Испанские повести и рассказы

Испанские повести и рассказы XIX века

1

Испанская литература XIX века мало известна вашим читателям, которые хорошо знают испанских писателей XVI–XVII столетий. В XVI–XVII веках Испания переживала «свою классическую литературную эпоху»[1], «золотой век» своей национальной культуры. В отличие от других европейских стран, в Испании уже тогда достигла расцвета художественная проза. В XVII веке появилась целая серия плутовских романов, трезво показывающих жизнь. Тогда же жил и творил величайший испанский писатель Сервантес, автор «Назидательных новелл» и «Дон Кихота» — одного из первых романов мировой литературы, заключающего в себе целую энциклопедию народной жизни.

Испанские прозаики XVI–XVII веков создали много ярких типов, в которых запечатлелись черты испанского национального характера. Достаточно назвать Санчо Пансу — это живое воплощение добродушия, наивности, сметливости и юмора испанского крестьянина.

Большая художественная зрелость испанской литературы этой эпохи и ее своеобразие обусловливались характером исторического развития Испании. В XVI веке Испания представляла собой огромную империю, но это был колосс на глиняных ногах — государство внутренне гнилое и неустойчивое. Страна оставалась раздробленной на отдельные провинции, феодальная знать сохраняла свои старые привилегии, огромную роль играли католическая церковь и инквизиция. После открытия Америки в Испанию хлынул поток золота. Но испанские города были экономически слабыми и не могли использовать это золото для развития производительных сил.

Испанский народ испытал на себе все ужасы «первоначального накопления», но страна не стала на путь буржуазного развития. Результатом разбойничьего грабежа сказочных богатств Америки и победоносных войн Испании на суше и на море были упадок, разложение и нищета. Мечты о всемирной империи, безмерное тщеславие гордых испанских грандов потерпели крушение. В этих исторических условиях и складывалась испанская проза XVI–XVII века, с самого начала своего существования отмеченная духом критицизма. В то время когда писатели других стран создают в своих произведениях идеал прекрасного человека, великие мастера испанской прозы с иронией и сарказмом показывают уродливые стороны современной им жизни: вырождение дворянства, всеобщую продажность, разложение нравов. Карикатура и гротеск — вот приемы, которые широко применяют в своем творчестве писатели этой эпохи.

Падение могущества Испании, утрата ею своего величия превратили ее в конце XVII века во второстепенную провинциальную державу. Деградировала и великая испанская культура.

В течение XVIII столетия Испания влачила жалкое существование. Несмотря на то, что представители новой испанской династии Бурбонов делали попытки приобщить страну к культуре абсолютистской Франции, Испания оставалась темной, невежественной и отсталой. Представление об Испании той эпохи дают офорты великого испанского художника Гойи, написанные в конце XVIII века, — его «Капричос». Бесовские чудища, страшные и отвратительные, созданные фантазией художника, отражали господство в Испании мертвых социальных сил отжившего общественного уклада. Литература находилась в глубоком упадке. Освободительные идеи Просвещения почти не нашли отражения в Испании, а реализм Просвещения, сыгравший в других странах столь видную роль и подготовивший критический реализм XIX столетия, фактически не существовал.

Новая волна национального подъема, которая привела к возрождению испанской литературы, относится к началу XIX века, когда развернулась борьба испанского народа против захватнической армии Наполеона. Литература этого героического времени очень быстро окрасилась в яркие романтические тона. Крупнейшие представители испанского романтизма были связаны с этим освободительным движением и отразили в своем творчестве патриотические стремления народа. Деятельность романтиков была противоречива, ибо противоречиво было само общественное движение. «Все войны за независимость, которые в то время велись против Франции, носили двойственный характер: возрождения и реакции в одно и то же время; но нигде этот характер не был выражен в такой степени, как в Испании»[2]. Патриотический характер войны, которую вел испанский народ, пробудил интерес к национальной классической культуре и народному творчеству. Романтики обратились к наследию Сервантеса и Кальдерона, создавали поэтические произведения в духе народных романсов, легенд и преданий.

Но, как указывает Маркс, война против Франции заключала в себе в реакционные тенденции. Испанцы боролись против французского атеизма и свободомыслия, защищали патриархальные обычаи старой Испании, «возлюбленного короля» и «святую католическую церковь». Все это также нашло свое отражение в творчестве многих романтиков, но тем не менее именно романтизму принадлежит заслуга пробуждения к жизни испанской литературы.

В середине XIX века в Испании появляется плеяда писателей, в творчестве которых крепнет критический реализм. Творчество этих писателей, выдвинутых растущим в стране демократическим движением, формировалось в сложных условиях. Война против Наполеона закончилась изгнанием захватчиков, но она не привела к буржуазно-демократической революции. В Испанию вернулся король Фердинанд VII, стремившийся возродить старые порядки. В стране царила диктатура помещиков, капитализм развивался медленно.

Испанский народ боролся за буржуазно-демократические преобразования. В XIX веке Испания пережила пять буржуазных революций. Однако в страхе перед растущим рабочим движением буржуазия, возглавлявшая эти революции уже с середины века, действовала крайне непоследовательно и часто шла на компромиссы с феодальной реакцией. Если буржуазия не смогла стать подлинным вождем общенародной оппозиции, то и пролетариат еще не был достаточна организован, чтобы повести за собой массы на борьбу с феодализмом.

Критический реализм возник в Испании позднее, нежели в других европейских странах, например во Франции или Англии. Почти полное отсутствие реалистических тенденций в испанской литературе XVIII века конечно затрудняло развитие в ней критического направления. Правда, испанские писатели обладали таким замечательным наследием, как реалистическая проза, созданная корифеями испанской литературы «золотого века». Однако не следует забывать, что испанский реализм XIX столетия был отделен от нее двухвековым историческим периодом.

Этим и объясняется та исключительная роль, которую сыграл в обновлении литературы XIX века романтизм с его интересом к национальной жизни, народному творчеству и быту. Не случайно многие представители испанского реализма начинали свой путь как романтики.

Идейная борьба в литературе второй половины XIX века отличалась рядом особенностей. По своим политическим взглядам представители реалистического направления в литературе принадлежали к разным лагерям. Одни из них тяготели к традиционной патриархальной Испании, другие более или менее последовательно боролись за буржуазное преобразование страны. Однако было бы неверно первых просто зачислить в реакционный лагерь, а вторых безоговорочно объявить прогрессивными. Писатели, поддерживавшие идею буржуазного преобразования страны, часто склонялись к половинчатым либеральным решениям и с недоверием относились к народу. В то же время наиболее значительным художникам, хотя и консервативно настроенным, удавалось в ряде случаев выразить настроения народа. И в том и в другом случае значение испанских писателей-реалистов определялось тем, насколько полно они отразили в своем творчестве существенные стороны нараставшего в Испании демократического движения.

В жизни испанского общества огромную роль по-прежнему играла церковь. Борьба старого с новым в литературе сосредоточилась преимущественно вокруг вопроса об отношении к религии и морали, вокруг идеологических проблем. Сторонники католических идей утверждали в своих книгах, что только религия может быть основой морали и играть «благотворную роль в жизни испанского общества». Свободомыслящие писатели выступали против религии, видя в ней опору реакционного режима. Произведениям этих писателей испанская критика дала наименование: «сочинения с философским тезисом». Авторами их были крупнейшие испанские реалисты.

В испанской литературе середины XIX века наряду с романом, занявшим основное, ведущее положение, широкое распространение получил жанр повести и рассказа.

2

Обращению писателей-романтиков к реальной действительности во многом способствовал нравоописательный, так называемый «костумбристский», очерк. Такой очерк был и в других странах. Но в Испании он имел свои особенности. Каждая испанская провинция отличалась своим бытовым укладом и нравами. Авторы очерков обращались обычно к жизни какой-нибудь определенной области. Они унаследовали от романтиков интерес к национальным особенностям и национальному своеобразию, «местному колориту».

Такой очерк, или зарисовка, часто перерастал в рассказ, а то и в небольшую повесть. В дальнейшем испанские повести и рассказы (как, впрочем, и романы) также были посвящены изображению жизни определенной области или провинции. И хотя областнический характер испанской литературы не давал возможности в полной мере ставить большие общенациональные вопросы, — это был один из путей проникновения в глубь народной жизни.

В испанском романтизме известную роль играли писатели консервативных взглядов, выступавших против французской революции и французского «безбожия». Их симпатии склонялись к патриархальной старине и католической религии. С консервативным испанским романтизмом связаны и первые представители испанской областнической прозы — Фернан Кабальеро и Антонио де Труэба.

Фернан Кабальеро (литературный псевдоним Сесилии Бёль де Фабер; 1796–1877), рассказами которой открывается сборник, большую часть своей жизни провела в Андалусии, в патриархальной глуши. Писательница занималась изучением нравов Андалусии и андалусского фольклора. Она была автором сборников — «Картины народных нравов Андалусии» (1852) и «Народные рассказы и поэзия Андалусии» (1859). Многие произведения Фернан Кабальеро проникнуты религиозной моралью и идеалами смирения. Но в наследии писательницы есть и такие произведения, в которых ее незаурядное дарование одерживает верх над политическими предрассудками. Таков ее лучший роман «Чайка» (1848) — трагическая история талантливой девушки из народа, развращенной и погубленной буржуазным городом.

Рассказы Фернан Кабальеро, представленные в настоящем сборнике, различны по своему характеру. Рассказ «Теща дьявола» (1855) связан с народным творчеством. Образ злой деревенской бабы Мегеры и удалого солдата Храброна, победивших черта, — излюбленные персонажи испанского фольклора, прославляющего народную сметку, бесстрашие и изобретательность. Читатели оценят рельефность и выразительность образов, великолепный юмор писательницы.

Совсем в ином духе рассказ «Долог век, да недолговечно счастье» (1857). Рассказ этот основан на традиционном для испанской литературы сопоставлении образа негодяя, совершающего злодеяние, и праведника, самоотверженно служащего добру. В рассказе выражена идея моральной кары, которая неизбежно должна обрушиться на злодея. Как это и свойственно романтической новелле, она построена на увлекательной фабуле, в которой большую роль играют случайности и совпадения. Элемент назидательности составляет слабую сторону новеллы. Ее интерес заключен в правдивом изображении нравов испанской деревни.

Выходец из семьи бискайского крестьянина, талантливый писатель Антонио де Труэба (1819–1889) всю свою жизнь посвятил изучению нравов бискайских горцев, собирал их фольклор, создавал рассказы из их жизни. Свой творческий путь Труэба начал сборником стихотворений «Книга песен», но настоящую популярность принесли ему сборники рассказов, носившие характерные названия: «Рассказы розового цвета» (1859), «Крестьянские рассказы» (1860), «Народные рассказы» (1862) и другие. Все они посвящены жизни народа: Труэба изображает бискайских горцев, кастильских крестьян, мадридских ремесленников. Именно в народной жизни черпает писатель свой оптимизм. В отличие от Фернан Кабальеро, которая выступала прежде всего в жанре романа, Труэба был прирожденным рассказчиком, «…в рассказе есть все, что составляет литературу: мораль, знания, искусство, история, нравы, философия…» — говорил он.

Рассказы, предлагаемые вниманию читателей, раскрывают лучшие стороны дарования Труэбы, его юмор и тонкую наблюдательность. Рассказ «Компот» принадлежит к тому же типу произведений, что и «Теща дьявола» Фернан Кабальеро. Образы короля Простака, его жены Мари-Кастаньи, их почетного гостя из Страны Лентяев, давно бытующие в испанских сказках и побасенках, почерпнуты Труэбой из фольклора. Но писатель трактует фольклорный материал с некоторой долей иронии. Ссоры и недоразумения между королем Простаком, занятым политикой, и его женой, умелой стряпухой, не только преподносятся читателю юмористически, но и сопровождаются забавным нравоучением. Писатель советует королям подбирать себе министров так же тщательно, как варит компот домовитая королева.

Рассказ «Примерный урок» интересен не своей патриархальной моралью, а яркими типами и жанровыми сценами, глубоко национальным колоритом.

Два других рассказа, «Ослиные уши» и «Златоуст», заключают в себе антиклерикальную критику. На первый взгляд это кажется странным в устах такого писателя, как Труэба. Не преувеличивая серьезности этой критики, можно тем не менее сказать, что здесь проявляется близость писателя к народным, крестьянским воззрениям. Несмотря на свою набожность, испанские простолюдины любили посмеяться над попами. Чего стоит хотя бы популярная в Испании песенка о попе, его экономке и их общей кровати, — песенка, в которой так едко высмеивается безбрачие испанского духовенства. Труэба не посягает на религию, но над представителями поповского сословия смеется весьма зло. Если рассказ «Златоуст» всего лишь анекдот о бойком доминиканце-проповеднике, который ловко применял к окружающим условиям свои проповеди, то рассказ «Ослиные уши» гораздо значительней как в идейном, так и художественном отношении. Повествование о том, как смекалистый деревенский паренек посрамил в глазах епископа невежественного и хитрого попа, своей веселой и лукавой народностью напоминает бессмертного героя известной повести XVI века «Ласарильо с Тормеса». Это сходство отнюдь не является результатом стремления писателя подражать знаменитому образцу. Труэба показал в своем рассказе реальную жизнь. Близость его произведения к классической повести XVI века объясняется тем, что в самой испанской действительности, особенно в испанской деревне и провинции, сохранялись нравы и обычаи старой Испании.

Интерес к провинциальному народному укладу привел Хосе Мариа де Переду (1833–1905) — одного из видных представителей «областнической» литературы — на позиции реализма.

Переда родился на севере Испании, в провинции Сантандер. В молодости он учился в высшем инженерном училище в Мадриде. Но будущего писателя больше, нежели занятия в училище, увлекали театры и литературная жизнь столицы. Завершив образование, Переда вернулся родные края, где прожил до конца своих дней.

Консервативные политические взгляды писателя наложили отпечаток на многие его произведения. Однако мировоззрение Переды не может быть понято вне настроений испанского крестьянства. Темные, забитые и отсталые, ненавидевшие капитализм, который нес им новые страдания и разорение, они искали выход в религии и часто становились опорой самых реакционных сил (например, принимали участие в помещичьем династическом движении карлистов). В творчестве Переды отразилась и эта сторона крестьянских воззрений, отразились и демократические настроения крестьян. Наиболее значительны романы Переды, посвященные народной жизни. Среди них выделяется роман «Сотилеса» (1884), в котором писатель сочувственно изображает героические будни рыбаков, их тяжелый труд, стойкость и мужество, раскрывает красоту народных характеров.

В первый период своего творчества Переда писал рассказы, повести, очерки. Он собрал их в сборниках «Горные сцены» (1864) и «Типы и пейзажи» (1871). Уже в этих ранних произведениях, рисующих областные нравы и типы, отчетливо проявились национальные черты дарования Переды — его юмор и интерес к быту. Многие из этих очерков и рассказов являются как бы набросками того, что он позднее развил в своих романах.

Превосходная повесть «Герб и мошна» из сборника «Типы и пейзажи» имеет самостоятельное значение. Тема повести чрезвычайно выразительно обозначена в ее заглавии: дворянский герб теряет свою власть и значение, его место занимает тугая мошна.

Переда подходит к этой теме как художник-жанрист. Повесть привлекает не столько интересным сюжетом, сколько обрисовкой типов, раскрытием бытового уклада и нравов «страны гор». Главного героя своей повести Переда нашел в северных провинциях Испании — гнезде испанского феодализма.

Повесть Переды — произведение глубоко национальное — тесно связана с традициями испанской литературы «золотого века». Образ нищего дворянина дона Робустьяно, фанатически преданного своей феодальной чести и поддерживающего достоинство своего рода, замыкает целую галерею типов, созданных испанскими писателями XVI — XVII веков. Первым ее представителем был гордый и щепетильный в делах чести дворянин с пустым желудком — один из хозяев Ласарильо с Тормеса. К этой же категории относятся обнищавшие и превратившиеся в бродяг, хотя и сохранившие внешний декорум — шляпу с перьями, кружевную манишку и плащ — дворяне из романа Кеведо «История жизни пройдохи по имени дон Паблос». В какой-то степени их духовным собратом является и бессмертный Дон Кихот.

Дон Робустьяно живет на два века позже. Он еще в большей степени превратился в пародию, выглядит как досадный анахронизм, гротескное воплощение последнего феодала. Переда охотно прибегает к карикатуре, к обострению и без того комических черт персонажа. Чего стоит смысловая фамилия героя: дон Робустьяно Трес Соларес-и-де ла Кальсада (три участка земли и большая дорога), — фамилия дворянина включала в себя название его родовых владений.

Переда не случайно сделал героем повести человека не от мира сего, чудака, живущего в царстве иллюзий. Это истинно комический персонаж, не замечающий того, что он стал объектом всеобщих насмешек. По натуре своей дон Робустьяно добр и общителен, но родовая спесь и сословные предрассудки подавляют в нем лучшие человеческие качества. Повесть носит антидворянский, антисословный характер. Переда высмеивает последнего феодала, который разъезжает на тощей кляче и кичится своим гербом, высмеивает его ограниченность, убожество и чванство.

Если в доне Робустьяно есть оттенок донкихотства, то богач Торрибьо всем своим обликом напоминает Санчо Пансу. Торрибьо Масоркас (кукурузный початок), прозванный Кривоножкой, — коренастый мужичок, весельчак, балагур и добряк, — воплощает в повести народный здравый смысл и нравственное здоровье. Однако, в отличие от Санчо Пансы, устойчивое положение, которое Торрибьо занимает в жизни, объясняется тем, что у него есть тугая мошна.

Переда показывает, как Антону, сыну Торрибьо, достаточно было заговорить с дочерью дона Робустьяно Вероникой — и вся спесь слетела с нее; естественное живое чувство проснулось в девушке. Подобно Дон Кихоту, дон Робустьяно отказывается от своих причуд, природная доброта одерживает в нем верх. Перестав быть чванливым феодалом, дон Робустьяно становится человеком. За этот отказ от сословных предрассудков и ратует Переда.

Финал повести носит идиллический характер. В изображении мирного и блаженного существования героев отразились иллюзии писателя, видевшего в патриархальной жизни средство от всех бед.

3

Творчество одного из самых талантливых испанских новеллистов XIX века — Педро Антонио де Аларкона (1833–1891) также было связано с романтизмом. Однако, в отличие от Фернан Кабальеро и Труэбы, он был в молодости близок испанскому романтизму прогрессивного направления. Аларкон прожил бурную и богатую событиями жизнь. Выходец из обедневшей дворянской семьи, он выступил на политической арене как прогрессивный публицист. В 1854 году, в период так называемой четвертой испанской революции, Аларкон принимал участие в боях на улицах Гранады, а потом, переехав в Мадрид, издавал газету «Бич», в которой высмеивал клерикалов и монархический режим. Однако политический радикализм Аларкона не был ни устойчивым, ни глубоким. В 1863 году Аларкон примыкает к партии «Либеральный союз», легко шедший на уступки реакции. Правда, Аларкон и в дальнейшем способен был на решительные поступки в борьбе против придворной камарильи и феодальных сил. Однако уже в 70-е годы он оказался среди сторонников восстановления монархии. Выступив как демократ и республиканец, Аларкон окончил свою политическую карьеру монархистом, защитником имущих классов. Под конец жизни писатель отошел от политики.

Политическая эволюция Аларкона наложила отпечаток на его творчество. Наследие писателя включает произведения весьма различные но своей идейно-художественной ценности. Свой творческий путь Аларкон начал романтическими стихами об идеальной любви и красотах природы и приключенческим романом «Конец Нормы». Большую роль в приближении Аларкона к реальной жизни сыграла его работа в качестве журналиста, автора «очерков нравов» и мадридских зарисовок.

Аларкон был автором ряда романов, основанных на «философском тезисе» и проникнутых консервативной тенденцией. Но его замечательный талант ярче всего проявился в рассказах и небольшой повести «Треугольная шляпа» (1874). «Короткие рассказы» Аларкона распадаются на три серий: «Любовные рассказы», «Национальные историйки» и «Неправдоподобные рассказы». Наибольший интерес представляют «Национальные историйки», многие из которых были написаны Аларконом, когда ему было двадцать — двадцать пять лет. В них чувствуется дух его боевой юности. «Только родина и слава составляют их содержание», — писал Аларкон, имея в виду прежде всего те рассказы, которые посвящены изображению освободительной войны против Наполеона. Некоторые из них Аларкон слышал из уст очевидцев, сюжет других почерпнул из исторических документов.

Рассказ «Предатель» (1856) сохранил еще отпечаток романтического стиля, свойственного ранней манере писателя. Действие его происходит на территории Галисии, где борьба с французами была особенно ожесточенной. Рассказ проникнут духом патриотизма и показывает народную ненависть к захватчикам. Толпа горожан с оружием в руках отправилась покарать предателя. Таков фон рассказа. Главным героем произведения Аларкон делает аптекаря, потомка рыцаря Гарсия де Паредес, прославившегося в XVI веке в борьбе с французами. Здесь проявился не только романтический интерес к прошлому, но и характерное для романтиков стремление подчеркнуть исключительность и избранность своего героя.

В рассказе «Угольщик-алькальд» (1859) реалистическая тенденция выступает уже более определенно. Аларкон показывает, что народ — основа сопротивления. С глубокой симпатией, юмором и реалистической выразительностью рисует он плохо вооруженных жителей маленького городка — угольщиков, пастухов, дровосеков, — совершивших бессмертный подвиг. Этот героический эпизод рассказан Аларконом просто, сдержанно, увлекательно.

Рассказ «Сельское происшествие» (1877), также из сборника «Национальные историйки», посвящен современной писателю жизни. В этом небольшом произведении, повествующем о трудолюбии и изобретательности старого садовника, проявился юмор Аларкона и его глубокая симпатия к людям из народа.

Повесть «Треугольная шляпа» (1874) является вершиной творчества писателя. В основу повести Аларкон положил народный романс «Мельник из Аркоса», который он много раз слышал из уст деревенских шутников и балагуров. Писатель сохранил шутливый тон народного рассказа и его сочный юмор, сохранил и выраженную в романсе идею, что человек из народа благодаря своей сметке может одержать верх над господами. «…сюжет золотой! Я в долгу перед музой народа и перед слепцами, которые сочиняют романсы», — писал Аларкон.

Но писатель не просто пересказал этот сюжет. Следуя за романсом, Аларкон углубил и развил намеченную в нем ситуацию и с подлинным знанием народной жизни метко обрисовал социальные отношения, раскрыл психологию героев. Называя свою повесть жанровой картинкой, писатель вставил ее в точную историческую рамку. В первой главе — «О том, какое тогда было время» — Аларкон отмечает, что события происходят «после 1804 и раньше 1808 года». В 1805 году испанский флот потерпел поражение в Трафальгарской битве. В 1808 году войска Наполеона вторглись в Испанию и начали быстро занимать территорию страны. В Испании безраздельно господствовал тогда так называемый «старый порядок» — феодально-абсолютистский режим, символом которого как бы является треугольная шляпа, ее носили коррехидор и другие представители власти.

В повести иронически изображается феодальный порядок, при котором вся власть находилась в руках всесильных губернаторов и епископов, опиравшихся на святейшую инквизицию, а народ платил множество разнообразных податей и налогов в пользу церкви, государства и сеньоров. Прозябающая в своем патриархальном убожестве феодальная Испания выглядит островом, отделенным Пиренеями от охваченной революционными бурями Европы. Правители старой Испании не способны были даже понять, какой опасностью грозило стране вторжение Наполеона.

Обращение Аларкона к прошлому в «Треугольной шляпе», так же как и в «Национальных историйках», отнюдь не было бегством от современности, — напротив, оно было тесно связано со стремлением ответить на насущные вопросы жизни. Ведь старый феодальный режим продолжал еще существовать в Испании, и уничтожение его было основной задачей, стоявшей перед испанским народом.

Заслуга писателя состоит в том, что, показывая характеры своих персонажей как порождение определенных общественных условий феодальной эпохи, он создал убедительные типы представителей власти, столпов старого режима. Таков, например, коррехидор дон Эухенио де Суньига-и-Понсе де Леон. В этом злом и деспотичном старикашке мы узнаем столь распространенный в дворянском обществе XVIII века тип распутного аристократа, который волочится за местными красотками, сочетая привычки галантного кавалера с грубостью и жестокостью.

Столь же типичны и отношения, существующие между коррехидором и другими представителями власти — его приспешниками. Полицейский с выразительным именем Гардунья (хорек) — услужливый прихвостень коррехидора — преданно исполняет все его приказы; пьяница и хам — деревенский алькальд, задолжавший казне, готов на любую услугу коррехидору.

Всем этим коррехидорам, алькальдам и полицейским Аларкон противопоставляет людей из народа, людей с сильными чувствами и цельными характерами. Лукас и Фраскита — замечательная пара. Фраскита — красавица, и Аларкон шутливо сравнивает ее с античной Ниобеей. Рябой и сутулый Лукас смог покорить сердце этой красавицы благодаря своему уму и природной талантливости.

Сюжет повести строится на совпадении случайностей, и на комических недоразумениях, но эти недоразумения становятся источником сильных и мучительных переживаний героев. Аларкон, как глубокий психолог, передает их чувства тонко и выразительно. Обаяние «Треугольной шляпы» заключено в правдивых сценах народной жизни, в чудесном, глубоко национальном юморе, который Аларкон почерпнул у старого сказителя Репелы — первого, кто сообщил ему эту веселую историю.

В отличие от большинства своих современников, посвятивших себя изображению народной жизни, автор «Пепиты Хименес» Хуан Валера (1824–1905) показал в своих книгах жизнь испанского дворянства и буржуазии. Валера — один из самых тонких и оригинальных испанских писателей XIX века. В молодости он окончил Мадридский университет и стал дипломатом. Он объездил почти весь мир, служил во многих европейских столицах, в том числе и в Петербурге. Его письма на родину — блестящий образец эпистолярного стиля — свидетельствуют о тонкой наблюдательности писателя и содержат ценный материал для характеристики жизни и нравов различных европейских стран. Член партии «модерадос» (умеренная либерально-консервативная партия), признанный официальным общественным мнением, увенчанный званием академика, Валера отнюдь не хотел прослыть вольнодумцем и потрясателем основ. Так, назначенный посланником в Рим, он с большим огорчением узнал, что римский папа выступил против его кандидатуры и отказался дать агреман автору безбожной «Пепиты Хименес». Но глава католической церкви не ошибался. Под внешностью дипломата и светского человека скрывался скептик, сохранивший большую независимость ума, с презрением относившийся ко многим догмам господствующих классов и к современной ему испанской действительности, которую он считал пошлой и вульгарной.

Высокообразованный человек, Хуан Валера интересовался теми произведениями мировой культуры, которые были проникнуты гуманистическим прославлением красоты человека и его земных стремлений.

Вместе с тем Валера был художником глубоко национальным, и его собственное творчество было тесно связано с традициями испанской литературы. Хуан Валера, как и его современник Аларкон, начал творческий путь романтическими стихами. В зрелый период своей деятельности он выступал как мастер реалистической прозы. Хуан Валера был также историком литературы и критиком. В его деятельности гармонически сочетались различные сферы литературного творчества. Автор превосходной работы о Гете, Хуан Валера в одном из своих романов — «Иллюзии доктора Фаустино» (1874–1875) — остроумно показал, во что превратился в его время герой эпохи бури и натиска и прогрессивного развития буржуазии. Доктор Фаустино, изображенный писателем, — пародийная фигура, никчемный и не приспособленный к жизни молодой человек.

Перу Хуана Валеры принадлежат еще несколько замечательных романов, в которых широко раскрылся талант писателя. Однако первое художественное зрелое произведение Валеры, повесть «Пепита Хименес» (1874), навсегда осталось самым известным из его произведений и одним из самых блестящих созданий испанской литературы XIX века. Хуан Валера обратился к традиционной теме классической литературы «золотого века» — борьбе религиозно-аскетического и язычески-земного начала, непримиримому столкновению этих двух стихий. Эта тема сохранила свое значение и для литературы XIX века, ибо в самой испанской жизни сохранились власть церкви и гнет религиозного аскетизма. Вслед за испанскими классиками Хуан Валера обратился к теме искушения праведника соблазнами земной любви.

Действие повести происходит в провинциальном испанском городке, куда приезжает к своему отцу молодой семинарист Луис де Варгас и где он знакомится с прелестной молодой вдовой Пепитой Хименес. Правдивое изображение человеческой психологии Хуан Валера считал основой реализма. Именно поэтому он включает в повесть главу «Письма моего племянника», содержащую письма молодого человека к своему дяде и наставнику и раскрывающую его внутренний мир. Луис де Варгас хочет стать священником, но влечение к женщине, блистающей молодостью и красотой, прекрасной, как античная статуя, приходит а конфликт с философией религиозного аскетизма. Повесть Валеры полемична по отношению к испанской литературе «золотого века». Писатели той эпохи показывали обычно победу духовного начала над плотским, обращение грешника и вступление его на путь религиозного покаяния. Другим путем идет герой «Пепиты Хименес». Отказавшись от духовной карьеры, он поступает так, как поступали грешники в изображении старой испанской литературы: Луис де Варгас становится любовником прекрасной Пепиты, затем отправляется в казино, обыгрывает в карты негодяя, оскорбившего его возлюбленную, наносит своему противнику дерзкое оскорбление и тяжело ранит его на дуэли. Герой отказывается от аскетического подвижничества и находит счастье в браке с прелестной Пепитой Хименес.

Отрицая религиозный аскетизм, Хуан Валера отнюдь не проповедует безбожие. Он видит в чувственном мире, в красоте и разнообразии природы проявление божественного начала. Но прославление земных человеческих чувств составляет глубоко прогрессивную тенденцию повести.

Валера один из лучших стилистов испанской литературы. Стиль его — живой, непринужденный, сверкающий иронией и острой насмешливостью и вместе с тем внутренне ритмичный и плавный.

4

Повесть и рассказ, занимавшие в творчестве романтиков такое большое место, в середине века окончательно вытесняются романом. Романистами, мастерами большой эпической формы, были два крупнейших писателя конца XIX и начала XX века — Бенито Перес Гальдос и Висенте Бласко Ибаньес. В творчестве этих двух выдающихся художников испанский критический реализм достиг своего расцвета.

По своим политическим взглядам Гальдос и Бласко Ибаньес были врагами старой феодально-патриархальной Испании, сторонниками буржуазно-демократических идей. Однако в их творчестве содержится и критика буржуазной действительности — правда, под особым углом зрения. Оба писателя критикуют буржуазную эксплуатацию, тесно переплетающуюся со старыми полуфеодальными формами личной зависимости и угнетения людей. Обоим писателям была свойственна иллюзия, что там, где капитализм существует в «чистом виде», царят свобода и прогресс. Творчество Гальдоса и Бласко Ибаньеса обладало и еще одной особенностью. Период развития критического реализма в Испании был весьма кратковременным. Если предшественникам Гальдоса не удалось еще до конца преодолеть элементы романтизма, то скоро в испанской прозе наметилось новое антиреалистическое течение — натурализм. С натурализмом в известной степени были связаны Гальдос, Алас, Бласко Ибаньес и Дисента. И хотя натурализм ограничивал их искусство, в наследии этих писателей много ценных, подлинно реалистических элементов.

Бенито Перес Гальдос (1843–1920) создал в своих произведениях широкую картину испанского общества. Он родился на Канарских островах, в семье землевладельца, выходца из крестьян, и окончил юридический факультет в Мадриде. Вскоре Гальдос начал выступать в качестве журналиста на страницах газеты «Нация».

Формирование мировоззрения писателя совпало с бурными событиями революций 1868 года. Гальдос был в подлинном смысле слова сыном революции. Основой его воззрений является ненависть к феодализму. Но в определении путей борьбы против старой феодальной Испании Гальдос не был до конца последователен. Он колебался между либерализмом и демократией. Однако мировоззрение Гальдоса развивалось по восходящей линии. Сначала он член конституционно-монархической партии, потом переходит в республиканскую оппозицию и выступает от нее депутатом в кортесах.

Слава писателя основывается прежде всего на его исторических романах. Гальдос создал монументальную эпопею «Национальные эпизоды», состоящую из сорока шести романов, в которых изображена история Испании, начиная с Трафальгарского сражения 1805 года и кончая падением первой испанской республики в 1874 году. Особенно интересна первая серия, состоящая из десяти романов, посвященных освободительной войне испанского народа против Наполеона.

Предшественники Гальдоса, представители испанской литературы XIX века, только вступали на путь критического реализма, их опыт был еще очень невелик. Гальдос же стремился создать романы, изображающие под критическим углом зрения современную ему испанскую действительность. Именно поэтому он тщательно изучал и «Человеческую комедию» Бальзака и романы Диккенса, Толстого, Тургенева. С Тургеневым Гальдос находился в личной переписке.

Гальдоса интересуют вопросы идейной борьбы, он является одним из видных представителей «романа с философским тезисом». Таковы его романы «Донья Перфекта», «Глория», «Семейство Леона Роч», построенные на конфликте свободомыслящих людей со старой католической Испанией. Эти произведения в идейной отношении являются антиподом тенденциозно-консервативных романов Аларкона и Переды.

Среди произведений Гальдоса с антибуржуазной направленностью выделяется повесть «Торквемада на костре» (1889).

В центре повести — образ ростовщика Торквемады, носящего имя одного из столпов испанской инквизиции. Тип ростовщика, созданный Гальдосом, восходит к произведениям Бальзака. Но, многому научившись у своего предшественника, Гальдос, опираясь на испанскую действительность, создал вполне оригинальный образ.

Подобно героям «Человеческой комедии», многие персонажи Гальдоса переходят из одного произведения в другое. Таков ростовщик Торквемада, который появляется в романах «Фортуната и Хасинта», «Семья Брингас». В повести «Торквемада на костре» Гальдос показал ростовщика, который, пользуясь каждым поворотом в политической жизни страны, сколотил себе состояние. Цель жизни Торквемады — накопление, он копит с огромной энергией и интенсивностью. Болезнь любимого сына заставляет его оторваться от своих дел. Торквемада хочет купить жизнь сына, надежды и гордости семьи. Для этого он не только платит врачам, но и начинает творить добро, помогать бедным.

Бесчестной жизни ростовщика противопоставлена в повести жизнь демократических низов. Бедная женщина тетушка Рома гордо отказывается от тюфяка, который дарит ей Торквемада, она предпочитает спокойно спать на своем жестком ложе, нежели на тюфяке скряги.

Лихорадочная благотворительность старого ростовщика не увенчалась успехом, сын его умер. Торквемада снова вернулся к своей прежней деятельности.

Писатель посвятил этому персонажу еще три повести: «Торквемада на кресте» (1893), «Торквемада в чистилище» (1894), «Торквемада и святой Петр» (1895). Из заурядного ростовщика он превращается в финансиста большого масштаба. Но размах деятельности Торквемады, ставшего сенатором, маркизом, влиятельным человеком, породнившимся с аристократией, не может изменить основного — жизнь человека, охваченного стяжательством, бесперспективна и лишена духовного смысла. В этих повестях Гальдос разоблачает стяжателя-буржуа, и не случайно в качестве героя произведения он избрал именно ростовщика. Маркс указывал, что ростовщический капитал возник задолго до установления капитализма. Ростовщичество развивается в рамках феодальной формации. Гальдос и показал такой тип стяжателя, который вырос еще на феодальной почве и тесно связан со старой феодальной Испанией.

К тому направлению, которое представляет Гальдос в испанской литературе, близок известный писатель и критик Леопольдо Алас (1852–1901), выступавший под псевдонимом Кларин (Горн). Уроженец города Овьедо, Алас в течение многих лет состоял профессором права и политической экономии в университете этого города. Остроумный и беспощадный враг косной патриархальной Испании, Алас в известном смысле, напоминает Ларру, блестящего сатирика и публициста начала века.

Алас — теоретик литературы и критик. По своим эстетическим взглядам он был сторонником натурализма. Однако ложность общего принципа не помешала ему создать меткие критические статьи о современных ему испанских писателях и прежде всего о Гальдосе. Писал он и об Ибсене, Золя и Доде. Как публицист Алас выступал в качестве автора остроумных очерков «Паликес» («Разговорчики») и «Соло» Кларина (Горна), направленных против пережитков старой Испании.

Алас оригинальный и яркий художник. Самое значительное из больших его произведений — роман «Правительница» — рисует жизнь провинциального города. Но Алас был и интересным новеллистом. Пять новелл Аласа, помещенных в сборнике, с разных сторон характеризуют его как рассказчика. Писатель не ограничивается критикой феодальной Испании, он показывает и уродливые стороны складывающейся буржуазной цивилизации.

Рассказ «Прощай, Кордера!» принадлежит к числу наиболее популярных произведений Аласа и давно уже стал в Испании хрестоматийным. Жизнь крестьянских детей на лоне природы — сельская идиллия — противопоставлена жестокому миру буржуазной цивилизации. Ненависть Аласа к богатым и власть имущим, его симпатия к беднякам, демократизм писателя сочетаются у него с ужасом перед этой цивилизацией. Писатель не знает, как бороться с социальным злом.

В рассказе «Кукурузный хлеб» Алас также изображает испанскую деревню, но раскрывает в ней другие черты. Крестьянин, надолго оторванный от родины и тоскующий по ней, возвратившись в родные места, сталкивается с корыстолюбием своей родни, эгоизмом и жадностью мелких собственников.

Другие рассказы посвящены изображению жизни господствующих классов. В рассказе «Двойным путем» Алас метко характеризует современный ему буржуазный парламентаризм — остроумно высмеивает беспринципные парламентские комбинации, сговоры и союзы буржуазных политиканов, адюльтер и супружеские измены, играющие столь важную роль в возвышении того или иного деятеля, — всю эту политическую возню людей, далеких от народа и чуждых его интересам.

В сатирических рассказах «Опротестованный вексель» и «Доктор Пертинакс» отчетливо чувствуется близость Аласа к испанской национальной традиции, прежде всего к творчеству великого испанского сатирика Кеведо. В своих гротескно-сатирических очерках «Видения» Кеведо изображает загробный мир, в котором живут и действуют представители испанского общества, сохранившие свои «земные» нравы и пороки. Особенно остроумным и язвительным насмешкам Кеведо подвергались ростовщики.

Ростовщик высмеян и в рассказе Аласа «Опротестованный вексель». Коммерческий гений, банкир Фермин Сальдуа и свои отношения с церковью построил на деловой основе, обусловив спасение души заключением коммерческой сделки с попами. (Банкиру снится, что он умер и попал в рай, где святой Петр не принял вексель, выданный ему священником; в этом эпизоде как бы возрождается гротескная фантастика Кеведо.)

Другой рассказ, «Доктор Пертинакс», — одно из самых остроумных и глубоких произведений Аласа. Герой его — философ, доктор Пертинакс — в течение всей своей жизни был скептиком и не верил в религиозные басни. Смертельно больной, философ впал в забытье, и ему почудилось, что он находится в раю. К своему ужасу, он убеждается, что все, что считал сказками, питающими грубый ум черни, существует на самом деле. Алас сопоставляет традиционные религиозные представления со скептическими и критическими взглядами современных ему буржуазных философов. На чьей стороне правда?

Насмешливое отношение писателя к раю и поповским сказкам не вызывает сомнения. Как и Кеведо, Алас представляет райские нравы весьма сходными с теми, что происходят на земле. Но симпатии Аласа отнюдь не на стороне доктора Пертинакса. Доктор Пертинакс бесплоден; бесплоден не только физически, но прежде всего умственно; бесплодна и никчемна его философия. Последователь Канта, доктор Пертинакс — субъективный идеалист и агностик. Он полагает, что мир — лишь его представление, и противопоставляет явление сущности, которую считает непознаваемой. В своей гротескно-фантастической новелле Алас с огромной силой показал духовную нищету буржуазно-индивидуалистической философии.

Последним выдающимся представителем плеяды испанских реалистов XIX века был Висенте Бласко Ибаньес (1867–1928). Бласко Ибаньес — один из самых ярких художников буржуазно-демократического направления. Сын небогатого коммерсанта из Валенсии, он рано оставил родительский дом и переселился в Мадрид. Примкнув к республиканской партии, Ибаньес стал основателем газеты «Народ» и активным борцом против испанской реакции. Его преследовали, несколько раз заключали в тюрьму, он вынужден был даже покинуть Испанию.

Деятельность Бласко Ибаньеса развивалась в несколько иных условиях, нежели деятельность его старших современников. В конце XIX века, когда выступил в литературе Бласко Ибаньес, рабочий класс Испании уже вырос в большую социальную силу и активно давал знать о себе своими выступлениями, стачками, демонстрациями. Проблема рабочего класса стала одной из основных проблем испанской действительности.

Большие изменения произошли и в самой буржуазной идеологии. Современники Бласко Ибаньеса, так называемые «писатели конца века», выступили с пессимистическими декадентскими произведениями, звали в мир «грезы и мечты».

Творчество Бласко Ибаньеса развивалось в ином направления. Могучий талант Ибаньеса насквозь земной. Писателя всегда влекла жизнь, реальная действительность со всеми ее противоречиями и контрастами. В своем творчестве он неизменно обращался к острым социальным вопросам. Интерес к материальной, чувственно ощутимой стороне жизни, умение воплощать ее в произведениях большого эпического стиля, горячее жизнелюбие — вот глубоко привлекательные черты дарования писателя. Как и его предшественники, Бласко. Ибаньес начал с «областных» романов, посвященных его родной Валенсии.

В творчестве Бласко Ибаньеса некоторые социальные проблемы раскрыты глубже, нежели в произведениях близкого ему по духу Гальдоса. Уже в своем первом, широко известном романе «Проклятый хутор» (1898) Ибаньес поставил коренной вопрос буржуазно-демократической революции — вопрос о земле. В центре романа — трагедия испанского крестьянина, лишенного земли, опутанного сетью кабалы и бесправия, целиком зависящего от помещика.

В другом «областном» романе, «Тростник и ил» (1902), Бласко Ибаньес показал страшную власть собственности, пробуждающую в людях темные жестокие начала.

Развитие капитализма сближало различные испанские провинции в единое целое, в Испании шел процесс стирания областных особенностей, унификация областей и провинций. Бласко Ибаньес был первым из художников этой эпохи, который окончательно преодолел рамки областничества и поставил коренные социальные вопросы. В своих блестящих романах «Вторжение» (1904), «Собор» (1903), «Винный склад» (1905) он показал не только капиталистическую Испанию, но и обратился к изображению жизни рабочего класса, хотя смысл рабочего движения, его историческое значение и перспективы не были поняты писателем. Испанское рабочее движение той поры было еще во многом стихийным и плохо организованным, к тому же руководящую роль в нем играли анархисты. Таким оно и выступает в романах Бласко Ибаньеса.

Рассказы Бласко Ибаньеса относятся к раннему периоду его творчества. Сборник «Валенсийские рассказы» вышел в свет в 1896 году, сборник «Осужденная» — в 1900 году. При всем разнообразии публикуемых рассказов их объединяет то, что все они посвящены жизни народа. Народный юмор, народная веселость и трезвость особенно ярко проявились в рассказе «У райских врат». В уста деревенского пьяницы и балагура Бласко Ибаньес вкладывает повествование о толстом безобразнике-монахе, перехитрившем святого Петра и пробравшемся в рай. Это произведение особенно тесно связано с национальной традицией, с национальным юмором и антирелигиозной сатирой.

В других рассказах народная жизнь изображается в трагическом аспекте. Писатель раскрывает бесчеловечные условия, в которых живут простые люди Испании («Заяц»), показывает, как сильны в испанской деревне пережитки старых феодальных обычаев, как жесток произвол испанских деревенских властей («Стена», «Двойной выстрел», «Печальная весна»). В некоторых произведениях, помещенных в сборнике, Бласко Ибаньес разрабатывает мотивы, которые получили потом развитие в его романах. Так, «Печальная весна» содержит как бы первый набросок одного из эпизодов романа «Тростник и ил». Дядюшка Тофоль, которого тяжелая жизнь пригнула к земле и сделала забитым и равнодушным ко всему на свете, не замечает, как он губит свою приемную дочь Борду. Раскрывая внутренний мир этой подавленной и замученной непосильным трудом девушки из народа, Бласко Ибаньес показывает ее поэтическое отношение к природе, трогательные мечты, которыми она пытается скрасить свою беспросветную жизнь.

С одним из лучших романов Бласко Ибаньеса «Майский цветок», героями которого являются рыбаки, тематически связан рассказ «В море», повествующий о людях этой опасной профессии, обреченных ради куска хлеба жертвовать своей жизнью. Как и Переда, Бласко Ибаньес восхищается героизмом и мужеством рыбаков, их борьбой с морской стихией («Последний парусник», «Морские волки»), но, в отличие от Переды, который идеализировал патриархальную жизнь рыбаков, Бласко Ибаньес изображает ее с беспощадной правдивостью. Он с симпатией рисует жизнь народа, показывает его доброту, присущее ему чувство справедливости («Людоед», «Стена», «Мусорщик»).

Неизмеримо более тесно, нем Бласко Ибаньес, был связан с рабочим движением беллетрист и драматург Хоакин Дисента (1863–1917). По слоим политическим взглядам Дисента был близок к анархистам. Пьеса «Хуан Хосе» (1895), посвященная жизни мадридских пролетариев, — самое известное произведение Дисенты. Среди других произведений Дисенты особенно интересен представленный в сборнике рассказ «Воробьиное гнездо», мастерски раскрывающий крестьянскую психологию и по реализму и тонкости не уступающей произведениям Ибаньеса.

