших до бассейна Дуная, и сакских, или скифских, занимавших восточные степные и предгорные окраины Средней Азии, постепенно инфильтрируясь во фрако-ким-мерийскую среду и ассимилируясь с нею…»

— Ну что, посмотрим округу? — предложил я компаньону. Тот с готовностью согласился.

Мы походили по некрополю, и тут я заметил в некотором отдалении остатки мощной крепости. Это была цитадель Гяур-кала — действительное ядро античного города, тогда как территория некрополя изначально служила кладбищем. Чтобы добраться до цитадели, нужно было съехать с некрополя вниз, а потом подняться на другой холм, но уже пешком. Через несколько минут мы были там. Руина представляла собой остатки циклопического сооружения, сложенного из огромных глиняных кирпичей. Мы влезли на одну из стен, присели на теплые камни. Вечерело. Солнце клонилось к западу, на востоке вставал новый месяц. Вид с высоты Гяур-калы на бренный подлунный мир открывался вполне захватывающий. Вдаль, насколько хватало глаз, уходило плоское пространство степи с редкими оазисами, плавно переходящее в Великую пустыню. На северо-востоке угадывалось русло Амударьи, превращающееся чуть дальше в болотистую дельту Приаралья.

Банги достал из нагрудного кармана рубашки пачку «Беломора». Да, вот это то, что надо! Сразу раскрылись все чакры и интуиция беспрепятственно взмыла в космос… Я посмотрел на небо. Облака на западе неожиданно сложились в воздушный континент, своими очертаниями напоминавший Евразию. Верхняя часть этого континента была окрашена в синие тона, а ниже, ближе к горизонту, «небесная твердь» постепенно краснела. Я увидел, как облака в одном месте «тверди» разошлись и образовалась идущая как бы через Кавказ, Узбекистан и Таджикистан дуга, которая заполнилась интенсивным светом. А затем, в самом центре этой дуги, уже совершенно без вуали, просиял червонный лик верховного светила. Это было очень забавно, поскольку в тот момент я находился именно в указанной перстом Митры точке планеты.

Зажглась первая звезда. Пора было ехать в Ходжейли. Мы спустились с холма, сели в «уазик» и скоро были у вокзала. Банги подвез меня прямо к путям.

— Хоп, дорогой, спасибо за экскурсию!

Я протянул ему руку. Банги подал свою:

— Осторожно, не жми большой палец, он у меня вывихнут!

Его ладонь, мягкая, как рыбина, выскользнула из моей, а сам он мгновенно растворился в привокзальной среде.

По счастливой случайности поезда долго ждать не пришлось. А когда он подошел, я с удивлением увидел выходящих из темноты в лучах привокзальных прожекторов рыбарей с аральским уловом. И вспомнил, что уже видел эту сцену во время своего первого путешествия в Таджикистан.

«Ходжейли» обычно переводится как «страна паломников», но можно понять и как «страна господ» — по аналогии с ходжагоном (орденом господ). В этих местах есть что-то экстраординарное. Может быть, особый климат или просто поле древних руин дают себя знать? Через много лет мне удалось, как я полагаю, приблизиться к решению этой загадки — и прежде всего в контексте «могилы Адама» как особого места. Выяснилось, что мазар Пайгамбара (Пророка) Адама расположен в географическом центре большой суши Старого Света, то есть нашей Ойкумены. Он лежит непосредственно на пересечении прямых, проведенных от крайнего восточного мыса Евразии на Чукотке (Дежнева) до Зеленого мыса на крайнем западе Африки (Сенегал) и от крайнего северного мыса евразийской суши на Таймыре (Челюскин) до мыса Доброй Надежды на самой южной оконечности черного континента. Через эту же Адамическую точку проходит прямая между северо-западным краем Европы у норвежского мыса Нордкап и юго-восточной оконечностью Азии в районе Сингапура. Таким образом получается, что могила Адама (а точнее — Гайя Мартана) — это географический центр Ойкумены, действительный полюс мира!

4. Московский зикр

Москва, 1983–1984

Вместе со мной в вагоне ехала группа азиатских подростков, разговаривавших при этом между собой по-русски. Как выяснилось, это были местные пэтэушники, отправляющиеся на практику в Волгоград. Когда поезд пересекал по гигантскому мосту Волгу и на том берегу появился силуэт этого крупного промышленного города, подростки как один прилипли к окнам, восторженно крича друг другу: «Эй, посмотри, Волгоград! Вот это крутой город, смотри, какие дома!» Видимо, они впервые в жизни видели такой внушительный очаг цивилизации и неуемно радовались по этому поводу. Я, к сожалению, не мог разделить с ними их восторга. После теплой Азии периода сбора урожая с ее фантастической природой, романтическими кишлаками и их веселыми обитателями оказаться в полосе осенней российской тоски было малопривлекательным. Серые блоки высоток и ядовито дымящие трубы бесконечных заводов под хмурым октябрьским небом ничего иного, кроме чувства глубокой депрессии, не вызывали.

В Москве же вообще царил жуткий холод. С вокзала я отправился на «Сокол», к Любе-художнице, с которой меня некогда познакомил Володя Степанов. В просторной Любиной квартире можно было выспаться, вымыться, отзвониться и спокойно решить, что делать дальше.

Дома оказались Люба и ее подруга Лина, тогдашняя степановская жена. Меня очень радушно приняли, накормили, обогрели. Потом стали укладывать. Спать в постели я категорически отказался, ибо вот уже много лет предпочитал ей жесткую поверхность простого пола. Люба предложила лечь прямо на застеленном простыней ковре. Ковер этот, как выяснилось, был очень непростым. Его некогда привез — то ли из Турции, то ли из Ирана — Любин папа. На голубом фоне этого истинного произведения искусства ручной работы были выведены замысловатые узоры и образы явно инициатического порядка. Возможно, это была своеобразная запись мелодии ткаческого зикра, с которым издревле связана традиционная технология производства ковров.

— Да, неплохая вещь, прямо ковер-самолет!

— Это на самом деле ковер-самолет! Если ты сейчас заснешь на нем, то непременно куда-нибудь улетишь. Ведь на этом ковре всего несколько дней назад спал сам Мирзабай!

— Как Мирзабай?!

Дамы бросились наперебой рассказывать, как они недавно познакомились с этим великим восточным кудесником и сверхчеловеком. Я в свою очередь поведал о своей безуспешной попытке найти его в Бируни и на Султан-Бобо.

— Как, ты только что был в гостях у Мирзабая?

— К сожалению, не у Мирзабая, а у Абая. Мирзы дома не оказалось, а ждать его я не стал. А что, Абай тоже тут был или Мирза путешествовал один?

— Нет, с Абаем.

На мои расспросы об Абае барышни уверенно заявили, что более вежливого и деликатного человека в жизни не встречали. Они очень удивились моему рассказу о его агрессивности и неприветливости. Это просто не укладывалось у них в голове:

— Как, Абай — и такой хам? Да он же просто душечка! Володя, наверное, ты что-то не так понял. Ведь он же мастер-маг, излагающий свою позицию притчами!

«Ничего себе притчи», — подумал я, но настраивать Любу с Линой против Абая не стал, не желая блокировать тем самым потока их откровений.

— Ну, насчет Абая у меня есть конкретное личное впечатление, а как выглядит Мирзабай?

— Да вот, у нас есть слайд!

На слайде я увидел обоих магов в советской военной форме времен Великой Отечественной, в пилотках и при медалях. Выяснилось, что это кадр из фильма, в котором они только что снялись в ролях отца и сына. Мирза выглядел пониже и пошире Абая, но в принципе «родственное» сходство было вполне адекватным.

Так, совершенно неожиданно мне удалось-таки увидеть Мирзабая и составить о нем хоть какое-то предварительное впечатление. Люба продолжала рассказывать:

— Он весь такой расписной, с посохом, в колпаке, длинном халате, сплошь увешан значками с Лениным, в бусах и кольцах. Я его спрашиваю: «Мирза, а это что за кольцо такое? Наверное, особенное?» А он мне отвечает: «Один палка даешь — кольцо твое!»

И обе дамы заговорщицки захихикали.

Позже, уже в Таллине, я получил по почте открытку с памятником Бируни, на обратной стороне которой был написан по-русски рубай Омара Хайяма, а внизу шла размашистая корявая подпись почерком первоклассника: «Мирзабай». Потом пришло письмо, где тем же корявым почерком и на чудовищном пиджине[119] был написан текст примерно такого содержания: «Володя, мы тут круто квасим, хотим выпить и за твое здоровье. Будь другом, вышли денег на водку!» Вместо денег я выслал фотографию пьянки в Таллине: «Тоже пьем за ваше здоровье! На него ушли все деньги!»

Так начался наш эпистолярный роман, длившийся, впрочем, не очень долго, ибо вскоре произошли трагические события, в которые оказались непосредственно вовлеченными Мирза с Абаем, что стоило обоим свободы, а последнему в конечном счете и самой жизни. Об этом я расскажу ниже, а пока что продолжу повествование о своих московских встречах по возвращении в столицу после почти полугодичного отсутствия.

Одним из пунктов моей московской программы была встреча с Варварой Михайловной Ивановой[120] — известной в те времена столичной парапсихологиней, наводку на которую мне дал в Душанбе Игнатьич. Компания этой мадам собиралась раз в неделю у кинотеатра «Звездный» на «Юго-Западной». По выходе из метро я обнаружил у кинотеатра тусовку человек из десяти. Осторожно подошел, вычислил «главную»:

— Это вы Варвара Михайловна?

— Да, я. А вам что нужно?

— Мне о вас рассказал мой друг Анатолий Игнатьевич из Душанбе. Настоятельно рекомендовал познакомиться.

— Ах, Анатолий Игнатьевич!.. Ну тогда совсем другое дело!

Через несколько минут мы всей группой отправились в близлежащий скверик, где расположились тесным кольцом в небольшой беседке. Стоял холодный октябрьский вечер, темно-синее небо было усеяно мириадами звезд. Парапсихологи жались друг к другу на пронизывающем ветру и с благоговением вслушивались в рассказы своей гурши, периодически повторявшей, словно заклинание, ключевую фразу:

«Когда у нас была своя лаборатория…» Как я понял, это была какая-то парапсихологическая лаборатория, где ставились эксперименты и велись некие «научные» исследования потусторонней реальности. Когда кто-то пытался высказать собственное мнение, мадам непременно прерывала его словами: «Используйте научную лексику, мы ведь — научное общество!»

«Научным» считалось, к примеру, именовать какой-нибудь магически заговоренный предмет «пси-энергетическим стимулятором», зомбируемую личность — «реципиентом» и так далее. Наконец очередь дошла до меня.

— Молодой человек, расскажите о себе. Кто вы и откуда, что вас привело к нам?

Когда группа узнала, что я только что приехал из Таджикистана, на меня, как горох, посыпались со всех сторон вопросы:

— А снежного человека вы там видели? С поисковыми экспедициями встречались? С реальными контактерами дело имели?

Что я им мог ответить? Высказывать свое истинное отношение к загадке снежного человека не было никакого смысла, ибо люди ждали чуда и всякий скепсис по этому поводу лишал смысла мое посещение «звездной» группы. Все равно не поверят, а то еще и примут за провокатора. К своему большому удивлению, я выяснил, что бурцевские экспедиции в Страну гула уже породили в Москве целую мифологию и соответствующую субкультуру. Глухие, противоречивые сведения о «шерстяном», привозимые из Таджикистана — и прежде всего с Сиёмы — паломниками от альтернативной науки будущего, обрастали в столице невероятными подробностями и пикантными нюансами, разжигая мистические страсти и стимулируя подвижников записываться к Бурцеву в очередь за «путевкой в Шамбалу». Получение такой «путевки» считалось чем-то вроде специальной инициации, дававшей ее счастливому обладателю статус научного сотрудника, то есть человека, достойного доверия, а не просто безответственного фанатика, банально съехавшего на йети.

— Ну да, слышать слышал, но лично ничего не видел, — постарался я разрядить атмосферу. — Впрочем, видел следы, а возможно, и экскременты. Пробу взяли сотрудники одной из научных групп, которые обещали незамедлительно опубликовать результаты теста.

— А что за группа?

— Да бог ее знает! Я как-то не поинтересовался.

— Ну вы, Володя, даете!

— Sorry, nobody is perfect[121].

Парапсихологиня учительским тоном выдала собственную версию феномена снежного человека, намекая на личные контакты с последним посредством продвинутой телекинетической техники трансастрального телепортирования. Группа ахнула. Я тоже лицемерно раскрыл рот. Все шло как по маслу. Варвара Михайловна предложила помедитировать. Все взялись за руки, закрыли глаза. «Шанти, шанти, шанти! Мир, мир, мир! Мы посылаем нашу позитивную энергию всем живым существам!» Пару минут мадам настойчивым голосом повторяла эти слова и закончила процедуру дежурным восклицанием «Ом!». Это был типичный нью-эйдж. «Ну что ж, — подумал я, — лучше так, чем „от водки и от простуд“!» Украдкой взглянул на небо. Звезды хитро подмигивали, призывая уважать право артиста на роль.

Тем временем в Москву приехала Ирина, и мы решили сходить в гости к Хайдар-аке. Взяли водки, звоним в дверь: «Ассалому алейкум, ака! Чхели, нахз?[122]» Мы расцеловались. У Хайдара сидел гость — его друг детства по фамилии Юрасовский, специалист по восточным языкам. У Юрасовского как раз был день рождения, и он, видимо, решил его отметить в нестандартной атмосфере. Мэтры сидели по разные стороны огромного резного дубового стола и аристократически чокались маленькими рюмочками, наполненными «Столичной». Наш визит только прибавил нестандартности — и принесенная водка тоже. Стопка за стопкой… Юрасовский — высокий, подтянутый, до блеска выбритый, с дизайнерскими усиками молодец средних лет, баловень столичных барышень — в присутствии дамы по мере набирания градусов все более офицерился. Вальяжно жестикулируя, с интонациями Вертинского он спрашивал:

— Хайдар, ты знаешь, как, к примеру, называется вот этот предмет?

— Консоль.

— Правильно, молодец! Сегодня мало кто знает это слово. Плебейский быт вытесняет культуру.

Он вопрошающе взглянул на нас с Ириной, как бы тестируя реакцию на элитарность.

Где-то через полчаса раздается звонок в дверь. Передо мной опять встает душанбинское дежавю — на пороге Алферов!

— Хайдар-ака, я принес обещанные листы.

Елки-палки, это парень принес те самые листы, которые обещал Хайдару за билет в Москву! По такому случаю налили еще водки, развернули товар лицом. Да, неплохо… Даже Юрасовского пробило. Стильно, а главное, загадочно.

— Ну что, Сережа, как договаривались — по двадцатнику за лист?

— Хоп, майлиш!

— Ну а теперь беги за водкой!

Алферов слетал за огненной водой. Схак набирал обороты. Пили уже не из рюмочек, а из чашек. Иншалла! Мы с Алферовым начали в такт раскачиваться, отбивая ладонями ритм по дубовому столу. Юрасовский насторожился. В его «белой» концепции явно не было места для «зеленого» зикра. Хайдар-ака колебался между политкорректностью и фаной (суфийским трансом). Ирина — единственная, кто не пил, — наблюдала за ситуацией с позиции беспристрастного рефери, поддерживая сильные заявления всех без исключения сторон. В конце концов Хайдар не выдержал и присоединился к зикрующей партии. «Лоиллоиллолло! Хууахууахууайло!»[123] Юрасовский явно чувствовал себя не в своей тарелке:

— Господа, к чему этот цирк?

Ха-ха-ха, господин полковник! Ху-ху-ху! Энергетика распирала, адреналин бил в голову прямой наводкой.

Когда мы вскочили на стол, Юрасовский с ужасом ретировался. Откуда-то с лестничной площадки донеслись крики: «Это опять у бородатого сумасшедшие водку жрут! Надо бы санитаров с милицией вызвать!» Но нам в этот момент было абсолютно все по барабану. Попробуй сунься! «Лоиллоиллолло! Хууахууахууайло!» Это был полный триумф воли над плебейской расторопностью. Подавленные произволом Абсолюта, соседи заглохли, а мы продолжали зикровать. Ирина, избегая нюансов, закрылась на кухне. В определенный момент воздуха и пространства стало мало. Мебель начала разъезжаться в стороны. Мы двигались по кругу, припевая, притопывая и прихлопывая, прикладываясь из горла к «араку»[124] и, подпрыгивая, били друг друга по ладоням. Постепенно эти жесты принимали все более воинствующий характер.

Наконец зикр обрел кристальную четкость самурайского боя. Хайдар-ака наскакивал на меня всем корпусом с криками фанатика-шахида, а я выставлял защитные блоки в технике «железной рубашки», атакуя его по принципу «земля-воздух-земля». В какой-то момент ака предпринял решающий жест, прыгнув на меня с боевым кличем ногами вперед, но я, присев в стойку змеи, перебросил его через себя дальше, по направлению естественной траектории полета стокилограммового корпуса. Раздался звон разбитого стекла, вместе с которым силы тела и разума меня оставили.

Очнулся я от холода. Открываю глаза и с крайним удивлением констатирую, что все мое тело запорошено снегом! А вместе с телом — и пол. Вот это номер! В попытке осмыслить ситуацию оглядываюсь вокруг и обнаруживаю, что снег задувает в комнату снаружи через полностью высаженное окно. Это был первый снег сезона. Ирина оставалась единственным вменяемым свидетелем имевшего накануне место зикра-бусидо. Хайдар, как и я, зафиксировал лишь отдельные его фрагменты. Выяснилось, что в результате последнего сета, когда я перепрофилировал полет шейха, тело последнего влетело головой вперед в окно и, пробив двойные рамы, вышло почти по пояс наружу. Хайдар-ака рассказал, что самого момента полета не помнит, но свежий ночной воздух привел его в сознание:

— Открываю глаза и вижу над собой звезды. Ну, думаю, что-то не так! Потом обнаруживаю, что по локти высовываюсь из окна. Хотел вылезти назад, но тут оказалось, что осколки разбитого стекла торчат, как длинные острые кинжалы. Как протащить тело через все эти кинжалы, непонятно. Я решил для начала еще немножко подышать свежим воздухом, чтобы окончательно прийти в себя, но на самом деле снова заснул. Опять проснулся, когда уже пошел снег.

Ирина все это время сидела, запершись на кухне, не рискуя появляться между активно действовавшими фронтами. И лишь по достижении камлавшими состояния полной фаны приступила к транспортировке бесчувственных тел к местам отдохновения от трудов дневных.

Между тем Хайдар-ака рассказал, как его навещала Кристина. Она приехала из Средней Азии в Москву, мощно про-инспирированная всем там увиденным и услышанным. Кристина передала шейху ярлык и была им принята в соответствии с традициями ордена. Впрочем, она была далеко не единственной француженкой, инициированной в тайны хо-джагоновской метафизики. Одна из парижских devotee[125] шейха, по имени Пакита, долгое время работала во французском посольстве в Москве. Она была замужем за другом Хайдара Валерой Блиновым, который, пользуясь дипломатическими каналами и своим статусом супруга иностранки, постоянно мотался в Париж и привозил оттуда заказываемые мастером книги. Возила такие книги и Пакита, соучаствуя тем самым в великой гуманитарной миссии распространения печатного слова.

О легендарной француженке я много слышал из уст самого аки, но никогда ее не видел. Слишком глубоко она была законспирирована. Уже позже, в 1993 году, я с ней случайно познакомился на выставке «Арт-Гамбург». Дама оказалась хорошей знакомой ряда моих друзей из богемной среды. К моменту нашего знакомства в Гамбурге легендарная француженка жила в Риме в качестве, насколько я понял, любовницы одного из тамошних крупных галерейщиков.

Тула и Мирко, наши заграничные контакты, вопреки нашим наивным ожиданиям нужных справок не привезли. Но и не отказали. Тем не менее мы с Ириной решили на месте не сидеть и продолжать поиск. Для этого нужно было остаться жить в Москве — что мы и сделали. Первоначально мы поселились в подмосковном Краскове, в доме, описанном в повести Константина Сереброва (молдавского ученика Степанова) «Мистический андеграунд» как «шкатулка».

Красково — вообще особое место, с мистической историей. В тридцатые годы двадцатого века здесь, согласно книге Николая Субботина «Алхимия НКВД», располагалась секретная лаборатория ОГПУ группы под руководством академика С. Савельева. Целью «шарашки» было изучение алхимической литературы, раскрытие секрета философского камня и получение золота, а также создание эликсира жизни для нужд советской элиты. В книге приводится ряд фотокопий исторических документов за подписями известных лиц государства, включая Сталина и Менжинского.

«Шкатулку» снимала Лена Кот. Использовался дом в основном под базу степановской тусовки: тут часто бывали и сам Володя, периодически читавший лекции, и Лина с дочкой Дракончиком и подругой Любой-художницей, и Хайдар-ака, и разные люди из орденской среды. Люба помогла мне организовать группу йоги, состоявшую в основном из художников, с которыми мы занимались пару раз в неделю разного рода физическими упражнениями и мистическими практиками на квартире у одного из энтузиастов. Самым странным из всех участников был Коля-кагэбэшник. Молодой человек в самом деле после института попал работать в КГБ — гонять хиппов. Карьера начинающего офицера продолжалась ровно до того момента, пока к нему в западню не попала Оля — подруга Иры Щелковской. Используя свои тайные познания в области фрейдизма и магию И-Цзина, Оля в процессе профилактической обработки быстро объяснила Коле, что такое солома[126] и с чем ее едят. Так что парень в конце концов выменял, образно говоря, табельное оружие на баян. Его списали нахер без выходного пособия через дурку. То-то он потом радовался: «Слава тебе, Господи, вырвался из лап сатанинских, благо, Оленька-душенька помогла!»

Позже Йокси про этого падшего агента вспоминал: «Было это в 1981 году. Вернулся я из Бурятии (с Багратом расстался на станции „Юго-Западная“) на автобусе, завалил к своему приятелю-художнику Андрюше Дубенскому, который с транквилизаторов не слезал и до того обленился, что не хотел вставать из-за стола, когда работал. Он создал при помощи маленьких блоков и ниток систему подачи инструментов и материалов… Ну вот. Его подруга Ирина, уставшая от шизы и импотенции Андрея, познакомила меня с Надей Розановой, правнучкой русского философа. Надя была помолвлена с московским художником Юрой Маркиным…

В общем, стали мы жить втроем. Я — на правах любовника. Но мелкий собственник во мне взбунтовался, и пошел я в атаку. Говорю Надюше: мол, так не по-людски. Давай со мной, или я дальше, в Таллин, поехал. Она мне начала про то, что, дескать, не разобралась еще, кого больше любит. Ну, мне это только агрессивности прибавило: „Поехали к Оле, моей приятельнице“. Надя согласилась.

Когда на пятый звонок нам никто не открыл, я подумал, что ошибся дверью, и стал спускаться… Оля открыла дверь, огляделась и, по-крысиному подняв нос, как бы обнюхала нас. После стандартных приветствий последовал приятный вопрос:

— Есть хотите?

— Конечно. И курнуть. И поспать.

— Все есть, кроме поесть. Но зато попьете водички-болтушки, приколетесь.

Слегка скиснув, я представил себе самовар и целую связку бубликов на московской кухне.

…Стену слева очистили от штукатурки, и на красно-кирпичной кладке какими-то тоскливыми цветами была вымучена болезненная, наркотская художественная шиза. За столом на трех табуретках сидели семь человек. Как ни странно, нам с Надеждой тоже нашли краешек на пол-ягодицы. Все ждали, когда будет готов раствор. Повсюду — на столах, на полках — стояли банки с воронками, и через толстые ватные фильтры на дно банок капала жидкость.

Болтушка — первое название знаменитого синтетического психостимулятора, в юридической литературе именуемого эфедрон. В 1985 году в Питере этот состав уже приобрел новые свойства, его стали применять инъекционно, и название (еще московское) „марцефаль“ сменилось более плебейским „е…ань“, а в среде все еще интеллигентных интеллектуалов-наркоманов — „Федор Михайлович“. По телефону можно было узнать, кто продает Омара Хайяма в зеленой обложке, а кто меняет „Достоевского“ на „стекло“.

Коля запал на Олю, хотя у него был подписан контракт на 25 лет с органами. У него имелось удостоверение, от которого у любого в 1981 году мурашки по коже бегали. А Коля бегал по аптекам и приносил (всю) зарплату, еду и эфедрин Оле. Оля распределяла готовый раствор, разливая его по мутным стаканам изможденным хроническим недосыпанием „научным сотрудникам“, проводившим эксперимент на себе.

…В Москве стояли ранние морозы, выпал снег. В комнате, которую я с Надей очистил от раритетов, собранных на помойках (угольные утюги, самовары, прялка, велосипед без колес, шифоньер без одной двери и пр.), было тепло и светло. Тогда я реализовал японский стиль: во всей комнате из мебели присутствовал только импровизированный копировальный столик, сооруженный из четырех кирпичей и стеклянного квадрата, под который я поместил лампу и покрыл поверхность чистым листом рисовой бумаги для акварели. Еще посредине комнаты размещалось не слишком мягкое, но стерильно чистое ложе любви. Поднявшись с правнучки русского философа, я, обмотавшись махровым дхоти, садился в позу лотоса и, окунув перо в красную тушь, продолжал рисовать одного из шести драконов, которые разлетелись по знакомым и незнакомым московским тусовкам. Раз в сутки тетя Хая стучала в дверь и вносила полстакана раствора:

— Ваш завтрак, сэр.

Я, достойно подняв по-гималайски левую руку, выпивал… почти воду с легким ароматом миндаля и, поднявшись на новый уровень, сосредотачивался на китайской каллиграфии. Иногда снизу поднималась горячая волна, и я набрасывался на Надежду, которая за неделю такой жизни изрядно похудела и поглупела. Я не спал по две-три недели и чувствовал себя частью вещества… С Колей мы познакомились на кухне ранним утром, которое в данном часовом пространстве всегда означало поздний вечер. По кухне еще ползали сонные опиушники, а уставшие „плановые“ свалили к соседу-саксофонисту. После знакомства Коля сказал:

— Ты не представляешь, Йокси, в какую жопу я влез.

Я был шокирован таким вступлением. Почему-то стало холодно, ведь без исповеди под „болтушкой“ никогда не обходилось, а Коля, я знал, был связан с ГБ. Он шел по накатанной, смазанной шоколадом дороге: сын адмирала военно-морской разведки, школа, физмат МГУ, программное обеспечение и базы данных, красный диплом с золотой медалью… Через три месяца молодого специалиста пригласили в Контору, и друг отца уговорил Николая подписать контракт… на 25 лет. Парень показал мне удостоверение, от которого у меня появилась слабость в нижней части живота…

Рассказав, чем он занимается в Конторе, Коля „успокоил“ меня окончательно:

— …Но я сегодня принес рапорт об уходе. Они не хотели меня выпускать, но я их обыграл. Грозили, уговаривали… Ну правильно, у них без меня проект накрывается минимум на полгода. Да и хер с ними. Я не разделяю их убеждений… Отца только жаль. Йокси, подержи перетяжку, пока я трубу найду…

Коля сосредоточенно стал ковырять страшной длинной иглой у себя под кожей. Я серьезно задумался. Вдруг в дверь тихо постучали, хотя звонок работал. Я как был, в одном дхоти, рванул к Надюше, распростертой на простынях, как Венера среди помятой пены.

— Менты! Накинь на себя что-нибудь, замерзнешь, — голосом без эмоций сообщил я информацию своей возлюбленной. Надю заколотило, и она в чем мать родила пулей бросилась в ванную. Заперлась и, когда ввалились человек пятнадцать мордоворотов в форме и штатском, не открывала ни на какие уговоры или угрозы. Тихо сидела на унитазе и дрожала. Когда менты сломали дверь, голая Надежда Розанова подняла такой вопль, что несколько хайратых, воспользовавшись моментом, тихо выскользнули из квартиры… но были „приняты“ в парадном.

Колю молотили на кухне — требовали документы-удостоверение. Но Николай и на приходе хорошо помнил, что удостоверение КГБ он может дать только (!) сотруднику Конторы и только (!) старшему по званию. А ментам… по бородам.

— Пошли в жопу, легавые! Я вас имел и буду иметь! Лично в руки только хер вам доверить могу, — дразнил гусей Коля.

После этого менты совсем озверели… В участке, проверив мои документы, менты меня успокаивали: „Не волнуйся, полчаса подержим и отпустим… Не за вами нынче приезжали“. И многозначительно замолкали, как будто речь шла о государственной тайне. Потом кто-то рассказал мне, что Колю тогда положили в дурку и он там пробыл года три».

Между тем выяснилось, что Люба хорошо знакома с автором культового для меня фильма «Индийские йоги — кто они?» Зубковым[127]. И даже более того, с тем самым молодцом, который демонстрировал в этом фильме позу змеи: молодой, блондинистый, мускулистый и крайне эластичный, словно сам бог здоровья, он был первым русским йогом, которого увидела вся страна. Звали небожителя Петя. Каково же было мое изумление, когда Люба рассказала, что йог Петя уже давно не йог. Спился. Да, кто бы мог подумать!..

Ирина давно хотела начать изучать классический индийский танец, и тут как раз выяснилось, что в Москве есть подобная группа. Это был коллектив «Белый лотос», руководимый Галиной Владимировной Дасгуптой — легендарной личностью в истории индийского танца. Она некогда вышла замуж за индийца, работавшего на радио в Москве, и около года прожила в Индии. За это время Галина Владимировна объездила всю страну и выучила множество разных танцев — от народных до классических, от катхака северной школы до бхаратнатьяма южной. Вернувшись в Москву, она долгое время единолично исполняла весь свой репертуар на советской сцене, подчас достаточно высокой, а потом начала передавать опыт молодым девочкам.

Было в Галине Владимировне что-то от Елены Петровны Блаватской: ее зеленые кошачьи глаза светились неземной энергией крайнего любопытства ко всему мистическому, загадочному, чудесному. Она вспоминала Индию как сказочную страну из «Тысячи и одной ночи», где брамины совершают эзотерические пуджи[128], йоги медитируют по пещерам и у святых мест, а во дворцах махараджей танцовщицы из специальной касты исполняют пантомимы, смыслы которых сформулированы на давно забытом языке 108 классических позиций барельефов храмового комплекса Кхаджурахо. Эти смыслы Галина Владимировна как бы читала прямо из хроник акаши[129] и, надо сказать, сумела передать их некоторым наиболее продвинутым ученицам, открывшим впоследствии собственные танцклассы.

Ирина собиралась примкнуть к группе и оставаться в Москве как можно дольше, параллельно занимаясь поиском вариантов для выезда. Мне тоже были нужны варианты. Первым делом мы решили снять квартиру. Для этого специально хорошо посидели, дали направляющие указания служебным духам. Задача состояла в том, чтобы не просто найти квартиру, но непременно в районе тренировок «Белого лотоса», которые проходили в одном ДК неподалеку от магазина «Прага», — чтобы Ирине далеко не мотаться на репетиции.

Мы приехали на автобусную остановку на проспекте Мира, где, по слухам, собиралась квартирная тусовка. Подходим к толкучке — а нам навстречу уже спешит женщина и спрашивает:

— Ищете квартиру?

— Ищем.

— На Варшавской устраивает?

На Варшавской — это как раз там, где супермаркет «Прага». В действительности квартира оказалась в ста метрах от нужного ДК.

Мы прожили там до весны. Из окон апартамента открывалась панорама, которую я с первого взгляда назвал Долиной циклопов — по аналогии с гористым пейзажем заброшенного острова в американском фильме «Синдбад-мореход»: серо-зеленая «скальная порода» панельных блоков образовывала нечто вроде настоящей долины, уходящей в массивы каменного конгломерата.

У меня в Москве сложился неплохой йогический коллектив: человек десять-пятнадцать. Контингент в основном состоял из художников и околобогемной публики. Это были очень милые люди с богатым воображением, позволившим им достичь блестящих результатов. Мы делали хатха-йогу, немного пранаяму, а также проходили азы медитации. Работая с группой и стремясь систематизировать материал, я пришел к изобретению очень эффективной методики обучения основам психотренинга и даже больше того — реальной медитации. Опираясь на опыт, полученный у Рама, я построил «летный курс» как серию специализированных упражнений по овладению собственным вниманием и управлению потоками сознания.

В сущности, все элементарно. Сначала нужно понять, что психика является полем игры двух сил: негативной и позитивной энергии, инь-ян, иды и пингалы[130]. Позитивная энергия образуется путем правостороннего завихрения эфирного поля и связана с состоянием бодрствования и левополушарным логическим мышлением. Негативная энергия формируется за счет левостороннего завихрения эфирного поля и связана с состоянием сна и правополушарным образным мышлением. Задачей йоги является овладение этими энергиями, их примирение в недвойственности третейской интуиции: дао, сушумне[131], нуль-энергии.

Для этого требуется прежде всего уметь направленно генерировать негативную и позитивную энергию, не забывая, что «энергия есть состояние». Потом нужно научиться этой энергией манипулировать, то есть придавать ей центростремительную или центробежную направленность, концентрировать ее внутри, проецировать вовне, рассеивать в окружающем пространстве и абсорбировать во внутреннем.

Я изобрел серию автосуггестивных упражнений, состоявшую из нескольких специализированных фигур.

Первая фигура называлась «интровертная концентрация». Цель упражнений тут состояла в концентрации сознания на внутренней точке тела: между бровями, в пупке, сердце и т. д. Следовало представлять центростремительное движение позитивной энергии извне вовнутрь. Графически такой процесс изображался в виде правосторонней свастики с четырьмя точками между лопастями, что символизировало правостороннее завихрение энергии и ее интровертность, имманентность. Овладев методами внутренней концентрации, человек способен переносить с помощью автосуггестии сознание в любой участок тела, в том числе в критические точки нервной системы, заведующие сверхъестественными озарениями.

Вторая фигура называлась «экстравертная концентрация». Здесь нужно было сосредоточивать сознание на внешних объектах, видимых и воображаемых. Это как бы центробежное движение позитивной энергии от свидетеля к свидетельству. Обозначением этой операции выступала правосторонняя свастика без точек как символ правостороннего экстравертного, трансцендентного завихрения.

Третья фигура — «интровертная медитация» как имманентное опустошение вовнутрь — обозначала центростремительное движение негативной энергии состояния сна. Символ состояния — левосторонняя свастика с точками внутри.

Четвертая фигура — «экстравертная медитация» как внешнее трансцендентное опустошение посредством центробежного движения негативной энергии — предполагала растворение сознания сна (или подсознания) во внешнем мире. Символ — левосторонняя свастика без точек.

Пятая фигура — «внутреннее равновесие» при совмещении интровертных концентрации и медитации, когда потоки правосторонней и левосторонней энергий преобразуются во внутреннем нейтральном фоне нуль-состояния. Символ — крест в квадрате (две совмещенные свастики) и четыре точки во внутренних полях фигуры (эта графема соответствует китайскому иероглифу «поле»). В таком состоянии люди с удивлением впервые учатся реально расслабляться.

Шестая фигура — «внешнее равновесие» при совмещении экстравертной концентрации и медитации. Это одна из наиболее сложных фигур, ибо здесь требуется одновременно концентрироваться на внешней реальности и стремиться в ней же раствориться. Символ — крест в квадрате.

После относительно эффективного овладения всеми шестью фигурами мы с учениками начали манипулировать ими по принципу полярного совмещения: право-левостороннее завихрение на вдохе-выдохе, интро- и экстравертивность меняются местами и т. д. Позитивная энергия закручивалась против часовой стрелки, а негативная — по часовой. Нужно было уяснить, что подобные эфирные процессы идут в психике одновременно во всех направлениях, но мы можем сознательно поддерживать определенные тренды. В продвинутой фазе человек осознает, как манипулировать совокупными состояниями сознания (бодрствованием, сном, глубоким сном), совмещая их для достижения внесистемного опыта.

На завершающем занятии я дал задание включить все контуры эфирных потоков одновременно. Символ такой фигуры — квадрат. Отсутствие внутренних перегородок в квадрате означает отсутствие четырех состояний, их слияние. Эффект был настолько опустошающим, что большинство участников медитации потом утверждали, будто бы они ощущали себя во время сеанса Буддой или даже впали в техническую нирвану. Люди были в этом абсолютно уверены.

Тем временем Ирин «пустой контур» в очередной раз обрел плотное содержание — да еще какое! Из космических пустот мы притянули Мбембу — ученика африканского колдуна. Мбемба приехал в Москву из тропического Конго (того, где Браззавиль) изучать технические премудрости белого человека. Зачем ему все это было нужно, он сам толком не знал, ибо собирался после возвращения домой заняться магией, а не возиться с железками. Мбемба рассказывал, что он уже прошел курс начальной подготовки у одного мастера. В черной Африке вообще все колдуют. Повсеместно продаются различные мази и снадобья с приговорами, магические амулеты, спиритические талисманы и иные аксессуары массовой индустрии колдовства. Мбемба поведал, что их фирма готовила специальную мазь для ног, благодаря которой можно было быстро и долго бегать. Такой продукт очень ценится среди прислуги, вестовых, а также спортсменов, особенно бегунов на длинные дистанции. Очень хорошо зарабатывали колдуны на насылании порчи, сглазах, магических убийствах.

Магия в Африке всегда на стороне сильного. Внушить социальному окружению суеверный трепет — большое достоинство, ощутимо поднимающее рейтинг влияния личности в местных тусовках. Самые сильные колдуны — это как региональные паханы: все им платят, все их уважают. Не будешь платить, нашлют порчу. Начнешь артачиться, вообще сделают пери-пери[132]. Знакомый театрал как-то рассказал историю про постановку в Лондоне «Макбета» с участием ритм-секции нигерийских колдунов. После премьеры один из них спросил британского режиссера: ну как, мол, что пишут? А в прессе промелькнула язвительная заметка одного давнего недоброжелателя режиссера — и как раз по поводу участия в спектакле африканской ритм-секции. Ну англичанин и отвечает колдуну: да все, мол, в порядке, вот есть небольшая критика, один человек не в самом большом восторге.

— Ах, вот как? Может быть, будем сделать пери-пери?

Режиссеру объяснили, что пери-пери — это когда бьют в барабаны и качают поле против обидчика. Англичанин, человек корректный, культурную идентичность партнеров уважает, отказаться вроде как неудобно:

— Ну давайте пери-пери…

На следующий день газеты принесли новость о гибели критика в автокатастрофе. Режиссеру в сознание закралась чудовищная догадка. Он бросился в отель к колдунам, но тех уже и след простыл…

Мбемба рассказывал, что одно время он как раз специализировался на поиске заказчиков магических убийств. Совершалось такое убийство следующим образом. Тело покойного клали на носилки. Затем их поднимали себе на плечи ученики колдуна, которые предварительно входили с помощью особых снадобий в медиумическое состояние, подконтрольное шефу. После этого начинался так называемый «бег мертвеца». Ноги медиумов сами начинали двигаться, шаги постепенно делались все увереннее, и вскоре ученики неслись с покойником на плечах, воля которого, магическим образом вызванная из ада колдуном, пользовалась группой как своим инструментом. Наконец перед воротами дома заказчика ноги сами собой останавливались, а носильщики падали в бессознанке на землю. С помощью такого трюка обычно определяли, по ком будет бить барабан пери-пери в следующий раз.

Бывают в колдовском бизнесе и свои разборки, и свои недружественные поглощения. Это может произойти, например, так. Однажды Мбемба разговорился в баре с одним случайным посетителем. Вот они болтают о том о сем, как вдруг Мбемба замечает краем глаза у себя в стакане с джином маленького такого человечка. Упс! Он незаметно приглядывается и видит, что человечек-то этот — точная копия большого человека, того самого, что как раз сидит напротив! И Мбемба мгновенно смекает (как-никак ученик колдуна), что этот самый маленький человечек в стакане является магической проекцией собеседника. Если бы наш друг случайно «выпил» эту креатуру, то собеседник поддел бы его на магический крючок, с которого очень сложно сорваться. Но Мбемба не растерялся. Он просто накрыл ладонью стакан, и в этот самый момент собеседник вдруг начал задыхаться, хвататься руками за горло и наконец просто рухнул на пол, выпучив глаза и пустив пену, как эпилептик. Может быть, он и был эпилептиком? Или все-таки Мбемба перекрыл ему кислород, закупорив креатуру в стакане?

Ученик колдуна согласился помочь русской девушке уехать в Африку, а дальше она была вольна сама выбирать свой путь: оставаться в хижине предков Мбембы в качестве Белой Мамы Нгонго или отправляться за океан, в магическую Америку, откуда жители африканского Западного побережья, согласно древней легенде, ожидают прибытия в конце времен своих воскресших предков на бригантинах, в изобилии груженных бесплатными колониальными товарами (сегодня, наверное, ждут автомобилей и компьютеров). При нашей тогдашней советской закрытости даже отъезд в Африку представлялся несказанным благом — ведь оттуда можно беспрепятственно ехать дальше, на Запад! Так нам тогда по крайней мере казалось. Но в Конго Ирине ехать не пришлось, поскольку на горизонте возникли контуры Индии.

Вернее, индийца. Его звали Аниль, он работал в московской редакции Индийского радио, писал как молодой национальный поэт стихи в «Иностранку» и был радикальным коммунистическим активистом. Главной мечтой Аниля был пост президента Индии. Он это всем постоянно давал понять. Одновременно он рассказывал, как устроил раскол в индийском землячестве, претендуя на лидерство в этой структуре. В общем, Анилю срочно требовалась группа товарищей, с которыми он смог бы выступить в качестве всеиндийского Че Гевары. Некогда парень сильно пострадал у себя на родине за левый активизм, якобы сидел год в тюрьме, потом сбежал как политэмигрант в Амстердам. В Голландии ему почему-то не шибко понравилось — решил, вероятно, что коммунисту лучше будет в СССР.

Аниль жил в Крестах[133] и имел чуть ли не на каждом этаже этого билдинга по любовнице. Мы вели в его номере жаркие мировоззренческие дискуссии под горячительные напитки из «Березки» и закуску, которую готовили периодически менявшиеся блондинки. Аниль выступал с позиций пламенного реформатора большевистского толка. Мы с Ириной для придания полемике ультимативной развернутости отстаивали метафизику каст.

— Как вы можете защищать брахманов, этих эксплуататоров? — кипятился Аниль, — в Индии люди не могут работать, потому что теряют сознание от голода, а брахманы жиреют и ведут паразитический образ жизни!

Наш друг предсказывал приход компартии к власти, и тогда он пренепременно должен стать президентом республики. Вот тут-то угнетающие классы узнают, что такое классовая ненависть! Страна покроется сетью хариджанских комитетов, частная собственность будет ликвидирована, брахманов подвергнут социальному перевоспитанию. Красная Индия решительно покончит с мракобесием кастовой системы и семимильными шагами двинется к коммунизму. Планов громадье было действительно впечатляющим. Но прежде всего Анилю требовалось жениться на русской. Точнее, брак с советской гражданкой мог подстраховать его легальное положение в Москве. Сумеет ли в таком случае его будущая супруга выехать из СССР, оставалось неясно. Теоретически Аниль был готов расписаться перед своей следующей поездкой в Индию, но конкретной даты сам еще не знал. Ну на безрыбье, как говорится…

Чуть позже, мне кажется, я разглядел задний фон радикального «анилинового» антибрахманизма Аниля. Дело в том, что он происходил не из индийской, а из джайнской семьи, а последователи Джины Махавиры, как и прочих неведийских авторитетов, как известно, браминами и в грош не ставятся: мол, неприкасаемые! Между прочим, самый известный из всех современных джайнов, Бхагаван Шри Раджниш, тоже не шибко любил брахманство и сильно наезжал на дважды рожденных, тоже грозя им напастями коммунистической революции. Если не одумаются. Аниль им даже такого шанса не оставлял и предлагал сразу окончательное решение вопроса паразитических классов в духе якобинского отношения к врагам народа.