В творчестве Хоакина Дисенты в своеобразной форме возрождаются традиции романтизма. Пошлости и мелочности буржуазного общества, серости мещанской среды он стремился противопоставить яркую и необычную личность, освобожденную от цепей буржуазной морали. В рассказе «Разрыв» в качестве такого героя выступает художник, в рассказе «Храбрецы» — экстравагантный чудак, способный и на сумасбродства и на героические поступки. Рассказы «Мадроньо» и «Подвиг матери» рисуют полную опасности и риска жизнь цыган — резкий контраст буржуазной повседневности.

Испанская повесть и рассказ, как и вся испанская литература XIX века, развивались от романтизма к критическому реализму. Писатели, представленные в сборнике, разнообразны по характеру своего дарования и взглядам на жизнь, по своим идейным позициям и художественной фанере. Но в их произведениях встает перед нами многоликая Испания, ее народ, жизнь различных классов, их мысли и чаяния.

Развитие буржуазных отношений, рост демократического движения, более глубокий и последовательный характер борьбы против старой феодальной Испании и ее идеологии — вот что составляет то новое содержание, которое получило отражение в творчестве писателей XIX века. И вместе с тем своеобразие испанского реализма этой эпохи не помешало ему сохранить живую связь с реализмом XVI–XVII столетий. Ведь художники «золотого века» отчетливо выразили особенности испанской национальной культуры, проложили путь к пониманию испанского национального характера, дали первое критическое изображение пороков феодальной Испании. Писатели XIX века продолжали дело своих великих предшественников. Они унаследовали от них трезвость и реализм, иронию и юмор, интерес к быту и социальным контрастам.

Советские читатели любят и ценят классическую испанскую литературу «золотого века». Мы надеемся, что мастера испанской прозы девятнадцатого столетия также завоюют их симпатии.

А. Штейн

Испанские повести и рассказы

Фернан Кабальеро

1796-1877

Теща дьявола

Пер. Р. Похлебкин

Так вот, сеньор, жила в селении Вильяганьянес вдова, и была она древнее ада, суше соломы, желтее заразы и безобразнее самого черта. А нрава такого зловредного, что у самого Иова многострадального терпения бы с ней не хватило. В округе прозвали ее: «тетка Мегера». И стоило ей высунуть нос за дверь, как все ребятишки бросались врассыпную.

Была тетка Мегера чистюля, каких мало, и трудолюбива, как муравей, а потому истинную муку доставляла ей дочка Панфила, которая, не в пример матери, была такой лентяйкой и лежебокой, что, случись землетрясение, она бы и ухом не повела.

Каждый божий день от зари до зари тетка Мегера на чем свет стоит бранила дочку:

— Ах ты колода, пушкой тебя не прошибешь! От работы, как от чумы, бежишь, непутевая ты девка! Точно мартышка какая, целыми днями у окна торчишь! Ты блудливее кошки, но я не я буду, коли ты у меня не запляшешь и не завертишься веретеном.

Слыша такие речи, Панфила лениво потягивалась, зевала и, скорчив за спиной матери рожу, прямехонько отправлялась на улицу.

Однажды тетка Мегера, не заметив, что дочка ушла, с остервенением продолжала мести пол, ворча себе под нос:

— В мое время девки работали, как волы.

А метла ей в ответ:

— Жик, жик, жик.

— И жили-то они затворницами, точно монашки.

Метла соглашалась:

— Жик, жик.

— Теперь же все словно белены объелись.

— Жик, жик.

— Разленились…

— Жик, жик.

— Башка только женихами и забита.

— Жик, жик.

— А парни-то все висельники…

Метла не перечила:

— Жик, жик.

Тут старуха дошла до дверей, увидела, как дочка перемигивается с кавалером, и метла окончила свой поход на спине Панфилы, сотворив настоящее чудо: ленивица бросилась бежать во все лопатки.

Тетка Мегера с метлой наперевес преследовала ее до самых ворот; но едва она высунула на улицу свою безобразную рожу, как дочкин поклонник мгновенно исчез, словно за плечами у него выросли крылья.

— Ах ты чертова любезница! — кричала вслед дочери тетка Мегера. — Вернись только, я тебе все кости переломаю!

— За что? Уж не за то ли, что я хочу выйти замуж?

— Что ты сказала, поганка? Не бывать этому, пока я жива!

— Ну а вы, мама, разве не выходили замуж? А моя бабка и прабабка?

— Вот и каюсь: останься я в девках, ты бы не родилась, балаболка бесстыжая! Но запомни: хоть я, моя мать и бабка были замужем, я не желаю видеть замужними ни тебя, ни моих внучек, ни моих правнучек! Поняла?

В таких вот приятных беседах и протекала жизнь тетки Мегеры с дочерью, причем мать с каждым днем становилась все несноснее, а дочь все влюбчивее.

Как-то раз затеяла тетка Мегера пребольшую стирку, и понадобилось ей снять с огня бак с кипящим щелоком. Вот и стала она звать дочку, чтобы та помогла ей перелить щелок в корыто.

Дочка одним ухом слушала мать, а другим на лету ловила песенку, которую распевал на улице знакомый голос:

Сердце лишь к тебе влечет

Да у матери нет веры.

Эх, проклятая Мегера

Нос повсюду свой сует!

Полюбезничать с молодым человеком было для Панфилы куда заманчивее, чем таскать бак со щелоком, и она, не обращая внимания на охрипшую от крика мать, так и приклеилась к оконной решетке.

Между тем тетка Мегера, видя, что время идет, а дочери нет как нет, схватила бак да невзначай опрокинула его себе на ногу, — уж больно малорослой и слабосильной была старуха. На отчаянные крики матери прибежала дочь.

— Окаянная, распроклятая анафема! — благим матом вопила Мегера. — Несчастная вертихвостка! Одни женихи на уме! Пошли ей, господи, черта в мужья!

И вскорости после этого происшествия посватался к Панфиле жених на диво: красавец-раскрасавец, статный, белокурый, розовощекий, скромного поведения и с туго набитым кошельком. Ни у кого не нашлось, что сказать против такого молодца, даже тетка Мегера не могла сыскать у себя в запасе самого завалящего но. А Панфила, — так та от радости чуть с ума не спятила.

К свадьбе приготовились как следует (разумеется, не без неуемных придирок со стороны будущей тещи).

Все шло гладко, без сучка и без задоринки, как по маслу. Но вдруг ни с того ни с сего поднялось в народе против чужеземца глухое недовольство; а глас народа, как говорится, — глас божий. И всех-то собак стали на него вешать, даром что был он приветлив, ласков и щедр со всеми, умел хорошо говорить, а еще лучше петь и не гнушался пожимать своими белыми, холеными руками черные, заскорузлые руки крестьян. Но вильяганьянцы не льстились на его заморскую вежливость и вовсе не считали себя облагодетельствованными. Разум у них был не только таким же заскорузлым, как руки, но и таким же здоровым и крепким.

— Лопни мои глаза! — говаривал дядюшка Блас. — С какой стати наш красавчик величает меня сеньором Бласом? Мне это нужно, как собаке пятая нога.

— Ну а мне, — подхватывал дядюшка Хиль, — он то и дело сует свою белую лапу, будто мы с ним взяли подряд исполу! И все время твердит, что я вылитый горожанин, хоть я еще ни разу не выходил, да и не собираюсь выходить за нашу околицу!

А что до тетки Мегеры, то чем больше она приглядывалась к будущему зятю, тем меньше он ей нравился. Все-то ей чудилось, что меж белокурых кудрей его проглядывают какие-то подозрительные бугорки. С угрызениями совести вспоминала Мегера о проклятии, сорвавшемся у нее с языка в тот злосчастный день, когда она на собственной шкуре испытала, каково ошпариться крутым кипятком.

Наконец настал день свадьбы. Тетка Мегера напекла сладких пирогов, но на душе у нее было горько; на обед она состряпала нехитрое блюдо — олью подриду[3], а на ужин — прехитрый план; напоследок припасла она бочонок с добрым вином, а в сердце своем затаила зло.

Прежде чем молодые отправились в опочивальню, тетка Мегера отвела дочь в сторонку и сказала:

— Как останешься наедине с мужем, закрой покрепче двери и окна да заткни все дыры и щели, кроме замочной скважины. Потом возьми оливковую ветку, окропленную святой водой, и постегай как следует своего благоверного, пока я не скажу «довольно»! Такой уж обряд положен по закону на каждой свадьбе, а означает он, что в спальне верховодит жена, а не муж. Последуй моему совету, и увидишь, как упрочится твоя власть.

Панфила впервые в жизни послушалась матери и исполнила все, как велела ей хитрющая старуха. Завидя в руках своей дражайшей половины оливковую ветвь, новоиспеченный супруг со всех ног пустился наутек. Но так как двери и окна были заперты, а дыры и щели плотно заткнуты и не оставалось другого выхода, кроме замочной скважины, то именно туда он и бросился и прошел сквозь нее, точно через широкие ворота.

Как уже догадался читатель, — а теща и ранее того заподозрила, — был этот белокурый, розовощекий красавчик с хорошо подвешенным языком не кто иной, как сам дьявол. Поймав тетку Мегеру на слове, то бишь — на проклятье, он вознамерился вкусить всех благ и наслаждений супружеской жизни, а затем утащить жену «ко всем чертям» и таким образом совершить благодеяние, о котором тщетно молят его столько мужей.

Но, хоть молва и говорит, будто наш герой парень не промах, с тещей Мегерой он дал маху. (Да, к слову сказать, не одна эта теща даст черту сто очков вперед!)

Едва лишь его милость пролез в замочную скважину, благословляя судьбу, по обыкновению в трудную минуту указавшую ему лазейку, как очутился в бутылке, которую предусмотрительная теща подставила с другой стороны двери. Поймав черта, тетка Мегера тут же плотно закупорила бутылку.

Зять смиренно и подобострастно просил и умолял тещу отпустить его на волю. Он извивался и пресмыкался перед ней, как только мог, убеждал и доказывал, что это произвол, насилие над правами человека и попрание конституции. Но тетку Мегеру не так-то легко было умаслить или пронять сладкими речами да разглагольствованиями, а брань у нее и вовсе на вороту не висла.

Взяла тетка Мегера бутылку с драгоценным содержимым и отправилась в горы. Где пешком, где ползком, бодро-весело добралась Мегера до самой высокой скалы, голой и дикой, и водрузила на ней заместо гребня бутылку. А потом пошла восвояси, на прощанье погрозив зятю кулаком.

Пробыл его милость там десять лет. Эх, что это были за годы, сеньоры! Мир как сыр в масле катался. Каждый делал свое дело и не совал носа в чужие. За десять лет никто не пожелал ни чужого места, ни чужой жены, ни чужих денег. Слово «грабеж» исчезло из обихода. Мечи и копья заржавели и покрылись плесенью, порох весь употребили на шутихи, тюрьмы опустели. И даже безумцы стали только тихопомешанными. Словом, сеньоры, в это золотое десятилетие не случилось ничего потрясающего, за исключением одного небольшого, но прискорбного события: все адвокаты и судебные крючки онемели и перемерли с голоду.

Но увы! Такому счастью должен был прийти конец: все в этом мире быстротечно, и всему приходит конец, за исключением разве красноречивых излияний отцов отечества. И вот настал конец золотому десятилетию.

Шел на побывку домой, — а дом его был в селении Вильяганьянес, — солдат по прозванию Храброн. Шел он мимо высокой горы, на вершине которой томился в бутылке зять тетки Мегеры. Дьявол проклинал всех тещ, нынешних, бывших и будущих, и давал зарок покончить с этой змеиной породой, как только вновь обретет прежнюю власть. Обдумывая план мести, он решил применить простейшее средство — уничтожить супружество, а пока лежал и убивал время, сочиняя и декламируя сатиры и эпиграммы против стирки со щелоком.

Дойдя до подножья горы, солдат Храброн — необычайный храбрец, как о том свидетельствует его прозвище, — не захотел идти по дороге, а пошел напрямик, уверяя своих попутчиков — местных погонщиков, что если гора не уберется с его пути, так он сам переберется через нее, хотя бы ему и пришлось набить себе на лбу шишек о небесный свод.

Взобравшись на вершину, Храброн остановился в изумлении при виде бутылки, которая торчала на горе словно бородавка на носу. Храброн поднял бутылку и посмотрел ее на свет. Заметив внутри черта, который с годами так иссох и отощал, что больше походил на сушеную сливу, чем на самого себя, солдат удивленно проговорил:

— Что это за тварь такая? Что это за выродок там сидит?

— Это не тварь, а, извините за выражение, честный и достославный дьявол, — вежливо и скромно ответил пленник. — Козни предательницы-тещи (попадись она только мне в лапы!) заточили меня сюда на целых десять лет. Выпусти меня, доблестный воин, и я исполню все твои желания!

— Освободи меня вчистую от военной службы, — не задумываясь, потребовал Храброн.

— Будет исполнено, но прежде открой, поскорее вытащи пробку. Ведь это чудовищная несообразность: в наше смутное время загнать на дно темной бутылки первого смутьяна в мире!

Только принялся Храброн вытаскивать пробку, как страшная вонь ударила ему прямо в нос. Солдат чихнул и тут же поспешил снова заткнуть пробку, да так сильно хлопнул по ней, что зашиб нашего пленника, и тот взвыл от боли и злости.

— Что ты делаешь, подлый земной червь? Ты еще гаже и вероломнее моей тещи!

— Дело вот в чем, — заявил Храброн, — я ставлю новое условие; мне думается, служба, которую я тебе сослужу, стоит того.

— Каково же твое новое условие, гнусный освободитель? — простонал дьявол.

— Я хочу, чтобы за свое освобождение ты платил мне выкуп: четыре золотых в день до самой моей смерти. Пораскинь умом: ведь от этого зависит, где тебе быть — внутри или снаружи.

— Несчастный стяжатель! Клянусь Сатаной, Люцифером и Вельзевулом, у меня нет денег!

— Ого-го, — воскликнул Храброн, — здорово же ты нос задираешь! Так, дорогой мой, отвечают лишь министры финансов, а тебе, куманек, такой ответ не идет, да и мне он не подходит.

— Ну, если ты мне не веришь, — сказал черт, — выпусти меня, и я помогу тебе попытать счастья, как я уже делал это для многих других. Вот все, что я могу тебе пока обещать. Выпусти меня, тысяча бесов тебя побери! Выпусти!

— Какой ты скорый, — отвечал солдат. — Никто нас не гонит, да и, по правде говоря, не очень-то тебя ждут на белом свете. И заруби себе на носу: выпустить тебя я выпущу, но буду держать за хвост, пока ты не исполнишь своего обещания, а в противном случае — пеняй на себя.

— Ты… ты не доверяешь мне, наглец! — вскричал дьявол.

— Нет, не доверяю, — спокойно ответил Храброн.

— Твое требование оскорбительно для моего достоинства, — заявил пленник со всей напыщенностью и спесью, на какую только была способна эта сушеная слива.

— Ну, так я пошел, — молвил Храброн.

— Скатертью дорога, чтобы не сказать — ступай с богом! — отвечал лукавый.

Но, увидев, что Храброн взаправду уходит, пленник заметался в бутылке и завопил истошным голосом:

— Вернись, вернись, дружок!

А про себя прибавил: «Забодай тебя бык, нечестивый плут и мошенник!»

Вслух же продолжал:

— Пойди, пойди сюда, добрая душа, доблестный храбрый воин!

И снова про себя: «Не я буду, если не всучу тебе в тещи Мегеру или не спроважу тебя жариться на медленном огне!»

Услышав мольбы дьявола, Храброн возвратился и откупорил бутылку. Зять тетки Мегеры вылез на свет божий, как цыпленок из яйца: сперва показалась голова, потом туловище, а затем и хвост, за который, как дьявол ни старался его поджать, ухватился, не дожидаясь приглашения, солдат.

После того как бывший пленник, у которого занемели и затекли все члены, встряхнулся и хорошенько потянулся, они отправились в королевский дворец. Впереди вприпрыжку скакал дьявол, а следом за ним, крепко ухватившись за его хвост, шествовал солдат.

У королевского дворца черт сказал:

— Я сейчас вселюсь в принцессу, которую безумно любит ее отец-король, и она так взвоет от боли, что ни одному лекарю не удастся ее вылечить. Тут-то и явишься ты и предложишь исцелить принцессу за четыре золотых в день пожизненно, а я тем временем вылезу, принцесса выздоровеет, и наше дело будет в шляпе.

Все так и случилось, как задумал и рассчитал дьявол, лишь одного он не предусмотрел, а именно: едва он собрался улепетнуть, как Храброн схватил его за хвост и сказал:

— Нет, постой, сеньор! Подумай хорошенько: ведь четыре золотых — это сущая безделица, не достойная ни тебя, ни меня, ни той услуги, которую я тебе оказал. Найди-ка средство пощедрей воздать мне за мое благодеяние. Тебя, может, станут после этого больше уважать на белом свете, где — прости за откровенность! — пока тебя не больно-то жалуют.

«Ох, как я устал с тобой таскаться!» — воскликнул про себя черт; а вслух молвил:

— Ведь я так слаб и так истощен, что едва ноги таскаю. Право, надо набраться терпения, ведь недаром люди считают это добродетелью. Теперь я понимаю, почему столько смертных подпадает под мою власть: они не научились терпению. Ладно, ладно, проклятый служака, не миновать тебе виселицы и котла с кипящим щелоком! Пойдем в Неаполь; ничего не поделаешь — уж лучше уступить, чем расстаться с моим любимым хвостом. Идем, воспользуемся данной мне издревле властью и утолим твою алчность.

И снова все вышло, как задумал дьявол. Неаполитанская принцесса извивалась от боли на своем ложе. Король был в великом горе и не знал, что делать.

Явился Храброн с важностью и наглостью человека, уверенного, что ему помогает сам черт.

Король принял его предложение, но поставил одно условие, а именно: если в три дня солдат не вылечит, как он похвалялся, принцессу, то его вздернут на виселице.

Храброн, уверенный в успехе, тотчас же согласился. На беду, дьявол подслушал этот разговор. Он даже запрыгал от радости, предвкушая сладостную месть.

Прыжки дьявола причинили принцессе невыносимые страдания, и она истошно завопила, требуя поскорее увести прочь лекаря.

Дьявол не вылез и на следующий день, и Храброн понял, что проклятый черт решил сыграть с ним одну из своих обычных пакостных шуток — отправить его на виселицу. Но наш солдат был не робкого десятка: от неудачи он не потерял головы.

На третий день, когда самонадеянный лекарь пришел во дворец, там перед самым входом уже воздвигали эшафот.

Едва солдат вступил в покои принцессы, как у нее сделались такие колики, что она снова начала вопить и требовать, как можно скорее вышвырнуть вон никчемного лекаришку.

— Еще не все мои средства испробованы, — с достоинством заявил Храброн. — Соблаговолите, ваше высочество, еще чуточку потерпеть.

Он вышел и велел от имени принцессы звонить во все колокола.

Когда же он вернулся в королевские покои, дьявол, который до смерти ненавидит колокольный звон и к тому же ужасно любопытен, спросил у него, с какой стати поднят такой трезвон.

— Это звонят, — спокойно ответил солдат, — в честь прибытия вашей тещи. Я приказал позвать ее сюда.

Не успел дьявол услыхать о приезде тещи, как не помня себя выпрыгнул из принцессы и бросился бежать со всех ног, так что его не догнал бы и ветер.

А наш Храброн, пыжась от спеси, что твой петух, воротился домой и зажил себе припеваючи.

Долог век, да недолговечно счастье

Пер. И. Лейтнер

В двух лигах от морского берега на вершине холма стоит Херес — богатый могущественный город, любимец Вакха и Цереры[4]. Он окружен цветущим кольцом славящихся на весь мир виноградников, где заботливой рукой взлелеяна каждая лоза. На тучных нивах клонит свою золотую головку стройный колос.

Широко раскинулись огромные владения Хереса; уже давно потерян счет его живописным холмам; с затаенным недовольством жмутся и отступают окрестные области, бессильные перед вторжением мощного соседа.

Над Хересом гордо возвышается мавританский замок сеньоров Вильявисенсио, древний свидетель знаменитых подвигов; память о них свято хранится в летописи, составляющей золотую страницу испанской истории. Херес славится пышными храмами — величественными памятниками веры, образцами высокого искусства зодчих. Больно видеть, как рядом с ними разрушается замечательный картезианский монастырь — предмет восхищения тех, кто присутствовал при его рождении, и вызывающий скорбь и возмущение тех, кто ныне зрит его кончину.

По справедливому замечанию современных историков, некоторые испанские провинции, как, например, Манча и Кастилия, в значительной степени обезлюдели; к сожалению, именно через них пролегает дорога, являющаяся крупной артерией нашего полуострова. Зато если мы бросим взгляд с любой вышки, украшающей почти каждый андалусский хутор, где процветает виноделие, мы насчитаем не менее пятнадцати крупных городов и селений в окружности. Это Херес, Альгар, Аркос, Медина, Чиклана, остров Леон, Кадис, Пуэрто Реаль, Пуэрто де Санта Мария, Рота, Чипиона, Санлукар, Требухена, Лебриха и Лас Кабесас.

Жители Хереса (мы не называем их хересинцами, ибо кое-кто из богатеев, нажившихся на виноделии, пшенице или на торговле, не являлись уроженцами города), — жители Хереса, не в пример их веселому и щедрому соседу Кадису, благоразумно чуждаются шумных развлечений. Итак город, которому надлежало бы стать образцом изящества и утонченности, пышности и великолепия всего уклада жизни, сам отказался от подобных заманчивых преимуществ.

Если не считать обширных, точно дворцы, винных погребов, забитых заплесневелыми бочками, нескольких богатых, правда довольно безвкусных и аляповатых, домов и просторной площади для боя быков — то надо признать, что возрастающее благополучие города отнюдь не способствовало его украшению. Окрестности Хереса выглядят убого: ни садов, ни тополевых рощ. В городе не найти ни тенистого парка, ни биржи, ни других учреждений, обычно возникающих вместе с ростом населения, накоплением богатств и культурного процветания.

Лишь в делах благочестия и христианского милосердия жители Хереса — уроженцы города и пришлый люд — проявляют незаурядную щедрость. Среди множества городов, где нам случилось побывать, мы не знаем ни одного, который заслужил бы столько искренних похвал своими добрыми делами. Когда узнаешь о частной и общественной благотворительности, о милостыне, щедро раздаваемой на похоронах богатых людей, о пожертвованиях в пользу храма, когда посещаешь прекрасную больницу и приюты, где все сверкает белоснежной чистотой, когда входишь в церковь, блистающую золотом и драгоценностями, — то невольно испытываешь чувство восхищения и спрашиваешь себя: не является ли богатство духа более ценным, чем все пресловутое, осязаемое великолепие, которым так гордится наш тщеславный век?

Когда Херес обзавелся площадью для боя быков, жители Пуэрто были весьма уязвлены, увидев в этом немалый ущерб, наносимый их корридам, которые издавна пользовались заслуженной известностью в Андалусии. А так как из всех андалусцев жители Кадиса, Пуэрто де Санта Мария и острова Леон более других прославились своим насмешливым и дерзким умом, можно легко себе представить, какой град шуток обрушился на серьезных и деловых жителей Хереса. В ответ хересинцы с удвоенным рвением принялись украшать свой цирк, выкрасили его стены в яркие цвета, застеклили ложи и даже не поскупились на позолоту. А затем, взобравшись на винные бочки и бросив презрительный взгляд на скромно выбеленную арену в Пуэрто, они крикнули своим незадачливым соседям: «Знай наших!»

Конкинерос[5], которые, по примеру многих, охотно тратились на наряды, но никогда не имели ни гроша за душой, были положительно ошеломлены всем этим великолепием и уверяли, что с приходом зимы хересинцам придется раскошелиться на клеенчатый футляр для столь ослепительного цирка.

Между Хересом и Альгарскими горами приютилась уединенная долина. Там много лет тому назад у тропинки, в тени деревьев, какой-то предприимчивый крестьянин поставил навес и занялся продажей напитков. Со временем он возвел четыре стены, покрыл их камышовой крышей, разделил домик перегородкой на две части — одну для посетителей корчмы, а другую под жилье — и перевез сюда жену с детьми. Позади дома он устроил квадратную ограду, служившую загоном для коз; днем же они паслись в горах под присмотром младшего сына. Перед домом Басилио посадил оливковое деревцо для привязи лошадей и мулов на тот случай, когда в корчму мимоходом заглядывали путники. Весной деревцо принялось; шли годы, и олива под рукой заботливого хозяина пышно разрослась и давала немалый урожай, ставший подспорьем в хозяйстве: маслины и козий сыр были основным блюдом, утолявшим голод посетителей. Господа из Хереса, отправляясь на охоту, частенько отдыхали в харчевне дядюшки Басилио и щедро расплачивались за скудное угощение.

К началу нашего повествования жена корчмаря умерла; старший сын, воспитание которого взял на себя его дядя-доминиканец, успешно окончил духовную семинарию и был назначен полковым капелланом в Лиму[6]. Басилио остался совсем один в корчме; лишь к ночи с горного пастбища возвращался меньшой сын, тупой и молчаливый паренек, который со смертью матери и вовсе поглупел, — как известно, физически слабые дети дольше нормальных питаются материнским молоком, а нравственно слабые существа не могут жить без ласки и неустанной заботы матери — их нежного ангела-хранителя на земле.

Было прекрасное декабрьское утро. Перед входом в харчевню на простой каменной скамье сидел дядюшка Басилио, согбенный годами, немощный старик, вместе со своим приятелем дядюшкой Бернардо, неунывающим и жизнерадостным богатырем. Неподалеку, прислонившись к охапке хвороста, полулежал худощавый юноша в охотничьем костюме: коротких штанах грубого сукна, гетрах и надевающейся через голову куртке с карманами, которые заменяют сумку: туда кладут ломоть хлеба и мелкую дичь. Бледное красивое лицо молодого охотника выражало природный ум с хитринкой, но в жестком взгляде таились лукавство и лживость, а во всем облике не было и следа искренней веселости, присущей людям в этой возрасте. Рядом с ним лежало охотничье ружье и стояла островерхая, покрытая зеленой фланелью клетка с приманной птицей.

Царило молчание, нарушаемое лишь песней ветра, зовущей и нежной, как голубиное воркованье. Тщетно старался ветер расшевелить прямые, негнущиеся стебли травы или найти отзвук в соседних горных вершинах. Вокруг корчмы спокойно и самодовольно прохаживались куры; они то складывали, то вновь веером распускали пышные хвосты и так близко подходили, что задевали ноги хозяина и гостя. Время от времени петух поднимал увенчанную гребнем голову и, откинувшись назад, бросал в воздух звонкое «кукареку», точно призывая прохожих заглянуть в харчевню. Кот, любитель уюта, выбрав на завалинке, в затишье от ветра, уголок, залитый солнцем, свернулся клубочком; он сладко подремывал, жмурясь и искоса бросая лукавый взгляд на воробьев, которые, подобно беднякам, питающимся крохами с богатого стола, подбирали остатки куриного корма.

Солнце щедро дарило радость и тихий покой сердцу; мысли невольно стремились ввысь, в ослепительное безоблачное небо, а вся природа изливала такое блаженство, что хотелось воскликнуть: «Боже, до чего хороша жизнь, когда все в ней подчиняется тебе, как своему началу и концу!»

— Вот что, дружище, — сказал гость, обращаясь к корчмарю, — бросьте хныкать, как попрошайка. Все-то у вас неприятности да горести. Возьмите пример с меня: когда я иду спать, я первым долгом снимаю шляпу и кладу ее в сторону со словами: «Здесь все невзгоды»; потом снимаю куртку и говорю: «А вот тут все печали», — крещусь и засыпаю, как младенец. Отчего же и не заснуть без горя? А вы вечно на все сетуете. Виданное ли это дело! Да ведь вам только птичьего молока не хватает!

— Ну как же мне не жаловаться? Нынче вот ко всем прочим бедам нога вдруг разболелась. Дом валится, крыша течет… Да если б только это!

— А что же еще, старина?

— Да по-вашему все пустяки, хоть ослепни на оба глаза. Будто вы ничего не слыхали о жеребьевке! Парней уж вызывали, — моему Хосе тоже придется жребий тянуть.

— От этого никуда не денешься. Едва мой Хуан успел разделаться с военной службой, как пришел черед Мануэля. А я и не охнул. Поверьте, вашему Хосе это будет только на пользу. Пусть идет, а то держите мальчонку все в горах да с козами, — вот он и одичал. Я отслужил свое и нисколько не жалею. В армии человеком стал. Правда, мне повезло: я был вестовым, да еще у какого офицера! Смелости и доброты у него на двоих бы хватило. А любил я его — ну как моего меньшого брата! Я бы за него тысячу жизней отдал! И не на словах, а на деле. Видите шрам на лбу? Это меня француз пометил, когда я в битве под Медельином заслонил моего лейтенанта. Враг занес уж над ним саблю, хотел убить, да вместо этого сам. с жизнью распростился, а мне на память царапину оставил. Вашему сыну, старина, надо свет повидать, а то он здесь совсем закис и ни к черту не годится.

— Но ведь он у меня придурковатый, не чета старшему. Однако сердце у него золотое — получше, чем у иного умника.

— Так и у осла: все достоинства внутри спрятаны. Ну, коли не хотите с ним расставаться, поставьте замену.

— Откуда же взять столько денег?

— Откуда взять? Куда положили, оттуда и возьмите. Деньжата у вас водятся. Вам и козы доход приносят, да и от харчевни вы не в накладе. Знаете сказку о хозяине-скопидоме: у него и пес скулит, что миска пуста, и петух с голоду едва кукарекает, и кот жалобно мяучит, того и гляди ноги протянет, — а в доме полная чаша.

— Вам бы лишь балагурить. А мне не до шуток, старина, — тут дело серьезное. Что мне делать, матерь-божия, что мне делать?

— Дышать поглубже, чтобы не задохнуться.

— И останусь я один как перст.

— Нет, дружище, так не годится. Продавайте корчму и перебирайтесь в город.

— И слышать об этом не хочу! Здесь я жизнь прожил и место это ни на что не променяю. Отсюда до самой смерти никуда не пойду!

Тут юноша, молча слушавший беседу двух приятелей, не торопясь встал и, охнув, лениво потянулся.

— Сынок, — обратился к нему дядюшка Бернардо, — запомни:

Не ищет вовсе мать моя

Себе в зятья того,

Кто вечно стонет «ах», садясь,

Кряхтит, вставая, «ох»!

— Да ведь я целых две лиги пешком отмахал, — ответил юноша.

— Целая горсть, а в горсти три мухи! — пошутил Бернардо. — Да кто тебе велел по горам шататься? Ты ведь цирюльник, так не лезь из кожи вон, чтобы стать охотником. К чему ты надрываешься? Хочешь, чтобы тебя сеньором величали? Куда конь с копытом, туда и рак с клешней! Такие, как ты, сынок, частенько с прямого пути сбиваются.

— Дядюшка Бернардо, — ответил юноша, бросая на старика злобный взгляд — язык у вас что-то больно остер и длинен. Да не охота мне связываться со стариком. Скажите спасибо, что у вас седые волосы.

С этими словами юноша удалился.

— Смотря, Хуан Луис Головорез! — крикнул ему вслед Бернардо. — Не слишком ли много о себе воображаешь? Угрозы твои мне не страшны. Меня не запугают и два десятка таких образин, как ты. Верно, я стар, но седина мне не защита от людей без стыда и совести, вроде тебя. Запомни раз навсегда — со мной грубостью не возьмешь!

Было так тихо и ясно, что отповедь старика от слова до слова достигала ушей человека, названного Хуаном Луисом Головорезом, но он, посвистывая и ни разу не оглянувшись, продолжал свой путь.

— Черт возьми, дружище, здорово вы отделали цирюльника! — сказал хозяин корчмы. — Можно подумать, что вы с ним не в ладах.

— Так оно и есть, старина, — ответил дядюшка Бернардо, — знайте, что во всем Хересе не найдется большего плута, чем этот мальчишка. Однако не все его так хорошо раскусили, как я… после одного случая. И он это отлично знает.

— Охота вам связываться с этим задирой! Право, еще поплатитесь за свою неосторожность. Что до меня, то, когда мальчишка проходит мимо, я первый с ним здороваюсь.

— Дружище, мне он не страшен. Верно, у него против меня зуб. Но он знает, что не я, а сам он поплатится шкурой, стоит ему только меня задеть.

Случай, о котором дядюшка Бернардо до сих пор никому не рассказывал, произошел как-то поздним вечером; старик проходил глухим лесом, где Хуан Луис притаился в засаде. Заметив, как блеснул в темноте нож, дядюшка Бернардо с такой силой ударил Хуана Луиса по руке палкой, что тот уронил оружие. Старик поднял нож, который цирюльник пытался у него выхватить, и спокойно сказал:

— Послушай-ка, Хуан Луис, зла я тебе не причиню и прошу лишь об одном: стань честным человеком.

С той поры вместо благодарности цирюльник затаил против старика злобу. Низкое существо может возненавидеть человека за одно лишь его нравственное превосходство.

Хуан Луис направился в горы, где вскоре повстречался с Xoсe Камасом, пасшим коз, и, как всегда, попросил у него молока; пока Хосе, охотно слушавший все, что в благодарность за молоко рассказывал ему Хуан Луис, доил козу, между юношами завязался разговор.

— Ну, Хосе, тебе как будто предстоит жеребьевка? — начал Хуан Луис.

На лице бедного козопаса изобразился ужас.

— Понимаешь, отец отказался меня выкупить, — чуть не плача, ответил он. — И на что батюшке столько денег?

— Разве у старика есть деньги? — спросил Хуан Луис.

— А то как же! Унций сто, а то и побольше. Ведь он весь барыш в золото превращает. А как помер дедушка, отец получил свою долю в чистом золоте.

— Где же он его припрятал? — не унимался охотник.

— Отцу невдомек, что я знаю, он меня дураком считает. Но я все-таки знаю! — расхохотался Хосе. — Доподлинно знаю! Как-то ночью батюшка думал, что он один, и выкопал ямку в полу под стенкой, у изголовья кровати. Положил в ямку деньги, а сверху прикрыл кирпичом, замазал и побелил. Теперь разве что колдун тайник разыщет. Так вот, раз отец не хочет меня выручить, я задам лататы. Башмаки износят, а меня не найдут.

— Только не вздумай бежать, Хосе, — откликнулся цирюльник. — Ну куда ты спрячешься? Тебя непременно найдут и отправят в каталажку, а оттуда — ружье в руки и в солдаты. Знаешь, мне ведь тоже жребий тянуть и если вытяну, придется в армию идти. Лбом стену не прошибешь. Зато потом, попозже, может представиться случай для побега.

Лицо пастуха просияло, когда он услышал, что Хуану Луису предстоит такая же печальная участь.

— А ты меня возьмешь с собой, когда побежишь? — спросил он.

— Ладно, — согласился цирюльник, — только обещай молчать, как пень. Обещаешь?

— Клянусь памятью матери! — воскликнул козопас.

Наступил день жеребьевки. И цирюльник и сын корчмаря — оба вытянули жребий и в числе других отправились в Севилью. Как и следовало ожидать, Хосе целиком подпал под власть Хуана Луиса, который совсем заездил его. Прошло несколько месяцев, и цирюльник решил бежать; он тщательно обдумал план, но только в последнюю минуту посвятил в него Хосе.

Итак, они бежали вдвоем по направлению к Хересу и, не доходя до города, углубились в Альгарские горы. К вечеру оба беглеца изрядно устали и проголодались. Хуан Луис послал Хосе попросить хлеба у знакомых пастухов, что тот и выполнил, слепо повинуясь товарищу.

— Когда стемнеет, — наказывал Хуан Луис, — и некого будет бояться, тебе надо пойти домой, рассказать все отцу и попросить у него денег, чтобы добраться до Гибралтара; там мы будем в безопасности, а работа для нас всегда найдется.

Но когда стемнело, Хуан Луис решил, что сам пойдет вместо Хосе; ему скорее удастся уговорить старика помочь сыну в беде, а Хосе своим появлением, пожалуй, только рассердит отца. Отправившись в путь, Хуан Луис вскоре, однако, вернулся и попросил у Хосе наваху — на тот случай, если ему придется отбиваться от собаки корчмаря; кроме ножа, он взял у Хосе платок, чтобы повязать голову. Хосе охотно дал приятелю и наваху и платок.

Спустя час Хуан Луис вернулся. Будь козопас посмышленее, он обратил бы внимание, каким изменившимся голосом принялся Хуан Луис рассказывать, что отец был неумолим и только с трудом согласился послать сыну его старую пастушескую одежду. Пусть же Хосе быстро переоденется и скроется в глубине гор: за ними наряжена погоня; и для большей безопасности им следует разойтись, — он, Хуан Луис, отправится в Португалию, где думает найти приют.

Над горами Ронды занялся розовый, напоенный ароматами день; так распускается свежий бутон на розовом кусте. Все вокруг пробуждалось, щебетали птицы, мычали коровы; в чистом воздухе разносился звон бубенцов, вливаясь в общую симфонию природы, — это запрягал лошадей и с благоговением крестился земледелец, готовясь приступить к тяжелому труду — сбору урожая в поле. Каждый крестьянин ждет не дождется, когда же наконец наступит великий день жатвы святого дара божия, хлеба насущного, молить о котором научил нас господь.

Дядюшка Бернардо с легким сердцем шел своей обычной твердой поступью к винограднику, где он нанялся сторожем; подойдя к корчме своего приятеля, он подивился, что ворота открыты настежь.

— Раненько поднялся старик. Что ж, я рад — как видно, у него сегодня ничего не болит.

Бернардо заглянул на кухню, — она была пуста.

— Старина! — громко крикнул Бернардо; но никто не отозвался, только послышался жалобный вой собаки.

Дядюшка Бернардо, как истый испанец, оставался невозмутимым при всех обстоятельствах — ни страх, ни иные переживания не имели над ним власти, все явления он воспринимал разумом в виде ясных и определенных понятий и не признавал смутных предчувствий, которые так часто предвосхищают и преувеличивают события. Но на этот раз впечатление заброшенности и могильная тишина, нарушаемая леденящим душу воем собаки, подействовали на него угнетающе. Он замер на месте и невольно огляделся.

— Иисус и Мария! — воскликнул потрясенный Бернардо, увидев на полу окровавленный нож. Бросившись вперед, он рывком открыл дверь и невольно попятился. Около пустой кровати лежал сброшенный на пол матрац, а из-под него виднелась рука в луже крови. Рядом сидела собака; при виде Бернардо она завыла еще протяжнее. Доски на кровати были раскиданы в разные стороны, а на полу поблескивал небольшой лом; рядом, под самой стенкой, зияла дыра; кругом валялся щебень, залитый кровью. Все это Бернардо охватил одним взглядом.

— Ограблен! — прошептал он. — Золото погубило его.

Подойдя к матрацу, он приподнял его за угол. Несчастный корчмарь лежал на спине; разорванная в предсмертной борьбе рубаха открывала огромную ножевую рану в животе. Кровь больше не лилась, и побелевшие края раны разверзлись, обнажая искромсанные внутренности жертвы; широко раскрытые глаза и рот, казалось, молили о помощи. Зловещая картина насильственной смерти, таинственного, загадочного преступления!

— Умер! Да простит господь его прегрешения! — прошептал Бернардо, опуская матрац на тело убитого. Когда несколько часов спустя молодой секретарь суда прибыл на место убийства и увидел мертвеца, ему стало дурно.

Прежде чем покинуть дом, дядюшка Бернардо накинул веревку на шею собаки и потащил ее с собой; выйдя во двор, он покрепче запер дверь корчмы и отправился в Херес сообщить властям о происшествии.

Из предварительного следствия и опроса свидетелей было установлено:

что корчмарь имел, по-видимому, порядочные сбережения: это подтверждалось пререканиями между отцом и сыном, который просил отца поставить вместо него рекрута; в разговорах с соседями Хосе утверждал, будто у старика хватит денег освободить его от военной службы, но старик это упорно отрицал;

что деньги, очевидно, лежали в тайнике, открытом в ночь убийства; знать о нем мог только сын;

что найденная в первой комнате окровавленная наваха принадлежала Хосе; это подтвердил оружейник, у которого Хосе купил ее перед уходом в армию;

что, по сведениям, поступившим из Севильи, Хосе дезертировал из полка накануне той зловещей ночи, в которую было совершено преступление;

что днем дезертир бродил в окрестностях, — его видели пастухи, у которых он пришел попросить воды и хлеба;

что во время поисков преступника неподалеку в кустах был найден платок с пятнами крови; женщина, стиравшая белье в корчме, опознала платок Хосе;

и что, кроме денег, из дома корчмаря исчезли куртка и кожаные штаны, которые носил Хосе, когда пас коз в горах.

В результате суд пришел к убеждению, что Хосе совершил отцеубийство, и все селение, предав проклятию гнусного преступника, с ужасом взирало на уединенную корчму, место злодеяния; на дверях ее был прибит черный крест, и умолкший, заброшенный дом темнел вдали, словно мрачный, отслуживший свое эшафот. Крыша провалилась, олива засохла, загон разрушился; казалось, опустошающий ураган пронесся над проклятым местом.

По ночам в непогоду дико и глухо завывает ветер на опустевшем дворе, то зашелестит соломой, то хлопнет воротами; и невольно вздрагивает от страха проходящий поблизости сторож или запоздалый пастух.

Преступника так и не удалось разыскать.

Спустя некоторое время после убийства, совершенного в уединенной корчме, на хутор, что лежит у восточного склона Ронды, близ Коина, забрел больной, изнеможенный человек, одетый в козью шкуру. Сжалившись над беднягой, батраки приютили его; на вопрос, кто он и как здесь очутился, незнакомец ответил, что был козопасом, а когда ему пришлось идти в солдаты, он дезертировал, ибо не представлял себе иной жизни, чем в горах на вольном воздухе. Хозяин хутора как раз искал пастуха, и когда незнакомец немного оправился, поручил ему пасти козье стадо; так парень снова ушел в горы, где продолжал бродить никому не ведомый и скрытый от посторонних глаз, ведя бездумное существование, подобно окружавшим его деревьям.

Несколькими днями позже из Гибралтара вышло судно, направлявшееся в Лиму. По его палубе прогуливался молодой человек в отличном дорожном костюме и в широкополой шляпе, повязанной вокруг тульи черной лентой с длинными концами, спадавшими на спину. Молодого человека, самонадеянного и дерзкого на вид, звали дон Виктор Герра. Кругом шептались, будто он отправляется в Лиму за наследством покойного родственника; сам богатый наследник ничего о себе не рассказывал, но капитан и все пассажиры проявляли к нему особое внимание, он занимал лучшее место за столом; и почитателям его не приходило в голову, что человек, державшийся так надменно, был цирюльником, дезертиром, грабителем и низким убийцей.

Высокомерный путешественник был не кто иной, как Хуан Луис: зарезав несчастного корчмаря, он купил подложные документы у темного гибралтарского дельца и вырядился на украденные деньги. Влекомый неуемным честолюбием и безмерной наглостью, Хуан Луис плыл в Америку попытать удачи.

Прибыв в Лиму, он испробовал разные способы, чтобы достигнуть богатства, но ни на одном поприще не имел успеха: не хватало ни знаний, ни трудолюбия. Только в игре ему улыбалось счастье, как это порой случается в жизни плутов. Однако для его обширных замыслов и той расточительной жизни, которую он вел, требовались большие средства; деньги таяли, надеяться было не на что. Тогда с присущей ему дерзостью он задумал посвятить себя военной карьере.

Обуреваемый честолюбием, решив любой ценой завоевать себе блестящее положение в жизни, он был готов преодолеть все трудности, лишь бы достичь желанной цели. В те времена в Перу полыхала война, конец которой положила битва при Аякучо.

В переводе с индейского языка Аякучо означает поле мертвых; там во времена Карла III индеец Тупак Амару поднял знамя восстания против метрополии; восстание было подавлено решительными мерами преданного Испании генерала дона Хосе Лаваля, первого графа королевской милостью; и в том же самом Аякучо, могиле индейцев, суждено было в 1824 году неожиданно и плачевно угаснуть испанскому владычеству в этой части Америки.

Мнимый дон Виктор со свойственной ему смелостью явился к генералу, который не раздумывая зачислил в ряды своих войск молодцеватого юношу; вскоре он получил первый офицерский чин, ибо отличался умом, ловкостью и отвагой. Молодой офицер сумел расположить к себе всех своих новых товарищей, а также завоевал доверие командира полка, человека достойного и образованного, который женился в Лиме на девушке из богатого дома и обзавелся семьей — дочерью и двумя сыновьями. Воспитание мальчиков доверили полковому капеллану, снискавшему уважение и дружбу полковника, ибо, кроме достоинств пастыря и необыкновенно мягкого характера, он обладал отличными человеческими качествами и незаурядными знаниями.

С некоторого времени дон Гаспар Камас, которого все звали отцом капелланом, находился в подавленном состоянии духа; причина была известна, но о ней старались не говорить — в смутной надежде, что общее молчание поможет капеллану забыть горе.