Однажды Аниль показал фотокарточку своей тети, которая, по его словам, вела традиционный джайнский образ жизни, принадлежа к направлению шветамбаров («одетые светом», то есть носящие белые одежды, в противоположность дигамбарам — «одетым воздухом», то есть голым). Тетя, завернутая в белую тогу, спокойно смотрела в камеру, излучая величественное и одновременно доброжелательное спокойствие. Казалось, глаза у нее были живыми. Это было самое одухотворенное женское лицо, какое мне приходилось когда-либо видеть.

Джайнизм сам по себе — явление крайне интересное и вполне загадочное. Биография его основателя Джины Махавиры — словно калька с биографии его великого современника Будды Шакьямуни. Если мы сравним космологию джайнизма и буддизма, то увидим, что буддийский космос является лишь фрагментом более глобального джайнского космоса (речь идет, разумеется, только о формальных метафизических моделях, а не о содержании мистического опыта обеих доктрин). Близки обе традиции и в философском подходе к негативной диалектике, трансцендирующей фигуры формальной логики. Так, в контексте джайнской логики школы новой нави (навья-ньяя) аристотелевская логика выглядит частным случаем.

Несмотря на существенное взаимное сходство в мировоззрении, буддизм и джайнизм пользуются в изобразительном искусстве совершенно разными канонами пропорций человеческого тела. Буддийский канон имеет эллинистический характер и заимствован из Персии, тогда как джайнский, судя по некоторым признакам, восходит к традициям до-арийской цивилизации Хараппы / Мохенджо-Даро. Это позволяет предположить, что джайнизм уходит своими культурными и мистическими корнями в автохтонный Индостан, а буддизм появился в результате рефлексии традиции Махавиры в кругах эллинистической элиты северных индийских царств. Отсюда фрагментарность буддийской космологии в сравнении с джайнской, более древней и разработанной.

Если вспомнить, что доарийская цивилизация в долине Инда была в определенной степени родственна эламской, а сам Древний Элам имел тесные контакты с Междуречьем, то нельзя исключить исторической связи джайнской традиции с культами Шумера и Аккада. Кстати, шумеро-аккадские глиняные печати, чем-то напоминающие хараппские, до сих пор находят далеко за пределами собственно Месопотамии, вплоть до Индии и Средней Азии, а неолитическое поселение Мергарх на территории пакистанской провинции Белуджистан, тремястами километрами севернее Мохенджо-Даро, не уступает по возрасту еще дошумерским Чатал-Гуюку в Анатолии и Иерихону в Палестине.

Путешествуя по Средней Азии, я установил контакт с носителями еще одной интересной и крайне загадочной традиции — памирского исмаилизма. Эта форма исмаилизма существенно отличается в своих практиках от средневекового египетского оригинала как одной из радикальных форм шиизма. Памирская религия базируется на так называемом народном огнепоклонничестве, представляющем собой локальный пережиток древней религии света, некогда распространявшейся от самых дальних островов Атлантики до Крыши мира (Памира) в центре Евразии. Мифология памирского исмаилизма восходит к общему авестийско-ведийскому корню: мир здесь понимается как расчлененное тело великана Пуруши (эддический Имир). Зато учение о первоэлементах, как и вся метафизика в целом, чисто греческие.

Исмаилитские пиры (аналог шиитских шейхов и гималайских гуру) вплоть до середины ХХ столетия пользовались при обучении духовных наследников средневековыми персидскими переводами древнегреческих философов, в том числе Платона и Аристотеля. С точки зрения своей исторической генетики, памирская культура является своеобразной формой типично эллинистического синтеза автохтонных традиций с греческой образованностью. Это при том, что сами памирцы считают себя потомками воинов Александра Македонского, действительно гулявших более двух тысячелетий назад по Крыше мира. Их помнят здесь до сих пор — как древних асов божественного царя, давших начало героическому племени горных эллинов.

В Крестах обитала группа таких эллинов из афганского Бадахшана, тоже населенного памирцами. Они учились в Москве на политпропагандистов тогдашнего промосковского кабульского режима. Надо признать, памирцам действительно присуща глубокая симпатия к коммунистической идее. Даже сегодня, после падения коммунизма не только в Афганистане, но и в Таджикистане, и даже в самой Москве, на Памире сохраняются первичные партийные, комсомольские и пионерские организации, дети выходят в красных галстуках на линейки и салютуют кумачовому знамени грядущего коммунистического эона. А вот торговать у памирцев считается западало, все коммерсанты в Хороге — пришлые из долин.

Во времена коммунистического промосковского правления исмаилиты поддерживали дружественный в отношении Кабула нейтралитет, многие из них открыто переходили на сторону революции. Мне было трудно понять, как могли люди, принадлежащие к столь уникальной культурной и мистической традиции, соблазниться банальными россказнями про атеистическую научность и преимущества социализма. Но для афганцев, никогда ничего не видевших в жизни, кроме глиняных мазанок, эти преимущества были крайне заманчивы.

— Э-э-э, послушай, — успокаивали они своих русских подруг, не очень вдохновленных перспективами грядущей кабульской жизни в качестве жен местных партийных начальников, — в Кабуле уже сейчас пиво на улицах продают, как в Москве, а через пару лет вообще все будет нормально!..

Наверное, исторически больше повезло русским женам кубинских начальников. Их мужья по крайней мере до сих пор у власти. В тех же Крестах мы познакомились с Раулем и Ринальдо. Оба они готовились в политпропагандисты с перспективой карьерного роста в рамках партийно-административного аппарата первого в Новом Свете социалистического государства. Ринальдо активно интересовался боевыми искусствами, прежде всего школой змеи в кунфу. Он был крайне пластичным, этот потомок островных автохтонов, смешавшихся с завезенными африканскими рабами. Кунфу его обучал какой-то вьетнамский студент — тайный мастер с многовековой фамильной традицией. После завершения учебы в Москве Ринальдо должен был по распределению отправиться парторгом в родные места — маленький поселок на самой крайней западной оконечности острова — и очень радовался грядущей свободе: вилла на берегу океана, молодая жена, служебная машина, связи в ЦК и главное — возможность на фоне всех этих благ беспроблемно совершенствоваться в боевых искусствах хоть до посинения!

Рауль принадлежал к столичной интеллигенции, вобравшей в себя кровь испанских колонизаторов, но позже восставшей против короны на стороне зарождающейся кубинской нации. Его отец был мастером масонской ложи имени Хосе Марти. При этом масонство продолжало легально существовать на Кубе и после революции. Как поведал Рауль, некогда местные масоны помогли Фиделю прийти к власти. Именно по этой причине тот решил не закрывать ложи, и таким образом «вольные каменщики» продолжали работать даже в условиях идеологической монополии ЦК. Дети мастеров стали учиться на парторгов, подобно тому как дети мулл в советской Средней Азии шли в комсорги. Сохраняя лояльность тайной иерархии, они декодировали программу социалистического строительства в соответствии с нуждами исходных традиционалистских систем.

Рауль рассказывал, что кубинцы, желавшие сбежать на Запад, могли воспользоваться мадридским аэропортом, где делал техническую посадку самолет Гавана — Москва. Нужно было незаметно остаться в туалете в зоне для транзитных пассажиров, а после отлета группы заявить о себе полиции. Правда, та могла не пропустить через границу и отправить соискателя свободы следующим же рейсом в Москву или Гавану. Но, как правило, испанцы кубинцев принимали. Мы с Ириной крайне удивлялись, почему же Рауль до сих пор не свалил. Тем более со связями его семьи! Впрочем, возможно, он разделял мнение Цезаря: «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме».

Помимо иностранцев мы, разумеется, продолжали общаться и с соотечественниками. Я заходил в гости к московскому Саше, жившему рядом с Курским вокзалом. Тот, как выяснилось, в реальной жизни занимался пчеловодством, имея пасеку где-то на юге, в Краснодарском крае. В столицу он приезжал лишь на зиму, а по весне вновь отправлялся на юг. Мировоззрение этого сорокалетнего человека — достаточно крепкого, хоть и аскетичного, с горящими глазами тайного фанатика — представляло собой странную смесь гурджиевщины и черносотенства. Было не совсем понятно, каким образом при таких данных он смог уловить интеллигентного Виталия Михейкина в сети своей магической суггестии. Видимо, недаром Рам назвал его Черным Сашей.

Среди знакомых этого Саши имелась очень странная пара «йогов», как они сами себя называли. Это был, по сути, рабочий тандем, состоящий из высокого и здорового молодого человека с немного лошадиным лицом и бледной девушки, тоже высокой, но чрезвычайно худой, с полупрозрачными зелеными глазами. Девушка выступала в роли медиума, тогда как молодой человек представлялся посредником между ней и внешней средой, вместе с тем отвечая, насколько я понял, за психическую безопасность партнера, держа того в собственном защитном поле, словно в специализированном иммунном растворе. Мне несколько раз приходилось наблюдать их сеансы. А однажды я сам выступил в качестве объекта манипуляции, или, как говорили «йоги», экстрасенсорного диагностирования. Все это выглядело следующим образом. Клиент садился на стул, рядом присаживалась Бледная дама с закрытыми глазами. Ее ментор кратко объяснял: сейчас дама впадет в медиумическое состояние и будет сканировать энергетическую структуру организма с помощью третьего глаза. Дальше воспроизводилась сцена из рентгенологического кабинета.

— Как там с почками? — спрашивал молодой человек.

— Нормально, патологий нет, — отвечала девушка с закрытыми глазами.

— Что с желудком?

— Есть небольшое пятно, подозрение на язву.

Ну и дальше в подобном духе. Не могу сказать, действительно ли Бледная дама «видела» или просто фантазировала… Впрочем, как считал Рам, наша фантазия тесно связана с интуицией и подчас именно через фантазию мы проникаемся интуитивным знанием реальности.

Еще одним человеком, с которым меня познакомил Володя Степанов, был Саша Бокучава — университетский литературовед, сильно интересовавшийся всем потусторонним. По некоторому стечению обстоятельств наше общение с ним проходило в основном в стенах одной московской клиники, где Саша отлеживал из-за каких-то сбоев в нервной системе. Особенностью заведения было негласное экспериментирование отдельными врачами с йогическими методиками психосоматической реабилитации. В клинике даже отвели специальный зал для групповых занятий, причем одну из стен украшала двухметровая керамическая штука, изображающая семь чакр-лотосов, нанизанных на сушумну (центральный спинной канал в йогической физиологии). Только тысячелепестковый лотос-сахасрара почему-то находился не на вершине сушумны, а у самого ее основания, на уровне пола. Саша причину такой инверсии объяснил тем, что здесь изображена система кундалини в положении стойки на голове (ширшасаны).

Александр, по его словам, был одним из тех, кто вытащил в Москву известную тогда целительницу Джуну из северокавказского захолустья, где та тогда работала то ли медсестрой, то ли официанткой. Именно он познакомил ее с московскими мистическими кругами, устраивал первые презентации. Мне было не совсем понятно, почему же Джуна, столь многим ему обязанная, не вылечит его. Позже, лет через двадцать, выяснилось, что Джуна — фигура вполне себе дутая. Она полностью вышла из целительского бизнеса и превратилась в больную, разбитую жизнью истеричку. В известном смысле взяла на себя карму собственных пациентов. Недаром Рам всегда предупреждал близких знакомых (особенно тех, кто проявлял экстрасенсорные способности) об опасностях, подстерегающих хилера, не способного построить эффективную психомагическую защиту…

Как-то раз меня пригласил в гости человек, занимавшийся на одной из столичных кафедр проблемами формальной логики и сделавший себе в научных кругах неплохое реноме. Ехать было прилично, и, чтобы убить время, я взял с собой в метро томик Платона и стал читать «Софиста» — надо сказать, один из труднейших диалогов афинянина. На мгновение оторвавшись от страницы, вдруг с удивлением замечаю, что справа от меня сидит человек в кепке и с лицом почти неандертальским, как-то ошалело таращась то на меня, то на книгу. А в безумных глазах его прямо-таки читается драматический вопрос: «Это что же вы такое, сударь, читаете? Ну как же можно такое читать? Или вы нарочно прикидываетесь?» Я впервые в жизни наглядно увидел, как лобовая конфронтация с глубокой мыслью шокирует человеческое сознание. Но это только присказка. Сказка началась, когда я приехал к логику.

Это был очень милый молодой человек, исключительно аккуратно одетый: белая рубашка, галстук, начищенные ботинки. Мы уютно расположились в гостиной, за журнальным столиком, утонув в глубоких мягких креслах. Логик очень сильно интересовался разного рода техниками продвинутого познания и специально пригласил меня — как в определенном смысле специалиста — к себе домой, чтобы обсудить ряд животрепещущих тем. В частности, логик очень сетовал на то, что смысловую последовательность платоновских посылок подчас очень трудно проследить, и поделился планами записать ряд ключевых диалогов мастера строго в знаках формальной логики.

— А какие именно диалоги? — поинтересовался я.

— «Софиста» и «Протагора».

Это уже граничило с мистикой, ибо логик назвал не только тот диалог, который я только что изучал в метро по пути сюда, но и тот, который я читал накануне! Поскольку содержание обеих вещей еще живо присутствовало в моей памяти, наша беседа приняла особо насыщенный характер. Возвращаясь к теме неаристотелевских логик, в том числе навьяньяе и платоновской диалектике, мне удалось в конце концов показать собеседнику разницу между единицей и нулем с точки зрения Рамовской нуль-философии. Похоже, у парня в голове что-то щелкнуло, и он, сделав большие глаза, выражение которых мне живо напомнило о недавней встрече с неандертальцем, произнес не вполне своим голосом:

— Послушай, давай сейчас закинемся очень специальными колесами, которые я всегда использую для ночных трипов, а тем более мне хочется это сделать после того, как у меня раскрылся в сознании нулевой канал!

Нулевой канал — это, конечно, дело похвальное, но я в тот период своей жизни даже вина не пил, а что касается колес, то опыты с ними прекратил еще в тинейджерском возрасте. Я вежливо отказался от предложения, все же поинтересовавшись, что это за колеса. Сейчас я уже не помню, какая там была конкретно химия, однако Логик рассказал о целой оккультной компании, члены которой периодически пользовались медикаментом как средством передвижения в астральном плане — прямо как space taxi[134].

Но самым неожиданным для меня оказалось, что в тот круг входили сочинские Таня и Володя, как выяснилось, близкие друзья моего собеседника. Это все было очень трогательно. Я попросил логика передать ребятам привет и, пожелав удачного полета, оставил его стоящим в темной комнате у окна, на фоне светящихся тысячами огоньков жилых башен анонимного заснеженного микрорайона, и тревожно вглядывающимся с высоты собственной башни в ночной ландшафт, который ему предстояло пересечь в процессе очередного трипа: рer aspera ad astra[135]…

Однажды зимним вечером мы с Ириной оказались на Красной площади. Неожиданно небо в минуты заволокло черными тучами, тьма резко сгустилась, подул пронзительный ветер. Было ощущение, что вот-вот разыграется вьюга. Мы стояли у Спасских ворот, собираясь пройти в сторону Васильевского спуска. Вдруг, словно колдовская креатура, перед нами материализовался серый контур милиционера с разведенными руками: стоп, прохода нет! Мы остановились. В этот момент вместе с новым порывом ветра прямо напротив нас резко затормозил черный кремлевский лимузин. Тучи на мгновение разошлись, и в лунном свете в окошке заднего сиденья проявился горбоносый профиль человека в шляпе: Андропов! Лицо генсека имело совершенно каменное выражение, землисто-каменным был и его цвет. Создавалось ощущение, что от этого человека веет аурой смерти, разложения. Вместе с тем он концентрировал в себе поле невероятной власти, которое ощущалось физически, пупком. Неожиданно Андропов повернул голову. Наши взгляды на мгновение встретились. Я мысленно проговорил «Рама Там Ом», посылая Царю ужаса прямо в третий глаз поток ахаратной энергии. Новый порыв ветра закрыл тучей лунный свет небесного юпитера, Красную площадь объяла мгла, колкий снег ударил в лицо. Звякнуло железо раскрываемых ворот, лимузин тронулся с места и исчез, мелькнув красными огнями в черном провале, увозя своего хозяина в потайные лабиринты самой охраняемой крепости России. Ворота с лязгом закрылись. Ветер мгновенно стих, тучи рассеялись.

Я вспомнил свою прогулку по Красной площади с Рамом и комментарии того по поводу функционирования магического центра империи зла… После встречи с Царем ужаса на меня напала странная шиза. Это может показаться анекдотичным, но я начал как бы чувствовать у себя на темечке некий астральный луч спецслужб. С одной стороны, было понятно, что кагэбэшного поля я хватанул при визуальном контакте с Андроповым — вот оно и генерирует шизу. Однако что, если за этим стоит предупреждение духов и ГБ действительно что-то копает? Я поделился своими ощущениями с Ириной, и оказалось, что та чувствует то же самое: кто-то держит нас под колпаком. Мы включили биолокаторы. Беспокоящие импульсы шли со стороны «Белого лотоса». Там как раз назревала очередная интрига. Тревожная мысль прожгла мозг: неужели Галина? Зачем?

— А что? — Ирина смотрела ясными глазами. — Она уже сдавала своих учениц ментам…

Все сходилось: Ирина жила в Москве без прописки и без работы. Галина могла об этом догадываться, хотя Ира говорила ей, что якобы пишет в Ленинке диссертацию. Если Галина наведет по шизе ментов, то те станут проверять Таллин, зацепят Ирину маму, а та наверняка переадресует их ко мне. А поскольку я в то время официально тоже нигде не работал, то автоматически подпадал под статью о тунеядстве, которая становилась инструментом мощного давления властей, давно державших меня на прицеле: сначала из-за хипповых тусовок, затем из-за Рама и других диссидентов. Мы поняли: нужно срочно делать ноги! И в тот же день уехали в Таллин.

5. Мистерии Евразии

Таллин — Москва — Ашхабад — Пярну, 1984

Вскоре после возвращения из Москвы мне приснился странный сон. Сначала я увидел Мавзолей Ленина, стоящий как бы в самом центре Красной площади, а вокруг него двигалась процессия паломников, причем все они находились в сомнамбулическом состоянии и, словно слепые, воздев пустые очи к небу, брели, держась за край одежды друг друга. Этот хоровод спящих вокруг мертвого вызывал самые ужасные ассоциации, сквозь которые, однако, манило безумие ультимативного гнозиса. Я подошел к процессии и ухватил за полу последнего в цепи. И тут, двинувшись вслед за всеми, я увидел то, чего не могли видеть другие, спящие, участники хоровода: у всех у них из пространства между бровями обращенных к небу лиц выходили призрачно светящиеся розоватые нити, свивающиеся над Мавзолеем гигантским зонтиком и сплетающиеся потом в единый канал, который шел в третий глаз лежащей в мраморной подземной гробнице мумии.

«Так вот в чем тут дело! — бешено заработала интуиция. — Мумия живет за счет сомнамбул!» Но это было только начало. На моих глазах лицо Ленина стало превращаться в земной шар, который при этом являлся головой какого-то космического гиганта, у которого на месте третьего глаза находился остров Исландия. А потом этот гигант вновь оказался лежащим в Мавзолее телом, но уже не на подушках, а как бы в ванне. И тут он проснулся, достал откуда-то топор и сам себе последовательно отрубил руку, обе ноги и голову. В переполненной кровью ванне остался лишь торс с одной рукой, судорожно сжимающей топор. «Как же это ты так, парень, сам себя обрубил?» — пронеслось у меня в голове спонтанно. Я вспомнил о Рамовском сравнении советской системы с шизофреником, блокирующим собственную же дееспособность, — и проснулся.

Через несколько дней мы с Ириной ехали в троллейбусе, когда по радио объявили о кончине Андропова. В воздухе мгновенно воспроизвелась атмосфера эйфории. Я же вспомнил свой сон и подумал, что самообрубившийся гигант — это интуитивная аллегория смерти генсека. Интересно, что смерть следующего хозяина Кремля я в прямом смысле слова зафиксировал буквально в момент ее свершения. Я сидел вечером у себя дома в Мустамяэ и медитировал. И тут некий голос произнес в голове сухо и отчетливо: «Черненко умер». А наутро СМИ действительно сообщили, что накануне умер генсек.

БЕЛОЕ НЕБО ПОХЪЁЛЫ

Никого не будет в доме

Этой полночью чумной,

Я закрою крепко двери

За тобой и за собой.

За окном глумится ветер,

В клочья рвет шелка берез.

Я его сегодня встретил,

Он луну в пески унес.

Весь прозрачный, пальцем манит

Раствориться в вечной мгле,

И цветы при нем увяли

В засмердевшей вдруг воде.

В закипающем рассвете

Мерзнет сердце соловья.

Никого не будет в доме,

Только тени — ты и я…

Игорь Еробкин (1978)

Зато внезапная смерть Икрома явилась для всех полной неожиданностью. В последний день своей жизни он зашел ко мне в гости. Он был очень возбужден и все время порывался сказать что-то важное. Икром поведал, как ему являются всевозможные инфернальные сущности. В последнее время его постоянно одолевал шайтан, который бил его то под дых, то по почкам очень больно. Иногда вырубал до бессознательного состояния. Икром пытался противостоять воинству Иблиса изо всех сил, как некогда противостоял сульфозиновым атакам советской психиатрии — внутренней молитвой. Свои впечатления он описывал в манере, близкой гурджиевским «Рассказам Вельзевула», но за всем этим стояли, насколько я мог догадаться, поиски невидимой инициатической цепи анонимных мастеров. Туркестан и Центральная Азия манили Икрома гораздо больше, чем Мекка и Иерусалим.

Я предложил Икрому, который до этого как раз был в гостях у жившего по соседству приятеля, Толика Белова, поехать со мной к Дмитрию Петрякову. Тот согласился. У Мити мы еще очень много и жарко говорили.

Из монолога Икрома, записанного Дмитрием: «Я состриг волосы и выбросил очки. Очки мешали мне разглядеть Бога, а за волосы масоны привязали меня к мнимым ценностям и заставили страдать. Все то, что они несут, это давно больное и зараженное. Они всегда несли египетскую магическую культуру, всегда волхвовствовали, всегда воевали против человека. Жертвоприношения Адаму… Несколько сот лет они мешали поколениям человеков прийти к Адаму, встретиться всем. Но это сейчас у них не получится. Их время вышло. Не получится помешать Адаму встретиться на небе. Но они ошибаются, если думают, что Адам может жить только на небе. Бог сказал: как на небе, так и на земле. Человек живет как на небе, так и на земле. Поэтому их царство подходит к концу. И вся их культура, цивилизация, искусство, литература, ценности — все они ценны только тогда, когда люди погружены в сон и живут постоянно в мире злого, в мире дьявола… Но, когда они приходят в город Рахмона, в город добра, они начинают смотреть на все это как на больные ценности…

Вы принимаете своих сатбн за богов. Вы создаете себе кумиров, таких как деньги, женщины, как различные герои и артисты. Вот ваши кумиры, вот кому вы поклоняетесь. Это — ваши боги. Они созданы вашим воображением, поэтому для вас нет истинного Бога, поэтому вы отделены от Бога… Наша культура и цивилизация поражены злой болезнью. Все подчиняются дьяволу. Почти все продали Бога. Почти все забыли… Вот поэтому черный жрец и правит миром. Бог усмирял один народ другим народом. Вспомни, вспомни, сколько было неверных народов в истории земли! Сколько было блядствующих, безбожествующих, творящих страшные жертвоприношения! Сколько было! Все были стерты! Все были стерты… Вы думаете, что вы чем-то отличаетесь?.. Ничем не отличаетесь! Пришли ваши последние годы!.. Поэтому никуда не уйти от того, что придется расплатиться за все. За несколько сот лет вашего царствования. Человеки не должны бояться смерти. Кто по-человечески живет, тот по-человечески и умрет».

Икром все время жаловался, что шайтан его иссушает изнутри, и просил пить. Он выпил действительно очень много, в том числе целую кастрюлю компота. Уже за полночь он поехал домой. И той же ночью умер. Оказалось, у него было обострение сахарного диабета — следствие зоны, куда его однажды в воспитательных целях закатал папа, подловив на траве. Вот последние стихи Игоря:

Веют ветры из пустыни,

Больные ветры из пустыни,

Ты печалишься о сыне,

Я тоскую о тебе.

Сердце, выжженное солнцем,

Желтой коркою от дыни,

Молчаливо, словно тень.

Бред забыт. Страшнее бреда

Бесконечное скольженье

Изуродованных солнцем

Скал, воды, песка и трав.

Начинаю с отреченья.

Отрицаю возвращенье.

Белым-бело будет небо

В день, когда мы рассмеемся.

Похороны Игоря чем-то напоминали магический театр — даже черномагический. Перед кладбищенскими воротами стояли штук двадцать черных «Волг». А чуть дальше, в сотне метров, среди накрытых снежными шапками сосен зияла могила, которую обступили с полсотни людей в черных пальто и черных шляпах. Ни одной женщины. Создавалось впечатление, что перед вами масонское собрание. Это и было собрание ложи, но только рыцарей не угольника и мастерка, а плаща и кинжала. Игорев папа пригласил на церемонию исключительно своих коллег. Черный гроб с телом сына опустили в алхимическую яму и засыпали землей. Начался снегопад, небо было белым-бело. Никто не произнес ни единой молитвы. Похороны Икрома обернулись мистерией того, как режим хоронит собственных детей. На этом таинства не заканчивались. Икрома погребли в том же самом лесу, где с 1979 года стоял надгробный камень Леннона — нашего старого друга, трагически погибшего в результате магических экспериментов с вызовом потусторонних сил. Игорь собственноручно привязал к молодой сосенке у ленноновского надгробия маленький колокольчик. За истекшее семилетие дерево выросло и колокольчика уже было не достать…

Мы наблюдали орденскую церемонию nigredo[136] со стороны, из-за деревьев, не приближаясь к окруженному черными полковниками гробу. И подошли к могиле только после того, как спецслужбы покинули кладбище. Потом устроили достойные поминки. Дмитрий в своем спиче назвал Икрома «величайшим тайновидцем и стоятелем за правду». Толя Белов позже напишет: «Основным жизненным кредо Игоря были поиск Правды и борьба за нее. Причем реально, бескомпромиссно и настолько круто, что он всегда оказывался в одиночестве. Путь, который он прошел за свою короткую жизнь, едва ли мог вместиться даже в несколько жизней обыкновенного человека».

Поминки по Ычу проходили в Мустамяэ, в квартире у Леши Чертовича — эфирного ученика Леннона. Алексей, чтобы не забывать джокерских паролей, выколол их у себя на пальцах: при необходимости всегда можно взглянуть и вспомнить. То же самое сделал Пугач — другой ученик Леннона, тоже эфирный. Ребята развили собственную метафизику полетов — мистерию нового поколения, уже совсем безбашенного. Леша жил на самом верху многоэтажной пирамиды. Я глянул из окна вниз: там сновали карликовые человечки и ездили смешные игрушечные машинки. А если смотреть вперед, то там вставал окутанный туманами погребальный курган древнего героя-великана Калева — каменный утес Вышгорода с зубчатыми башнями орденского замка и готическими шпилями средневековых кирх на фоне свинцовых вод Финского залива, по ту сторону которых лежала загадочная Похъёла — северная страна угро-финского эпоса, античная Гиперборея, Ультима Туле примордиальной традиции, нордический кутб. Я понял, что именно из этого окна Леша совершает свои эфирные вылеты. Но однажды он сошел с подоконника не в астральном, а физическом теле…

Ultima Thule! Utmost Isle!

Here in thy harbors for a while

We lower our sails; a while we rest

From the unending, endless quest[137].

Тему Ультима Туле мы в свое время очень активно обыгрывали с Ленноном. Из его кухни был виден Длинный Герман — самая высокая башня замка псов-рыцарей на колыванском утесе, именуемом в автохтонной традиции Тоомпеа. Колывань-Калевин, город Калева, — древнее название Таллина, который в русских летописях именовался Леденцом от датского Линданисе — город Линды, жены Калева, натаскавшей на могилу мужа камней, образовавших этот курган. Выходя в городской астрал, мы видели тевтонскую цитадель как тулеанский Асгард, а на место вившегося на Длинном Германе кумача телепортировали магический триколор, призванный включить национальное самосознание эстов. Мы знали, что Туле — это то самое место, где мы в действительности присутствуем: крайние северные пределы орденской экспансии.

В середине 1980-х эстонский историк и будущий президент Эстонской Республики Леннарт Мери, видимо, подхвативший нашу эфирную посылку, выпустил книгу, в которой доказывал, что Ультима Туле античных авторов — это эстонский остров Сааремаа. Вскоре после этого в Таллине появилась популярная группа «Ультима Туле» с Тынисом Мяги во главе. А кумач на Длинном Германе через десятилетие действительно сменился триколором. В общем, национальное самосознание включалось: Ультима Туле — ультимативная столица Похъёлы.

Тем временем Ирина организовала первую в Эстонии группу индийского танца. В основном это были девочки с кафедры культуры Таллинского пединститута, всего человек десять — пятнадцать. Время от времени Ира выступала на разных городских сценах, а потом стала выводить на них свой коллектив.

Индийский классический танец — это особая история. Принято различать два основных стиля: северный (катхак) и южный (бхаратнатьям). Катхак состоит в основном из вращений прямого корпуса и ножных дробей и явно родственен суфийским зикрам. Это, собственно говоря, танец персидского происхождения, распространенный со времени правления моголов при дворах раджастанской знати. Бхаратнатьям — сугубо индусский танец. Его история насчитывает до трех тысяч лет. Сто восемь классических позиций танца высечены на каменных барельефах южноиндийского храма Кхаджурахо. Здесь основная стойка — полуприсед, ноги на цыпочках, руки разведены в стороны, кисти на уровне плеч; указательный, средний и безымянный пальцы сложены вместе, напротив сосков: тейум-тат-та-тейум-та…

Ноги в бхаратнатьяме постоянно выстукивают ритм, тогда как руки, а также глаза и мышцы лица часто заняты пантомимой. При этом ритм пантомимы может не совпадать с ритмом ног, и тогда верхняя и нижняя части тела движутся на разных скоростях, несинхронно. Такого эффекта в полном его объеме может достичь лишь очень опытный танцор, добившийся высокой степени автоматизма движений или, выражаясь в гурджиевской терминологии, при автономной работе двигательного центра с его энергией.

Аналогичные упражнения, направленные на автономизацию двигательного центра, есть в карате. Например, человеку, исполняющему кату, время от времени называют какие-нибудь числа, которые тот должен последовательно перемножать. При этом нельзя ошибаться в движениях. Здесь происходит communication breakdown[138] между умом и телом, интеллектуальным центром и двигательным: оба должны работать в самостоятельном режиме — интеллектуальный считает, а двигательный координирует движения в соответствии с заданным алгоритмом.

Низкая стойка бхаратнатьяма смещает центр тяжести тела в пупок, который одновременно становится опорой глубокого дыхания. Это, собственно говоря, есть основная шаманская позиция, а также ключевая стойка в карате и кунфу. Она дает расширенное ощущение физического тела, раскрывает его генную память. Таким образом происходит высвобождение инстинктов и одновременно дисциплинирование тела в его физиологической совокупности.

Продолжала действовать и моя йоговская группа, стартовавшая некогда в «Автотрансе», а затем перебравшаяся в Институт повышения квалификации руководящих работников — небольшое научно-исследовательское учреждение, где проводились всевозможные психологические исследования и проходили психотренинг, вырабатывая командный голос, разного рода начальники от производственных до партийных, которых натаскивали специальные инструкторы. Эти-то инструкторы и составляли основной костяк моей группы, плюс несколько человек со стороны — остатки «Автотранса» и отдельные знакомые. Трехэтажный особняк института находился в центре города, рядом с телецентром. Здесь помимо обширного зала для занятий имелась сауна, где можно было при желании даже выпить и закусить.

Сауна стала неизбежной составляющей наших занятий. Иногда мы отмечали здесь дни рождения и «престольные праздники» типа равноденствий и солнцестояний. В таких случаях наши мероприятия обретали характер античных сисситий[139]. Однажды на таком пиру в качестве музыкантов выступали кришнаиты, которых привел с собой Мярт Каарма, эстонский интеллектуал-индоман из Нымме, к тому времени уже получивший брахманскую инициацию и читавший Упанишады на санскрите без словаря. Надо сказать, было очень приятно париться под киртан, а потом, полуразвалясь в банном кресле, наливать белую под прасадные маринады. Сами вайшнавы, разумеется, в рот ничего спиртного не брали. Парадоксальным образом за них за всех выпил даос Иво — старый приятель Мярта, игравший в кришнаитском бэнде на мриданге.

Главной целью своей жизни Иво ставил получение «пилюли бессмертия», а говоря более предметно, он полагал выплавить ее в собственном теле, как предписывали рекомендации древнекитайских алхимиков. Иво, следуя учению Уку Маазинга, был уверен, что как эстонец, угро-финн и представитель урало-алтайской ментальности он гораздо больше открыт в сторону китайского эгрегора, чем западного. Однако наплыв кришнаизма и переход в стан прабхупадовцев ряда близких друзей заставили его сойти с пустых небес и поближе присмотреться к ведийским практикам. Последние ставили первоначальным условием просветления ритуальную чистоту. Чтобы форсировать процесс самоочищения организма, Иво решил прибегнуть к радикальной голодовке месяца на полтора.

К моменту нашей бани он находился уже на сороковом дне. Он воодушевленно барабанил весь вечер, с горящими глазами подпевая кришнаитским речовкам: «Харе Рама, ха-ре бол!» Смычка с трансцендентным совершилась абсолютно неожиданно. Внезапно Иво понял, что все — лишь проявления Высшего Стеба. Прозрение такого уровня требовало симметричного жеста. Иво снял с шеи мридангу, подошел к столу, взял непочатую бутылку Viru valge (эстонская водка «Вируская белая»), сорвал зубами пробку и… в несколько секунд влил в себя все содержимое сосуда. Вслед за этим последовала немая сцена, после чего Иво взревел, как мамонт, ударил себя обеими кулаками в грудь и рухнул на спину, будто подкошенный. Потом он рассказывал:

— Когда я пил, то ничего не чувствовал, словно вода льется. Потом пришло ощущение, что все тело превратилось в сосуд со спиртом, а затем в горле появилось чувство какого-то пузырька с воздухом. Я его проглотил. Пузырек спустился в живот, затем проник еще ниже, в промежность, потом вошел в основание позвоночника и стал подниматься по нему к голове. Вместе с ним поднималась волна тепла. Пузырек вошел через основание черепа в голову, а когда достиг темени, я увидел вспышку света и потерял сознание.

Иво выжил, но трип этот запомнил навсегда. Утверждает, что никогда себя раньше не чувствовал таким целостным. Кришнаитом он так и не стал — вернулся к даосским практикам, да и его приятель Мярт от кришнаитов очень скоро отошел, но не в даосизм, а в православную мистику. Он принял сан православного священника и стал служить в соборе Александра Невского на Вышгороде. Говорят, служит там до сих пор (дай Бог ему здоровья).

Другим завсегдатаем вышгородского собора стал Эдик по прозвищу Схак (Малыш). Много лет пропев в церковном хоре, он погрузился в православную мистику, в которой его больше всего интересовало изгнание бесов — экзорция. Однажды Эдик пригласил меня в Васьк-Нарву, на литургию отца Василия[140], который тогда считался одним из наиболее продвинутых мастеров.

— Вова, — говорил мне Эдуард, — я уважаю все пути, но поверь мне, в сравнении с отцом Василием остальные гуру отдыхают. Не поленись, съезди в Васьк-Нарву. Это схак только для русских!

Ехать от Таллина по заснеженной зимней трассе пришлось часов шесть. Высокий красный терем храма, где служил отец Василий, окружали хозяйственные постройки и забор, образуя, в сущности, подобие монастыря. Перед воротами были припаркованы несколько легковушек и пара небольших автобусов с ленинградскими номерами. В трапезной оказалось полно народу. Сидя на лавках по обе стороны длинного стола, паломники трапезничали хлебом с чаем, крестясь всякий раз, когда нужно было положить в стакан сахар или передать что-либо соседу.

Нам предложили пройти вдоль стены в самый дальний конец стола. Там сидела, как очень быстро стало понятно, компания питерских наркотов-циклодольщиков, которые очень активно обсуждали предстоящий перформанс в ключе собственного психоделического интереса. Они делили калики[141], потом попросили набожную тетеньку в платке налить еще чаю, чтобы запить. За столом сидели преимущественно женщины. Наблюдая их византийские лики мценского розлива, я вспомнил об одной особе, которую, наверное, по всем параметрам можно причислить к одержимой. Дело происходило в пасхальную ночь, на службе в Псково-Печорской лавре. Это как раз был год, когда в СССР впервые перешли на зимнее время. И вот начинается Великая Пасхалия, вступает хор; я, голодающий третьи сутки, стою в полнейшем благочестии со свечой в руке и вдруг прямо под ухом слышу истошный вопль:

— Люди, остановитесь, что вы делаете! Христос еще не воскрес, ведь время поменяли!

Невысокого роста, вся в черном, закутанная в платок дама неясного возраста, но очень голосистая, пыталась прорваться в сторону алтаря, видимо, чтобы сорвать неправедную службу. Ее очень быстро блокировали, и двое бородачей в валенках вынесли нарушительницу покоя под локти из храма вон. А может быть, следовало прямо батюшке под крест, под святую воду?

Впрочем, это был еще легкий случай. Эдик насмотрелся в церкви и не таких. Однажды в собор на Вышгороде повадилась ходить некая молодая активистка: что ни заутреня — она здесь, что ни вечеря — она опять тут как тут. И вот приходит она в очередной раз — никто из своих на нее внимания уже не обращает — и так по-тихому вдоль стеночки подходит к клиросу и тут резко проскальзывает боковыми вратами в алтарь. А там служба идет вовсю, иереи кадят вышним силам… Не успели они сообразить, как дамочка легким движением руки сбросила с себя пальто и оказалась… в чем мать родила! Тут Эдик слышит, как ему староста на ухо строго шепчет:

— Пойди в алтарь, выведи ее оттуда нахрен на улицу!

Что делать? Надо идти! И вот идет Малыш через весь храм, входит в алтарь, берет голую даму под локоть и галантно шепчет ей на ухо:

— Тихо-тихо-тихо, спокойно-спокойно-спокойно!

В этот момент ему мерещится, что на самом деле в соборе происходит ритуал его алхимической свадьбы с магической супругой. Все сходится! Сейчас по сценарию необходимо выйти из скинии и пройти через весь ковчег к выходу. Эдик начинает заговаривать подругу первой попавшей на ум ахинеей — лишь бы захватить ее внимание, пока та не опомнилась и не ломанулась назад. И вот он спускается, окутанный фимиамами, с клироса и неспешно шествует через весь храм, по ковровой дорожке, под хоровое пение с голой дамой под руку — в новую жизнь…

Я давно пытался выяснить, что движет людьми, срывающими с себя одежду в публичных местах — прежде всего, в священных. Козельский тайновидец отец Серафим, с которым я был знаком еще по «Щелковской», на этот счет сказал мне, что у них в Оптиной в каждом приличном храме в свечном ящике за алтарем на всякий пожарный держат наготове халат. А одежду с себя человек срывает потому, что она мешает ему взлететь — бывает такое ощущение в особых состояниях. Так что нашим эстонским батюшкам опыт оптинских старцев очень пригодился бы!

Тем временем народ из трапезной потянулся к выходу. Началось! Питерцы еще раз, на посошок, закинулись своими таблетками и в оживлении пошли занимать места. Мы отправились вслед за ними. В небольшом храме собралось с полсотни человек. Отец Василий начал священную литию с обращений к Святому Духу триипостасного божества, церковный хор огласил пространство надмирными гармониями. Паства пыталась подтягивать нестройными голосами, а потом в общий хор стали прорываться какие-то странные фальцетные взвизги и подвывания.

— Бесы проснулись, — сказал Эдик и перекрестился.

Отец Василий махнул в сторону собрания кистью со святой водой. Над головами полетел по дуге рой искрящихся брызг. Несколько капель упали на меня и на стоявшего рядом солидного мужчину с аккуратной бородкой, в очках и добротном пальто.

— Блядь, опять дождит! — неожиданно произнес он тягучим гнусавым голосом, а потом вдруг почему-то упал на четвереньки и бросился с собачьим воем под лавку.

Публика шарахнулась в разные стороны, а с задних рядов зычно закричал другой бес:

— Водку давай, коньяк!

Здоровый дядька в телогрейке с нечесаной бородой, как русский раста, топтался в темном углу, комкая в руках шапку и выпучив глаза. Священник махнул в его сторону кистью: кыш, нечистая сила! Атмосфера в молельне накалялась. Отец Василий запалил кадило, вокруг распространился запах ладана. Стоявшая впереди молодка с точеным ликом софийного ангела вдруг отпрянула, замахав в воздухе руками, а потом у нее будто бы из самого чрева кто-то проговорил густым басом:

— Фу, дышать нечем!

— Ты кто такой, как тебя зовут? — обратился к бесу отец Василий, еще раз наподдав ладаном и покропив вдогонку водицей.

— Легион!

Тучи сгустились, накатила атмосфера суеверного ужаса. Молодка, словно зомбированная, вступила в диалог, отвечая на вызовы Василия Всесильного утробным голосом инородного существа.

— Что вам надо?

— Шоколада!

— Водки давай, коньяку! — вновь послышались крики из темного угла.

Под скамейками, укрывшись от святой воды, завыли болящие. Всего бесновались человек десять, кто — по-тихому подвывая, кто — буйно откидываясь навзничь, с пеной у рта, по нескольку раз подряд. Тех, кто совсем в нокауте, водили в трапезную — отпаивать чаем, а потом отчитки продолжались: с кадилом, кроплением, помазанием, чтением и пением канонов, диалогами с бесами и прикладыванием бесомых к честному кресту и святым дарам.

Наблюдая публику, я заметил, что, пожалуй, больше всего от происходящего тащились питерские циклодольщики. Они действительно кайфовали в полный рост — судя по их восторженным лицам и вытаращенным глазам со зрачками в пятак. Наверное, они воочию созерцали летающих под потолком упырей, слышали эзотерические нашептывания обрамленных иконными окладами темных ангелов и единственные во всем собрании понимали, как разводит Вий в облачении священника собравшуюся аудиторию на хип-хоп, тру-ля-ля!

— Это еще что! — сказал Эдик. — Вот в Псково-Печорской лавре на отчитках у отца Адриана одновременно человек по пятьдесят беснуются всю ночь напролет, до третьих петухов!

Мои йоги официально оформили меня работать в НИИ повышения квалификации руководящих работников в качестве лектора по спецдисциплинам. Занятия мы проводили пару раз в неделю, занимаясь в основном хатха-йогой, тайцзицюанем и разного рода медитационными практиками. Но бывали и настоящие лекции — как в бане, так и в аудитории. Основные темы, которые мы обсуждали, касались всего сверхъестественного: мистики, магии, интуиции, необъяснимых феноменов.

Иногда я приводил на занятия своих знакомых со стороны, в том числе и как докладчиков. Здесь приходилось выступать даже самому Хайдар-аке, разъяснявшему сливкам эстонской элиты, в каких целях известный английский алхимик Джон Ди стегал хлыстом собственное отражение в зеркале. Несколько человек из этой группы — в том числе Март[142], Велло[143] и Аллан[144] — всерьез заинтересовались Рамовской ТГН. Алан даже взялся перепечатывать на машинке отдельные эстонские рукописи.

Как-то рано утром меня разбудил звонок в дверь. Спросонья, ни о чем не думая, я вывалился в халате в прихожую, механически повернул ключ в замке… После того как дверь открылась, сознание в доли секунды полностью включилось в реальность. На пороге стоял милиционер в сопровождении еще одного человека в кожаной куртке и темных очках. «Гэбэшка!..» — молнией пронеслось в голове. Милиционер представился участковым, а гэбэшник уже вглядывался через мое плечо во внутреннее пространство квартиры, хищно рыская взглядом по углам. Галина?

— Вы почему не на работе? — резко обернувшись ко мне, спросил службист.

— У меня сегодня выходной.

— Как так, в середине недели — и выходной? Вы где работаете?

Я объяснил, что работаю в Институте повышения квалификации руководящих работников лектором.

— Ну, мы это все проверим!