В течение короткого времени капеллан получил одно за другим три роковых известия: о дезертирстве брата из королевской армии, об убийстве отца и о смерти настоятеля доминиканского монастыря, — настоятель приходился ему дядей и крестным, с детства воспитывал и заботливо опекал его. Тяжело переживая неожиданные испытания, капеллан задумал вернуться в Европу, чтобы там в уединении окончить свои дни, но его удержали а Лиме полковник с женой и глубокая привязанность к своим маленьким воспитанникам.

Как часто судьба дерзко торжествует над человеческим правосудием, — ибо место истинного правосудия не на земле. Новой удачей в жизни дон Виктор Герра был обязан не только своей врожденной отваге — в полку, кроме него, было немало смелых людей, — но ему всегда и во всем сопутствовало счастье, давая ему возможность отличиться там, где терпели неудачу его товарищи; счастливая звезда руководила своим баловнем в карточной игре, она отводила от него пулю врага, вдохновляла его во всех делах, поддерживала в нем мужество и, наконец, помогла совершить головокружительную карьеру.

Всем известна старая истина, что успех придает людям мужество и уверенность в себе. И нередко мы наблюдаем в жизни, что человек достойный слывет ничтожеством, а недостойный пользуется незаслуженным уважением: так торжествует слепое счастье над человеческим правосудием. Недаром Перогрульо[7] пожелал однажды своему другу не знаний, а удачи. В глазах людей успех — главное в жизни. Того, кто удачлив, славословят и превозносят до небес, толпа безрассудно восхищается им; и наоборот: человек неудачливый вызывает презрение; а счастье — удача — знай себе посмеивается над глупым человеческим родом, и земное правосудие оплакивает свое бессилие над суетной толпой.

Прошло немного лет, и самозванный дон Виктор стал майором. Новоиспеченный майор всем умел пустить пыль в глаза своим хвастовством, самоуверенным тоном и жизнью на широкую ногу. Полагал ли убийца, что, заслужив уважение общества, он тем самым искупил свое преступление? Тешил ли он себя надеждой, что высокое положение поможет ему закрыть темный кровавый тайник, из которого он украл золото, ставшее основой его неожиданного благополучия? Не думал ли Хуан Луис, что, присвоив чужое имя, он возродится, подобно фениксу, а тягчайшая вина его умрет вместе с прежним именем, от которого он отрекся? Была ли у него совесть? Мучило ли его порой раскаяние? Не терзался ли он страхом, что наступит день и откроется содеянное? Мы ничего не можем указать: сокровенные тайны злодейства доступны и понятны одним лишь злодеям.

Но мы полагаем, что на свете существуют люди, чья совесть спокойно спит до той поры, пока страх не разбудит ее, не вырвет из оцепенения. Если же человек не знает страха, если он уверен, что правда не раскроется и ему не грозит суровый человеческий приговор, если в душе его нет благочестия и веры в божественное правосудие — совесть молчит, погруженная в глубокий мертвый сон. Но наступает час, когда милосердный бог внезапно пробуждает ее ото сна. Один из таких случаев — близость смерти. Этот час пришел и для дона Виктора Герра: вражеская пуля пронзила ему грудь на поле битвы в равнине Юнина; его подобрали и принесли домой.

После первой перевязки хирург велел послать за капелланом, чтобы тот поспешил оказать духовную помощь умирающему.

Капеллан не замедлил явиться; друзья и товарищи по полку, пришедшие навестить раненого, удалились в соседнюю комнату, оставив священника наедине с умирающим.

Спустя полчаса капеллан вышел. Лицо его, искаженное гримасой страдания, было мертвенно-бледно; невероятным усилием воли он пытался подавить охватившую его дрожь, но зубы предательски стучали о край стакана, когда ему подали воды.

— Пустяки, небольшое головокружение, — отвечал он на вопросы окружающих. — В комнате очень душно, а я еще с утра чувствовал себя неважно. Право, сеньоры, не беспокоитесь, все пройдет на свежем воздухе. Поспешите к больному; мне кажется, ему стало лучше.

Действительно, больной погрузился в спокойный, освежающий сон.

Что же привело всегда невозмутимого священника в такое состояние духа? Читатель, знакомый с прошлым Герра, конечно догадался. Служитель церкви именем божьим отпустил грехи раскаявшемуся убийце корчмаря!

Выйдя из дома, капеллан неверной поступью направился к церкви, там он распростерся ниц и пробыл в таком положении несколько часов; когда же он вышел из храма, лицо его приняло прежнюю ясность, а голос звучал спокойно и доброжелательно.

В общении с богом долг священнослужителя одержал верх над земными страстями; дух восторжествовал над плотью. В душе его снова воцарился мир, но бренное тело не вынесло испытания: вернувшись домой, он потерял сознание, у него открылась горячка. Героическое усилие духа сломило плоть. Люди, охваченные религиозным пылом и увлеченные возвышенной идеей нравственного совершенства, утверждают, что земные невзгоды и бедствия ниспосылаются нам по великой милости божией. Эта истина ежедневно подтверждается на наших глазах; но современные мыслители и философы относят ее к небылицам минувших времен.

Тяжелое ранение, которое привело дона Виктора Герра на край могилы, было толчком, разбудившим его уснувшую совесть. Если бы преступник умер в тот миг, когда его душа, омытая слезами раскаяния и отпущением грехов, очистилась от скверны, он был бы спасен. Если бы он остался в живых и на него обрушились бы новые несчастья, быть может он до конца дней не свернул бы со стези добродетели и покаяния. Но все вышло по-иному! Едва наш герой стал поправляться, как кругом загремел хор льстивых похвал его новому подвигу на поле брани; тщеславные надежды стали раздувать его ненасытное честолюбие; перед взором майора сверкнули три вожделенных полковничьих галуна — и все его помыслы сосредоточились на земной славе. Смолкли, растаяли, как дым, угрызения совести и благие намерения. Закрыв лик, добрые ангелы покинули его изголовье.

Спустя некоторое время командир полка был произведен в генералы. Собираясь с семьей вернуться в Испанию, он убедил Виктора Герра, ставшего к тому времени уже полковником, вместе с ним покинуть Америку. Упоенный тем, что все его заветные желания сбывались, новоиспеченный полковник лелеял мечту достичь вершины счастья — жениться на генеральской дочери. Кроме прекрасной внешности и отличного воспитания, невеста обладала еще двумя весьма ценными качествами: знатным происхождением по отцу и перспективой стать богатой наследницей после смерти матери. В своем безудержном тщеславии дон Виктор Герра успокаивал себя размышлениями, что прошлое навсегда погребено и не может воскреснуть. «Со дня отъезда из Испании, — говорил он себе, — прошло десять лет; кто в блестящем полковнике узнает Хуана Луиса по прозвищу Головорез, цирюльника, прозябавшего в одном из кварталов Хереса? Что же касается убийства бедняги корчмаря, одинокого, незаметного человека, то едва ли о нем еще вспоминают в городе».

Генерал звал с собой в Европу также и капеллана, но тот, узнав, что генерала сопровождает полковник, нашел подходящую отговорку и отказался от поездки, решив на некоторое время остаться в Америке.

Путешественники благополучно пересекли океан и прибыли в Бордо, затем в Марсель и наконец в Малагу, родной город генерала.

Только тогда посмел самозванный дон Виктор просить у генерала руки его дочери; притворяясь, будто боготворит ее, он сумел внушить любовь молодой девушке. Человек без сердца, он не способен был любить и преследовал лишь две цели в своей беспокойной, мятежной жизни: завоевать полное случайностей будущее и скрыть преступное и страшное прошлое; охваченный этим стремлением, он не замечал, что на земле растут благоухающие цветы, а в сердце распускаются нежные чувства. Но дон Виктор убеждал себя, что безгранично любит невесту, и нельзя сказать, чтобы он полностью лгал самому себе. Среди женщин, как и среди мужчин, есть честолюбицы, которые ценят в объекте любви не человека, а его положение, блеск и выгоды, которые им может доставить любимое существо, — так неудовлетворенное тщеславие смешивают они с сердечной привязанностью. Мы знакомы с другой подобной драмой и, может быть, расскажем о ней при случае.

Несмотря на искреннее расположение к полковнику, его сватовство не обрадовало генерала: дочь могла рассчитывать на более блестящую партию. Но слезы дочери и заступничество матери одержали верх над его колебаниями.

Итак, полковник находился на вершине благополучия; приближался час, когда уже нечего было просить у судьбы, давшей ему больше того, о чем он смел мечтать. Но случилось так, что чем завиднее становилось его положение в настоящем, тем страшнее рисовалось ему отдаленное прошлое. С годами благополучие возрастало, страшные воспоминания тускнели; но, как ни странно, былое все же представлялось ему грозным, и все неизбежнее казалось его столкновение с настоящим. Полковник старался отвести глаза от неумолимых воспоминаний, но они не исчезали, часто он засыпал с блаженной улыбкой, мечтая о славе, любви, блестящем будущем, — и внезапно просыпался, объятый неудержимым страхом. То ему чудился голос, зовущий его по имени и гнусному прозвищу; то мерещился Хосе Камас, обвиняющий его в смерти отца, то сам корчмарь, на коленях умоляющий о пощаде и проклинающий убийцу в предсмертной муке. С первыми лучами солнца зловещие призраки исчезали, возвращалась вера в свои силы. Облачившись в военный мундир, дон Виктор Герра обретал прежнее дерзкое высокомерие и, сидя рядом с невестой, говорил себе: «Под сенью прекрасной ветви могучего дерева мне нечего опасаться».

Генерал отправился с семьей в Мадрид, навестить старшего брата. Полковнику, как заместителю генерала, пришлось остаться в Малаге. Его назначили председателем военного трибунала для разбора дела с отягчающими вину обстоятельствами: речь шла о дезертире, пробывшем долгие годы в бегах; полк его тем временем был переведен на Кубу.

В назначенный день военный трибунал собрался. Шесть капитанов, усевшись полукругом, с глубоким вниманием слушали прокурора, читавшего пространный обвинительный акт. Обвиняемым был Хосе Камас, козопас по роду занятий, дезертир и отцеубийца. Поглощенные высокими обязанностями, судьи не заметили мертвенной бледности, которая разлилась по лицу председателя, едва было оглашено имя подсудимого; они не видели, как огромным напряжением воли Герра силился удержать волнение, бурно вздымавшее его грудь.

Прокурор продолжал читать, улики казались неопровержимыми.

Внезапно, точно молния из темной тучи, дьявольская мысль пронзила мозг председателя трибунала: «Смерть слабоумного пастуха послужит тем камнем, под которым навсегда будет погребена моя тайна!»

Мгновение спустя он прибавил к этой мысли циничное изречение незадачливого мыслителя: «Если одному из нас суждено умереть, пусть умрет отец, — он старше меня».

Обвинительный акт требовал смертной казни. Роль защитника оказалась весьма трудной, ибо при аресте пастух ничего толком не говорил в свое оправдание, только плакал и упорно отрицал вину.

Хосе Камас был введен и посажен на скамью.

Полковник в смятении отвел глаза в сторону.

— Можете задать вопросы преступнику, — произнес он твердым, но глухим, внезапно охрипшим голосом.

Самые юные члены суда с глубоким состраданием взглянули на несчастного слабоумного пастуха, одетого в козьи шкуры; он сидел перед ними беззащитный, подавленный и плакал, как ребенок.

— По вашим словам, вы были как будто не один в ночь совершенного преступления, не так ли? — спросил его молодой капитан.

— Вы правы, сеньор.

— С кем же вы были?

На председателя в этот миг напал сильнейший приступ кашля.

— Я не смею сказать, — прошептал Хосе Камас.

— Почему же?

Подсудимый разрыдался:

— Я обещал ему молчать.

— Что вы сделали с похищенными деньгами? — спросил другой член трибунала.

— Сеньор, я никаких денег не брал!

— Система полного отрицания! — возмутился судья. — Какие наглые лжецы встречаются среди простолюдинов!

— Узнаете ли вы эту наваху? — спросил капитан постарше, указывая на складной нож, лежавший на столе.

— Нет, не узнаю, — ответил обвиняемый: спустя десять лет он забыл, как выглядела его наваха.

— Довольно, сеньоры! — сказал, вставая, председатель, у которого, при виде навахи екнуло сердце. — Увести преступника.

— Сеньоры, ради пресвятой девы Марии, выслушайте! Я не виновен! — воскликнул арестованный, с мольбой складывая руки. — Сжальтесь надо мной! Ради спасителя, распятого на кресте!

— Увести его! — крикнул председатель.

— Сеньоры, я не виновен, не виновен! — стонал, весь в слезах, несчастный, когда его уводили.

— Я верю ему, — прошептал самый молодой из судей.

— На чем же основана ваша вера? — спросил дрогнувшим голосом председатель.

— На том, что при виде этого бедняги у меня глаза наполнились слезами, — ответил капитан.

— Неопровержимое доказательство! — насмешливо процедил сквозь зубы один из судей. — Вы, очевидно, впервые заседаете в военном трибунале?

— Нет, сеньор, — с живостью возразил молодой капитан, — я уже принимал участие в одном заседании и с полным удовлетворением вынес обвинительный приговор преступнику, к чему меня понуждали совесть, закон и присяга. Сегодня, в силу тех же соображений, я стою за оправдание.

— Вы вольны поступать, как желаете, — изрек председатель, — но знайте, что вам надлежит подать голос в порядке очереди и в письменной форме.

— Моя очередь первая, — заявил капитан и, поспешно придвинув к себе судебный акт, написал на нем: «Не виновен». Вслед за ним вынесли приговор и подписались остальные. Когда бумага попала в руки председателя, оказалось, что голоса разделились поровну: молодые судьи со свойственным их возрасту великодушием подали голоса за оправдание; остальные высказались за смертную казнь. Судьба подсудимого зависела от решения председателя трибунала. Без колебаний взял он в руки перо и начертал:

«Принимая во внимание характер совершенного преступления, требую расстрела обвиняемого на основании закона и дополнительных королевских указов от 17 февраля 1778 года и 6 марта 1815 года». Подпись: «Виктор Герра».

На другой день полковник выехал в почтовой карете в Мадрид, а на следующее утро был расстрелян несчастный Хосе Камас. Жалкое человеческое правосудие! И ты еще считаешь себя непогрешимым со всеми твоими уложениями и сводом законов! Достаточно одного случая казни невинного, чтобы отменить страшное право смертного приговора, которое может повлечь за собой столь жестокую, хоть и невольную ошибку.

Вскоре после изложенных событий отец капеллан вернулся в Европу и уединился у себя дома в Хересе, объятый мучительными переживаниями. В руках он держал официальное извещение о казни отцеубийцы в Малаге: «Несмотря на неопровержимые улики, несчастный преступник по имени Хосе Камас до последней минуты отрицал свою виновность. В силу врожденного или притворного слабоумия он не смог или не захотел привести в свое оправдание никаких данных, способных смягчить его участь. Преступник пошел на казнь в состоянии полной подавленности, беспрестанно повторяя, что он не виновен».

Далее следовало обвинительное заключение с подписями председателя и членов трибунала.

— Он! Он! — в ужасе прошептал дон Гаспар. — Он приговорил к смерти несчастного, в чьей невиновности был совершенно уверен. Бедный брат, убитый с еще большей жестокостью, чем отец! Несчастное беззащитное существо, попавшее в когти хищника, который растерзал его!

Капеллан закрыл лицо руками и разразился глухими рыданиями без слез. В дверь постучались.

— Сегодня я не могу никого принять, — с трудом произнес капеллан, — я нездоров.

— Сеньор дон Гаспар, откройте! Это я, Бернардо; мне необходимо видеть вас, — послышался голос за дверью.

Отец капеллан, узнав по голосу старого друга своего отца, постарался придать лицу спокойное выражение и открыл дверь.

— Дядюшка Бернардо, — сказал он, — вы уже, верно, знаете о новом несчастье, ниспосланном мне богом… я не в силах ни с кем говорить.

— Мне известно все и даже больше, чем ваша милость полагает, — ответил старик. — Я пришел сообщить вам, что ваш брат не виновен.

— Я в этом не сомневался, бедняга не способен был на преступление, — возразил капеллан. — Но улики свидетельствовали против него, а он был слишком слаб, чтобы защищаться, — вот почему истина не была обнаружена.

— Но пробьет час, дон Гаспар…

— Слишком поздно! — простонал капеллан, тяжело опускаясь в кресло.

— Эта беда омрачила остаток моих дней, сеньор, — сказал старый солдат, и впервые слезы покатились по обветренным щекам человека, чья твердость граничила со стоицизмом. — Право, Хосе как будто сам желал свершения своей злосчастной судьбы. Я просил его немедленно сообщить мне в случае ареста, но он не сделал этого. Бог не дал ему ясного разума, а в своих одиноких скитаниях по горам он и вовсе одичал.

— Как, разве вы его видели после побега из армии? — спросил взволнованный капеллан.

— Да, сеньор, — ответил Бернардо. — Но выслушайте все, что я расскажу. Когда распространился слух, будто Хосе убил отца, я сказал, что это неправда; то же самое я подтвердил и перед судьей, когда меня вызвали для дачи показаний. Правда, у меня не было иных оснований, кроме того, что я его хорошо знал. «Бедняга не способен убить муху», — сказал я; и мое убеждение в невиновности Хосе было сильнее, чем все улики против него. У меня зародилось подозрение насчет истинного убийцы, — ведь того, другого, я тоже хорошо знал; но я не смел назвать его имени, пока у меня не было доказательств.

— Кого же вы подозреваете в убийстве? — спросил капеллан, впиваясь глазами в собеседника.

— Вы этого Каина не знаете, падре, но дело в свое время выйдет наружу, — все вытянем, если веревочка не оборвется. Когда случилась беда, я забрал к себе собаку убитого друга; хороший, верный пес, доброй породы! Однажды, когда я проходил мимо покинутой корчмы, пес замер у дверей и жалобно завыл. Как я ни звал его, он ни на шаг не отходил от дома. «Придется открыть, — сказал я себе, — пусть пес увидит, что дом пуст». Едва я открыл дверь, которая в ту пору была еще на своем месте, как пес так и кинулся в комнаты. Он бегал, принюхивался, словно искал чего-то, останавливался, поднимал морду и выл. Наконец он подбежал к углу, где обычно спал на соломенной подстилке, вытащил какой-то лоскут и принялся его трепать. Я бросился к собаке и отнял у нее лоскут; разглядев его, я сообразил, что у меня в руках кусок, вырванный из штанов убийцы. Как видно, бросившись на защиту своего хозяина, пес встал на задние лапы и вырвал у душегуба большой клок штанов вместе с карманом… а в кармане оказалось письмо.

— Письмо? — переспросил капеллан.

— Да, сеньор, письмо. Правда, письмо любовное и ничего не пояснявшее, но оно лежало в конверте, а этого достаточно: из малой искры вспыхивает пламя.

— Дядюшка Бернардо! — воскликнул капеллан, вставая и хватаясь за голову. — В ваших руках было спасение невинного человека, а вы дали ему погибнуть!

— Погодите, ваша милость, я еще не кончил, — с жаром возразил Бернардо, — выслушайте меня до конца и тогда судите. Я не знал, как быть. Хосе где-то скрывался, его искали, но тщетно; то же было и с преступником. Я поразмыслил и решил: стоит только негодяю узнать, что его подозревают, как он постарается уничтожить Хосе, единственного свидетеля. Чтобы избежать нового преступления, я предпочел хранить улику до тех пор, пока убийца не будет найден, и пообещал судебному писцу хорошее вознаграждение, если он известит меня, когда кто-нибудь из них попадет в тюрьму; хотя, признаться, я думал, что обоих доставят в наше село, чтобы вести следствие. Но оба точно в воду канули; шли годы, а о них не было ни слуху ни духу.

Как-то мне пришлось побывать по делам в Ронде и окрестных селениях. И вот однажды, охотясь на зайца в горах, я встретил пастуха и с удивлением узнал в нем Хосе. «Вот где ты обретаешься», — обрадовался я. «Да, дядюшка Бернардо, — ответил он спокойно, — только никому об этом ее рассказывайте, не то на меня снова военный мундир напялят». — «Ты что же, один бежал?» — спросил я. — «Нет, сеньор, вдвоем, но я не смею его назвать, — он не велел, и я памятью покойной матери поклялся молчать». — «Ладно, не будем о нем говорить, — согласился я. — Но что же вы оба делали, когда убежали?» — «Мы скрывались в Альгарских горах, — ответил Хосе. — К вечеру приятель послал меня к знакомым пастухам попросить хлеба; уж очень мы устали и проголодались». — «Ладно, — сказал я, — а потом?» — «Потом дождались ночи, — ответил Хосе, — и тогда товарищ отправился к моему отцу попросить, не поможет ли он нам». — «Почему же, ты сам не пошел к отцу?» — удивился я. «Да товарищ сказал, что отец разозлится, когда увидит, что я бежал с военной службы». — «А товарищ ничего у тебя не взял?» — «Да что у меня было взять? Хотя верно… Он попросил у меня наваху и платок, да так и забыл вернуть, а я не напомнил, пожалел его: парень был здорово напуган, — по дороге он узнал, что за нами погоня, и даже видел одного из солдат. Он принес мне, дай бог ему здоровья, мою старую пастушескую одежду — еле выпросил у отца — и велел переодеться да уйти в горы, а сам решил податься в Португалию. Вот я здесь и очутился». — «А он не поделился с тобой тем, что прислал отец?» — «А что мог прислать отец? Как же, пришлет он, жди! Конечно он от отца ничего не получил; да я на это и не надеялся». — «Так, верно, у отца нет денег, паренек», — сказал я. «Что вы, сеньор, конечно есть! Больше ста унций золотом! Я сам однажды подсмотрел». — «А ты не говорил об этом товарищу?» — «Как же, сеньор, как же; но я предупреждал, что у отца вырвать деньжата можно разве что с сердцем. Вот так и вышло». — «Послушай, Хосе, а твой товарищ сказал тебе о смерти отца?» — «Пресвятая дева! Как, сеньор, батюшка умер?»

Признаюсь, я побаивался, не испортил ли тот негодяй нашего дурачка Хосе. Как говорит пословица — с кем поведешься, от того и наберешься. Но мой вопрос вызвал у Хосе такое непритворное изумление и горе, что мои последние сомнения рассеялись. «Да, дружок, твой отец помер!»

Тут Хосе разрыдался, как ребенок! Я всячески утешал его и наконец сказал, что постараюсь выхлопотать ему прощение; но взял с него слово, что, если его тем временем изловят, он немедля известит меня. Затем мы распростились. Едва я сделал несколько шагов, как Хосе меня окликнул: «Дядюшка Бернардо», — сказал он, — «под половицей, в головах у отца, зарыто золото; откопайте его и закажите панихиду за упокой души бедного батюшки». — «Ладно», — пообещал я. И так жаль мне стало парнишку: ведь он ни о чем не догадывался и не понимал той ужасной вины, которая на нем лежала благодаря хитрости злодея. Ваш отец убит, — закончил Бернардо, протягивая дону Гаспару лоскут одежды с карманом, в котором лежало письмо, — и вот улика против его убийцы!

Капеллан сделал было резкое движение, чтобы схватить протянутый лоскут, но тут же с отвращением отдернул руку.

— Заверните улику, как прежде, — сказал он. И пока Бернардо не спеша выполнял приказание, капеллан взволнованно ходил взад и вперед по комнате.

— Готово, — сказал старик, снова протягивая капеллану тщательно завернутый пакет.

Но капеллан, остановившись перед своим собеседником, посмотрел на него вдохновенными глазами, сверкавшими на бледном, изменившемся лице, и сказал:

— Мертвым не надо ничего, кроме молитвы за упокой души. Возьмите себе эту улику, мне она не нужна.

— Сеньор! — воскликнул старик. — Вы не хотите, чтобы виновный был наказан?!

— Нет, не хочу. Ведь это ничего не изменит.

— А истина? Разве это мало — раскрыть истину? Разве вы не хотите восстановить честь вашего брата?

— Для чего? — уныло возразил капеллан.

— Чтобы смыть пятно бесчестия с вашей семьи, — у бедняков ведь тоже есть честь.

— Мой род угаснет вместе с моей смертью.

— И вы согласны нести это бремя?

— Дядюшка Бернардо, здесь, где меня все знают, я не останусь. Я поеду миссионером в Китай; оттуда не многие возвращаются.

— А правосудие? А приговор общества?

— У них свои слуги.

— Так что же, вы прощаете?

— Да, и сделаю все, что в моих силах, для спасения виновного. Я первый отказываюсь от мести.

— Сеньор, — сказал Бернардо, и в его возмущенном голосе послышалось уважение, — вы святой!

— Нет, я просто не хочу обращаться к земному правосудию и не желаю принимать в нем участия. Не думай, Бернардо, что для этого надо быть святым, нас этому учит человеческая мудрость. Индийский поэт сказал: «Добродетель прощает злодейство, подобно тому как сандаловое дерево изливает свой благоухающий сок на топор, наносящий ему рану».

— Ваш отец говаривал, что у Хосе рыбья кровь… Мне думается, сеньор, что это относится ко всей вашей семье. Знай я, где разыскать преступника, он бы у меня получил по заслугам! И я вам больше скажу: я считаю своим долгом честного человека сорвать маску с преступника.

— Каждый понимает долг чести пр-своему, дядюшка Бернардо, — возразил капеллан. — Только вам трудно будет найти убийцу: прошло десять лет, как он исчез, — может, покинул родину, может умер. Лучше молитесь о его душе и просите бога, чтобы грешник раскаялся.

— Сеньор, терпение и труд все перетрут. Я не успокоюсь, пока не отыщу его. Зерно веют, а злодея казнят!

— Разыскав и наказав преступника, вы, может быть, исполните долг честного человека, дядюшка Бернардо; но простив его — вы поступите по заповеди божьей.

— Клянусь жизнью, сеньор, такое всепрощение неразумно! Есть злодейства, которые простить нельзя.

— Вы не правы, дядюшка Бернардо, нет такой вины, которой не простит небо.

— Ну что ж, сеньор, — возразил с жаром старый солдат, — я не святой, как ваша милость, и я даю вам слово: попадется мне в руки этот негодяй — клянусь памятью матери, заплатит за все свои злодеяния! А по-вашему, падре, я возьму великий грех на душу?

— Нет, друг мой, я этого не говорю. Я высказал то, что сам чувствую, не осуждая ближнего. Но зачем предполагать невозможное? Едва ли вам удастся найти того, кого вы подозреваете в убийстве.

— Разве я не отыскал Хосе?

— Это случайность, дядюшка Бернардо.

— Бывают случайности, которые похожи на перст судьбы, сеньор дон Гаспар.

— Подумайте, десять лет! Какой густой покров окутал прошлое!

— Сеньор, по народной поговорке — долог век, да недолговечно счастье. Я найду злодея. И раз вы отказываетесь, я один буду его разыскивать; а когда отыщу… пусть бог ему поможет! Ну, а сейчас мне надо передать судьям улику, — сказал старик, поспешно покидая комнату.

Как-то в утренний час генерал сидел в кабинете старшего брата, занимавшего прекрасный дом на одной из лучших улиц Мадрида. Генерал с жаром защищал свою мысль, старший брат спорил с ним и не уступал.

— Только в наше время, — говорил старший брат генералу, — удается выдвинуться и занять положение в свете благодаря богатству, чину, политическому весу или чудачествам; и никто даже не думает проверить, с какого дна так высоко взлетели эти выскочки. Жизнь подобных господ окутана тайной, их прошлое исчезло во мгле, как след лодки в морской пучине. А наше общество весьма охотно мирится с таким положением: «Что мне за дело до прошлого, ведь я живу лишь сегодняшней минутой!» Увы! новые идеи пустили глубокие корни в нашей среде. Полнейшее равнодушие к прошлому человека, к его происхождению, к семье, воспитанию и имени привело к тому, что нынче дети, особенно из числа преуспевающих, редко отзываются с почтением и любовью о родителях, которым сама природа даровала, это право.

— Брат, — ответил будущий тесть полковника, — хвалить прежние времена и хулить настоящее — обычай стариков. Я отказываюсь следовать за тобой по этому утомительному пути.

— К сожалению, нынешние дурные обычаи одинаково свойственны как молодежи, так и старикам. Каждая эпоха порождает свои идеи, ибо люди — духовно и телесно — были и останутся несовершенными, как бы ни мудрили над их исцелением философы и современные Гиппократы. Едва удается излечить один недуг — нравственный или телесный — как появляется другой; так будет всегда; и количество умирающих не от той, так от другой болезни, останется неизменным, и новые дурные идеи возникнут вместо прежних. Так было, есть и будет вечно!

— И все это сказано лишь для того, чтобы лишний раз выразить неодобрение по поводу брака моей дочери с полковником Герра?

— Совершенно верно, брат.

— И на том лишь основании, что нам не известны его отец, дед и прадед?

— Да, отчасти из-за этого, ведь его дети будут моими племянниками и наследниками.

— Его родители богатые и знатные землевладельцы в Северной Африке.

— Без родословной нет знати. Я справлялся и узнал из достоверных источников, что семья, носящая это имя, очень бедна; у них действительно был сын; в тысяча восемьсот… году он завербовался в солдаты и уехал в Америку; с тех пор от него не было никаких известий, и родители считают его погибшим. По словам полковника, его родители умерли. Так вот, что ты думаешь о сыне, который отрекается от родителей лишь потому, что они бедны?

— Это было бы ужасно, если бы соответствовало истине.

— А как ты думаешь, хорошо ли выдавать себя за сына богатых землевладельцев, если твой отец всего-навсего бедный батрак?

— Конечно это было бы смешно.

— Теперь ты понимаешь, почему я не желаю для твоей дочери союза с человеком, который не только отказывается от своих родителей, но вдобавок обладает таким низменным тщеславием?

— Брат, я не очень-то доверяю твоим сведениям; возможно, речь идет о других Герра, — ведь эта фамилия очень распространена. Но допустим, что это так, — неужели маленькие человеческие слабости могут перевесить положительные качества полковника Герра, благодаря которым он становится завидной, если не блестящей, партией для моей дочери? Полковник сделал отличную карьеру, его достоинства неоспоримы.

— Ну, хорошо, о военной карьере я не спорю. А каков он в личной жизни?

— Нет ни одного товарища, который был бы о нем плохого мнения. Кроме того, у него порядочное состояние.

— Да, — согласился старик с горькой усмешкой, — состояние, нажитое игрой в карты.

— В Америке это не считается пороком, — возразил генерал, принужденно рассмеявшись, чтобы скрыть, насколько ему неприятен этот разговор; он считал своей обязанностью защищать честь будущего зятя.

— Да, да, прошлое исчезает, как след корабля в море! — воскликнув с горечью старик. — Можно ли удивляться, что свет ныне потерял стыд и совесть, если даже такие честные и достойные люди, как ты, стараются оправдать гнуснейшие поступки?

— Брат, не забудь, что моя дочь его любит, — напомнил генерал с глубокой грустью.

— Твоя дочь — прекрасная разумная девушка, она никогда не позволила бы себе увлечься, если бы ты воспротивился ее выбору.

В эту минуту в кабинет вошел, сияя улыбкой, полковник, которого брат генерала принял, как всегда, сухо и холодно. Генерал же, напротив, постарался удвоить знаки внимания к будущему зятю, чтобы загладить впечатление от нарочитой холодности брата. Не прошло и получаса, как в дверь кабинета раздался стук.

— Войдите! — сказал генерал.

Дверь отворилась, и на пороге показался молодцеватый старик в одежде андалусского крестьянина.

— Бернардо, наконец-то ты пришел! — воскликнул генерал и, бросившись навстречу вошедшему, обнял его. Взяв гостя под руку, он повел его в глубь кабинета и представил брату и полковнику. — Бернардо, мой верный друг и отважный спаситель, которому я обязан жизнью. Поглядите, — добавил он, поднимая седую прядь со лба старика, которого он. назвал своим спасителем, — взгляните на этот шрам, след вражеской сабли; доказательство преданности Бернардо такое же вечное, как память о нем в моем сердце. Ну, как поживаешь, друг? Вижу, что годы пронеслись над тобой, как над крепким дубом, не причинив тебе никакого ущерба, только серебро в волосах появилось да лицо потемнело.

— Сеньор, — ответил старик, — мне грешно жаловаться на здоровье, да и духом я никогда не падаю; конечно, случаются и у меня беды, но ведь слезами горю не поможешь. А вы, ваша милость, и в самом деле молодцом выглядите! Правда, вы ровно на десять лет меня моложе. Я уже слышал, что ваше превосходительство женились и детки у вас замечательные, дай им бог здоровья!

— Ты их увидишь, Бернардо, обязательно увидишь! А как твои дети, жена?.

— Сеньор, моя жена так сгорбилась и сморщилась, что ее не отличишь от сухого каштана. А дети — один в армии, другие поженились и обзавелись ребятишками.

— Я тебя больше не отпущу, Бернардо, ты останешься со мной.

— Сеньор, не могу же я покинуть жену.

— Возьмешь ее с собой.

— Что вы, сеньор! Легче картезианский монастырь сдвинуть с места. Разве ее оторвешь от детей и внуков?

— Ну ладно, я собираюсь купить имение, там и для тебя местечко найдется. Считай, что ты теперь распростился со всеми невзгодами. Вот мой брат, о котором я так часто тебе рассказывал, а вот, — указал генерал на полковника, — мой будущий зять.

При появлении старика дон Виктор Герра изменился в лице и сделал движение, чтобы взять шляпу и уйти, но, рассудив, что отныне человек этот будет приходить сюда ежедневно и встречи с ним не избежать, полковник снова сел и принялся за газету с видом невозмутимого спокойствия. Он привык надеяться на свою счастливую звезду и полагал, что узнать его теперь невозможно. Когда генерал подошел, чтобы представить ему своего бывшего вестового, полковник надменно поднял голову и слегка поклонился, приветствуя гостя.

При виде полковника старик застыл в изумлении, не в силах оторвать глаз от бледного, надменного лица.

Между тем генерал позвонил в колокольчик.

— Проводи гостя, — сказал он вошедшему слуге, — вели подать ему завтрак и окажи всяческое внимание, как члену нашей семьи. Пойди отдохни, Бернардо; вечером я познакомлю тебя с женой и детьми, они давно жаждут увидеть тебя, — И генерал подтолкнул к дверям старика, который все еще не мог прийти в себя от столь неожиданной встречи.

— Как звать этого полковника? — спросил он у слуги.

— Дон Виктор Герра. А вы его знаете?

— Готов в этом поклясться. Только в ту пору он не был полковником и звали его иначе. Впрочем, прежде чем утверждать это, я хочу проверить; ведь прошло немало времени.

Старику не лез кусок в горло. Он поспешил подняться из-за стола и выйти под тем предлогом, будто ему понадобились дорожные сумки. Однако он остановился внизу и замер у лестницы, точно кого-то поджидая; взгляд его горел нетерпением. Бернардо узнал в полковнике убийцу корчмаря; не веря своим глазам, он решил пойти на хитрость, чтобы убедиться в истине.

Прошло около получаса, и на лестнице послышались шаги; увидев, как по ступенькам спокойно и невозмутимо спускался тот, кого он ждал, старик отступил в тень за выступом.

Едва полковник сошел с последней ступеньки, раздался голос:

— Хуан Луис!

Полковник живо повернул голову.

— А, ты еще не забыл своего имени, Хуан Луис Головорез, грабитель и душегуб?! — закричал Бернардо, становясь прямо перед полковником. — К несчастью, ты позабыл, что рано или поздно правда всплывет наружу, как бы высоко ты ни залетел.

Словно пораженный громом, полковник прислонился к стене, чтобы не упасть, затем, подобно тонущему, который пытается спастись, сделал отчаянное усилие и, взяв себя в руки, сказал с притворным презрением:

— Вы что, с ума сошли? Не знаю, пожалеть ли ваше безумие, или покарать вашу наглость?

— Наглость? — дрожа от негодования, повторил старик. — Ты еще смеешь говорить о моей наглости, низкий, бесчестный человек! На грабеже и на крови ты построил свое благополучие; вообразил, что тебе удастся, как змее, сбросить старую кожу и остаться безнаказанным, прикрывшись чужим именем. Но ты забыл о боге, забыл, что от его карающей руки никто не скроется.

— Замолчи, глупец! — гневно крикнул полковник. — Не злоупотребляй моей мягкостью. Только ради генерала я терплю твою дерзость, но если ты не замолчишь, я вырву твой ядовитый язык или предам тебя правосудию, как бессовестного клеветника.

— Правосудию? Отлично! Суду я и представлю доказательство моих слов.

Полковник холодно и язвительно захохотал.

— Хуан Луис! Хуан Луис! Был ты ничтожной козявкой, пока не стал душегубом, — сказал старик. — Грабежом и убийством достиг ты величия. Мало того, — чтобы спастись от расплаты, ты погубил невинного человека и послал его на казнь за твои злодеяния.

Полковник схватился за саблю.

— Ни с места! — крикнул старик. — Еще одно убийство тебя не спасет. С моей смертью не исчезнут доказательства твоего преступления, они уже переданы в руки правосудия, и за тобой следят. Недолго тебе осталось блаженствовать и упиваться торжеством.

— Слава и деньги достаются тому, кто их заслужил, а я их заслужил, болван! — высокомерно сказал полковник.

— Да, да, тебе везло; счастье — оно ведь слепо. Но теперь конец, теперь ты за все заплатишь с лихвой. Знай, Хуан Луис, долог век, да недолговечно счастье.

— Советую прежде подумать, я вас могу притянуть за гнусную клевету. Если же вы откажетесь от ваших слов и пообещаете молчать о нелепых выдумках вашего больного воображения, я постараюсь великодушно простить вас, — предложил полковник, никогда не терявший головы. — И в таком случае, из уважения к генералу, я обещаю стать вашим ревностным покровителем. Я богат, щедр, и тот, кто спас жизнь моему тестю, может безусловно рассчитывать на мою благодарность. Сегодня же в залог будущих благ вы получите сорок тысяч реалов.

— Эх ты дурень! Думаешь, если я одет в шерсть, так я овца, — сказал старый солдат. — Негодяи вроде тебя всегда стараются подкупить честного человека. Но я своей честью не торгую, и тебе не купить ее за все твое бесчестно нажитое золото. Уж не воображаешь ли ты, что я позволю тебе жениться на дочери генерала? И допущу, чтобы память несчастного Хосе была опозорена? А тебе дам по-прежнему наслаждаться плодами твоих злодеяний? Пока я жив, не бывать этому!

— Так ты умолкнешь навеки, раз собрался меня погубить! — воскликнул в бешенстве полковник. — У тебя нет и не может быть никаких доказательств, но твоя гнусная клевета позорит мое честное имя.

С этими словами полковник схватил револьвер и бросился на старика. Но тут на лестнице послышались шаги, и преступник поспешил скрыться.

Придя домой, он попытался усмирить волнение, бушевавшее в его груди.

«Спокойствие! — говорил он себе. — Хладнокровие выручает из всех бед. Какие у него могут быть доказательства? Их нет. Я буду все отрицать. Кто посмеет заподозрить во лжи полковника Герра и поверить выжившему из ума старику? В недобрый час стал он на моем пути! Правда, генерал его ценит, доверяет ему, но… будем мужественны! Поставим все на карту! Моя счастливая звезда меня не подведет, я верю в нее».

Надеясь вернуть утраченное равновесие, полковник отправился пообедать в гостиницу, — в оживленной беседе за столом, шутя и смеясь, он старался заглушить свое беспокойство.

Вернувшись под вечер домой, полковник нашел письмо; это его удивило, ибо он ниоткуда не ожидал известий; он поспешил вскрыть конверт. Письмо было без подписи и состояло из трех слов: «Fuge, late, tace!»[8] Краткое и выразительное предостережение.

Почерк был изменен, но полковник узнал его и замер, не в силах оторвать взгляда от дрожавшего в руке письма.

— Генерал знает! — прошептал он. — Подлый старик все рассказал. Однако такой осторожный человек, как генерал, не поверил бы словам, если бы они не были подкреплены доказательствами… старик мне угрожал… Но… какие же доказательства? Их нет!.. Негодяй лжет! И все же… и все же… Да, существует некий дух, враг человеческого спокойствия; подобно призраку, он возникает перед нашим взором внезапно, как давно забытый, окоченевший мертвец. Fuge, late, tace!.. С какой целью начертал мне генерал эту линию поведения? Ясно! Чтобы избежать скандала, который ляжет позорным пятном на честь его полка, на честь дочери, которая меня полюбила, на честь и достоинство того, кто называл меня своим другом! Товарищество, любовь, дружба!.. Пустые слова! Все исчезнет, как дым, если задета гордость.

Так рассуждал этот человек. И не только он, многие рассуждают подобным образом и бросают упрек обществу, лишь бы обелить себя. Всякую истину можно толковать вкривь и вкось, из любого суждения сделать ложный вывод.

С бешенством и недоумением созерцал Хуан Луис, как под неожиданным ударом рушится здание незаслуженного благополучия, воздвигнутого на лжи и лицемерии, на крови и обмане. Пред ним из гроба вставал мертвец и всплывала правда, которую он тщетно силился уничтожить.

Привыкнув к неизменной удаче, преступник продолжал еще некоторое время колебаться; затем, переодевшись в штатское платье и сунув в карман деньги, вышел из дому. Через два дня он уже был в Сан-Себастьяне и садился на корабль, шедший в Англию.

Головорез не ошибся, письмо было от генерала. Обладая скорее мягким, чем решительным характером, генерал, узнав всю правду от Бернардо, пришел в ужас от мысли, что при его покровительстве гнусный преступник сделал головокружительную военную карьеру. Испытывая, кроме того, унижение как отец, одобривший выбор дочери, генерал решил во что бы то ни стало, избежать открытого скандала.

Услышав о бегстве преступника, дядюшка Бернардо горько раскаялся в том, что заранее раскрыл перед ним карты, хотя вместе с тем отлично понимал, как необходимо было проверить свои подозрения.

«Убийца бежал, — сказал он себе, — но где спрячется он от гнева господнего? Лишь до поры до времени терпит бог его беззакония. Пробьет час расплаты: кто плохо жил, тот плохо и кончит».

Дядюшка Бернардо оказался пророком — вскоре в одной из североамериканских газет появилось следующее сообщение:

«Игорные дома продолжают оставаться притонами преступлений. Прошлой ночью на улице*** произошел чудовищный случай. К нам недавно прибыл испанец по имени дон Клаудио Хаен; своим высокомерием, вспыльчивостью и вызывающим поведением он восстановил против себя всех окружающих. Иностранец проводил ночи напролет в игорных домах, где ему так неизменно везло, что вскоре-возникли толки, будто он нечисто играет.

Среди посетителей особенно враждебно к испанцу относился уроженец Лимы, человек с темным прошлым; по его словам, он знал Клаудио Хаена, когда тот проживал в Перу под именем дона Виктора Герра, Эти слухи, дойдя до дона Клаудио Хаена, привели его в неописуемое бешенство: вчера вечером, едва человек из Лимы вошел в игорный дом, дон Хаен бросился на него и всадил ему нож в грудь; однако перуанец успел выхватить револьвер и в упор выстрелить в нападавшего, крикнув; „Сеньоры, я караю убийцу!“ Смерть дона Клаудио Хаена наступила мгновенно, человек из Лимы жил еще несколько часов и скончался сегодня после полудня».

Некоторое время спустя в испанских газетах появилось письмо миссионера, сообщавшего о мученической смерти отца Гаспара Камас. Дядюшка Бернардо узнал от генерала оба известия.

— Да, — сказал он, — каждый из них умер так, как жил: один — как святой мученик; другой — как разбойник. Бог да вознаградит святого и да простит прегрешения убийце.

— Бернардо, — откликнулся генерал, — мне отрадно слышать, что ты наконец прощаешь тому, кого ты так ненавидел и преследовал.

— Сеньор, перед лицом смерти смолкает злоба. Доброму христианину следует лишь молиться за усопших.

Антонио де Труэба

1819-1889

Компот

Пер. Н. Фарфель

Жил-был король, а в каком королевстве — не знаю, оттого что история, сдается мне, так устала от вопросов и ответов, что я не посмел ее об этом спросить. Известно одно, что жил он в незапамятные времена, звали его Перико[9], а женат он был на Мари-Кастанье;[10] всю свою жизнь он тратил на размышления о том, как бы ему ухитриться выбрать хороших министров, и всякий раз, видя, что это ему опять не удалось, приговаривал: «Ну, теперь-то уж я, наверно, лопну от злости!»

Королева Мари-Кастанья была превосходной поварихой, но совсем равнодушно относилась к политике. А в те времена кухня и политика еще не были связаны друг с другом, — ведь население этой страны, по своему невежеству, не могло понять простой вещи; хочешь подкрепить сердце, подкрепляй его соседа — желудок; хочешь разжечь поярче пламя патриотизма, плесни в него каплю спиртного.

Король Перико не хотел мириться с безразличием жены к политическим вопросам, и между их величествами нередко происходили ссоры такого рода:

— Надоело мне все! Сыт по горло!

— А мне казалось, ты доволен.

— Нет! Провинился, так и отвечай! Не я же за него буду расхлебывать!

— Как? Ты хочешь отдать другому суп, с которым я столько возилась?

— Да нет, жена, я ведь совсем о другой похлебке говорю.

— Вот болван-то, прости господи! Откуда я тебе другую возьму? Такая дороговизна на рынке, не знаешь, за что и хвататься!

— Ты опять за свое! С твоей дурацкой страстью к кухне ты меня, пожалуй, оставишь на бобах…

— А разве я плохие бобы приготовила к завтраку? Ни один король на свете таких не едал!

— Ну, раскудахталась курица!

— Только посмей сказать, что я курицу не дожарила.

— Жена, замолчи, во мне все кипит…

— Ах, вот что! Ты, значит, намекаешь, что соус кипит, а я недосмотрела? Много ты понимаешь!

— Да совсем не то! С тобой не договоришься! Лучше уж я уйду, пока не лопнул от злости.

И перебранка кончалась тем, что король уходил к себе заниматься государственными делами, а королева шла на кухню взглянуть, не подгорело ли жаркое.

Эти стычки доставляли королю Перико немало горьких минут. Однажды утром ему показалось, что он вот-вот лопнет, так его раздуло от злости, и он решил строжайшим образом запретить жене возиться на кухне; но неожиданное происшествие изменило его намерение, доказав тем самым, что его злость еще не дошла до предела.

Король редко выходил из дворца, ну а королева, та каждое утро бегала на рынок, — ей-то и попадали в руки все послания, адресованные их величествам. И вот как-то поутру, когда она торговалась в рыбной лавке из-за четверти реала, к ней подошел смиренный бедняк, почтительно подал записку и бросился бежать.

Записка гласила:

«Сеньор!

Пишет вам верный подданный вашего величества, ныне лишившийся работы по милости коварных советников вашего величества, отнявших у бедняка кормушку, чтобы отдать ее ослу, который приходится родственником одному из них. А посему не могу утаить от вашего величества, что бесчестные ваши министры замесили тесто и собираются вскоре приступить к дележу пирога; больше ничего добавить не могу; кому надо, поймет и так».

— Какая дерзость! Какая наглость! Какая подлость! — воскликнула королева вне себя от гнева, когда прочитала эту записку. — Здесь, во дворце, кто-то смеет печь пироги, зная, что это только мое дело! Здесь, во дворце, кто-то собирается соперничать со мной на моем славном поприще! Король узнает об этом немедленно, и несдобровать ему, если он окажется такой тряпкой, что не повесит изменников в тот же миг!

И королева бросилась в покои, с каждым шагом приходя все в большую ярость.

— Перико! — закричала она мужу. — Прочитай, прочитай эту записку и посмотри, что затеяли твои коварные советники. Повесь их сейчас же без малейшей жалости, а то я тебе в один прекрасный день насыплю в суп отравы вместо соли!

Король Перико догадался, что пирог, о котором говорилось в записке, далеко не так съедобен, как думалось королеве, и принялся расследовать дело со всей осторожностью и мудростью, которые требуются в делах государственных. На следствии дознались, что пирог, который собирались делить министры, был ни больше ни меньше как королевский трон. Изменников схватили и приговорили к смертной казни. Отчаявшись в милости короля, который впервые в жизни и впрямь едва не лопнул от злости, они обратились к королеве. Когда Мари-Кастанья узнала, что пирог, замешанный министрами, был отнюдь не из того теста, из которого пекла она свои знаменитые пироги, она вступилась за них перед своим августейшим супругом, да с таким рвением, что он наконец уступил.

— Ладно, — сказал он жене, — раз ты так просишь, я сохраню им жизнь и удовольствуюсь тем, что вышлю их из королевства. Должен сознаться, что в пирогах ты действительно знаешь толк!

От такой похвалы королеву всю так и раздуло от гордости, — вот откуда повелась эта хитроумная выдумка — кринолин.

«Подумать только! — рассуждал про себя король Перико. — Пристрастие моей жены к кухне, черт побери, избавило меня от беды! Если бы моя жена не страдала этим помешательством, она бы попросту завернула рыбу в послание, и я бы не узнал, что готовят мне эти бездельники. Видно, бог ничего не делает без задней мысли. Пусть же моя августейшая супруга предается страсти, ниспосланной ей самим господом. Но как же сделать, тысяча чертей, чтобы избавиться от всех мерзавцев, которые меня окружают? Выходит, что дурные портят хороших, и если дальше так пойдет — все перепортятся, и у меня через несколько лет не останется ни одного честного слуги. Конечно, я сам виноват, раз я такой простофиля, но все-таки я когда-нибудь возьму и лопну от злости, дьявол меня побери!»

Недовольство короля Перико своими дурными слугами все росло; росла и страсть королевы Мари-Кастаньи к кулинарному искусству. Король, случалось, посылал эту страсть ко всем чертям, во вскоре примирялся с ней, вспоминая приключенье с пирогом и думая, что если уж бог послал королеве такую привязанность, то, видно, он знал, что делал.

Однажды при дворе было получено известие о том, что король Страны Лентяев, родственник и союзник короля Перико, собирается навестить своего друга. Королева не помнила себя от счастья. Наконец-то ей представился случай блеснуть своими талантами!

— Шутка ли, угощать самого короля Страны Лентяев, где, как известно, только пьют да едят, а труда не знают! — восклицала королева, прыгая от радости, как девчонка. — Вот кто поймет и оценит по достоинству мои старанья, не то что мой супруг-король с его грубыми вкусами! Нужно во что бы то ни стало узнать, какие блюда больше всего любит его величество, и я разнюхаю это всеми правдами и неправдами!

И вот королева Мари-Кастанья послала в Страну Лентяев своего доверенного но имени Качано. Дни шли за днями, королева рвала и метала, но Качано не возвращался. Послала она другого гонца с тем же поручением, — и он также не вернулся. Послала третьего — но том ни слуху ни духу.

Делать нечего, пришлось ей рассказать обо всем королю: не догадается ли он, в чем тут дело.

— Яснее ясного, — сказал король. — Причина в том, что в Стране Лентяев только пьют да едят, а труда не знают.

— Но эти негодяи забыли, что я правлю их родной страной!

— Зато они твёрдо, помнят, что брюхо правит миром.

— Чтоб им пусто было!

— Не волнуйся, жена, я дам тайное поручение моему чрезвычайному послу в Стране Лентяев, чтобы он разузнал и сообщил, какие кушанья больше всего по вкусу нашему великому союзнику.

Король Перико выполнил обещанье, и спустя несколько дней его полномочный представитель в Стране Лентяев передал, что любимым блюдом его лентяйского величества является яблочный компот.

Яблоки были редчайшим лакомством в государстве короля Перико, однако королеве удалось запасти целую корзину яблок, которую она спрятала под полом от опаснейших врагов — ребятишек. Прибыл наконец король Страны Лентяев, и его приезд торжественно отметили колокольным звоном, иллюминацией и пышным приемом во дворце.

Следует кстати сказать, что приемы при дворе короля Перико и королевы Мари-Кастаньи отличались одной странностью: все подданные их величества лезли в драку, чтобы поцеловать руку королевы, а поцеловав, непременно облизывались. Вот что значит усердно прикладывать руку к стряпне!

В канун торжественного дня, когда король и королева собирались угощать обедом его лентяйское величество, король Перико сидел у себя, размышляя, во-первых, как бы ему выбрать хороших министров, а во-вторых, как бы изловчиться, чтобы король Лентяев подписал соглашение о выдаче преступников, и притом уже в повешенном виде, чтобы Перико мог избежать неприятностей внутри государства.

Только он погрузился в эти важные размышления, как вдруг, вообразите, вбегает королева, и плачет в три ручья, и рвет на себе волосы клочьями.

— Ах, Перико, душа моя, мы погибли!

— Да что такое стряслось, жена?

— Большое несчастье!

— Объясни наконец, в чем дело, тысяча чертей! У меня волосы встают дыбом!

— Все яблоки сгнили.

— Только-то? Брось их свиньям.

— Сам ты свинья после этого!

— Жена, перестань или я сейчас же лопну от злости!

С этими словами король вытолкал королеву за дверь, и она ушла, заливаясь слезами, оттого что не могла сварить яблочный компот, которым надеялась завоевать себе заслуженную славу.

Король Перико был так занят важными государственными делами, что и не вспомнил о беде, в которую попала его жена, и на следующий день, когда настал час обеда, он был немало изумлен, увидя ее спокойной, а вернее — совершенно довольной и веселой.

Приступили к торжественному обеду. У короля Страны Лентяев разгорелись глаза при виде первого блюда.

— Вашему величеству, — сказал король Перико, — вряд ли понравятся кушанья нашей страны, потому что ваше-то государство по части кулинарии стоит на первом месте.

— Ошибаетесь, ваше величество. В Стране Лентяев едят чертовски плохо.

— Да как же? Ведь известно, что у вас там только пьют да едят, а труда не знают.

— Вот в том-то и беда.

— Что-то не пойму.

— Да вы поймите, ваше величество! Раз в Стране Лентяев труда не знают, приходится все есть в сыром виде.

— Смотри-ка, и то правда! Мне это и в голову не приходило, ваше величество. А я все вожусь с проектом запрещения труда в своем государстве. Теперь, пожалуй, положу его под сукно: ведь отменишь труд — и все, пожалуй, пойдет тут вверх тормашками.

— Как и у нас, в Стране Лентяев.

— Какого же черта ваше величество не потрудится привести все в порядок?

— Почему не потружусь? Да потому что у нас труда не знают.

— Кстати о проектах и трудах государственных: хотелось бы мне с вашим величеством подписать соглашение о выдаче преступников.

— Не возражаю. Пусть ваше величество скажет свои условия.

— Первое из них — чтобы мои подданные были выданы мне уже в повешенном виде.

— Невозможно, друг мой.

— А почему?

— Да потому, что в Стране Лентяев труда-то не знают!

— Ну и попали же вы в переплет!

Беседуя подобным образом, король Лентяев ел так, что за ушами трещало, а королева расцветала от гордости; ей не терпелось похвастаться своими талантами стряпухи, но до поры до времени она помалкивала, выжидая наиболее подходящего случая, чтобы раскрыть тайну. Этот случай пришел, когда подали великолепный компот из яблок, при виде которого король Перико вскрикнул от изумления, а король Лентяев — от жадности. Никто не успел и глазом моргнуть, как его лентяйское величество проглотило полную тарелку компота и приготовилось проглотить вторую.

— Похоже, — сказала королева, — что компот понравился вашему величеству.

— Еще бы, сеньора! Просто пальчики оближешь! За всю жизнь я не едал ничего вкуснее. Пора вызвать повара!

— Повар, — сказала королева, еле дыша от волнения и счастья, — повар — покорная служанка вашего величества.

— Браво, браво! — закричал король Лентяев с набитым ртом. — И как это, черт возьми, удалось вашему величеству состряпать такое замечательное кушанье?

— Я готова дать рецепт вашему величеству, чтобы ваша августейшая супруга…

— Не беспокойтесь, ваше величество, ведь у нас в стране все равно труда не знают, — перебил королеву гость, наливая себе третью тарелку и расстегивая жилет, чтобы освободить хоть немного места для компота.

Веселый обед пришел к концу. Король Лентяев отправился отдыхать в свои покои, а королева Мари-Кастанья — в свои, безмерно гордясь успехом.

На следующей утро, уезжая, король Страны Лентяев поцеловал руку королеве, облизнувшись при этом, как любой из ее подданных, и еще раз обрадовал ее, попросив дать ему в дорогу остатки яблочного компота.

— Скажи, — спросил король Перико жену, — как ты умудрилась сварить компот после всего, что ты мне рассказала?

— А вот послушай! Как бы ни попортились яблоки, всегда можно отобрать такие, у которых хоть один бочок сохранился целым и невредимым. Вот все эти хорошие кусочки я тщательно вырезала и из них-то и сварила этот чудеснейший компот, который принес мне заслуженную похвалу и славу.

— А что же ты сделала с гнилыми яблоками?

— Кинула в помойку.

— Ну, хорошо, теперь прощай, уже пять часов, — пойду-ка я займусь делами и попробую не хуже тебя разделаться со своим компотом.

На другой день король Перико проснулся, чуть не лопаясь от злости. Собрав всех своих подданных, он отделил немногих еще не испорченных от большинства прогнивших и сварил превосходнейший компот из хороших министров, наместников, губернаторов, судей и прочих, а плохих бросил в помойную яму, иначе говоря — в тюрьму.

Очень прошу сеньоров журналистов всегда приводить эту сказку во время правительственных кризисов, а еще больше прошу сеньоров королей осмотрительно готовить компот и не бросать гнилые яблоки в кастрюлю, а хорошие — на помойку.

Примерный урок

Пер. Н. Фарфель

Помнишь, друг Эдуардо, как приставали к нам наши дочки с просьбами рассказать им сказку, когда они, бывало, собирались прошлой зимой у тебя в доме, чтобы вволю поиграть и порезвиться? Как мне было не вспомнить об этом, когда я получил письмо, в котором ты, на правах старого друга, настойчиво требуешь от меня сказки. Эге! Стало быть, ты тоже любишь сказки, как твоя Мария и моя Асенсион? Да и не удивительно, ибо ты при всей суровости и мужественности твоего ума сохранил сердце ребенка.

Ну, вот тебе сказка, хоть и не та, наверно, что ты просил, — ведь ты небось ждал хорошую, а я тебе посылаю плохую.

Есть в Энкартасионес, в Бискайе, чудесная долина, которую мы оба любим и должны любить, потому что там кое-кто живет и вспоминает нас с тобой ежедневно. Помнишь ту церковь на северном краю долины, окруженную дубами, каштанами и орешником? А помнишь тот хуторок, что белеет на холме, над церковью, среди фруктовых деревьев? Помнишь ли, наконец, то узкое глубокое ущелье, где, скрываясь в тени дубовых и каштановых рощ, бежит к морю река, орошая зеленые луга и долины? Так вот, если ты все помнишь, держи это в памяти и впредь, ибо все, о чем я собираюсь рассказать, произошло, по словам добрых жителей долины, у входа в эту самую церковь, на этом самом холме и в этом самом ущелье.

В книжке, что вышла в свет под простым, но метким названием: «Пестрые сказки», я уже подробно рассказал о бедном мельнике по прозвищу Сенека; он был своего рода знаменитостью в Энкартасионес.

Сенека, надо думать, отнюдь не был Сенекой, да и современники, видимо, не считали его таковым, раз они упорно ставили ударение на втором слоге его имени, а не на первом; а впрочем, какое-то духовное сходство с кордовским философом у него все же было, на что указывает сходство имен Сенеки и Сенеки.

Сенека жил на мельнице; ее развалины и сейчас еще виднеются в ущелье, на дне которого бежит к морю река, орошая долину, где кое-кто живет и вспоминает нас с тобой ежедневно.

Итак, внизу в ущелье стояла мельница Сенеки, а наверху, в доме, белевшем на холме, жил бедняк по прозвищу Ангел; не в церкви при крещении получил он это имя, а заслужил его своей необычайной кротостью и простодушием.

И вот в праздничные дни при первом ударе колокола к обедне Ангел выходил из своего домика, а Сенека — с мельницы, накинув куртку, взяв в руки крепкую палку да прихватив с собой неизменную трубку. Приятели направлялись к церкви — первый вниз по холму, второй вверх по реке. Встретившись в каштановой рощице у подножья холма, они затевали беседу такого рода:

— Здорово, Сенека!

— Здорово, Ангел!

— Хороший у тебя табачок, а?

— Крепкий, как бразильское дерево.

— Дай-ка мне набить трубку, а то мой — что солома.

— Да хоть две набивай!

И тут Сенека протягивал Ангелу или Ангел Сенеке кожаный кисет, затянутый ремешком с костяной прочищалкой на конце. А набив трубки и закурив, они продолжали путь через каштановую рощу, и такие клубы дыма поднимались над листвой, словно в роще целый костер горел.

Однажды утром, как обычно, едва раздался первый удар колокола к обедне, встретились Сенека с Ангелом в каштановой роще. Стояла зима, но утро было прекрасным, небо казалось «вымытым», как там говорят, и солнце сияло во всем своем великолепии. Было на редкость тепло; впрочем, в Бискайе, особенно на побережье, почти не знают ни сильной жары, ни холода. Тем не менее Ангел был расстроен и печален, даже трубка у него погасла. Это последнее обстоятельство удивило Сенелу, и не успели они поздороваться, как он протянул Ангелу свой кисет с табаком.

— Лучше бы мне чертова перца накуриться да и лопнуть! — сказал Ангел, отстраняя кисет.

— Что с тобой стряслось? — спросил его Сенека.

— Да то, что в этом году, как и в прошлом, придется мне одному перекапывать поле, хотя у моей жены и сыновей побольше силы, чем у Очаранского силача[11].

— Послушай-ка меня внимательно, тебе это будет полезно, — сказал Сенека. — Купил я как-то раз ослицу на ярмарке в Арсеньяге.

— Оставь меня в покое с твоей ослицей, я и сам хороший осел, если такой груз на себе тащу один, — перебил его Ангел, недовольный тем, что Сенека, как он думал, хочет его отвлечь, вместо того чтобы помочь ему советом.

Но тот продолжал как ни в чем не бывало:

— Красивая это была ослица, и я пришел в такой восторг, что купил для нее самую нарядную сбрую, какую только мог подыскать на ярмарке, задал ей двойного корма — пусть поправляется — и поклялся никогда не бить, чтобы не испортить ее холеной шкуры. Ослица на вид была так хороша, что только благодари господа бога; но скоро я понял, что ни мои заказчики, ни я ничего не выиграли от покупки этой красавицы: насколько она была откормленной да гладкой, настолько же она была слабосильной, — стоило на нее взвалить одну фанегу[12] муки, как у нее уже ноги подгибались, и через два-три дня оказалось, что от нее нет никакого толку. «Плохо дело!» — сказал я однажды, когда пришлось мне заменить ослицу и нагрузиться самому мешками, которых с нетерпением ждали мои заказчики. «Плохо дело, да надо помочь беде, а не то я окажусь большим ослом, чем эта ослица». Пораскинул я мозгами в ту ночь и додумался, что следует урезать ослице корм и с помощью хорошей ореховой палки научить ее взбираться на холмы.

— Да, как же, далеко ты так уедешь!

— Конечно! Когда ослица была толста, как бочонок, она не могла поднять и одной фанеги муки, а теперь, когда она отощала, как вяленая треска, она свезет и две. Ну вот, и намотай себе на ус, Ангел.

— Не пойму, к чему твоя сказка. Что общего у ослов с людьми?

— Каждый человек чем-нибудь походит на осла.

— Телом или разумом?

— Либо телом, либо разумом.

— Будь я проклят, если я что понимаю!

— Стало быть, ты на осла похож не телом.

Беседуя таким образом, дошли Сенека с Ангелом до паперти, где уже собралось немало односельчан. Прозвучал последний удар колокола, и все пошли к мессе.

Пока длилась служба, к церкви подошла разносчица и разложила на скамье у дверей свой товар — платки, ситцы, ленты и детские игрушки.

Выйдя из церкви, женщины окружили торговку. Подошли и мужчины, в том числе Ангел: одни — чтобы поглазеть, другие — чтобы купить.

— Ну-ка, разве вы не возьмете у меня платочек для жены? Ведь вон какая она у вас красавица, а как наденет платочек, так вы просто рот разинете! — сказала торговка Ангелу, разворачивая перед ним яркий платок с затейливым узором.

Не надо было жене и платка надевать, Ангел и так рот разинул, услышав, как торговка при всех назвала его жену красавицей.

Ну, поторговавшись, как полагается, купил наконец Ангел жене платок, который предлагала торговка; и мало того — купил еще каждому сыну по мячику.

— Погляди-ка, хороший платок я купил жене? — спросил он Сенеку.

— Хороший, — ответил тот, — точь-в-точь как та сбруя, что я купил на ярмарке для моей ослицы.

Бедный Ангел действительно был бедным: пока он один выпалывал сорняки на клочке земли возле белого домика, сыновья, которые уже достаточно подросли, чтобы взять лопату и помочь отцу, играли в мяч или в кегли; а жена, свежая как огурчик, только и делала, что бегала на рынок да на гулянья.

Сенека был сущий дьявол, все подмечал и высмеивал. Он отлично разглядел, что четыре воскресенья подряд Ангел является к обедне в штанах, разорванных на самом ответственном месте, а на пятое воскресенье его черные штаны оказались зашитыми белой ниткой, да еще такими стежками, какими впору только саван для свекрови шить. И Сенека запел с улыбкой, от которой у Ангела кровь застыла в жилах:

Мне белую рубашку

Зашили черной ниткой.

Под горячую руку Ангел поругивал жену, но все же любил, ее достаточно, чтобы полезть за нее в драку.

— Это ты к чему же запел? — спросил он Сенеку в сердцах.

— А к чему белые нитки на черных штанах? — спросил его в свою очередь Сенека.

— Я тебе объясню…

— Нет, это уж пусть твоя жена объясняет.

— Ошибаешься, это не жена зашивала, а я сам.

У Сенеки не хватило духа насмехаться над человеком, которому так не повезло, что хоть он и женат, а приходится самому зашивать себе штаны, и твердо решил про себя сделать все возможное, чтобы навести порядок в доме у своего односельчанина и друга.

Несколько дней спустя Сенека поднимался в гору к белому дому, подгоняя дубинкой ослицу, нагруженную мешками с мукой, среди которых был мешок и для Ангела. Тот меж тем работал как негр в яблоневом саду, в то время как его жена причесывалась и прихорашивалась, усевшись на солнышке у входа в дом, а ребята играли на лужайке под орешниками в кегли.

— Сбросьте здесь мешок, он небось подберет, когда пойдет домой обедать, — сказала щеголиха, не трогаясь с места.

Сенека оставил мешок у дверей и пошел на участок, где работал Ангел, чтобы выкурить с приятелем трубку и перекинуться словечком.

В глубине сада росло несколько яблонь, которые привлекли его внимание своей необыкновенно пышной листвой.

— Ну до чего же хороши у тебя яблони, — сказал он Ангелу.

— Хороши-то хороши, а только будут они у меня зимой трещать в печке.

— Что ты чушь несешь?

— Да вот и не чушь.

— Как же не чушь, если эти яблони настоящие красавицы?

— Красавицы, да только с виду. Верно, что они густые да пышные, а не приносят ни яблочка; зато вон те, на том конце, на вид совсем плохонькие, а каждый год так и ломятся от яблок.

Сенека заговорил о другом и, пока они с приятелем курили, с огорчением заметил, что на штанах у того живого места не осталось, дыра на дыре.

— Слушай, Ангел, — спросил он крестьянина, — найдется у тебя пара крепких жердей?

— Как не найтись!

— Поди-ка за ними.

— Зачем?

— Принеси их, дружище, тогда узнаешь.

Ангел ушел и сразу же вернулся с двумя длинными жердями, которыми сбивают с деревьев каштаны и орехи. Жена и дети пришли тоже из любопытства, а боров, пользуясь тем, что все забыли о мешке, проделал в нем дыру и собрался всласть нажраться муки.

— Вот тебе жерди.

— Возьмем-ка да хорошенько проучим эти яблони.

— Как так?

— А чтобы больше не ленились.

— Ха-ха! Ну и выдумает этот Сенека! — воскликнули хором Ангел, его жена и сыновья.

Сенека схватил жердь и начал колотить по яблоням, а за ним и Ангел взялся за дело, решив поддержать шутку и понимая, что хитрый мельник задумал намекнуть его жене и ребятам, что они тоже, за свою лень, заслуживают хорошей порки.

Стук да стук, обломали они все ветки, и вскоре яблони, которые только что были такими пышными и нарядными, стояли почти голые. Ангела это не слишком огорчило, ведь он все равно решил срубить их, раз они не приносят яблок.

— Все-таки ты не прав, дубинка идет впрок только ослам!

— И тебе бы хорошая дубинка не помешала, — пробормотал Сенека потихоньку и пошел восвояси.

Давно известно, что изобилие листвы уменьшает количество плодов и вредит их качеству. На кантабрийском побережье даже существует обычай: если листва на апельсинных и лимонных деревьях разрослась слишком густо, крестьяне камнями обламывают ветви. Однажды я увидел, как крестьянин в Бермео расправляется со своими апельсинными деревьями, и сказал ему, что сомневаюсь в пользе подобного обращения. Он мне возразил: «Если бог пошлет вам детей и вы все-таки не одумаетесь — боюсь, что дети либо вовсе не принесут вам плодов, либо уж такие горькие, что вы от них заплачете».

Бог послал мне детей, и я в самом деле одумался, но жердей у меня в доме нет, и приходится мне уповать на милость господню в ожидании плодов от моего потомства.

Когда Сенека с Ангелом сбивали листву с яблонь у белого дома, весна только начиналась. Спустя некоторое время пришлось Ангелу уехать на недельку, и он наказал жене и детям, чтобы они к его возвращению перекопали землю у самого дома — единственный уголок, где он не успел управиться.

Вернулся он поздно вечером и застал весь дом, как говорится, вверх дном. Даже огня не было в очаге, чтобы приготовить ужин! Бедный Ангел с горя улегся спать, а утром подошел к окну посмотреть, как выполнили жена и дети его поручение. Каково же было его отчаяние, когда он увидел, что клочок земли так и остался нетронутым. Зато взглянув в глубину сада, он вскрикнул от радости: побитые яблони, на которых никогда не росло ничего, кроме листьев, стояли все в цвету!

В то же утро взял Ангел ореховую дубинку и задал жене и детям хорошую трепку за то, что они разленились и не хотели ему помогать. И с тех пор Ангелу больше не приходилось одному обрабатывать землю и ходить к обедне в черных штанах, зашитых белыми нитками.

Златоуст

Пер. Н. Фарфель

Нелегко вам будет сейчас, в зимнюю пору, перенестись, хотя бы мысленно, в город Бургос, покинув благодатный климат Бискайской долины, где зреют апельсины и лимоны: ведь в Бургосе так холодно, что когда термометр Реомюра стоит на нуле, люди восклицают: «Э, да у вас сегодня совсем весна!» Но ничего не поделаешь, придется нам все же перевестись туда, если мы хотим послушать знаменитого Златоуста, который собирается читать проповедь в том самом бургосском соборе, для восхваления которого ни у кого не хватает слов.

Неужели вы не знаете, кто такой Златоуст? Да ведь его все знают, в церкви только и слышишь, как женщины восклицают: «Господи, вот златоуст-то!»

Не знаю, много ли на свете златоустов, или один-единственный, — во всяком случае, тот, о котором я собираюсь рассказать, был доминиканским монахом и до того прославился своим красноречием по всей Кастилии, что, когда он где-нибудь собирался произносить проповедь, не было такого селенья от Толедского хребта до Кантабрийских гор и Пиренеев, откуда бы люди не сбегались, чтобы его послушать.

Добрый, богобоязненный, благородный, горделивый, исторический, величественный город Бургос был в страшном волнении от известия, что знаменитый Златоуст собирается произнести проповедь в святом бургосском храме; со всех концов Старой Кастилии люди стекались, как на паломничество, в прославленную caput Castellae[13], несмотря на то что в ней, как всегда, было так холодно, что только держись!

Не нужны были бы Бургосу ни губернаторский дворец, ни суд, ни тюрьма, ни институт, ни семинария, ни педагогическое училище, ни черт, ни дьявол, если бы знаменитый Златоуст избрал этот город своей резиденцией и выступал хоть раз в неделю с хорошей проповедью.

Но оставим эти рассуждения и перейдем к сути дела. А суть заключается в том, что наступил, наконец, великий день — день, когда знаменитому Златоусту предстояло изливать потоки своего красноречия в бургосском соборе. Не хватило бы и двадцати таких храмов (а он, как известно, не из захудалых), чтобы вместить толпу, которая теснилась, толкалась, протискивалась вперед и дралась у входа, чтобы послушать удивительного проповедника.

Храм был так переполнен, что у звонаря от страха дрожали коленки, когда он лез наверх звонить в колокол, — того и гляди разнесут стены.

Наконец сеньор архиепископ уселся в свое кресло, и у всех от удовольствия вырвалось «ах!», когда на амвоне появился прославленный Златоуст.

Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы привести здесь полностью проповедь знаменитого Златоуста; лучше уж я передам ее краткое содержание — или резюме, как говорят любители французского, языка. Сообщив сперва о намерении описать с помощью божией адские муки грешников, за которых он молит всевышнего, проповедник приступил к делу и сказал то, что я изложу в нескольких словах:

— Любезные мои слушатели: муки ада таковы, что слабое представление о них доступно разве только порядочному человеку, запутавшемуся в судебной тяжбе; честному бедняку, женившемуся на богатой дуре; старостам тех селений, где выборы посеяли раздор и распрю; людям, которые в Испании занимаются литературой и искусством; подданным, чьи правители до тех пор строили козни, пока не ухватились сами за кормило власти; и наконец — всем испанцам.

При этих словах паства, состоявшая целиком из испанцев, содрогнулась от ужаса, и проповедник продолжал;

— Вы знаете, любезные мои слушатели, что в Бургосе стоит такой холод, что чертям тошно. Но этот холод просто, сладкий пряник по сравнению с тем, что царит в аду.

Сеньор архиепископ так и подпрыгнул в своем кресле, а слушатели завыли от страха, услыхав, что в аду еще холоднее, чем к Бургосе.

— Поглядите, — продолжал проповедник, — на те ледяные сосульки, что свисают с водосточных желобов святого храма! Так вот, в аду у вас даже над кроватями будет висеть целый полог из таких сосулек!

Сеньор архиепископ бросил на Златоуста такой взгляд, словно собирался проглотить его живьем, а паства, воздев очи к небу, молила господа о милосердии.

— Да, любезные мои слушатели, — продолжал знаменитый Златоуст, — вы хорошо поступаете, моля господа бога об избавлении от мук адовых, ибо в аду стоит такой чудовищный мороз, что даже, когда жарят птицу, приходится надевать футлярчик на нос, чтобы его не отморозить.

Сеньор архиепископ то краснел, то бледнел, а слушатели рыдали от ужаса и раскаяния и били себя в грудь кулаками.

— И не подумайте, будто я преувеличиваю муки ада, — все это сущая правда; и если там, к примеру, подают чашку горячего шоколада, то приходится пальцем протыкать в нем ледяную корку, иначе не выпьешь.

Сеньор архиепископ схватился было за митру, чтобы бросить ее в голову проповеднику, но вовремя одумался; не в силах усидеть в кресле, он вскочил и поспешил в ризницу выпить сладкой воды, чувствуя, что сдерживаться дольше ему невмоготу.

Меж тем слушатели пришли в такой ужас от своих прегрешений, что стали вслух каяться и молить бога о милосердии.

Знаменитый Златоуст спустился с амвона, весьма довольный спасительным воздействием своей проповеди; не будь он так скромен, он, верно, раздулся бы от гордости, пока шел в ризницу и слышал, как все кругом ахали: «Господи Иисусе, какой златоуст!»

В ризнице он встретил сеньора архиепископа, объятого святым гневом.

— Друг мой, — воскликнул его преосвященство, — какие минуты я пережил из-за вас! Да, сеньор мой!

— Почему же, ваше преосвященство? — невозмутимо спросил Златоуст и взял, с разрешения пастыря, понюшку табаку.

— Мне нравится этот вопрос, ей-богу! — воскликнул возмущенный архиепископ, — Как вы осмелились сказать, что в аду холодно, если вы отлично знаете, что там как раз наоборот — жарко?

— Так вот что беспокоит ваше преосвященство?

— А как же? Не прикажете ли мне плясать от радости?

— А разве ваше преосвященство не видели, какое действие оказала моя проповедь?

— Да пусть я это хоть трижды видел, все равно меня огорчает и возмущает, что господь вам послал столь необычайный дар красноречия, а вы им не так пользуетесь, как должно. Подумать только! Сказать, что в аду холодно!

— Разберемся в этом деле, ваше преосвященство! Какую цель ставил я перед собой, когда обратился с проповедью к жителям Бургоса?

— Ту цель, что вы изложили, приступив к проповеди: внушить отвращение к греху, который бог наказует муками ада, и описать все терзания, ожидающие там грешника.

— Ага! Вот и договорились. Теперь скажите мне, ваше преосвященство, чем Бургос слишком богат? Холодом. Чего недостает Бургосу? Тепла. Превосходно. А если так, попробуйте сказать населению, что ад страдает избытком тепла, которого не хватает в Бургосе, — и все сразу так и кинутся туда; но скажите им, что ад страдает избытком холода, которого и в Бургосе-то больше, чем надо, — и ни у кого не будет охоты туда попасть.

Услышав эти слова, сеньор архиепископ пожал руку знаменитому Златоусту и воскликнул, вытаскивая в свою очередь табакерку и набивая нос табаком:

— Господи ты боже мой, чего только не знают эти отцы доминиканцы! Похоже, что учились они у отцов иезуитов!

Ослиные уши

Пер. Н. Фарфель

Жил как-то один священник, и служил он в церкви, которая была родовой собственностью прихода; а такой приходский священник по своему положению равен, как известно, настоятелю муниципального округа или целой провинции.

То, что я собираюсь о нем рассказать, будет отнюдь не к его чести, но, при всем моем уважении и высоком мнении о священниках, угодных господу, признаюсь, что иногда сталкиваюсь и с такими, которые не являются украшением своего почтенного сословия; а потому, сделав оговорку: «почет тонзуре!», я считаю, что моя совесть спокойна, ибо речь здесь пойдет не о духовенстве вообще, а лишь об одном его представителе, которого я и хочу проучить этим рассказом, хотя это и будет слишком мягким для него наказанием.

Сеньор дон Торибьо — так звали моего священника — обладал, видимо, какими-то крупными недостатками, ибо назначение в село Сарсалехо, где было всего-навсего двадцать четыре двора, принадлежавших бедным крестьянам, он получил после долгого бездействия; по правде говоря, он ни в одной деревне не уживался.

Когда он бывал на собраниях местного духовенства в соседнем селении, Кабесуэле, председатель этих совещаний неизменно советовал ему подучиться то тому, то сему; но сеньор дон Торибьо проводил свой досуг не за книгой, а чаще всего верхом на славном ослике но кличке Моро, которого он вырастил и научил кое-каким забавным фокусам себе на потеху.

Все в церквушке Сарсалехо так сверкало, что лучше и представить себе невозможно, однако это было заслугой отнюдь не священника, а сына дядюшки Робустьяно, Педро, по прозвищу Периканьяс, исполнявшего в церкви должности пономаря и служки. Это был самый смышленый парнишка, какого только можно вообразить. В Кастилии я слыхал шутливую поговорку: «Хочешь вырастить плутишку — отдавай в служки сынишку»; и эта поговорка — святая истина, что далеко не всегда можно сказать о поговорках: почти все церковные служки плуты в лучшем смысле слова, иначе говоря разбитные и сообразительные ребята, — они ведь зажигают в церкви свечи, вот у них и в голове становится посветлее.

Однажды Периканьяс вел дома с отцом такую интересную беседу:

— Отец, — сказал он, — я уже вырос и больше не гожусь в служки. На днях проезжал сеньор епископ, а я на осле нашего священника повез его чемодан в Кабесуэлу; его преосвященство ехал верхом на муле, я же шел пешком, подгоняя Моро; вот мы и разговорились, его преосвященство и я. «А хороша ли церковь в Сарсалехо?» — спросил меня сеньор епископ. «Очень хороша, — ответил я, — жаль, что ваше преосвященство ее не видели». — «Я не мог задержаться в Сарсалехо, но зато в будущем году, если пошлет господь, я отправлюсь в пастырский объезд и тогда посещу церковь». — «Она наверно понравится вашему преосвященству; не хвастая, скажу: она у меня так блестит, что хоть смотрись в нее, как в зеркало; каждый день стены дрожат, когда я принимаюсь выбивать пыль из святых». — «Как, ведь ты пономарь?» — «Пономарь и служка, к услугам вашего преосвященства». — «Э, дружок, пономарь — это куда ни шло, а вот служку, ты уже перерос». — «Что же тут такого, сеньор?» — «А вот что: служками должны быть дети, чтобы своим невинным видом и младенческим личиком напоминать нам ангелов; непристойно, чтобы такое место занимал парень, бородатый, как козел». Так сказал сеньор епископ. Как видите, отец, если уж теперь его преосвященство считает, что мне по возрасту не пристало быть служкой, что же он скажет через год?

— Ты прав, сынок, прав и сеньор епископ, — ответил дядюшка Робустьяно.

— Что же мне, по-вашему, делать?

— Сказать сеньору священнику, что уходишь со службы и будешь помогать мне копать землю.

— Но, отец… я очень люблю церковь…

— Мы все ее любим, сынок: ведь она посылает бедным и страждущим надежду и утешение, в которых им отказывают люди.

— Да, но я не это хочу сказать.

— А что же тогда, черт возьми?

— Я хочу стать священником.

— Ты что, мальчишка, смеяться надо мной вздумал? Смотри, ты мой нрав знаешь…

— Но, отец, что же в этом плохого?

— А то, что это невозможно. Конечно, это было бы святое и доброе дело для всех нас, если бы ты стал священником, ибо, как говорится, каждой семье нужен черный мул, который помогал бы тащить весь груз. Но где, черт побери, взять денег, чтобы выучиться на священника?

— Если вы согласны кое-чем пожертвовать и помочь мне, я бы хорошенько постарался, а через несколько лет никто в Сарсалехо уже не звал бы вас дядюшкой Робустьяно.

— А как, черт возьми, меня бы называли?

— Отцом сеньора священника.

— Ну-ну, этот чертов мальчишка вокруг пальца меня обернет!.. Слушай, парень, а с чего ты взял, что тебе достанется именно церковь Сарсалехо?

— В этом, отец, нет никакой трудности: ведь церковь Сарсалехо — родовая собственность прихода, здесь некому со мной тягаться.

— Ну ладно, до этого еще далеко. Продам все до рубашки, но уж больно хочется мне посмотреть, тысяча чертей, выйдет ли из тебя священник. Если же вздумаешь лениться, берегись! Палку об тебя обломаю, ты мой нрав знаешь. Завтра же отправимся к учителю в Кабесуэлу, у него ты и останешься учить латынь; ведь чтобы служить мессу, надо прежде всего и лучше всего знать латынь.

Периканьяс запрыгал от радости, услышав эти слова, и побежал к священнику отказаться от должности.

Сеньор священник села Сарсалехо призадумался и пригорюнился с того дня, как Периканьяс стал учиться на священника; даже любимая забава — разъезжать верхом на Моро, бездельничать и учить осла всяким глупостям — и та ему опостылела. Грусть бедняги не была лишена оснований; он рассуждал так: «Этот хитрый черт Периканьяс вмиг станет священником и по злополучному закону о приходской собственности перехватит мою должность, а мне будет дьявольски трудно устроиться в другом приходе. Участвовать в конкурсе я не могу, потому что ничего не смыслю в латыни, которую я кое-как подзубрил для посвящения в сан, а учиться я, честно говоря, не люблю. Конечно, мое отвращение к книгам — это просто беда, и непристойность, и все что хотите, — но что тут поделаешь? У каждого свои вкусы и склонности. Вот, смотрите-ка, бездельник Периканьяс вбил себе в голову стать священником, как будто для этого только и надо, что валяться на брюхе и быть дурак дураком. Ведь он себе шею сломает, если я ему ножку подставлю. А я это сделаю, черт побери! Надоело мне разыгрывать болвана в этой Испании, стране жуликов, где туго приходится всякому, кто не умеет хитрить и изворачиваться».

Каждый день вел сеньор священник подобный разговор с самим собой и ломал себе голову, придумывая, как сыграть с Периканьясом такую шутку, чтобы он отказался от духовной карьеры.

Однажды, когда священник был погружен в обычные размышления, к нему явился дядюшка Робустьяно и сказал, что хочет посоветоваться с ним.

— Вы знаете, сеньор, — начал дядюшка Робустьяно, — что Периканьяс мой живет в Кабесуэле и с полгода как учится латыни, через которую можно стать священником, — его, видно, больно уж тянет к церкви.

— Знаю, знаю, да боюсь, что парень зря теряет время, ведь для посвящения в сан нужны большие знания.

— Вот и я так думаю, сеньор священник, и хочу сказать вам, что у мальчишки на днях эти, как их… «пытания», а затем он на каникулы приедет домой. Я бы просил, чтобы вы его тоже хорошенько «попытали» и сказали бы мне украдкой, сделал ли он успехи; ведь, если успехов нет, я его исколочу как сто тысяч чертей и заставлю копать со мной землю; и так уж у меня из-за него ум за разум заходит! Ведь вдруг, не дай бог, мальчишка обленился или просто оказался набитым дураком!

— Вот именно, вы совершенно правы и рассуждаете, как хороший отец. Будьте спокойны, когда малый вернется, я его проэкзаменую так, что он и не заметит, и скажу вам откровенно все, что думаю.

И дядюшка Робустьяно простился со священником, уверенный, что такой ученый сеньор разрешит все его сомнения относительно успехов сына.

Как только Периканьяс приехал в Сарсалехо, он сразу же отправился навестить священника; увидев, что Моро пасется на лужке перед домом, он подбежал к нему, чтобы поиграть с ним. Но, видно, оттого что у хозяина за последнее время испортился характер, ослу было не до игры, и не успел Периканьяс оглянуться, как Моро так его лягнул, что. он чуть было не свалился замертво.

Периканьяс, не ожидавший такого приема от животного, которому он в свое время делал немало поблажек, побрел дальше, бормоча: «По заслугам мне досталось, — следовало бы знать, что нет хуже зла, чем понадеяться на осла».

Сеньор священник встретил Периканьяса, на первый взгляд, очень ласково.

— Что же это? — сказал он юноше. — Я думал, ты сумеешь приветствовать меня по-латыни!

— Я бы с этим, пожалуй, справился, худо ли, хорошо ли, — скромно ответил тот, — ведь я старался учиться возможно прилежнее; я только боялся, как бы вы это не сочли хвастовством.

— Какое там хвастовство! Ну, посмотрим, посмотрим! Расскажи-ка мне по-латыни, как ты провел это время.

Юноша заговорил по-латыни, и священник немало удивился беглости его речи, — ведь я говорю именно «беглости», а не совершенству, ибо сеньор дон Торибьо только о беглости и мог судить.

— И это все, чему ты научился за полгода? — спросил священник, покачав головой с неодобрением.

— Да, сеньор.

— Ну, сынок, жаль хлеба, который ты зря ел.

Парнишка, справедливо полагая, что времени он напрасно не потратил, о чем ему говорил также его учитель, вконец расстроился и ушел домой, чуть не плача.

В тот же день дядюшка Робустьяно явился к священнику, желая узнать, каких высот достиг Периканьяс в области латыни.

— Дядюшка Робустьяно, — сказал священник, едва его увидев, — у меня для вас неприятные, вести. Парень ваш, оказывается, еще глупее прежнего: он не только не приобрел никаких знаний, но еще забыл вдобавок то немногое, чему научился, когда терся подле меня.

— Ну, вы меня как обухом по голове огрели этой новостью, сеньор священник! — воскликнул бедняга, отирая со лба холодный нот.

— Очень сожалею, но мой долг открыть вам глаза; вам не следует бесполезно приносить себя в жертву этому малому.

— Ей-богу, вот приду домой, все кости ему переломаю, бездельнику.

— Друг мой, не вздумайте дать рукам волю!

— Вы не знаете, сеньор священник, нрав у меня прямо зверский!

— Оставьте свой нрав в покое и послушайтесь моего совета.

— Сто тысяч дюжин чертей! Простите за неуважение, сеньор священник, я уж не знаю, что и говорю. А как же, по-вашему, поступить?

— Прежде всего, вы не дотронетесь до него пальцем. Но вместо того, чтобы готовить его к званию, к которому он непригоден, научите его работать в поле, где он будет хорошо и честно трудиться, как вы.

— Постараюсь сделать, как вы советуете, сеньор священник, но…

— Никаких но, дядюшка Робустьяно. Вам всем кажется, что проще простого стать священником. Жестоко ошибаетесь! Чтобы стать священником, нужны большие знания. Вот возьмите, например, меня: ведь я не из дураков, хоть и не пристало человеку самому себя расхваливать, — но, вы только представьте себе, есть священники, которые знают даже побольше моего!

— Не может быть, сеньор!

— Все возможно. Словом, договорились: вы не станете бить бедного малого и сделаете из него хорошего землепашца вместо плохого священника.

— Честно говоря, я за себя не ручаюсь, потому что, говорю вам, нрав у меня чертов…

— Хватит о нраве! Ну что вы за дикарь! Всем в этом мире надлежит быть такими, как нас создал господь, а не такими, как нам хочется быть. Одних бог наградил умом, а других…

— Хорошо, сеньор священник, не будем больше об этом говорить. Я вас послушаюсь, недоставало еще, чтобы такой болван, как я, перечил такому ученому сеньору, как ваша милость. Премного вам за все благодарен…

— Не за что, дядюшка Робустьяно.

Бедняга ушел от священника еще более расстроенным, чем Периканьяс. Пропала надежда завести в семье черненького мула, который бы помог тащить семейный груз!

Всегда скромный и трудолюбивый, дядюшка Робустьяно, размечтавшись о том, как все будут звать его отцом сеньора священника, был совершенно сражен крушением своих надежд. Иметь сына священника представлялось ему величайшей честью. Я знавал в одном кастильском городе бедную женщину, у которой был лишь один недостаток — безмерное чванство, не позволявшее ей разговаривать с соседками как с равными. А все это чванство строилось на том, что муж у нее был могильщиком и, стало быть, — как говорила она, пыжась от гордости, — ее семья принадлежала к духовному сословию. И есть у меня в одной бискайской деревушке славная и любимая мною с детства приятельница; когда я упрекал ее за то, что она не может примириться с волей господа бога, отнявшего у нее сына, который готовился принять сан священника, она вздохнула: «Ах! Мне так было приятно думать, что руки сына, которого я носила под сердцем, будут каждый день прикасаться к святым дарам и благословлять село, где я родилась, живу и помру!»