Гэбэшник нервно дернулся. Ни брать меня, ни вламываться в квартиру формальных оснований у них не было. Мне выписали повестку: прийти на беседу.

— Зачем?

— Там узнаете!

Надо сказать, я в то утро действительно отделался легким испугом, ибо если бы, не дай бог, мент с гэбэшником проникли в квартиру, то обнаружили бы там штук пятьдесят свежеразложенных пачек с текстом священного Корана и еще целый ворох неразобранной литературы религиозно-мистического и диссидентского содержания. В этот же день мы с Ириной вынесли все ненужные распечатки в лес и спалили на магическом костре под защитную мантру. А нужные я вынес из дома и раскидал по надежным адресам. Таким образом, всякие следы самиздатской деятельности у себя в квартире я полностью ликвидировал, готовясь к очередному визиту.

А через несколько дней на занятии в институте две дамы из администрации, Катрин и Керстин, рассказали мне, как сюда приходил тот же самый типчик в кожаной куртке и черных очках, что выписал мне повестку. Его фамилию было легко запомнить: Жулин. Этот Жулин пытался подбить членов нашей группы дать на меня компрометирующие показания: что я, например, нелегально получаю деньги за свои уроки, распространяю самиздатовскую литературу, веду антисоветскую или на худой конец ненаучную (а стало быть, немарксистскую) агитацию. Дамы твердо стояли на том, что деньги за лекции я получаю законно, никаких претензий ко мне со стороны учеников нет. Гэбэшка пыталась обработать и других членов группы, но все они стойко держались. Меня не сдал ни один.

Не сдавала меня на самом деле и Галина. Это выяснилось сразу после визита Жулина, за которым угадывались совершенно иные профили. Получалось, что паника в Москве была неким предчувствием того, что спецслужбы гонят на меня волну и готовятся, выражаясь словами Мбембы, закупорить бутылку. Галина тут выступила лишь в функции магического зеркала, рикошетом отразившего — видимо, в силу специфики собственного кармического поля, — шедший из Таллина гэбэшный сигнал. Одновременно это было и предупреждение духов. Если бы я вовремя не вернулся из Москвы и не устроился лектором в институт, меня могли бы привлечь к уголовной ответственности по статье «тунеядство».

Я понял, что пора срочно подыскивать какое-нибудь постоянное место работы, ибо гонорарный вариант с институтом не отвечал в полной мере советским нормам крепостного трудового законодательства. Самое интересное, что буквально через два-три дня, после специального сеанса «притягивания рабочего места», мне позвонил Тынис, который как раз искал фиктивного человека на липовую должность к ним в КБ «Дезинтегратор». Из номинальных двух с половиной сотен я брал себе полтинник, остальное клал в карман директор. Получалось, и трудовая книжка подвешена, и еще платят за это.

Само по себе КБ, в которое я тогда устроился «работать», заслуживает особого упоминания. В середине семидесятых на этом предприятии был получен биоактивный препарат, который назвали, видимо, в честь алхимического золота AU. Главной составляющей препарата были какие-то гиперактивные бактерии, которые агрессивно перерабатывали всякую биологическую материю.

Опыты на быках якобы показали, что добавка в корм AU повышает процесс спермообразования. НИИ «Дезинтегратор» начал производство препарата в небольших дозах для ряда животноводческих предприятий. Кто первый пустил слух о целительном воздействии AU на человека, остается загадкой. Но очень скоро рядом с предприятием появился киоск, в котором продавались поллитровки чудодейственного эликсира примерно по червонцу. Говорили, что AU повышает потенцию, обеспечивает концентрацию и витализирует тело, аки живая вода.

Тынис, один из разработчиков проекта, привез бесплатно несколько литров этого добра в Каазиксааре. Но пить препарат никто так и не стал. Рам, продегустировав вещество (а гадость была, надо сказать, просто мерзейшая), сказал, что эти самые бактерии стимулируют у человека, в отличие от быка, агрессивную шизофрению: уж слишком ядрены микробы, настоящие черномагические мутанты!

AU-бум тем временем набирал обороты. Через некоторое время вокруг киоска возник многометровый лабиринт из оградительных решеток, с помощью которых приходилось сдерживать желающих обрести заветную жидкость. Соответственно росло производство. Для размножения бактерий в ход шли любые органические отходы, которые предприятие могло достать. В конце концов в чаны для брожения начали сливать и просто экскременты. И вот это перебродившее говно по цене хорошего армянского коньяка уходило в течение нескольких лет просто на ура: пипл, как говорится, хавал.

Вокруг особняка и производственного комплекса «Дезинтегратора» на Ленинградском шоссе образовался целый автогородок. Люди приезжали аж из самой Москвы и даже еще более отдаленных мест, не говоря уже о Питере, Пскове, Новгороде, Риге и самой Эстонии. И потом стояли в очереди по многу часов, иногда сутками. Деньги там зарабатывались, конечно, бешеные.

Мне неизвестна вся закулисная арифметика этого дела, но в конце концов создатель и руководитель «Дезинтегратора», доктор наук, лауреат Ленинской премии и отец советского силикальцита Йоханнес Хинт пытался, как я слышал, с кассой улететь в Швецию, но не успел: буквально в последнюю минуту его взяли и посадили в тюрьму. По делу о предприятии было начато следствие. Ну действительно: как можно в течение стольких лет поить граждан реальным дерьмом, да еще за такие деньги! В результате доктору дали 15 лет, но он не протянул всего срока и в 1985 году умер в заключении.

Когда Тынис предложил мне устроиться в это КБ, предприятие еще действовало и за счет фиктивных должностей выплачивало дополнительные гонорары своим сотрудникам. Я здесь «проработал» около года, а потом начальство посадили, история бренда закончилась. Мне пришлось опять трудоустраиваться. На этот раз через знакомых Леонида Претцера. Меня зачислили в медицинский техникум на должность сантехника. На самом деле работу выполнял «по совместительству», то есть фактически нелегально, участковый милиционер. Так что крыша здесь у меня была в самом деле железная.

Сам Леонид перебрался тем временем из Пайде в Таллин. Ему удалось устроиться массажистом в одной из больниц, не имея городской прописки (поскольку немцам ее не давали). Я помог ему частным образом снять комнату у моих знакомых. Леня активно осваивал дальневосточные методы работы массажа и самомассажа по системе до-ин. Он ожидал вызова из Германии и старался максимально повысить свою профессиональную квалификацию. Однажды я заметил у него на столе баночку с эфиром — настоящим, медицинским, и вспомнил, что с тех пор, как ушел Леннон, у меня ни в одной ноздре не было! Более того, сопалс — пятновыводитель, который мы так активно нюхали, — просто исчез из продажи. Обычным эфиром я никогда не дышал, но предполагал, что результат будет схожим. Я выпросил у Леонида эту банку и вечером, усевшись перед магическим экраном, повернул крышку.

Чистый эфир — это, конечно, не пятновыводитель. Последний включает сразу же, наполняя мозг ядовитыми парами, которые материализуют в фантастическом гротеске свернутые в подсознании иконки психокодировок. Медицинский эфир, напротив, настолько тонок, что им очень трудно насытить мыслеформу до уровня кислотного свечения. Леннон явился мне полупрозрачный:

— Ну что, Петр[145], выпьешь за мое здоровье?

Его лицо астрально лучилось характерной улыбкой. Самое смешное состояло в том, что я в тот период практически отказался от алкоголя и ничего спиртного из принципа не пил (даже коньяк в компании степановских нимфеток). Леннон как бы уловил мое колебание и, не дожидаясь ответа (да ведь он ответ знал так и так — телепатически), язвительно бросил:

— Ты что, Петр, святым стал, совсем не пьешь? А знаешь, почему святые не пьют? — И, выдержав паузу, сам же ответил: — Да потому что они насквозь проспиртованы!

И он разразился своим специфическим хохотом. А потом провалился в какой-то спиралеобразный коридор, откуда еще в течение нескольких секунд затухающим эхом доносились отдаляющиеся отголоски этого космического в своей концепции стеба.

И тут моему внутреннему взору открылась такая картина: наша планета находится, словно экран, на пути потока мощного космического излучения — Святого Духа. Этот поток проходит и сквозь человеческие тела как особую сенсибельную биомассу. Если внутренние каналы тела открыты, оно спонтанно насыщается этим небесным духом, поглощая его вместе с воздухом через нос, а если закрыты, тогда тело должно получить ту же дозу спиритуальной радиации, но уже не через ноздри, а через пищевод (эзотерический змеевик) — когда спиритус становится спиртом. Получается, чем больше человек пьет, тем больше у него предрасположенность к спи-ритуальной жизни, в пределе — к святости. Так вот она, тайна Святой Руси!

Типичными представителями проспиртованных мистиков являются водочные шаманы. Такие люди водятся во всех уголках планеты. Одним из самых крупных их представителей в СССР был в те времена московский детский писатель Геннадий Снегирев. Из всех моих знакомых ближе всех с ним сошелся Эдик. Со Снегиревым его познакомил Рэд, который в свою очередь знал писателя через своего гуру Вараверу[146]. Однажды Эдуард отправился в очередной трип в Среднюю Азию транзитом, и ему пришлось провести несколько часов в Москве.

— Не хочешь ли зайти на чай к моему знакомому? — спросил его Рэд.

Почему бы и нет? Оказавшись в столице, Малыш отправился прямо с вокзала в гости к писателю.

Снегирев открыл дверь в майке и спортивных штанах, всклокоченный, с похмелья. И тут же с порога послал гостя за водкой: «За знакомство!» Где-то через час зашел еще один человек, тоже с водкой. Как оказалось, пациент. Снегирев был не только писателем, но и целителем. Он рассказал, как некогда, будучи в командировке от Союза писателей в Туве, познакомился с шаманом Мендуме. Тот предложил московскому гостю выпить. Они проквасили до утра, употребив несколько литров водки. После чего Мендуме сказал Геннадию Яковлевичу:

— Ты такой же, как я!

Это было актом высшего признания, фактически инициацией в примордиальный евразийский шаманизм — «черную веру», как называл его Хайдар-ака. После этого Снегирев обрел дар целительства и начал лечить людей, как Мендуме — плевками.

Когда на кухню вышла жена писателя, там уже сидели человек пять. Она тут же стала наезжать на мужа, что тот квасит с утра пораньше, да еще с братвой.

— Не мешай мне работать, ты же видишь, я делом занимаюсь! — парировал Снегирев.

Он действительно был в процессе. Во всяком случае, в полном процессе находился первый из пришедших пациентов, который лежал, загипнотизированный, на кровати в одной из комнат — «набирал кондицию», пока доктор пил с новоприбывшими свежепринесенную водку.

Такие визиты продолжались до самого вечера, и все посетители непременно приносили с собой белую. В конце концов мастер, проспиртовавшись в буквальном смысле слова, рухнул под стол и тут же обоссался. На грохот падающего тела опять вылетела жена. Она начала усиленно пинать и расталкивать супруга:

— Давай нахрен вставай и поднимай своих уродов, сколько им можно тут валяться!

«Уродами» были пациенты, которых маэстро поочередно погружал в транс и оставлял в таком состоянии «пропитываться доминантой», которую засаживал в их психику наряду с целительным плевком в лицо (или на худой конец на больное место). Часто случалось, что Геннадий Яковлевич так надирался в течение дня, что забывал про загипнотизированных и те оставались лежать в каталепсии до самого утра. Пока на них случайно не наталкивались жена или внезапно проснувшийся с тяжелого похмелья хозяин, который резко будил своих подопечных и отправлял в магазин за пивом, а если были деньги — то и снова за белой.

Эдик утверждал, что Снегирев владел настоящими магическими силами. Однажды он предложил Малышу спонтанно, по пьяни, поехать в Туркмению — к приятелям в змеепитомник поквасить. Пришли они вместе в Союз писателей, Снегирев говорит секретарше:

— Мне нужно выписать командировку в Ашхабад.

Та начинает печатать. Снегирев встал позади нее, расставил ладони за висками. И на глазах у Эдика секретарша выписывает второй билет на его имя и фамилию. Откуда она их знает? Так они вместе с мастером оказались за счет писательского профсоюза в туркменском серпентарии.

Радушные хозяева, разумеется, приняли номенклатурных московских гостей по полной программе: пить, курить, всего прочего — вдоволь. Гуляли неделю. Накануне Первомая змеевики сообщили, что их коллектив пренепременно должен принять участие в праздничной демонстрации, и пригласили к участию в шоу столичных раисов. Наутро все участники банкета, включая Эдика с Геной, восседали в кузове украшенного кумачами совхозного грузовика, медленно катившего по центральной площади туркменской столицы мимо трибуны с высшим руководством республики. Интересно, был ли тогда среди них Туркменбаши? Радикально опохмелившись, все змееловы держали в руках живых кобр, замерев, подобно мифическому Лаокоону, в немыслимых позах и только поворачивая по ходу движения транспорта щерящиеся лица в сторону августейших подмостков.

— Да здравствует Первое мая! — проорал внезапно пьяный уже в предпоследней степени Гена.

— Ура! — нестройно грянула шалеющая компания.

Этим криком они спугнули змей. Один из гадов дернулся особенно сильно и укусил державшего его заклинателя в руку. Тот заорал, бросил змею из кузова прямо на трибуну. Все встрепенулись. Другие змеи тоже начали кусаться. В кузове вспыхнула паника, змеи полетели во все стороны, в толпу. Через несколько секунд паника охватила в равной степени как трибуну, так и публику вокруг грузовика. Милиция бросилась забивать кобр резиновыми дубинками. Женщины причитали, аксакалы взывали к небу гортанными речитативами.

— Какого хера, жми, Вася! — крикнул Снегирев, постучав по кабине ничего не понимающему водителю.

Машина, засигналив, прибавила ходу. Поскольку никто действительно ничего не понял, уйти с места событий оказалось несложно. Теперь нужно было покинуть так же незаметно и эффективно сам Ашхабад. Московские гости незаметно отстали от полностью дезориентированных водкой, змеиным ядом и автогонками факиров и отправились в аэропорт. Взять без очереди билеты по корочкам члена Союза писателей СССР Гена успел, но вот дойти до посадки ему так просто не удалось. Совершенно неожиданно он просто упал навзничь, прямо в центре аэровокзала, и моментально захрапел. Это была последняя степень.

— Что такое, пьяный? Позвать сюда милицию!

Народ вокруг заволновался. Дело принимало стремный оборот.

— Какой пьяный, у него сердце! — Эдик патетически схватился обеими руками за собственную грудь.

Публика примолкла.

— Граждане, разойдитесь, пожалуйста, больному нужен воздух!

Люди опасливо попятились.

— Может быть, врача вызвать, — неуверенным тоном предложил кто-то.

— Зачем врача? Не надо врача! Я его знаю, он сейчас просто так полежит и отойдет!

Тем временем подошел милиционер.

— Человеку плохо, — объяснили ему из публики, еще на подходе к телу.

— Граждане, разойдитесь, не толпитесь вокруг больного! — Милиционер начал пассами рассеивать народ, словно ликвидируя в общественном пространстве невидимые энергетические пробки.

Но не успела публика толком разойтись, как Снегирев вдруг открыл глаза, сел, вытянув ноги, с удивлением посмотрел по сторонам и громко спросил Эдика, указывая на милиционера пальцем:

— А этот хрен что здесь делает?

Все опешили. Сам служитель порядка, наверное, в первую очередь. Но только не Эдик. Он бросился поднимать Гену на ноги и резко потащил к выходу на посадку:

— Это американский гражданин, у него дипломатический паспорт! — прокричал он истерично в лицо милиционеру и толпе одновременно, уволакивая упирающегося и мычащего Гену.

— Гена, врубись нафиг: мы отваливаем!

Эдик жестко схватил мастера за грудки и сильно встряхнул. Тот открыл глаза, мотнул головой и совершенно трезвым голосом повторил:

— Отваливаем.

Он резко рванул прямо к трапу, Эдик — за ним. Так они ушли от погони во второй раз.

В моей таллинской группе занимался художник Велло, о котором я уже говорил. Он любил оттягиваться на небольших необитаемых островках, которые периодически посещал, бороздя воды балтийского побережья на своем швертботе. Летом 1984-го ему предложили место главного художника в Пярнуском драмтеатре. Там Велло «заразил» йогой еще одного человека — артиста Мати. Вот они-то и пригласили нас с Ириной бесплатно отдохнуть в закрытом санатории у самого моря. Потом выяснилось, что в Пярну можно пригласить хоть весь «Белый лотос» — с размещением никаких проблем не возникало. У ребят все было схвачено на самом высоком уровне — супруга Мати рулила в важной сервисной структуре города.

Пярну в те времена представлял собой эксклюзивный летний курорт для московской публики, избегавшей шума людных и жарких мест. Легкий балтийский бриз, глубокий и целебный северный загар, сосновый запах, европейский сервис в условиях отсутствия продовольственного дефицита — что еще нужно для полного счастья? Галину с девочками расселили в пансионате, в самом центре города, и даже выделили зал для тренировок. Мы с Ириной разместились в нескольких километрах оттуда, у самого моря, в бревенчатом бунгало. Однажды к нам в комнату влетел запыхавшийся Мати:

— Сейчас Аарма будет выступать!..

Гуннар Аарма[147] слыл местной знаменитостью. Его отец — основатель Таллинского банка домовладельцев — был в досоветской Эстонии самым богатым человеком страны. Ему, в частности, принадлежал тот самый дом на площади Победы (сейчас площадь Свободы), где размещалось в «русское время» (как говорят теперь в Эстонии) кафе «Москва». Одновременно он был гроссмейстером местной масонской ложи шведского обряда. Гуннар, видимо, унаследовал от папы-масона интерес ко всему мистическому и сверхъестественному. Молодым человеком он поехал в Европу в поисках чудесного. В отличие от Рама, с которым он был хорошо знаком еще по европейским тусовкам, Гуннар вернулся в Эстонию до присоединения ее к СССР и обрел советское гражданство естественным путем. При советской власти работал учителем музыки, основную часть свободного времени тратя на мистические штудии и разного рода запредельные практики. Жил он в пригороде Пярну и еще в советское время построил рядом со своим домом магическую пирамиду, привлекавшую «посвященных». Аудиторию аарманских перформансов составляли в основном продвинутые представители национальной интеллигенции.

К нам в санаторий Аарма прибыл на лекцию, которую ему частным образом организовала супруга Мати. В двух шагах от нашего бунгало, на крыльце одного из дачных домиков, восседал мэтр, а на травке перед ним расположились полукругом еще человек двадцать. На этот раз старый мистик гонял телеги в основном о том, как он до войны оттягивался в Европе:

— Между прочим, правильно курить трубку я научился в Англии, — бросал он мяч публике, — а вино пить — во Франции!

Аудитория охала.

— У меня был друг — владелец винных заводов, так что мы с ним продегустировали очень много разных сортов, и для каждого был предусмотрен свой температурный режим и даже особая форма бокала!

Да, это вам не щи лаптем хлебать!..

— Однажды, — продолжал Аарма, — этот мой приятель решил построить новый фабричный корпус. Я ему говорю: «По законам геомантии строение нужно расположить с запада на восток». А архитектор уже заложил фундамент с севера на юг. Я говорю: «Так фабрика прибыли приносить не будет, это контрпродуктивная ориентация». Они меня не слушают. Построили. Проходит какое-то время. Прибыли действительно нет. Я говорю: «Видите?» Мой приятель спрашивает: «Что делать?» Я говорю: «Перестраивайте!» Ну делать нечего: взяли — перестроили. И тут же все заработало, пошла прибыль! Все дело в том, что под фабрикой проходил энергетический поток, и поэтому было очень важно, как пространственно расположены рабочие места. Если работник стоит поперек канала, у него блокируется работоспособность, ухудшается координация, в продукцию идет негативный, удручающий импульс, и она не раскупается. Если же положение работника соответствует нормам геомантии, то, напротив, производительность труда увеличивается, продукция получает позитивный импульс и уходит на ура.

Народ балдел. Мы тоже. Талант артиста — большое дело.

Каждое утро мы ходили в город. Ирина — в пансионат на репетицию «Лотоса», я — в драмтеатр на тренировку. По просьбе Велло и Мати я занялся с местной театральной труппой тайцзицюанем — для общего развития актерской пластики. Я разработал практический метод быстрого и эффективного обучения длинной форме небесного бокса из 108 позиций. Особенность моего метода состояла в следующем.

Обычно, изучая боевые искусства, люди акцентируют стойки и позы. А потом, исполняя кату или сет, просто переходят от одной статической позы к другой. Я же сделал упор на движении. Мне удалось вычленить в тайцзи несколько ключевых движений — в основном круговых, для рук, ног и корпуса, — комбинируя которые, можно плавно перемещаться из одной «боксерской» позиции в другую и так прогонять весь цикл практически в любом направлении: вперед, назад, вдоль и поперек. Главное — научиться двигать разными конечностями в противоположных направлениях. Например, левая рука вращается против часовой стрелки, правая — по часовой. Потом — в обратную сторону, на разных скоростях, с дополнительным вращением ладоней, движением пальцев, ног, ступней, корпуса, головы, с периодической переменой направления. Четко расписанная стереометрия движений позволяет быстро узнавать в сете те или иные элементарные фигуры и их комбинации. Мы выучили, как я уже говорил, длинную форму небесного бокса из 108 фигур — причем в прямом и зеркальном варианте — всего за десять занятий по полтора часа каждое.

Одна из особенностей Пярнуского драмтеатра состояла в том, что он никогда не гастролировал в летние месяцы. В течение всего пляжного сезона труппа каждый вечер исправно выходила на родную сцену при неизбежно переполненном зале, который на 90 процентов состоял из отдыхавшей в Пярну столичной публики. Дамы и господа из московских салонов ни слова не понимали по-эстонски, на котором шли все представления — от драм до водевилей местных авторов, — однако это никому не доставляло неудобств. Ведь в театр народ шел не на спектакль, а просто потому, что в маленьком Пярну некуда больше податься культурному человеку после проведенного в шезлонге дня. А тут и развлечься можно под музыку, и наряды показать, и в уютном буфете пива попить. Одним словом, на лето Пярнуский театр превращался в русский клуб с туземной развлекательной программой. Билеты туда доставались крайне непросто, особенно на премьеры. Можете себе представить аншлаг, когда стало известно, что здесь выступит группа индийского танца из Москвы!

Мати познакомил Ирину со своим коллегой — тоже йогом, но не из театра, и даже не из Пярну. Это был парторг одного из таллинских предприятий, отдававший йоге больше времени, чем предприятию и партии. К сожалению, я напрочь забыл его имя, но, думаю, многие жители города помнят человека со змеей, выступавшего в 1970–1980-е годы в таллинских клубах и на танцплощадках.

Я помнил этого персонажа еще по «Притсу» — клубу пожарников у Вируских ворот, где в студенческие годы мне приходилось играть на танцах в качестве клавишника рок-группы «Пилигримы». Йог вышел на сцену в набедренной повязке, огромном тюрбане и с питоном на шее, а потом начал демонстрировать под восточную музыку эффектные позы хатха-йоги: стойку на голове с ногами в лотосе (заплетенными восьмеркой), закладывание обеих ног за шею, стояние на одной ноге с другой на шее и т. д. Все это время дрессированный гад ползал по телу хозяина, аки древний змий по райскому древу познания добра и зла.

Ирине как специалисту по индийским танцам йог-парторг предложил долю в своем шоу-бизнесе. Будучи секретарем парторганизации, он имел возможность, задействуя свои каналы, выступать не только в клубах и домах культуры, но и на корпоративных пьянках, причем за хорошие деньги и при полной «крыше». Ира своими танцами должна была расширить репертуар ориентального шоу, привнеся в него элемент культурной аутентичности и новой добавленной стоимости. Надо сказать, ей это удалось. Перформансы стали разнообразнее, ярче, музыкальнее — и одновременно безумнее.

Схема представлений была такова. Сначала Ирина выходила со своей танцевальной программой. Затем появлялся йог-парторг — со змеей, в повязке и в тюрбане. Он закручивался в узлы, используя земноводное в качестве особого эротогенного инструмента и сыпля шутками по поводу и без, иногда довольно сальными. Кульминацией всего перформанса являлся интерактивный обход публики вместе со змеей — чтобы каждый мог потрогать гада собственными руками. Для особых случаев была заготовлена третья часть перформанса.

Артист, сменив набедренную повязку на костюм с галстуком, возвращался в зал и садился за стол уже как парторг, но при этом продолжал стебаться, принимая смешные позы. На одной из номенклатурных пьянок он дошел до того, что стоял на столе на руках, головой вниз, активно стуча пятками и истошно крича — пока у него не выпал из кармана партбилет и какой-то коллега не вставил его ему в зубы. Это был апофеоз мистического коммунизма, бастионы которого в астрале так рвался защищать гуру Варавера. В конце концов бедную змею так затрогали, что она, не выдержав стресса, отдала концы и шоу развалилось.

Мати, наглядевшись на своего приятеля-парторга, тоже, видимо, решил попытать счастья на альтернативной сцене. Но уже во всесоюзном масштабе. Он действительно очень скоро выработал совершенно немыслимую гибкость, занимаясь физическими упражнениями по четыре часа в день, а потом и по шесть. Мати ушел из театра и даже от жены, начав вести образ жизни бродячего факира. Он устраивал себе какие-то немыслимые выступления в глубинах России, вплоть до Северного Урала и дальше, собирая переполненные залы местных ДК и лекториев. Время от времени Мати появлялся в Таллине и делился впечатлениями.

Он рассказывал, что в процессе своих туров встретил в каком-то заброшенном восточноказахстанском промышленном городишке некого литовца, застрявшего по жизни в той дыре, но оказавшегося при этом истинным тайновидцем с открытыми чакрами. «Весь мир — информация», — такова была ошеломляющая истина, высказанная балтийским гуру и поразившая Мати до корней волос, до мозга костей. Еще Мати рассказывал, что ему отбоя не стало от женщин, особенно в России. Практически после всех представлений с ним пытаются познакомиться всевозможные мистические особы, подчас откровенно спрашивая, не мешает ли йоге секс и не нужна ли самому мастеру на ночь женщина, хотя бы по чисто медицинским соображениям.

Головокружение от успехов, видимо, на пользу Мати не пошло. Он все больше истощался, худел прямо на глазах. Однажды он зашел к Ирине и попросил чего-нибудь поесть, только йогически строго кошерного. Обнаружив на кухне трехлитровую банку деревенского меда, он в течение считанных минут буквально опустошил ее. После чего отправился в туалет и вытошнил все съеденное назад.

— Вот теперь я прочистил каналы, можно и позаниматься!

И Мати с горящими глазами отправился упражняться в асанах — часов на шесть. И я вспомнил золотые слова старого душанбинского мастера Анатолия Игнатьевича Мерзлякова: «В йоге — как? Не знаешь броду, не суйся в воду!»

Психотические эксцессы на почве йоги Рам объяснял следующим образом. Систематические и тем более продолжительные занятия хатха-йогой повышают внутренний стресс организма, усиливают кровообращение и обмен веществ. Этот стресс одновременно является средством выявления слабых мест в организме и нервной системе. В наиболее слабых местах жизненной цепи человека могут пробить болезни, развиться патологии. Чтобы снимать излишний стресс, в йоге предусмотрена медитация, но это должна быть действительно расслабляющая интуицию дхьяна.

Если пар не выпускается, то йога превращается в средство накачивания шизы, повышения стресса, агрессивности, вплоть до полного разрушения личности. В самой технике хатха-йоги тоже есть свои секреты и особенности. Например, выполняя стойку на голове (ширшасану), никогда не следует вставать на темя — исключительно на лобную кость. Стояние на темени, даже непродолжительное, может вызвать деформацию черепа и спровоцировать опасное давление на мозг с непредсказуемыми последствиями. При этом классические авторитеты рекомендуют продвинутым йогинам стоять в ширшасане ежедневно до четырех часов.

Однажды я стоял на голове у Рама в саду. В этот момент зашла соседка. Увидев меня в ширшасане, она с удивлением спросила Рама:

— Послушай, а что он такое делает?

— Он делает себя умнее.

— Как так умнее?

— Видишь ли, когда человек ходит ногами вниз, то мозг из головы стекает в жопу и человек глупеет, а чтобы снова поумнеть, нужно перевернуться и подождать, пока мозг обратно не затечет в голову.

Осенью в Таллин приехал Айварас. Мы сидели у меня на кухне, пили чай. Айварас достал из внутреннего кармана паспорт:

— Вот, приехал попрощаться…

Что значит «попрощаться»? Я взял документ в руки, и тут до меня дошло, что это не просто паспорт, а заграничный. Имя, фамилия, отчество и вдруг — «место постоянного жительства: Нью-Йорк, США». Мне показалось, что у меня в руках разорвалась граната — психотронная, разумеется. А может быть, в голове. Вокруг Айвараса я уже видел поле нездешней реальности, ауру небожителя. Неужели он действительно через неделю спокойно сядет в самолет и улетит в Америку, увидит Рама и будет уже с той стороны Атлантики посылать в эфир вакуичные[148] позывные «Рама Там Ом…»?

Айварас рассказал, что познакомился со своей пассией в Питере. Она была одной из многочисленных западных студенток, изучавших русский язык в Северной столице. Айварас до последнего момента держал свои манипуляции в глубокой тайне, чтобы, не дай бог, никто не поставил в колесо палки — ни астральные, ни физические. Кроме того, все происходило на фоне ареста и посадки Миши Мейлаха, которого взяли с контрабандной литературой, накрутив ему, насколько я помню, года два якобы за спекуляцию. Со слов Айвараса выходило, что истинный клондайк невест находится как раз не в Москве, а Ленинграде. Мне было трудно в это поверить, но с очевидностью спорить невозможно. В самом деле, чего сидеть в Москве с ее удаленностью от дома, антигуманными масштабами и повышенной шизой, если то же самое можно делать под боком — в Питере?

6. Питерские гонки

Ленинград — Прибалтика, 1985–1986

В начале 1985 года я увидел у себя на пороге молодого кудрявого парня с улыбкой Марлона Брандо. Он представился другом Каландара, с которым якобы познакомился минувшим летом в Фанских горах. Каландар, прозвавший парня за его невинные голубые глаза Ясным Соколом, уже рассказывал мне, как встретил очень веселого человека на трассе Искандеркуль — Душанбе, возвращаясь с Сашей, братом своей жены Каи, из поездки за мумие. Сокол, узнав от Володи про Рама, сразу объявил, что собирается примкнуть к нашей инициативе по выезду из СССР и тоже хочет к мэтру в Америку. Каландар перенаправил его ко мне, тем более что жил Ясный Сокол по соседству — в Питере.

Сокол рассказал, что знакомый мне еще по хутору в Лан-герма Олег-барабанщик, на которого он тоже как-то замкнулся, организовал вокруг себя целую группу Рамовских фанов, строивших планы свала за границу любым способом в надежде на заокеанскую встречу с гуру. Помимо Сокола, в эту компанию входили его пассия Вера, ее подруга Татьяна-художница с другом Лешей-музыкантом, пианистка Клава, мастер астрального карате Кирилл, его подруга Люда, художник и музыкант Сережа Седой и еще несколько человек. Сам Олег уже был женат на одной голландской панкушке с красными волосами и готовился к отъезду в Амстердам. Эстафету надо было перенимать нам.

В мае наша новая «группа выезда» провела свое первое крупное мероприятие, как бы затравочное. Позвонила Татьяна и сказала, что по линии какой-то официозной молодежной инициативы, членом которой она формально являлась, ей совершенно неожиданно предложили курировать на общественных началах группу американских гостей. Теперь она звала нас с Ириной приехать в Питер и принять участие в программе.

Весь наш спецназ собрался у Тани на квартире, вернее, в одной из комнат многосемейной коммуналки на канале Грибоедова, недалеко от площади Мира, в том самом доме, где, по преданию, некогда проживала легендарная старуха-процентщица. Это было довольно мрачное здание у живописно изогнутого мостика над черными водами в гранитном ложе. Все это должно было вставить американцев уже само по себе. Они вошли в комнату, пройдя сквозь инициатический лабиринт коридоров, с лихорадочно сверкающими глазами и безумными улыбками: «Хай!»[149]

Штатников было человек десять: молодые ребята и девушки из разных концов Америки, приехавшие в Союз формально по какому-то обмену, а в принципе просто поглазеть. Интересно, что всех их объединяла тяга к сверхъестественному, чудесному и таинственному. Как выяснилось, многие из них занимались йогой или медитацией, небесным боксом, цигуном или тантрой, как Майк из Техаса — здоровенный реднек[150] с бычьей шеей, увешанный тибетскими талисманами типа ваджры[151] и четок из змеиных позвонков. Он вышел в центр круга и сказал, что сейчас всех поприветствует традиционным тибетским образом. Народ замер.

Майк снял с себя змеиные четки и с поклоном передал их новому русскому другу. Потом подошел к следующему и тоже с поклоном передал что-то снятое с себя. И так он по очереди одарил амулетами и талисманами практически всю нашу компанию. Мне самому в руки попало какое-то симпатичное божество, и я, словно язычник, втайне радовался удаче: вот какой хороший идол мне достался, ай да идол, не зря я сюда, за тридевять земель, летел!.. Но это, как выяснилось, была только первая часть приветствия.

— Спасибо, друзья! — радостно воскликнул Майк. — Теперь, когда вы зарядили эти предметы своей позитивной энергией, они станут еще более лечебными!

И началась вторая часть маски-шоу. Майк вновь пошел по кругу… забирать подарки! Да-да, он, к полному недоумению счастливых «наших», последовательно отнимал только что розданные роскошества назад, снова вешая амулеты себе на шею и убирая будд в складки одежды. Самое ужасное, что при этом нужно было улыбаться и делать вид, что ничего иного ты изначально и не ожидал, ибо трезво понимал правила игры.

Наши к таким стратегиям, откровенно говоря, не были готовы. Вот уж действительно, «не ждали». Однако не будем обобщать. Девушка Дженис[152] из той же группы совершенно искренне подарила мне книгу по тайцзицюаню — большой тогда дефицит в СССР. Мы с Соколом свозили американцев в Москву, поводили отдельных товарищей по местным эзотерикам. Как трудно было постоянно говорить по-английски! К концу дня язык буквально болел и отказывался вообще шевелиться, даже по-русски. Это была хорошая школа интенсивного американского.

Довольно быстро мы научились забалтывать и убалтывать практически любого. Контакты с иностранцами были нужны не только для поиска, как говорится, «паровоза» за бугор, но и для обретения твердой валюты, которая требовалась для финансирования многосложной операции по выезду из страны. Вернувшись из Москвы в Питер, мы тут же сняли, прямо в метро, двух швейцарок, Уши и Розмари, приехавших на двухнедельные курсы русского языка, которые организовали тогда в Ленинградском университете.

Гуляя с ними, мы параллельно вышли на целую группу англосаксов, тоже «курсантов». Те направили к нам своих сменщиков, и так процесс пошел. За короткое время мы обросли огромной компанией западных студентов, в различной степени серьезности и интенсивности занимающихся изучением русского языка. Бульшую часть контингента составляли англосаксы; кроме них, были в основном немцы, швейцарцы и голландцы.

Среди наших новых знакомых оказался целый ряд людей, ставших впоследствии известными специалистами в области советологии и кремлевской политики в Евразии, например: научный сотрудник Американского института мира (USIP), аналитик Американской комиссии по международным религиозным свободам (USCIRF) Патриция Карли; профессор американского Центра стратегических и международных исследований (CSIS) Сара Мендельсон, аналитик Би-би-си и специалист по Кавказу Том де Ваал…

Наши друзья периодически привозили из Лондона новые записи и новые сплетни: что там сейчас модно, о чем говорят в разных тусовках. Практически каждый вечер мы устраивали всевозможные party: в Дюнах, Сестрорецке, на квартирах у знакомых, в валютных барах и номерах «Интуриста». Чтобы посещать известные места, да к тому же в компании иностранцев и с валютой на кармане, нужно было определенным образом выглядеть. Я принял соответствующие меры и вскоре вполне мог закосить под финна, при необходимости пуская в ход дежурные фразы типа: «Кuinka on, jollari jo, puhuteko suomea?»[153]На худой конец всегда выручал эстонский, неотличимый для славянского уха от финского.

В самый разгар наших летних гонок Сокол неожиданно предложил зайти в гости к Кэт — старой знакомой Хайдар-аки, Адмирала и Володи Степанова, жившей на улице с двусмысленным названием Благодатная. Сам Сокол познакомился с Катей через Степанова, в период работы в «Арсенале» вместе с Константином и Гурием — вечными оруженосцами мэтра. Мы зашли и, как выяснилось, вовсе не зря. Для начала, я узнал про себя много интересного.

Прежде мы с Кэт не были знакомы. Я слышал о ней заочно, прежде всего от Хайдара, который, как я понял, одно время ходил на Благодатную как к себе домой. Кэт в то время была замужем за Колей-Математиком — молодцем, по описаниям очевидцев, красоты совершенно античной. Он был златокудрым, голубоглазым, культуристически накачанным русским Гераклом, при том постоянно занятым задачами математического космоса и в упор не замечавшим супругу и очаровательную дочь. Зато их приметил своим интеллектуальным центром мастер Джи, который для начала преподал Кэт основы шахматной игры по Мейерхольду.

Вот как об этом пишет Константин Серебров: «Для поднятия ее боевого духа я привез в Питер крупную фигуру московского андеграунда — Али, который покорил Кэт великолепными мистическими мифологемами. По сравнению с Али ее муж никак не смотрелся, и Кэт влюбилась в нового героя. Николай тут же был вытеснен из квартиры к одной из своих обожательниц, а Кэт зажила с гениальным философом. Али, не теряя времени даром, тут же взялся за воспитание Кэт и стал вводить ее в курс мистической жизни. В процессе обучения Али постоянно упоминал алхимического мэтра Адмирала, и Кэт заочно была им очарована. Когда воспитанница была готова, Али решил показать ее Адмиралу для контрольной проверки. Привезя ее в Москву, Али гордо и величаво отправился на ночное заседание мэтров. Как только Кэт увидела Адмирала, левый глаз ее необычайно заблестел, и она, подойдя к нему, прошептала:

— Как вы можете жить среди этих ублюдков? Давайте я вас заберу к себе в Питер!..»

Но человек, связавшийся с Бароном Субботой[154], сам по себе из-за стола уже не встанет. В народе считают, что он начинает проявлять невоздержанность в допингах и страстях.

«Кэт сорвалась с моих колен и стала яростно отдирать Лорика от Адмирала.

— Ты чего обижаешь мою маму?! — гневно закричал вдруг Юрашка и, схватив бутылку, прицелился в голову бушующей Кэт.

В зеленых глазах Кэт засверкал яростный и холодный огонь и, не найдя выхода, обрушился на меня.

— Ты, сволочь, немедленно успокой ребенка, — с ненавистью проговорила она, — а то я принесу тебя в жертву Бафомету…»

Кэт тоже заочно слышала обо мне, в основном из рассказов Айвараса и Вяйно, с которыми она каким-то непонятным мне образом пересеклась. С большой вероятностью — через мастера Джи…

Ребята завлекли ее пустотной мистикой, а заодно сообщили, что в Таллине живет-де очень опасный черный маг, которого зовут Володя. «Вот тебе на: опять двадцать пять», — подумал я. В черной магии меня обвиняли не впервые. Хайдар-ака рассказывал, что Каландар ему однажды очень долго объяснял и даже чертил схемы, по которым выходило, будто все кармические связи сходятся на мне, что дает мне возможность якобы черномагически манипулировать другими, в том числе самим Каландаром. Он считал, что и Хайдар сидит у меня под колпаком, и все остальные, кроме, возможно, Рама. Вот такое исключение.

Игорь Дудинский представлял Хайдару нас с Ириной как «заезжих магнетизеров», черномагически изолировавших мэтра от истинных друзей. Мать самой Ирины при этом считала меня гипнотизером, управляющим ее дочерью на расстоянии. К такому же мнению была близка мать Татьяны — другой таллинской девушки, ходившей ко мне на йогу и переводившей Рамовские тексты с эстонского на русский. Йог Паша прямо говорил, что я его заколдовал. Не раз мне также говорили, что я произвожу впечатление шпиона, тайного агента, секретного манипулятора. И вот теперь — Айварас с Вяйно. Great![155] У меня начали раскрываться глаза. Я понял, что, вероятно, сама Ирина какое-то время считала меня черным магом и что уж точно меня остерегались Олег-барабанщик и Тийна — жена Айвараса, с которой Кэт сильно сдружилась в последнее время. Все они были сбиты с толку, видимо, нашими мальчиками. Откуда же у них этот бред?

Я вспомнил о Раме, которого тоже несколько человек упорно почитали за черного мага или, по крайней мере, за очень плохого дядю. Рам объяснял, что шизофренические личности, как правило, не выносят пустого излучения, подрывающего базис всякой эгоистической шизы — как личной, так и благоприобретенной. Субъективно, в силу паталогической перверсии, они воспринимают такое стабилизирующее излучение (мезонойя, или срединное состояние) как оказываемое на них давление, которому пытаются агрессивно противостоять: «бороться с черной магией средствами черной магии». Откуда Айварас с Вяйно нахватались подобного мусора? Вряд ли это была их личная шиза — скорее благоприобретенная. Речь шла об энвольтациях того, кого Рам называл словом «enemy» — врагом общего дела…

Кэт поначалу держалась очень напряженно, но поскольку я пришел вместе с Соколом, которого она явно обожала как душечку, это спасло положение. Убедившись, что у меня нет рогов и хвоста, Катя расслабилась и стала очень мило щебетать, что она тоже, мол, собирается в Штаты, к Раму, и вообще… А потом она сообщила, что несколько дней назад у нее в гостях был Вяйно.

— Так он что, сейчас здесь, в Питере?

— Нет, он уже в Америке!

— Как в Америке?!..

Это не умещалось у меня в голове. Ведь в Америке — Айва-рас, а Вяйно…

— Вяйно тоже в Америке. Он только что туда прилетел из Швеции, куда попал после успешного побега через Финляндию…

И Кэт рассказала, как недавно к ней наведался Вяйно, да не один, а с тартуским приятелем Мадисом. Это была их последняя остановка перед броском к границе. Вяйно попросил, чтобы Кэт никому ничего не говорила до момента, когда они дадут о себе знать. И вот дали — через эфир «Голоса Америки».

Испытывая, в противоположность Айварасу, сложности в практике знакомств с нужными людьми и попадания в нужные ситуации, Вяйно решил справиться с задачей по-македонски: «разрубив» все одним ударом. Этим ударом должен был стать дерзкий побег из Союза через Финляндию. Вяйно привлек к этой затее своего друга, и они вдвоем отправились летом 1985 года в район советско-финской границы в Карелии. Проникнув в запретную зону, беглецы шли исключительно в темноте, а днем отлеживались где-нибудь в укромном месте. Потом требовалось выйти на патрульную полосу и определить график смены дежурных нарядов. Для этого приятели с неделю лежали в кустах, внимательно фиксируя все передвижения на контрольной полосе и помечая их в специальном дневнике. Наконец график патрулей был составлен. Путь лежал через болота. На этот случай заранее беглецы припасли надувные детские игрушки типа крокодилов, которые позволяли держаться на воде и не тонуть в глубоких местах.

Почти сутки двигались они через болото. Не ели до этого несколько дней. Наконец достигли спасительного финского берега. Впрочем, спасительного в больших кавычках: по существовавшему тогда двустороннему договору финская сторона выдавала советской всех обнаруженных на своей территории перебежчиков. Тем не менее финские хуторяне, а подчас и сами пограничники, проявляли сочувствие к прибалтам. К примеру, бежавших на Запад эстонцев они не выдавали, позволяя им спокойно добраться до шведской границы, по ту сторону которой уже начиналась для бывших советских граждан уже истинная свобода. Вяйно с Мадисом тоже добрались до шведской границы и сдались американцам в Стокгольме. Их признали политическими беженцами и впустили в Штаты. Так Вяйно вслед за Айварасом буквально в тот же год оказался в Нью-Йорке, получив место сотрудника Эстонского дома в Рокфеллер-центре.