Дядюшка Робустьяно обещал не бить сына; но когда мальчишка попытался оправдаться и стал утверждать, будто знает латынь уж во всяком случае не меньше, чем сеньор священник, п также посмел усомниться в правдивости и чистосердечии, которые побудили служителя церкви помешать Периканьясу учиться и заставить его копаться в земле, у дядюшки Робустьяно лопнуло терпение, и он до полусмерти избил сына, возмущенный тем, что такой сопляк имеет наглость не доверять учености и искренности сеньора священника.

Шли месяцы, и Периканьяс с величайшим смирением и послушанием трудился в поле рядом с отцом; но весь свой досуг и немало бессонных ночей он посвящал занятиям латынью по книгам, которые привез из Кабесуэлы.

И вот как-то раз священник получил письмо от сеньора епископа, где тот сообщал о своем намерении предпринять пастырский объезд и указывал день, когда он прибудет в Сарсалехо. Его преосвященство собирался заночевать в доме священника и поэтому добавил в конце письма: «Не беспокойтесь и не затевайте никаких торжественных приготовлений к моему приезду. Что касается стола, то скажу вам одно: Usus orexis more parve».

Почерк у его преосвященства был чертовски неразборчивый. Все же священник кое-как разобрал ту часть письма, что была написана по-испански, но из латыни выпутаться не мог, как ни вертел письмо во все. стороны.

— Какого черта хочет сказать этим его преосвященство? — воскликнул священник, обливаясь потом и тщетно пытаясь разобраться в латинском выражении, которое я бы перевел: «мне обычно свойственна воздержанность». — И ведь именно в проклятой латыни зарыта собака, — продолжал он, — потому что тут-то сеньор епископ и указывает, какое блюдо ему приготовить. Usus orexis more parve… Пусть я провалюсь ко всем чертям, если я хоть что-то понимаю в этом Usus orexis more… Usus… More… Похоже, что это распоряжение касается Моро. Как будто он велит отрезать у Моро не то усы, не то уши… Но нет! Не может быть. Ну к кому я пойду спрашивать, что означает эта дурацкая латынь, когда в этой деревушке все понимают по-латыни столько же, сколько я. Периканьяс-то, конечно, понял бы; да неужели я пойду к нему на поклон? И все-таки единственный выход — обратиться к нему. Ладно, я это проделаю так ловко, что комар носа не подточит.

С этими словами священник сунул письмо его преосвященства в карман и, делая вид, будто прогуливается, зашел на огород, где работал Периканьяс с отцом.

— Ну, что слышно на белом свете, сеньор священник? — спросил дядюшка Робустьяно.

— Уж не знаю, что слышно на белом свете, а только у нас в Сарсалехо есть большие новости!

— Вот как! А какие, можно узнать?

— Сущий пустяк! Всего-навсего то, что двадцать четвертого у нас будет в гостях сеньор епископ!

— Ого, ого! Вот это действительно новость так новость! Это верное известие?

— Еще бы не верное, когда я только что получил письмо от его преосвященства; он мне сообщает, что остановится у меня в доме. Вот, смотрите, письмо его преосвященства. Пусть этот ученый прочитает его вслух, а то я очки забыл дома.

И священник протянул письмо Периканьясу, который бегло прочитал его. Когда он дошел до латинских слов, священник сказал ему с издевкой, способной взбесить самого господа бога:

— Ну, это для тебя, парень, все равно что по-гречески.

У юноши была, как говорится, голова на плечах; догадавшись, куда гнет священник, он возразил:

— Благодарю, сеньор священник, за ваше внимание.

— Хорошо, сын мой, если можешь перевести, переведи так, чтобы твой отец мог понять.

— Сеньор священник прав. Говори же, олух, что тут написано.

— Здесь его преосвященство указывает, что достаточно, если сеньор священник приготовит ему к обеду уши Моро.

Дядюшка Робустьяно уже было схватился за мотыгу и хотел хорошенько треснуть Периканьяса за то, что он несет чушь, но священник его удержал и сказал юноше:

— Ты уверен, что это так?

— Совершенно уверен, точь-в-точь так же, как ваша милость уверена, что я не знаю латыни. Яснее быть не может: usus — уши, orexis — отрежьте, more — у Моро, parve — пару. Все ясно!

— Ну, друг мой, дядюшка Робустьяно, на этот раз парень угадал, хотя этому и трудно поверить, — ведь латыни-то он не знает, да и пожелание его преосвященства несколько странное.

— Но неужели возможно, сеньор священник, чтобы у его преосвященства были такие причуды?

— Друг мой, так написано.

— А откуда его преосвященство знает, что осла зовут Моро?

— Ну скажите на милость! — воскликнул Периканьяс. — Да ведь сколько раз я звал осла по имени, когда бывал с его преосвященством в Кабесуэле.

— Да, — сказал дядюшка Робустьяно, — видно, эти господа уж и не знают, какое блюдо им еще выдумать, если их тянет на такую мерзость!

У Периканьяса было не злое сердце, но он не смог побороть искушения отомстить сразу и Моро и священнику за то, что оба они в свое время его лягнули.

Наконец сеньор епископ прибыл в Сарсалехо под колокольный звон и радостные возгласы населения, высыпавшего вместе со священником ему навстречу. Периканьяс с отцом также вышли приветствовать его преосвященство.

В этих случаях принято, чтобы местное духовенство встречало прелата у входа в церковь; но так как деревенька была глухая, священник решил, что ему следует встретить епископа на дороге, а затем уже поспешить к церкви и, облачившись, принять его, как надлежит духовному лицу.

Когда дядюшка Робустьяно увидел, что сеньор священник, а также школьный учитель беседуют с епископом, разумеется по-испански, и поздравляют его с приездом, он не мог справиться с охватившей его досадой и злобой и отпустил сыну затрещину, присовокупив при этом:

— Ах, если бы из тебя, чертов олух, вышло что-нибудь путное, ты бы теперь блеснул перед всеми, приветствуя сеньора епископа по-латыни!

Слова отца точно светом озарили Периканьяса (как почти всегда и бывает, если у сына ясный рассудок и хорошее сердце). Едва он их услыхал, как тотчас же приблизился к сеньору епископу и обратился к нему по-латыни без малейшего колебания.

Его преосвященство, большой любитель и знаток латыни, немало изумился тому, что парнишка так искусно изъясняется на языке Лациума, и приветствовал его сперва рукоплесканием, к которому восторженно присоединилось все население, а затем обратился по-испански, хваля его перед всем селом Сарсалехо за то, что он владеет латынью с таким совершенством.

Дядюшка Робустьяно, услыхав это, чуть не лопнул от гордости и радости и, сам не зная, что делает, кинулся обнимать, сына и подбрасывать в воздух шляпу, крича: «Да здравствует его преосвященство!»

А сеньор священник, еле скрывая досаду, готов был сквозь землю провалиться.

Его преосвященство распорядился, чтобы Периканьяс присутствовал не только в церкви, но и был приглашен к столу в дом священника.

Эта новая и удивительная честь, выпавшая на долю его сына, совсем свела с ума от радости дядюшку Робустьяно, которого все население с криками и шумом бросилось поздравлять.

По возвращении из церкви сеньор епископ, его секретарь, священник и Периканьяс уселись за стол; взволнованный юноша держался скромно, однако с достоинством.

Обед в доме священника был превосходен, о чем можно было судить по удовольствию и аппетиту, с которым его поглощали епископ и секретарь.

Одно блюдо сменялось другим, и наконец подали необычайное кушанье, которое, по мнению священника, было заказано епископом. Его преосвященство и сеньор секретарь наполнили свои тарелки и приступили к еде. То ли вкус этого блюда показался им странным, то ли их удивило, что и священник и Периканьяс вежливо отказались его отведать, только епископ спросил:

— Сеньор священник, что это мы едим?.

— Да как же, сеньор епископ, — ответил священник, — это то самое блюдо, которое ваше преосвященство изволили особо заказать в письме.

— Вы ошибаетесь, сеньор священник: я не просил никакого особого блюда.

— Вот письмо вашего преосвященства, — возразил священник, вытаскивая из кармана конверт. — Ваше преосвященство мне пишет, чтобы я приготовил к обеду пару ушей Моро.

— Моро? А кто же такой, скажите, этот кабальеро?

— Сеньор епископ, Моро — это наш осел.

— Сеньор священник, вы с ума сошли?

— Нет, ваше преосвященство! Так сказано в письме. Ведь тут доподлинно говорится: Usus orexis more parve.

При этих словах сеньор епископ застыл на месте, будто громом пораженный. И тут же его и секретаря затошнило от того немногого, что они уже успели проглотить.

Периканьяс был, пожалуй, побольше священника смущен и расстроен той злой шуткой, которую он сыграл с ослом и его хозяином из мелкого желания отомстить. Глубокое раскаяние и стыд охватили его.

— Сеньор епископ! — воскликнул он, смиренно бросаясь к ногам почтенного прелата. — Пусть ваше преосвященство простит сеньора священника, он не виноват; единственный виновник этой проделки я!

Сеньор епископ потребовал разъяснений этого возмутительного озорства, но едва мальчишка успел произнести несколько слов, как он все понял, ибо был столь же проницателен, сколь добр и осторожен.

Все же он решил отправиться в Кабесуэлу, чтобы переночевать там, а не в Сарсалехо, как предполагал ранее, и, отозвав в сторону священника и юношу, сказал им:

— Сеньор священник, вам известно, что латынь является официальным языком католической церкви. Вы, служитель церкви, забыли этот язык, и вам следует вернуться в епархиальную семинарию, чтобы ему поучиться. А ты, Педро, стремился стать священником и получить приход в Сарсалехо, но жалкими кознями тебе хотели помешать идти по избранному святому пути; теперь, с согласия и благословения отца, ты поедешь со мной, и я оплачу твои занятия, ибо, видно, богу угодно, чтобы ты стал священником.

Несколько лет спустя Периканьяс получил приход в Сарсалехо, а дон Торибьо, служивший в соседней деревушке, как черт корпел над латынью, чтобы участвовать в конкурсе на должность священника в Кабесуэле.

— Да, был бы я епископом… я бы знал, что делать, вместо того чтобы раздавать благословения направо и налево!

Хуан Валера

1824-1905

Пепита Хименес

Nescit labi virtus[14]

Пер. А. Старостин

В архиве настоятеля кафедрального собора города***, почтенного сеньора, умершего несколько лет назад, осталась связка документов, которая, переходя из рук в руки, попала наконец ко мне, причем, по удивительному стечению обстоятельств, ни одна из бумаг не была утеряна. Латинское изречение, стоявшее на связке, послужило мне эпиграфом; имени женщины, которым я решил назвать рукопись, не было; возможно, бумаги сохранились именно благодаря заголовку: считая их богословским трудом или проповедью, никто до меня не развязал шнурка и не прочел ни одной страницы.

Содержимое связки состоит из трех частей. Первая называется: «Письма племянника», вторая: «Паралипоменон»[15] и третья: «Эпилог: Письма брата».

Все бумаги написаны одной рукой, — по-видимому, это почерк сеньора настоятеля. А так как все вместе составляет своего рода повесть, правда отличающуюся скудной фабулой или совсем ее лишенную, я решил было сперва, что сеньор настоятель изредка на досуге предавался сочинительству; но, внимательно вчитавшись в рукопись, я заметил ее непринужденную простоту и склоняюсь к мысли, что передо мной копии подлинных писем, которые сеньор настоятель порвал, сжег или возвратил их авторам, и только часть повествования, под библейским заглавием «Паралипоменон», принадлежит перу сеньора настоятеля и написана им с целью пополнить картину, сообщив то, о чем в письмах не упоминается.

Как бы то ни было, признаюсь, что меня не утомило, а скорее заинтересовало чтение этих бумаг; а так как в наши дни печатают решительно все, я и взял на себя смелость опубликовать их без проверки, изменив лишь собственные имена, — на тот случай, если их обладатели еще живы и заявят неудовольствие, что их изобразили в повести вопреки их желанию и без разрешения.

Письма, содержащиеся в первой части, принадлежат, как думается, человеку весьма молодому, обладающему религиозным пылом и некоторыми теоретическими познаниями, но не имеющему никакого житейского опыта; он был воспитан при сеньоре настоятеле, его дяде, в семинарии и страстно желал стать священником.

Этого юношу мы назовем дон Луис де Варгас.

Упомянутая рукопись начинается так:

I

Письма племянника

22 марта

Дорогой дядя и досточтимый учитель! Вот уже четыре дня, как я благополучно прибыл в уголок, в котором родился; я нашел в добром здравии батюшку, сеньора викария, друзей и родственников. Мне было так отрадно после долгих лет разлуки вновь увидеться и говорить с ними, я был так взволнован встречей, что не заметил, как пролетело время; вот почему я до сих пор не успел написать вам.

Надеюсь, вы простите меня.

Так как я уехал отсюда ребенком, а вернулся мужчиной, все, что сохранилось в моей памяти, производит на меня теперь странное впечатление. Все предметы выглядят меньше, гораздо меньше, но зато милее, чем я ожидал. Дом батюшки в прежнем моём воображении был огромным, а на самом деле этот обычный просторный дом богатого земледельца значительно меньше нашей семинарии. Здешние окрестности — вот что восхищает меня! Особенно хороши сады. Какие чудесные тропки встречаются там! По обочинам с веселым журчанием бежит хрустальная вода. Берега оросительных каналов усеяны душистыми травами и множеством разнообразных цветов. Вмиг можно собрать огромный букет фиалок. Гигантские орешники, смоковницы, и другие густолиственные деревья дают прохладу и тень; изгородью служат гранатовые деревья, кусты ежевики, роз и жимолости.

Необычайное множество птиц оживляет поля и рощи.

Я очарован садами и каждый вечер час-другой гуляю в них.

Батюшка хочет взять меня с собой и показать наши оливковые рощи, виноградники и фермы, которых я еще не видел, так как не выходил за пределы городка и окружающих его прелестных садов.

Правда, постоянные гости не дают мне ни минуты покоя. Пять женщин пришли обнять и расцеловать меня, и все оказались моими бывшими кормилицами.

Хотя мне уже двадцать два года, все называют меня Луисито или «малыш дона Педро». Когда меня нет, то справляются у отца о его «малыше».

Кажется, я напрасно привез с собой книги, — меня ни на мгновение не оставляют одного.

Звание касика, к которому я относился как к некоей шутке, оказалось вещью весьма серьезной. Батюшка — касик этой местности.

Едва ли здесь сыщется человек, способный понять мое стремление (или — как говорят местные жители — манию) стать священником; эти добрые люди с наивностью дикарей советуют мне отказаться от духовного звания; по их мнению, сан священника хорош для бедняка, а мне, богатому наследнику, следует жениться и утешить старость отца, подарив ему с полдюжины прекрасных, здоровых внучат.

Чтобы польстить мне и угодить батюшке, мужчины и женщины утверждают, что я парень хоть куда, находчив и остроумен, и будто у меня лукавые глаза, — словом, говорят всякий вздор, который меня огорчает, сердит и смущает, а ведь я не застенчив и знаком со всеми сумасбродствами и темными сторонами жизни настолько, чтобы ничем не возмущаться и ничего не бояться.

Единственный недостаток, который во мне нашли, — это моя худоба; но ее относят за счет учения. Чтобы я поправился, здесь умышленно мешают моим занятиям и отвлекают меня от книг, а кроме того, пичкают всеми чудесами кулинарии, которыми славится наша округа; ну точно задались целью откормить меня на убой. Знакомые семьи что ни день шлют подарки. То это бисквитный торт, то куахадо[16], то ореховая пирамида, то банка засахаренных фруктов.

Внимание, которое мне оказывают, не ограничивается подношениями — меня приглашают в лучшие дома вашей местности.

Завтра я зван на обед к знаменитой Пепите Хименес, о которой вам, без сомнения, уже приходилось слышать. Здесь ни для кого не секрет, что батюшка сватается к ней.

Несмотря на свои пятьдесят пять лет, батюшка выглядит так, что ему могут позавидовать самые блестящие молодые люди в городе. Кроме того, он обладает обаянием, непреодолимым для некоторых женщин, — его слава старого донжуана до сих пор сияет в ореоле прошлых побед.

Я еще не знаком с Пепитой Хименес. Говорят, она очень хороша собой. Подозреваю, что это обыкновенная провинциальная красавица. По рассказам трудно, конечно, судить, какова она в нравственном отношении, однако можно заключить, что у нее большой природный ум.

Пепите лет двадцать; она вдова, а замужем провела всего три года. Она дочь покойной доньи Франсиски Гальвес, известной вам вдовы отставного капитана, который, как говорит порт,

…ей оставил после смерти

В наследство лишь свой славный меч.

До шестнадцати лет Пепита жила с матерью в большой нужде, почти в нищете.

Был у нее дядя, по имени дон Гумерсиндо, владелец ничтожного майората — одного из тех, которые создавались в старину в угоду нелепому тщеславию. Обычный человек жил бы на его месте в непрерывных лишениях и наконец увяз бы в долгах, тщетно пытаясь сохранить блеск имени и поддержать достоинство, приличествующее его положению в обществе; но дон Гумерсиндо оказался человеком необычным — подлинным гением экономии. Нельзя сказать, что он создавал богатство, но он обладал редчайшей способностью поглощать богатство других и проявлял такую скромность в своих расходах, что трудно было найти на земле другого человека, о чьем питании, здоровье и благополучии меньше заботились бы мать-природа и человеческое искусство. Неизвестно, как он существовал, но, так или иначе, он дожил до восьмидесяти лет и сохранил свои доходы нетронутыми, а капитал приумножил с помощью займов, выдаваемых под верный залог. Здесь никто не порицает его за то, что он был ростовщиком, напротив — его даже считают человеком сострадательным, ибо, умеренный во всем, он был умерен и в ростовщичестве, запрашивая не больше десяти процентов в год, в то время как другие берут по двадцать, тридцать, а то и больше.

Благодаря своей аккуратности, расторопности и энергии, всегда направленной на приумножение, а не на уменьшение земных благ, не позволив себе роскоши жениться, иметь детей и даже курить, дон Гумерсиндо достиг возраста, о котором я уже упомянул, и стал обладателем капитала, несомненно значительного где бы то ни было, а здесь, в силу бедности местных жителей и природной склонности андалусцев к преувеличению, казавшегося огромным.

Дон Гумерсиидо, старик весьма опрятный и внимательный к своей особе, производил приятное впечатление.

Костюмы, составлявшие его несложный гардероб, были несколько поношены, но без единого пятнышка; чистота их бросалась в глаза, хотя все знали, что у него с давних времен все те же плащ и пелерина, те же брюки и жилет.

Случалось, соседи спрашивали друг друга, видел ли кто у дона Гумерсиндо обновки, — но никто не мог ответить на подобный вопрос.

Несмотря на эти недостатки, которые здесь, как, впрочем, и в других местах, почитаются добродетелями, хотя и несколько преувеличенными, дон Гумерсиндо обладал также рядом превосходных качеств: он был приветлив, предупредителен, отзывчив и изо всех сил старался угодить и быть полезным всем на свете, хотя бы это требовало бессонных ночей, труда и усталости, — лишь бы не стоило ни одного реала. Весельчак, шутник и балагур, он принимал участие во всех собраниях и празднествах, если они не были в складчину, и очаровывал присутствующих любезностью обращения и разумной, хотя и не слишком утонченной, беседой. Он никогда не обнаруживал сердечной склонности к какой-либо определенной женщине — ему нравились все, — и из местных стариков никто на десять лиг в окружности не умел так просто, без лукавства поухаживать за девушками и посмешить их.

Я уже говорил, что он приходился Пепите дядей; когда ему было под восемьдесят, ей еще не исполнилось шестнадцати. Он был богат и знатен, она — бедна и беспомощна.

Ее мать, женщина вульгарная и недалекая, не отличалась тонкостью чувств. Она любила дочь, но беспрестанно попрекала ее теми лишениями и жертвами, на которые она ради нее шла, и горько жаловалась на ожидавшую ее безутешную старость и смерть в нищете. У доньи Франсиски был еще сын, старше Пепиты, — кутила, игрок и забияка, от которого ей после бесчисленных неприятностей удалось наконец отделаться, пристроив его на пустяковую должность подальше за океан, в Гавану. Вскоре, однако, молодого человека уволили за неизменно дурное поведение, и тогда от него посыпались письма с просьбами прислать денег. Мать, которой едва хватало на себя и Пепиту, приходила в отчаяние и ярость; забывая об евангельском терпении, она проклинала свою судьбу и надеялась только на то, что ей удастся пристроить дочь и таким образом избавиться от нужды.

В столь тяжкое для них время дон Гумерсиндо стал чаще обычного посещать их дом и ухаживать за Пепитой так настойчиво и усердно, как еще никогда не ухаживал за другими. Но таким невероятным и безрассудным казалось предположение, что человеку, прожившему восемьдесят лет без мысли о женитьбе и стоявшему уже одной ногой в могиле, вдруг взбрела в голову подобная глупость, что ни мать, ни Пепита не могли разгадать эти поистине дерзкие замыслы дона Гумерсиндо. Поэтому-то обе были изумлены и поражены, когда однажды после многих любезностей, сказанных полушутя, полусерьезно, дон Гумерсиндо нежданно-негаданно, глядя Пепите в глаза, в упор спросил:

— Девочка, выйдешь за меня замуж?

Хотя вопросу этому предшествовали многочисленные остроты и его можно было принять за одну из них, Пепита, несмотря на всю неопытность в житейских делах, каким-то чутьем, присущим женщинам и особенно девушкам, даже самым простодушным, поняла, что тут дело серьезное. Она покраснела, как вишня, и ничего не ответила. За. нее ответила мать:

— Девочка, будь же вежливой и отвечай дяде, как полагается: «С удовольствием, дядюшка; когда вам будет угодно».

Говорят, что это «С удовольствием, дядюшка; когда вам будет угодно» — против воли слетело с дрожащих губ Пепиты, уступившей наставлениям, уговорам, жалобам и наконец властному приказу матери.

Кажется, я слишком пространно повествую вам об этой Пепите Хименес и ее приключениях, но она заинтересовала меня и, полагаю, может заинтересовать и вас, так как, судя по всему, она станет вашей невесткой, а моей мачехой. Однако я постараюсь не задерживаться на мелочах и изложу события лишь в общих чертах; возможно, они вам известны, хотя вас уже давно здесь не было.

Пепита Хименес вышла замуж за дона Гумерсиндо.

Завистливые языки жестоко хулили ее как до брака, так и долгое время спустя.

В самом деле, нравственная сторона этого союза достаточно спорна. Но если вспомнить о просьбах, жалобах, и даже прямых приказаниях ее матери, о надеждах Пепиты обеспечить этим замужеством спокойную старость для матери, спасти от позора и бесчестья брата, стать их ангелом-хранителем, их провидением, — то нужно признать, что поступок ее заслуживает снисхождения. Да и как проникнуть в глубину души, в сокровенные тайники разума юной девушки, воспитанной в тиши уединения и полном неведении жизни? Какое представление о браке могло у нее сложиться? Может быть, она думала, что, выйдя замуж за дона Гумерсиндо, она посвятит всю жизнь заботам о нем, будет его сиделкой, усладит его жизнь и не покинет одинокого, больного старика на милость чужих, наемных людей и, наконец, словно ангел, принявший образ женщины, озарит и скрасит своею юностью, нежным сиянием своей сверкающей и пленительной красоты его последние дни. Если таковы были размышления девушки, если в своем неведении она не проникла в другие скрытые тайны, то как не признать ее намерения добрыми.

Но лучше откажемся от всех предположений и догадок: я не имею на них права, так как не знаком с Пепитой Хименес. Одно верно: в течение трех лет она жила со стариком в мире и согласии; дон Гумерсиндо казался счастливее, чем когда-либо; она оберегала его и самоотверженно пеклась о нем, а во время его последней тяжелой болезни ухаживала за ним неутомимо, нежно и любовно, пока старик не скончался на ее руках, оставив ей в наследство большое состояние.

Хотя Пепита уже больше двух лет как потеряла мать, а овдовела более полутора лет назад, она все еще носит траур и живет в скромном, печальном уединении; можно подумать, что она до сих пор оплакивает смерть мужа, словно он был молодым красавцем. Возможно также, что гордость подсказывает ей, какими мало поэтическими средствами она достигла богатства, и в своем душевном смятении, пристыженная и снедаемая укорами совести, она в суровости и уединении пытается умерить боль и излечить сердечную рану.

Здесь, как и везде, люди страстно любят деньги. Впрочем, выражение «как везде» неточно: в многолюдных городах, в больших центрах цивилизации есть другие отличия, которых добиваются так же ревностно, как и денег, ибо эти отличия открывают путь перед людьми, придавая им вес в обществе; но в маленьких городках; где обычно ни литературная, ни научная слава, ни даже благородство манер, тонкий вкус, остроумие, любезность обхождения не ценятся и не считаются достоинствами, — нет других ступеней, создающих социальную иерархию, кроме обладания большим или меньшим состоянием. Пепита, богатая, красивая и к тому же разумно распоряжающаяся своим богатством, пользуется здесь необычайным уважением и весом. Ей предлагают блестящие партии, — к ней сватаются самые обеспеченные молодые люди нашей округи. Но она отвергает всех, правда очень мягко, стараясь не нажить врагов; полагают, что она глубоко набожна и мечтает посвятить свою жизнь только делам христианской любви и религиозного благочестия.

Говорят, батюшка преуспел не больше других искателей ее руки. Но Пепита, следуя поговорке: «Храброму не мешает быть учтивым», проявляет к нему чувства искренние, сердечные и бескорыстные. Она с ним чрезвычайно любезна и старается во всем ему угодить; но каждый раз, когда батюшка пытается заговорить с ней о любви, она останавливает его кротким нравоучением, вспоминает его прежние проступки и стремится вызвать в нем разочарование в мирской суетности.

Я слышу так много разговоров об этой женщине, что, признаюсь вам, мне просто любопытно познакомиться с ней. Надеюсь, мое любопытство законно, и полагаю, что в нем нет ничего легкомысленного или греховного; я признаю правоту Пепиты и от всей души желаю, чтобы батюшка в своем зрелом возрасте наконец изменил образ жизни, предав забвению страсти и волнения молодых лет и пришел к спокойной, счастливой и почтенной старости. В одном лишь я не согласен с Пепитой: я думаю, что отец достигнет цели скорее, если женится на достойной, доброй и любящей его женщине. Вот почему я желаю познакомиться с молодой вдовой и удостовериться, может ли она стать этой женщиной; мне даже досадно: я чувствую, что моя семейная гордость задета презрением Пепиты, хотя она и старается облечь его в любезную форму; впрочем, если это дурное чувство, я хотел бы от него освободиться.

Будь у меня иные планы, я предпочел бы, чтобы батюшка остался неженатым. В таком случае я, как единственный сын, унаследовал бы все его богатства, а также звание касика, но вам хорошо известно, как твердо мое решение.

Пусть я недостоин и ничтожен, но я чувствую, что призван стать священником, а земные блага мало привлекают меня. Если во мне есть хоть капля молодого огня и пылкой страсти, свойственных моему возрасту, я посвящу их деятельной и плодотворной христианской любви. Те многочисленные книги, которыми вы снабдили меня, и мои познания из истории древних народов Азии вызывают во мне не только любознательность, но и желание проповедовать веру и побуждают меня отправиться миссионером на далекий Восток. Как только я покину отца и этот городок, куда вы сами послали меня, и, став священником, получу по безграничной доброте всевышнего чудесное и незаслуженное право разрешать от грехов и просвещать язычников, хотя я сам лишь невежественный грешник, как только вечная таинственная благодать снизойдет на меня и вложит в мои недостойные руки плоть и кровь богочеловека, я покину Испанию и отправлюсь проповедовать евангелие в отдаленных землях.

Мной руководит не тщеславие: я не считаю себя лучше других. Если я полон твердой веры и стойкости, этим — после божьей милости и благодати — я обязан, дорогой дядя, вашему разумному воспитанию, святому учению и доброму примеру.

Я не решаюсь признаться себе в одной вещи, но, против моего желания, это соображение, эта мысль, это суждение часто приходит мне на ум; и раз уже так случилось, я хочу и должен исповедаться вам, ибо мне не следует скрывать от вас даже самые затаенные и невольные мысли: вы научили меня анализировать все чувства души, искать их первопричину, хорошую или дурную, исследовать глубочайшие уголки сердца — словом, производить тщательный опрос своей совести.

Я неоднократно размышляю над двумя противоположными методами воспитания: один учитель старается оградить невинность ребенка, вернее его невежество, полагая, что неизвестного зла избегнуть легче, чем известного; другой же, стараясь не оскорбить целомудрия своего ученика, достигшего разумного возраста, мужественно показывает ему зло во всем его ужасном безобразии, во всей его страшной наготе, чтобы он возненавидел и избегал его. Мне думается, зло нужно знать, чтобы лучше оценить безграничную доброту бога — идеальный и недосягаемый предел наших благородных стремлений. Я благодарю вас за то, что вы помогли мне узнать, как говорит священное писание, вместе с медом и елеем вашего учения зло и добро, дабы осудить первое и разумно, настойчиво и сознательно стремиться ко второму. Я рад, что без излишней наивности иду прямой стезей к добродетели и, насколько это в человеческой власти, к совершенству, зная все муки и трудности паломничества, которое нам предстоит в этой юдоли слез, не забывая также о том, насколько, по-видимости, ровен, легок, мягок, усеяв цветами путь, ведущий к гибели и вечной смерти.

Я считаю себя обязанным поблагодарить вас еще за одно: вы научили меня относиться к ошибкам и грехам ближних с должной снисходительностью и терпимостью — не слабовольной и потворствующей их порокам, но строгой и взыскательной.

Я все это говорю потому, что хочу посоветоваться с вами по одному настолько щекотливому и сложному вопросу, что я с трудом подыскиваю необходимые слова. Дело в том, что иногда я спрашиваю себя: не лежит ли, хотя бы частично, в основе моих намерений чувство досады против батюшки? Смог ли я в глубине души простить ему страдания бедной матушки, ставшей жертвой его легкомыслия?

Я внимательнейшим образом рассматриваю этот вопрос, но не нахожу в душе и капли ожесточения. Наоборот, душа моя полна благодарности. Батюшка с любовью воспитывал меня, в моем лице ценил память о матери, и я бы сказал, что, балуя меня, с нежностью заботясь обо мне в мои детские годы, он старался смягчить гнев ее оскорбленной души, если только душа моей матушки, ангела доброты и кротости, могла затаить гнев. Итак, повторяю, что я преисполнен благодарности к отцу: он признал меня, а когда мне исполнилось десять лет, послал к вам, и вы стали моим учителем и воспитателем.

Если в моем сердце взошел хоть слабый росток добродетели, если я овладел основами наук, если моя воля стремится к честности и добру — этим я обязан вам.

Любовь батюшки ко мне необычайна, его уважение ко мне безмерно превосходит мои заслуги. Возможно, это следствие тщеславия. В отцовской любви есть нечто эгоистическое, она служит как бы продлением себялюбия. Все мои достоинства и успехи батюшка готов рассматривать как достижение — свое достижение, словно я во плоти и в душе часть его личности. Но во всяком случае, я верю, что он меня любит и что в его любви есть нечто независимое и более высокое, чем этот простительный эгоизм, о котором я говорил.

Моя совесть успокаивается, и я возношу пылкую благодарность богу, когда ощущаю, что сила крови, узы природы — эта таинственная связь, которая роднит нас, — внушают мне бескорыстную любовь и почтение к батюшке. Выло бы ужасно, если бы я старался полюбить его лишь во исполнение божественной заповеди. Однако и здесь у меня возникает сомнение: происходит ли мое решение стать священником или монахом, отказаться совсем или принять малую долю тех многочисленных благ, которые перейдут ко мне по наследству и которыми я даже могу пользоваться при жизни батюшки, лишь от презрения к житейской суетности, от истинного призвания к религиозной жизни — или от гордости, тайной горечи и озлобления, от чего-то такого во мне, что не может забыть обиды, которую простила с возвышенным великодушием моя матушка? Это сомнение иногда одолевает и терзает меня, но почти всегда я выхожу из него полный уверенности, что не грешу высокомерием по отношению к батюшке: право, я принял бы от него все, если бы в этом нуждался; и я успокаиваюсь тем, что благодарен ему за малое так же, как и за большое.

До свидания, дядюшка; в дальнейшем я буду писать вам часто и подробно, как вы велели, хотя и не так много, как сегодня, дабы не впасть в грех многословия.

28 марта

Я начинаю уставать от пребывания в этой местности и каждый день все больше желаю возвратиться к вам и принять духовный сан; но батюшка хочет сопровождать меня и лично присутствовать на великом торжестве, — он просит, чтобы я провел с ним здесь хотя бы еще два месяца. Он так мил, так ласков со мной, что я ни в чем не могу ему отказать. Итак, я останусь здесь столько, сколько он пожелает. Чтобы доставить ему удовольствие, я совершаю над собой насилие и притворяюсь, будто мне нравятся Здешние развлечения, сельские пикники и даже охота, — я сопровождаю его повсюду. Я пытаюсь казаться более веселым и шумливым, чем на самом деле. Полушутя и отчасти в похвалу, меня здесь называют «святым»; из скромности я скрываю или смягчаю свою набожность, стараясь умеренными развлечениями придать ей больше простоты; я веселюсь тихо и мирно, а это никогда не было противно ни святости, ни святым. Тем не менее признаюсь, что здешние шалости и празднества, грубые шутки и шумные забавы утомляют меня. Я не хотел бы роптать и впадать в грех злословия даже наедине с вами и втайне от всех, но часто мне приходит в голову мысль, что остаться среди этих людей для проповеди евангелия и нравственного совершенства было бы, пожалуй, значительно труднее, но зато логичнее и похвальнее, чем отправиться в Индию, Персию или Китай, покинув столько соотечественников если и не совсем заблудших, то в какой-то мере испорченных. Как знать! Говорят, будто во всем виноваты новые идеи, материализм и безбожие; но если они в самом деле приводят к таким дурным последствиям, то это происходит не естественным путем, а каким-то странным, волшебным, дьявольским способом, ибо здесь решительно никто не читает ни хороших, ни дурных книг; и я не понимаю, как могли развратить местных жителей вредные учения, распространяемые печатью? Уж не носятся ли безбожные идеи в воздухе, подобно миазмам эпидемии? Я, право, сожалею, что у меня зародилась столь дурная мысль, и сообщаю о ней лишь вам: не виновно ли тут само духовенство? Стоит ли оно в Испании на должной высоте? Проповедует ли оно прихожанам нравственность? Способен ли на это каждый представитель церкви? Обладают ли истинный призванием те, кто посвящает себя религиозной жизни и воспитанию душ, или это для них только способ существования, как и всякий другой, с тою лишь разницей, что ныне ему посвящают себя наиболее нуждающиеся, люди без надежд и без средств, ибо это «занятие» обещает более скромное будущее, чем какое-нибудьдругое? Как бы то ни было, недостаток образованных и добродетельных священников вызывает у меня еще большее желание стать служителем церкви. Я не поддаюсь обману себялюбия и признаю за собой множество недостатков, но, чувствуя в себе истинное призвание, я надеюсь исправиться с божьей помощью.

Три дня назад мы были на званом обеде в доме Пепиты Хименес; я уже сообщал вам об ее приглашении. Эта женщина живет так уединенно, что до посещения я не был с нею знаком; она и в самом деле показалась мне прекрасной, и я заметил, что она очень любезна с батюшкой, а это дает ему некоторую надежду, что в конце концов она уступит и примет его предложение.

Так как она, возможно, станет моей мачехой, я внимательно наблюдал за ней, и мне кажется, что это женщина особенная. Я затрудняюсь определить ее духовные качества; внешне она спокойна и кротка, что может происходить от душевной и сердечной холодности, из осторожности и расчета, при полном, или почти полном, отсутствии чувства; но это может быть также следствием других душевных качеств: спокойствия совести, чистоты намерений и готовности исполнять в жизни те обязанности, которые налагает общество; при этом ум ее может стремиться к более возвышенным целям. Но действует ли она из расчета, не уносясь душою в высшие сферы, или же умело соединяет прозу жизни с поэзией своих мечтаний, в ней не чувствуется ни малейшего разногласия с окружающим миром; однако она обладает врожденным благородством, которое возвышает ее над всеми. Она не щеголяет в деревенском платье, но и не следует моде больших городов, — в своем туалете она удачно сочетает оба стиля, так что выглядит сеньорой, но сеньорой провинциальной. Она, насколько я вижу, не хочет показывать, что заботится о своей внешности: на ее лице нет следов краски или пудры, но белизна ее рук, отлично отполированные ногти, чистота и изящество ее платья говорят о том, что она следит за собой больше, чем можно было бы ожидать от особы, живущей в провинции, да еще презирающей суетность мира и думающей лишь о делах небесных.

Ее дом отличается чистотой и образцовым порядком. В обстановке его не найдется ценных произведений искусства, но нет и ничего претенциозного или безвкусного. Множество цветов и растений во внутреннем дворе, в залах и галереях придает очарование ее жилищу. Правда, редких деревьев и цветов вы здесь не встретите, но местные растения содержатся отлично.

Канарейки в золоченых клетках наполняют дом веселыми трелями. Видно, что хозяйка дома старается окружить себя живыми существами, на которых можно излить свою нежность, и, не считая горничных, тщательно подобранных, — не случайно же все они хорошенькие, — она, точно старая дева, обзавелась различными животными, составляющими ей компанию: попугаем, очень чистеньким пуделем и двумя-тремя кошками, настолько ручными и общительными, что они прямо надоедают человеку.

В глубине большого зала устроена молельня, где стоит изваяние младенца Иисуса, белолицего и белокурого красавчика с лазурными глазами. Его белоснежное одеяние и голубая мантия усыпаны золотыми звездочками, и весь он увешан драгоценностями; подножки и ступеньки, ведущие к алтарю, где помещается младенец Иисус, убраны цветами, остролистами и лаврами, а наверху горит множество свечей.

Глядя на все это, не знаешь, что и сказать, — право, я склонен думать, что вдова больше всего любит себя, а для развлечения, чтоб было на кого обратить избыток нежности, завела кошек, канареек, цветы и, наконец, младенца Иисуса, которого в глубине души, пожалуй, она ставит не намного выше, чем домашних животных.

Нельзя отрицать ума Пепиты Хименес; ни одной плоской шутки, ни одного неуместного вопроса о моем призвании и сане, который мне предстоит скоро принять, не сорвалось с ее губ. Она беседовала со мной о местных делах, о земледелии, последнем урожае винограда и оливок и о способах усовершенствования виноделия; обо всем этом она говорила скромно и просто, не стараясь представить себя умницей.

Батюшка был в ударе, казался помолодевшим, и его усердное ухаживание принималось дамой его сердца с благодарностью, свидетельствовавшей если не о любви, то о дружеском расположении.

На обеде были еще врач, нотариус и сеньор викарий, преданный друг дома и духовный отец Пепиты.

Сеньор викарий, по-видимому, высокого мнения о ней; он много раз принимался мне рассказывать по секрету о ее благотворительности и щедрых подаяниях, о том, как она сострадательна и добра ко всем людям, — словом, он рисовал ее святой.

Слушая сеньора викария и веря ему, я не могу не желать, чтобы батюшка женился на Пепите. Он ведь не склонен вести жизнь кающегося грешника, и женитьба для него — единственное средство изменить жизнь, доныне весьма мятежную и бурную, остепениться и жить если не образцово, то по крайней мере тихо и спокойно.

Когда мы вернулись от Пепиты Хименес, батюшка в решительных выражениях заговорил со мной о своих планах; он признался, что был большим кутилой, вел разгульную жизнь и, несмотря на свои годы, не знает, сможет ли исправиться, если эта женщина, в которой он видит свое спасение, не полюбит его и не выйдет за него замуж. Далее, предположив, что она уже полюбила его и скоро станет его женой, он заговорил о делах и обещал оставить мне значительную часть своего состояния даже в том случае, если у него будут еще дети.

Я ответил, что для намеченных мною целей мне не потребуется много денег и для меня будет самой большой радостью, если, позабыв о прежних увлечениях, он счастливо заживет с женой и детьми. Батюшка с необыкновенной пылкостью поверял мне свои любовные надежды; право, можно было подумать, будто я отец и старик, а он — мальчик моих лет или еще моложе. Чтобы я лучше мог оценить достоинства невесты и трудность победы, он сообщил мне о высоких качествах и преимуществах пятнадцати или двадцати женихов Пепиты, которым пришлось несолоно хлебавши убраться восвояси; его до известной степени постигла та же участь, но он льстит себя надеждой, что это не окончательно, — ведь Пепита настолько выделяла его среди других и выказывала к нему такую благосклонность, что если ее чувство к нему еще не перешло в любовь, то это легко может произойти в результате длительного общения и его постоянства. Кроме того, уклончивое, поведение Пепиты, как казалось батюшке, вызвано какими-то странными причудами, и в конце концов они сами собой исчезнут. Пепита не хочет уходить в монастырь и не питает склонности к покаянной жизни; несмотря на свое затворничество и набожность, она явно любит нравиться. В ее тщательной заботе о своей внешности нет ничего монашеского. Причина уклончивого поведения Пепиты, говорил батюшка, кроется несомненно в ее гордости, вполне обоснованной: может ли она с ее врожденным изяществом, благородством, умом и утонченными вкусами, — сколько бы она ни прикрывала своих качеств скромностью, — отдать сердце неотесанным невеждам, искателям ее руки? Она полагает, будто душа ее полна мистической любви к богу и только бог может ее удовлетворить; но ведь ей еще ни разу не встретился человек достаточно умный и привлекательный, который заставил бы ее забыть даже младенца Иисуса. «Хотя это и нескромно, — добавил батюшка, — но я льщу себя надеждой стать этим счастливым смертным».

Таковы, дорогой дядя, нынешние занятия и заботы батюшки, о которых он часто заводит беседу, желая, чтобы я высказал о них свое мнение. Но сколь чужды они моим целям и помыслам!

По-видимому, лишь крайняя ваша снисходительность распространила здесь обо мне славу ученого мужа и доброго советника; я слыву кладезем мудрости, все рассказывают мне о своих горестях и просят указать верный путь в жизни. Даже добрейший сеньор викарий, рискуя нарушить тайну исповеди, приходит ко мне за советом по вопросам нравственности, в связи с разными сомнениями, встающими перед ним в исповедальне.

Особенно привлек мое внимание один случай, изложенный викарием, как и прочие, с глубокой таинственностью и без упоминания имени заинтересованной особы.

Его духовную дочь, рассказывал сеньор викарий, одолевают сомнения: она чувствует, что ее с непреодолимой силой влечет к уединенной, созерцательной жизни, но иногда она опасается, что это религиозное усердие вызвано не истинным смирением, а демоном гордости.

Безгранично любить бога, неустанно искать его в глубине — души, где он пребывает, отказаться от всех земных страстей и привязанностей, чтобы соединиться с ним — это безусловно благочестивые стремления и добрые намерения; но указанная особа хотела бы знать, не являются ли они плодом преувеличенного себялюбия. «Может быть, они возникают, — спрашивает исповедующаяся, — оттого, что я, недостойная грешница, считаю свою душу лучше душ моих ближних, полагая, что внутренняя красота моего духа и стремлений может быть смущена и омрачена любовью к человеческим существам, которых я знаю и почитаю недостойными себя? Может быть, я люблю бога не превыше всего на свете, не беспредельно, а лишь больше того немногого, что мне известно и что я презираю, — ибо как ценить то, что не может заполнить мое сердце? Если моя набожность основана на этом, то в ней есть два больших недостатка: во-первых, она — порождение гордости, а не чистой, смиренной любви к богу; во-вторых, она словно висит в воздухе, а потому лишена стойкости и ценности, — ибо кто поручится, что душа не окажется способной забыть о любви к своему создателю, если любовь эта не безгранична и основана лишь на ошибочной мысли, будто нет существа, достойного ее любви?»

Об этих сомнениях, слишком мудреных и тонких для скромной провинциалки, и пришел посоветоваться со мной отец викарий. Я пытался уклониться от прямого ответа, ссылаясь на неопытность и молодость, но сеньор викарий так настаивал, что мне пришлось волей-неволей высказать по этому поводу ряд мыслей. Я сказал викарию — и был бы очень рад, если бы вы согласились со мной, — что его духовной дочери следует благосклоннее относиться к окружающим, не анализировать, не извлекать на свет их ошибки, а стараться прикрыть их плащом христианской любви, попытаться найти и оценить в людях их достоинства, чтобы любить и уважать людей; ей следует стремиться к тому, чтобы в каждом человеке найти качества, достойные любви, увидеть в нем своего ближнего, равного себе, душу, а чьей глубине скрыта сокровищница превосходных качеств, — словом, существо, созданное по образу и подобию бога. Когда все окружающее нас возвысится, когда мы будем любить и ценить других, как они того достойны и даже больше, и, мужественно заглянув в глубину своей совести, раскроем все свои ошибки и грехи и обретем святое смирение и презрение к себе — тогда сердце преисполнится любви к человеку и будет не презирать, а высоко ценить людей и их качества; и если потом на этой основе вырастет и с непреодолимой силой поднимется любовь к богу, уж не придется опасаться, что эта любовь происходит от преувеличенного себялюбия, гордости или несправедливого презрения к ближнему, — теперь она родится от чистого и святого созерцания бесконечной красоты и добра.

Если, как я подозреваю, относительно этих сомнений и терзаний Пепита Хименес советовалась с сеньором викарием, то отец не может льстить себя надеждой, что он уже любим; но если викарию удастся преподать ей мой совет и Пепита последует ему, то она или станет новой Марией де Агреда[17], или, вернее всего, откажется от склонности к мистицизму и других странностей и примет предложение батюшки, который нисколько не ниже ее.

4 апреля

Однообразие жизни в этом городке начинает изрядно надоедать мне, и не потому, чтобы моя жизнь до сих пор была более деятельной, — скорее наоборот: здесь я много езжу верхом, гуляю в поле и, чтобы угодить батюшке, посещаю казино, бываю в обществе — словом, живу точно в родной, привычной стихии. Но я лишен всякой умственной жизни: книг не читаю, с трудом урываю минутку, чтобы спокойно предаться думам и размышлениям; а раньше вся прелесть моего бытия заключалась именно в этих думах и размышлениях, — вот почему мое теперешнее существование кажется мне таким однообразным. Только благодаря терпению, которое вы советовали мне сохранять во всех случаях, я могу его выносить.

Моя душа неспокойна еще и потому, что во мне растет с каждым днем страстное желание принять духовный сан, к которому я чувствую решительную склонность с давних лет. Сейчас, когда так близко осуществление заветной мечты всей моей жизни, мне кажется кощунством отвлекаться от нее и переносить внимание на что-либо другое. Эта мысль так мучает меня, и я так часто к ней возвращаюсь, что мой восторг перед красотой созданных творцом неба и звезд, сияющих в эти весенние ясные ночи, восхищение зелеными всходами на полях Андалусии, прохладными садами с чарующими тенистыми аллеями, тихими ручейками и прудами в безлюдных уединенных уголках, где щебечут птицы, где столько душистых цветов и трав, — я повторяю, этот восторг и восхищение, которые, как мне прежде казалось, не противоречат религиозному чувству, не ослабляют, но, напротив, окрыляют и утверждают его в моей душе, — теперь кажутся мне грешным, непростительным забвением вечного ради временного, забвением несозданного и сверхчувственного ради сотворенного и ощутимого. Хотя я недалеко ушел по стезе добродетели и мой дух еще не победил призраков воображения, хотя мое внутреннее «я» не вполне свободно от внешних впечатлений и утомительного метода рассуждений[18], хотя я не способен усилием божественной любви подняться на вершину разума и непосредственного постижения[19], чтобы узреть истину и добро, не прикрытые образами и формами, но уверяю вас, что я боюсь молитвы с участием воображения, свойственной человеку слабому и так мало успевшему, как я. Даже рассудочное размышление внушает страх. Я не хотел бы рассуждать, чтобы познать бога, не хотел бы приводить доказательств в пользу любви, чтобы любить его. Я желал бы одним взмахом крыльев воспарить к внутреннему созерцанию его существа. Кто даст мне крылья голубя, — дабы вознестись в чертоги всевышнего, куда стремится моя душа? Но где, в чем мои заслуги? Где умерщвление плоти, длительная молитва и пост? Боже, что сделал я для того, чтобы ты был милостив ко мне?

Я превосходно знаю, что современные нечестивцы без всякого основания обвиняют нашу святую веру в том, что она побуждает людей ненавидеть все земное, презирать природу, опасаться ее, как если бы в ней было нечто дьявольское, и отдаваться целиком лишь тому, что маловеры называют чудовищным эгоизмом любви к богу, — ведь они считают, что, любя бога, душа любит самое себя. Я превосходно знаю, что это не так, что истинное вероучение не таково, — ведь божественная любовь означает милосердие, и любить бога — значит, любить все, ибо непостижимым и чудесным образом все в боге и бог во всем. Я превосходно знаю, что не грешу, любя творения, что допустимо и справедливо любить их, ибо что же сами они, как не проявление, не плод божественной любви? И тем не менее какая-то странная боязнь, необычное сомнение, едва ощутимые, неопределенные угрызения совести мучают меня теперь, когда я, как прежде, как в дни моей юности, как в раннем детстве, ощущаю прилив нежности и восторга, проникая в чащу леса, слушая в ночном безмолвии пение соловья, внимая щебетанию ласточек и влюбленному воркованию горлицы, глядя на цветы и звезды. Порой мне чудится, что в моих ощущениях присутствует чувственное наслаждение, нечто отвлекающее меня на один миг от моих высоких стремлений. Я не хочу, чтобы дух мой грешил против плоти; по я не желаю, чтобы красота материального мира, его наслаждения, даже самые утонченные, нежные и воздушные, даже те, что скорее воспринимаются духом, чем плотью, — как легкое веяние свежего воздуха, напоенного ароматом полей, как пение птиц, как спокойное и величественное безмолвие вечерних часов в садах и цветниках, — отвлекали меня от созерцания высшей красоты и хотя бы на одно мгновение умеряли мою любовь к тому, кто сотворил стройное здание вселенной.

Я не скрываю от себя, что материальные предметы подобны буквам в книге или обозначениям и знакам, которые помогают душе постичь глубокий смысл, прочесть и раскрыть красоту бога, чей образ, или, вернее, эмблема, находится в них, не изображая бога, но представляя его. Порой, заметив различие между знаком и образом, я начинаю еще больше сомневаться и терзаться угрызениями совести. Я говорю себе: если я преклоняюсь перед красотой земных предметов, если я слишком люблю их: — не идолопоклонство ли это? Ведь я должен любить красоту лишь как знак, как изображение сокровенной божественной красоты, которая в тысячу раз дороже и несравненно выше всего.

Недавно мне исполнилось двадцать два года. До сих пор мой религиозный пыл был столь велик, что я не знал иной любви, кроме непорочной любви к богу и его святой религии, которую я желал бы проповедовать, чье торжество желал бы видеть во всех уголках земли. Признаюсь, что к этой чистой любви примешивалось в какой-то степени земное чувство. Вы это знаете, я часто говорил вам об этом; вы же, относясь ко мне с обычной снисходительностью, отвечали, что человек не ангел и даже стремление к подобной праведности есть гордыня; вы мне советовали умерять подобные чувства, но не заглушать их совсем. Любовь к науке, жажда личной славы, достигнутой с помощью той же науки, даже высокое мнение о себе — все это, испытываемое с умеренностью, смягченное христианским смирением и направленное к доброй цели, хотя и таит зерно себялюбия, однако может служить побуждением и опорой для самых твердых и благородных решений. Итак, сомнение, овладевшее мной, касается не моей гордости и чрезмерной самоуверенности, жажды мирской славы или излишней научной любознательности — нет, дело не в этом, а в чем-то до известной степени противоположном. Меня охватывает порой изнеможение, вялость воли, томление, — и, глядя на милый цветок или созерцая таинственный, тонкий, призрачный луч далекой звезды, я так легко плачу от нежности, что мне почти страшно.

Скажите мне, что вы думаете обо всем этом, и нет ли чего-нибудь нездорового в моем душевном состоянии?

8 апреля

Деревенские развлечения все продолжаются, и я, вопреки желанию, вынужден принимать в них участие.

В сопровождении батюшки я осмотрел почти все наши владения. Батюшка и его друзья были поражены, что я не оказался полным невеждой в вопросах сельского хозяйства, — изучение богословия кажется им несовместимым с познанием природы; они удивились моей осведомленности, когда среди виноградных лоз, на которых едва начали распускаться листочки, я отличил лозу Педро-Хименес от Дон-Буэно. Но не менее поразило их и то, что среди зеленых побегов я смог отличить ячмень от пшеницы и анис от бобов, что знаю много фруктовых и декоративных деревьев и даже среди сорных трав угадал ряд названий и рассказал кое-что об их свойствах и особенностях.

Пепита Хименес, узнав от батюшки, что мне очень нравятся здешние сады, пригласила нас к себе на хутор, отведать ранней земляники. Это желание Пепиты угодить батюшке, который к ней сватается и которого она отвергает, часто кажется мне заслуживающим порицания кокетством, но когда я вижу, как проста, искренна и чистосердечна Пепита, все дурные мысли исчезают и я начинаю верить, что она так поступает не из расчета, а лишь стремясь сохранить верную дружбу, которая издавна связывает ее с нашей семьей.

Как бы то ни было, третьего дня под вечер мы отправились на хутор. Это очаровательное место, самое прелестное и живописное, какое только можно себе представить. Там протекает речка, орошающая почти все здешние сады и питающая множество каналов; за хутором устроена плотина, и после орошения избыток воды устремляется в глубокий овраг, окруженный серебристыми тополями, осокорями, ивами, цветущими олеандрами и другими густолиственными деревьями. Образуя чистый и прозрачный водопад, река, пенясь, течет по дну оврага, а затем вновь устремляется по извилистому руслу, вырытому природой; берега пестрят цветами и травами, а сейчас, весной, усеяны множеством фиалок. Склоны холмов на окраине хутора поросли смоковницами, ореховыми и другими плодовыми деревьями. А на равнине чередуются грядки с земляникой, помидорами, картофелем, фасолью, перцем; за ними — небольшой сад, полный цветов, которыми так изобилуют здешние края. Особенно много роз — их сотни сортов. Домик садовника красивее и чище тех, которые обычно встречаешь в этих местах, а неподалеку стоит беседка, где Пепита и угостила нас великолепным завтраком с земляникой в качестве главного блюда. Для столь ранней поры земляники было удивительно много; ее подавали с козьим молоком, — в хозяйстве Пепиты есть и козы.

В пикнике принимали участие врач, нотариус, моя тетка донья Касильда, батюшка и я, а также неизменный гость — сеньор викарий, духовный отец и восторженный почитатель Пепиты.

По утонченному, несколько сибаритскому обычаю за завтраком нам прислуживали не садовник с женой и мальчиком или местные крестьяне, а две миловидные девушки — горничные Пепиты, обе в живописных деревенских нарядах; все на них выглядело просто, но необыкновенно мило: облегающие фигуру платья из яркого ситца и шелковые косынки на плечах; ничем не покрытые блестящие черные волосы, заплетенные в тугие косы и уложенные сзади узлом в форме молоточка, а спереди — падающие на лоб завитки, которые именуются здесь «улитками»; и у всех свежие розы в волосах.

Наряд Пепиты — черное шерстяное платье — отличался только цветом и высоким качеством ткани от одежды девушек; юбка была не слишком коротка, но и не волочилась по земле. Скромная косынка черного шелка покрывала, по местной моде, ее грудь и плечи, а на голове не было иных украшений, кроме ее собственных золотистых волос, — ни замысловатой прически, ни цветка, ни драгоценностей. Но я обратил внимание, что, вопреки деревенским обычаям, она носила перчатки. Говорят, Пепита уделяет много внимания своим красивым белым рукам с блестящими розовыми ногтями; может, она и вправду грешит тщеславием, но, пожалуй, ей можно простить эту человеческую слабость: если я не ошибаюсь, святая Тереса в молодости тоже обладала подобным тщеславием, что, однако, не помешало ей стать великой святой.

Действительно, я могу понять, если не извинить, это забавное тщеславие. Так благородно, так аристократично иметь красивые руки. Мне иногда даже представляется, что в этом есть нечто символическое. Рука — это творец наших трудов, признак нашего благородства, средство, с помощью которого разум облекает в форму художественные мысли, создания воли и осуществляет власть, которую бог даровал человеку над всем, что им создано. Рука грубая, жилистая, сильная, может быть мозолистая — рука труженика, рабочего — благородно доказывает эту власть, но в той части, которая носит грубо материальный характер. Напротив, руки Пепиты — почти прозрачные, с легким розоватым оттенком; кажется, видишь, как пульсирует ясная кровь, придающая жилкам нежный голубой отблеск, — эти руки, говорю я, с точеными, безукоризненной формы пальцами, кажутся символом волшебного господства, таинственной власти, осуществляемой человеческим духом, без участия материальной силы над всеми видимыми предметами, созданными богом и совершенствуемыми и улучшаемыми им при участии человека. Невозможно поверить, чтобы человек, обладающий такими руками, мог таить нечистые помыслы и грубые, низкие расчеты.

Нечего и говорить, что, как и всегда, батюшка был поглощен Пепитой, а она обходилась с ним весьма любезно и ласково, хотя ее приветливость была более дочерней, нежели того желал бы отец. Действительно, батюшка, несмотря на репутацию человека довольно фамильярного и даже развязного с женщинами, относится к Пепите с таким почтением и уважением, какого и сам Амадис не оказывал сеньоре Ориане[20] в те времена, когда он смиренно за ней ухаживал, — ни одного слова, сказанного невпопад, ни одного грубого и назойливого комплимента, ни даже легкого, шутливого намека на любовь, — из тех, что так часто позволяют себе андалусцы. Он не осмеливается сказать Пепите: «У тебя изумительные глаза», хотя, сказав это, не солгал бы, потому что у нее глаза и в самом деле прекрасные — большие, миндалевидные и зеленые, как у Цирцеи; особенную прелесть придает им то, что она как будто и сама не знает, что у нее за глаза, — в ней не чувствуется никакого намерения привлекать и очаровывать мужчин нежными взорами. Кажется, она считает, будто глаза служат лишь для того, чтобы смотреть, и ни для чего больше. А между тем я слышал, что большинство молодых красивых женщин действуют глазами, как боевым оружием, как электрическим прибором, рождающим искру, которая, подобно молнии, воспламеняет сердца. Несомненно, глаза Пепиты с их небесной ясностью и спокойствием совсем иные. Нельзя, однако, утверждать, будто они взирают с холодным равнодушием: они полны кротости и нежности, они с любовью останавливаются на луче света, на цветке, на любом неодушевленном предмете, — но с еще более мягким, человечным и ласковым чувством они взирают на ближнего. Однако никто, как бы молод и самонадеян он ни был, не осмелится предположить в этом спокойном и мирном взгляде что-нибудь большее, чем простое человеколюбие, христианскую любовь к ближнему и — в крайнем случае — дружеское расположение.

Неужели все это искусственно? Неужели Пепита только талантливая комедиантка? Но мне кажется невозможным такое совершенное притворство, такая тонкая игра. Значит, сама природа руководит и служит направляющим началом для этого взгляда и этих глаз. Безусловно, сперва Пепита любила свою мать; затем в силу обстоятельств, из чувства долга, полюбила дона Гумерсиндо, как спутника жизни; а когда все земные влечения в ней угасли, она, полюбив бога и все живое из любви к нему, приобрела безмятежное и даже завидное состояние духа. Достойным порицания тут может быть лишь ее безотчетный эгоизм: ведь так удобно любить без страданий, без борьбы со страстью, превращая привязанность к другим в нежность, дополняющую любовь к самому себе.

Иногда на меня находит сомнение: осуждая Пепиту, не порицаю ли я себя? Достаточно ли я знаю душу этой женщины, чтобы ее судить? Быть может, полагая, что вижу ее душу, я вижу свою?! У меня не было и нет страсти, с которой приходилось бы бороться; все мои склонности и стремления, добрые и дурные, благодаря вашим мудрым советам без препятствий и затруднений достигнут желанной, цели; при этом будут удовлетворены не только мои благородные и бескорыстные, но также и эгоистические желания: любовь к почету и к знаниям, интерес к далеким странам, жажда приобрести имя и славу. Все мои помыслы связаны с избранною мной дорогой. Вот почему мне порой кажется, что я заслуживаю порицания больше, чем Пепита; — если предположить, что она его заслуживает.

Я получил уже младший сан, в душе отказался от мирских сует, принял тонзуру, посвятил себя алтарю, — и однако мне мерещится честолюбивое будущее: с удовлетворением я считаю, что могу его достичь, что у меня есть необходимые для этого положительные качества, хотя иногда, борясь против чрезмерной самоуверенности, я призываю в помощь себе скромность. Ну, а эта женщина? К чему она стремится, чего она хочет? Я порицаю ее за то, что она заботится о своей красоте, за то, что она, быть может, радуется ей, за чистоту и изысканность ее наряда, за кокетство, таящееся в самой ее скромности и простоте. Ну и что же? Разве добродетель должна быть неряшливой? Разве святость должна быть грязной? Разве чистая и ясная душа не смеет радоваться красоте тела? Странно, что я так неблагожелательно смотрю на стремление Пепиты к чистоте и изяществу. Быть может, это происходит потому, что она должна стать моею мачехой? Но ведь она этого не желает! Она не любит батюшку! Впрочем, женщины — удивительные создания! Как знать, не склонна ли она уже в глубине души полюбить батюшку и выйти за него замуж? Быть может, понимая, как высоко ценится то, что дорого обошлось, она намерена сперва измучить его пренебрежением, подчинить своей власти, проверить постоянство его чувств — и наконец спокойно сказать ему «да»? Поживем — увидим!

Во всяком случае, настроение в саду было безмятежным и радостным. Мы говорили о цветах, фруктах, прививках, посадках и множестве других вещей, относящихся к земледелию, причем Пепита превосходила своими агрономическими познаниями и моего батюшку, и меня, и сеньора викария, который слушает ее раскрыв рот и клянется, что за свои семьдесят с лишним лет, проведенных почти целиком в разъездах по Андалусии, он никогда не встречал более умной и рассудительной женщины.

Возвращаясь домой после таких прогулок, я все настоятельнее прошу батюшку отпустить меня к вам, чтобы приблизить желанный момент рукоположения в священники, но батюшка так доволен, что я возле него, он так привык к родным краям, где он управляет своими владениями, пользуется неограниченной властью касика, поклоняется Пепите и во всем советуется с ней, точно с нимфой Эгерией[21], что он всегда находит — и, возможно, еще несколько месяцев будет находить — основания и предлоги, чтобы удержать меня здесь. То ему нужно очистить или перелить вино, — а бочонков в подвале немало; то вторично окопать виноград, то окучить молодые оливковые деревья, — словом, он против моей воли удерживает меня; хотя мне бы не следовало говорить: «против моей воли», так как я с великим удовольствием живу в доме батюшки, который так добр ко мне.

Но вот что плохо: я опасаюсь, как бы эта жизнь не засосала меня; мне кажется, что во время молитвы я ощущаю какую-то сухость души, мой религиозный экстаз слабеет, повседневная жизнь вытесняет духовную, молитве и беседе со своей совестью я больше не уделяю того глубокого внимания, какое уделял им раньше. Нежность моего сердца уже не изливается на предметы, достойные внимания, она расходуется на пустяки, бьет через край, часто проявляясь в таких ребячествах, которые кажутся смешными и даже постыдными. Если я просыпаюсь глубокой ночью в тишине и слышу вдруг, как влюбленный поселянин, наигрывая на плохонькой гитаре, поет куплеты фанданго или ронденьяс — не очень остроумные, не очень поэтичные, и не очень изящные, — я умиляюсь, словно слушаю небесную мелодию. Иногда меня охватывает порыв мучительного сострадания. Как-то раз дети управляющего разорили воробьиное гнездо; при виде неоперившихся птенцов, жестоко разлученных с матерью, я испытал такое волнение, что, признаюсь, у меня брызнули слезы. А на днях крестьянин привез с поля теленка, сломавшего ногу; он собрался отвезти его на бойню и пришел спросить у батюшки, какую часть туши он пожелает для своего стола. Батюшка попросил несколько фунтов мяса, голову и ноги. Увидев теленка, я растрогался и хотел купить его у крестьянина: может быть, мне удастся его вылечить и сохранить ему жизнь. Но стыд удержал меня от этого поступка. Словом, дорогой дядя, нужно так доверять вам, как доверяю я, чтобы рассказывать о всех проявлениях неясного чувства, в которых я и сам не разберусь; по ним вы можете судить, как необходимо мне вернуться к прежней жизни, к занятиям, к моим возвышенным мыслям и принять наконец сан, чтобы дать огню, пожирающему мою душу, здоровую и благую пищу.

14 апреля

Задержавшись здесь по просьбе батюшки, я продолжаю жить обычной жизнью.

Наибольшее удовольствие — не говоря о счастье жить с отцом — мне доставляют дружеские беседы с сеньором викарием, и которым мы часто и подолгу гуляем. Трудно представить себе, чтобы человек в его возрасте, — а ему около восьмидесяти лет, — мог быть таким крепким, подвижным, таким неутомимым ходоком, — я устаю скорее, чем он; в окрестностях не осталось ни одной крутой тропинки, ни одного уединенного уголка, ни одного холма, где бы мы не побывали.

Урвав ближе нашего викария, я готов изменить мнение об испанском духовенстве, которое я иногда в беседе с вами называл малообразованным. Я часто говорю себе, что этот человек, преисполненный искренности, такой доброжелательный, сердечный и прямодушный, намного лучше любого более начитанного священника, в душе которого не пылает так ярко, как в его душе, пламя божественной любви, соединенное с самой искренней и чистой верой. Не подумайте, что сеньор викарий ограниченный человек; правда, он не получил образования, но душа его открыта и светла. Иногда я думаю, что мое доброе мнение о нем проистекает от внимания, с которым он меня слушает; но если судить беспристрастно, то можно сказать, что он очень тонко во всем разбирается и удачно сочетает с сердечной любовью к святой религии уважение к тем полезным вещам, что принесла нам современная цивилизация. Меня особенно восхищает его простое, естественное отношение к моей преувеличенной сентиментальности, наконец — милосердие, с которым сеньор викарий осуществляет добрые дела. Нет такого бедствия, которого он не облегчил бы, нет несчастья, для которого он не нашел бы ласкового слова, нет унижения, которое он не стремился бы смягчить, нет нужды, которой он не предложил бы заботливую помощь.

Необходимо признать, что во всем этом он имеет прекрасную помощницу в лице Пепиты Хименес; он превозносит до небес ее сострадательность и благочестие, он восхищается ее бесчисленными благодеяниями. Пепита постоянно заботится о нуждающихся, жертвует на бедных, не жалеет средств на молебны и мессы, на новены[22], проповеди и церковные праздники. Если алтари приходской церкви украшены прекраснейшими цветами — знайте, что эти цветы доставлены из ее сада. Если сегодня на статуе скорбящей богоматери — вместо потертой ветхой мантии блистает новая, из черного бархата, шитого серебром, — то это дар Пепиты.

Отец викарий постоянно восхваляет и превозносит все эти благодеяния. Итак, когда я не говорю о своих стремлениях, своем призвании и занятиях, которыми сеньор викарий так интересуется, что ловит каждое мое слово, а слушаю его, то разговор после различных поворотов и околичностей всегда сводится к Пепите Хименес. Да в конце концов о ком еще может говорить сеньор викарий? Его общение, с врачом, аптекарем, местными богатыми крестьянами едва ли дает основание для краткой беседы. Так как сеньор, викарий обладает редчайшим качеством для провинциала, а именно: не любит судачить о жизни соседей, о скандальных происшествиях, — то ему не о ком и говорить больше, как о молодой женщине, которую он часто навещает и с которой ведет задушевные беседы.

Не знаю, что читала Пепита, какое получила образование, но из рассказов сеньора викария можно заключить, что она наделена беспокойным, пытливым умом: вместе с викарием она стремится понять и разрешить все вопросы и загадки, встающие перед ней в жизни, и повергает в смущение доброго сеньора. Разум этого человека, который получил деревенское воспитание и умеет, как говорится, только служить обедню да есть похлебку, открыт для ясного света истины, — но ему не хватает живости ума, и, по-видимому, задачи и вопросы, поставленные Пепитой, открывают пред ним новые дали и новые пути, еще туманные и неопределенные, о которых он раньше и не подозревал; своей неясностью, новизной и таинственностью они его влекут и восхищают.

Отцу викарию известно, что подобные мудрствования рискованны и что он и Пепита подвергаются опасности невольно впасть в ересь; но он успокаивает себя тем, что, хотя он и не великий богослов, но катехизис выучил назубок, и надеется, что бог просветит его и укажет верный путь, а Пепита, следуя его советам, тоже не собьется с дороги.

И вот оба создают целые поэмы о таинствах нашей религии и веры. Их преданность владычице нашей пресвятой Марии безмерна, и я восхищен тем, как они умеют связать доступный всем образ девы с возвышенными богословскими рассуждениями.

Из рассказов сеньора викария можно заключить, что, несмотря на внешнее спокойствие и ясность, душа Пепиты Хименес изнемогает от невыносимой боли. Прошлое встает преградой на ее пути к совершенству. Пепита любила дона Гумерсиндо как своего спутника и благодетеля, как человека, которому обязана всем; но ее мучит, у нее вызывает стыд воспоминание о том, что дон Гумерсиндо был ее мужем.

В ее преданности деве Марии чувствуется болезненное унижение, печаль и горечь воспоминаний о ее недостойном бесплодном браке.

К ее поклонению младенцу Иисусу в маленькой домашней молельне примешивается материнская любовь, которая ищет выхода и, не найдя его, изливается на существо, рожденное в чистоте и непорочности.

Отец викарий говорит, что Пепита поклоняется младенцу Иисусу как богу, но любит его по-матерински, как любила бы своего ребенка, если бы могла не стыдиться его зачатия. Молясь пресвятой деве, добавляет наш викарий, и украшая прелестную статую младенца Иисуса, Пепита мечтает о непорочном материнстве и идеальном ребенке.

Право, не знаю, что и думать обо всех этих странностях. Я так мало знаю женщин! Рассказы отца викария о Пепите меня удивляют, и хотя Пепита мне кажется хорошей, а не дурной, на меня иногда нападает страх за батюшку. Правда, ему уже пятьдесят пять лет, но он ведь влюблен, а Пепита, добрая по натуре, может невольно стать орудием злого духа; ее необдуманное, врожденное кокетство способно оказать на человека более сильное и пагубное действие, чем обдуманный расчет ловкой обольстительницы.

«Как знать, — размышляю я иногда, — может быть, несмотря на все то, на чем зиждется привязанность отца викария к Пепите, несмотря на все ее добрые дела, набожность, подаяния и пожертвования, для церкви, на ее уединенную благочестивую жизнь, — в том ореоле, которым она окружена в глазах неискушенного деревенского священника, в его восхищении перед этой женщиной, ошеломляющей его вплоть до того, что он думает и говорит только о ней, — может быть, во всем этом таятся какие-то мирские чары, какое-то дьявольское волшебство?»

А власть Пепиты над отцом, человеком сильной воли и далеко не сентиментальным, тоже загадочна.

И едва ли можно объяснить благотворительностью ту любовь, которую Пепита внушает почти всем местным жителям.

Стоит ей выйти на улицу, как со всех сторон сбегаются дети, чтобы поцеловать у нее руку; девочки постарше ласково улыбаются, приветствуя ее, а мужчины почтительно снимают шляпу и с искренним чувством уважения отвешивают ей низкий поклон.

Многие знали Пепиту ребенком, все видели, как она жила с матерью в бедности, а затем вышла замуж за дряхлого и скупого дона Гумерсиндо, — но теперь прошлое забыто, теперь она кажется каким-то необыкновенным существом, чистым и лучезарным, пришедшим из далекой неведомой страны, и вызывает восторженное обожание у местных жителей.

Я вижу, что незаметно для самого себя впадаю в тот же грех, что и отец викарий, — пишу вам только о Пепите Хименес. Но это естественно. Здесь ни о чем другом и не говорят, словно весь городок насыщен духом, мыслью, образом этой необычайной женщины, которую я еще не способен разгадать: ангел ли она, или утонченная кокетка, исполненная естественного лукавства, хотя, эти понятия и кажутся противоречивыми. Говоря по совести, я убежден, что она все же не кокетка и не жаждет покорять сердца ради удовлетворения своего тщеславия.

В Пепите Хименес есть откровенность и искренность. Стоит только взглянуть на нее: спокойная и плавная походка, стройный стан, высокий и чистый лоб, мягкий и ясный взгляд — все соразмерно и созвучно, все слито в совершенной гармонии, без единой фальшивой ноты.

Как я жалею, что приехал сюда, да еще так надолго. Живя у вас в доме и в семинарии, я никого не видел, ни с кем не общался, кроме моих товарищей и учителей; я ничего не знал о мире, кроме того, что познавал путем умозрения и теории; и вдруг, очутившись в провинции, я окунулся в иную жизнь, я брошен в мир с его земными страстями и отвлечен от занятий, размышлений и молитв.

20 апреля

Ваши последние письма, горячо любимый дядюшка, явились приятным утешением для моей души. Как всегда доброжелательный, вы наставляете и просвещаете меня полезными и разумными замечаниями.

Это верно: моя горячность достойна порицания. Я хочу разом, без усилий достигнуть конца тернистого пути, не проходя его шаг за шагом. Я жалуюсь на сухость души во время молитвы, на рассеянность, на приливы ребяческой нежности, я страстно желаю взлететь ввысь, чтобы ближе познать бога, созерцать его сущность и пренебрегаю мысленной молитвой и рассудочным логическим размышлением. Каким образом, не познав чистоты, не увидев света, можно обрести божественную любовь?

Во мне много гордыни, я должен сам унизить себя, чтобы в наказание за самонадеянность и гордость меня, с соизволенья божьего, не унизил дух зла.

И все же я не думаю, что так легко, неожиданно и непоправимо могу пасть; как вы того опасаетесь. Я верю не в себя — я верю в милосердие и благость божию и надеюсь, что этого не случится.

Тем не менее вы тысячу раз правы, предостерегая меня от тесной дружбы с Пепитой Хименес; но я далек от того, чтобы сближаться с ней.

Я знаю, что люди, посвятившие себя религии, и святые, которые должны служить нам образцом и примером, допускали привязанность к женщине и известную близость с ней лишь в глубокой старости, после того, как они прошли великие испытания и измождены постом, или при значительной разнице лет между ними и их благочестивыми подругами, как повествует история святого Иеронима[23] и святой Павлины или святого Хуана де ла Крус[24] и святой Тересы. И даже в том случае, если любовь духовна, она может грешить излишеством. Ибо только богу надлежит царить в нашей душе, как ее господину и супругу, а всякое другое существо, находящее в ней приют, может считаться лишь другом или слугой и должно быть угодно богу — как его создание.

Итак, не думайте, что я считаю себя непобедимым, презираю опасности, бросаю им вызов и ищу их. Кто любит их, тот от них погибает. И если царственный пророк[25], столь угодный сердцу господа и столь любимый им, или великий и мудрый Соломон были соблазнены и согрешили, ибо бог отвратил от них лик свой, не должен ли этого опасаться и я, ничтожный грешник, молодой и не искушенный в кознях дьявола, не успевший закалиться в борьбе против страстей.

Преисполненный спасительного страха перед богом и не доверяя, как и подобает, своей слабости, я не забуду ваших советов и благоразумных наставлений и стану с жаром произносить молитвы и размышлять о божественном, чтобы возненавидеть в мирском то, что заслуживает ненависти; но уверяю вас, до сих пор, как я ни вопрошаю свою совесть, как пристально ни изучаю ее тайники, я не нахожу того, чего опасаетесь вы, и чего мне также следует опасаться.

Если в предыдущих письмах я хвалил душу Пепиты Хименес, то в этом виновны батюшка и сеньор викарий, а не я; ведь сперва я был даже несправедливо предубежден против этой женщины и далек от благожелательного к ней отношения.

Что касается телесной красоты и изящества Пепиты, поверьте мне, я взирал на них со всей чистотой мысли. И хотя мне тяжело говорить, да к тому же это может огорчить вас, признаюсь, что если какое-либо пятно и омрачило ясное зеркало моей души, в котором отразилась Пепита, так это ваше суровое подозрение, чуть было не заставившее меня самого на мгновение усомниться в себе.

Но нет: разве можно из того, что я с похвалой отзывался о Пепите, вывести заключение, будто я склонен испытывать к ней нечто. большее, чем невинное чувство восторга, которое внушает нам произведение искусства, особенно если эта произведение высшего мастера, если оно — храм?

С другой стороны, дорогой дядя, мне приходится жить с людьми, общаться с ними, бывать у них, и я не могу лишить себя глаз. Вы сотни раз повторяли, что мне следует вести жизнь деятельную, проповедовать и распространять в мире закон божий, а не предаваться созерцательной жизни в уединении. И вот, оказавшись в таком положении, — как мне следовало себя вести, чтобы не замечать Пепиты Хименес? Если только я не желал быть смешным, стараясь не смотреть на нее, — я не мог не заметить ее красоты; я поневоле видел ее нежную белую кожу, розовые щеки, улыбку, открывающую ровный ряд перламутровых зубов, свежий пурпур губ, ясный и чистый лоб — все очарование, которым наградил ее бог. Конечно, для того, в чьей душе бродят легкомысленные, порочные мысли, впечатление, производимое Пепитой, равносильно удару огнива о кремень, высекающему искру, из которой возникает всепожирающее пламя; но я предупрежден об опасности; вооруженный и прикрытый надежным щитом христианской добродетели, я, право, не вижу, чего мне следует бояться. Кроме того, хотя и безрассудно искать опасности, но какое малодушие бежать от нее, вместо того чтобы смело взглянуть ей в лицо…

Не сомневайтесь: я вижу в Пепите лишь прекрасное создание бога и во имя бога люблю ее, как сестру. Если я и питаю к ней некоторое пристрастие, то лишь благодаря похвалам, которые слышу от батюшки, сеньора викария и почти всех жителей городка.

Любя батюшку, я хотел бы, чтобы Пепита отказалась от своих намерений и планов затворницы и вышла за него замуж; но, если я увижу, что у батюшки не подлинная страсть, а лишь каприз, я предпочту, чтобы Пепита сохранила непорочное вдовство; я же, находясь далеко отсюда, где-нибудь в Индии, Японии или еще более опасных странствованиях, с отрадным чувством сообщал бы ей о своих паломничествах и трудах. Возвратившись сюда стариком, я был бы счастлив находиться близ нее, тоже состарившейся; вдвоем мы стали бы вести духовные беседы вроде тех, что она теперь ведет с отцом викарием. Но пока я молод, я не ищу дружбы с Пепитой и редко вступаю в разговор с ней. Я предпочитаю прослыть недалеким, дурно воспитанным и нелюдимым, чем уступить тому чувству, на которое я не имею права, чем дать повод к подозрению и злословию.

Что же касается Пепиты, я ни в малейшей степени не согласен с теми туманными опасениями, которые проскальзывают в ваших письмах. Может ли она составлять планы в отношении человека, который через два-три месяца станет священником? Как, отвергнув стольких женихов, влюбиться в меня? Я хорошо знаю, что, к счастью, не могу внушить страсть. Говорят, я не урод, но ведь я неловок, неуклюж, робок, неостроумен; по мне сразу видно, кто я: скромный семинарист. Чего я стою рядом с бойкими, хотя и немного мужиковатыми парнями, которые сватались к Пепите: ловкими всадниками, умными и забавными собеседниками, смелыми, как Нимврод[26], охотниками, искусными игроками в мяч, замечательными певцами, прославившимися на всех ярмарках Андалусии, стройными, изящными танцорами? Если Пепита пренебрегла ими, как может она обратить внимание на меня и возыметь дьявольское желание и еще более дьявольскую мысль смутить покой моей души, отвлечь от призвания, возможно погубить меня? Нет, этого не может быть. Я считаю Пепиту доброй, а себя, говорю это без ложной скромности, — ничтожеством. Конечно, я считаю себя ничтожным в том смысле, что она не может полюбить меня, но я могу стать другом, достойным ее уважения, и в один прекрасный день, если святой и трудолюбивой жизнью я заслужу это счастье, она почувствует ко мне некоторую склонность.

Простите меня, если я с излишним жаром защищаюсь от намеков в вашем письме, звучащих как обвинение и зловещее предсказание.

Я не жалуюсь на ваши упреки; вы даете мне разумные советы, по большей части я с ними согласен и хочу им следовать. Если вы в своих опасениях идете дальше того, что есть на самом деле, это несомненно исходит из вашей привязанности ко мне, за которую я от всего сердца вас благодарю.

Как это ни странно, но такова истина — за столько дней я не смог выбрать время, чтобы написать вам. Отец не оставляет меня в одиночестве, и со всех сторон нас осаждают знакомые и друзья.

В больших городах можно не принимать, удалиться от людей, создать себе уединение, Фиваиду[27] среди всеобщей суеты. А в андалусском городке, и особенно в семье касика, приходится жить на людях. Викарий, нотариус, мой двоюродный брат Куррито — сын доньи Касильды, все проходят — и никто не додумается их остановить — не только в комнату, где я пишу, но даже в спальню, будят меня, если я сплю, и уводят куда им вздумается.

Казино здесь не только место для вечерних развлечений; оно открыто в любое время дня. С одиннадцати утра там уже полно народу; одни болтают, другие просматривают газеты в поисках новостей или играют в ломбер. Иные по десять — двадцать часов в день проводят за картами, — словом, здесь царит такая очаровательная праздность, что и представить себе трудно. Досуг заполняется множеством развлечений: кроме ломбера, часто составляется компания для игры в фараон, шашки, шахматы; в почете и домино. И, наконец, здесь страстно увлекаются петушиными боями.

Эти развлечения, наряду с приемом гостей, осмотром владений и наблюдением за полевыми работами, вместе с ежевечерней проверкой отчетов управляющего, посещением винных погребов и бочарных складов, очисткой, переливанием и улучшением вин, разговорами с цыганами и барышниками о покупке, продаже или обмене лошадей, мулов и ослов, или продажей нашего вина виноторговцам, которые превращают его в херес, — все это каждодневно занимает местных идальго, сеньорито или как их там называют. Случаются и другие дела и события, вносящие оживление в жизнь городка, — сенокос, сбор винограда и маслин; а то ярмарка или бой быков у нас или в ближайшем селе, иной раз паломничество в часовню с чудотворной статуей пресвятой Марии, — для некоторых это просто повод поглазеть на людей, повеселиться и раздобыть для друзей образки и ладанки, но большинство совершает паломничество из благочестия, по обету. Одна из таких часовен стоит на высокой горе, но даже слабые женщины иной раз поднимаются туда босиком по крутой, едва заметной тропинке, раня ноги о кустарники, колючки и камни.

Жизнь здесь имеет свою прелесть. Для тех, кто не мечтает о славе и не одержим честолюбием, она весьма спокойна и приятна. Даже уединение можно здесь найти — надо лишь приложить усилие. Так как я здесь живу временно, то мне нельзя — да и не нужно — его искать. Но если бы я обосновался здесь прочно, мне нетрудно было бы, никого не обижая, запереться хоть на целый день, чтобы в одиночестве предаться занятиям и размышлениям.

Ваше последнее письмо несколько опечалило меня. Я вижу, вы остаетесь при своих подозрениях, и я не знаю, что сказать еще — в свое оправдание, кроме того, что уже написал.

Вы говорите, что есть сражения, в которых великая победа достигается бегством: бежать — значит победить. Как могу я опровергать то, что изрек апостол, а вслед за ним столько святых отцов и богословов? Однако вы хорошо знаете, что бежать не в моей воле. Батюшка не хочет, чтобы я уезжал. Он держит меня здесь вопреки моему желанию, я вынужден ему подчиниться. Поэтому мне следует одержать победу другим путем, а не бегством.

Я успокою вас: борьба еще только началась, а вам кажется, что дело зашло уже очень далеко.

Нет никаких оснований полагать, что Пепита Хименес меня полюбила. Но если даже она любит меня, ее чувство никак нельзя сравнить со страстью тех женщин, чей пример вы приводите мне в назидание. В наши дни воспитанная порядочная женщина не так легко воспламеняется, как те, не знавшие удержу матроны, о которых сообщают древние легенды.

Место, которое вы приводите из трудов святого Иоанна Златоуста[28], достойно величайшего уважения, но оно не совсем подходит к данному случаю. Жена царедворца, влюбившаяся — в Офе, Фивах или Диосполисе Магне — в любимого сына Иакова, очевидно была необыкновенно красива. Только тогда понятно утверждение святого, будто равнодушие Иосифа — чудо, которое по беспримерности своей превосходит историю необыкновенного спасения трех юношей, брошенных Навуходоносором в огненную печь.

Если говорить о красоте, едва ли жена того египетского князя или старшего управителя во дворце фараонов была прекраснее Пепиты Хименес; но я не похож на Иосифа, человека великих дарований и замечательных достоинств, а Пепиту нельзя сравнить с женщиной, которая не знала ни скромности, ни истинной веры. И если бы даже все было так — хотя подобное предположение ужасно, — я объясняю преувеличение, допущенное святым Иоанном Златоустом, лишь тем, что он жил в развращенной, полуязыческой столице Восточно-Римской империи, при дворе, пороки которого он столь резко порицал и где сама императрица Евдоксия давала пример похотливой распущенности. Но в наши дни евангельское учение так глубоко проникло в христианское общество, что мне кажется необоснованным считать скромность целомудренного Иосифа более чудесной, чем нетленность трех вавилонских юношей.

В своем письме вы затрагиваете еще один вопрос, и ваше суждение о нем меня поддерживает и воодушевляет: вы справедливо порицаете излишнюю чувствительность и способность проливать слезы из-за пустяков, чем, как вам известно, я иногда страдаю; но вы рады, что эта душевная слабость, к сожалению свойственная мне, не посещает меня в часы молитв и размышлений. Вы признаете достойной похвалы ту истинно мужскую энергию, которая присутствует в моих помыслах, стремящихся к богу, — и вы приветствуете ее. Ум, жаждущий понять бога, должен быть бодрым; воля может целиком подчиниться уму лишь том случае, если, она прежде одержит победу над собой, мужественно ведя борьбу со всеми желаниями, торжествуя над всеми искушениями; чистое горячее чувство, которое может посетить даже простые и робкие сердца, чтобы в минуту чудесного прозрения открыть им доступ к познанию бога, порождается, помимо божественной милости, твердым и цельным характером. А вялость, слабость воли, болезненная нежность ничего общего не имеют с милосердием, набожностью и любовью к богу. Первые свойства присущи мужчинам, которые слабы как женщины, вторые же — страсти, — если только их можно назвать страстями, — присущи больше ангелам, нежели мужчинам. Да, вы правы, веря в меня и надеясь, что я не погибну, что расслабляющее, размягчающее сострадание не откроет пороку врата моего сердца и не примирится с ним. Бог спасет меня, я буду бороться, чтобы спастись с его помощью, но если мне суждено погибнуть, всепожирающие смертные грехи проникнут в крепость моего сознания лишь после упорнейшего сражения и войдут открыто, с развевающимися знаменами, сметая все огнем и мечом.

В последние дни мне представился случай подвергнуть великому испытанию терпение и жестоко уязвить свое самолюбие.

Батюшка решил устроить обед в честь Пепиты, в ответ на угощение, которое она устроила в саду, и пригласил ее на свой хутор в Посо де ла Солана. Выезд состоялся двадцать второго апреля. Я никогда не забуду этого дня.

Посо де ла Солана находится на расстоянии более двух лиг от городка, и туда можно проехать только верхом. Все сели на лошадей. Мне же пришлось сесть на мула, — ведь я никогда не учился верховой езде и обычно сопровождал батюшку на смирном муле; по выражению погонщика Дьентеса, это животное благороднее золота и покойнее кареты.

Батюшка, нотариус, аптекарь и мой двоюродный брат Куррито гарцевали на отличных скакунах. Тетя Касильда, весом более семи пудов, — ехала в дамском седле на огромной ослице. Сеньор викарий восседал на муле, не менее послушном и смирном, чем мой.

Я думал, что Пепита Хименес поедет также на муле, не зная, что она умеет ездить верхом. Но каково же было мое удивление, когда она появилась в амазонке на горячем, сером в яблоках, коне, которым она правила с изумительной ловкостью и изяществом!

Я несказанно обрадовался, увидев, как хорошо сидит в седле Пепита Хименес, но почувствовал, что мне выпала неприглядная роль; я был уязвлен: мне пришлось вместе с увесистой доньей Касильдой и сеньором викарием тихо и покойно, как в коляске, плестись позади, в то время как блестящая кавалькада гарцевала, переходя с рыси на галоп, делая различные маневры и вольты.

Вдруг мне показалось, что Пепита смотрит на меня с состраданием: жалкий вид, должно быть, имел я, восседая на муле. А двоюродный братец Куррито, посмотрев на меня с лукавой улыбкой, принялся отпускать разные шуточки.

Похвалите же мое смиренное и мужественное терпение! Безропотно переносил я все испытания; и, убедившись в моей неуязвимости, Куррито перестал подшучивать надо мной. Но сколько я выстрадал! Они скакали, пускались в галоп, то обгоняя нас, то возвращаясь назад. Мы с викарием сохраняли безмятежность, как наши мулы, и ехали, не меняя шага, рядом с доньей Касильдой.

Мне не осталось в утешение даже возможности поговорить с отцом викарием, с которым так приятно беседовать; я не мог ни уйти в себя, чтобы помечтать, ни спокойно восхищаться красотой окружающей местности. Донья Касильда невероятно болтлива, — поневоле, приходилось ее слушать. Она поведала нам все сплетни городка, похвасталась всеми своими талантами, объяснила, как делать сосиски, мозговую колбасу, как печь слоеное тесто и тысячи других кушаний и блюд. По ее словам, никто не превзошел ее в кулинарном искусстве и в уменье разделывать свиней, кроме Антоньоны, кормилицы Пепиты Хименес, а сейчас ключницы и экономки. Я уже знаю эту Антоньону; она то и дело приходит к нам с поручениями и кажется весьма толковой женщиной. Она так же говорлива, как и тетя Касильда, но только намного умнее ее.