Однажды Вера представила мне Лорана. Это был швейцарец из Женевы, занимающийся историей русского масонства. Лоран, в свою очередь, свел меня с Иваном Федоровичем Мартыновым — питерским историком-литературоведом из Библиотеки Академии наук, впавшим в диссидентуру и сидевшим в отказе. Этот человек выдавал себя за последнего иницианта в цепи русских розенкрейцеров. Он говорил, что по масонским правилам мастер на смертном одре имеет право на неформальную инициацию неофита, которая приравнивается к полноценному посвящению с исполнением всех обрядов и свидетельств. Ивана Федоровича, специалиста по деятелю русского Просвещения XVIII века Новикову, якобы посвятил «по чину последнего дыхания» мастер Борис Львович Киселев, наследовавший линию дореволюционных лож «карбонариев» (таких, как «Северная звезда») под юрисдикцией знаменитого оккультного энциклопедиста Григория Оттоновича Мёбеса.

Мастер Мартынов участвовал в правозащитном движении, подвергался обыскам и вызовам в Контору, слежке и прослушке. Постоянная конспирация, конечно, не на шутку грузила психику. Федорыч сильно попивал и курил «Беломор» как паровоз, но при этом не терял оптимизма. «Вставайте, граф, нас ждут великие дела!» — любил он повторять. Его главной мечтой было выехать в Израиль и принять участие в мистическом строительстве Соломонова храма в титуле масонского мастера, на который он претендовал. Иван Федорович примкнул к нашей выездной команде. Теперь в его роскошной комнате с видом на Фонтанку можно было устраивать эксклюзивные пьянки для специальных заморских людей, да и для своих тоже.

Помимо Ивана Федоровича, был в СССР еще один примечательный Федорович, тоже большой мастер: Павел Федорович Беликов — личный друг Рерихов, действующий апостол «Живой этики» в Прибалтике, с которым меня познакомил Тынис. Беликов родился и вырос в Эстонии, в довоенные годы работал в таллинском представительстве советской фирмы «Международная книга». Через него Рерихи выписывали себе в «свободный мир» новые советские издания. Позже Беликов стал главным связным многочисленных советских групп агни-йоги с семьей Рерихов в Индии.

Жил Беликов вместе с супругой неподалеку от Таллина, в Козе-Ууэмыйза. Его квартира была наполнена культовыми предметами типа портрета Матери Мира[156] с автографом или гималайских пейзажей кисти самого Махатмы. Фотографии, письма, книги, ритуальные фигурки и разного рода объекты с двойным кодированием были здесь представлены в изобилии. Сам Павел Федорович производил впечатление приятного, тихого человека, без претензий на лидерство. На пост магистра агни-йоги его поставила сама история.

Мастер, находясь уже в преклонном возрасте, жаловался на истощенность, и я однажды предложил ему провести сеанс оздоровительного пранирования. Он лежал на спине, закрыв глаза, а я, сидя в изголовье, пытался генерировать эфирное поле глубокого сна. Именно пустота глубокого сна является лучшим медикаментом души и тела, приводит энергии человеческой композиции в соответствие с небесным замыслом. Через некоторое время Павел Федорович в самом деле заснул, и я потихоньку ушел, не тревожа его. А через несколько дней узнал, что магистр так больше и не проснулся. Его душа окончательно отошла в ту ночь от бренного тела, отправившись сквозь лабиринты бардо-тхедола на зов высших учителей. Не получалось ли в таком случае, что я тоже оказывался некоторым образом инициированным по чину «последнего дыхания»?

Алис после визита к Беликову сказал мне, что если в СССР падет коммунизм, то главным культом в России станет агни-йога. Рериховцы в самом деле были весьма активны, а агни-йога понималась ими чуть ли не как национальная русская йога. Как же, ведь здесь братом махатм объявлялся сам Ленин, а советская власть подавалась как предзнаменование наступления эпохи Майтреи — будды коммунистического будущего! В 1926 году Николай Рерих вручил наркому иностранных дел Советской России Чичерину письмо от якобы высших иерархов Шамбалы: «На Гималаях мы знаем совершаемое вами. Вы упразднили церковь, ставшую рассадником лжи и суеверий. Вы уничтожили мещанство, ставшее проводником предрассудков. Вы разрушили тюрьму воспитания. Вы уничтожили семью лицемерия. Вы сожгли войско рабов. Вы раздавили пауков жизни. Вы закрыли ворота ночных притонов. Вы избавили землю от предателей денежных. Вы признали ничтожность личной собственности. Вы признали, что религия есть учение всеобъемлемости материи. Вы угадали эволюцию общины. Вы указали на значение познания. Вы преклонились перед красотою. Вы принесли детям всю мощь космоса. Вы открыли окна дворцов. Вы увидели неотложность построения домов общего блага! Мы остановили восстание в Индии, когда оно было преждевременным, также мы признали своевременность вашего движения и посылаем вам нашу помощь, утверждая Единение Азии! Знаем, многие построения совершатся в годах 28–31–36. Привет вам, ищущим общего блага!»

Вокруг истории с Рерихами, Шамбалой, махатмами и советской властью всегда ходили самые противоречивые слухи. В конспирологической среде мне приходилось слышать разговоры о том, что ОГПУ якобы еще в двадцатые годы отправляло спецэкспедиции из Памира в Тибет — в поисках, как это тогда формулировалось, «замкнутого научного коллектива в Центральной Азии». На самом деле чекисты принимали участие только в одной тибетской экспедиции — рериховской. Все остальное — чистая легенда, хотя планы были…

Как известно, интерес к Тибету проявляла еще царская Россия. В начале ХХ века планы присоединения Тибета к Российской империи разрабатывал приближенный к придворным кругам бурятский доктор Петр Бадмаев[157]. В Центральную Азию отправлялись научные караваны и засылались лазутчики-топографы. За Крышу мира разыгрывался геополитический покер между Петербургом, Лондоном и Токио. Разговоры о том, что где-то в Гималаях существует высокоразвитая, но при этом тайная цивилизация, владеющая ключами оперативной науки, стали распространяться на Западе вместе с писаниями Елены Петровны Блаватской об индийских махатмах — буквально «великих душах» — как продвинутых учителях человечества. В Европе и Америке стали появляться люди, выдающие себя за посланцев мистических учителей из закрытой гималайской страны Шамбалы.

Одним из самых больших энтузиастов установления живого контакта с махатмами был Александр Барченко — биолог и автор мистических романов, член дореволюционных питерских тусовок масонов, мартинистов и розенкрейцеров. Партнером Барченко по шамбалическому проекту выступил Глеб Бокий — такой же тусовщик, пошедший при большевиках служить в ОГПУ и поднявшийся до уровня руководителя спецотдела. В 1924 году этими товарищами было организовано так называемое Единое трудовое братство, целью которого являлись подготовка экспедиции в Шамбалу и установление прямых контактов с ее руководителями для привлечения тысячелетней мудрости Востока на благо всех трудящихся земли и мировой революции.

К лету 1925 года к экспедиции все было готово, за исключением подписи наркома Чичерина. Однако из-за интриг Якова Блюмкина (знаменитого террориста, убившего Мирбаха), который вынашивал собственные планы агентурного проникновения в Центральную Азию, мероприятие в последний момент было сорвано. В результате в Тибет поехал один Блюмкин, присоединившись в качестве ряженого «монгольского монаха» к альтернативной экспедиции Рерихов. Вот как отражен образ Блюмкина в путевом дневнике самого Николая Рериха: «Приходит монгольский лама и с ним новая волна вестей. В Лхасе ждут нашего приезда. В монастырях толкуют о пророчествах. Отличный лама уже побывал от Урги до Цейлона. Как глубоко проникающая эта организация лам!»

Потом Блюмкин понимает, что Рерих ни во что не въезжает и начинает его понемногу грузить. Художник записывает: «Оказывается, наш лама говорит по-русски. Он даже знает многих наших друзей. Лама сообщает разные многозначительные вещи. Многие из этих вестей нам уже знакомы, но поучительно слышать, как в разных странах преломляется одно и то же обстоятельство. Разные страны как бы под стеклами разных цветов. Еще раз поражаешься мощности и неуловимости организации лам. Вся Азия, как корнями, пронизана этой странствующей организацией».

Знаменитое письмо махатм советским вождям тоже, по всей вероятности, не обошлось без Блюмкина. Вот что пишет на этот счет Вадим Лебедев в статье «Секретная экспедиция ОГПУ в загадочную страну Шамбала. Фальшивый лама»: «Любопытно, что Рерих, узнав, что лама разбирается в тонкостях политической обстановки в России, просил у него совета. Рерих мечтал вернуться на родину, но боялся преследования органов, и позже, по совету Блюмкина, художник оформит официальные документы как специальный представитель чародеев-махатм, которые якобы всецело одобряют действия большевиков и дают согласие на передачу таинственных знаний советскому правительству. Так Блюмкин поможет Рериху вернуться в Москву».

Сам Блюмкин, из странствий дальних возвратясь в столицу, сильно наехал на Барченко за россказни про Шамбалу, ради бесплодных поисков которой ему пришлось мотаться к черту на рога (сам виноват — зачем интриговал?). И уехал в Палестину — организовывать советскую резидентуру под прикрытием торговли старинными еврейскими манускриптами. В 1929 году Блюмкина расстреляли по постановлению судебной коллегии ОГПУ «за повторную измену делу пролетарской революции и советской власти, за измену революционной чекистской армии» (на самом деле — за связь с Троцким, которому Блюмкин передал в Турции часть денег от сбыта конфискованных большевиками хасидских рукописей).

А в 1936 году начались расстрелы членов Единого трудового братства, которое было объявлено контрреволюционной фашистско-масонской шпионской организацией, связанной с заграничным центром масонской шпионско-террористической организации «Шамбала-Дюнхор», занимавшейся сбором секретных сведений и подготовкой терактов, пытаясь получить доступ к руководящим советским работникам. Ну а как же, если сам Рерих писал о «мощности и неуловимости организации лам».

Потом на разговоры про «организацию лам» клюнули немцы, которые пытались со своей стороны интриговать через Лхасу против Лондона и заполучить союзников в тылу Британской Индии. По личному заказу Генриха Гиммлера Шамбалу искала экспедиция Эрнста Шеффера в 1939 году. Но тоже не нашла. Зато немцы привезли из Лхасы письмо настоящего тибетского махатмы — хутухты-регента Кватухту — своему вождю: «Глубокоуважаемый господин (король) Гитлер, правитель Германии, господствующий над обширными странами. Да пребудут с Вами здоровье, радость покоя и добродетель! Сейчас Вы трудитесь над созданием обширного государства на расовой основе. Поэтому прибывший ныне руководитель немецкой Тибетской экспедиции сахиб Шеффер не имел ни малейших трудностей в его пути по Тибету, ни в осуществлении своей цели установления личных дружественных отношений; более того, мы надеемся на дальнейшее расширение дружественных отношений между нашими правительствами. Примите, Ваша Светлость, господин (король) Гитлер, наши заверения в дальнейшей дружбе в соответствии со словами, сказанными Вашей стороной. Это Я подтверждаю Вам! Написано 18 числа первого тибетского месяца года Земляного Зайца (1939 год)» (Ганс-Ульрих фон Кранц. Аненэрбе. «Наследие предков». Секретный проект Гитлера).

Из опубликованных дневников Гесса (Рудольф Гесс, член Тайного кабинета и заместитель Гитлера в нацистской партии, посвященный из ближайшего окружения фюрера, член Общества Туле): «Поход Германии на Восток, по сути, был санкционирован Центром космического контакта на Земле, так называемой Шамбалой. Махатмы не только подсказали Гитлеру необходимость разгромить источник пролетарского зла, захватившего территорию Россию, но и направили в генштаб рейха своих специалистов. Воины Шамбалы (тибетцы) оказались не только в личной охране фюрера, но и в центре стратегического планирования. Именно они называли день и даже час нападения. Беда в том, что Адольф был наполовину сумасшедшим и наполовину гением, и первое взяло верх над вторым: он отдал приказ уничтожить под корень все сущее на пространствах противников. Это полностью изменило отношение махатм к нему. И хотя посланники Шамбалы оставались при Гитлере до его последнего часа и лишь позднее были перебиты русскими, энергетическая поддержка Шамбалы исчезла. Уже к середине 1942 года мы были обречены на полное поражение» (Сергей Волков. Экспедиция СС в Тибет).

Может быть, именно поэтому Варавера считал, что Шамбала — это оплот астрального фашизма? Нынешний далай-лама от дискуссии в этой плоскости дипломатично уходит, ускользая в беспредметную риторику философии, разработавшей 22 категории пустоты[158]. Впрочем, далай-лама — вовсе не первоиерарх в агни-йоге, а миф о Шамбале присутствует не только в буддийской, но и в бонской традиции, и даже представляется, что именно из последней он и был заимствован махаяной. Русский ученый Б. И. Кузнецов в одной из своих работ убедительно показал, что бонские хроники имеют в виду под Шамбалой Сирию, откуда Шенраб Миво, основатель религии бон, вынес свои откровения после женитьбы на еврейской принцессе в Иерусалиме.

Сокол познакомил меня со своим приятелем Ильей[159], который активно интересовался мистикой, много лет занимался хилерством. В то время он был женат на Кате — правнучке загадочного придворного доктора Петра Бадмаева, о котором широкая общественность страны узнала из фильма «Агония». Там этот бурят-монгольский доктор выступает ментором Распутина как движущей силы русской истории: «Твой, Гришка, паровоз, мой пар!» — говорит он поучительно «старцу».

В начале 1920-х годов в СССР вышла документально-пропагандистская книга «За кулисами царизма», в которой рассказывалось об империалистических планах российского самодержавия утвердиться в новых регионах Евразии за счет ослабления китайского фактора в силу распада Цинской империи. В этом издании приводятся выдержки из подлинных записок доктора Бадмаева его крестному отцу, императору Александру III, а также Николаю II, где сказано, как нужно перебросить монгольскую конницу к вратам Пекина — на случай сопротивления в столице Поднебесной новой власти возрожденного Каракорума, утвержденной священным ярлыком Белого царя.

По утверждению доктора, чингисиды, к роду которых он сам принадлежал, всегда выступали посредником исторического объединения элит России и Китая, что не удивительно: эта старинная каста потомков Великого хана в разные исторические периоды правила в Монголии, на Тибете, в Китае, Индии, Персии, на Кавказе и в Восточной Европе, включая русские улусы Золотой Орды. По инициативе Бадмаева, обещавшего активировать свои трансконтинентальные связи в интересах глобального евразийского проекта, царское правительство послало в Центральную Азию ряд экспедиций, целью которых было составление карт местности и изучение настроений населения: не пойдут ли против Белого царя, если что? Тибетские миссии Цыбикова и Маннергейма, сидение Унгерна в Урге и гималайские экспедиции Рерихов — все это, похоже, явления одной конспирологической серии.

По сведениям Ильи, в семье потомков Петра Бадмаева сохранялся архив последнего, включавший перевод с тибетского на русский трактата «Чжуд-ши» — основного медицинского канона Центральной Азии. Кроме того, здесь могли быть геополитические записки доктора и прочие материалы по восточному чародейству. Ом мани падмэ хум, хрих йа сваха![160] Иван Федорович Мартынов был уверен, что на архив Бадмаева можно найти хороших покупателей, в том числе валютных.

Самого Илью этот архив мало волновал, гораздо больше его привлекали методы так называемой кунта-йоги — изобретения пермяцкого гуру Тоши, тоже ссылавшегося на Шамбалу, но в контексте совершенно фантасмагорическом, не имеющем отношения к древней мудрости тибетских лам, адептом которой выступал при русском императорском дворе Катин прадед. У Ильи в квартире, на улице Школьной, увешанной анаграммами «Тошиного письма», часто собирались богемные тусовки с мистическим уклоном, велись разговоры, проводились хилерские сеансы, призывались духи и заклинались души заморских гостей, занесенных в ингерманланд-скую топь коварными ветрами заполярной Гипербореи…

В Питере через знакомых Веры я снял комнату в желтом доме на улице Жуковского, на последнем этаже типичного каменного колодца. Еще в этой же квартире жила наркотская пара, Он и Она. Эти торчки практически каждый день варили на кухне мачье, распространяя невыносимый шмон по всему этажу. Опасаясь милицейских налетов, они постоянно перекрывали входную дверь огромным железным крюком длиной в локоть. Причем чтобы попасть домой, мне приходилось подолгу названивать или даже колотить в дверь ногами. Засада состояла в том, что звонки и тем более стук наркуты воспринимали не иначе как попытку ментов прорваться в их логово и взять с поличным, поэтому не открывали. Приходилось кричать во всю мочь: «Эй, это я, Вова!»

Особенно туго бывало, если я возвращался домой поздно ночью. Подчас на мои стуки и крики выскакивали обитатели соседних квартир, принимая меня за пьяного или заширен-ного беспредельщика — под стать самой парочке, травившей весь этаж запахами своего отвратного зелья, — и грозились вызвать упаковку или перевозку. Этого я никак не мог допустить. Мало того, что я жил здесь без прописки, так еще хранил иностранную валюту, которую скупал в перспективе выезда за границу. Я выдавал себя соседям за обиженного интеллигента, который сам пал жертвой невменяемых психов-маньяков, и уважающие все культурное питерцы шли навстречу, оттаивая:

— Вы бы хоть их как-то предупреждали, что ли…

Разумеется, я пробовал и предупреждать, и договариваться насчет специальных условных стуков. Но если наркоты зарубались от своих препаратов в несознанку, то поднять их не удалось бы даже краном. Искать же новое место жительства было не с руки, поскольку квартира на Жуковского считалась местом весьма центральным и к тому же хорошо известным многим моим иностранным друзьям, приходившим сюда менять валюту и посылавшим ко мне с этой целью собственных знакомых.

Подчас отдельные заморские девушки даже оставались тут ночевать, ломаясь в поздний час пилить в гостиницу куда-нибудь на Петроградскую. Для них это была бешеная экзотика: железные питерские крыши, двор-колодец, огромный крюк на дверях, странные соседи. Последних я выдавал за духовных диссидентов, выпавших из системы социалистического производства и промышляющих отварами в духе альтернативной медицины. Жилище парочки, состоявшее из огромной комнаты с наглухо завешанными тяжелыми шторами окнами, было сплошь заставлено древними шкафами, диванами и креслами, заваленными сверху какой-то неразличимой в темноте рухлядью. Свет как таковой отсутствовал. Лишь маленькая свечка на полу запаливалась в экстренных случаях, чтобы не промазать по венякам. Конспирация! Не ровен час, менты засекут свет в окошке — и тогда наряд неизбежен…

Иногда я устраивал в своей комнате небольшие сборища в стиле среднеазиатских худои. На застланном одеялами полу расставлялись напитки с закусками, здесь же на электроплитке готовился чай. Со стен из многочисленных застекленных рам на нас глядели мутными глазами неизвестные люди. Дама, сдавшая мне эту комнату, рассказывала, что здесь до самой смерти жила ее бабушка-блокадница. Видимо, нас окружали родственники и знакомые этой бабушки — целая вереница портретов в камзолах, униформах, открытых платьях с рюшами или с глухими воротниками под горло. Дети, молодежь, взрослые дяди и тети, пожилые люди и совсем старики… Я представлял себе, как эта бабушка годами сидела у окна, в самом конце длинной и узкой комнаты, словно в экзистенциальном тупике, созерцая море железных крыш и мрачный колодец двора — сразу за обрывом подоконника. А сзади на ее давило поле воспоминаний, манифестированное мутными взглядами человеческих теней из застекленных портретов…

Питерские квартиры — питомники привидений. Делая ремонт, можно обнаружить под многослойными обоями еще дореволюционные газеты. Олег-барабанщик случайно наткнулся у себя на Лиговке на тайную замурованную комнатку, нечто вроде чуланчика без окон, метра два на два, а там — целый склад дореформенных вещей: одежда образца эпохи Серебряного века, фарфоровые чайные сервизы, пачки царских денег и прочая хренотень. Наверняка толстые стены городских коммуналок до сих пор хранят в себе секреты былых состояний и состояньиц. Убегая от беспредела пьяных матросов, люди наскоро прятали то, что не могли взять с собой, рассчитывая на скорое возвращение. Никто не предполагал, что триумф советской власти затянется на семь десятилетий…

Здесь же, на Жуковского, давал под гитару свои первые публичные концерты Саша Дугин, приезжавший в Питер навести европейские каналы для выхода к интересовавшей его герметической литературе.

Ваш воспаленно-томный шелк

Украл сиреневый закат,

И кто-то много раз подряд

Пугал вас лезвием зеркал.

Но ваши узкие зрачки

Тянулись в сумасшедший бриз,

Где инфернальный парадиз

Дрожал в нервическом Ничто…

Стайка итальянских девушек с лицами моделей художников эпохи кватроченто слушала его, затаив дыхание. Узнав, что Александр большой поклонник писателя Габриэле д'Анунцио и оккультиста Юлиуса Эволы, они окончательно убедились, что все русские — опасные сумасшедшие и неисправимые дадаисты. Одна из них, миланская красавица Лиза Чиккерини, едва не испытала всей беспощадной тяжести русского дада на собственной шкуре. Правда, Саша в данном случае был совершенно ни при чем. Речь идет о Каландаре, тоже крутившемся в Питере в это время и познакомившемся с очаровательной итальянкой на одной из наших вечеринок. Он так на нее запал, что принял бескомпромиссное решение бежать на Запад, в Италию — к Лизе.

Для этого он решил воспользоваться тропой, протоптанной Вяйно через финскую границу. Рассказанная мной история о бегстве на крокодиле настолько поразила его своей изобретательной наглостью, что он с бескомпромиссной решительностью уверовал в собственные силы. Ведь ему случалось без всякого специального снаряжения преодолевать заснеженные хребты Припамирья, а здесь — какая-то лесная лужа. Смешно прямо! А главное — каков стимул! Он мне позже рассказывал, как собирался без предупреждения появиться на пороге Лизиной квартиры в Милане: типа вот он я, прошел через пол-Европы ради твоих черных глаз! Ну а потом можно и к Раму, в Америку…

Каландар собрал рюкзачок, не забыл положить туда и карту. Правда, не приграничной местности, а Италии, чтобы Милан найти. И отправился на петрозаводском поезде в Карелию. Все делал, как и положено братьям мистического ордена Каландария, — интуитивно. Сошел на какой-то мелкой безлюдной станции и отправился по солнцу на запад. Одного не учел дервиш: пограничная зона начиналась не в километре-двух от нейтральной полосы, а в полусотне. Зашел он на первый попавшийся по пути хутор воды попить, хозяин ему говорит:

— А чо воды? Давай, я тебя обедом угощу. Чай, далеко собрался-то?

Каландар, конечно, от такого предложения не отказался. В самом деле, где еще придется плотно поесть? Наверное, уже в Финляндии… Присел он на лавку подождать, пока хозяйка за сметаной к соседке сходит, а та вернулась уже не одна, и даже не с соседкой, а с целым нарядом погранцов. Подходит к Каландару офицер:

— Что делаем, отдыхаем?

— Отдыхаем, гражданин начальник.

— Сюда-то как попали, зачем?

— Да вот решил по грибы сходить.

— Что ж непременно к нам? Сами-то откуда будете?

— Из Душанбе. Средняя Азия.

На офицера накатывает ступор. Такого, видимо, даже он не ожидал. Может, человек просто прикалывается? Проверили документы: точно — Душанбе.

— А в рюкзаке что? Небось карта?

— Есть такое дело.

— А ну покажь!

Карта Италии произвела на погранцов еще большее впечатление, чем душанбинская прописка. А Каландар и дальше под дурика косит — в принципе, единственная возможность в его ситуации избежать крупных неприятностей. Приехал, мол, в Питер к другу на свадьбу, решил по этому случаю грибов собрать, фирменный супчик приготовить. В пригородах — народу тьма, все срезано. Вот сюда и занесло. Сел на поезд, слез на станции поглуше, где явно грибники толпами не шастают. Ну и… Одним словом, парню выписали штраф за «непреднамеренное» нарушение приграничного режима и отправили обратно на станцию. Легко, нужно сказать, отделался. Видимо, сильно пробила зеленопогонников итальянская карта!

Вскоре в Амстердам уехал Олег, предварительно познакомив меня со своей старой приятельницей — бандершей центровых валютных проституток. У этих девочек скупать иностранную наличность оказалось намного проще, чем у случайных туристов или даже знакомых студентов, хотя и чуть дороже. Зато валюты было много. При необходимости я даже мог частично перепродавать ее студентам из третьего мира, постоянно мотавшимся в Европу за барахлом. Через них мне удалось к осени того же года познакомиться с Лизой — университетской профессоршей из колумбийской Боготы, проходившей стажировку в Ленинграде и согласившейся, мягко говоря, пойти мне навстречу.

Я снял для Лизы отдельную квартиру, а также оплачивал ее периодические поездки в Париж к любовнику. Латиносы — люди небогатые. Тот уровень жизни, который моя профессорша могла себе позволить в Питере, был по их меркам весьма нехилым. Единственное, что ее раздражало, так это неспособность советских обывателей адекватно оценить ее одежду и бижутерию.

— Боже мой, какая дичь! — возмущалась Лиза. — Вот я специально купила в Париже наручные часы, а тут никто даже не понимает, что это за фирма! Я уже не говорю про шубу и сапоги!

Еще Лизу раздражали немытые автомобили и столпотворение мятых людей на центральных улицах. То ли дело в Париже! Лиза, в отличие от подавляющего большинства латиноамериканских студентов и аспирантов, обучавшихся в СССР, попала сюда не по путевке компартии, а просто на халяву, по какому-то академическому обмену. Ее единственным мотивом приехать на год в Ленинград была относительная близость Западной Европы, столь труднодоступной для большинства латиноамериканской интеллигенции, включая академическую профессуру.

Кроме Лизы, среди всего контингента латиноамериканских учащихся были еще два некоммуниста: Хорхе — тоже университетский профессор, интеллектуал, и Карлос — искатель приключений и плейбой, для которого в Северной столице главный интерес представляли местные девушки. Они втроем формировали в латиноамериканском землячестве как бы буржуазный блок, ни с кем из других соплеменников не общаясь по соображениям классового противостояния. Мы взяли их в свою англосаксонскую тусовку, где они смогли немного расслабиться: ведь тут были совершенно другие игры…

Именно Карлос, знавший Татьяну через театральную студию, познакомил меня с Лизой, а Ирину — с Хорхе, который, как интеллигентный человек, сразу понял проблему и предложил конструктивное решение. За свою свободу Ирине пришлось расплатиться фамильной коллекцией старинных монет, в том числе золотых.

К весне 1986 года бульшая часть нашей компании достигла поставленной цели: нужные люди были найдены, документы оформлены, ходатайства о выезде поданы. Нашим культовым местом стал особняк загса на Петровской набережной и в еще большей степени — каменные маньчжурские львы у самой воды. У этих зверей неоднократно совершались водочные возлияния в знак освобождения от советской кармы. Даже чисто юридически мы теперь имели намного больше прав, чем обычный гражданин СССР. Например, при наличии иностранной супруги позволялось иметь при себе валюту, отовариваться в «Березке» и без проблем заходить в любые интуристовские гостиницы. Первое время было очень странно сидеть где-нибудь в валютнике «Европейской» и спокойно заказывать дринки по-русски, не кося под термолая или стейтса[161]…

Улетел, махнув серебряным крылом, в Вену Кирилл. Его старая подруга, безбашенная Люда, отправилась в Люксембург. Сокола ждал Гамбург, Татьяну с Верой — Лондон, ну а мы с Ириной собирались осмотреть останки доколумбовых культур Южной Америки. Практически в этом же сезоне сделали себе документы в Штаты Кэт и Тийна, выйдя замуж за отъездных советских диссидентов. И даже Иван Федорович получил разрешение на выезд в Израиль. В сущности, все, кто из наших хотел уехать, добились своего. Единственным исключением стал Леонид. Его семья наконец-таки нашла однофамильцев в ФРГ и уже получила разрешение на выезд, Леня активно паковал чемоданы, но судьба распорядилась иначе… Он утонул, купаясь в карьере со своей подругой-татарочкой: нырнул и не вынырнул, а когда достали — было слишком поздно… Memento mori[162].

Однажды я совершенно случайно посмотрел по телевизору передачу «Человек и закон», которая оказалась посвященной делу Мирзабая — Абая, обвинявшихся в убийстве известного ташкентского киноактера Талгата Нигматулина. Об этом инциденте мне тогда уже доводилось кое-что слышать, но здесь представилась возможность многое увидеть собственными глазами. Зал суда, лица обвиняемых, судебная хроника и видеоархивы. Вот показывают Султан-Бобо, священный хауз. В него с разбегу прыгает резвящаяся компания: Мирза, Абай, с ними еще несколько человек…

В целом криминальная эпопея бирунийской пары сводилась к следующему. Покрутившись достаточно вокруг Мирзы с Абаем, некоторые литовские мюриды худо-бедно смекнули, что последний им просто парит мозги, и стали постепенно отходить от его чуткого руководства. В это же самое время московская группа пыталась пробить для Абая столичную прописку и прочие халявы типа должности директора в так называемом Институте развития человека, который должен был открыться под крышей авторитетов из Академии наук. В этой ситуации литовский бунт был совершенно ни к месту, и Абай поехал на разборку в Вильнюс. Там его не хотели принимать, но когда подъехал Мирза, то встреча сторон состоялась.

Между тем Мирзу в этой компании продолжали считать «специалистом» чуть ли не вынужденно, ибо без него вся тусовка лишалась концепции и мистической легитимности одновременно. Абай же все чаще давал понять, что уже не он ставленник Мирзы, как изначально предполагалось, а Мирза — его. «Ученик превзошел учителя» — так теперь гласил официальный лозунг новой школы. Мирза ничего против такого пиар-хода не имел. «Космос большой», — отвечал он на все каверзные вопросы.

Теперь Абаю требовалось жестко подавить оппозицию. И добился он этого не посредством тайных магических козней, как можно было бы ожидать, нет; подход у него был вполне материалистический: он действовал прямо-таки по-сталински, не позволяя никому распредмечивать проблему. По свистку хозяина из Москвы прибыла группа клин-гонов[163] во главе с научным сотрудником НИИ мировой экономики и социализма Вострецовым. Эта зондеркоманда сразу начала терроризировать отступников избиениями, разбойными ограблениями и погромами квартир. Все в ужасе попрятались по щелям, каждый ожидал ночного звонка в дверь.

Абай вызвал в Вильнюс и Талгата — старого приятеля Рыжего по ВГИКу, — который занимался карате-марате и очень интересовался мистической стороной вопроса. Абай зацепил его на этом интересе и начал эксплуатировать. Талгат демонстрировал сверхъестественную преданность, рабски служа мастеру и идее космического всезнания. Устраивал социальные контакты, пиарил бирунийскую пару в кинобизнесе, наконец, тысячами платил Абаю «за обучение». Однако в Вильнюсе мочить схизматиков отказался. Это уже было больше, чем бунт, — это была революция!

Подавив оппозицию — во всяком случае, продемонстрировав ей who is who, — Абай решил взяться за Талгата. Поздно вечером он в сопровождении зондеркоманды научного сотрудника НИИ мировой экономики и социализма явился на квартиру, где находился отступник. Тут же были Мирза и литовские хозяева. По приказу Абая клингоны набросились на Талгата, но тот воспринимал все происходящее как очередной урок, который нужно пройти до конца в смиренной покорности. Гуру всегда прав! Талгат не сопротивлялся. Абай заставил включиться в процесс даже Мирзу. Мирза, пнув Талгата пару раз, тем самым засвидетельствовал свое подчинение репрессивному авторитету Абая, который, по сути дела, рвался позиционировать себя в роли деспота-абсолютиста. В результате многочасового избиения, длившегося до самого утра, Талгат погиб. Команду взяли, судили. Абай получил пятнадцать лет строгача, Мирза — двенадцать, Вострецов — тринадцать, клингонам дали поменьше, но времени подумать у них все равно хватило.

Не могу сказать, о чем думал сам Абай, умирая на тюремных нарах от туберкулеза: о Боге, душе, мире или каких-нибудь людях, может быть, о Талгате. На примере бывшего ученика он мог видеть, как человеку, следующему высшими путями, следует смирять себя перед судьбой, помня заветы древних мудрецов: «Совершенномудрый не действует там, где действует Небо». Интересно, пытался ли Абай представить себе, о чем были последние мысли Талгата? Понял ли тот истинную сущность Абая или же до конца почитал его за гуру?

Есть такая японская притча. Один Простец решил найти себе учителя, чтобы тот показал ему путь на небо. Во время этих поисков он наткнулся на Хитреца, который решил использовать наивное рвение Простеца. «Я покажу тебе путь на небо, если ты согласишься двадцать лет на меня бесплатно работать», — предложил Хитрец. Простец с радостью согласился. И вот пашет он, пашет, но постепенно приближается время «расплаты». Хитрец начал задумываться, как же ему избежать разоблачения. Ужесточает и ужесточает условия труда, в надежде что Простец надорвется и отбросит копыта: нет человека — нет проблемы. Но тот как двужильный — ничто его не берет. Вот упорный! Наконец настал конец срока. Хитрец недобро так посмотрел на Простеца и говорит:

— Ну вот, пришло время расчета. Теперь я покажу тебе путь на небо. Залезай на дерево!

Простец с готовностью полез на ствол высокой сосны.

— Лезь выше, на самый верх! — кричит ему снизу Хитрец.

Тот лезет. Залез на самый верх:

— Да, сэнсэй, что дальще?

— А дальше, — говорит Хитрец, — отпускай руки и иди по воздуху!

Простец отпустил ствол, сделал шаг в пустоту и… как ни в чем не бывало пошел дальше.

— Спасибо, сэнсэй, за указанный путь! — крикнул ликующий Простец Хитрецу. — А рай я уже найду самостоятельно!

Если следовать логике инициатических притч, то во всей этой истории именно Талгат представляется мне истинным учителем, показавшим и Абаю, и Мирзе, и всем остальным удивительный пример преданности принципам, которым следовал до конца. Я думаю, что если есть «тот свет», то Талгат наверняка занял там почетное место высокого учителя восточных единоборств и может оказывать помощь землянам в овладении высшими навыками, за постижение которых ему пришлось так дорого заплатить. Если Мирза — вменяемый человек, то ему следовало бы публично признать Талгата своим мастером как человека, более продвинутого духовно и морально. А если Мирза — истинный дервиш, то такого решения ожидает от него, насколько я могу себе представить, и сам Аллах.

7. Советский Восток накануне перестройки

Таджикистан, 1986

Прежде чем отправиться (как тогда казалось — навсегда) за пределы СССР, некоторые из наших людей решили еще раз пройтись по замечательным таджикским горам, да и вообще посетить на прощание этот чудесный край, с которым были связаны многие «высшие впечатления». На первом этапе очередного горного сезона прекрасным солнечным днем в самом начале лета я встретился в душанбинской Зеленой чайхане с Хайдаром-акой, Гюлей[164] и Ясным Соколом, чье тайное имя было Сурча (сурок) — за рыжую куртку под цвет меха сурка. К этому времени коммуна на Клары Цеткин уже практически прекратила свое существование. Там, конечно, еще появлялись какие-то люди, но общего компанейского духа уже не было. Кая сказала «enough is enough»[165] и уехала с мамой и обоими детьми на Дальний Восток, поближе к исторической родине. Каландар воспринимал все превратности судьбы стоически, благо инспирация художника его никогда не оставляла. В тот сезон он вознамерился превратить свою квартиру в лотосовый пруд, для чего собирался выложить пол и стены керамической плиткой, чтобы потом запускать в помещение воду — хотя бы по щиколотку — и лежать с чаем и кальяном на специальном островке в центре комнаты, под арчой, посаженной в специальную кадку. В воде должны были плавать лотосы, а может быть, и золотые рыбки.

Если театр начинается с вешалки, то квартира — с санузла. На Клары Цеткин он был совмещенным. Каландар решил начать генеральную санацию своего жилища именно отсюда. Первоначальная идея состояла в том, чтобы немного передвинуть ванну, увеличив тем самым полезное пространство. Подручным выступил Хайдар-ака. Когда они отрывали ванну от пола, их обоих кидануло резко в сторону, тяжелое корыто ударило в стену, вышибив несколько кирпичей из кладки. «Ну что ж, так оно и лучше!» Каландар решил, пользуясь моментом, сделать реальное отверстие во внешний мир, чтобы потом перенести ванну поближе к этому месту и принимать душ, глядя в «окно».

Разбор кирпичной кладки шел довольно быстро. Наверное, даже слишком быстро, ибо молодцы не заметили, как разобрали на окно почти всю стену, причем не ровно, а рваной дырой. Глядя со стороны, можно было подумать, что в дом попал снаряд. Ну ладно, решили оставить косметический ремонт на потом. Занялись ванной. Еще раз рванули корыто вверх — кинуло в противоположную сторону. Теперь напрочь снесенным под корень оказался унитаз. В конечном счете весь санузел почти полностью вышел из строя. Ванна, оторванная от трубы, не держала воду, и пользоваться ею стало совершенно невозможно. На месте же унитаза осталась узкая труба, в которую нужно было специально учиться попадать из разных позиций. Кроме того, сквозь пробой в стене все, происходящее в санузле, спокойно обозревалось с улицы и из окон горсуда.

Я на этот раз обосновался на втором этаже розового домика за чайханой «Рохат», в пустующей квартире Саши Акилова. Чайхана «Рохат» стала нашим штабом, где разрабатывался генеральный маршрут. В основном мы заседали по ночам, когда заведение закрывалось и двое дежурных чайханщиков расстилали курпачи для собственного ночного бдения. Мы свели с ними близкое знакомство.

К этому времени здесь уже можно было заказывать кофе — правда, только порошковый, но все-таки! Я приходил с утра на кофе, днем — поесть, а к вечеру, после отбоя, подтягивались Хайдар-ака с Гюлей, Сокол, наши душанбинские знакомые, и сессия начиналась. Тут можно было не просто пить чай и есть арбузы, но и купаться в мраморном фонтане. И все это в магическом лабиринте массивной рельефной колоннады, под деревянными резными сводами, расписанными местными умельцами, как если бы это был волшебный дворец джиннов из сказок «Тысячи и одной ночи». Чайханщики делали плов, и мы после увеселительных и освежающих процедур склонялись над картой Таджикистана, призывая на помощь воображение и интуицию.

Наконец маршрут был согласован. Нам предстояло добраться до Джиргиталя, а оттуда, перевалив через хребет Петра Великого, выйти на Пашимгар, чтобы посетить ишона. Хайдар-ака уже ходил этим путем вместе с Каландаром и группой эстонских парапсихологов и худо-бедно знал тропу.

7.1. Джиргиталь — Пашимгар

В Джиргиталь мы прибыли на белом «уазике», который поймали по пути из Душанбе. Вечерело. Спать мы остановились в местной гостинице, она же — чайхана, где суфы превращаются на ночь в кровати. Очень трогательным был дизайн этого мультифункционального общественного места. В красном уголке, над суфой для самых почетных аксакалов местной джирги (совета старейшин), висели классические портреты вождей и руководителей советского государства, все — в специальных рамках. Кроме того, здесь были цитаты вождей и руководителей, транспаранты, агитплакаты на языках народов Востока и прочий антиквариат на красном сукне и бархате с золотыми кистями, а также цитаты из постановлений партии об общепите — на голубом фоне. Так сказать, цвет по чину. К услугам посетителей были горячие обеды, национальные сладости, чай, при желании — нарды. Нас встретили очень гостеприимно. Накормили, обогрели, дали выспаться. На следующее утро я купил у старой киргизской бабушки буро-зеленые носки из натуральной верблюжьей шерсти, и мы встали на тропу.

Мы находились на гигантском цветущем плато, к которому с юга подступала высокая, до небес, стена хребта Петра Великого. Попутный грузовик довез практически до того места, откуда нужно было начинать пеший подъем. Я вскинул на плечи рюкзак и чуть не присел на задницу. Мешок весил чуть ли не вдвое больше обычного. Причиной перегрузки стали пакетные супы, которые Хайдар-ака убедил взять с собой, а также дополнительные запасы риса, «Малютки», орехов, сухофруктов. Сокол, помимо сухокорма, тащил с собой примус и бутыль с керосином, а сам ака был вообще нагружен двойной семейной поклажей. В этот первый день мы прошли, наверное, шагов сто вверх по склону, до ближайшего плоского места, и в изнеможении присели до следующего утра.

Назавтра рюкзаки показались уже не такими неподъемными. Мы прошли до переправы на ту сторону реки и потом еще пилили вверх часа четыре. Остановились в цветущем райском месте, с видом на розовый хребет со снежным гребнем, среди цветущих кустов, гранатовых деревьев и виноградников. Сварили первые супы. Рюкзаки стали полегче. С утра нам предстояло преодолеть Бырс — движущийся ледник, пересекающий широким потоком путь к нужному перевалу. Представьте себе медленно сползающую ледяную лавину, перемешанную с гигантскими скальными обломками и валунами, и все это в постоянном движении: то там камень провалится, то тут сойдет сель, то здесь лед подтает и скала начнет смещаться, вызывая новый дисбаланс всех окружающих элементов. Переходить Бырс нужно четко и быстро, не тормозя на одном месте. Где-то за час мы его одолели. Слава богу, лед под ногами выдержал, камни не проваливались в коварные трещины, и веревка не сорвалась с ледоруба. Таким образом, первое препятствие на маршруте мы преодолели уверенно. К концу дня подошли ко второму.

Этим вторым препятствием был бешеный горный поток, вырывающийся из бокового ущелья под углом, наверное, в сорок пять градусов. Теперь следовало ждать раннего утра, когда вода спадет и легче переправиться вброд. Другого пути не было. Однако и с утра пораньше течение оставалось очень сильным, хотя поток все же существенно обмелел. Первым пошел в воду Сокол. Он очень ловко нащупывал устойчивые места между валунами, выбирал отмели. Уже через пять минут он был на том берегу. При этом расстояние, которое требовалось преодолеть, равнялось метрам четырем-пяти, а максимальный уровень воды не доходил и до пояса. Сокол взял с собой конец веревки, так что теперь можно было навести мало-мальски элементарную страховку для остальных.

Следующим после Сокола в воду захотел пойти Хайдар-ака. Для верности — ибо масса у него большая — он пропустил страховочную веревку через свой армейский ремень. Затем ринулся в реку. Однако двинулся он не по маршруту, только что пройденному Соколом, а несколько правее. Там, видимо, был другой рельеф дна. Хайдар неожиданно провалился в воду по горло, потом совсем исчез из виду, но не выпустил из рук спасительного каната. Затем он вынырнул, хватанул воздуху и начал энергично подтягиваться к берегу. Сокол ему помогал, изо всех сил таща канат на себя. Мы с Гюлей держали свой конец каната: больше ничего не оставалось. В конце концов ака, весь мокрый, выбрался на сушу. Оказалось, что поток не только сбил его с ног, но и сорвал со страховочного каната, причем кожаный армейский ремень лопнул, как гнилая веревка. Хайдар спасся от неминуемой гибели в водной пучине лишь благодаря исключительной силе собственных рук. По счастью, аке удалось нащупать ногами устойчивую опору и выкарабкаться на противоположный берег.

Гюля после такого перформанса пользоваться переправой категорически отказалась. Мы с ней вдвоем отправились вверх по течению, где примерно в часе ходьбы нашли более узкий и удобный брод, а потом спустились к месту, где нас ждали попутчики.