Дорога в Посо де ла Солана восхитительна; но мне было не по себе, я не мог ею любоваться. Когда мы достигли хутора и спешились, у меня словно камень с души свалился, точно не я ехал на муле, а мул на мне.

Мы обошли пешком все уголки великолепного обширного владения. Там более ста двадцати фанег[29], сплошь засаженных старым и молодым виноградом; столько же, если не больше, занято оливковой рощей; и, наконец, дубрава, — ну, таких дубов, пожалуй, по всей Андалусии не сыщешь! В Посо де ла Солана протекает чистый полноводный ручей, к нему слетаются все окрестные птицы; их сотнями ловят здесь в силки с клеем или в сети с приманной птицей и кормом. Тут я вспомнил свои детские развлечения, вспомнил, как часто я таким же способом ловил птиц.

На берегу ручья и особенно в котловинах много тополей и других деревьев; вместе с подлеском и высокой травой они образуют запутанные лабиринты и дают густую тень. Душистые лесные цветы растут здесь на полной свободе; кругом все дышит уединением, тишиной, покоем, все так естественно среди этой дикой природы. В полуденный зной, когда солнце потоками льет свои лучи с безоблачного неба, в тихую горячую пору сьесты здесь ощущаешь тот, же таинственный трепет, что и в ночные часы. И невольно представляешь себе, как жили древние патриархи, первобытные герои и пастухи и как им в ясный полдень являлись образы и видения — нимфы, божества и ангелы.

Когда мы пробирались сквозь чащу, я, сам не знаю как, оказался вдруг наедине с Пепитой, совсем рядом с ней. Вокруг никого не было.

Я почувствовал дрожь во всем теле. Впервые я остался наедине с этой женщиной, вдали от всех, и как раз в ту минуту, когда мне вспомнились те чудесные видения, порой зловещие, порой пленительные, которые посещали людей в далекие времена. Пепита сменила длинную юбку амазонки на короткое платье, не стеснявшее чарующей легкости ее движений. Красивая андалусская шляпа не скрывала ее лица. В руке она держала хлыст, показавшийся мне волшебной палочкой, которой фея могла околдовать меня.

Я не боюсь еще раз воздать хвалу ее красоте. В этих диких местах она показалась мне необыкновенно прекрасной. Вопреки желанию, я вспомнил, что аскеты в подобных случаях советуют представить себе красавицу обезображенной старостью и болезнями или даже мертвой, издающей зловоние, гниющей и поедаемой червями; я говорю: «вопреки желанию», — потому что не считаю необходимой эту страшную меру предосторожности. Ни одна дурная мысль не шевельнулась у меня в голове; злому духу не удалось смутить мой разум и чувства или поколебать мою волю.

Зато мне пришел в голову довод, уничтожающий, по крайней мере для меня, смысл этой предосторожности. Красота, создание высшего, божественного искусства, может быть непрочной, эфемерной, может исчезнуть в один миг, но ее идея вечна: в разуме человека, воспринявшего ее, она живет бессмертной жизнью. Красота этой женщины в том виде, в каком она сейчас проявляется, быстро исчезнет: прекрасное тело, грациозные формы, благородная голова, так восхитительно венчающая плечи, — все станет пищей отвратительных червей, материя недолговечна; но кто разрушит форму, художественную мысль, красоту? Разве красота не живет в божественном разуме? Воспринятая и познанная мною — разве не будет она жить в моей душе, победив старость и даже смерть?

Так размышлял я, когда мы с Пепитой остались вдвоем. Так успокаивал я свой дух и умерял подозрения, которые вы вселили в меня. Я и желал и не желал, чтобы подошли остальные участники прогулки. Мне было отрадно и в то же время страшно находиться наедине с этой женщиной.

Серебристый голос Пепиты нарушил тишину. Она вывела меня из раздумья, обратившись ко мне:

— Как вы молчаливы и печальны, сеньор дон Луис! Мне тяжело думать, что, может быть, по моей вине, по крайней мере отчасти, ваш отец сегодня доставил вам неприятность — привез в эти уединенные места и нарушил ваше еще более строгое уединение, в которое вы погружаетесь дома, где ничто не отвлекает вас от молитв и благочестивого чтения.

Не помню, что я ей ответил. Наверное, сказал какую-нибудь глупость, потому что я был смущен. Мне не хотелось говорить Пепите комплименты и светские любезности, — но не мог же я грубо ее оборвать.

Она продолжала:

— Простите, я не хочу показаться вам злой, но мне кажется, вы недовольны не только тем, что вас оторвали сегодня от любимых занятий, — вашему плохому настроению способствует нечто другое.

— Что же именно? — спросил я. — Скажите мне, раз вы все видите или считаете, что вы так проницательны.

— Вы чувствуете себя, — ответила она, — не как человек, которому скоро предстоит стать священником, а как юноша в двадцать два года.

Когда я услышал это, кровь прихлынула к моему лицу, оно запылало. Самые нелепые чудовищные мысли пришли мне в голову: эти слова, решил я, вызов со стороны Пепиты, намеревающейся показать мне, что она знает, как она мне нравится. Теперь моя робость превратилась в гордость, в дерзость, и я взглянул на Пепиту в упор. В моем взгляде, наверное, было что-то странное, но она или не заметила этого, или — благоразумно и доброжелательно — сделала вид, что не заметила.

— Не обижайтесь, если я обнаружила у вас недостаток! — непринужденно воскликнула Пепита. — По-моему, это так естественно. Вам докучают шутки Куррито и, попросту говоря, незавидная роль, которую вам пришлось сыграть, сидя на послушном муле, подобно восьмидесятилетнему сеньору викарию, а не на горячем коне, как подобало бы молодому человеку ваших лет и вашего положения. Это вина сеньора настоятеля: он не подумал, что вам нужно научиться ездить верхом. Это может пригодиться вам в будущем, и, я думаю, раз уж вы здесь, ваш отец мог бы научить вас за несколько дней. Когда вы отправитесь в Персию или в Китай, где нет еще железных дорог, вы попадете в незавидное положение, если окажетесь плохим наездником. Неуклюжий миссионер может даже лишиться уважения язычников, и тогда ему будет труднее наставить их на путь истинный.

Вот какими доводами убеждала меня Пепита в необходимости научиться верховой езде, и я настолько уверился в этом, что дал ей слово просить батюшку стать моим учителем.

— В следующий же раз, — сказал я, — вы меня увидите на самом горячем коне, а не на смирном муле, как сейчас.

— Буду очень рада, — ответила Пепита с кроткой улыбкой.

Тут подоспели отставшие, и я в глубине души обрадовался этому: прежде всего я боялся, что не смогу поддержать беседу и наговорю кучу глупостей, — ведь я не привык беседовать с женщинами.

После прогулки слуги батюшки подали нам на свежей душистой траве у ручья простой, но обильный завтрак. Все оживленно разговаривали. Пепита проявила много ума и находчивости. Куррито опять стал подшучивать над моими способностями наездника и над кротостью моего мула. Он назвал меня богословом и заявил, что на муле я был похож на священника, раздающего народу благословения. Я же, твердо решив стать хорошим наездником, отвечал на его шутки колко и непринужденно. Тем не менее я умолчал о данном мною слове. Хотя мы ни о чем заранее не условились, но Пепита, как и я, очевидно решила не сообщать о нашем уговоре, чтобы затем я мог поразить всех своими успехами. Так — просто и естественно — у нас возникла общая тайна, и это наполнило меня каким-то необычайным волнением.

В тот день не случилось больше ничего достойного внимания, о чем стоило бы рассказывать.

К вечеру мы прежней дорогой направились домой. Однако на обратном пути, сидя на своем послушном муле, рядом с тетей Касильдой, я больше не скучал и не огорчался. Всю дорогу тетя Касильда без устали рассказывала всевозможные истории, я слушал ее, а временами давал волю туманным образам моего воображения.

Ничто из происходящего в моей душе не должно остаться для вас тайной. Скажу прямо, что средоточием, или, вернее, ядром или фокусом этих туманных образов, был облик Пепиты.

Ее появление среди бела дня в самой гуще молчаливого тенистого леса вызвало в моей памяти все истории о добрых и злых существах, все чудесные видения, о которых мне случалось читать в священном писании и в книгах светских классиков. Пепита предстала в моем воображении не такой, какой она была, когда ехала на коне перед нами, а как некое идеальное создание, явившееся в лесной тиши человеку, как явилась Энею[30] его мать, Каллимаху[31] — Паллада, чешскому пастуху Кроку — сильфида, зачавшая затем Либушу[32], как Артемида — сыну Аристея, как патриарху — ангелы в долине Мамврийской[33], как святому Антонию в пустынном уединении — гиппокентавр[34].

Случайная, вполне обыкновенная встреча с Пепитой превратилась в моем воображении в нечто чудеснее, целиком завладела моими мыслями. Уж не сошел ли я с ума? Ведь за несколько минут, проведенных наедине с Пепитой у ручья Солана, не случилось ничего сверхъестественного или необычайного, но позже, когда я тихо ехал на муле, какой-то невидимый искуситель стал кружить вокруг меня, внушая мне странные мысли.

В тот вечер я сказал батюшке, что желаю научиться ездить верхом. Я не стал скрывать от него, что к этому побудила меня Пепита. Батюшка весьма этому обрадовался. Он обнял меня, поцеловал и заявил, что теперь не только вы мой учитель, но и он будет уметь удовольствие научить меня кое-чему. Наконец он заверил меня, что за две-три недели сделает из меня лучшего наездника во всей Андалусии, что я буду способен контрабандой проскочить в Гибралтар и, обманув охрану, вернуться оттуда с мешком табака и изрядной кипой хлопка, — словом, смогу заткнуть за пояс всех наездников, гарцующих на ярмарках Севильи и Майрены, оседлать Бабьеку[35] и Буцефала[36] и даже коней Солнца[37], если они вдруг спустятся на землю и я успею схватить их за узду.

Не знаю, что вы думаете об искусстве верховой езды, которым я овладеваю; надеюсь, что вы не найдете в нем ничего предосудительного.

Если бы вы видели, как доволен батюшка, как он радуется, что стал моим учителем. Мы приступили к занятиям на следующий день после нашей прогулки, о которой я вам рассказывал; я беру по два урока ежедневно, но иногда урок длится непрерывно — мы проводим верхом целый день.

В первую неделю манежем нам служил незамощенный двор дома.

Сейчас мы уже выезжаем в поле, хотя и стараемся выбирать уединенные места. Батюшка не хочет, чтобы я показывался на людях, пока я не буду в состоянии, как он выражается, удивить всех отличной посадкой. Если отцовское тщеславие его не обманывает, этот день наступит скоро, — у меня будто бы удивительные способности к верховой езде. «Сразу видно, что ты мой сын!» — ликующе восклицает батюшка, наблюдая за моими успехами.

Батюшка настолько добр, что вы простите ему крепкие словечки и несколько игривые шутки. В глубине души я огорчаюсь, но терпеливо сношу их.

От постоянных и продолжительных уроков у меня так ломит все тело, что я прямо валюсь с ног. Батюшка советует мне написать вам, что я покрыт рубцами от самобичевания.

Батюшка, утверждает, что скоро курс обучения будет закончен, а так как он не желает уводить в отставку с поста учителя, то предлагает мне начать другие занятия, весьма странные и не вполне приличествующие будущему священнику. То он предлагает научить меня валить быков, а затем отвезти в Севилью, где я с гаррочей[38] в руке утру нос забиякам и драчунам на аренах Таблады. То вспоминает свои юношеские годы и службу в лейб-гвардии и намеревается отыскать свои рапиры, перчатки и маски, чтобы научить меня фехтованию. И, наконец, полагая, что он лучше всех владеет навахой, отец предложил мне свое руководство и в этом искусстве.

Вы, наверное, представляете себе, как я отвечаю на все эти сумасбродства. Батюшка мне возражает, будто в добрые старые времена не только священники, но и епископы, сидя на коне, разили неверных. Я говорю ему, что это могло происходить в эпоху варварства, ныне же слуги всевышнего не должны прибегать к иному оружию, кроме убеждения. «А когда убеждения не помогают, — возражает батюшка, — разве плохо подкрепить доводы двумя-тремя тумаками?» Образцовому миссионеру приходится временами прибегать к таким героическим средствам, полагает батюшка и, будучи начитан в романсах[39] и повестях, подкрепляет свое мнение примерами.

Так, святой Иаков, будучи апостолом, редко сходил со своего белого коня и чаще разил мавров копьем, чем убеждал их словом божьим; а некий сеньор де ла Вера, отправившись с посольством католических королей[40] к Боабдилу[41], ввязался в богословский спор с маврами на Львином дворе[42]. Истощив все доводы, он бросился на них с мечом, чтобы силой добиться их обращения. Наконец отец приводит в пример бискайского идальго дона Иньиго де Лойолу:[43] поспорив с одним мавром о непорочности пресвятой Марии и не выдержав его ужасных богохульств, он напал на мавра с мечом руке; если бы нехристь не поспешил спастись бегством, Иньиго де Лойола убедил бы его этим страшным доводом. Я возражаю отцу, что последний случай произошел прежде, чем святой Игнатий стал священником, а другие примеры я опровергаю тем, что они не допускают никакой аналогии.

Короче говоря, я защищаюсь, как могу, от шуток отца и стараюсь овладеть лишь искусством наездника; других искусств, недостойных духовного лица, я не познаю, хотя отец уверяет меня, что и по сей день немало испанских священников владеют и пользуются ими, стремясь таким образом содействовать победе веры и сохранению католического единства.

Я сожалею, что мой батюшка без должного благоговения и даже с насмешкой говорит о самых серьезных вещах; но, как почтительный сын, я не смею осуждать отца за его несколько вольтерьянские вольности. (Я называю их несколько вольтерьянскими, потому что не знаю, как назвать их иначе.) В сущности же батюшка хороший католик, и это утешает меня.

Вчера был день обретения честного креста. Городок выглядел оживленно, на каждой улице стояло шесть-семь майских крестов, разукрашенных цветами; однако ни один из них не был так красив, как крест, выставленный у дверей дома Пепиты: он утопал в цветах.

Вечером мы были на празднике у Пепиты. Крест внесли с улицы в большой зал нижнего этажа, где стоит рояль, и Пепита устроила для нас простое и поэтическое зрелище, какое я видел когда-то в детстве.

С вершины креста спускались семь широких лент — две белые, две зеленые и три красные — символ богословских добродетелей. Семь детей пяти-шести лет — семь таинств — взялись за концы семи лент и исполнили танец, — видно было, что они хорошо его разучили; ребенок, одетый в белую тунику, как подобает оглашенным[44], олицетворял крещение; священство представлял мальчик в сутане; конфирмацию — малютка в облачении епископа; елеосвящение[45] — паломник с посохом в руке и в плаще с нашитыми на нем раковинами. Брак представляли жених и невеста. Назарянин с крестом и в терновом венке представлял покаяние.

Танец состоял из ритмичных движений с поклонами, поворотами и коленопреклонениями, под звучную музыку вроде марша, которую довольно удачно сыграл на рояле органист.

Маленькие участники празднества — дети прислуги и домочадцев Пепиты, — исполнив свою роль, получили подарки и сласти и отправились спать.

Нам подали фрукты в сиропе, шоколад с бисквитным тортом и чай с безе. Гости разошлись только в полночь.

С наступлением весны Пепита отказалась от своего уединения, чем батюшка весьма доволен. Отныне Пепита будет принимать каждый вечер, и батюшка желает, чтобы я бывал у нее.

Пепита сняла траур и выглядит еще наряднее и краше в легких, хотя и очень скромных, платьях.

Надеюсь, батюшка не задержит меня здесь дольше чем до конца месяца. В июне мы поедем в город, и вы увидите, с какой радостью я, освобожденный от Пепиты, которая обо мне не думает и не вспомянет меня ни добрым, ни злым словом, обниму вас и стану — наконец-то! — священником.

7 мая

Как я уже писал, каждый вечер с девяти до двенадцати мы собираемся у Пепиты. Туда неизменно приходят четыре-пять местных сеньор с дочерьми, тетя Касильда и шесть-семь молодых людей, которые обычно играют в фанты с девушками. В этом маленьком обществе можно насчитать три-четыре парочки.

Солидная публика всегда одна и та же — так сказать, цвет общества: мой отец — касик городка, врач, нотариус и сеньор викарий.

Партию в ломбер составляют Пепита, батюшка, сеньор викарий и еще кто-нибудь из гостей.

Я не знаю, к какой группе примкнуть. Если я присоединяюсь к молодым людям, то своей серьезностью я только мешаю их играм и нежным беседам. А когда подхожу к старшему поколению, мне остается только хлопать глазами: из всех карточных игр я умею играть лишь в три листика — вслепую и в открытую и немного в туте или перекрестную бриску.

Лучше было бы мне просто не посещать эти вечера. Но батюшка настаивает, чтоб я ходил, иначе я буду, по его словам, смешон.

Батюшка необычайно удивляется моему невежеству в некоторых вещах. То, что я не умею играть в ломбер — даже в ломбер! — прямо ошеломляет его.

— Дядя воспитывал тебя под стеклянным колпаком, начинял одним богословием, но он оставил тебя в неведении всех жизненных вопросов. Раз ты будешь священником, тебе не придется ни танцевать, ни ухаживать на вечеринках, так надо же научиться хоть игре в ломбер. Не то что же тебе, несчастному, делать!

Мне пришлось согласиться с его доводами, и теперь батюшка учит меня играть в ломбер, чтобы я как можно скорее мог блеснуть на вечерах у Пепиты. Как я вам писал, ему хотелось еще научить меня фехтовать, курить, стрелять из пистолета и метать барру, но тут я остался непреклонен.

— Да, как разнится, — восклицает отец, — моя молодость от твоей! — А затем добавляет со смехом: — По сути дела это одно и то же. У меня тоже были часы канонической службы в казармах лейб-гвардии: сигара заменяла мне кадило, колода карт — молитвенник, не было недостатка и в других более или менее духовных занятиях и упражнениях.

Хотя вы и предупреждали меня об этих странностях батюшки, давая понять, что именно из-за них я провел с вами двенадцать лет — с десяти до двадцати двух, — выражения батюшки, иногда весьма вольные, все еще поражают меня и сбивают с толку. Но что с ним поделаешь! Хоть я и не смею укорять его за эти словечки, я их не одобряю и выслушиваю без улыбки.

Достойно особого удивления и похвалы то, что в доме Пепиты батюшка становится совсем другим человеком. Даже случайно у него не вырвется ни одного выражения, ни одной шуточки из тех, какими он обычно пересыпает свою речь. У Пепиты батюшка — воплощенная сдержанность. Кроме того, молодая вдова, по-видимому, с каждым днем все более пленяет его и он все тверже надеется на победу.

Батюшка по-прежнему доволен моими успехами в верховой езде. Через четыре-пять дней, говорит он, я уже смогу поехать на Лусеро, вороном коне, в чьих жилах течет кровь арабской и гвадалкасарской породы; он очень хорош на рыси, в галопе и обучен различным курбетам.

— Кто сядет на Лусеро, тот может на пари состязаться в верховой езде с самим кентавром! И ты этого скоро добьешься.

Хоть я провожу весь день на коне, в казино или у Пепиты, я урываю от сна несколько часов — добровольно, а иной раз из-за бессонницы, чтобы поразмыслить над своим положением и поговорить со своей совестью. Образ Пепиты постоянно живет в моей душе. «Может быть, это любовь?» — спрашиваю я себя.

Мое моральное обязательство, мой обет посвятить себя церкви еще не подтвержден, но для меня он действителен и окончателен. И если в мою душу проникло нечто, мешающее его исполнению, я должен бороться против этого препятствия.

Во всяком случае, я вижу — не обвиняйте меня за это в самоуверенности, — я вижу, что моя воля, как вы меня и наставляли, еще властвует над всеми моими чувствами. Пока Моисей на вершине Синая беседовал с богом, непокорная чернь в долине поклонялась тельцу. Хотя я молод, дух мой закален, и я тоже мог бы удостоиться беседы с богом, если бы враг не напал на меня в самом святилище. В душе моей появился образ Пепиты. Это дух, борющийся с моим духом. Идея ее красоты во всей ее нематериальной чистоте все глубже проникает в душу, где надлежит царить одному богу, и мешает мне приблизиться к нему.

Но я не поддаюсь ослеплению. Я сохраняю ясный, отчетливый взгляд, у меня нет галлюцинаций. Над духовной склонностью, влекущей меня к Пепите, царит любовь к беспредельному и вечному. Хотя я представляю себе Пепиту как идею, как поэзию, она не перестает быть идеей, поэзией чего-то конечного, ограниченного, конкретного; любовь же к богу и понятие бога беспредельны. Но, несмотря на все усилия, мне не удается облечь в доступную воображению форму это высшее понятие, и предмету наивысшей любви не удается одержать победу над образом преходящей эфемерной истины и изгнать воспоминание о ней, отравляющее мою душу. Я горячо молю небо пробудить во мне силу воображения и создать какое-либо подобие, символ этого всеобъемлющего понятия, который мог бы поглотить и уничтожить образ этой женщины и память о ней. Высшее понятие, к которому устремлена моя любовь, смутно, темно, неописуемо сумрачно; в то же время образ Пепиты живет во мне четкий, ясный и сияющий тем невыразимо мягким светом, который только радует духовный взор, а не ослепляет его, подобно яркому блеску столь же невыносимому как мрак.

Ничто не в силах уничтожить образ этой женщины. Он встает между мной и распятием, между мной и святым изображением богородицы, появляется даже между строками духовной книги, которую я читаю.

Однако я не думаю, будто поражен тем недугом, какой в наше время зовется любовью. И если бы даже так случилось, я стал бы бороться — и победил бы.

Меня беспокоит то, что каждый день я вижу эту женщину, слушаю постоянные похвалы ей даже из уст отца викария; и я чувствую, как мой дух, покидая должное уединение, погружается в мирскую суету. Но нет, я еще не полюбил Пепиту. Я уеду и забуду ее.

А пока я здесь, я буду мужественно бороться. Я буду бороться с богом любовью и смирением. Мои мольбы дойдут до него, как пламенные стрелы, и пробьют щит, за которым он скрывается от взора моей души. Я буду сражаться, как Израиль, в тиши ночи, и бог ранит меня в бедро и поборет в этом поединке, чтобы я стал победителем, будучи побежденным.

12 мая

Раньше, чем я мог об этом мечтать, дорогой дядя, батюшка предложил мне оседлать Лусеро; вчера в шесть часов утра я оседлал этого красивого зверя, как его называет батюшка, и мы отправились в поле. Батюшка ехал верхом на рыжей невысокой кобылке.

Я так уверенно и ловко сидел на великолепном скакуне, что батюшка невольно поддался искушению блеснуть своим учеником; мы отдохнули на ближнем хуторе, примерно в полулиге отсюда, а к одиннадцати часам повернули домой. С оглушительным цоканьем мой конь помчался по многолюдным улицам нашего города, — только щебень летел из-под его копыт. Нечего и говорить, что мы проехали и по той улице, где жила Пепита, которую в последнее время можно часто видеть у окна. Она и на сей раз сидела за зелеными жалюзи, у решетки в окне нижнего этажа.

Как только Пепита услышала шум, она подняла глаза и, увидев нас, отложила шитье в сторону и стала смотреть в окно. Лусеро, как я узнал позднее, часто вставал на дыбы именно у дома Пепиты; он и на этот раз начал горячиться. Я попробовал его успокоить, но, то ли он еще не привык к моей руке, то ли всадник показался ему не заслуживающим внимания, — унять его было невозможно: он фыркал, делал курбеты и лягался. Я же кольнул его шпорами, ударил хлыстом по груди, натянул поводья — словом, показал, что я его властелин. Тогда Лусеро, уже ставший было на дыбы, покорно склонил шею и согнул колени, точно в поклоне.

Собравшаяся вокруг нас толпа любопытных разразилась рукоплесканиями, а батюшка воскликнул:

— Вот что значит сильный и смелый парень!

И заметив в толпе Куррито, у которого, кроме гулянья, не существовало другого занятия, он обратился к нему:

— Смотри, плут, смотри на богослова! Теперь уж где тебе насмехаться, разинь-ка пошире рот!

И в самом деле, ошеломленный Куррито застыл на месте с раскрытым ртом.

Это было настоящее торжество, хотя и совершенно не свойственное моему характеру. Его неуместность внушала мне стыд. Краска смущения залила мне лицо. По-видимому, я сильно покраснел, а когда заметил, что и Пепита с ласковой улыбкой приветственно машет мне своей прекрасной рукой, я вспыхнул еще больше.

Итак, я приобрел репутацию настоящего мужчины и первоклассного наездника.

Батюшка был донельзя горд и счастлив; по его словам, он завершает мое воспитание: когда вы послали меня к нему, я будто был премудрой книгой в черновике, без переплета, а он меня начисто переписывает и переплетает.

Если составной частью переплета и переписки является ломбер, то он мною тоже изучен.

Два вечера подряд я играл в карты с Пепитой.

В тот день, когда я показал себя смелым наездником, Пепита встретила меня восторженно и сделала то, чего до сих пор еще не отваживалась делать: она протянула мне руку.

Не подумайте, что я не вспомнил тут же предостережений моралистов и аскетов, но я мысленно решил, что они преувеличивают опасность. В писании говорится, что тот, кто дотрагивается до женщины, подвергается такой же опасности, как если бы он схватил скорпиона, — эти слова я считаю иносказанием. В благочестивых книгах некоторые изречения священного писания толкуются довольно неуклюже, хотя и с самой высокой целью. Иначе, как понимать, что красота женщины, такое совершенное произведение бога, всегда служит причиной гибели? Как в общем и неизменном смысле понимать, что женщина горше смерти? Как понимать, будто прикоснувшийся к женщине в любом случае и с любой мыслью неизбежно впадает в грех?

Быстро возразив в глубине души против этих и прочих предостережений, я взял нежную руку Пепиты, ласково мне протянутую, и пожал ее. До этого случая я не ощущал, но лишь созерцал всю хрупкость и изящество рук Пепиты.

Согласно обычаям века, если рука однажды подана, ее уже всегда следует протягивать при встрече и прощании. Надеюсь, что в этом обряде и доказательстве дружбы, в этом проявлении расположения, чистом и лишенном малейшего оттенка легкомыслия, вы не усмотрите ничего дурного или опасного.

Поскольку батюшке часто приходится вечерами часов до одиннадцати заниматься разными вопросами с управляющим и крестьянами, я заменяю его за ломберным столом, сидя рядом с Пепитой. Наши обычные партнеры — сеньор викарий и нотариус. Мы играем на десятую часть реала и, в худшем случае, рискуем одним или двумя дуро.

Но так как интерес в этой игре невелик, мы то и дело прерываем ее разговорами на разные темы, часто не имеющие отношения к картам. Пепита неизменно обнаруживает присущие ей живость воображения и ясность взглядов, которые она облекает в такую изящную форму, что я не могу не восхищаться ею.

Не вижу достаточного повода, чтобы изменить мнение по вопросу, о котором я уже писал, оспаривая ваши подозрения, — будто Пепита питает ко мне особую склонность. Она относится ко мне дружелюбно, как к сыну сватающегося к ней дона Педро де Варгаса, а также проявляет должное смирение и робость, как перед будущим священником, хотя я еще не принял сана.

Тем не менее я хочу и должен сообщить вам, — ведь в письмах я мысленно стою перед вами на коленях в исповедальне, — о том мимолетном, впечатлении, которое испытал два или три раза; возможно, это лишь галлюцинация, бред.

Я уже писал, вам, что у Пепиты глаза зеленые, как у Цирцеи[46], но выражение их спокойное и приветливое. Она, мне кажется, не знает могущества своих глаз и наивно верит, будто глаза даны лишь для того, чтобы видеть. На ком бы она ни остановила взора, он неизменно чист, искренен и лучезарен; ее глаза не способны вызывать дурные мысли, они порождают чистые стремления, охраняя блаженный покой невинной девственной души, и уничтожают нездоровое чувство там, где оно таится. В Глазах Пепиты нет жгучей страсти или огня. Сияние ее взгляда — словно чуть теплый свет месяца.

И тем не менее два-три раза мне почудилось, что в ее глазах, остановившихся на мне, молнией промелькнула вспышка всепожирающего пламени. Не от самомнения ли, внушенного самим дьяволом, родилась такая нелепая мысль?

Мне кажется, что да; я хочу думать и думаю, что это именно так.

Впечатление было столь быстро и мимолетно, что походило скорее на сон, чем на действительность.

Небесное спокойствие и холодное безразличие, смягченное дружеским участием и сочувствием, — вот что я всегда читаю в глазах Пепиты,

Однако меня мучает этот сон, это видение — память о странном пламенном взгляде.

Батюшка говорит, что не мужчины предприимчивы, а женщины, но при этом они не берут на себя никакой ответственности и могут от всего отказаться и отступить, когда им заблагорассудится. По словам батюшки, именно женщина одним мимолетным взглядом способна открыть свое чувство, от которого она потом откажется, если надо, даже перед собственной совестью; о значении такого взгляда человек, к которому он обращен, лишь смутно догадывается, не в силах ясно его понять. Точно электрическая искра пробегает между ним и глазами женщины, и безотчетное чувство подсказывает ему, что он любим; потом, когда он отважится заговорить о своей любви, он уже ступает по твердой почве, вполне уверенный во взаимности.

Уж не эти ли доводы отца, услышанные мною, — ведь я не могу их не слышать, — вскружили мне голову и внушили то, чего нет?

«Во всяком случае, — рассуждаю я иногда, — разве это так нелепо и невозможно?» Но если бы дело обстояло так, если бы я нравился Пепите не только как друг, если бы женщина, на которой задумал жениться отец, полюбила меня, — не ужасным ли было бы мое положение?

Но оставим эти опасения, — они, без сомнения, порождены тщеславием. Нечего превращать Пепиту в Федру, а меня в Ипполита[47].

Чему я начинаю удивляться — так это беззаботности и полной уверенности в себе отца. Простите мою гордыню, молите бога, чтобы и он простил меня, но порой эта самоуверенность задевает и сердит меня. Неужели же, говорю я себе, батюшка считает меня таким уж простофилей и ничуть не опасается, что я, несмотря на свою предполагаемую святость, — или именно благодаря ей, — могу невольно вызвать любовь у Пепиты?

Вот с помощью какого любопытного рассуждения я, не оскорбляя собственного самолюбия, объясняю беззаботность батюшки в этом важном деле. Батюшка, хотя и не имеет на то оснований, смотрит на себя уже как на мужа Пепиты, и им начинает овладевать то пагубное ослепление, которое Асмодей или иной злой дух внушает супругам. В светских и церковных книгах мы часто читаем о подобных случаях, которые божественное провидение допускает, несомненно, в высших, целях. Пожалуй, наиболее выдающийся пример — это ослепление императора Марка Аврелия: обладая столь легкомысленной и порочной женой, как Фаустина, и будучи мудрым, проницательным философом, он никогда не замечал того, что знала вся Римская империя; поэтому в своих размышлениях и воспоминаниях он возносит хвалу и благодарность бессмертным богам за то, что они даровали ему столь преданную и добрую жену, чем вызывает смех своих современников и последующих поколений. А впрочем, в жизни часто случается, что высокопоставленные лица приглашают к себе в секретари и дарят благосклонностью тех, к кому благоволит их супруга. Так объясняю я беззаботность батюшки, который не опасается найти во мне невольного соперника.

С моей стороны было бы неуважением к батюшке, самонадеянностью и дерзостью, если бы я предупредил его об опасности, которой он не замечает. С другой стороны, что я могу сказать ему? Что мне показалось, будто Пепита один-два раза взглянула на меня не так, как обычно? Но не было ли это моим воображением? Нет, я не имею ни малейшего доказательства того, что Пепита желает испытать надо мной свою власть.

Сказать батюшке, что я люблю Пепиту и домогаюсь сокровища, которое он уже считает своим? Но это неправда. А если бы, к моему несчастью и по моей вине, это было правдой, как сообщить о том батюшке?

Лучше молчать, молча бороться, если искушение начнет всерьез одолевать меня, и попытаться как можно скорее уехать отсюда, вернуться к вам.

19 мая

Благодарю бога и вас за новые письма и новые советы. Сегодня я нуждаюсь в них больше, чем когда бы то ни было.

Проникшая в мистические тайны святая Тереса признает, что страдания робких душ, смущаемых соблазном, велики; но для таких тщеславных и самонадеянных, как я, разочарование в своей стойкости в тысячу раз мучительнее.

Наше тело храм святого духа; если языки пламени лижут его стены, даже не воспламеняя их, стены покрываются копотью.

Первое искушение подобно змеиной голове. Если мы не растопчем ее мужественной и уверенной стопой, ядовитое пресмыкающееся поднимется и укроется в нашем сердце.

Нектар мирских наслаждений, даже самых невинных, сперва нежен на вкус, но постепенно он превращается в желчь драконов и яд аспидов.

Итак, не подлежит сомнению, и я уже не смею отрицать этого перед вами: она — опаснейшая женщина, и мне не следовало так беззаботно относиться к встречам с ней.

Я еще не считаю себя погибшим, но я в смятении.

Как жаждущая лань ищет путь к источнику, так моя душа ищет бога… К богу обращается она и молит дать ей покой; она жаждет пить из источника его услад, чье быстрое течение оживляет рай и из чьих светлых волн люди выходят белее снега; но «бездна бездну призывает»[48] и мои ноги вязнут в тине, устилающей дно.

Однако у меня еще остаются голос и дыхание, чтобы воззвать вместе с Псалмопевцем: «Воспрянь, слава моя! Если ты пребудешь со мной, кто одержит верх надо мной?»

Я говорю грешной душе моей, полной химерических вымыслов и неясных желаний — ее незаконных творений: «О дщерь Вавилона, опустошительница! Блажен тот, кто воздаст тебе за содеянное! Блажен, кто схватит младенцев твоих и разобьет о камень!»

Умерщвление плоти, пост, молитва и покаяние — вот те доспехи, в которые я облачусь, чтобы бороться и победить с помощью бога.

То был не сон, не безумие — так было на самом деде. Порой она глядит на меня тем страстным взглядом, о котором я раньше писал вам. Ее глаза полны непонятного и непреодолимого притяжения. Этот взгляд влечет, искушает, приковывает к себе мои глаза. И тогда, должно быть, мои глаза, как и ее, пылают гибельной страстью: как глаза Амнона, когда они останавливались на Фамари;[49] как глаза князя Сихема, когда он глядел на Дину[50].

Когда мы так смотрим друг на друга, я забываю даже бога. Ее образ проникает мне в душу и побеждает все. Красота ее сверкает ярче всей красоты мира; и мне кажется, что небесные наслаждения ничто перед ее любовью, что вечные страдания не сотрут из памяти того безграничного блаженства, которое изливает на меня один ее взгляд, быстрый, как молния.

Когда, придя домой, в ночной тиши я остаюсь один в комнате, я осознаю весь ужас моего положения и составляю благие планы, но они рушатся наследующий же день.

Я обещаю себе сказаться больным или найти иной предлог, чтобы больше не ходить к Пепите, — и на другой же вечер снова иду к ней.

А батюшка, в высшей степени самонадеянный, не подозревая всего, что происходит в моей душе, говорит мне, когда наступает вечер:

— Иди к Пепите. Я приду попозже, как только закончу дела с управляющим.

Мне не удается придумать отговорки, я не нахожу предлога. Мне следовало бы ответить: «Не могу», — а я беру шляпу и иду.

Я вхожу к ней, она протягивает мне руку, — и я вновь околдован. Я весь преображаюсь. Всепожирающий огонь проникает в мое сердце, и я могу думать только о ней. Если она не одарит меня в первую же минуту одним из тех взглядов, о которых я вам писал, я сам его ищу и требую с упорством безумца. Охваченный непреодолимым возбуждением, я смотрю на нее и каждый миг открываю в ней новые совершенства. То вдруг увижу ямочки на щеках, когда она улыбнется, то несравненную белизну кожи, то прямую линию носа, то маленькое ушко, то мягкие линии и восхитительный рисунок шеи.

Я прихожу в ее дом против воли, словно повинуясь заклинанию, и, войдя, попадаю под власть непобедимых волшебных чар.

Я не только с восторгом любуюсь Пепитой: слова ее точно музыка звучат в моих ушах, раскрывая мне гармонию вселенной; мне кажется, я вдыхаю ее тончайший аромат, он слаще запаха дикой мяты, растущей на берегу ручья, и аромата лесного тимьяна.

Я весь горю и не понимаю, как мне удается по-прежнему играть в ломбер, вести беседу, разумно отвечать, — ведь все мои мысли заняты только ею.

Когда скрещиваются наши взгляды, кажется, в их лучах встречаются, сливаясь воедино, наши души. Мы читаем в них повесть любви без слов, читаем поэмы, для которых не хватает человеческого языка; мы поверяем друг другу тайные чувства и поем песни, которые не под силу ни одному голосу, ни одной благозвучной цитре.

С того дня как я видел Пепиту в Посо да ла Солана, мы больше не встречались наедине, мы ничего не говорили один другому, и однако — все уже сказано между нами.

Когда я, освободившись от власти ее очарования, лежу ночью у себя в комнате и пытаюсь бесстрастно постичь все происходящее, я вижу, как у ног моих разверзается пропасть, она зовет меня, я скольжу, я падаю на её дно.

Вы мне советуете чаще думать о смерти, — не о смерти Пепиты, а о своей. Вы советуете размышлять о непрочности и быстротечности земного существования и о загробной жизни. Но эти мысли не в силах испугать меня или удержать. Как мне бояться смерти, если я жажду умереть? Любовь и смерть — сестры. Чувство самопожертвования властно поднимается из глубины моего существа и призывает меня целиком отдаться любви или погибнуть ради любимого существа. Я жажду раствориться в ее взгляде, потонуть в лучистом сиянье ее глаз, умереть, глядя на нее, хотя бы за это я был осужден на вечную гибель.

Не страх, — но сама любовь дает мне силу бороться против любви, — против той любви, что внушает мне Пепита. Да, я понял, я знаю, что люблю ее, но в душе моей в могучем единоборстве возникает любовь к богу. Тогда все меняется и сулит мне победу. Тот, кого я люблю высшей любовью, представляется моему духовному взору ослепительным солнцем, заливающим пространство волнами света; а то, что я люблю земной любовью, блуждает в воздухе подобно пылинке, позолоченной солнцем. Сияние ее красоты, ее привлекательность — не более чем отражение этого несотворенного солнца, не более чем сверкающая, мимолетная, непостоянная искра беспредельного и вечного пламени.

Моя душа, охваченная любовью, жаждет обрести крылья, чтобы, поднявшись ввысь, сжечь в этом пламени все, что есть в ней нечистого.

Уже много дней жизнь моя полна непрерывной борьбы. Не понимаю, каким образом недуг, которым я страдаю, не отражается на моем лице. Я почти ничего не ем, не сплю. Если сон смежает мне веки, я внезапно просыпаюсь, исполненный тревоги, и мне кажется, будто я только что участвовал в битве мятежных и добрых ангелов. В этой битве света против тьмы я сражаюсь за свет; но иной раз мне представляется, что я перехожу на сторону врага, что я бесчестный дезертир, — и мне слышится голос Патмосского орла;[51] он говорит: «Люди возлюбили тьму более, чем свет». И тогда ужас наполняет меня, и я считаю себя погибшим.

Я должен бежать, иного выхода нет. Если до конца месяца отец не разрешит мне уехать и не поедет со мной, я убегу и скроюсь, как вор.

23 мая

Я не человек, я презренный червь, позор и стыд человечества; я лицемер.

Душа смертельно скорбит о беззаконии моем.

Стыжусь писать вам, но, превозмогая себя, пишу. Мне надо исповедаться вам во всем.

Мне не удается побороть себя. Я не только не перестал навещать Пепиту, но каждый вечер спешу прийти еще раньше, чем прежде. Точно дьяволы против моей воли тащат меня в ее дом.

К счастью, я никогда не застаю Пепиту одну. Я не хотел бы увидеться с ней наедине. Добрейший отец викарий почти всегда меня опережает; он объясняет нашу дружбу сходством благочестивых вкусов и полагает, что она покоится на набожности, как те невиннейшие дружеские чувства, которые он сам питает к ней.

Мой недуг усиливается. Как камень, оторвавшись от купола храма, падает все быстрее и быстрее, так и душа моя стремительно падает в бездну.

Теперь, соединяя наши руки, мы вкладываем в рукопожатие весь трепет наших; сердец и точно с помощью дьявольского волшебства переливаем и смешиваем нашу кровь. Я знаю, Пепита чувствует, как стучит в ее венах моя жизнь; и я сам ощущаю в крови биение ее жизни.

Вблизи я ее люблю, вдали — ненавижу.

Рядом со мной она привлекает меня, притягивает, покоряет кротостью и налагает на меня сладостное ярмо.

Вдали воспоминание о ней убивает меня. По ночам я грежу, будто она перерезает мне горло, как Юдифь[52] полководцу ассирийцев, или вонзает в висок кинжал, как Иаиль Сисаре[53]. Но когда я рядом с ней, она кажется мне супругой из «Песни песней», и я мысленно зову ее, и благословляю, и называю запечатленным источником, закрытым садом, лилией в долине, полевым нарциссом, моей горлицей и сестрой.

Хочу освободиться от этой женщины — и не могу. Ненавижу и поклоняюсь ей, как божеству. Едва мы встретимся, душа ее вселяется в меня, овладевает мной, подчиняет и смиряет меня.

Каждый вечер, уходя от нее, я твержу себе: «Я был у нее в последний раз», — и на следующий день прихожу снова.

Когда я сижу рядом с ней и веду беседу, моя душа словно приникает к ее губам; ее улыбка, подобно лучу бесплотного света, озаряет мое сердце и радует его.

Если за игрой в ломбер наши колени случайно соприкасаются, по телу моему пробегает странная дрожь.

Увезите меня отсюда. Напишите отцу, чтобы он разрешил мне уехать. Если надо, расскажите ему все. Помогите мне! Я прибегаю к вашей защите!

30 мая

Бог дал мне силу устоять, и я устоял.

Уже несколько дней, как я не вижу Пепиты, не переступаю порога ее дома.

Мне не надо притворяться больным — я и в самом деле болен; лицо побледнело, под глазами темные круги. Отец озабоченно спрашивает, что со мной, и проявляет трогательное внимание ко мне.

Царство небесное открывается перед истинной верой. Сказано: «Стучите и отверзется». И я изо всех сил стучу во врата его, чтобы мне открыли их.

Для испытания бог напоил меня полынью; тщетно молил я его отвести от меня горькую чашу, но лишь после многих ночей, проведенных без сна в молитве, горечь страдания смягчилась благостным утешением, посланным мне свыше.

Новое отечество предстало перед моим духовным взором, из глубины души прозвучал новый гимн небесного Иерусалима.

Если я наконец добьюсь победы — то будет славная победа. Да поможет мне царица небесная, которой я себя препоручаю! Она мое убежище, моя защита, башня и крепость Давида, на стенах которой висят тысячи щитов и доспехов доблестных воинов; она — ливанский кедр, обращающий в бегство змей.

И я мысленно стремлюсь унизить женщину, возбудившую во мне мирскую любовь.

— Ты охотничий силок, — говорю я ей, повторяя слова мудреца: — твое сердце — обманчивая сеть, и твои руки — опутывающие тенета. Кто возлюбил бога, убежит от тебя; лишь грешник будет пленен тобою.

Размышляя о любви, я нахожу тысячи причин, чтобы любить бога и не любить ее.

Я чувствую в глубине сердца силу и мужество и убеждаюсь в том, что ради любви к богу я мог бы пренебречь всем: славой, честью, властью и могуществом. Я способен подражать Христу, — и если враг-искуситель, вознесет меня на вершину горы и предложит мне все царства земные за то, чтобы я склонил перед ним колени, я не склоню их. Но когда он предлагает мне эту женщину, я все еще колеблюсь и не могу оттолкнуть его. Неужели эта женщина стоит в моих глазах больше, чем все земные царства, больше, чем слава, честь, власть и могущество?

Иногда я спрашиваю себя: всегда ли любовь одинакова, или же есть два вида и характера любви? Мне кажется, что любовь к богу — это отрицание себялюбия и односторонности. Любя его, я могу и хочу любить все созданное им, я не сержусь и не ревную бога за то, что он любит всех. Я не ревную его к святым мученикам, блаженным и серафимам и не завидую им. Чем сильнее любовь бога к своим творениям, чем щедрее милости и дары, которыми он их наделяет, тем больше он приближается ко мне и тем полнее его любовь и благоволение ко мне. Именно тогда я ощущаю мою глубокую и нерасторжимую, поистине братскую связь со всем живущим. Я словно составляю одно целое с людьми, и все в моем представлении связано узами любви к богу и в боге.