К вечеру того же дня мы пришли на странное место, представляющее собой гигантский желто-бурый цирк диаметром в несколько километров, в центре которого возвышался, подобно исполинской ступе, полукруглый холм с каменной шишкой и торчащим из нее вертикально вверх трехметровым шпилем. Этот шпиль, напоминавший по форме ракету, при ближайшем рассмотрении оказался естественным выходом какой-то невероятной породы, сплошь испещренной маленькими, величиной с человеческий зуб, абсолютно правильными кубическими кристаллами железа. Глыбы, из которых состояла каменная шишка, также были сплошь усеяны этими кристалликами (потом я обнаружил их по всей округе). Некоторые можно было с легкостью выцарапать из гнезд. Обладая безукоризненно гладкой поверхностью, железные кубики могли отражать солнечные блики подобно сверкающим микрозеркалам. Тогда весь пейзаж превращался в бриллиантовую россыпь, в центре которой возвышался указующий в небо перст нового Кохинура[166]. Но вообще-то это был самый настоящий Перст Дьявола — черный и тяжелый железный кол, одиноко маячивший в каменной безлюдной пустыне. О природной уникальности этого места могу только догадываться, но на психику оно производило впечатление совершенно убойное. Мы с Соколом соорудили у подножия шпиля по каменной мини-ступе метра в полтора высотой, привнеся тем самым в первобытную нетронутость этого почти лунного ландшафта элемент человеческого присутствия.

От Перста Дьявола мы шли несколько дней по каменной долине, абсолютно лишенной всякой растительности и спонтанно названной нами Долиной смерти. Наконец вошли в зону вечных снегов, приблизились к перевалу. Почти вертикально вверх уходила стена сплошного снега.

С утра начали подъем. Минут через двадцать начался камнепад. С небольшими перерывами то справа, то слева от нас по замерзшей снежной корке проносились вертящиеся камни различной величины — от незначительной до весьма существенной. Теперь по обледенелой поверхности, на которой и так-то было сложно держаться без «кошек», приходилось еще и скакать, увертываясь от гранитной картечи, не говоря уже о ядрах, пущенных прямой наводкой. Примерно на середине подъема угол склона резко увеличился, приходилось карабкаться почти вертикально вверх. Однако снежный покров здесь оказался мягче и толще. В нем можно было протаптывать ступени и таким образом подниматься, как по лестнице, все выше и выше.

Над нами справа и слева выступали два каменных карниза, с которых периодически срывались камни, но траектория их движения шла теперь стороной. Однако восходящее солнце начало растапливать снег на склоне, и под ногами побежали ручейки, что грозило сходом вниз всего снежного панциря. Нужно было торопиться. Последние метры оказались наиболее трудными. У самого перевала ветром надуло козырьки, они нависали над нами сюрреалистическими зонтами, скрывающими небесный свод от прямого созерцания. Пришлось пробивать их ледорубами.

Прорвавшись наверх, мы вскарабкались на перевал и были поражены открывшейся с него величественной картиной. К востоку в белой туманной дымке возвышался густо заснеженный пик Коммунизма, с которого сползал вниз извилистым языком ледник Федченко. Вокруг тоже громоздились запредельные колоссы. Каменистая, безжизненная Долина смерти казалась отсюда высохшим руслом гигантской реки или марсианским каналом, прямым и широким. Где-то дальше угадывался желтый цирк Перста Дьявола.

На самом перевале мы с удивлением обнаружили небольшое озерцо, наполненное ледяными глыбами, а также команду эстонских туристов, двигавшихся в противоположном нашему направлении. Мы решили их разыграть. Туристы, по всей видимости, приняли нас за местных горцев, в пользу чего говорили наши чапаны, чалмы, платки и кинжалы. К тому же я намеренно крикнул Хайдару несколько фраз по-таджикски, он мне ответил, и впечатление было полным. И тут я спрашиваю туристов на чистейшем эстонском языке: «Как дела? Откуда и куда?»

Они сначала ничего не поняли. Я спросил еще раз. Постепенно до эстонцев доходит, что дикий горец разговаривает с ними на их родном языке! Ну, понятное дело — шок, недоумение. Я объяснил соотечественникам, что некогда служил в Эстонии, там языку и научился — преимущественно от местных девушек. Всем история очень понравилась. Приглашали в гости, дали адреса. Мы держали марку. Объяснили, что идем посетить нашего пира — знаменитого в этих местах святого. На нас посмотрели с тайной завистью. А затем команда моих земляков начала спуск — прямо на задницах. Мы же с Соколом не смогли удержаться от того, чтобы не соорудить на самом гребне очередную ступу из подручного материала. В почти двухметровый субурган поместили специальные мантры. Погода тем временем начала портиться, подул сильный ветер, и магическая линза с видом на Долину смерти скрылась за набежавшими со стороны ледника низкими серыми облаками. Мы начали спуск.

К концу следующего дня мы достигли места, которое живо напомнило мне древнеегипетские Фивы, какими их изображали на старых романтических открытках. В рельефе окружающей среды угадывались пещерные храмы, но самым поразительным представлялась огромная статуя сфинкса на высоком прямоугольном постаменте на берегу священного потока. Лишь подойдя вплотную, я понял, что сфинкс — естественное творение природы. При взгляде на эту скалу с определенной перспективы возникала стопроцентная оптическая иллюзия лежащей на постаменте мифической фигуры. В этом также усматривался особый намек, может быть, даже более глубокий, чем в случае наличия реального сфинкса, и даже в реальных Фивах.

Между тем Хайдара в продолжение всего похода постоянно занимали две темы: джихад и пища. По мере того, как наши продовольственные запасы таяли, воображение аки терзали сцены пиршества в духе ордена господ: шашлыки под луком и соусом, шурпо-мурпо, виски с содовой, коньяк с чаем и так далее. Однако в возрастанием одичания кулинарные претензии обретали все более рациональную конкретику. На нашем привале «у Сфинкса» уже не требовалось ни изысканных салатов, ни содовой для виски, ни чая для коньяка. Произошло суровое опрощение. «Мясо-зелень-алкоголь» — такова была на тот момент жесткая гностическая формула пира богов.

В очередной день мы подошли к критическому месту. Тропа, шедшая до сих пор по берегу, упиралась в огромный скальный уступ, вдавающийся далеко в воду. Чтобы двигаться дальше, нужно было каким-то образом его преодолеть.

На этом месте Хайдар-ака уже однажды стоял вместе с Каландаром, Хельдуром и еще парой эстонских коллег. Тогда Каландар как первопроходец бесшабашно прыгнул в бурлящий поток и мгновенно скрылся за уступом. Что его ожидало на той стороне, никто не знал, как и он сам. Следом прыгать никто не осмелился. Все стояли, ждали. От Каландара с той стороны — никаких сигналов. Может быть, тоже ждет, а может, и снесло… Наконец решили идти поверху. Часа четыре корячились на подъеме по неудобной сыпучке, а перехода на ту сторону все нет и нет. В конце концов Каландар неожиданно появился на гребне, выскочив с противоположной стороны скального барьера. Он спрыгнул с гребня вниз, навстречу компании, чуть ли им не на головы. Потом еще два часа вместе со всеми вновь брал эту высоту, оказавшуюся исключительно труднодоступной.

Каландар рассказал, что после прыжка в воду его моментально закрутило и потащило на дно. Он тут же инстинктивно сбросил тяжелый рюкзак, выскочил на поверхность и каким-то чудом успел выгрести из основного потока и причалить к берегу. Отлежался, понял, что другие за ним не последуют, и полез навстречу группе на скалу. В результате мы тоже уступ обошли, но это отняло восемь часов тяжелой альпинистской работы.

У нас была с собой одна толстая и длинная капроновая веревка. Не считая ледорубов, на этом наша профессиональная экипировка заканчивалась. В любом случае лезть можно было только верхом, ибо о повторении водного эксперимента Каландара никто не помышлял. Ну, хоп! Мы начали восхождение двумя параллельными парами, как бы по двум желобам, разделенным небольшим барьером. Хайдар-ака карабкался вслед за Гюлей, я — за Соколом. В какой-то момент, уже на высоте примерно двадцатого этажа, разделительный барьер окончательно скрыл нас друг от друга, но общая цель — гребень скалы, с которого открывался переход на ту сторону, — была ясна. Между тем крутизна склона увеличивалась, а порода под ногами становилась все более сыпучей. И тут мы с Соколом слышим резкий крик Гюли, зовущей Хайдара. Затем раздается шум сыплющейся вниз породы, а над барьером встает невероятный столб пыли, смещающийся вниз. И тишина… Мне впервые в жизни стало по-настоящему страшно. «Пипец!» — подумал я, одновременно не веря собственным мыслям. Сокол тут же взлетел на барьер и замер там как вкопанный. Туда же бросился и я, ожидая увидеть наихудшее. Хайдар с Гюлей в клубах пыли жались к скале, находясь на одном с нами уровне. Значит, не съехали!

Выяснилось, что Гюля поднялась метров на пятнадцать выше Хайдара, но неожиданно сорвалась, поехав прямо на него. Тогда ака воткнул в породу ледоруб, послуживший вместе с рукой тем самым тормозом, в который уперлись Гюлины ноги при роковом скольжении. Хайдару удалось сдержать своей массой динамику ее падения, но ситуация вполне могла обернуться и по-другому. Я взглянул вниз. До «дна» — метров сто. Посмотрел вверх. Тоже не очень вдохновляет. Хайдар с Гюлей тем временем перебрались по горизонтали с помощью веревки в наш желоб. Гюлю трясло. Руки у нее стали прямо ледяные — это при тридцати-то по Цельсию в тени! В общем, мы сидели, как мухи на стене, с той разницей, что крыльев у нас не было.

Ситуацию немного разрядило внезапное появление внизу, у самого основания скалы, группы туристов человек в десять. Они постояли, посовещались, потом бросились на штурм высоты. До нашего уровня они добрались довольно быстро. Это была смешанная команда, половину которой составляли девушки. Самым забойным в группе выглядел седой человек без ноги, вместо которой у него был деревянный протез. Он очень уверенно чувствовал себя на скальнике, словно ветеран-профессионал горной дивизии специального назначения. Дойдя до нас, группа остановилась. Дальше, как выяснилось, можно было безопасно подниматься только с помощью веревки. Один из скалолазов взобрался чуть выше, зафиксировал там один конец троса, а другой бросил вниз. Группа пошла дальше. Для нас это была потрясающая возможность облегчить собственное продвижение, воспользовавшись техническим инвентарем случайных попутчиков. Мы присоединились к ним.

Скалолаз-первопроходец наводил перед группой веревочную страховку, держась за которую, было гораздо легче сопротивляться ехавшей под ногами сыпучке. Постепенно доползли до гребня. Не могу себе представить, как мы справились бы без посторонней помощи. Но переход только начался. Теперь нужно было преодолеть почти вертикальный участок вдоль хребта, метров в шесть длиной. Первопроходец ловко перебрался по гребню на ту сторону, но это было не по силам остальным, обремененным тяжелыми рюкзаками. Впрочем, этого и не требовалось. Главное — есть спасительная веревка. Держась за нее, все мы друг за другом «сделали» опасный участок. Я шел последним. Прежде чем ступить в «пропасть», я ослабил узел, которым крепилась веревка на моей стороне участка, чтобы ее можно было потом сдернуть с коряги и взять с собой. Я уже почти преодолел весь отрезок, но, поскольку страховка была ослаблена, оказался ниже того уровня, откуда мог бы самостоятельно выбраться. Впрочем, меня собирались выдернуть державшие в руках другой конец веревки скалолазы. В этот момент прямо мне на голову почему-то прыгнул Сокол. Он повис на мне, веревка резко дернулась, сорвавшись с коряги на той стороне, и мы повисли в воздухе, как в приключенческом фильме, болтая ногами в пустоте.

Слава богу, вовремя отреагировал Хайдар-ака, уже имевший к тому моменту опыт горного спасателя. Он бросился к краю пропасти, схватился за раму моего рюкзака и рывком выдернул нас с Соколом из бездны. Как это ему удалось так быстро, да еще одной рукой — до сих пор остается для меня загадкой. Видимо, в условиях, требующих экстремальной реакции, человек действительно способен на сверхусилия: вспомним рассказы о том, как люди перепрыгивали одним махом через высоченные заборы и широченные канавы или поднимали невероятные тяжести (я слышал историю про мать, которая в доли секунды перевернула автомобиль, спасая попавшего под него ребенка). Вообще в нашем случае все получилось очень красиво: сначала мы все вместе спасли Хайдара на воде, а затем он нас по отдельности — на скалах.

Однако одним легким испугом мне отделаться не удалось. Кожа между большим и указательным пальцами на правой руке оказалась разорвана дернувшейся веревкой. Я видел белое мясо, но кровь почему-то не шла. Вероятно, шоковая реакция организма. По счастью, у меня в кармане лежал хороший шарик мумие. В считанные секунды я достал препарат и, приложив к пластырю продолговатую черную лепешку, заклеил рану. Боли почти не почувствовал. Так, легкое пощипывание. Когда через два дня я снял пластырь, рана не только зажила, но даже рубец почти не просматривался, белея едва заметной жилкой. Таковы феноменальные свойства этого горного экстракта.

Теперь предстояло спуститься по закрепленной веревке вниз по вертикали метров на двадцать. В итоге мы оказались на площадке, с которой нужно было каким-то образом перебраться через ужасную расщелину на другую сторону. Здесь опять первопроходцы навесили веревку, держась за которую я, прилипая к стене, как таракан, переполз через опасный участок, чтобы… оказаться на краю новой пропасти! Тут, однако, ситуация выглядела гораздо менее драматично. В принципе, достаточно было лишь спуститься по довольно крутому склону метров на десять вниз, к реке. И опять помогли веревки, хотя при желании мы обошлись бы и без них. Оставалось разбить палатки, разложить костер и кайфовать за ужином, наслаждаясь закатом в горах.

На следующий день мы внимательнее присмотрелись к своим спутникам. Это была странная команда, часть которой составляли сибирские великаны, а другую — уральские карлицы. Сибиряки были таких габаритов, что на их фоне даже Хайдар-ака — мужчина крупный, весом под центнер — выглядел жалким пигмеем, ну а мы с Соколом, вероятно, казались в сравнении с ними просто человекообразными мартышками. Но приземистые пермские девушки даже мне едва доставали до плеча. Тем более удивили они меня, когда я вызвался поутру подсобить одной из них с рюкзаком. Девушка развернулась ко мне спиной, я рванул с земли ее шарообразный баул… и у меня чуть не выпала грыжа. Это был самый тяжелый рюкзачина, какой мне когда-либо приходилось держать в руках!

— Сколько же он у вас весит?

— Да килограммов пятьдесят.

Последнюю ночь перед Пашимгаром мы провели возле очередного бокового притока реки, вдоль которой продвигались от самых верховий. Приток был настолько сильным и глубоким, что его, казалось, можно перейти исключительно в ранние утренние часы, когда напор воды в русле спадает. Решили заночевать перед переправой, начали расчищать место для палаток. Вся земля вокруг оказалась покрыта великим множеством снующих туда-сюда муравьев.

— Володя, у нас еще остался бензин? — обратился ко мне Хайдар-ака. — Плесни сюда бензинчику и брось спичку, а то спать будет невозможно!

— Да ладно, пусть себе живут.

— Что, ахимса? — В голосе аки послышались язвительные нотки.

— Хайдар-ака, тебе надо, ты и пали!

Ака похмыкал, но поджигать насекомых не стал.

На следующее утро, часов в пять, мы уже стояли перед переправой. На всякий случай все взялись за веревку, вошли в воду. По счастью, глубина была максимум по пояс, а сильное течение удавалось выдержать благодаря относительно ровному дну, на котором хорошо держались ноги. Это оказалась последняя переправа на маршруте. Протопали еще пару часов. Долина стала совсем широкой, впереди лежали голубые горы с белыми вершинами — верховья Оби-Хингоу. На месте слияния нашей реки с Оби-Хингоу мы повернули направо. До Пашимгара оставался час пути. Присели отдохнуть и привести себя в порядок. Искупались, постирали вещи. Хайдар-ака подбрил бороду, доведя ее до безукоризненно канонической формы. Гюля заплела таджикские косички. Ну, теперь можно и к ишану!

Наконец на фоне священной долины Оби-Хингоу показались крыши Пашимгара. Ишони Халифа встретил нас на пороге своего дома: невысокий, убеленный сединой старец с большой бородой, похожий на нашего Рама. Причем похожий не только внешностью, но и веселой, непринужденной манерой общения и даже просто своим человеческим полем. Кстати, об этой схожести двух мэтров мне уже давно рассказывал Каландар — после того как впервые посетил Эстонию и съездил на заповедный «хутор философов». Нас пригласили к дастархану. Поели, попили, оттянулись. Завязалась непринужденная беседа. Ишан рассказал, как во время Второй мировой оказался в Германии. Он попал в плен и был мобилизован в исламский албанский батальон ваффен-СС. Потом ему как-то удалось скрыть этот эпизод биографии, но отсидеть все же пришлось — просто «за плен».

Сокол, недавно женившийся на немке и собирающийся вот-вот отвалить за железный занавес, спросил ишана, полагаясь на его немецкий опыт:

— Интересно, изменились ли немцы с того времени или же все осталось по-прежнему?

Халифа посмотрел на Сурчу и назидательно произнес:

— Жаба — всегда жаба, змея — всегда змея, немец — всегда немец.

Потом Хайдар-ака долго разговаривал с Халифой по-таджикски о символике деревьев и особенностях растительного мира в общей иерархии космической жизни: «“Пища есть Брахман“, — говорят одни. Это не так, ибо поистине пища портится без дыхания. „Дыхание есть все“, — говорят другие. И это не так, ибо поистине дыхание иссякает без пищи. Однако обе эти сущности, слившись воедино, обретают высшее состояние ((Брихадараньяка-упанишада).

На отвлеченный вопрос об Эстонии Халифа сказал, что ему известно о великом подвижнике из тех мест Шойхи Яктаа (Однорукий шейх), но в детали углубляться он не стал.

Мы весь день провели в Пашимгаре, оставшись ночевать в доме ишана, а на следующее утро один из его сыновей взялся отвезти нас на грузовике аж до самой Тавильдары, до которой было отсюда километров сто. Мы погрузились, сели еще какие-то люди — и в путь. Проехали поворот на Хазрати-Бурх. Очень хотелось, пользуясь случаем, еще раз посетить эти места, но в Душанбе должны были прилететь Ирина, Вера и Татьяна, с которыми мы договорились, что встретим их в аэропорту. Се ля ви! Проскочили Лянгар. Я взглянул вверх, на арку мазара Хазрата Аллоуддина, наполовину скрытую густым арчовником. Интересно, там ли сейчас Ашур? По пути к нам в кузов подсели еще несколько человек. Грузовичок с ветерком несся по ухабистой горной дороге, подбрасывая публику на неровностях и заваливая всех набок при разворотах. Один молодой таджик предложил успокоительное. Раскурили, расправили крылья… Попутно молодец рассказал следующую историю:

— Служил я в Афганистане. Там мы хлеб меняли у местных на «шишки». Сорт такой, что можно упасть! Как покуришь, такое чувство, что сердце останавливается. Короче, чтобы мотор работал, надо постоянно двигаться. Курнул я этого дела по первому разу, чувствую — умираю. В натуре! Что делать? Ну, я на спортплощадку, и давай по кругу бегать. Бежишь — сразу хорошо становится! Вот так я бегаю и бегаю, не могу остановиться. Выходит офицер, кричит: «Ты чего?» Я подбегаю к нему, а остановиться не могу! Отдаю честь, продолжая бег на месте: «Товарищ лейтенант, занимаюсь физподготовкой!» А на меня уже все пялятся, стебутся! Хорошо, лейтенант оказался молодой, не просек!

Тут в разговор вступил другой молодой таджик, тоже, как выяснилось, служивший в Афгане:

— Ха, ты еще, джура, легко отделался! Вот у меня история была! В общем, стою на посту, подходит кент: «Ну че, курнем?» Ясное дело! Забили, дернули. Зацепило, повело на стеб. Ну, мы стоим, хохочем так, что ноги подгибаются! В этот момент появляется старшой. «Как — употребление наркотиков на боевом посту? По законам военного времени — расстрел на месте, без суда и следствия!» И тут же говорит моему кенту: «Арестовать нарушителя!» Тот офигел, но чувствует, что не до смехуечков. И, представляешь, забирает у меня оружие, наводит ствол прямо в лицо: «Кругом марш!» Блядь, я опупел! Короче, появляется рота автоматчиков, меня ставят прямо к стене, старшой командует: «Заряжай, целься…» Тут я чуть не обосрался! В натуре! Хорошо, желудок был пустой, похавать еще не успел. Как щелкнули затворы, думаю: «Ну все, поехали!» А главное — укурен в хлам, и непонятно, что дальше-то делать, как реагировать? В общем, стою, как баран под ножом. В последний момент старшой дал отбой. Оказалось, шутки у него такие!

Мы все с облегчением вздохнули, но впечатление от истории действительно было сильным! Тут Хайдар-ака, думавший все это время о чем-то своем, говорит:

— Нет, когда вернемся в Душанбе, самым оптимальным вариантом будет просто хороший кирпич чистого мяса, без ничего, и бутылка коньяка.

7.2. Место, с которого начинается коммунизм

В Душанбе мы вновь собрались в Зеленой чайхане, на традиционной суфе Игнатьича. Помимо нашей четверки и самого Игнатьича, здесь были Ших-Али, а также только что прилетевшие Ирина, Вера и Татьяна. Хайдар-ака чистым мясом решил-таки не ограничиваться и заказал обед по полной программе. Правда, без коньяка, поскольку тут поили только чаем.

Зеленая чайхана была в те времена целой культурной институцией. Вокруг Игнатьича собиралась пестрая компания. Маэстро сидел обычно под легким газом, а аклкоголь приносил с собой в портфеле вместе с насваем и чернухой, периодически добавлявшейся в чаек. Журналисты подсовывали ему свои статьи о загадочных явлениях природы, в исследовании которых могли бы помочь экстрасенсы типа мэтра. Как-то раз принесли журнал с рерихнутой поэмой Валентина Сидорова[167] о Шамбале:

Включив однажды, ты уже не можешь

Сам по себе тот чакрам отключить…

«Это про нас!» — торжествовал Игнатьич, имея в виду «всех йогов». Поэма Сидорова действительно произвела тогда фурор в широких кругах мистически настроенной советской интеллигенции, ибо тираж журнала (не помню, к сожалению, как он назывался) был огромен. Публикация представляла собой локальную культурную революцию, поскольку впервые в государстве развитого социализма откровенная мистика, пусть и под художественным соусом, публично реабилитировалась. Отечественные агни-йоги строили амбициозные планы, их связи шли далеко вверх, в коридоры небесной канцелярии. Сам Игнатьич не был агни-йогом, но ничего против рерихнутых не имел и вполне позитивно относился ко всем без исключения способам альтернативного познания. Если какой-нибудь человек рисовался у суфы некстати, то после его ухода Игнатьич демонстративно разгонял пассами оставшееся от невписавшегося визитера поле:

— Пусть он это тоже возьмет с собой.

Недалеко от Зеленой чайханы, в глубине парка, находился шашечный клуб, где Ших-Али тренировал своих питомцев. Почти через дорогу — мастерская Саши Акилова, превратившаяся в специализированный арт-клуб, куда можно было сходить для разнообразия на папироску. Тут же, в двух шагах, Главпочтамт и Центральный телеграф — места связи с внешним миром, а также кинотеатр «Джами», где постоянно крутили индийские фильмы, приходившиеся в самую жилу обкуренной таджикской молодежи: попсовая музыка, секси-девушки, накачанные молодцы, драки, перестрелки, жаркие сцены полуинтима… В какой-то степени наличие Зеленой чайханы компенсировало распад коммуны на Клары Цеткин. Именно здесь, в парке имени Ленина, теперь находился оперативный штаб шамбалических экспедиций.

Хайдар-ака остался с Гюлей в Душанбе по своим делам, а потом они собирались поехать оттягиваться куда-нибудь вдвоем.

Мы же с Соколом и тремя дамами отправились к Аллоуддинским и Куликалонским озерам. Сначала доехали до Искандеркуля, оттуда прошли до Саратага и свернули вправо, вверх по реке. Места тут крайне живописные, и Татьяна с Ириной рисовали по пути акварели. Я, пользуясь моментом, тоже испачкал пару листов. За несколько дней подошли к перевалу Казнок. Подъем на него оказался довольно затяжным. Ирину на последних метрах даже пробила истерика, и она преодолевала остаток пути, громко матерясь. Сверху открылся совершенно инопланетный пейзаж — с красными скалами, гигантскими желтыми монолитами и серыми кратерами, за которыми блестели, отражая солнечную атаку, серебряные капельки озер.

Сначала по ходу маршрута вы попадаете на озеро Малое Алло. Это совсем небольшая круглая пиала метров десять в диаметре. Вода здесь исключительно чистая и вкусная, прямо сладкая — лучшая вода, которую мне когда-либо приходилось пить. Через час вы выйдете к Большому Алло. Это озеро больше предыдущего, и его берега невероятно изрезаны, образуя интересные полуострова, на которых, словно в отдельных квартирах, мы разбили наши палатки. Сокол, торопившийся покрыть как можно большее расстояние за как можно меньшее время, не стал долго тормозить и, утягивая за собой Веру, ломанул на Куликалоны. Через несколько дней двинулись туда и мы.

Еще один перевал — и перед глазами открылся совершенно новый ландшафт. Куликалоны у меня почему-то сразу вызвали ассоциацию с Индонезией: на фоне желто-оранжевого закатного неба, из глади раскинувшегося поперек горной долины озера вставал черный профиль скалы, напоминающей своими формами классические «даосские» пейзажи Юго-Восточной Азии. Здесь мы провели несколько дней, перекочевав затем на другую сторону водоема, под впечатляющую вертикальную стену с гигантским ледником в верхней части. Природа вокруг была невероятно красива, но, как оказалось потом, и это не предел.

Снявшись с Куликалонов, через день пути мы, перевалив через очередной хребет, достигли небольшого горного озера, вызвавшего лично у меня совершенно мистические галлюцинации. Дело в том, что у меня вдруг резко разболелся живот, да так, что хоть ложись… Что я и сделал. И вот лежу я на берегу, под арчой, Ира с Таней заваривают чай, готовят какую-то еду, а на меня накатывает совершенно реальная сцена из классической китайской истории о средневековом генерале Юэ-Фэе: будто бы лежу я, раненый, только что выйдя из окружения, и две «лисы» заботятся обо мне, сознавая мою миссию и пуская в ход все свои чародейства.

В ту же ночь мне приснился сон. Вижу водоем, а в нем купаются девушки. Я тоже прыгнул в пруд, и в этот момент начал просыпаться. В таком полумедитативном состоянии на ум пришла история о том, как Конфуций спросил однажды своих учеников, чего они попросили бы в случае, если бы их желание было непременно исполнено. Один сказал, что хотел бы стать императором, чтобы потом справедливо править Поднебесной. Другой пожелал совершенства в науках, третий — какой-то блестящей карьеры. Наконец последний ученик сказал, что лично он хотел бы отправиться с друзьями искупнуться. Конфуций похвалил именно его, но почему — в тексте прямо не сказано. Тут я вспомнил стихи из «Ши-Цзина»[168] о том, как молодежь идет с песнями купаться, и все встало на свои места: Конфуций похвалил последнего ученика за то, что движение сердца у него совпало с ритуалом, то есть с «каноническими» чувствами, выражением которых считается Ши-Цзин. Я окончательно проснулся с ощущением невероятной легкости и радости по поводу интуитивного проникновения в природу «ли» — конфуцианского ритуала.

В тот день мы спустились в долину и через некоторое время достигли кишлака Рудаки — родины великого поэта, в память о котором здесь сооружен специальный мемориал, напоминающий по форме классический мазар с серебристым жестяным куполом. В местной чайхане мастер чая рассказал нам историю про немецких туристов:

— Вот тут они сидели, где вы сейчас. Один мужчина — в коротких штанах, как в трусах. Мне это было очень неприятно: зачем он тут свою кожу показывает? Ну ладно, гость есть гость. Вот заказали они чай, плов, шурпо… Ели очень много. Потом хотели расплачиваться, а я им говорю: «Не надо денег, здесь все бесплатно!» Они удивляются: «Почему не надо денег?» Я им тогда отвечаю: «Потому что именно с этого места начинается коммунизм!»

7.3. Таджикистан богемный

В том году в Душанбе я много общался с Сашей-художником и кругом его знакомых. Саша — друг Рыжего по ВГИКу — принадлежал к местной богеме и пользовался всеми халявами, которые ему предоставлял статус официального члена Союза художников Таджикистана. Мастерская, материалы, выставки, санатории — все, чего душа ни пожелает! Саша проводил половину своего времени в Москве и различных поездках, возвращаясь в Душанбе как на глубокую кланово-родовую базу. Тут все были свои, все знакомые, все схвачено, без проблем, без напрягов.

Самое интересное, что никакой реальной продукции при этом производить не требовалось. Саша рассказывал, что за два года так и не представил дежурной комиссии ни одной новой работы, регулярно получая при этом зарплату, пользуясь личным ателье в центре города и так далее. Это не значит, что он все это время ничем по жизни не занимался, проводя дни в праздном безделье. Александр работал, как я понял из его слов, со светом. Его живопись воспроизводила традиционный ориентальный ландшафт, пропущенный сквозь призму специфического импрессионизма с «ренессансным» лицом. Каждое полотно делалось посредством многократной лессировки, нагнетавшей воздушный свет в тусклую материю холста. Сашиной кисти принадлежит культовый портрет Рама, сделанный накануне отъезда последнего из СССР в 1981 году.

У Саши был кент, которого звали Яша. Яша происходил из старинной семьи бухарских евреев и чем-то напоминал Чарли Чаплина — такой же рыцарь печального образа: гуманист и циник одновременно, существо совершенно беззащитное, но способное неожиданно опустить кого угодно. Он играл на саксофоне в цирке, располагавшемся как раз напротив Каландаровского дома, у «Гулистона».

Саша и Яша представляли собой дуэт, которому позавидовали бы сами Карандаш и Олег Попов. Однажды они выбрили себе макушки, оставив по краям черные как смоль волосы. В таком виде и гуляли по городу, прикалываясь к интеллигентного вида прохожим: «Эй, ты, дай рубчик! Ну чо ты, рубчик дай!» Реакция ошарашенных сограждан тайно записывалась на маленький шпионский магнитофончик, а потом все это дело прослушивалось в веселой компании. Впрочем, ребята не ограничивались в своих перформансах родным городом. Те же самые акции с «рубчиком» они проделывали, к примеру, в Таллине, посещая наши туманные края. Реакция чопорных эстонцев на такие прихваты представлялась им на порядок забойнее, вызывая просто бешеный стеб.

Однажды они устроили «телефонный террор» какому-то известному таджикскому оперному певцу — лощеному толстячку, портрет которого для прикола висел у Саши в комнате. Они где-то раздобыли телефон артиста, и вот Яша набирает номер и начинает пародийным голосом нацмена:

— Але, Розочка? Дайте мне Розочку!

Розочка — это жена певца, такая же толстая бухарская тетя. На другом конце провода раздается непонимающий голос:

— Какая Розочка? Что вам нужно?

— Как что нужно? Ты вообще кто такой? Розочку позови!

— Я сейчас милиционера позову! Чего вам надо, вы куда звоните?

— Эй, ты че? Ты меня милицией пугаешь? Ты вообще знаешь, кто я такой?

В трубке короткие гудки. Вторая попытка:

— Але, Розочка? Дайте мне Розочку! — И все прокручивается заново: — Ты че, ты меня милицией пугать будешь? Ты посмотри лучше в окно! Я сейчас подойду туда со своими ребятами, да? Мы тебя, как сурка, караулить будем! Что с Розой, где она?

Наконец после нескольких попыток выйти на Розочку в трубке слышна какая-то суета, долетают слова певца к супруге:

— Тебя какой-то хулиган спрашивает.

— Меня? Хулиган?..

— Тебя-тебя, не меня же!.. — В голосе певца нервические нотки.

Роза берет трубку:

— Алло, вам кого нужно?

— Розочка, это ты? Здравствуй, дорогая! А это что за козел у тебя там сидит?

Роза к такому обороту дела явно не готова. Возмущается, бросает трубку. Но Саша с Яшей — ребята упорные: show must go on[169]! Все это продолжается час-полтора. Наконец коллекция голосов собрана — еще одна «папка» в архив. Такого рода записей у них было сделано множество. При желании отдельные голоса и фразы обрабатывались и менялись местами, создавая совершенно немыслимые сцены.

Но этим творческая фантазия молодцов не ограничивалась. Чего только стоил проект с шахом мира — Махмудиком! Это был двенадцати-тринадцатилетний подросток, которого Саша с Яшей встретили на базаре, где тот пытался заработать деньги пением каких-то невероятных куплетов. Ребята сразу поняли, что парень — талант. Ну и стали его «растить». Но не как уличного артиста, а как шаха мира.

Махмудик должен был ощутить себя реальным шахом мира, и главное — выработать командный голос и вальяжные манеры. На практике это выглядело примерно так. К Саше на квартиру приглашались гости, часто симпатичные девушки. В одной из комнат на огромной тахте возлежал обложенный подушками Махмудик в золотой тюбетейке и расшитом шелковом халате. Саша с Яшей вели себя по отношению к нему крайне подобострастно: приседали, кланялись, складывая у груди ладони: «Чего изволите, величайший?» Шах обводил всех полупрезрительным взглядом и командовал: «Ты — пойди сделай мне чай! А ты — помой арбуз!»

Постепенно возник целый культ Махмудика, в котором участвовали лучшие представители душанбинской богемы. Если в ситуацию попадали люди со стороны, не посвященные в суть происходившего, то очень скоро крыша у них начинала ехать. Махмудик вел себя безукоризненно, ни перед кем не смущался и был готов спокойно протянуть туфлю для поцелуя какому-нибудь чиновнику из Министерства культуры. А то и девушке. И целовали! Такая была накачана атмосфера.

Иногда Махмудик раскручивался-таки на песни и даже танцы, как правило — в людных местах, непременно желая при этом заработать. Надо сказать, собирал он хорошо. Очень уж забойно выглядели его перформансы, особенно после Сашиных и Яшиных проработок. Но самое интересное было в том, что ни Саша, ни Яша, ни кто-либо еще из почитателей Шаха мира никогда не видел ни родителей, ни родственников монарха. Никто вообще не знал, где и с кем живет Махмудик. Единственное, что удалось выяснить из его личной жизни, — что он учился в школе для умственно отсталых детей. Видимо, его своеобразие воспринималось в семье как сдвиг.

Одним из Сашиных друзей был Исик — тоже художник, сын усто Мамадали Халикова (с которым я познакомился во время своего самого первого посещения Таджикистана). В эту же компанию входил Алексей Сафаров (брат шаномага Вовчика), охаживавший тогда одну финку и в конце концов сваливший в Суоми. Позже в передовице одной из душанбинских газет я прочел, что некий «финский бизнесмен таджикского происхождения собирается выкупить у города гранитный памятник Ленину на центральной площади, чтобы затем украсить им участок перед своей виллой». При этом называлась какая-то бешеная сумма порядка миллиона баксов. Но Ильич, насколько мне представляется, до сих пор стоит невыкупленным на старом месте (если его не снесли исламисты во время гражданской войны).

Были в компании и музыканты, в том числе те, с которыми Яша выступал на разного рода мероприятиях — от свадеб до обрезаний. Брат одного из музыкантов, Давлат[170], превращался в то время в мастера таджикского кино, потом возглавил Федерацию Союза кинематографистов СССР, а после распада Союза стал одним из лидеров таджикской оппозиции. По его инициативе в 1979 году московско-душанбинская кинотусовка сняла совершенно чумовой фильм под названием «Телохранитель» (Таджикфильм). Эта картина является в буквальном смысле слова параллельной версией «Сталкера» — как по сюжету, так и по актерскому составу, одновременно представляя собой уникальный инспиративный прорыв в тему чингисидовского наследия, которая с 1992 года обрела реальное политическое измерение.

А началось все с оттяга. После завершения съемок фильма «Сталкер» творческий коллектив приехал расслабиться в Душанбе. И тут вышеупомянутый брат-киношник им говорит: «Ребята, а почему бы нам не поэкспериментировать?» Вот и поэкспериментировали.

В фильме «Телохранитель» три главных героя: горец-пастух (Александр Кайдановский), шейх (Анатолий Солоницын) и красный комиссар (Николай Гринько). Сюжет вкратце такой. Красные поймали в горах шейха — крупного басмаческого авторитета. Теперь его требуется переправить тайными тропами — чтоб не отбили соратники — в Бухару, в штаб армии, и передать комиссару. Пастух берется выполнить это задание. Игра начинается. Вместе с тем при щейхе находится специальная инициатическая тамга[171], дающая власть над всей Азией. Некая «царица Азии», обитающая в заоблачных снежниках на Крыше мира, посылает за тамгой своих архаровцев, которые рыщут повсюду в поисках шейха. Одновременно за тамгой охотятся и другие автохтонные структуры. Попутно инициацию проходит особый магический младенец, призываемый эмиром джамаата[172] крепко держать в руке меч Азии.

Фильм представляет собой один из ранних советских ис-тернов, где авантюрный сюжет закручен на густой мистике и тотальном стебе одновременно. Бешеная природа, крутые горцы, сексапильные красавицы, перестрелки, зависания над пропастью, уходы в последнее мгновение от пуль и облав, обряды посвящения в высшую мировую власть — все это превращает «Телохранителя» в совершенно культовый фильм, причем элементы истинной азиатской эзотерики делают его в чем-то гораздо интереснее интеллигентски-надуманного «Сталкера». В конечном счете пастуху (то есть телохранителю), преодолевшему все западни и напасти, удается-таки доставить шейха в Бухару. В конце фильма шейх, прежде чем сдаться комиссару, снимает с шеи тамгу и передает ее профану пастуху, ничего не ведающему об истинном значении амулета.

Мораль сей басни в том, что именно пастух показал себя во всей тусовке наиболее достойным носителем качеств, требуемых от кандидата на высшую инициацию. Политика и советская власть здесь как бы вообще ни при чем. Главное — личные «онтологические» качества. Вот такой сюжет. «Много званых, мало избранных…» Сам Давлат тоже делал ленты «под Тарковского». Одну из его работ на национальном материале — «В талом снеге звон ручья» — я видел в Душанбе во время предыдущего посещения таджикской столицы. Нас с Хайдар-акой тогда специально пригласили на премьеру в местный Дом кино. Но «Телохранитель» неизмеримо круче. Это просто истинный шедевр для понимающей публики.

Однажды Яша предложил Ирине выступить вместе с его биг-бэндом на таджикском худои в качестве исполнительницы ориентальных танцев. Ирина местных танцев не знала, но неплохо владела техникой индийского катхака, имеющего сильные персидские корни. На этой базе можно было свободно импровизировать, и она согласилась. В один прекрасный день мы погрузились всей компанией в автобус, и наш музобоз отправился в кишлак, где готовилось обрезание двух мальчиков. Мальчиков тут «режут» в шесть-семь лет, отмечают это событие всей махаллей, так что гостей иногда собирается до нескольких сотен человек. Финансируется мероприятие тоже вскладчину, иначе у семьи виновников торжества никаких денег не хватит. Это в кишлаках — в городах нравы чуть скромнее, но тоже выходят далеко за рамки привычных западным людям семейных посиделок.

Мы прибыли на место, ребята разгрузили аппаратуру. Нас с Ириной, как заморских гостей, пригласили в дом. Провели по комнатам, показали даже женскую половину, где в платье из золотой парчи и такой же тюбетейке среди десятка других женщин восседала какая-то важная матрона, наверное, мать мальчиков. Все мероприятие, однако, должно было проходить во дворе, где уже стояли по всему периметру огромные столы, ломящиеся от разнообразных яств. Тут же, во дворе, размещались гигантские котлы, в которых готовились плов, шурпо и прочая снедь. Над центральным местом, где во время церемонии восседают «обрезанты» с родителями, висел большой бордовый ковер традиционной выделки, на котором огромными буквами мелом было выведено: «Москва». А рядом, тоже мелом, воспроизводился логотип московской Олимпиады из пяти колец и стилизованной кремлевской башни со звездой. «Вот это номер!» — подумал я, но спрашивать распорядителей бала о действительном смысле начертанных рун не стал.

Человеку, знакомому с восточной ментальностью, особенно в ее советском измерении, и так ясно, что в настоящем случае речь шла вовсе не об Олимпиаде как таковой (которая к тому же имела место в 1980 году, а на дворе стоял аж 1986-й), но об особой форме симпатической магии, где ключевым понятием служила «Москва». Иначе говоря, ковер с такой надписью представлял собой сверхъестественное «окно» в настоящую столицу как место силы советоидной мифологии, а олимпийский логотип играл роль своеобразной общепонятной пиктограммы той же идеи. Таким образом, худои по поводу обрезания проводился в присутствии «официальных духов», от которых ожидались в дальнейшем защита и благодать, а возможно, и способствование дальнейшей карьере виновников торжества. То есть все было очень традиционно, в соответствии со старинной адатной практикой. А какого цвета кошка, совершенно не важно: главное, чтобы она мышей ловила.

Тем временем схак начался. Прочли молитву, сказали «иншалла» и поехали! Яшин бэнд выдал разогревающее попурри из попсы и местных напевов. Мне поднесли пиалу, почти до краев наполненную, как сначала показалось, водой. Ну, думаю, типа минералки для разгона. Поднес к губам — а там чистый арак! Выяснилось, что откровенно ставить на мусульманский стол батлы с бухлом считается неэстетичным, да и по чину не положено. Отсюда такой трюк: разливают это дело сначала где-нибудь за кулисой, по-тихому, в чайники, а потом уже выставляют на стол и пьют опять же не из рюмок, а из пиал. Причем пьется, как правило, именно водка или коньяк, но ни в коем случае не вино. Почему? В народной ментальности существует такая идея, что пророк якобы запретил пить именно вино, а крепкие напитки — формально нет. Это, конечно, противоречит действительным кораническим предписаниям (где конкретно запрещается пьяное состояние во время молитвы), но в данном случае фольклор как часть адата оказывается сильнее.

Ясное дело, что с таким «чаем» народ быстро разошелся. Яша дал Ирине сигнал. Она уже была в униформе, выглядела как классическая персидская танцовщица, и даже мейкап был соответствующий. Однако недоставало главного — тюбетейки! Дело в том, что здесь принято во время перформанса засовывать танцорам деньги под тюбетейку. Нет убора — нет денег! Благо, промах удалось быстро ликвидировать: кто-то из Яшиной труппы дал Ирине вышитую памирскую шапочку. Она вышла в центр круга, Яша взял свой хорн[173], бэнд ударил по струнам, включилась перкуссия, процесс пошел…

Для Ирины это было практически первое выступление перед подобной аудиторией, что ее, однако, нисколько не смутило и даже наоборот простимулировало. Она очень ловко «вытаптывала» ритмы, сопровождая их мануальной пантомимой и характерными движениями корпуса. Бубенчики на ногах интригующе позвякивали, а длинная юбка и шаль плыли горизонтально во время продолжительных вращений по типу суфийских радений. Со всех сторон на танцплощадку бросились поддавшие молодцы, включившись в зикр. Время от времени кто-нибудь из них доставал из кармана купюру и, покрасовавшись с ней в высоко поднятой руке или даже обойдя весь круг вдоль столов, подскакивал наконец к Ирине и демонстративным жестом совал деньги ей под шапочку. Танцорша периодически перекладывала ассигнации оттуда себе за пазуху, в расшитую жилетку, но на «паркет» выскакивали новые плясуны, и схак продолжался. Через некоторое время Ирина была набита деньгами буквально по самое горло, а народ все продолжал расходиться.

Традиция одаривать деньгами танцующего артиста имеет давние магические корни. Смысл здесь в следующем. Танец, как известно, в наибольшей степени, по сравнению с другими видами искусств, связан с экстазом. Экстатическое же состояние издревле рассматривалось как некая одержимость чем-то сверхъестественным, божественным. Таким образом, танцор выступает как медиум-шаман, связывающий в момент перформанса этот мир и потустороннюю реальность, а тело его становится вместилищем духа. Стало быть, если обратиться теперь к этому духу с какой-либо просьбой, он может донести ее «до неба» высшим силам. Но для этого танцора надо как-то «подмазать».

Иными словами, если тело артиста — живой алтарь, то на этот алтарь требуется возложить жертву. Роль жертвы в данном случае выполняют деньги или иные дары. Как считают на Востоке, чем выше степень экстаза артиста, чем более он одержим, тем более высокий дух вселился в его тело. С точки зрения философии искусства здесь можно говорить об уровне эстетического совершенства, а с точки зрения психологии творчества — о совершенстве техническом. Чем выше техника, тем выше эстетический и инспиративный уровни. Таким образом, чем лучше артист выступает (с точки зрения публики по крайней мере), тем ближе он к божеству и тем больше шансов, что через него на контакт выходит высокий и могущественный дух.

Люди, выходящие с деньгами к артисту, исполняют часть ритуала, цель которого — умилостивить духа. Во-первых, они сами пляшут, как бы стараясь понравиться духу и одновременно еще более раззадорить танцора, усилить его инспирацию. Этой же цели служит и предварительная демонстрация денег. Чем крупнее сумма в руке, тем круче она должна зажигать шамана, от творческого состояния которого зависит в конечном счете финальный контакт с духами небесной иерархии соответствующего уровня.

Кроме того, небо, по древним поверьям, реагирует в соответствии с щедростью просителя. Отсюда опять же стремление дать артисту купюру покрупнее. Хотя в наше профаническое время многие пытаются обмануть высшего судию и идут на чисто внешний эффект, предпочитая пачку мелких купюр одной крупной. Тем не менее от перестановки слагаемых сумма не меняется. В тот вечер Ирине накидали примерно с полштуки — чуть ли не полугодовую зарплату среднего советского инженера. А потом еще пришли заказы, и она выступала уже не только на обрезаниях, но и на свадьбах, причем в сопровождении настоящих народных музыкантов из самой, так сказать, аутентичной среды.

Как-то вечером я прогуливался по улице Ленина и неожиданно встретил Сашу. Присели на лавочку, закурили, разговорились. Саша тоже собирался сваливать из Союза и прорабатывал возможные варианты. Главной его мечтой был Нью-Йорк. Туда же рвался Рыжий. В Городе желтого дьявола давно обитал один из их общих югославских приятелей по ВГИКу, маня собственным примером в заповедное, как тогда казалось, зазеркалье.

— Я, конечно, понимаю, — сказал мне тогда Саша, — что высшая цель — это тишина и спокойствие где-нибудь на природе, где тебя никто не достает и ты можешь заниматься собственными делами, как Рам, к примеру. Однако прежде требуется пройти через все высшие канализации, так как без этого, опять же, как проклятый, не будешь себя чувствовать полноценно…

Я был с ним полностью согласен. Высшие канализации манили и меня. Билет ТУДА, в отличие от Саши с Рыжим, уже почти лежал у меня в кармане. Оставалось только паковать чемоданы. Мы зашли с Александром в бар, выпили водки — как положено, не из пиалы, а из рюмки. Это был в то время первый душанбинский бар а-ля вест. «Высшие канализации начинаются отсюда», — подумалось мне.

— Ну, Саша, давай, за все высшее!..

8. Последний допрос

Таллин, 1986

Однако, вернувшись в Таллин, я столкнулся с недружественными реалиями. Меня вызвали в КГБ на предмет Вяйно с Мадисом и их побега. В конторе почему-то не сомневались, что я знал про это дело заранее. Вероятно, Вяйно они засекли еще в каазиксаареской тусовке.

— Ведь он к Раму поехал, в Америку, не так ли? Вот и по «Свободе» выступил, — давил офицер. — Ты же туда собираешься? — Он внимательно всматривался в мое лицо, которое я делал совершенно каменным:

— Помилуйте, какая Америка! А насчет Вяйно — так впервые слышу!

— Вы думаете, мы не знаем, чем вы занимаетесь на самом деле? Не надо отверчиваться, иначе мы ведь можем привлечь вас к ответственности, например, за нелегальное распространение лекарственных средств!

— Каких таких средств?

«Уж не наркотики ли шьют?» — пронеслась в голове тревожная мысль.

— Ну, например, мумие или облепихового масла…

После упоминания «облепихового масла» меня как молнией прожгло. Я мгновенно догадался, кто стоит за информантом.

Во время своих путешествий по Средней Азии я познакомился с традициями тамошней народной медицины, использующей целый ряд специфических средств, мало известных на Западе. В их число входят такие снадобья, как мумие, облепиховое масло, золотой корень, зарчуба (корень куркумы), эфедра, целый ряд разных трав. Мне самому приходилось добывать в горах некоторые из перечисленных продуктов, участвовать в процессе их переработки. К концу семидесятых я наладил поставки мумие и облепихового масла из Таджикистана в Эстонию.

Основными потребителями на этом рынке «гомеопатических» медикаментов были члены разного рода эзотерических тусовок с оздоровительным профилем, а также профессиональные врачи с широкой частной клиентурой. В Прибалтике один грамм мумие стоил рубль и выше, а на месте производства за него просили по десять копеек. Облепиховое масло стоило вообще баснословных денег, до 20 рублей за грамм. В Таллине я регулярно снабжал мумие своих учеников и некоторых знакомых. С этой стороны засветка была вполне возможна, учитывая многочисленность посвященной аудитории. Однако облепихового масла, принимая в расчет его уникальность, я никому не предлагал, за исключением одного человека — Таниной мамы.

Неужели она? В принципе, это было вполне реально. Таня, будучи человеком кристально честным, рассказала маме, что собирается ехать в Америку к «Володиному учителю». После этого стук мамы в контору воспринимался как нечто само собой разумеющееся. Еще бы: единственная дочь навострила лыжи за океан! Это ведь даже хуже, чем в монастырь! Я подумал, что если речь идет о Таниной маме, то ничего серьезного на меня у них нет и можно не волноваться. Ведь я ей конкретно ничего не продавал.

— Я никаких снадобий никому не продавал.

— Зато продавали шкуры!

У меня аж дыхание перехватило. Откуда они узнали, что я занимаюсь перепродажей соболей? Моими клиентами были номенклатурные портные, платившие за шкурку до трехсот рублей, тогда как я сам брал их по полтиннику. Пушнину мне поставлял Сережа Борода — хипповый человек родом из Костромы, похожий на члена группы Black Sabbath. Он играл в рок-группе на барабанах и пел фальцетом «Paranoid» на танцах в «Железке».

Помимо соболей я скупал у Бороды русские иконы и итальянское серебро, точнее, «квадратные» серебряные цепочки итальянского производства, на которые одно время в Таллине был совершенно фантастический спрос. Ситуация становилась критической. По советским законам соболя приравнивались к золоту и иностранной валюте, а тут еще светили иконы с серебром!

— Что, продавали? — службист злорадно торжествовал. — И не отпирайтесь, мы же знаем, что шкуры вам привозил из Средней Азии гражданин Кеэс!

Я не поверил своим ушам: ах вот что за шкуры! Дело принимало анекдотический оборот. Ведь речь в данном случае шла вовсе не о подрасстрельных сибирских соболях, а всего-навсего о каких-то там туркменских баранах.

Краткое содержание всей истории таково. Однажды ко мне явился «гражданин Кеэс», он же Вяйно, и рассказал, что привез из азиатской поездки роскошную коллекцию оригинальных каракулевых шкур. Теперь их нужно было продать, и Вяйно, зная мои обширные связи, предложил партию: шкуры — налево, прибыть — пополам. Таким образом он собирался профинансировать свою (нашу) программу по выезду из СССР. Вяйно рассказал, что купил по случаю в Ходжейли два десятка шкур абсолютно элитных баранов и всего-то по 100 рублей за штуку. При этом готовая каракулевая шуба из шести-семи шкур стоила в простом советском магазине порядка 15 тысяч рублей.

Поскольку у меня был выход на меховое ателье, куда я сбывал своих соболей, я согласился участвовать в бизнесе. В качестве образца Вяйно дал мне небольшой лоскуток нежнейшей шкурки, совершенно белой и отлично выделанной. Мои знакомые в ателье были в полном экстазе и согласились уплатить 20 штук за всю партию оптом. Таким образом, чистый навар должен был составить до 1000 процентов!

В условный день и час Вяйно приехал ко мне на крупногабаритной тачке, набитой драгоценными мехами. Каждая шкура была запакована в отдельный пластиковый мешок, обмотанный сверху толстым слоем целлофана. Мы вместе отправились в ателье. Там нас встретили с энтузиазмом:

— Барашков привезли? Давайте их скорей сюда!

Наконец, когда все упаковки были перетасканы на пятый этаж, а тачка отпущена, главный шкурных дел мастер, с которым я договаривался, достал сверток с деньгами:

— Ну вот, ребята: давайте сейчас еще раз проверим товар и рассчитаемся!

Мастер взял со стола огромные ножницы и начал взрезать первый пакет. Как только герметичность упаковки была нарушена, в комнате потянуло гнильцой. А когда наконец хозяин заведения извлек на свет божий саму шкуру, нас всех, стоявших вокруг, хватил кондрашка: вместо ожидаемого тонкорунного белька по образу и подобию представленного мной лоскутного эталона перед нами лежала покрытая грязной шерстью и какой-то тлей вонючая негнущаяся фанера.

Вяйно перевернул «каракуль» кожей вверх, и тут выяснилось, что шкура-то наша не только совершенно не обработана, но даже не очищена от органических остатков после снятия! Она в полном смысле слова смердела, распространяя в пространстве тягостные, тошнотворные миазмы.

— Окно! — закричал мастер. — Откройте кто-нибудь окно!

Он зыркнул на меня ошалело-вопрошающим взглядом. Я переадресовал этот взгляд Вяйно. Тот не стал ничего комментировать, а просто бросился к другой «куколке» и стал ее лихорадочно тормошить. И снова — вонь и тля.

— Эй, дорогой, — протянул к нему руку мастер, — оставь это все, не надо тут пыль поднимать.

Это было классическое кидалово. Вяйно рассказал, что шкуры ему предложили молодые чабаны, с которыми он познакомился чуть ли не на вокзале. Они уверили парня, что тот может приобрести самый настоящий каракуль высшей пробы по совершенно бросовой цене. В самом деле, что там сотня, если минимальная цена за такое руно — штука! Вяйно воспринял весь базар за чистую монету и с эстонской основательностью поехал домой, занял под проект денег и вернулся в Ходжейли с необходимой наличкой. Все побочные расходы — дорога туда-сюда, договоренности с проводниками о провозке товара и т. д. — обещали быть сторицей компенсированными.

Единственная накладочка состояла в том, что, осмотрев демонстрационный лоскуток (тот самый, что он потом передал мне, а я показал нашим клиентам), Вяйно позабыл проверить содержание самих целлофановых пакетов. Вернее, не то чтобы позабыл, а просто поверил «чабанам» на слово: а как же иначе, ведь на Востоке люди духовно продвинуты, врать не будут… Вяйно до последней минуты совершенно не сомневался, что в свертках лежат самые настоящие каракули. Там и оказались каракули — да не те!

Однако нет на свете такой вещи, которая не могла бы служить товаром. Покупателей на шкуры — уже не как каракулевые, но именно такие, как они есть, неочищенные сырцы, — нашел Алис. Подобно мне он работал с оздоровительными группами, обучая людей основам восточной терапии и автотранса. Он активно распространял в среде своих подопечных и их ближних различные «гомеопатические» средства и традиционные народные снадобья типа мумие, золотого корня, облепихового масла. Именно ученикам сбыл Алис наши туркменские каракули под брендом «лечебных медитационных шкур» — по 200 рублей за штуку! Таким образом Вяйно отбил свои затраты, а вторую часть прибыли Алис взял себе в качестве гонорара.

Когда службист сказал про гражданина Кеэса, я понял, что соболя здесь ни при чем. Однако как могла Танина мама узнать про наши с Вяйно дела? Откуда ГБ известно про шкуры? От портных? Или от Алисовских йогов? По факту Контора не могла меня ни в чем конкретно уличить, никаких вещественных доказательств у гэбэшников не было.

Тем не менее на свой запрос о выезде на постоянное жительство за границу я вскоре получил официальный отказ без объяснения причины. В резолюции лишь говорилось, что мой выезд к законной жене кем-то там «сочтен нецелесообразным». При этом все остальные наши люди, в том числе Ирина, получили зеленый свет с первого раза. Но локомотив истории было уже не остановить. Весной 1987 года я наконец обрел долгожданное разрешение.

Вскоре после этого в Таллин на гастроли прибыл степановский «Корабль дураков». В те времена мастер Джи в сопровождении своих телохранителей Кости и Гурама путешествовал по стране в составе бригады грузчиков, сопровождавших гастроли джаз-оркестра «Арсенал» под управлением Алексея Козлова. В действительности это «Арсенал» путешествовал на борту «Корабля дураков». Через меня Владимир также передал приглашение на представление своему старому другу Хальянду Удаму. Они не виделись двадцать лет. Мы все встретились в фойе концертного зала театра «Эстония» за чашкой кофе и графинчиком коньяка. Это был истинный момент бодрствования, вкус которого запоминается навсегда…

В молодости друзья были членами одного карасса. Сейчас Хальянд переводит Омара Хайяма с персидского на эстонский, Владимир — реализует хайямовские притчи сценическими средствами русского театра. А тогда музыкальные выступления коллектива сопровождались модными в те времена роботообразными движениями, которые воспроизводили актеры в масках. Абсолютный Мейерхольд. Джи трактовал действо как перформанс, обнажающий монстроидальную природу современного человека, его фатальную механистичность… Это была последняя встреча людей, замкнувших московско-балтийскую инициатическую дугу, в результате чего возник некий интеллектуально-мистический антипод рационалистически-сциентистской тартуско-московской школы[174].

Между тем отлет приближался. Отвальные были устроены две: одна в Эстонии, под Таллином, на хуторе у Аарэ, другая под Москвой, на даче у Хайдар-аки. На хуторе собрались человек тридцать, включая Каландара и группу девушек в индийских сари из Ириного танцкружка (саму Ирину «отгуляли» месяцем раньше, и в это время она уже загорала в шезлонге в Андах). Апофеозом пиршества стало коллективное камлание вокруг огромного костра, который сложили из мебели хозяина.

Дмитрий Петряков писал: «Это все у костра было. Не помню, что там готовили. Но Каландар вдруг неожиданно бросился мне головой в живот с отчаянным воинственным криком. Я его принял, завалил и локтем прижал горло, как змей обычно прижимают. Он потрепыхался. Но я не отпускал, покуда он не прохрипел клятву о том, что больше безобразничать не будет…»

А на следующее утро Каландар, к ужасу Аарэ, устроил на хуторе полный разгром: перевернул шкаф с посудой, еще там что-то посшибал — и свалил по-английски, не прощаясь.

На подмосковной даче все было скромнее. Здесь за тремя бутылками пшеничной водки собралось секретное совещание большой тройки. Пилось на свежем воздухе просто гениально, а выделяемая тепловая волна тут же переводилась в жар интеллектуального брейнсторминга, полностью снимавшего своей предельной метафизической трезвостью всякий эффект физического опьянения. Видимо, именно так пьют водочные шаманы, управляющие неизвестными простым смертным потоками сознания. Мы пытались манипулировать силами истории в режиме интеллектуальной воли, седлавшей тигров антропогенных паттернов. Боюсь, что человеческой композиции и ее идолам от нас в ту ночь крепко досталось…

Наутро голова совершенно не болела. Прямо с дачи я поехал к тете Саше, где меня дожидались мама и тетя Соня. В этот день я улетал в Новый Свет. Мама с тетей проводили меня в «Шереметьево-2». Мама очень переживала, но я просил ее не волноваться — ведь все к лучшему! В два часа пополудни с 90 долларами в кармане и билетом в один конец я взошел на трап трансконтинентального лайнера, отправлявшегося по маршруту Москва — Шеннон — Гандер — Гавана — Лима. Включились бортовые турбины, машина вырулила на старт, разбег, взлет…

9. Невыносимая легкость бытия

Санкт-Петербург — Москва — Душанбе, август 1991

Август 1991-го — апофеоз краха советской системы — я встретил в СССР, уже обремененный опытом высших канализаций. В то лето я устраивал в Питере выставку начинающей американской художницы Виктории Джулии Говард, с которой за два года до того познакомился в Нью-Йорке. После вернисажа мы планировали отправиться через весь Союз на поезде в горные массивы Средней Азии. В город на Неве я прибыл из столицы уже объединенной Германии вместе с Соколом и его приятельницей Урсулой, которые собирались составить нам с Джулией компанию в покорении евразийских высот.

Позже Говард писала в своих воспоминаниях «Американская художница в России»: «Красота Санкт-Петербурга удивила меня. Это город шепчущих каналов и бесконечных лабиринтов аркадных пассажей. Ночью эти элементы в сочетании с огнями редких автомобилей порождают полет мистического воображения. Неудивительно, что в этой атмосфере нашли возможность для самовыражения многие великие писатели, художники и музыканты…»

Выставка проходила в большом холле лектория общества «Знание» на Литейном. Полагаю, это была первая публичная экспозиция современного американского искусства в Питере, организованная сугубо частным образом. Работы Джулия привезла с собой, упакованными в гигантский рулон. Там были пять картин размером метра полтора на пять каждая, образно представлявшие символический цикл жизни человека от момента зачатия до отхода души в иные миры. Композицию дополняли двенадцать полотен размерами в среднем метр на полтора, на которых изображались различные лица и фигуры, напоминавшие мне Каландаровские привидения. Все изображения были сделаны черной и цветной гуашью на белой ткани, наклеенной на плотный ватман.

На вернисаж собралось огромное количество народу. В зале, где размещалась экспозиция, было просто не протолкнуться. Помимо местной художественной богемы, явилось также большое число мистиков, среди которых особенно выделялись настоящий забайкальский лама в желтом шелковом халате и характерной монгольской шапочке с острым навершием, а также некий ориентального вида человек в бусах и огромной белой бараньей папахе. Пришел Йокси в киргизском войлочном колпаке, тоже белом, с Таней Козаковой — той самой, с которой мы некогда производили «сталинские деньги». Приехало телевидение, набежала пресса.

На большом круглом столе была выставлена батарея вина и шампанского, наиболее продвинутые мистики прибегали к дополнительным средствам. В общем, тусовка была очень плотной. Единственное, что несколько отягощало мне вечер, — это абсолютное незнание Джулией русского языка. Выступая в качестве основного переводчика, я прямо-таки изнасиловал свой речевой аппарат, договорившись до такого сушняка, какой редко бывает даже при самых убойных мастях.

Наибольшее впечатление актуальное американское искусство произвело на мистиков, которые наперебой комментировали полурасплывчатые гуманоидные образы в духе собственных запредельных откровений.

— Вы знаете, — восторженно вещала мне прорицательница с горящими глазами, задрапированная ориентальными газовыми платками и увешанная массой магических талисманов, — скажите вашей спутнице, что у меня только что было особое видение. Ведь она — не кто иная, как новая инкарнация ближайшей служанки Матери Мира Елены Ивановны!

— О чем она говорит? — с не менее горящими глазами спрашивала меня Джулия.

Что я должен был ей ответить? Что она — перерожденка служанки жены некоего русского художника, имени которого Джулия наверняка и в жизни-то ни разу не слышала? Ну ладно, был бы там хоть Малевич, а то ведь!.. И я спонтанно сочинял очередную телегу, не имеющую никакого отношения к оригинальному спичу. Изредка кто-то из богемы брал миссию медиатора на себя, и в эти моменты я отстраненно наливался шампанью под хорошую папиросу. Но в принципе все было очень мило и даже более того. После вернисажа мы отправились избранной компанией бухать в ресторан, а потом — в знаменитую в те годы художественную колонию на Пушкинской, 10.

You say yes, I say no.

You say stop and I say go go go, oh no…[175]

Мы вернулись в гостиницу под утро, и художница сообщила:

— Я дала своему другу слово, что не буду спать с другими мужчинами во время отпуска, you see?..

Я просто опешил:

— Ну и, стало быть, мы будем просто гулять за ручку? Ты бы хоть заранее предупредила, что ли!

— Так я же писала, что у меня есть друг! А ты говорил, что приглашаешь меня в путешествие, а не трахаться, — помнишь?

Ну раз пошла такая пьянка… Не прибегать же в самом деле к харрасменту — упаси бог! Ведь моя подруга — феминистка. Для многих постмодернистских феминисток модернизм есть не только «рационализм» и «капитализм», но еще и «мачизм», ибо сама модернистская рациональность с ее культом автономной личности и позитивной научности, является сугубо маскулинным продуктом. На самом деле во всем виноват гендер — некий фантом половой идентичности как сложносоставной комбинации биологических и социальных факторов. Истинное постмодернистское общество будет определяться отсутствием дискриминации по гендерному признаку (социополовой ориентации). Одним словом, «нет социализма без феминизма».

Вот и в СССР Джулия приехала с книжкой о правах женщины на заре советской власти! Оказывается, политические права женщины получили в России раньше, чем в Америке и многих европейских странах. Джулия подозревала, что в русской социальной мысли, как и в русском авангарде, присутствует некое мощное эмансипативное начало, пробивающее ригидные структуры истеблишмента. Русский авангард начинался вместе с коммунизмом, но если последний обернулся тоталитаризмом и рухнул от собственной моральной несостоятельности, то первый превратился в «символ веры» современного западного искусства — самого гуманного на свете.

— Ты относишься ко мне как к личности или как к сексуальному объекту?

— Что за вопрос, конечно, как к личности!

— Но если как к личности, то тогда это не имеет значения, спим мы или не спим, правда?

— Может быть, для личности это и не имеет значения, но помимо личностных отношений существуют и прочие. Просто по-другому в природе не бывает…

Джулия, как экологический активист, вынуждена была признать этот факт. В самом деле, к чему портить отпуск? В Питере мы протусовались несколько дней. Сокол с Урсулой прямо оттуда улетели в Душанбе самолетом. Мы же, предварительно заехав в Таллин, отправились дальше, в Москву, и уже оттуда — трансконтинентальным экспрессом на Восток, чтобы в полном объеме обозреть бескрайние пространства евразийской империи Советов.

На этот раз повидать кого-либо из старых московских знакомых мне не удалось — и прежде всего по причине тотальной паники, охватившей мою спутницу буквально с первого же момента прибытия таллинского состава в легендарную столицу большевиков. Переход по подземной трубе от Ленинградского вокзала до Казанского, откуда отправлялись поезда на желанный Юго-Восток, превратился в преодоление лунапаркового коридора ужасов. Джулия, вцепившись в меня обеими руками, зашуганно озиралась по сторонам и все время нервно шептала в ухо:

— Holy shit, unbelievable![176] Скажи, почему тут люди выглядят так стремно? У меня такое ощущение, что вокруг одни криминалы!

Но в своем полном объеме «лунапарк» проявился уже на самом Казанском вокзале, воспринятом Джулией не иначе как эквивалент храма Сатаны. Бешеная ориентальная мозаика, воспроизводившая вооруженных стальными орудиями убийства гигантов на стенах циклопического холла, вызывала в американке чувство не просто культурной отчужденности, но элементарной физиологической подавленности, которое к тому же многократно усиливалось гнетущим полем кишащих в этом антигуманном пространстве измятых и оборванных толп людей с брутальными тураническими фейсами и непонятного предназначения бесформенными баулами, явно набитыми неким страшным, нечеловеческим содержимым.

На вокзале действительно стоял чудовищный смрад, повсеместно лежали вонючие пьяницы, и нищие всех мастей, словно выходцы из нижних слоев гуманоидного ада, смотрели на нас неопределенно-вопрошающими взглядами, отражающими пустоту всех социальных иллюзий человечества. Подход к кассам был запружен очередями, концы которых терялись в общем столпотворении. Получение билета предполагало многочасовую пропарку в этом инфернальном бульоне, причем без однозначно гарантированного успеха. По счастью, наш случай был особенным. В кассе для иностранцев мне удалось взять без особых проблем два билета в СВ до Душанбе, причем поезд отправлялся в течение ближайших полутора часов!

— Ну что, Джули, не хочешь ли кратко осмотреть в оставшееся время центр столицы империи зла?

Но для нее уже однозначно было too much[177]. Может быть, мороженого? Джулия вообще боялась прикасаться к чему-либо вокруг, а эскимо из привокзального киоска, наверное, представлялось ей чем-то вроде демонической облатки с цианидом вместо фруктового наполнителя.

— Нет-нет, — она категорически замахала руками, — no way[178]!

Ну что ж, no way так no way, а я вот приму порцию! Мы, йоги, к этому делу привычные. Недаром наш патрон, великий Шива, прославился тем, что выпил приготовленный асурами для уничтожения целого мира яд калакута — и ничего! Только шея посинела. Слава богу, состав уже стоял на перроне. Вскоре началась посадка. Мы забрались в наше купе, а когда поезд наконец-таки тронулся, лицо Джулии приняло утомленно-расслабленное выражение, и ее рубануло в глубокую несознанку — видимо, перерабатывать травматические впечатления краткого, но исключительно интенсивного московского дня.

Следующий сюрреалистический шок был получен, как и следовало ожидать, в Волгограде. Прежде всего шокировала, безусловно, Родина-мать, медленно встававшая из-за горизонта, подобно Родосскому колоссу.

— Что это? — спросила пораженная Джулия.

— Это владычица туранских степей, возносящая меч Евразии, — типа вашей Свободы, только в нашем понимании.

К счастью, на этот раз тотального подавления американской психики не произошло, и девушка согласилась-таки выйти на станцию за мороженым. Мы сошли на перрон, и тут Джулию вдруг пробило на безумный стеб. В чем дело? Оказалось, ее наблюдательному глазу художника открылась картина, на которую я сам никогда бы не обратил внимания: все находящиеся на перроне люди, практически поголовно — а толпа была приличная, — держали в руках мороженое в вафельных стаканчиках. Это действительно был полный приход! Мы тоже взяли по стаканчику, вписавшись в общий культурный рельеф. Но ненадолго.

В двух шагах от лотка с мороженым неожиданно обнаружилось окошко, из которого торговали банками американского пива. Джулия, увидев эти банки, прямо сомлела. Ведь они давали ей возможность причаститься к химии далекой родины и восстановить таким образом духовный потенциал, столь необходимый при длительном путешествии в глубины чужого континента. Американское пиво под Сталинградом стало для меня первым знаком наступающего нового мирового порядка, двери которому открыла перестройка.

Вечером мы решили сходить в вагон-ресторан поесть. Пыхнули. Заходим. Ресторан почти пуст. Сели, ждем официанта. Тот подходит, слышит английскую речь, интересуется who is who. Узнав, что Джулия американка, половой сначала опешил, а потом резко активизировался и побежал включать видак, висевший над входом. Пошла запись MTV с Джеймсом Брауном. Ну прямо как в Америке: за окном — полупустыни Аризоны с заходящим за ровный горизонт красным солнцем; в вагоне — черноусые мексиканцы. Порции выглядели тоже по-американски: предложенные нам дозы были как минимум вдвое больше обычной нормы. По такому случаю и коньяк — святое дело! Вот так едем мы, едем, смотрим MTV, и тут я краем глаза замечаю что-то странное, вроде как публики в ресторане откуда-то неожиданно поднабралась.

Отрываю взгляд от экрана — и точно: все столики как один заняты молодыми таджиками в серой униформе железнодорожников, которые в упор пялятся на мою спутницу. В целом, наверное, их было более трех десятков. И они всё прибывали! И вот уже над головами сидящих зрителей медленно формируется второй ряд — стоящих. Я толкаю Джулию в бок: мол, посмотри, что вокруг делается! Она оглянулась и просто впала в шок. А парни в сером все разом заулыбались и задвигались. Подозреваю, они видели живую американку — да и вообще, наверное, живого иностранца — первый раз в жизни. Зато наверняка не в последний. Ведь мы с Джули были лишь первыми ласточками нового мирового порядка.

Продолжать ужин в таких условиях, даже при MTV, ясное дело, было невозможно. Я попросил у лыбящегося официанта счет, на что тот ответил, что ужин нам якобы выставляет сам директор ресторана как редким гостям и в знак дружбы между народами — коммунистический жест, достойный чайханщика из Рудаки. Но, как выяснилось, это было только начало. Отныне, по личному распоряжению директора, мы могли бесплатно заказывать все, чего душа желала. И так — до самого Душанбе!

Теперь весь остаток времени, то есть около двух суток, можно было просто лежать с плеером в ушах в кондиционированном салоне и рубиться в окно на туркестанские панорамы. Трижды в день зависалово прерывал предупредительный стук в дверь, и на столе, как на скатерти-самобранке, появлялись самые разнообразные яства, которые можно только себе представить. Часть, как пояснял официант, — из личных запасов директора. Вот они — чудеса Востока!

Мы ехали через пустыню, сквозь сюрреальный ландшафт, медленно терявший свои гениально-незатейливые очертания во всепоглощающем мраке набегающей южной ночи. Джулия впала в сон, я механически глядел в экран окна. Постепенно стало совсем темно. Тут облака, подобно гигантской кулисе, разошлись, и на небесную сцену выкатилась сияющая своим серебристым телом луна. Этот свет неожиданно преобразил безвидный мрак пустыни в фосфоресцирующую панораму иной жизни — нереальной и ностальгически-загадочной. Я обернулся к Джулии, желая разбудить ее, чтобы показать этот фантастический вид. Ее лицо в лунном луче тоже выглядело нереальным и загадочным, словно лик мраморной античной богини… Нет, пусть лучше она переживает эту ситуацию во сне, ведь в таком случае она нераздельна с этим фосфоресцирующим миражом, с луной, с магическим театром тайны Востока. Я останусь единственным свидетелем вочеловечения Селены. Едва я вновь обратил свой взгляд к луне, как слышу сзади голос:

— Как красиво! Спасибо, что разбудил меня!

— Джули, я тебя не будил…

— Как не будил? Ты же мне сказал: «Посмотри, какая красивая луна!»

— Я тебя никак конкретно не будил. Я, правда, подумал, что неплохо бы тебя разбудить, чтобы ты посмотрела на эту панораму за окном…

— Значит, ты вошел в мой сон и сказал мне все это там?

— Похоже, что так.

— Вау! Это ведь уже настоящая магия?

— Вся жизнь — это непрекращающаяся магия…

Поезд прибыл в Кишлак наркомов рано утром, часа в четыре. Куда идти? Впереди по курсу, в пяти минутах ходьбы от вокзала, лежала гостиница «Душанбе». В предрассветных сумерках город выглядел вымершим. Здание гостиницы выступало на фоне просторной площади имени Айни безликой черной глыбой. Входная дверь оказалась открытой, но на рецепции никого не было. Вообще мертвая тишина. Ну и что же теперь? Переговариваемся довольно громко, чтобы по случаю привлечь дежурных — если таковые тут вообще имеются. В этот момент по центральной лестнице спускается человек, подходит к нам. Поинтересовавшись по-английски, кто мы такие, человек предложил скоротать время до появления утренней смены дежурных у него в номере.

Он представился бизнесменом-лесопромышленником с Северного Урала, занесенным в Душанбе по каким-то делам. Живых американцев тоже до сих пор не видел, но доллары в руках уже держал. Вот она — перестройка! Правда, курс зеленого в отношении рубля за это время уже вырос в двенадцать раз — от одного к четырем накануне гласности до одного к пятидесяти летом 1991-го — и продолжал расти, но реальной рыночной стоимости приватизированных советских ресурсов тогда еще никто не знал, и молодые бизнесы только начинали свое победоносное шествие по немереным просторам одной шестой мировой Ойкумены. У всех появилось огромное количество наличности, люди расплачивались не купюрами, а пачками банкнот. Я сам стал жертвой этого процесса, будучи вынужденным пользоваться вместо привычного портмоне спортивной сумкой, доверху набитой синими связками пятирублевок. Услышав, что наш гостеприимный хозяин — бизнесмен, я спросил его — вспоминая свои мыканья со сторублевками в эпоху литературного бизнеса, — не требуется ли ему разменять крупные купюры на более мелкие.

— Вы, Володя, давно в стране не были? — спросил он меня вместо ответа.

— Ну так, пару лет. А что?

— Да у нас тут за пару лет многое изменилось. Я вот сам ищу, кто бы мне мои пачки поменял!

С этими словами бизнесмен достал спортивную сумку размерами еще больше моей и продемонстрировал ее содержимое, состоявшее из нескольких килограммов трешек в банковской упаковке. Это была моя первая встреча с реальной экономикой перестройки. Позднее, в Питере, я разговорился с одним человеком в баре на Пушкинской, 10. Он мне, в частности, рассказал:

— Когда я был молодым, то мечтал, чтобы на жопе были американские джинсы, а в карманах — тысячи. Ну вот, теперь мечта идиота и сбылась: на мне американские джинсы, а в карманах — тысячи!

И человек заказал еще одну рюмку водки за полштуки.

Днем мы вышли в город. Прежде всего закупили нужные для гор вещи: чапаны, котелки, сухофрукты и прочую еду. Джулия прихватила таджикское национальное платье, расписные жилетку и тюбетейку. Обрядившись во все это и заплетя в придачу два десятка косичек, она стала выглядеть как стопроцентная таджичка. В таком прикиде она ходила по улице Ленина, дымя сигаретой, что приводило «националов» в безмолвную оторопь. Представить, что «их» девушка в открытую курит, да еще в компании какого-то «белого» (я не рискнул ходить вместе с ней в чапане и чалме), тут никто себе не мог. Нас, видимо, спасала английская речь. Благодаря ей нас принимали все-таки за иностранцев и не пытались на месте применить карательные меры шариата. В особенности это касалось посещения пивных, куда даже «белые» женщины не заходили. Увидев и услышав Джулию, разливальщики протягивали нам кружки вне очереди. Я в этих условиях, разумеется, ни слова не проронил ни по-русски, ни, упаси бог, по-таджикски.

Заглянули на Главпочтамт. От Сокола с Урсулой никаких известий. Оставили им записку. Зашли к Саше-художнику. Дверь открыла его сестра. Оказывается, Саша недавно уехал в Америку, в тот самый Город желтого дьявола (или, как еще говорят, Большое Яблоко), о котором так мечтал. В Зеленой чайхане тоже все изменилось. Умер Игнатьич, умер Ших-Али, «наши люди» разъехались по миру, а местным стало не до космоса. Душанбе предстал мне на этот раз городом близким и чужим одновременно.

У гостиницы «Душанбе», прямо перед входом, была разбита под тентами шашлычная. Молодой таджик в белых халате и колпаке орудовал над жаровней, спрыскивая шипящие куски баранины водой из бутылки из-под шампанского.

— Что он делает? — спросила Джулия. — Почему он льет шампанское на мясо?

— Он готовит специальное восточное блюдо «баранина в шампанском».

Пройти мимо такого деликатеса художница никак не могла. Мы сели за столик, посмотрели, что есть еще в меню. Помимо шашлыков были обозначены бутерброды с черной икрой, водка и «Советское шампанское». И все.

— Еще есть только икра с шампанским.

У Джулии глаза полезли на лоб:

— Только икра с шампанским? Но ведь это меню для дорогого ресторана, а тут просто фастфуд под тентом!

— Ну, это у вас все только в дорогом ресторане, а у нас это обычная еда типа ваших хот-догов. Вон, посмотри сама!

Джулия с опаской огляделась, и ее взору предстала очередная сюрреалистическая сцена. Вокруг нас сидели явно не аристократы. Кто в тюбетейке с бычьей шеей, кто с такой же шеей, но в кепке, пара теток в ситцевых халатах, двое-трое военных — и все налегали на шашлыки с икрой.

Я взял две порции прожаренной на живых углях баранины, густо посыпанной луком, и, как положено, шампанского с икрой.

— Может быть, возьмем минеральной воды?

— Думаю, тут ее нет.

— А что же пьют эти люди из стаканов?

— Это водка.

Тут Джулию окончательно пробило, и она перестала на время задавать глупые вопросы, лишь повторяя периодически: «Unbeliеvable!»

Подкрепившись бараниной в шампанском, мы решили зайти в гостиничный ресторан на кофе. Входим в холл, пересекаем его наискосок… И тут я слышу до боли знакомый голос:

— Вовчик!

Оборачиваюсь — и вижу Ворону! Ну слава тебе, господи, хоть одна родная душа! Как выяснилось, Ворона теперь работал в комиссии по общепиту. Бульшую часть своего рабочего времени он болтался по питейным заведениям города со своим приятелем-таджиком, крупным чином какой-то спецслужбы. Их уже везде знали и наливали, понятное дело, бесплатно. Вот и сейчас они прохлаждались в холле гостиницы с банками импортного пива в руках. Порадовавшись за продвижение Вороны по социальной лестнице, я предложил ему должным образом отметить нашу встречу. И мы отправились к нашему старому знакомому Джурабеку — визитом к нему ознаменовалось мое прибытие в Душанбе в незабываемом 1977 году, когда я впервые посетил Таджикистан и его чудесную столицу.

У Джурабека я запасся стаканом травы, и теперь можно было смело отправляться дальше — в сокровенные долины и на заснеженные перевалы фантастической Согдианы. На следующее утро мы вышли на шоссе, чтобы ловить попутку в сторону Гарма: была идея пройтись через высокогорные ландшафты Вахьё. За несколько часов голосования нужный транспорт так и не появился. Все машины ехали только куда-то в пригороды, не дальше чем на пятьдесят километров, но пользоваться ими мы не рискнули: можно было капитально зависнуть где-нибудь на полпути. В конце концов, меня такое бесперспективное ожидание вконец заколебало. Я тормознул обычное такси, и мы поехали в совершенно противоположную сторону — к старому доброму сиёмскому мосту.

— Почему-то совершенно нет машин на Гарм, — пожаловался я водителю.

Тот с удивлением посмотрел на меня и, поняв, что имеет дело с приезжим, прокомментировал:

— Так ведь у нас бензиновый кризис! Нет бензина — вот и не едут…

Это была моя вторая встреча с экономикой перестройки.

Такси остановилось у моста. Выхожу — и не верю своим глазам: прямо передо мной Леня Бобров с небольшой командой. К сожалению, Леонид шел не на станцию, а с нее — в Душанбе. Он продолжал работать на Сиёме директором. Коля-шиваит и Федор Федорович, по Лениным словам, несколько лет назад ушли с Сиёмы — им пообещали некую изолированную «двухместную» станцию где-то в Узбекистане, в хорошем якобы месте. На самом деле они попали на пост в безлюдной песчаной пустыне, да еще с вагончиком вместо домика. Это было даже не «шило на мыло», а гораздо хуже. Долго ли они там выдержали, Леня не знал. Возможно, сидят до сих пор…

Площадка перед сиёмской станцией была полна народу. Палаток двадцать, а то и больше. Но публика — уже не богемно-йогическая, как раньше, а все больше каратешно-оздоровительная. Вокруг костра сидела компания с гитарами, накачанные молодцы в спортивных костюмах делали по очереди с огромного валуна сальто головой вперед. На станции находился один Равиль — кунфуист из Ташкента, периодически работавший здесь еще во времена Феди и Коли. Мы посидели, попили чаю. Потом Равиль переправил нас в люльке на тот берег Сиёмы. Отсюда начинался путь к перевалу Четырех.

Встали на тропу с утра пораньше. Закинулись для профилактики кислотой, которую Джулия привезла с собой из Нью-Йорка. В общем, идем, солнышко светит, свежий ветерок, всё класс! Через какое-то время замечаю, что веса рюкзака совсем не чувствую. Первая мысль: забыл на предыдущем привале. Смотрю — нет, на месте, за плечами. Ну, думаю, чудеса! Как быстро к весу привык! Такой эффект на самом деле имеет место: если долго ходить с рюкзаком, даже тяжелым, то настолько привыкаешь к нагрузке, что через несколько дней почти совершенно перестаешь ее чувствовать.

И вот иду я дальше уже совсем налегке, почти вприпрыжку. Прыгаю-прыгаю и вместе с тем думаю: чего же мне это так легко прыгается? Ведь я иду по узкой каменистой тропе вдоль крутого склона, а такое ощущение, что по ровной плоскости. Посмотрел внимательнее вокруг — и ахнул: я действительно шел по плоскости, границей которой служили окружающие хребты.

В этот момент вдали появилась человеческая фигура. Я поначалу не понял, то ли она идет ко мне, то ли я ее догоняю. На всякий случай прибавил ходу. Наконец выясняется, что фигура движется навстречу. Вот она подходит совсем близко. Это типичный турист — в панаме, шортах, с рюкзаком и лыжной палкой. Поравнявшись со мной, останавливается, как это принято в горах, здоровается. Ну что, как дела, куда и откуда? И тут из его уст я слышу текст, прозвучавший отчужденно, как сообщение Советского информбюро:

— В Москве путч. В столицу введены войска, в стране чрезвычайное положение.

Вот это номер! Я еще ничего не понимаю, а фигура сообщает дальше совсем уже душу леденящие факты:

— Граница перекрыта!

Это что же, значит, мне и назад не улететь?! Тут подходит Джулия.

— Послушай, — говорит она, — о чем это вы тут беседуете? Вы выглядите со стороны как два клоуна! — И она чумово загоготала.

Человек-фигура начал странно на нас коситься, а потом сообщил новую банку:

— Ну ладно, я тут с вами заговорился, а мне спешить надо. По радио передали, что все отпускники должны срочно вернуться на рабочие места! Вот я и спешу. Мне же еще до Питера добираться!

И он, подхватив рюкзак, ломанул с места сразу на третьей скорости, скрывшись в считанные секунды из глаз, словно в старой съемке.

Здесь я уже совершенно перестал что-либо понимать. Интересно, человек, только что гнавший про путч, — это глюк или реальность? Очень возможно, что глюк или просто меня самого глючило, когда тот гнал свою телегу. Хочу расспросить о ситуации Джулию как стороннего наблюдателя, и тут обнаруживаю, что ее рядом нет. Осматриваюсь вокруг — и к ужасу своему замечаю, что стою вовсе не на гладкой поверхности, а на узенькой, выщербленной каменной тропе, тогда как вся местность вокруг мощно изрыта моренами, шахтами, щелями и прочими неровностями. Как я мог тут беззаботно скакать, совершенно не ясно. Зато ясно, что дальше так не попрыгаешь. Но главное — надо найти Джулию!

Это было уравнение с тремя неизвестными. Во-первых, она могла просто отойти ненадолго, чтобы затем вернуться на то же место. Что получится, если я сам скроюсь в процессе поисков где-нибудь в складках природы? Так и будем друг друга искать в трехмерном лабиринте. Во-вторых, она могла отойти куда-нибудь надолго, заглючив от кислоты. В-третьих, она могла продолжать двигаться, причем не обязательно в сторону перевала. Я пошел вперед, выбрав направление чисто интуитивно, ибо стоять на месте было сложнее всего. К большому удивлению, пройдя метров сто, я обнаружил Джулию, загоравшую на дне глубокой расщелины среди небольшого зеленого оазиса у ручейка, вытекающего из-под ледяной глыбы. Я окликнул ее сверху. Увидев меня, она удивилась, что это я там делаю, ибо, как оказалось, все время считала, что я нахожусь где-то поблизости, буквально у нее за спиной. Куда девался при этом ее рюкзак, Джулия не знала.

В конце концов мне удалось вытащить ее из расщелины, мы нашли рюкзак (наверное, просто случайно) и разбили ярко-бордовую палатку на высоком пригорке, чтобы в случае чего она всегда была на виду. А потом я залег в этот нейлоновый чум и пошла вторая серия перформанса. Бордовые с желтой капроновой прокладкой стенки и́глу превратились на пути солнечного света в экраны, на которых начал разыгрываться дальневосточный театр теней. Сначала заплясали силуэты каких-то фантастических сущностей, затем послышались конский топот, человеческие голоса, блеяние скота, лязг железа. Было такое ощущение, что вокруг нашей палатки разворачивается большое кочевое стойбище. На экране мелькнули тени воинов с кривыми саблями и характерными монгольскими шапками. Так это же воины Чингисхана, тумены[179] которого движутся через гористую местность на новые пастбища! Тут полог раздвигается, и на фоне заснеженных пиков появляется Джулия — в лиловом шелковом чапане, тюбетейке, с большими таджикскими серьгами в ушах:

— Ну что, хан, будем совершать воскурение?..

Наконец, выбравшись на свежий воздух, я понял, что начинаю отходить. Было еще светло. Я огляделся вокруг и заметил метрах в трехстах от нашего стойбища, на другом холме, несколько чумов и каких-то людей. Мы отправились к ним с визитом вежливости. Это была студенческая компания скалолазов из какого-то уральского города. Молодежь собирались идти на штурм Победы и расположилась здесь временным лагерем. Все без исключения девушки и парни были крайне милыми и приветливыми. Все — гуманитарии. Основную часть груза, который они тащили с собой, составляли вовсе не канаты или стальные крючья, а… книги. Каждый из них прихватил маленькую библиотечку русской классики — от Пушкина до Цветаевой. Таким образом, в распоряжении компании оказывалось в целом около сотни книг разных авторов, которыми они постоянно обменивались.

Когда мы подошли к их стоянке, большинство гуманитарных уральских скалолазов как раз читали. Разговоры они тоже вели между собой больше о литературе и философии жизни, чем о прозе предстоящего восхождения или тягот похода. Курить траву студенты отказались, даже, как мне показалось, не очень поняв, о чем идет речь.

— Да нет, мы все некурящие. И не пьем тоже, — объяснила мне с улыбкой одна из девушек.

Можно было, конечно, подсыпать им в чай кислоты, однако в таком случае пришлось бы остаться и пасти молодняк вплоть до самого отхода, потому что в горах шутки плохи. Насчет «путча в Москве» у ребят никакой информации не было. Они в горах уже неделю, в транзисторе батарейки сели.

— Ну что ж, будете у нас в Америке…

— Нет, уж лучше вы к нам!..

На следующее утро, часов в шесть, мы вышли на перевал. Поднялись без приключений, разве что сбились один раз с пути. Взяв очередной рубеж и войдя в зону абсолютного снега, мы остановились для небольшой паузы. Я церемонно обвел рукой лежавший у наших ног белый цирк — открытый к востоку, в сторону убегающих вниз изумрудных пастбищ цветущего ущелья Сиёмы — и, задержав жест, объявил, что вот именно эти места являются особой зоной происхождения нашего общего проточеловеческого предка:

— Я все эти места как свои пять пальцев знаю!

— Так ты в курсе, куда теперь идти? — неожиданно спросила Джулия.

Тут я понял, что не в курсе. Что же делать?

— Видишь ли, из-за активной сейсмологической ситуации рисунок ландшафта здесь настолько неустойчивый, что всякий раз приходится его изучать заново. Вот и теперь опять что-то новое. Я лично такого рельефа не помню. Опять, видимо, трясло! Так что куда идти, я сейчас конкретно сказать не могу…

В это время начался камнепад. Солнце стало подтапливать снег, местами пошли оползни. Нужно было спешить. Мы интуитивно двинулись в сторону от камнепада, пересекая стену цирка вверх по диагонали. Поднимаясь все выше и выше, я наконец опознал четыре характерных пика слева от перевала. Оставалось совсем немного, однако последние сто метров пришлось подниматься почти вертикально. Но снежный покров тут оставался еще крайне плотным, так что внезапного съезда можно было почти не опасаться. Взобрались наконец на самый верх. С обратной стороны белого хребта на нас смотрела розовая Победа, выделяясь на безоблачном голубом небе фаллическим силуэтом гигантского шиваитского святилища. Om Namah Shivaya!

Однажды на перевале Четырех сам Шива, голый, в позе лотоса, всю полнолунную ночь играл на флейте. Мне об этом рассказала Вера, которая поднялась с ним на перевал со стороны Сиёмы.

На следующий день мы дошли до первого чабанского стойбища. Пастухи — бородатые, в бурках, чалмах и с ружьями — напоминали своим видом группу моджахедов. Джулию, чтобы не заморачиватьтся с лишними вопросами, я представил как эстонку, не говорящую по-русски. Эстонского языка от английского тут никто не отличал, но знали, что в Прибалтике не жалуют русский язык. Мой первый вопрос был: «Что в Москве?» Моджахеды сказали, что про события в столице слышали по транзисторному приемнику. Да, все верно, туда введены войска, Горбачев арестован, советская власть восстановлена. Чабаны сполна выражали свое удовлетворение ходом событий:

— Горбачев — совсем плохой. Сталин был лучше. А теперь деньги нет, бензин нет. Зимой баран чем кормить будешь? Вот сейчас хорошо, снова советский власть будет!

По поводу ситуации с внешней границей вооруженные бараньи пастыри ничего вразумительного сказать не могли. Очевидно, это измерение политической жизни страны интересовало их меньше всего. Оставалось надеяться на более достоверные информационные источники, несомненно, ждавшие нас впереди.

Мы провели на стойбище остаток дня, а наутро «моджахеды» отрядили нам в помощники подростка с ангельской внешностью (таких можно увидеть на самаркандской мозаике), который должен был нести Джулин рюкзак. Та ничего не имела против. Ангел же оказался в состоянии не только носить тяжести, но и делать многое другое.

От кишлака Хакими, которого мы достигли к полудню, шла вниз, к душанбинскому шоссе, грунтовая дорога. У моста я заметил пару машин. Нашел водителей, но те ехать категорически отказывались: нет бензина. Я предлагал за тридцать километров, которые нужно было сделать до трассы, тысячу рублей — и это при старых-то советских ценах, — но тщетно.

— Нет, брат, бензина. Ты хоть миллион давай. Понимаешь, бензина нет!

Перспектива топать еще три десятка километров не очень воодушевляла, но ничего другого все равно не оставалось.

Дорога вниз представляла собой усыпанное булыжниками полотно, шагать по которому было крайне затруднительно. Ноги постоянно соскакивали с острых камней, к тому же поднималась чудовищная серая пыль. Вдобавок я неслабо стер ноги, а на новой забулыженной трассе мне совсем поплохело. Джулия шла налегке: Ангел тащил ее рюкзак и ни на что не жаловался — ну, на то он и ангел. Я же, глотая пыль, с параноидальным ужасом представлял себе, какие муки еще предстоит изведать на тридцатикилометровом маршруте, да еще под палящим солнцем и со стертыми ногами! Это было как спуск с Голгофы. Часа четыре мы пилили нон-стоп. И при этом не прошли еще и трети всего расстояния! Положение становилось отчаянным. В этот самый момент Ангел закричал: «Машина!»

Это был грузовик, отвозивший бригаду полеводов с участка домой. Нас разделяли метров пятьсот. Мы видели, как последние человеческие фигурки подтягиваются к транспорту на посадку. Заметят ли нас? Подождут ли? Ангел рванул с места вместе с рюкзаком аки по воздуху. Он что-то закричал пронзительным голосом. Последние фигурки подошли к машине, но в кузов не полезли. В общем, нас дождались. Всего в кузове ехали, наверное, два десятка человек — дехкане Восточной Бухары, особая культурная каста в мозаике евразийского этноцирка.

У поворота на Душанбе машина остановилась и мы сошли. Ангел остался. Джулия подарила ему в знак вечной любви какие-то свои амулеты. Ангел наградил ее преданным взглядом, и его небесный лик скрылся в облаке выхлопа и пыли, которое выпустил тронувшийся дальше грузовик.

На этом же перекрестке стояли несколько лавок и общественный туалет. Именно туда я направился в первую очередь. И тут началось самое интересное. Сижу я на корточках, читаю газету — говоря точнее, обрывки газеты, нанизанные на гвоздь в стене в качестве подручного средства.

Сразу видно — мультикультурная зона. В исламских туалетах бумагой не пользуются, так как здесь применение бумаги даже в качестве оберточного материала строго запрещено: а вдруг это листы из Корана или с кораническими цитатами? Вместо этого применяют камни или сухую глину. Надо сказать, после некоторого привыкания они действительно кажутся более практичными и гигиеничными, чем бумага. Правда, камни затруднительно спускать в канализацию. Но в естественных условиях лучшего не придумаешь.

И вот на одном из газетных клочков я вижу заголовок: «Самоубийство генерала Пуго». Рядом фотография и обрывок совершенно загадочного текста. Другой обрывок: постановление ГКЧП, фрагменты. Итак, судя по полученной мной информации, ГКЧП установил новый политический порядок, а Пуго — одна из первых жертв новой власти. Интересно, что же с Горби? И с границей? Я решил не углубляться в чтение, а добраться поскорее до Душанбе, где все должно было окончательно проясниться.

Часа через полтора мы вышли из белого микроавтобуса-маршрутки у гостиницы «Душанбе». И тут же наткнулись на Ворону с его приятелем-спецслужбистом. Те были уже под газом и очень бурно реагировали на наше появление. Они требовали прямо сейчас идти с ними на террасу гостиничного ресторана квасить и есть шашлыки. Есть в самом деле хотелось страшно, и мы отправились в ресторан так, как были, — в запыленной мятой робе. Заказали шашлыки, Ворона потребовал водки. Официантка ответила, что уже поздно и водки нет. Ворона страшно возмутился, вскочил, выхватив, как кольт, бумажник и закричал на всю террасу:

— Как водки нет?! Я плачу долларами!

— Саша, — пытался я его урезонить, — зачем долларами? У меня море рублей!

— Спокойно, Вовчик, все о’кей! — И он тут же продолжал: — Плачу долларами! Кто мне принесет бутылку водки? Со мной штатники сидят!

Все посмотрели в нашу сторону, но, вероятно, подумали, что парень просто перепил, поскольку принять за штатников две пыльные тени и таджика-службиста в тюбетейке было никак нельзя. Наконец официантка принесла водяру, но заплатил за нее Ворона, естественно, рублями.

— Послушай, — пытался я выяснить, — что произошло в Москве?

— Во приход, Вовчик, а вы же ничего не знаете? Там пиздец в Москве — путч! Объявили особое положение, Горбачева нахер арестовали…

— А с границей что, не закрыли пока?

— Так тебе же теперь не уехать будет, да? Во приход! И ей не уехать! — Ворона истерично застебался…

— Что значит «не уехать»? У меня обратный билет, все дела. Ведь авиасообщение не прервали?

— Знаешь, Вовчик, хрен его знает, я с утра дома не был, телик не смотрел. Может, там чего новое произошло…

Когда я добрался-таки до спасительного ящика и включил экран, то увидел, как там прямо перед камерой какие-то люди жгут партийные билеты. Я сначала подумал, что это телеканал повстанцев. Переключаю на другой — то же самое. В конце концов в сознании стала постепенно складываться реальная канва событий, и я понял, что ГКЧП не прошел. А значит, границы продолжают оставаться открытыми!

Через знакомых мне удалось узнать новый адрес Каландара. Теперь Владимир жил в районе старого аэропорта — в тихом квартальчике, застроенном одноэтажными частными домами. У Каландара тоже был свой дом — за глухой стеной и огромными железными воротами. Хозяин с лязгом открыл калитку, увидел меня, заулыбался:

— Володя, дорогой, какими судьбами?

Мы расцеловались, прошли во двор, сели за стол под увитым виноградником навесом.

Каландар жил в этом доме со своей новой женой. Правда, на нее посмотреть не дал.

— Знаешь, Володя, я человек восточной традиции. У нас жен к гостям выводить не принято. Не обидишься?

Каландар преданно заглядывал в глаза, как бы искренне сожалея о неумолимости законов мужской чести. Я, зная его ревнивый характер, разумеется, ничего против не имел. В этот момент где-то рядом раздается звонок мобильника. Это что еще такое? Каландар достает из кармана тренировочных штанов элегантный аппарат:

— Алло, я вас слушаю, говорите!..

Оказывается, это ему звонят из его собственной фирмы!

— Сейчас машина придет, мы съездим на полчасика ко мне в бюро, а потом отправимся в ресторан, ладно?

Вот это новости! Каландар — бизнесмен! Он оставил нас с Джулией сидеть за столом, а сам исчез в дверях дома. И через пятнадцать минут вновь появился на пороге в костюме-тройке и при галстуке. Впервые в жизни я видел Каландара в костюме. Реальность начинала оборачиваться своей карнавальной стороной. Дальше — больше. Раздается сигнал из-за ворот.

— Это машина приехала, — говорит Каландар.

Выходим на улицу — перед нами не абы что, а черная «Волга». Садимся, как шахи, шофер трогает с места:

— Владимир Викторович, куда изволите?

— В бюро давай!

Приехали в центр города, прямо на улицу Ленина. Остановились у какого-то билдинга, поднялись на лифте на последний этаж. Заходим в бюро. Каландар сразу направляется в свой кабинет, усаживается в кожаное кресло, кладет ноги на дизайнерский стол, берет в руки вертушку: «Алло, Рустам, неси договор!» Через минуту в кабинет входит безукоризненно одетый молодой человек в галстуке и с красной папкой под мышкой. Каландар берет документы, отправляет Рустамчика назад. Потом звонит еще куда-то. Включили телевизор, девушка принесла чай.

Какой же профиль у Каландаровского бизнеса? Как оказалось, в основном пиарный. Владимир теперь подряжался на устройство для республиканской элиты авиазиаратов на Хазрати-Бурх. Министры, секретари обкомов, профессора, высокие кагэбэшники — все теперь летали на Хазрати-Бурх в сопровождении Каландара, предлагавшего прямые вертолетные туры из столицы к святыне. В те дни в Таджикистане расцвел тренд на национально-историческую идентификацию, поэтому высокие чиновники и нарождающиеся бизнесмены не жалели денег на отправление религиозных и духовных треб. Но и о материи никто не забывал. Каландар, параллельно с турагентством, специализировался на создании декоративных интерьеров класса люкс для дорогих клубов, салонов и магазинов города. На один из таких объектов он предложил нам съездить.

Это был огромный магазин модельной одежды в самом центре города. Заходим. Все вокруг блестит отполированным мрамором. Узорчатая колоннада, белые, слоновой кости фризы, на потолке — художественная резьба по дереву, раскрашенная в гамме традиционного орнамента. На яшмовых консолях — золотые вазы, в зеркальных нишах — женские меха и эксклюзивная одежда на вкус жен катарских шейхов. Весь персонал — восточные красавицы в строгих деловых костюмчиках. Просто дворец Шахерезады! И я вспоминаю Синдбада-морехода: да, усто, ты нашел нужную краску!..

Из дворца Шахерезады едем в ресторан интуристовской гостиницы «Таджикистан»: Каландар заказал здесь по случаю моего приезда банкетный зал. Входим. Официанты провожают к стоящему в центре помещения огромному столу, ломящемуся от снеди. Всего вокруг десятка два человек. Все — сотрудники или компаньоны Каландара. Нас с Джулией он представил как иностранных гостей, и каждый из присутствующих произнес по этому случаю тост, после которого не выпить было абсолютно невозможно. Впрочем, потом пили уже без тостов, но дружно. В конечном счете и попили, и поели просто по-барски, до последних пределов, типично по-восточному.

Каландар единолично выставлял весь этот стол всей команде. Это был сильный жест. Наше предыдущее застолье оплачивал я — в ресторане на Невском, на углу у станции «Маяковская», где мы спасались целительным коньяком от последствий алхимической свадьбы Сокола. Дальше мне нужно было на Московский вокзал, Каландару — в противоположную сторону. Он скрылся походкой бродяги — с вечным «ер-маком» за спиной и орденским посохом в руке — в плывшем с Фонтанки тумане, чтобы выйти из него через несколько лет здесь, в Душанбе, в ресторане «Таджикистан», в качестве уважаемого и состоятельного члена новой социальной элиты республики. Мир действительно встал с ног на голову. Это было время больших общественных надежд — золотой век для истинных талантов, момент осуществления всех мыслимых и немыслимых проектов.

Первые годы перестройки вообще полнились эйфорическими надеждами, апофеоз которых во многом пришелся на август 1991-го. С людей сняли намордники, расковали инициативу. Началась как бы взрослая жизнь: бизнес, путешествия, контакты с иностранцами, снятие цензуры и советских моральных табу. Разрешили индивидуализм! Большинство моих знакомых в это время расцвели. Дела катили, все клеилось, концы срастались, перспективы намыливались, а главное — ощутимые, материальные результаты были налицо, на ощупь. Вот он, мир, бери не хочу! Каландар не моргнув глазом выложил за обед восемь штук — а когда-то он жил с женой и двумя детьми в месяц на стольник!

У Вороны тоже все шло в гору: непыльная работа, социальные связи плюс врожденный авантюризм. Он предлагал организовать для иностранцев охоту в таджикских заповедниках с полным сервисом от «А» до «Я», включая транспорт, размещение, выход на позицию и т. д. Крышу давали спецслужбы. Это было совершенно реальное предложение, и я принял его к сведению, но в тот момент меня больше интересовал контакт с Министерством культуры, которого Ворона, несмотря на все связи со спецслужбами, обеспечить не мог. Я прибег к собственным средствам и в результате оказался-таки в кабинете министра.

Цель моего визита состояла в том, чтобы выяснить возможности импорта в Германию продукции таджикских народных промыслов — глиняных горшков, вышитой одежды, ювелирных украшений, музыкальных инструментов и т. п. Но это была не личная блажь, а просьба шефа торговой фирмы, в которой я тогда работал. Министр сидел в окружении нескольких человек. Среди них я опознал одного номенклатурного писателя, с которым некогда познакомился, посещая с Хайдар-акой местные интеллигентские тусовки по наводкам Фаруха и Хальянда. В последний раз мы с писателем пили водку в том самом баре, где позже с Сашей-художником вели разговор про «высшие канализации». Писатель, видимо, очень удивился, увидев меня в качестве иностранного визитера у своего босса. Предложил купить что-нибудь в художественном салоне напротив Министерства. Кстати, именно в этом «салонном» доме жил только что улетевший в Нью-Йорк Саша. Мы обменялись с министром визитками. Дело обещало быть интересным. Все тащились.

Между тем Сокол с Урсулой так на Главпочтамте и не объявились. Никаких писем от них не было. Наверное, сильно затусовались… Сокол в эти времена тоже переживал эйфорию безграничных возможностей, открытых перестройкой. Ведь теперь он мог абсолютно реально осуществить свою давнишнюю мечту — купить дом где-нибудь на Памире или в Вахьё и разлагаться там до конца манвантары[180]. Благо, денег, как тогда представлялось, хватало на целую вечность.

Чтобы улететь из Душанбе, мне пришлось познакомиться еще с одним начальником, на этот раз распоряжавшимся путями небесного сообщения. Началось все с того, что нам потребовались обратные билеты. Загвоздка состояла в паспорте Джулии. Как иностранка она должна была платить валютой по полной программе, а это вставало чуть ли не в тысячу баксов. У меня теплилась надежда, что удастся договориться с кем-нибудь в аэропорту о билете за меньшую сумму в рублях. Я подошел к кассе. Окошко было закрыто, но за столиком сидел молодой усатый таджик. Я ему подал знак: мол, открой на секунду, вопрос есть! Он действительно открыл:

— Чего нужно?

— Есть разговор, брат. Особый вопрос.

— Давай, заходи в кассу с той стороны.

Я зашел, прикрыл дверь. Объяснил, что за тысячу лететь дорого, а вот полтинник могли бы подкинуть за улаживание вопроса. В ином случае отправимся поездом. Встанет в тот же полтинник. Усатый молодец представился начальником диспетчерской смены. Видимо, перспектива заработать живые доллары была столь заманчивой, что он даже не торговался: «Хоп, майлиш!» Предложенный вариант выглядел следующим образом. Начальник выписывал Джулии обычный рублевый билет, внося туда данные из ее американского паспорта.

— А вдруг на проходке потребуют предъявить паспорт, а он у нее американский, при рублевом-то билете!

— Не потребуют. Я сам там буду стоять. У меня завтра как раз утренняя смена.

Ну что ж, вариант получался вполне сносный. После сделки небесный начальник предложил нам сходить вместе отобедать в близлежащую чайхану. Взяли по классической тройке: плов с салатом, лепешка, чай. Я, вспоминая недавнюю Каландарову щедрость, предложил покрыть счет. Начальник в свою очередь вызвался подбросить нас на машине до нужного места. Он позвонил куда-то по мобильнику. Через пять минут к чайхане подкатила служебная тачка с шофером. Мы погрузились в салон, водитель тронул с места:

— Ехать куда?

Нам было недалеко, в центр.

— Послушай, она чего, по-русски совсем не говорит? — кивнул начальник на Джулию. — Может быть, заедем куда-нибудь, нальем ей сто граммов?

— Э-э, брат, тут сто граммов не поможет. Вот если бы кто-нибудь девушке косяк прибил, это было бы совсем другое дело!

— Эй, ты что, правда? Они там у себя курят?

— Курить-то курят, но масти там плохие. Здешние намного круче!

— Эй, Ахмед, слышишь, что он говорит? — обратился начальник к шоферу. — Девушке нужно косяк прибить! Что, завернем ей нашей, чуйской?

Ахмед с начальником, перемигнувшись, ударили по рукам и судорожно застебались.

— В чем дело? — не поняла Джулия.

Я ей объяснил, что сейчас будут крутить джойнт. Он в самом деле вышел на славу. В голове сразу просветлело, жизнь обрела новые краски и нюансы. Начальник в благости замолачивал еще один, вдогонку. Ахмед припарковал машину у зеленого газона, распахнул двери. Затем раскрылись каналы. Тащило всех просто бешено. Наверное, начальник перестарался с дозировкой, заложив чуйки, как простого пахола (соломы), но это было даже кстати. Включили радио, полились парсийские напевы небесных пари. Согдиана мистическая вновь подавала голос…

Вечером того же дня мы попали на худои в дом одной семьи бухарских евреев, несколько членов которой собирались отправиться в вояж к родственникам в Америку. На следующий день они вылетали в Москву за визами, а оттуда — в Чикаго. Джулию здесь восприняли как представительницу потустороннего царства и, казалось, постоянно испытывали ее реакцию на различные вещи, как бы прощупывая будущую линию поведения с американцами. Семейство было очень зажиточное, с массой родственников, стол просто ломился от яств. Нас потчевали очень упорно, даже пирожными с кофе. Наконец старший сын главы дома принес небольшой сундучок ручной работы и сказал, что хочет нам кое-что показать. Это была уникальная коллекция древнебактрийской ювелирки — серег, браслетов, ожерелий.

Все эти сокровища старший сын собрал лет за пятнадцать систематических поисков и случайной скупки. Большинство предметов, каждый из которых был тщательно завернут в белую ткань, представляли собой массивные серебряные украшения, часто в сочетании с драгоценными и полудрагоценными камнями. Самые древние из них могли составлять часть гардероба жен македонских военачальников или селевкидских чиновников, утвердивших свою администрацию в этих местах за три столетия до нашей эры. Кстати, примерно с того же времени здесь существовала еврейская община — одна из древнейших в мире и одновременно самая старая действующая корпорация публичного права во всей Средней Азии. Быть может, среди этих украшений были и те, что некогда принадлежали предкам старшего сына и его семьи. Он достал из шкатулки серебряные серьги с красным бисером и вручил их Джулии в качестве подарка. В сочетании с памирской тюбетейкой они превратили ее в настоящую Анахиту[181], да так, что старший сын только охнул.

На следующее утро приезжаем в аэропорт. Идем к нужным воротам — нашего знакомого там нет. Спрашиваю, где найти начальника службы. Меня отправляют к какому-то окошку, а там совершенно другой человек! Где же наш? Никто не знает. Наверное, у него вторая смена. О-ля-ля! Вариант оставался один: проходить самостоятельно. И тут случается самое невероятное. Дежурная проверяет билеты, потом сверяет имена с паспортными данными и… спокойно пропускает нас дальше, вообще не задав никаких вопросов!

То же самое повторилось в Ульяновске, где самолет совершал техническую посадку и пассажирам пришлось выходить из машины в зал ожидания. Из окна аэровокзала открывалась медитативная панорама бескрайнего зеленого луга под белым пасмурным небом.

— Вот здесь родился Ленин, — сказал я.

— Really? Oh, shit![182]

Объявили посадку, мы снова взлетели, чтобы приземлиться уже в другом городе Ленина — на Неве.

По прилету в Питер добрались до гостиницы. Вечером я позвонил в Таллин маме, сообщить, что вернулся из Азии и через пару дней буду в Берлине. Сработал автоответчик. Я продиктовал послание и заодно номер телефона в питерской гостинице. Минут через пятнадцать раздается звонок. Поднимаю трубку — по-английски спрашивают Викторию. Это было очень странно, ибо нового номера я еще никому не давал, а Джулия его вообще не знала. «Прямо какие-то козни ЦРУ», — подумалось мне спонтанно. Джулия взяла трубку. Лицо ее сразу обрело возбужденное выражение, она хватала воздух ртом и только время от времени вскрикивала:

— Oh, my god! Really? No! Oh, my goodness! Fucking shit![183]

Все это длилось примерно с полчаса. Наконец сеанс связи закончился.

— You know what?[184] — Джулия сделала большие глаза.

И рассказала историю, полностью подтвердившую мою интуитивную мысль о ЦРУ.

Все началось ранним августовским вечером, в небольшом домике в тихой американской провинции, где семейство Джулии смотрело очередной телесериал с попкорном в руках. В перерыве между сериями показали новости. Тут сообщили о путче ГКЧП в Москве. Мамашка, зная, что ее чадо в это время находится в СССР, да и вообще за границей впервые в жизни, сильно запаниковала. Нужно срочно связаться. Но как? Впрочем, одна ниточка была.

Джулия, оформляя визу в СССР, дала в качестве формального места посещения таллинский адрес моей мамы вместе с телефоном. И вот родители Джулии звонят в Таллин, а там никто по-английски не говорит. Ноль эмоций. Тогда они звонят Викиному старшему другу и просят поучаствовать в поисках дочери, пропавшей в охваченной военным путчем Красной империи. Тот берется за дело с фанатизмом бизнес-управляющего среднего звена. Первым делом он вновь звонит в Таллин. Опять никакого результата. Ну не говорят люди по-английски! Старший друг на этом не останавливается и звонит в Вашингтон, в МИД, с сообщением, что на территории СССР пропала американская гражданка.

Там сразу забили тревогу. Обратились в американское посольство в Москве, те позвонили в Таллин, уже с переводчиком. Моя мама, естественно, ничего не знала — ни где я сейчас, ни с кем. Да, мол, звонил, сказал, что отправляется в Среднюю Азию. В Таджикистан. А там — не то что телефона, даже адреса никакого нет. Да и какой может быть в горах адрес? Вот так они и звонили ей каждый день по нескольку раз: нет ли от меня сигнала, не объявлялся ли? Но просто так пассивно ждать тоже не стали. Старший друг сильно напрягал Вашингтон, те — Москву, Москва подняла на уши спецслужбы, те инициировали всесоюзный розыск. Скоро нас уже искали совместными усилиями ЦРУ и КГБ. Вот они — первые шаги партнерства во имя мира!

В тот вечер, когда я позвонил из Питера в Таллин, мама была у соседки, а вернувшись, обнаружила мое сообщение на автоответчике. Буквально через минуту после этого позвонили в очередной раз спецслужбы, и мама им сразу же сообщила номер моего телефона в гостинице. Вот отсюда и загадочный звонок старшего друга. Все сошлось. Даже мое сделанное по пульсам в эпицентре нашего трипа предсказание Джулии, что о ней кто-то очень активно беспокоится, полностью подтвердилось.

Когда я уезжал из Питера обратно в Берлин, меня провожали Йокси и Сережа Седой, которым я сдал Джулию на поруки. Йокси, как всегда, ни от чего не отказывался. Накурившись по самую завязку чуйки, он закинулся сверху тремя дозами ЛСД из нью-йоркского Централ-парка. Парень гулял по полной программе, потому что дела с выездом в Израиль вновь катили, и он собирался отправляться туда в ближайшее время со всем своим семейством.

О путешествии Сокола с Урсулой мне стало известно только в Берлине. Прежде всего, как это ни странно, ребята несколько раз заходили в Душанбе на Главпочтамт, но никаких писем от меня так и не получили. При этом мы с Джулией также не получили их открытку, которая была оставлена еще накануне нашего прибытия в Душанбе. В общем, связь не работала, и это при красующейся в самом центре зала почтамта цитате из Ленина о первостепенной роли связи в строительстве социализма. Все логично: не стало социализма — не стало связи.

В Душанбе Сокол где-то вышустрил вертолет, который забросил их с Урсулой в Восточное Вахьё, куда-то в район пика Коммунизма. И улетел. И вот идут они вдвоем через высокогорную каменную пустыню день, идут другой, а на третий день у Сокола буквально на ровном месте ломается нога — и все! Что делать дальше? Говорят, в такие моменты у человека включаются сверхрезервы, в том числе и инстинктивно-интуитивные. Урсула пошла вперед буквально наугад и через некоторое время заметила в темнеющем пейзаже огонек. Подошла ближе. Это была группа альпинистов, снаряженная к тому же рацией! Вызвали вертолет. Сокола отвезли в Душанбе, а оттуда самолетом — в Питер.

Здесь врачи требовали бакшиш в количестве не менее двух тысяч немецких марок. Положение безвыходное, нужно было платить. Рынок медицинских услуг начинал приватизироваться. В общем, скрепили сломанную ногу какими-то железками и выписали на волю. Сокол прилетел в Берлин. Ходит, а нога болит. Обратился в местную клинику. Там как посмотрели на работу питерских коллег, так и ахнули: ведь те использовали в скрепке разные металлы, в результате чего в ноге постоянно шел процесс электролиза, не позволяющего ране заживать. Немцы, конечно, все переделали, но «питерский протез» сохранили в качестве специального экспоната в своем клиническом музее для студентов, чтобы те имели более широкое представление о мире.

По возвращении в Америку Джулия дала местным медиа не один десяток интервью как очевидец последней русской революции. Одной альтернативной нью-йоркской газете она рассказала подлинную кислотную версию того, где и как она пережила исторический путч. Статья сопровождалась фотографией, запечатлевшей Джулию в компании вооруженных чабанов-«моджахедов». Подпись внизу поясняла, что это «противники Горбачева».

Вот выдержки из статьи нью-йоркской журналистки Полетты Ходж «Советский путч глазами студентки», которой Джулия поведала о своих приключениях: «Это не сценарий фильма о Джеймсе Бонде. В действительности это больше напоминает политическую интригу фильма „Невыносимая легкость бытия“ (The Unbearable Lightness of Being). Иностранец, застрявший в стране, где происходит революция, — возможно, одна из лучших шпионских историй, которую вы когда-либо читали. Тем не менее для одной студентки SVA такая ситуация стала реальностью. Джулия, старшекурсница по классу изобразительных искусств, поехала в Советский Союз участвовать в художественной выставке. В это время там произошел переворот, в результате которого Горбачев потерял власть, а на первые позиции выдвинулся президент России Ельцин. Собственными глазами Джулия увидела возрождение нации. Прежде всего — зачем Джулия решила поехать в СССР? Это тоже звучит как начало фильма. Два года назад она возвращалась домой из музея Метрополитен.

Я просто шла через Центральный парк, а впереди шел какой-то человек. Неожиданно он остановился и стал ждать, когда я с ним поравняюсь. Первой мыслью было просто убежать, но я продолжала идти. Тут он спросил меня с сильным акцентом, как пройти на другую сторону парка, и я ответила, что иду в том же направлении, так что нам по пути.

Она узнала, что Владимир родом из Эстонии — одной из прибалтийских республик бывшего СССР — и что он работает в одной немецкой фирме, имеющей связи с Советским Союзом, а также интересуется искусством.

Мы заговорили о политике. Это было время, когда Горбачев только начал перестройку. Мы представили себе, как было бы здорово, если бы США обратили внимание на позитивные стороны советского руководства, а СССР — на позитивные стороны американского руководства, и если бы они смогли поучиться друг у друга! Я сказала, что они могли бы многое узнать от нас о цензуре и ссылках.

По ее словам, вся эта беседа, включая разговоры о мистике и искусстве, произошла во время той ночной прогулки через Центральный парк. Они обменялись адресами, и позже Джулия послала Владимиру образцы своих художественных работ.

Потом, когда началась перестройка и обстоятельства в Советском Союзе стали меняться, Владимиру пришла идея устроить в СССР выставку американского искусства. Кстати, там до этого времени никогда не было частных выставок. До недавних пор все надо было согласовывать с властями — такая форма цензуры.

По словам Джулии, Владимир на примере своей фирмы, у которой были хорошие связи с СССР, увидел, что Советский Союз фактически начал устанавливать связи с внешним миром и, таким образом, включился в культурный обмен.

Их фирма собиралась открыть новое подразделение по культурному обмену, чтобы дать возможность иностранным туристам познакомиться с культурной жизнью в СССР. Подозреваю, что я должна была выступить в качестве подопытного кролика. Мы совершено не представляли себе, как советская публика будет реагировать на мои работы. Это была абсолютно неизведанная территория. Но именно это и воодушевляло!

Владимир решил провести выставку в июле-августе в Санкт-Петербурге.

Выставка состоялась в большом здании, где располагалось нечто такое, что можно перевести как «Центр знания» (филиал общества „Знание“. — Примеч. авт.). В этом Центре изучали буддийские практики, мистические идеи и парапсихологию — что было совершенно новым для Советского Союза. Там собиралось много интересного народа, и я совершенно не представляла себе, чего мне следует ожидать.

Почему Владимир предложил Джулии представлять американскую культуру?

Для этого шоу я сделала ряд работ, основанных на гуманистических идеях — на общедоступном универсальном сознании. Меня не интересуют культурные ограничения, меня больше привлекает человечество как глобальное сообщество, я пытаюсь разрушить фальшивые внешние границы, которые мы установили между собой. Я думаю, что США и СССР представляют собой отличные примеры этого — в силу интеллектуальных баррикад, возведенных с обеих сторон.

Джулия представила на выставке пять фигуративных и полуабстрактных картин (5х2 м) человеческого существования: „Зачатие“, „Рождение“, „Жизнь“, „Смерть“ и „Загробная жизнь“. Она также сделала двенадцать работ меньшего формата, отражающих стадию между жизнью и смертью. Советские люди, по ее словам, реагировали позитивно.

Я вошла в зал, и он был полон людей. По всему городу висели плакаты, так что люди проявили подлинный интерес к выставке. Один русский композитор из Германии специально написал к моим работам музыку, которая звучала в зале. Люди приносили с собой еду, а также цветы, которые дарили мне. Они также спрашивали у меня автографы. Вся публика была реально воодушевлена и постоянно находилась в движении. Зрители действительно были очень благодарны, я думаю, потому что Америка протянула им руку“…

Джулия рассказала, что в этот же день где-то в городе открывалась официальная выставка американского искусства, но при этом петербургское телевидение выбрало именно ее для интервью. Она также прочла в „Центре знания“ обзорную лекцию.

Я обратила внимание на то, что советские люди имеют очень специфический взгляд на вещи, — поясняет Джулия. — У них действительно развито чувство общности, что очень приятно видеть. Они не искушаются материалистическими симуляциями, имея более интеллектуальные мотивации. Если вы идете здесь по улице и вдруг видите перед собой собравшуюся вокруг кого-нибудь большую группу людей, то, стараясь разобраться, что же их привлекает, вы обнаружите прилавки с книгами, которые сами по себе считаются весьма ценными.

Джулия поехала в Эстонию и Москву. В Москве она провела несколько дней незадолго до путча, а потом отправилась побродить по горам в советскую часть Гималаев. Там она встретила пастухов, которые, по ее описанию, „все еще жили как в библейские времена“. Еще до того, как произошел путч, Джулия почувствовала, что атмосфера в Москве накалена:

Я не знаю, правда ли это или только мое воображение, но у меня было ощущение, что вокруг одни криминалы. Ситуация в городе была действительно стрессовая. Я чувствовала себя крайне дискомфортно. Во всех других местах, которые мы посетили в СССР, люди в отношении нас были гостеприимными, теплыми и дружественными, тогда как в Москве все происходило с напрягом. Словно на людей что-то давило и они, возможно, заранее интуитивно знали, что нечто должно случиться.

Случайный турист, которого они встретили в Гималаях, сказал, что слышал по радио о путче. Это заставило Джулию и Владимира — в особенности Владимира — забеспокоиться по поводу того, что будет с ними по возвращении в Москву.

По словам Джулии, у ее спутника был там конфликт с КГБ. Дед Владимира был главой штаб-квартиры КГБ в Эстонии и, как и отец Владимира, ожидал, что тот продолжит семейную традицию и присоединится к организации.

Отец Владимира был одним из первых, кто начал протестовать против цензуры. Когда Владимир вырос, КГБ захотел, чтобы он присоединился к ним, но он начал печатать какие-то старинные религиозные тексты из Центральной Азии и был застукан. Они доставили ему массу проблем, но, поскольку он был „членом семьи“, серьезно достать не смогли. Но мы все равно волновались, поскольку, если верх возьмут военное правительство и КГБ, было непонятно, что они могут ему сделать. И даже мне, поскольку я была вместе с ним.

Джулия беспокоилась, как новое правительство отнесется к программе культурных перемен и что станет с ее выставкой в Санкт-Петербурге в том случае, если правительство вновь введет жесткую цензуру против художников, как это было прежде. Когда Джулия и Владимир вернулись в Москву, они застали город в праздничном настроении.

Люди делились своими впечатлениями. Они показывали нам места, где строили баррикады, пытаясь защитить телецентр…».

Йокси голосовал за перестройку ногами. Седой — сердцем. Но, как говорят бизнесмены, рыночная экономика не имеет с любовью к ближнему ничего общего. В справедливости этого тезиса в самом скором будущем пришлось убедиться на собственном опыте не только Седому, но и многим сотням миллионов граждан разваливающейся на глазах Красной империи. В соответствии со звездным раскладом наступал век Водолея — бессмертного старца Утнапиштима, владеющего водами жизни и смерти на своем магическом острове по ту сторону Мирового океана.

…Через несколько лет, когда СССР уже распался и Эстония стала независимым государством, Ирина мама призналась моей, что это именно она, желая предотвратить отъезд дочери за границу, накапала на меня в КГБ про мумие, облепиху и шкуры. Логика была такая: меня посадят — Ира не поедет. Всю эту медицину она видела у себя в квартире. И разговоры про каракули «случайно» слышала. Хорошо, что не обратила внимания на Кораны! Причем она рассказала, подтвердив мою интуицию, что действовала на пару с Таниной мамой, преследующей те же цели.

Татьяна, кстати говоря, так никуда и не уехала, но не из-за маминых заявлений, а по причине своеобразного православного культа фатализма, в котором ее утонченная душа неожиданно нашла наиболее созвучный собственному режиму существования резонанс.

Но сильно напрячься по поводу раскрывшихся козней моя мама мне не дала, поскольку вдогонку рассказала другую историю, из которой выходило, что еще раньше меня заложил в контору как диссидента-антисоветчика собственный папа. Потомственный офицер, он не мог пройти мимо факта вербовки сына идейной агентурой вражеской разведки, за которую принимал Рама и его окружение. Отец сообщил свои соображения старому другу, занимавшему высокое кресло в аппарате спецслужб, — тому самому Володе, который пытался меня завербовать через своего агента.

— Ничего, у нас все под контролем, — был ответ товарища, — мы за этим дедом давно наблюдаем!

Я тогда подумал: «Если уж родной отец закладывает, то чего ожидать от посторонних людей! А главное — стоит ли на них обижаться? Ычу, наверное, тоже ни на кого не обижался…»

А еще мама рассказала, как в самом начале «поющей революции» увидела на улице колонну молодежи с эстонскими национальными триколорами, а потом встретила Володю и спросила его как человека режима, как, мол, все это теперь следует понимать.

— Ничего, у нас все под контролем! — снова уверил ее тот.

Через пару лет, когда триколоры захватили не только улицу, но и официальные учреждения, вытеснив оттуда кумачи, мама опять встретила Володю и говорит ему:

— Помнишь, я тебя тогда спросила про демонстрацию, а ты мне сказал, что все под контролем? А на самом-то деле выходит — проспали?

Тот посмотрел на нее молча и только сделал многозначительное движение глазами: «Проспали!..»

Послесловие

Дальнейшие судьбы отдельных героев книги

К сожалению, многим моим прекрасным планам, связанным со Средней Азией, и в первую очередь с Таджикистаном, не пришлось сбыться по той причине, что уже через год после неудавшегося путча, положившего начало развалу Советского Союза, здесь разгорелась жестокая гражданская война, унесшая более ста тысяч жизней. Клан восстал на клан, род на род, одна группа людей на другую. Все началось с многомесячного антикоммунистического митинга перед зданием республиканского правительства в Душанбе. Собрались представители либеральной и исламской оппозиции, где каждая сторона имела разные программы, но единого врага в лице старого советского номенклатурного режима. Однако режим не дал так просто себя взять за горло. Он организовал долгосрочный проправительственный митинг. И в один из дней вооружил его участников автоматами, которые устроили бойню оппозиции прямо на улицах города. После этого либералы и исламисты восстали, взяв власть в столице в свои руки. Но не тут-то было. Режим сдаваться не собирался. Его Наполеоном выступил криминальный авторитет Сангак Сафаров. Возглавленные Сафаровым части кулябцев отправились в марш на Душанбе и взяли столицу.

Началась гражданская война. Наконец после нескольких лет вооруженного противостояния режим и оппозиция пошли на компромисс и создали коалиционное правительство Эмомали Рахмонова. Часть исламистов не признала сговора и продолжает удерживать ряд районов, прежде всего на востоке страны, под своим контролем. Фактически самостоятельной территорией является Памир, изолированный, лишенный какой бы то ни было связи с центром. В результате войны и сопутствовавших ей этнических чисток многие русскоязычные жители Таджикистана покинули республику. Охотничий проект Вороны, естественно, сорвался, хотя тот уже успел прислать мне в Берлин готовый бизнес-план с подробными расчетами. Точно так же нереальным стал импорт изделий народного творчества, о чем я договаривался с представителями Министерства культуры. Разумеется, никакой дом Соколу здесь тоже больше не светил. Не фартило и Каландару в его бизнесе: все вертолеты забрали на фронт, одежду люкс перестали покупать, дорогостоящего интерьера уже никто не заказывал.

Каландар в конце концов уехал с женой в Россию, в Калугу, где завел очередное дело, а оттуда, по слухам, перебрался куда-то еще севернее, вроде бы в Петрозаводск. В следующий раз сигнал о нем я получил на подмосковной даче у Хайдар-аки, куда вдруг неожиданно позвонила Каландарова жена (та самая, которую он мне не показал) и попросила срочно денег на взятку ментам, которые якобы по какой-то сомнительной причине арестовали Каландара и держат его в КПЗ. Гюля пообещала сто долларов. Как выяснилось позже, Каландару действительно удалось отмазаться, хотя и с большим трудом. А потом, еще через пару лет, я узнал, что они с женой все побросали и с миром разошлись по монастырям: он — в мужской, она — в женский. Вот он, истинный русский характер! Достоевский отдыхает. Владимир долгое время монашествовал — на Валааме, в Муроме… Размещал в фейсбуке невероятной красоты пейзажи с элементами церковной архитектуры — просто деталями окружающего его сказочного мира. А потом вдруг написал, что собрался на Афон — получил благословение настоятеля монастыря и местного митрополита на подвиг монашества на Святой горе. Говорил: «Хочу посмотреть, как там в Европе живут, какое у них христианство…»

Отправился он с этой бумагой в Москву, на Афонское подворье. Там его дежурный спрашивает:

— Куда идешь, справка есть?

— Да, есть. Вот собираюсь на Афон, имею благословение святейшего…

— А ну покажь!

Каландар справку из кармана вынул, а дежурный тут же ее из рук выхватил и — себе за пазуху.

— Все, — говорит, — возвращайся назад. Тебе на Афон не нужно…

— Как «не нужно»? — У Владимира перехватило дыхание. — Я же на Афон собрался, у меня благословение есть! Верните мне мою справку!

А дежурный ему кукиш: «На-кось, выкуси!»

Вот такая история. Хоть стой, хоть падай. И ничего не поделаешь! Ехать назад, сказать, что на подворье дежурный бумагу отобрал, скажут: «Значит, не сподобился, не богоугодно было…» Как тут поспоришь? Ехать дальше без бумаги — так ведь не примут, да и как и куда ехать, не совсем понятно. Вот как раз думал на Афонском подворье информацию получить… После этого Каландар совсем пропал из виду. А через пару лет я узнаю, что он благополучно прибыл в Святый град Иерусалим! Объездил — в сопровождении переселившегося туда в самом начале перестройки Леона — все достопримечательности Святой земли, побывал в Вифлееме и на Голгофе, у Иордана и в Иудейской пустыне. Самолично созерцал Фавор. Можно сказать, почти что взят живым на небо!

Хайдар-ака, как и обещал, сделался известным политическим деятелем. Почти до самого начала гражданской войны в Таджикистане он продолжал снабжать регион предметами религиозного культа. Затем пошел дальше и вписался в тусовки таджикской оппозиции. Лет через десять после своего последнего таджикского трипа в 1991 году я встретился в Берлине с Юликом — тем самым, которому когда-то пытался продать в Душанбе свой первый Коран. Юлик к этому времени плотно обосновался в столице на Шпрее со всем семейством — двумя женами, двумя дочками и потомством следующего поколения. Как-то раз к нему в гости из Израиля приехал брат, который рассказал, как во время противостояния таджикского Верховного совета и сил оппозиции на митинге в центре Душанбе он видел Хайдара, пытавшегося анимировать оппозиционеров воинственными призывами к штурму форпоста антиисламской бюрократии и сильно сокрушавшегося по поводу того, что грузовик со взрывчаткой где-то задерживается. После сепаратного соглашения сторон Хайдар-ака стал в стране персоной нон грата. Можно сказать, легко отделался. Зато он реализовал свою фундаментальную оперативную цель — пилигримаж к Черному камню и инициацию в сан ходжи. Иншаллах!

Вместе с тем как философ Хайдар-ака отошел от образцового генонизма в сторону трансцендентальной мистики персоналистических откровений, формализованных в доктрине финализма как дискурсивном продолжении «Ориентации Север». Фактически он сформулировал некий «седьмой мазхаб» — джемалийский: абсолютно гностический, в лучших традициях европейской интеллектуальной культуры. Свой финальный мирадж[185] Хайдар-ака совершил 5 декабря 2016 года в Алма-Ате, где и был похоронен членами семьи и близкими друзьями.

В последний раз в этой жизни мы с ним общались буквально накануне, по телефону. Он звонил мне из больницы и говорил, что курс лечения пройден успешно, и теперь он собирается приехать в Лондон с выступлением. Просил помочь с организацией мероприятия. И на следующий день — звонок Гюли… Надгробный памятник Хайдара выполнен в виде вонзенного в землю гигантского каменного меча.

У меня нет собственности в жизни,

Моего — всего лишь смерть.

Над тяжелой одурью отчизны

Я — вихрь враждебный, я — круговерть…

Осенью 1995-го в моей берлинской гавани пришвартовался «Корабль дураков» Владимира Степанова. Мэтр вместе с неизбывными Гурамом и Константином и раньше бывал в Берлине, но на этот раз в составе экипажа присутствовали также его сын Андрей и некий голландский друг, который и вез всю компанию на своей тачке аж из самого Петербурга в Амстердам, где у них появилась своя ханака. Так что Берлин служил только Zwischenstation (промежуточная станция) на пути к тюльпановому парадизу. В тот вечер нас с Анастасией (моей будущей женой) пригласили на вернисаж в арт-галерею в Шенеберге, которую держала супруга одного немецкого дипломата. Дама активно дружила с московской богемой, и тут часто вывешивались соответствующие экспонаты «из первых рук». Москвичи сразу предусмотрительно предложили пополнить винные мехи — на всякий пожарный. Закупили в близлежащем магазине уже не помню сколько коробок дешевого пакетного вина, сложили их в багажник.

Приехали, сразу распили пару пакетов, вошли в галерею. Там полно народу, российское телевидение, известные кураторы — Бакштейн, Беккер, Деготь… Вернисажное вино быстро вышло. А у нас под окнами тачка, набитая бухаловом. Москвичи открыли багажник — там полный набор: подходи, наливай. Народ обратил на это внимание, в самом деле стали подходить. Многие, вероятно, даже подумали, что это вино от галереи. Не случайные же прохожие в самом деле наливают! Постепенно все гости сгрудились вокруг машины, а вслед за этим, как мне представляется, стали подходить и действительно случайные прохожие. Но вина хватало на всех. Действо продолжалось до глубокой ночи. Вероятно, кто-то еще поднес пару коробок. Включили авторадио. Это была самая настоящая спонтанная StraЯenparty (уличная вечеринка). Команда переночевала у нас, чтобы с утра отправиться дальше на запад, в страну Тиля Уленшпигеля… В тот раз я подарил Владимиру свою монографию «Знаки империи». Полистав ее, он сказал, что это настоящая докторская работа. Так что будем считать, мастер принял у меня диссертацию.

Прошли лет десять. Я поехал в гости к Васе Лонгу под Козельск и там совершенно случайно встретил еще одного старого знакомого, отца Серафима, который по случаю подарил мне книгу «Мистический андеграунд» Константина Сереброва. Оказалось, это был тот самый степановский Костя, а в книге описывалась серия алкогольно-инициатических ситуаций, через которые вел свою группу великий мастер Джи. Это была яркая палитра московско-питерского шизоидного подполья, от Жени Адмирала и Хайдара-аки (выступающего под псевдонимом Зверика-Али) до Дугина и Кати с Благодатной. Я написал в редакцию и получил обратную связь с представителями алхимической школы «Атанор», курирорвавшими данный литературный проект. Оказалось, что теперь под этим именем действует все тот же «Корабль дураков», филиал которого существовал даже в Лондоне, куда я переехал с семьей в 2006 году. Более того, «Атанор» — мои близкие соседи. Через них я вновь связался с Владимиром. Думал, что увижу его на очередной сессии в Амстердаме, но судьбе было угодно распорядиться иначе. Капитан окончательно покинул судно вскоре после нашего последнего телефонного разговора. Но все-таки он состоялся, очередной кармический цикл замкнулся…

Интересная информация пришла про Леню Махова. Эту историю мне рассказал тот же Юлик, который видел Леонида в последний раз году в 1995-м, уже после гражданской войны в Таджикистане. Махов прибыл в Душанбе с Алтая, весь в амулетах и упакованный, как обычно, антиквариатом. На этот раз он поведал, что собирается окончательно решить вопрос своего местопребывания, намекая на переселение в Тибет. Границы, однако, были в те времена еще не окончательно прозрачными, и поэтому для их пересечения Леня собирался прибегнуть к надежному древнему средству — стать невидимым! Необходимые компоненты для приготовления соответствующего препарата были им собраны в течение предшествовавших лет, оставалось достать лишь последний, ключевой элемент: перо грифа. Именно с этой целью Махов и появился в Душанбе, где в местном зоопарке должны были — по старой памяти — водиться грифы как раз нужной породы. Грифы действительно оказались на месте. Видимо, никто их — наряду с другими обитателями вольеров в неспокойные, голодные времена гражданской — есть не решился. Леонид взял перо и в тот же вечер приготовил нужную смесь, строго по уникальной тибетской рецептуре. А на следующее утро он исчез. Как в воду канул. Близко знавшие его люди считают, что рецепт сработал. Who knows?..

И только в 2011-м мне удалось снова напасть на след Махова. Оказалось, что в течение последних 30 лет он живет (до сих пор без паспорта, прямо как закоренелый катакомбник[186]) в поселке Аршан, в полутора сотнях километров от Иркутска, рядом с буддийским монастырем, восстановленным на базе личного дома Агвана Доржиева[187], и в непосредственной близости к так называемому «трону Чингисхана» — огромному камню с характерной выбоиной в виде кресла, на котором, согласно местным легендам, восседал Владыка монголов. Раз в год у этого камня совершается особый обряд, продлевающий магическую связь идама и места, духа великого хана и его каменного трона. Вероятно, Леонид и есть сакральный смотритель трона Азии, миссия которого лежит за пределами компетенций официального ламаизма…

Еще более интригующей оказалась судьба первого советского кришнаита Ананды Шанти (Анатолия Пиняева). Я с ним вышел на контакт тоже в 2011-м, после 30-летнего молчания. Вернее, это он вышел на меня, написав мне в скайп под странным именем — Адальбрект Альвелен. Выяснилось, что в восьмидесятые он отлежал в дурке лет шесть, будучи туда закрыт кагэбэшными инквизиторами за миссионерскую деятельность по линии Международного общества сознания Кришны (ИСККОН). Вместе с перестройкой российский и вообще весь постсоветский кришнаизм развился в массовое движение, местные вайшнавы поехали в Индию, преданные из других стран устремились в Россию… Однако Анатолий, к моему большому удивлению, отошел от последователей Свами Прабхупады, вообще отвернулся от Индии в сторону европейской нордической мистики. И это при том, что в ИСККОНе он достиг титула первого советского санньясина и даже божественного гуру. Про своих бывших коллег высказывался весьма критично: «На самом деле цели современного ИСККОНа вполне материальны — власть и деньги. И, чтобы карлики во главе не казались слишком маленькими, всех, кто хоть немного духовно выше ростом, нужно удалить из поля зрения».

Анатолий собирался переезжать в Таллин, даже продал для этого свою московскую квартиру. Уже договаривались о встрече, но мой друг неожиданно пропал из всех сетей. Лишь через год я узнал, что он неожиданно скончался… Заслуги Ананды Шанти перед Обществом сознания Кришны были официально признаны организацией, и Анатолий удостоился самадхи (поминального святилища) в священном для кришнаитов Вриндаване. Теперь он там почитается как божественный гуру.

Как мне приходилось слышать, путем смирительного благочиния пошел и Шива, сменивший трезубец рудрита-тантрика на трикирий Христова служителя в своем родном Херсоне. Жест, достойный древнего философа: все возвращается на круги своя. А Битник стал большим путешественником и писателем. Под псевдонимом Иоанн Горненский он выпустил целый ряд публикаций о Таджикистане, Монголии и даже Святой земле. Брат же его двоюродный, Женя Михайловский, художествует в подмосковном Дзержинске, чисто внешне обретя абсолютное сходство с известным магистром всея Шамбалы. Сокол и Даос стали большими путешественниками. Они объехали практически все континенты, вместе побывали в Африке. Даос, как и положено, специализируется на Восточной Азии, Сокол — на Тибетско-Гималайском регионе и Гоа. Там же, в Индостане, часто бывает Илья Беляев — популярный сегодня мистический автор и мастер кунта-йоги.

Дима Рыжий, катапультировавшись в начале девяностых вместе с женой Гулей и двумя детьми в Нью-Йорк, почти десятилетие оттуда никуда не выезжал, выступая регулярно по воскресеньям в Центральном парке со своим семейным оркестром Black Mama Dharma Band. Со временем детей стало пятеро. Все — музыканты. В какой-то момент старому тусовщику захотелось перемен, и он отправился матросом в плавание по Карибскому бассейну. Окрепнув духом в морских скитаниях, Рыжий двинул дальше, на Москву и Питер, где основал новый музыкальный бренд. Теперь он существует в бермудском треугольнике между Нью-Йорком, Питером и Пуэрто-Рико, где зависает в компании тамошних растафари, в музыкальной студии своей дочери Тины-Кристины, перенявшей папину эстафету в полной мере.

Саша Акилов, художник, женился на американке, уехал на Запад, потом очень сложно перемещался между Нью-Йорком, Москвой, Стокгольмом, Душанбе и Бремерхафеном, где у него растет дочка. Я видел его несколько раз в Берлине и даже в постперестроечной Москве. В 2006 году я наткнулся в одной лондонской газете на объявление о выставке Сашиных работ. К сожалению, все это было задним числом, но я надеюсь, что мы с ним еще посидим в баре галереи «Тейт Модерн» или кафетерии Британского музея.

Володя Сафаров, шаномаг, после начала в Таджикистане гражданской войны уехал в Питер. Там он сильно завис, торчал напропалую. Как-то зимой совсем пропал. Домой не вернулся, никто не знал, где он. По весне где-то оттаяло тело — то ли бомж замерз, то ли нарик ноги протянул… Подруга узнала по татуировке. Потом рассказывала такую историю:

— Я спросила Владимира, что означает его наколка на плече? На что он ответил: «Это для опознания. Меня когда-нибудь по ней найдут». Так ведь и нашли же!

Про Алферова в самом начале нового тысячелетия мне написал из хиппово-мистической колонии под Козельском Вася Лонг: «Сергей обычно появляется в наших краях к маю, когда совсем теплеет, дико измученный месяцами, проведенными в лоне семьи, и каждый раз полный самых величественных планов на предстоящее лето. Увешанный рулонами бумаги, коробками с красками и сумками с собачьей жратвой для алабаихи Альчи, он заселяется в свою почти столетнюю избушку над самой рекой и начинает бухать со всеми окрестными синюхами, держащими его между собой за последнего московского кретина…

Местечко он себе действительно оборудовал уютное: отгородил плетнем от ветра закуток, где стоят два кресла и даже какая-то икебана в битом горшке. После пары трубок и чая мне вдруг пришло в голову поинтересоваться, что же за суета такая его одолела в жилище, где, кроме него и собаки, никого больше и нет вовсе. Алферов чуть помедлил с ответом, но потом очень уверенно и с расстановкой объяснил:

— Ну как?.. Во-первых, счетчик там жужжит, потом — мыши скребутся, да еще вот эта сука — Альча — постоянно пердит с отрубей…

Я тогда всерьез поверил, что Алферов уже совсем близок к полному совершенству».

Еще через пару лет Василий рассказал, что Сережу убили по пьянке в Москве какие-то гопники — выбросили из электрички.

Юлька с Нинкой долгое время круто бухали.

— Как-то раз видел их по весне выходящими из магазина «Молдавия»: в ярких пальто, резиновых сапогах и солнечных очках, с батлами, — рассказывал Аксель, первый Нинин супруг, — они выглядели просто как отвязные панки!

Позже узнал от Эдика, что Юлька совсем спилась, потеряла квартиру из-за задолженностей по оплате, бомжевала и по пьяни утонула в карьере. Или, может быть, сама так решила… Да и Нинка после этого долго не прожила: печень. Эх, девчонки! В последний раз я их видел у Юльки в гостях, в далеком восемьдесят шестом. Мы сидели, чокались, болтали. Потом они поплыли, и я без лишнего шума собрался и ушел. Сколько я с ними пропутешествовал — а потом словно переместился в другое измерение, в иную жизнь. Оказалось, насовсем…

Куня поехал в Канаду и там якобы погиб в авиакатастрофе. Говорят. Никаких точных свидетельств нет. Пепи тоже разбилась: пьяные урки сбросили ее с Вышгорода. Их дочь Анна, крестница Йокси, выступала солисткой в группе Эдика «Схак» (бывший «Таллинский вариант», где я тоже когда-то играл на афганском барабане-тавлаке). Сам Эдик долгое время пел в церковном хоре и до сих пор ведет рок-студию на таллинском радиоканале.

Родригес сильно болел, писал стихи. Стихи убойные, надо издавать: «Искусство вовремя начать не выше, чем искусство кончить…» Он передал мне через Эдуарда сборник своих произведений, прося отослать копию лично Бродскому в Нью-Йорк. В тот день, когда я наконец пошел на почту, чтобы выполнить поручение, пришло известие о смерти нобелевского лауреата, а через неделю стало известно, что и сам Родригес покинул сей бренный мир, выйдя из окна собственной квартиры на Большой Батарейной…

Ушли и многие другие люди нашей Системы. Впрочем, все это были представители так называемой «группы риска»: слишком интенсивно и бескомпромиссно они стремились к свободе от всяких ограничений, в том числе разумных…

Йокси пятнадцать лет прожил в Израиле, потом уехал в Лондон и наконец в 2006 году репатриировался в Эстонию. Он продолжает заниматься литературой, выйдя на качественно новый, «посттолстовский» уровень. Аарэ Плохой, по его словам, за все эти годы западнее Хаапсалу никуда не выезжал. Ну разве что Йокси вывез его разок погулять в Стокгольм. Работает компьютерщиком. У него дома часто собираются старые хиппаны и члены нашего Азиатского клуба — погонять чаи и телеги, приколотить трубку, обсудить международное положение…

Ирина реализовала свою мечту об Индии и традиционном индийском танце, пройдя курс мастерства на его исторической родине. Она некоторое время преподавала классические стили бхаратнатьям и катхак в Берлинской танцакадемии «Натарадж», но затем ей это дело наскучило, и она занялась финансовым консалтингом, а тиллане[188] предпочитает тайцзи шаолиньской школы. Ее эстонская школа индийского танца продолжает между тем работать, ведомая верными ученицами.

Мою таллинскую школу йоги и тайцзицюаня подхватили после моего отъезда в Колумбию Март Пармас (сотрудник «Майнора») и Дмитрий Петряков — тот самый охотник на хирса в ущелье Оби-Хингоу, с которым мы ломали дверь Юльке. Сегодня оба они — и Дмитрий, и Март — известные в стране мэтры восточных единоборств и медитационных техник, оба прошли курсы повышения квалификации в Китае, правда, у разных мастеров. В 2013 году мы все встретились на презентации эстонского издания моей книги «Тропой священного козерога» в арт-центре «Полимер».

В Америке, в Калифорнии, окопался Вяйно. Снимает видео про свадьбы, а в свободное время путешествует по миру. Женился на индуске… Мадис, с которым Вяйно некогда бежал в Финляндию, пропал где-то в бескрайних прериях Среднего Запада. Доехала до Бостона, но не до Рама Катя с Благодатной, перебравшаяся-таки вместе с дочкой Лизой на ту сторону Атлантики. При этом какие-то кармические силы закрыли ей путь к существу, ради перспективы свидания с которым и был предпринят, по ее же собственным словам, весь этот трудоемкий вояж… Том Брукс и Фред Халиль — наиболее активные native Americans в Рамовской группе — тоже куда-то запропастились: Том еще при Раме отошел от должности главного администратора корпорации, а Фред растворился в белых туманах Новой Англии вскоре после ухода мастера. До сих пор живет в Бостоне Орентас, женился. Айварас после нескольких лет в Штатах занялся торговым бизнесом в Европе, а потом, в самом начале девяностых, вернулся к себе домой в Каунас. Здесь он вновь обратился к оставленным на период эмиграции увлечениям юности — поэзии и театру.

Рам прожил в Бостоне двадцать лет. По иронии судьбы бульшую часть этого времени в том же районе, в юго-восточном прибрежном пригороде Кохассет, жила Шримати Гая-три Дэви, некогда посвятившая Рама в традицию ордена Рамакришны и адвайта-веданты. Здесь, в Массачусетсе, она с 1940 года возглавляла основанный еще в 1929 году ее дядей Свами Параманандой веданта-центр. Но Рам ничего этого не знал. Ведь стояла еще доинтернетная эпоха, а связи с миссией Рамакришны были утеряны еще 30 лет назад! Ничего не ведая, Рам провел 13 лет, с 1982-го по 1995-й, на одной «канонической территории» со своим живым гуру, вблизи от храма Универсального Духа, созданного по проекту самой Гаятри Дэви. Думаю, это было уникальное время, когда медитационное поле над Массачусетским заливом и прилегающими территориями генерировалось в тайном резонансном взаимодействии двух мэтров — в духе Рамакришны и Бхайрави, но уже на уровне совершенно имперсональной недвойственности трансцендентальной веданты: «Не познающей внутреннего, не познающей внешнего, не познающей обоих, не пронизанный (лишь) познанием (не являющейся), ни познанием, ни не-познанием, невидимой, неизреченной, неуловимой, неразличимой, немыслимой, неуказуемой сущностью постижения единого Атмана, растворением проявленного мира, успокоенной, приносящей счастье, недвойственной — считают четвертую (стопу). Это Атман, это надлежит распознать» (Мандукья-упанишада).

Однажды я возвращался домой на велосипеде через Малый Тиргартен. С темнеющего неба падали редкие снежинки. Неожиданно что-то заставило меня вспомнить об Андрее Люсе — художнике, с которым мы ездили на белом «мерседесе» в Прибалтику. Несколько дней назад он погиб в автокатастрофе вместе со своей бразильской подругой Гуччи. Я ехал и все больше проникался ощущением, что у меня с загробной душой Андрея установилась телепатическая связь. Мне и прежде приходилось переживать подобный опыт, но в этот раз я решил более проницательно проанализировать ситуацию. Действительно, откуда это ощущение? Есть ли в самом деле тот свет?

Я подумал о Раме: как бы он ответил? Конечно, сказал бы, что интуиция не имеет преград, весь вопрос — в кармической цензуре. А вот интересно: в случае реального ухода самого мастера я это как-нибудь зафиксирую? По логике вещей, если зафиксирую — значит, есть телепатическая связь, если нет — значит, нет. Рассуждая вокруг да около, я доехал до дома, поднялся в квартиру. Подхожу к двери, которая тут же открывается, на пороге стоит мама:

— Я услышала, что ты поднимаешься, решила открыть. Новость для тебя плохая… Звонили из Бостона. Сказали, Рам умер…

Значит, все-таки есть телепатия! Не важно, как говорил мастер, каким путем до вас дойдет нужная телепатема. Главное, чтобы она дошла. Рама Там Ом! Рам отошел в махапаринирвану в ночь с 21 на 22 ноября 2002 года, сразу по завершении собора архистратига Михаила и прочих небесных сил бесплотных — ровно через 54 года после просветления в Германии. В тот день в Бостоне шел невиданный по интенсивности снегопад…

Прах философа был развеян над Атлантическим океаном с гранитного утеса в местечке Магнолия на севере Массачусетса, куда мастер часто выезжал для медитаций. Отсюда с живописного скалистого побережья в ясную погоду можно увидеть мерцание маяка на острове Рам, который оповещает находящиеся в прилегающей акватории суда о близости американского континента…

Лондон, Мазвелл-Хилл,

11 марта 2019 года

Примечания

1

Теория-Гипотеза-Нуль – философский концепт Михаэля «Рама» Тамма, основанный на адвайта-веданте. До 1980 года Тамм использовал «зеркальный» термин: Нуль-Гипотеза-Теория. Согласно авторскому символизму, Нуль отождествляется с познавательным состоянием глубокого сна (сушупти), Гипотеза с состоянием сновидений (свапна) и Теория – с состоянием бодрствованием (джаграт). Первоначальный порядок (НГТ) соответствует движению познающего субъекта от глубокого сна к бодрствованию, последующий (ТГН) – от бодрствования к глубокому сну.

2

Гейдар Джахидович Джемаль (1947–2016) – российский исламский общественный деятель, председатель Исламского комитета России, один из инициаторов создания и член координационного совета «Левого фронта» России, депутат Национальной ассамблеи Российской Федерации.

3

Владимир Григорьевич Степанов (1941–2011) – русский философ и эзотерик, один из тех, кто возрождал гурджиевскую школу на территории СССР, основатель проекта «Корабль дураков» (кочующая группа дервишей проходит под руководством мастера через серию обучающих ситуаций).

4

Гена «из Ласнямяэ» – таллинский юродствующий мистик, по психотипу располагающийся между городским сумасшедшим и церковным блаженным. Долгое время подвизался при соборе Александра Невского.

5

Баграт «Рэд» Купрашвили – грузинский фотограф, с начала 1990-х живет в Стокгольме. Автор «Семейного альбома» королевской семьи Швеции.

6

Ключевое понятие ТГН.

7

Михаил Борисович Мейлах (р. 1944) – литературовед, поэт и переводчик. В 1983-м был арестован по обвинению в распространении антисоветской литературы, осужден на семь лет лагерей. Освобожден в ходе перестройки в 1987 году.

8

Ладно, хорошо (тадж.).

9

Сон Мён Мун (1920–2012) – южнокорейский религиозный деятель, основатель и лидер Церкви объединения, провозгласивший себя Мессией и вторым пришествием Христа.

10

Гинтаре Яутакайте (р. 1958) – советская, американская, британская и литовская эстрадная певица, а также киноактриса и композитор. Исполнительница популярной песни «В горнице» (А. Морозов – Н. Рубцов).

11

Владимир Сафаров родился в семье высокопоставленных советских чиновников в Таджикистане. Его квартира в Душанбе на ул. Айни была в 1970– 1980-е одним из мест встреч среднеазиатской, московской и прибалтийской публики, объединенной тягой к мистическим аспектам реальности. После распада СССР переехал в Санкт-Петербург. Умер от передозировки.

12

Огнепоклонники (тадж.).

13

Обычай, привычка (арабск.) – комплекс традиций у мусульманских общин.

14

Родовая община у мусульман.

15

Древняя восточная система гадания по знакам на земле.

16

Символическая композиция с четырьмя кострами по сторонам света и фигурой йогина в центре.

17

Одно из канонических трех тел Будды, соответствующее физическому воплощению.

18

Гоша – шутливое обозначение снежного человека (йети), принятое среди его искателей.

19

Монастырь, духовный центр (санскр.).

20

Беллур Кришнамачар Сундарараджа Айенгар (Б. К. С. Айенгар; 1918–2014) – основатель Айенгар-йоги. Один из самых выдающихся современных мастеров в мире; преподавал и практиковал йогу более 75 лет.

21

Бидия Дандарович Дандарон (28 декабря 1914 г., урочище Соорхой (Суархэ), Бурятия – 26 октября 1974 г., c. Выдрино, Бурятия) – буддийский религиозный деятель, буддолог и историк. Работал научным сотрудником, в своих книгах синтезировал буддизм и достижения современной ему науки и представления европейских философов.

22

У монгольских народов хранитель жизни и долголетия, один из символов плодородия и благоденствия в буддийском пантеоне, почетный титул.

23

В тюркских и монгольских языках будда-хан обозначение бога или его изображений.

24

Воздержание (санскр.).

25

Свами Шивананда Сарасвати (Куппусвами; 1887–1963) – индийский гуру и йогин, автор более 200 книг на тему йоги и философии адвайты.

26

Здесь: духовное имя Михаэля «Рама» Тамма.

27

Соответственно, уфологи и исследователи свойств различных антенн («рамок»), якобы реагирующих на паранормальные излучения среды.

28

В СССР вопросами парапсихологических исследований занимались в ряде научно-исследовательских учреждений, в том числе военного профиля (чтобы не отставать от соответствующих исследований в США в период холодной войны).

29

Ходили смутные отголоски слухов об «экспедициях Барченко». Александр Васильевич Барченко (1881–1938) – оккультист, писатель, исследователь телепатии, – проводил изыскания в рамках особого спецотдела ОГПУ и планировал экспедицию в Тибет на поиски Шамбалы, которая так и не состоялась.

30

Мастер-класс (англ.).

31

Георгий Иванович Гурджиев (1866–1949) – философ-мистик, оккультист, композитор, путешественник; основатель международной сети школ «Четвертый путь».

32

Шри Ауробиндо (Ауробиндо Гхош; 1872–1950) – индийский философ, поэт, революционер и организатор национально-освободительного движения Индии; йогин, гуру и основоположник интегральной йоги.

33

Бедствие, страдание (санскр.) – одно из фундаментальных понятий в буддизме. Клеша обуславливает омрачение сознания, его загрязнение, аффект. Традиционно выделяют пять клеш: страсть, агрессию, неведение, гордость, зависть.

34

Владимир «Фека» Феоктистов – дедушка русского рэкета, возглавлял одну из питерских бандитских группировок (фарцовка, валюта). В эпоху перестройки оказался не у дел.

35

Парафраз выражения «гонять телеги», то есть рассказывать небылицы (сленг).

36

Мистико-аскетическое движение, изначальное возникшее на основе идей суфийского братства (тариката) маламатия, затем – тариката бродячих нищенствующих дервишей. В отличие от сторонников маламатии, стремившихся скрывать свои взгляды, последователи каландарии афишировали свое вызывающее поведение, чтобы навлечь на себя порицание.

37

В исламской архитектуре – сводчатое помещение, с трех сторон обнесенное стеной и открытое с четвертой стороны.

38

Владимир «Даос» Сазонов – математик, программист, специалист по японскому и китайскому языкам. Родился в Москве, с 1990 года проживает в Германии.

39

От санскр. «отречение» – отшельник.

40

От араб. «водоем» – гидротехническое сооружение в восточных странах: искусственный резервуар питьевой воды, обычно прямоугольный, при мечетях, на городских площадях, в садах.

41

Соответственно, физические и дыхательные упражнения хатха-йоги.

42

Мистические силы, доступные адептам йоги.

43

Божество женского пола, энергетический двойник мужчины в тантризме; здесь: женщины.

44

Сергей Александрович Алферов (1951–2004) – советский российский художник, участник нонконформистского движения.

45

Букв. «охваченный дэвами», юродивый (тадж.).

46

Алхимическое обозначение абсолютной черноты.

47

От санскр. «свернутый в форме змеи» – эзотерическое понятие энергетического центра в основании позвоночника, «спящего» у обычного человека и «пробужденного» у посвященных.

48

Центры (латифы) мистического сознания тела, аналогичные индийским чакрам или китайским дань-тяням.

49

Суфийское братство (тарикат), названное по имени Мухаммада Бахауддина Накшбанди аль-Бухари.

50

Сленговое название купюры в сто рублей (на дореволюционных российских сторублевках был изображен портрет Екатерины Великой).

51

Альгимантас «Алис» Шешельгис – литовский мистик и йогин, ныне – преуспевающий бизнесмен.

52

Вымышленная религия из романа Курта Воннегута «Колыбель для кошки».

53

Историческая область в Средней Азии в междуречье Окса и Яксарта, на территории современных Узбекистана и Таджикистана.

54

Древний символ в виде свернувшегося в кольцо змея, кусающего себя за хвост.

55

Азот мудрецов, он же философский камень – в алхимии вещество, способное превратить любой металл в золото.

56

Слова Зинаиды Гиппиус: «Как скучно! Подают все одно и то же. Опять телятина! Надоело. Вот подали бы хоть раз жареного младенца!» (Ирина Одоевцева. «На берегах Сены»).

57

Алхимическое название символа ртути (флюид, связывающий верх и низ).

58

Андрей Иванников – исследователь традиционных культур, биолог, родился и вырос в Таджикистане, в настоящее время живет в Новосибирске.

59

Мышление, ум, сознание (санскр.).

60

Игорь Еробкин (1959–1983) – русский богемный поэт-авангардист. После принятия ислама полностью отказался от алкоголя, сигарет, наркотиков и поэзии, все время посвятив изучению арабского языка и Корана. Умер от сахарного диабета (подорвал здоровье в дурдомах и зонах, за «старые дела»).

61

Согласно античным представлениям, территория Земли делится на семь климатов (широтных зон).

62

Период Ману (санскр.) – мера времени в индуизме, космический период.

63

Хасан ас-Саббах (1055–1124) – глава исмаилитов-низаритов (ассасинов), оплотом которых до монгольского нашествия был горный замок Аламут на территории Северного Ирана. Считается носителем тайных знаний. По ряду версий – черный маг (глава наемных убийц-ассасинов).

64

От араб. «истина» – третья ступень духовного самосовершенствования мусульманина, означающая полное освобождение от куфра и ясное умозрение гайба (скрытого от человека божественного знания).

65

В суфизме – носитель интуитивного мистического знания духовной истины, достигаемого скорее через опыт экстаза, чем посредством рациональных выводов. Иногда маарифат трактуется как четвертая ступень мистического познания, достигаемая пророками и поэтами.

66

Защитник коров (санскр.) – один из эпитетов Кришны.

67

Метафизический трактат буддийского философа Васубандху (IV в).

68

Небесные певцы и музыканты в индо-буддийской мифологии.

69

Загробный мир в языческой традиции.

70

Друг (тадж.).

71

Одобрительный жест с поднятым большим пальцем (англ.).

72

Это арабское имя в буквальном переводе означает «присутствие», переносное значение: «господин», «высокочтимый», «святой».

73

Киноварь – сульфид ртути; в китайской алхимии – «зародыш бессмертия».

74

Змей (санскр.) – змееподобные мифические существа в индуизме и буддизме.

75

Корневая чакра в йоге, источник сексуальной энергии.

76

Густые заросли, джунгли (тадж.).

77

Флирт (нем. простонар.).

78

Мирзабай Кымбатбаев (1935–2006) – каракалпакский дервиш, известный в кругах советских (и постсоветских) мистиков.

79

Букв.: райский толчок (англ.) – момент эякуляции (сленг).

80

В исламе: божественное благословение, благодеяние, достаток; здесь: духовная энергия шейха.

81

Он [есть] Аллах (араб.).

82

Понятие в йоге, обозначающее внутренний звук, тонкую звуковую вибрацию, которая является проявлением стихии эфира (акаши, пространства) и причиной всех последовательных проявлений тонких и грубых элементов Вселенной, таких как эфир, воздух, огонь, вода, земля.

83

Перевод С. Неаполитанского (Сурендра Мохан дас).

84

Магическая практика тибетского буддизма, призывание духов мертвых.

85

Дмитрий Петряков (р. 1959) – таллинский мистик, писатель, художник, мастер восточных единоборств, международный судья высшей категории по кикбоксингу. Руководитель таллинского Шаолиньского клуба.

86

Ради бога (тадж.).

87

Ходжагон – орден мастеров, послуживший основой создания накшбандии, ясавии и других тарикатов.

88

Курбан-байрам, праздник жертвоприношения (араб.) – исламский праздник окончания хаджа, отмечаемый через 70 дней после Ураза-байрама в память жертвоприношения пророка Ибрахима.

89

Запретные действия в шариате.

90

Принцип ненасилия, первая ступень из «Йога-сутр» Патанджали.

91

Емкость или пакет для хранения насвая – некурительной табачной смеси.

92

Евгений Всеволодович Головин (1938–2010) – писатель, поэт, переводчик, литературовед, оккультист, мистик, автор песен, лидер московского мистического подполья 1960–1980-х. Песни на его тексты исполняли Василий Шумов с группой «Центр», Александр Ф. Скляр с группой «Ва-банкъ», Вячеслав Бутусов с музыкантами группы «Кино» (альбом «Звездный падл»).

93

Последователь «турецкой алхимии» барона Зеботтендорфа, основателя тайного баварского Общества Туле.

94

Одно из направлений буддизма махаяны, философская школа, основанная на принципе срединности.

95

Желтошапочники – представители школы гелугпа, одного из ответвлений тибетского буддизма.

96

Суфийский тарикат, основанный Абдул-Кадиром аль-Джилани (1077–1166) и проповедующий школу «трезвости» Джунайда аль-Багдади (IX–X).

97

«Он!» (араб.) – то есть Бог; восклицание в суфизме.

98

Суфийская концепция растворения мистика в Боге, осознание единства с Абсолютом.

99

Алмазная поза (санскр.) – асана в йоге с поджатыми под себя ногами, сидя на пятках (соответствует положению ка’да в намазе).

100

Я не знаю узбекского языка (тадж.).

101

Первая сура Корана.

102

Укрепленный замок (нем.).

103

Божество пантеона тибетского буддизма, легендарный сподвижник Будды Гаутамы. Считается воплощением праджняпарамиты, то есть высшей мудрости.

104

Джон Ди (1527–1609) – математик, астроном, алхимик и астролог валлийского происхождения, один из образованнейших людей своего времени. Разрабатывал магическую геополитику Зеленой земли (Гренландии или приполярных территорий Евразии и Северной Америки, в том числе и России).

105

Так проходит земная слава (лат.).

106

Извините, вы можете мне помочь? (англ.)

107

Вы говорите по-английски? (англ.)

108

Конечно говорю (англ.).

109

Перевод Г. Плисецкого.

110

«Владеющий правдой» (авест.) – эпитет Ахуры Мазды, а также любого праведного зороастрийца. Общество «Ашаван» упоминается Г. Гурджиевым в книге «Встречи с замечательными людьми» и отождествляется с носителями древнейшей культурной традиции Евразии.

111

Мухаммад Риза Агахи (1809–1874) – узбекский писатель, историк и переводчик. Служил при дворе хивинских ханов придворным хронистом и ми-рабом (распределитель воды). Продолжил труд своего предшественника и довел летопись Хорезми до 1872 года.

112

Суфийский странноприемный дом.

113

История, «залепуха» (сленг).

114

Великий царь, упомянутый в Коране и обычно отождествляемый с Александром Македонским.

115

Раис – глава, начальник, председатель (тадж.).

116

Название ряда древних индоиранских религий, предшествующих зороастризму.

117

Человек, курящий банг (гашиш) (тадж.).

118

Священный дом (араб.) – Иерусалим.

119

Упрощенный язык, средство общения между группами, не имеющими общего языка. Здесь: низкокультурный язык.

120

Варвара Михайловна Иванова-Киссин (? – 1998) – энтузиаст парапсихологических исследований, целительница. Руководила исследовательской лабораторией биоэнергетики при Научно-техническом обществе радиотехники. В 1975 году лаборатория была закрыта, материалы исчезли.

121

Извините, никто не совершенен (англ.).

122

Как дела, хорошо? (тадж.).

123

Имитация суфийских песнопений во время зикра.

124

Распространенный на Востоке крепкий алкогольный напиток.

125

Преданный ученик, последователь (англ.).

126

Здесь: маковые стебли (сленг).

127

Анатолий Николаевич Зубков (1924–1997) – лингвист, специалист по хинди, популяризатор и пропагандист хатха-йоги, президент Всесоюзной ассоциации развития человека (восточных оздоровительных систем) и почетный представитель от СССР в Международном всемирном союзе йоги.

128

Богослужения в индуизме.

129

Комплекс мистических знаний, якобы содержащий весь коллективный человеческий опыт.

130

Левый и правый энергетические каналы тела в хатха-йоге.

131

Центральный энергетический канал тела в хатха-йоге.

132

Острый африканский соус, а также название местных колдовских практик.

133

Общежитие МГУ на проспекте Вернадского в виде крестообразных башен.

134

Космическое такси (англ.).

135

Через тернии – к звездам (лат.).

136

Чернение (лат.), символ первой инициатической стадии работы в черном у алхимиков.

137

G. W. Longfellow. Ultima Thule.

138

Обрыв связи (англ.).

139

Совместные трапезы для граждан, общественные пиры в Древней Греции.

140

Протоиерей Василий Борин (1917–1994) служил настоятелем церкви Святого пророка Илии в эстонском поселке Васьк-Нарва, в 25 километрах от Пюхтицкого монастыря. Известен тем, что в богоборческие советские времена отчитывал страждущих от нечистых духов.

141

Таблетки (сленг).

142

Март Пармас – ныне сотрудник университета Майнор, на базе которого автором когда-то была организована группа йоги и тайцзи. Многолетний руководитель университетской группы персонального развития.

143

Велло Тамм – эстонский художник, в том числе театральный. В 1990-е организовал в своем имении на острове Манилайд мистическую и творческую общину.

144

Аллан Вурма – эстонский певец и музыкант, участник ансамбля средневековой музыки Hortus Musicus.

145

Именем Петр мы с Ленноном и еще несколькими членами нашего круга называли друг друга.

146

Валерий Сергеевич Аверьянов (литературный псевдоним Гуру Варавера, или Вар Авера, р. 1940) – специалист по восточным единоборствам, тантре и йоге, открытый парапсихолог, «русский масон», «астрокаратист-киллер», «сын Сталина», «самый страшный человек России», художник и поэт. В 1969-м основал в Москве школу санса-йоги и астрального карате.

147

Гуннар Аарма (1916–2001) – эстонский целитель, мистический писатель, преподаватель музыки, переводчик и философ. Образование получил в Западной Европе (Оксфорд, Сорбонна). 18 лет провел в лагерях и сибирской ссылке.

148

Термин ТГН, означающий вакуум сновидного состояния.

149

Привет! (англ.)

150

Красношеий (англ.) – прозвище грубоватых, брутальных мужчин.

151

Ритуальный предмет, символизирующий в индо-буддийской культуре молнию (интуицию, магическую силу).

152

Дженис Хейнберг – известный в США (Калифорния) преподаватель восточных оздоровительных гимнастик.

153

Имитация финской речи, состоящей из настоящих и придуманных словосочетаний.

154

Здесь: покровитель обжор и пьяниц.

155

Здесь: отлично! (англ.)

156

Елена Ивановна Рерих (1879–1955) – русский теософ, писательница, общественный деятель. На основе ее дневников была издана серия книг о религиозно-философском учении «Живой этики» (агни-йога).

157

Петр Александрович Бадмаев (Жамсаран; 1851(?) – 1920) – врач тибетской медицины, переводчик трактата «Чжуд-Ши»; убеждал российских императоров включить в состав России Тибет, Монголию и Китай.

158

22 категории пустоты (шуньяты) формулирует философская доктрина мадхьямики (буддизм махаяны).

159

Илья Дмитриевич Беляев (р. 1954) – питерский художник, писатель, мистик, целитель; долго жил в США и Канаде. В 2001 году вернулся в Россию.

160

Буддийская мантра с заклинанием, призывающим богов.

161

Соответственно, финн и американец (сленг).

162

Помни о смерти (лат.).

163

Вымышленная инопланетная цивилизация гуманоидов-воинов из научно-фантастической вселенной «Звездного пути».

164

Гюльнар Джемаль (Галина Норская) – супруга Гейдара Джемаля.

165

С меня достаточно (англ.).

166

Знаменитый бриллиант в 105 карат.

167

Валентин Митрофанович Сидоров (1932–1999) – поэт, писатель, ученый, общественный деятель, профессор Литературного института имени Горького, основатель Всесоюзной, а затем Международной ассоциации «Мир через культуру».

168

«Книга песен» – древнейший памятник китайской литературы, сопоставимый по значимости с индийской «Ригведой» и древнеиранской «Авестой». Включен в канонический сборник конфуцианских текстов «У-цзин».

169

Шоу должно продолжаться (англ.).

170

Давлатназар Худоназаров (р. 1944) – таджикский кинооператор и режиссер, политик и общественный деятель.

171

Аналог магической печати, амулета, наделяющего властью его обладателя.

172

Руководитель общины мусульман.

173

Рог (англ.). Здесь: саксофон (сленг).

174

«Борис Гаспаров в нескольких очень интересных статьях о феномене тартуско-московской школы пишет о ее эзотеричности, об условном теоретическом языке, который служил как бы паролем для вхождения в это закрытое общество, о замкнутости как принципе организации – тартуская семиотика существовала в определенной степени „для своих“, и ее сциентизм, наиболее наглядно выражавшийся в усложненной терминологии, выполнял еще и заградительную функцию» (Виктор Живов. «Московско-тартуская семиотика: ее достижения и ее ограничения»).

175

Строка из песни The Beatles «Hello, Goodbyе».

176

Срань господня, это невероятно! (англ.).

177

Чересчур (англ.).

178

Исключено (англ.).

179

Крупные воинские соединения монгольской армии.

180

Космическая эпоха в индуизме.

181

Богиня воды и плодородия в иранской мифологии, божество-язат в зороастризме.

182

В самом деле? Дерьмо! (англ.).

183

Боже мой! Правда? Нет! Господи боже! Гребаное дерьмо! (англ.)

184

Знаешь что? (англ.).

185

Вознесение (пророка Мухаммада) (араб.). Здесь: кончина.

186

Члены катакомбной (русской православной) церкви не признавали советскую власть и считали советский паспорт едва ли не печатью Антихриста.

187

Агван Лобсан Доржиев (1853–1938) – бурятский лама, буддийский ученый, дипломат, сторонник сближения Тибета и Российской империи, инициатор сооружения первого в Европе буддийского храма – храма Калачакры в Санкт-Петербурге.

188

Одна из композиций индийского классического танца бхаратнатьям.

Content

Владимир В. Видеманн
Запрещенный Союз — 2
Последнее десятилетие глазами мистической богемы

Вступление

1. Новые перспективы

2. Партия йогов Таджикистан, 1982

2.1. Ягнобский чай

2.2. «Сиёмские близнецы»

2.3. Тропой гула

2.4. Коммуна йогов на Клары Цеткин

3. В поисках абсолютного центра Таджикистан — Узбекистан — Каракалпакия, 1983

3.1. Сезон Комаров

3.2. Тропой священного козерога

3.3. Короткие истории

3.4. Путешествие к центру Земли

4. Московский зикр

5. Мистерии Евразии

6. Питерские гонки

7. Советский Восток накануне перестройки

7.1. Джиргиталь — Пашимгар

7.2. Место, с которого начинается коммунизм

7.3. Таджикистан богемный

8. Последний допрос

9. Невыносимая легкость бытия

Послесловие Дальнейшие судьбы отдельных героев книги

Примечания