Совсем иные чувства владеют мной, когда я думаю об этой женщине и о моей, любви к ней. Эти любовь, похожая на ненависть, отдаляет меня от всех, она эгоистична. Я хочу Пепиту только для себя, чтобы она вся принадлежала мне, а я — целиком ей. Даже моя преданность, готовность всем пожертвовать ради нее — эгоистичны. Я готов умереть, если не смогу другим путем приблизиться к ней, — в надежде на то, что мы будем наслаждаться взаимной любовью после смерти, соединившись в вечном объятии.

Подобными рассуждениями я стремлюсь доказать себе, что любовь к этой женщине достойна порицания, что она заключает в себе нечто ужасное и роковое; но вслед за тем в недрах моего существа возникает совсем иная мысль, словно у меня две души, два разума, две воли и два воображения: я начинаю отвергать, что недавно утверждал, и в безумии своем стремлюсь примирить обе эти любви. Почему бы мне не бежать от нее, чтобы любить ее издали и по-прежнему пламенно служить богу? Если любовь к богу не исключает любви к отечеству, любви к людям, к науке, к красоте природы и произведениям искусства, — она не должна исключать и любовь к женщине, если чувство к ней непорочно и носит духовный характер. Я превращу ее, говорю я себе, в символ, в аллегорию, в образ всего доброго и прекрасного. Она станет для меня, как Беатриче для Данте, слепком и символом моего отечества, знания и красоты.

Но чтобы превратить Пепиту в этот символ, в этот легкий воздушный образ, эмблему всего, что я смею любить после бога, я представляю себе Пепиту мертвой, как была мертва Беатриче, когда ее воспевал Данте. Чудовищная мысль!

Если она продолжает жить в моем воображении, мне не удается претворить ее в чистую идею, — и чтобы достичь этого, я должен мысленно лишить ее жизни.

Потом я оплакиваю убитую мной, содрогаясь перед своим преступлением, духовно приближаюсь к ней и жаром своего сердца возвращаю ей жизнь и снова вместо туманного, призрачного образа, тающего в розовых облаках среди небесных цветов, — такой видел свою возлюбленную на вершине чистилища свирепый гиббелин[54] — передо мной возникает облик женщины, четко обрисованный в чистом и ясном воздухе, как одно из совершенных творений эллинского резца, как Галатея, одушевленная любовью Пигмалиона[55], которая спускается с мраморного пьедестала, полная жизни, цветущей молодости и красоты.

Тогда из глубины смятенной души я восклицаю: «Дух мой слабеет! Боже, не покидай меня! Приди мне на помощь! Обрати ко мне лик твой, и я буду спасен!»

Так я вновь обретаю силы, чтобы противостоять искушению. Так просыпается во мне надежда, что я верну себе прежний покой, едва покину эти места.

В ярости своей сатана стремится поглотить чистые воды Иордана — подвижников, посвятивших себя богу. Силы ада восстают на них и спускают с цепи всех своих чудовищ. Святой Бонавентура[56] сказал: «Мы должны удивляться не тому, что эти люди грешили, но тому, что они не грешили». И все же я сумею устоять и не согрешить. Бог защитит меня!

6 июня

Кормилица Пепиты, ставшая теперь ее домоправительницей, настоящая бой-баба, как говорит батюшка, — болтлива, весела и ловка на редкость. В свое время она вышла замуж за сына мастера Сенсиаса и унаследовала от свекра то, чего не удалось унаследовать ее мужу: способность к ремеслу. Разница лишь в том, что мастер Сенсиас делал винты для давильных прессов, чинил колеса или мастерил плуги, а его невестка готовила варенье, сиропы и прочие лакомства. Свекор был искусником в полезных делах, а невестка обладала талантом в делах, доставлявших людям наслаждение, — впрочем, — наслаждение невинное или, по меньшей мере, дозволенное.

Антоньона — так зовут кормилицу — держится запросто со всеми здешними господами. Она у всех бывает, хоть приглашай ее, хоть не приглашай, и всюду чувствует себя как дома. Ко всем молодым людям и девушкам в возрасте Пепиты или постарше она обращается на «ты», называет их мальчиками и девочками и относится к ним так, словно вскормила их собственной грудью.

Со мной она тоже на «ты», часто бывает у нас в доме, заходит в мою комнату и уже не раз называла меня неблагодарным и бранила, что я не навещаю ее госпожу.

Батюшка ничего не понимает и винит меня в чудачестве; он зовет меня букой и тоже изо всех сил старается уговорить меня по-прежнему бывать у Пепиты. Вчера вечером я не устоял против его настойчивых просьб и отправился к Пепите раньше обычного: батюшка еще собирался проверить отчет управляющего.

Лучше бы я не ходил!

Пепита была одна. Мы поздоровались, и оба покраснели; молча и робко протянули друг другу руки.

Я не пожал ее руки, она не пожала моей, но, соединив наши руки, мы не в силах были разъединить их.

Во взгляде Пепиты, устремленном на меня, не было любви; в нем светились дружба, сочувствие и глубокая грусть.

Она догадалась о моей внутренней борьбе и думала, что любовь к богу восторжествовала в моей душе, что моя решимость не любить ее тверда и непреодолима.

Она не смела жаловаться, понимая, что я прав. Едва слышный вздох, слетевший с ее влажных полуоткрытых губ, говорил о затаенном горе.

Наши руки все еще были соединены. Мы оба молчали. Как сказать, что мне не суждено принадлежать ей, а ей не суждено быть моею, что нам необходимо расстаться навсегда?

Я не произнес этих слов, но высказал их взглядом. Мой суровый взор подтвердил ее опасения, она поняла, что приговор окончателен.

Глаза ее затуманились; на прекрасное лицо, подернутое прозрачной бледностью, легла тень страданья. В эту минуту она походила на скорбящую богоматерь. Слезы блеснули в ее глазах и медленно покатились по щекам.

Не знаю, что происходило во мне. А если бы и знал, как бы я мог описать это?

Я приблизил губы к ее лицу, чтобы осушить слезы, и наши уста слились в поцелуе.

Невыразимое упоение, чувство полного забытья охватило нас. Она бессильно лежала в моих объятиях.

Небу было угодно, чтобы мы услышали за дверью шаги и кашель отца викария и вовремя отстранились.

Придя в себя и собрав воедино остаток воли, я тихо, но решительно произнес слова, заполнив ими страшное молчание этой минуты:

— Первый и последний!

Я говорил о нашем страстном поцелуе. И вдруг, точно слова мои явились заклинанием, передо мной возникло апокалиптическое видение во всем его устрашающем величии: я увидел того, кто был первым и последним[57] и кто обоюдоострым мечом разил мою душу, исполненную зла, греха и порока.

Весь вечер я был точно в безумном бреду, и не знаю, как мне удалось овладеть собою.

Я рано ушел от Пепиты.

В одиночестве моя тоска стала еще невыносимей.

Вспоминая поцелуй и свои прощальные слова, я сравнивал себя с предателем Иудой, с кровожадным и вероломным убийцей Иоавом[58], который, целуя Амессая[59], вонзил в его чрево острый меч.

Я совершил два предательства и два обмана.

Я обманул и бога и ее.

Я презренное существо.

11 июня

Есть еще время все исправить. Пепита исцелится от своей любви и забудет нашу минутную слабость.

После того вечера я больше не посещал ее дома.

Антоньона тоже не показывается у нас.

Горячими просьбами я добился у батюшки торжественного обещания, что мы уедем отсюда двадцать пятого июня — после Иванова дня, который здесь торжественно празднуется, а в канун его устраивается народное гулянье.

Вдали от Пепиты я успокаиваюсь и начинаю думать, что, может быть, начало нашей любви было только испытанием.

Все эти вечера я молюсь, бодрствую, умерщвляю плоть.

Долгие молитвы и глубокое искреннее раскаяние оказались угодными богу, и он явил мне великое милосердие.

Господь, как говорит пророк, ниспослал огонь душе моей, просветил разум мой, воспламенил волю мою и научил меня.

Божественная любовь по временам разрешает мне, недостойному грешнику, обрести забвение и покой для молитвы. Я изгнал из души своей все образы, даже образ этой женщины, и убедился, — если только гордыня не обольщает меня, — что познал высшее благо, скрывающееся в глубинах души моей, и насладился им в мире и любви.

Перед этим, благом и красотой, перед этим высшим блаженством — все ничтожно. Как не пренебречь всеми греховными чувствами ради чистой любви к богу?

Да, мирской образ этой женщины окончательно и навсегда погаснет в моей душе. Из молитв и покаяний сделаю я жесткую плеть, которой изгоню его из сердца, как Христос изгнал из храма нечестивых торгашей.

18 июня

Я пишу вам последнее письмо.

Двадцать пятого числа я уезжаю отсюда — это решено. Наконец-то я смогу обнять вас.

Рядом с вами мне станет легче. Вы вселите в меня бодрость и мужество, которых мне так недостает.

Буря противоречивых чувств бушует сейчас в моем сердце.

О смятении моих мыслей вы можете судить по несвязности этого письма.

Я дважды побывал у Пепиты. Я держался холодно и сурово, как велел мне долг, — но чего мне это стоило!

Вчера отец сказал, что Пепита больна и не принимает.

У меня мелькнула мысль, что болезнь ее вызвана неразделенной любовью.

Зачем я бросал на нее такие же пылкие взгляды, как она на меня? Зачем низко обманул ее? Зачем показал, что люблю ее? Зачем мои нечестивые уста искали ее уст и адским пламенем обожгли нас?

Но нет! Мой грех не должен неотвратимо повлечь за собой другой.

Что было — было; тут ничего не поделаешь; но теперь, это может и должно быть исправлено.

Двадцать пятого, повторяю, я уеду во что бы то ни стало…

Только что вошла ко мне бесцеремонная Антоньона. Она пробыла здесь недолго.

Я спрятал письмо, точно писать вам грешно, поднялся и говорил с ней стоя, чтобы она поскорее ушла. Но и за это краткое время она успела наговорить мне тысячу глупостей и глубоко огорчить меня.

На прощанье она воскликнула на своем тарабарском языке:

— Эх ты обманщик, лиходей! Будь ты проклят, чтоб тебя черти унесли!.. Из-за тебя заболела девчонка, ты убил ее, негодяй!

С этими словами разъяренная женщина грубо и больно ущипнула меня за ногу и стремглав выбежала ругая меня на чем свет стоит.

Я не жалуюсь, я заслужил эту грубую шутку, — если только это была шутка. Я заслужил, чтобы дьяволы терзали меня раскаленными клещами.

Боже мой, сделай так, чтобы Пепита забыла меня! Если нужно, пусть полюбит другого и будет с ним счастлива!

Могу ли я просить тебя о большем, боже?

Батюшка ничего не знает, ничего не подозревает. Так лучше.

До свидания. Через несколько дней мы увидимся с вами и обнимем друг друга.

Какую перемену вы найдете во мне! Какой горечью переполнено мое сердце! Насколько утрачена невинность моих помыслов! Как отравлена и истерзана моя душа!

II

Паралипоменон

Других писем дона Луиса де Варгас, кроме уже приведенных нами, не сохранилось. Таким образом, если бы одно лицо, отлично обо всем осведомленное, не оставило нам добавления, которое следует ниже, мы не узнали бы, к чему привела эта любовь, — эта наивная и страстная повесть не была бы окончена.

Недомогание Пепиты никого в городке не удивило, да никто и не помышлял искать его причину, которая до сего времени была известна только нам — Пепите, дону Луису, сеньору настоятелю и Антоньоне, умеющей держать язык за зубами.

Здешних жителей скорее могли удивить веселье Пепиты, ежедневные вечеринки и прогулки в поле, начавшиеся с некоторого времени. Возвращение же Пепиты к ее обычному затворничеству было вполне естественно.

Ее тайная и молчаливая любовь к дону Луису укрылась от проницательных глаз доньи Касильды, Куррито и прочих лиц, упоминаемых в письмах молодого человека. Еще меньше мог об этом знать простой люд. Никому не приходило в голову, никто даже вообразить себе не мог, что богослов, святой, как называли дона Луиса, стал соперничать с отцом и добился того, чего безуспешно домогался богатый и могущественный дон Педро де Варгас: влюбил в себя красивую, изящную и кокетливую вдовушку.

Несмотря на обычную для провинции откровенность между госпожой и прислугой, Пепита не выдала себя ни перед одной из горничных. И только Антоньона, хитрая, как рысь, особенно когда дело касалось ее любимицы, проникла в эту тайну.

Антоньона не утаила от Пепиты своего открытия, а Пепите не удалось отпереться перед женщиной, которая была ее кормилицей и боготворила ее; отменная сплетница, она любила посудачить обо всем, что случалось в городке, но была на редкость скрытной, когда дело касалось ее сеньоры.

Так Антоньона стала поверенной сердечных тайн своей госпожи. Пепита изливала ей душу, находя в этом большое утешение, ибо Антоньона, грубоватая и несдержанная на язык, была женщиной с умом и сердцем.

Этим и объясняются ее посещения дона Луиса, отповеди, которые она ему читала, и, наконец, грубые, неуместные и непочтительные шутки, которые она себе позволила в свой последний приход.

Пепита не только не посылала Антоньону с поручениями к дону Луису, но даже и не предполагала, что та ходила к нему.

Антоньона вмешалась в дело по собственной охоте и по своему разумению.

Как уже говорилось, она с поразительной проницательностью разузнала, как обстоит дело.

Когда Пепита едва отдавала себе отчет в том, что полюбила дона Луиса, Антоньона уже знала об этом. Как только влюбленная Пепита стала украдкой бросать на него пылкие, никем из посторонних не замеченные взгляды, наделавшие столько бед, Антоньона повела о них разговор, точно все происходило в ее присутствии. Когда же эти взгляды получили нежное вознаграждение, Антоньона и об этом догадалась.

Итак, сеньоре почти ни о чем не приходилось рассказывать проницательной и дальновидной служанке.

Вот что произошло спустя пять дней после прочитанного нами последнего письма.

Было одиннадцать часов утра. Пепита находилась в комнате, примыкавшей к ее спальне и будуару; сюда никто, кроме Антоньоны, не входил без зова.

Мебель здесь была недорогая, но удобная и красивая. Занавески и чехлы на креслах, диванах и стульях были из простой материи в цветах; на столике красного дерева стоял письменный прибор и лежала бумага, а в шкафу, также из красного дерева, стояли на полках книги религиозного и исторического содержания; стены были украшены копиями картин на религиозные сюжеты, изобличавшие хороший вкус, столь редкий и почти невероятный в андалусской провинции: то не были плохие французские литографии, а искусные репродукции картин: «Сицилийское чудо» Рафаэля, «Святой Ильдефонсо и богородица», «Непорочное зачатие», «Святой Бернард» и двух фресок Мурильо.

Над старинным дубовым столом на массивных колоннах помещалась конторка с инкрустациями из ракушек, перламутра, слоновой кости и бронзы и с выдвижными ящиками, где Пепита хранила счета и разные документы. На том же столе стояли две фарфоровые вазы с цветами; на стенах были подвешены фаянсовые цветочные горшочки из севильского картезианского монастыря с вьющейся геранью и другими растениями и три золоченые клетки с канарейками и щеглами.

Это был любимый уголок Пепиты, куда днем не входил никто, кроме врача и отца викария, а вечером имел доступ лишь управляющий, приносивший счета. Этот уголок именовался кабинетом.

Пепита полулежала на софе, подле которой стоял маленький столик с книгами.

Она недавно встала и накинула легкий летний халатик. Ее золотистые волосы не были причесаны и казались прекраснее, чем всегда. Свежее юное лицо побледнело, но не потеряло своей красоты, — печаль согнала с него румянец, вокруг глаз легли тени.

Пепита проявляла нетерпение: она кого-то ждала.

Наконец человек, которого она поджидала, явился и вошел без стука. То был отец викарий.

Усевшись после обычных приветствий рядом с Пепитой в кресло, священник приступил к беседе:

— Я рад, что ты позвала меня, но если бы ты и не сделала этого, я все равно пришел бы. Как ты бледна! Что с тобою? Ты хочешь сообщить мне что-нибудь важное?

В ответ на эти ласковые вопросы Пепита глубоко вздохнула.

— Вы не можете угадать мою болезнь? — спросила она. — Вы еще не открыли причины моего недуга?

Викарий пожал плечами и удивленно взглянул на нее; он ничего не знал, и его напугала горячность, с которой она говорила.

— Отец мой, — продолжала Пепита, — мне следовало не вызывать вас к себе, но самой пойти в церковь и там исповедаться перед вами. К несчастью, я не раскаялась в своих грехах, мое сердце ожесточилось, мужество покинуло меня, да я и не расположена говорить с вами как с духовником, я хочу довериться вам как другу.

— Что ты говоришь о грехах и об ожесточении сердца? В своем ли ты уме? Какие грехи могут быть у тебя? Ты такая добрая.

— Нет, отец, я плохая. Я обманывала вас, обманывала себя и хотела обмануть бога.

— Ну, успокойся же, уймись; расскажи все по порядку, разумно, без глупостей.

— Как же я могу молчать, если злой дух овладел мной?

— Мария пречистая! Девочка, не говори чепухи… Видишь ли, дочь моя, есть три самых страшных дьявола, овладевающих душами, и я уверен, что ни один из них не осмелится проникнуть в твою. Первый — это Левиафан, или дух гордыни; второй — Мамон, или дух скупости; третий — Асмодей, или дух нечистой любви.

— Значит, я жертва всех трех; все три владеют мной.

— Это ужасно!.. Но я опять прошу тебя: успокойся. Ты бредишь.

— Ах, если бы это было так! Но по моей вине, все обстоит как раз наоборот. Я скупая, потому что владею большим богатством и недостаточно жертвую на добрые дела; я гордая, потому что пренебрегала людьми не из добродетели и честности, а потому что не считала их достойными своей любви. И вот бог наказал меня, бог допустил, чтобы третий враг, о котором вы говорите, овладел мной.

— Как это так, девочка? Что за чертовщина лезет тебе в голову? Ты, может быть, влюблена? Но если это так, кто ж тут плохого? Разве ты не свободна? Выходи замуж и оставь глупости. Без сомнения, мой друг дон Педро де Варгас совершил чудо. Выходит, дьяволом оказался дон Педро! Знаешь, это меня поражает. Не думал я, что дело окажется таким простым и так быстро пойдет на лад…

— Но я люблю не дона Педро!

— Так кого же?

Пепита поднялась с места, подошла к двери, заглянула, не подслушивает ли кто; закрыв ее снова, она подошла к викарию и со слезами на глазах прошептала дрожащим голосом на ухо доброму старцу:

— Я безумно люблю его сына.

— Какого сына? — прервал ее викарий, все еще ничего не понимая.

— Какой же еще может быть сын? Я страстно, безумно люблю дона Луиса.

На лице доброго, простодушного священника отразились замешательство и горестное изумление.

Минуту длилось молчание. Затем викарий произнес:

— Но эта любовь безнадежная, останется без ответа. Дон Луис не полюбит тебя.

Сквозь слезы, затуманившие прекрасные глаза Пепиты, блеснул радостный, светлый луч; ее свежие сочные губы, сомкнутые печалью, мягко раскрылись в улыбке, обнажая жемчужные зубы.

— Он меня любит, — произнесла Пепита с легким, но плохо скрытым выражением гордости и торжества, которое было выше ее скорби и угрызений совести.

Замешательство и изумление отца викария достигло предела. Если бы святой, которому он больше всех поклонялся, был сброшен с алтаря и, упав к его ногам, разбился на тысячу кусков, викарий не был бы так поражен. Он с недоверием и сомнением посмотрел на Пепиту: не фантазия ли это самонадеянной женщины? Так твердо верил он в святость и набожность дона Луиса!

— Он любит меня, — повторила Пепита, отвечая на его недоверчивый взгляд.

— Женщины хуже беса! — воскликнул викарий. — Вы самому дьяволу ножку подставите.

— А я разве вам не говорила? Я очень, очень плохая!

— Да будет воля божья! Ну, успокойся. Милосердие бога бесконечно. Расскажи по порядку, что случилось.

— Что же могло случиться? Я люблю его, боготворю, не могу без него жить; он меня тоже любит, но борется с собой, хочет заглушить свою любовь и, может быть, добьется этого. А вы, сами того не зная, во многом тут виноваты.

— Этого еще недоставало! В чем же я-то виноват?

— С присущей вам беспредельной добротой вы только и делали, что расхваливали мне дона Луиса и, уж конечно, в разговоре с ним вы еще больше похвал расточали мне, хотя я их и не заслуживаю. К чему это должно было привести? Разве я камень? Разве мне не двадцать лет?

— Ты права, совершенно права. А я-то, болван! Я изо всех сил помогал этому делу Люцифера.

Священник был столь добр и смиренен, что сокрушался так, точно он и впрямь был преступником, а Пепита его судьей.

Тогда, поняв, как несправедливо она превратила отца викария в соучастника и чуть ли не в главного виновника своего прегрешения, Пепита обратилась к нему:

— Не огорчайтесь, отец мой, ради бога, не огорчайтесь. Смотрите, какая я злюка! Сама совершаю тягчайшие грехи, а ответственность за них хочу возложить на лучшего, добродетельнейшего человека. Нет, не ваши похвалы дону Луису, а мои глаза и моя нескромность погубили меня. Если бы вы никогда не рассказывали мне о достоинствах дона Луиса, о его познаниях, таланте, пылком сердце, то, слушая его, я открыла бы все это сама, — ведь в конце концов я не так уж глупа и невежественна. И наконец я увидела его красоту, врожденное благородство и изящество, его полные огня и мысли глаза, — словом, он показался мне достойным любви и восхищения. Ваши похвалы лишь усилили мое влечение, но отнюдь не возбудили его. Я слушала их с восторгом, потому что они совпадали с моим преклонением перед ним, были отголоском — правда, слабым и неясным В того, что я сама о нем думала. Ваша самая красноречивая похвала дону Луису не могла сравниться с той, которую я произносила без слов в глубине души каждую минуту, каждую секунду.

— Не нужно так горячиться, дочь моя, — прервал ее священник.

Но Пепита продолжала с еще большей горячностью:

— Но как отличались ваши похвалы от моих мыслей! Вы видели и показывали мне в доне Луисе образец священника, миссионера, апостола, то проповедующего евангелие в отдаленных областях и обращающего неверных, то свершающего свои подвиги в Испании на благо христианства, столь униженного сегодня безбожием одних и отсутствием добродетели, милосердия и знаний у других. Я же, наоборот, представляла себе его влюбленным поклонником, забывшим ради меня бога, посвятившим мне жизнь, отдавшим мне душу, ставшим моей опорой, моей поддержкой, спутником моей жизни. Я стремилась совершить кощунственную кражу. Я мечтала похитить его у бога, из божьего храма, как похищает грабитель, враг неба, самое дорогое сокровище из священной дарохранительницы. Ради этого я сбросила вдовий и сиротский траур, украсила себя мирской роскошью; отказавшись от уединения, я стала звать к себе людей, старалась быть красивой, тщательно заботилась о своем бренном теле, удел которого — сойти в могилу и превратиться в жалкий прах; наконец я смотрела на дона Луиса манящим взором и, пожимая ему руку, стремилась передать ему тот неугасимый огонь, который меня сжигает.

— Ах, дитя, дитя! Как печально то, что я слышу от тебя. Кто бы мог даже вообразить такое?

— Это еще не все! — добавила Пепита. — Я добилась того, что дон Луис меня полюбил. Я прочла это в его глазах. Да, его любовь такая же глубокая и страстная, как моя. Он мужественно старался победить эту безумную страсть добродетелью, стремлением к вечным благам. А я стремилась помешать этому. Однажды, после многих дней отсутствия, он пришел и застал меня одну. Подав ему руку, я молча заплакала — ад внушил мне проклятое немое красноречие! — без слов я дала ему почувствовать, как страдаю из-за того, что он меня не любит, что пренебрег мною и предпочел моей любви другую, высшую любовь. И тогда он не смог противостоять искушению и приблизил губы к моему лицу, чтобы осушить мои слезы. Наши губы слились. Если бы бог не послал в ту минуту вас, что было бы со мной?

— Какой стыд, дочь моя! Какой стыд! — проговорил викарий.

Пепита закрыла руками лицо и зарыдала, точно Магдалина. Руки ее в самом деле были прекрасны, еще прекраснее, чем их изобразил в своих письмах дон Луис. Их белизна, их ясная прозрачность, точеные пальцы, розовый перламутровый блеск ногтей могли свести с ума любого мужчину.

И добродетельный викарий, в свои восемьдесят лет, понял, как мог согрешить дон Луис.

— Девочка, — воскликнул он, — не отчаивайся! Не разрывай мне сердце! Успокойся. Дон Луис, конечно, раскаялся в совершенном грехе. Раскайся и ты — и все будет в порядке. Бог вас простит, и вы станете снова безгрешными. Если дон Луис послезавтра уедет — это докажет торжество добродетели: значит, он бежит от тебя, решив покаяться в грехе, исполнись обет и вернуться к своему призванию.

— Ах, вот как! — воскликнула Пепита. — Исполнить обет… вернуться к своему призванию… а прежде убить меня?! Зачем он меня полюбил, зачем вскружил мне голову, зачем обманул меня? Он обжег меня поцелуем, как раскаленным железом, поработил меня, поставил на мне свое клеймо, — а теперь покидает, предает и убивает меня! Удачное начало для миссионера, проповедника святого евангелия! Но этому не бывать! Бог свидетель, не бывать!

Эта вспышка гнева и безумия влюбленной женщины ошеломила викария.

Пепита встала. Ее движения были исполнены трагического отчаяния. Глаза сверкали, как два кинжала, пылали, как два солнца. Викарий смотрел на нее молча, почти с ужасом. Пепита большими шагами прошлась по залу. Из робкой газели она превратилась в разъяренную львицу.

— Что же, — сказала она, остановившись перед викарием, — значит, можно, обманом украв мое сердце, рвать его на части, унижать и попирать, можно издеваться над беззащитной женщиной? Он вспомнит обо мне! Он поплатится! Уж если он такой святой, такой добродетельный, почему он смотрел на меня, обещая все взглядом? Если он так любит бога, зачем причиняет столько зла бедному божьему созданию? И это милосердие? И это вера? Нет, это черствый эгоизм!

Раздражение Пепиты не могло длиться вечно. При последних словах она почувствовала, что силы ее сломлены. Бросившись в кресло, молодая женщина горько и безутешно разрыдалась.

Викарий испытывал к ней нежное сострадание, но, увидев, что противник сдается, почувствовал новый прилив энергии.

— Пепита, дитя мое, — сказал он, — приди в себя, не мучайся понапрасну. Пойми, он долго боролся, прежде чем одержал победу; он тебя не обманывал — он любит тебя всей душой, но бог и долг прежде всего. Земная жизнь коротка и быстротечна. Вы соединитесь на небе и, как ангелы, будете любить друг друга. Бог примет вашу жертву, наградит вас и возместит вам ее сторицей. Твое самолюбие должно быть удовлетворено. Тебе цены нет, если ты заставила колебаться и даже согрешить такого человека, как дон Луис! Какую глубокую рану ты оставила в его сердце! Хватит и этого. Будь великодушной и мужественной! Соревнуйся с ним в стойкости. Дай ему уехать; погаси в своей душе жар нечистой любви, люби его как ближнего, — так велит нам бог. Храни его образ в своих мыслях, пусть он будет тебе дороже всех, но душу его оставь создателю. Право, я сам не знаю, что говорю тебе, дочь моя; я очень взволнован; но ведь ты такая умница, ты понимаешь меня с полуслова. Если бы даже на вашем пути не стояли призвание и обет дона Луиса, то существуют еще мирские причины, препятствующие твоей вздорной любви. Отец Луиса сватается к тебе и надеется получить твою руку, хотя ты его и не любишь. Как посмотрят на то, что сын оказался соперником отца? Не рассорится ли отец с сыном из-за любви к тебе? Подумай, как все это ужасно, и совладай с собой, ради страданий Иисуса и его благословенной матери пресвятой Марии.

— Как легко давать советы, — ответила, немного успокоившись, Пепита. — И как трудно следовать им, когда в сердце разбушевалась буря. Я просто с ума схожу!

— Я даю советы для твоего же блага. Не мешай дону Луису уехать. Разлука — лучшее лекарство от любовного недуга. Он излечится от своей страсти, отдавшись занятиям и посвятив себя церкви. А как только дон Луис будет далеко, ты начнешь понемногу успокаиваться и сохранишь о нем приятное и грустное воспоминание, от которого тебе не будет никакого вреда. Оно, как прекрасная поэзия, будет озарять твою жизнь. Если бы все твои желания исполнились… Как знать? Земная любовь непостоянна. Наслаждение только кажется нам упоительным, но когда чаша выпита до дна, вкус его забывается, а осадок — горек. Разве не лучше, если ваша любовь исчезнет, улетучится сейчас, пока она ничем не осквернена; разве не ужасно, если она умрет от пресыщения! Будь мужественной, отведи чашу от своих губ, пока они едва успели к ней прикоснуться. Пролей ее на алтарь божественного искупителя. Взамен он даст тебе напиток, который некогда даровал самаритянке, — напиток, что утоляет жажду и дает жизнь вечную.

— Отец мой! Отец мой! Как вы добры! Ваши святые слова придают мне мужества. Я овладею собой, я превозмогу себя. Было бы оскорбительно — не правда ли, было бы оскорбительно для меня, если бы дон Луис мог совладать с собой, превозмочь себя, а я оказалась бы для этого слишком слабой. Пусть уезжает. Отъезд назначен на послезавтра. Пусть уезжает, и да благословит его бог. Посмотрите, вот его визитная карточка. Вчера он приходил прощаться вместе с отцом, но я не приняла их. Больше я с ним не увижусь. Я не хочу сохранить даже нежного воспоминания, о котором вы говорите. Эта любовь была кошмаром. Я отброшу ее далеко прочь от себя.

— Хорошо, отлично! Вот такую я люблю тебя — решительную, мужественную!

— Ах, отец мой! Этим ударом бог сокрушил мою гордыню; я была чрезмерно тщеславна, и лишь пренебрежение этого человека сделало меня по-настоящему смиренной. Можно ли быть более униженной и покорной судьбе? Дон Луис прав: я недостойна его. Несмотря на все усилия, я все равно не смогла бы возвыситься до него, понять его и слиться с ним душою. Ведь я необразованная, неотесанная, глупая деревенщина. А он? Нет науки, которой бы он не изучил, нет тайны, которая была бы ему недоступна; на крыльях своего гения он поднимется в высочайшие сферы духовного мира и покинет меня — бедную, простую женщину, слишком слабую, чтобы следовать за ним здесь, на земле, с моими неутешными вздохами и без малейшей надежды.

— Но, Пепита, ради страданий Иисуса Христа, не говори и не думай так! Дон Луис не потому уезжает от тебя, что ты недостаточно образованна, а он так мудр, что ты не можешь понять его: все это глупости. Он уезжает, чтобы исполнить свой долг перед богом, и тебе следует радоваться его отъезду, ибо это излечит твое сердце от любви, и бог наградит тебя за великую жертву.

Вытирая слезы, Пепита спокойно ответила:

— Хорошо, отец, я буду радоваться; я уже почти радуюсь его отъезду. Я желаю, чтобы скорей миновал завтрашний день; и когда он пройдет, пусть утром явится Антоньона и скажет мне: «Дои Луис уже уехал». И вы увидите, как вернется ко мне прежнее спокойствие.

— Да будет так, — сказал священник, убежденный, что совершил чудо и почти исцелил Пепиту от любовного недуга. Попрощавшись, он отправился домой, с невинным тщеславием размышляя о своем влиянии на благородную душу прекрасной молодой женщины.

Пепита встала, чтобы проводить отца викария, и, закрыв за ним дверь, осталась одна; минуту она неподвижно стояла посреди комнаты, пристально глядя перед собой и ничего не видя. Поэту или художнику она напомнила бы образ Ариадны из поэмы Катулла[60], покинутой Тезеем на острове Наксосе. Внезапно, точно развязав узел, сдавивший ее горло, точно разорвав душившую ее веревку, Пепита разразилась горестными рыданиями и стонами. Закрыв лицо руками, она упала на холодные плиты пола. Прекрасная и беззащитная, лежала она с распущенными волосами, в разметавшейся одежде и безудержно рыдала.

Быть может, ее отчаяние длилось бы еще долго, но Антоньона, услышав стоны Пепиты, поспешила в залу. Увидев ее распростертой, на полу, служанка разразилась яростными проклятиями.

— Посмотрите только, — заговорила она, — как этот плут, бездельник, сморчок, дурак утешает своих друзей! Небось наговорил всяких глупостей, отчитал мою бедняжку, да и бросил ее здесь полумертвой, а сам вернулся в церковь, — надо же все приготовить, чтобы отпеть ее, опрыскать кропилом и похоронить, не откладывая дела в долгий ящик.

Антоньоне было лет сорок; неутомимая в работе, крепкая и сильная — не хуже иного землекопа, — она легко подымала кожаный мех с маслом или вином весом в три с половиной арробы[61] и взваливала на мула или относила мешки пшеницы на чердак, где хранилось хозяйское зерно. Мощными руками она, как соломинку, подняла Пепиту с пола и осторожно, точно боясь разбить, уложила на диван, как хрупкую, изящную драгоценность.

— Что с тобой стряслось? — вскричала Антоньона. — Бьюсь об заклад, что этот бездельник викарий прочел тебе нудную проповедь и истомил твою бедную душеньку!

Пепита не отвечала и продолжала рыдать.

— Ну же! Перестань плакать и скажи мне, что случилось? Что сказал тебе викарий?

— Да он меня вовсе не обидел, — ответила наконец Пепита.

Затем, поняв, что Антоньона с интересом ожидала ее рассказа, и желая излить душу той, которая ей во всем сочувствовала и лучше всех, по-настоящему ее понимала, Пепита заговорила:

— Отец викарий уговаривал меня раскаяться в грехах, отпустить с миром дона Луиса, радоваться его отъезду и забыть его. Я со всем согласилась и обещала радоваться разлуке с доном Луисом. Я решила забыть и даже возненавидеть его. Но видишь, Антоньона, я не могу — это выше моих сил. Пока отец викарий был здесь, мне казалось, что у меня на все достанет мужества, но едва он ушел, меня будто покинул бог, — силы оставили меня, и в отчаянии я упала. Ведь я мечтала быть счастливой с этим человеком, которого не могу не любить; я надеялась с помощью чудесной силы любви возвыситься до него, чтобы в тесном общении с его исключительным умом стать ему равной и слить воедино наши мысли, желания и сердца. Бог отнимает его у меня, и я остаюсь одна, без надежды, без утешения. Как это ужасно! Отец викарий приводит справедливые, разумные доводы… Тогда они убедили меня. Но он ушел, и все показалось мне ничтожным — пустая игра слов, ложь, обман и хитрость. Я люблю дона Луиса — этот довод сильнее всех остальных! И если он тоже любит меня, почему не бросит все и не поспешит, не придет ко мне, нарушив все обеты и отказавшись от всех обязательств? Я раньше не знала, что такое любовь. Теперь знаю: ни на земле, ни на небе нет ничего сильнее ее. Чего бы я только не сделала для дона Луиса! А он для меня ничего не хочет сделать. Может быть, он не любит меня?.. Да, не любит. Это был самообман: меня ослепило тщеславие. Если бы дон Луис любил меня, он пожертвовал бы ради меня своим будущим, обетами, славой безгрешного отца церкви, желанием стать светочем нашей веры — всем бы пожертвовал. Да простит, меня бог… Я скажу ужасную вещь, но мысль эта рвется из глубины души и огнем обжигает мой разум: ради него я отказалась бы даже от спасения души!

— Иисус, Мария и Иосиф! — воскликнула Антоньона.

— Да, да. Святая скорбящая богоматерь, прости меня, прости!.. Я безумна… я не знаю, что говорю; я богохульствую!

— Да, доченька, ты немного заговорилась! Господи помилуй, какая путаница у тебя в голове из-за этого проклятого богослова! Будь я на твоем месте, я бы ополчилась не против неба — ведь оно не виновато, — а против этого чертова семинариста и отплатила бы ему как следует, не зовись я Антоньоной! Меня так и подмывает пойти да за ухо притащить его сюда, к тебе, пусть на коленях вымолит у тебя прощение и поцелует ножки.

— Нет, Антоньона! Мое безумие, видно, заразительно, — ты тоже бредишь. Все кончено, другого пути нет. Я последую совету отца викария, хотя бы это стоило мне жизни. Если я умру из-за дона Луиса, он сохранит мой образ в своей памяти и любовь ко мне — в сердце своем; милосердный бог позволит мне узреть его на небесах, а нашим душам соединиться и любить друг друга.

Антоньона, обладавшая подлинно твердым характером, была далека от сентиментальности, но при последних словах Пепиты не смогла сдержать слезы.

— Эх, девочка, — проговорила она, — ты добьешься, что я тоже завою и зареву, как корова. Успокойся и даже в шутку не помышляй о смерти. Я вижу, у тебя нервы разошлись. Хочешь, принесу чашку липового чаю?

— Нет, спасибо. Оставь меня… видишь, я уже успокоилась.

— Я закрою окна, может уснешь. Ты не спишь уже несколько дней… что с тобой станется? Будь проклят этот дон Луис! Взбрело же ему в голову стать священником! Он доконает тебя!

Пепита закрыла глаза и затихла: ее утомил разговор с Антоньоной.

Видя, что Пепита собирается уснуть, Антоньона склонилась над ней, неторопливо и ласково поцеловала в белоснежный лоб, оправила на ней платье, полузакрыла жалюзи на окнах, чтобы в комнате было темно, затем на цыпочках вышла и бесшумно прикрыла за собой дверь.

Пока в доме, Пепиты происходили эти события, на душе у сеньора дона Луиса де Варгаса было не веселее.

Его отец, почти каждый день выезжавший верхом на прогулку, хотел взять его с собой, но дон Луис на этот раз отказался, сославшись на головную боль. И дон Педро уехал без него. Сын остался один, погруженный в грустные мысли; он был преисполнен решимости изгнать из души образ Пепиты и целиком посвятить себя богу.

Не думайте, однако, что он не любил молодой вдовы. Из писем нам уже известно, насколько пылкой была его страсть; но он продолжал обуздывать ее благочестивыми и возвышенными рассуждениями, которые мы здесь опускаем, чтобы не впасть в грех многословия, поскольку в письмах дона Луиса найдется немало подобных образцов.

Если мы захотим вникнуть в душу дона Луиса, мы увидим, что, кроме мысленного обета, данного им, но еще не осуществленного, кроме любви к богу, уважения к отцу, которым он не желал соперничать, и, наконец, призвания к духовному сану, были и другие, менее благородные и возвышенные причины, помогавшие ему бороться против любви к Пепите.

Дон Луис был настойчив и упорен; эти качества, направленные по верному руслу, выработали у него твердость характера. Ничто не могло его унизить в собственных глазах больше, чем отказ от прежних убеждений и целей в жизни. Он не мог без ущерба для самолюбия отказаться от своих стремлений, которые всегда открыто провозглашал, стяжав славу человека, целиком посвятившего себя богу, проникнутого высокой философией веры, — словом, будущего святого. А между тем все его намерения рухнут, если он позволит себе увлечься Пепитой Хименес. Хотя любовь Пепиты стоила очень дорого в глазах дона Луиса, все же ему представлялось, что, уступив, он подобно Исаву[62], продаст свое первородство и омрачит свою славу.

Вообще мы, люди, часто становимся игрушкой обстоятельств; вместо того чтобы твердо и не колеблясь идти к цели, мы отдаемся на волю течения. Мы не сами выбираем себе роль, но принимаем ту, что выпадет нам на долю, что готовит нам слепой случай. Профессия, политические взгляды, вся жизнь часто зависит от непредвиденных случаев, от неверной, капризной и неожиданной игры судьбы.

Против этого с титанической силой восставала гордость дона Луиса. Что скажут о нем другие и, главное, что подумает о себе он сам, если окажется, что его идеал, новый человек[63], которого он создал в своей душе, и все его честолюбивые планы святой, добродетельной жизни рассеялись в одно мгновенье, растаяли в огненном взгляде, в мимолетном пламени прекрасных глаз, как тает иней при первых лучах утреннего солнца?

Подобные размышления наравне с законными и существенными доводами тоже восстанавливали его против Пепиты, но все они облачались в религиозные покровы, так что сам дон Луис не мог как следует разобраться в них, считая любовью к богу не — только то, что действительно было любовью к богу, но и то, что было себялюбием. Так, он вспоминал святых, которые выдерживали еще большие искушения, чем он, и не желал им уступить в твердости. Особенно запомнилась ему стойкость святого Иоанна Златоуста, который пренебрег просьбой любящей матери не покидать ее ради служения богу; с ласковыми упреками, слезами и горькими жалобами она привела сына в спальню и усадила рядом с собой на ложе, где он был рожден. Но все ее мольбы оказались тщетными. А дон Луис не в силах устоять перед просьбами посторонней женщины, которую он так недавно знает; он все еще колеблется между своим долгом и привлекательностью молодой вдовы — кто знает? — быть может, более кокетливой, чем влюбленной.

Дон Луис размышлял о своем призвании, о достоинстве и величии духовной власти, стоящей неизмеримо выше всех ничтожных земных венцов, — ибо не смертный человек, не каприз изменчивой и раболепной черни, не вторжение варваров, не насилие побуждаемых алчностью мятежных войск, не ангел, не архангел, не признанный людьми повелитель, но сам святой дух установил сан священника. И вот из-за легкомысленного увлечения, вызванного девчонкой, из-за слезинки — возможно, неискренней — он готов презреть величественный сан, отказаться от власти, которой бог не дал даже архангелам, стоящим у его трона? Неужто пасть так низко, смешаться с невежественной чернью и стать одним из паствы, когда ему назначено быть пастырем, которому дано связывать и развязывать на земле то, что бог связывает и развязывает на небе, прощать грехи, возрождая людей водой и духом, наставлять их именем непогрешимого владыки, оглашать приговоры, что потом утверждаются на небесах? Добровольно отказаться от, права стать посредником между богом и людьми в величайших таинствах, недоступных человеческому разуму, призывая с неба не уничтожающее жертву пламя, как Илья, — но благодать святого духа, очищающую сердца и облекающую их в ризы белее снега?

Размышляя подобным образом, дон Луис то возносился духом в небесную высь, за облака, — и при этом бедная Пепита Хименес оставалась внизу, на земле, так далеко от него, что он едва различал ее; то внезапно спускался с высот, — и, коснувшись земли, снова видел прелестную, молодую, чистую и любящую Пепиту, которая вступала в борьбу против принятых решений и грозила одержать над ними победу.

Так терзался дон Луис, полный противоречивых, мятущихся мыслей, когда в комнату без доклада и без стука вошел Куррито.

Пока дон Луис оставался всего лишь богословом, Куррито был о своем братце невысокого мнения, но, увидев, как ловко богослов сидит на коне, стал безмерно уважать его, считая чуть не сверхчеловеком.

Неумение ездить верхом унижало брата в глазах Куррито, но когда он увидел, что Луис не только разбирается в богословии и прочих науках, которых Куррито не понимал, считая чем-то весьма трудным и путаным, но и способен молодцом держаться на спине неукротимого зверя, — он проникся безграничным почтением и любовью к Луису. Куррито был бездельник, беспутный малый, но сердце у него было доброе. Дон Луис, став идолом Куррито, держал себя так, как обычно высшие натуры держатся по отношению к низшим существам, если знают об их поклонении. Дон Луис позволял любить себя — другими словами, разрешал Куррито деспотически властвовать над собой в маловажных вопросах. Но поскольку для людей, подобных дону Луису, не бывает значительных вопросов в повседневной жизни, получалось, что Куррито вертел Луисом как вздумается.

— Я за тобой, — обратился он к брату, — пойдем в казино — там сегодня весело и полно людей. Что сидишь здесь один как дурень?

Дон Луис без возражений, словно повинуясь приказу, взял шляпу, трость и, сказав: «Идем, если так хочешь», — последовал за Куррито, который шествовал впереди, весьма довольный своею властью над братом.

Казино и в самом деле было полным-полно: кроме местных сеньоров, в канун Иванова дня съехалось немало соседей из округи.

Большинство гостей собралось в патио — внутреннем дворе, выложенном мраморными плитами, с бассейном и фонтаном посреди и множеством цветочных горшков с чудоцветом, бальзамином, розами, гвоздикой и базиликом. Над двором была натянута парусина, защищавшая его от солнца. Вокруг шла галерея, поддерживаемая мраморными колоннами; в галерее и в залах были расставлены столы для ломбера, за другими столиками можно было просмотреть газеты или заказать кофе и прохладительные напитки; всюду стояли стулья, скамьи и кресла. На чистых, свежевыбеленных стенах висели многочисленные французские литографии с подробными объяснениями на двух языках. Они были посвящены жизни Наполеона I от Тулона до острова святой Елены, похождениям Матильды и Малек-Аделя[64], любовным и военным эпизодам из жизни Храмовника, Ревекки, леди Ровены и Айвенго;[65] ухаживаниям, шалостям, грехопадениям и порывам раскаяния Людовика XIV и мадемуазель де Лавальер[66].

Куррито ввел дона Луиса, а дон Луис позволил себя ввести в залу, где собрались сливки местной знати, щеголи и денди городка и всей округи. Среди них выделялся граф де Хенасаар из соседнего города. Он был знатен и пользовался всеобщим уважением. Много времени он прожил в Мадриде и Севилье, одевался у лучших портных, заказывая им старинные народные и современные костюмы. Два раза его выбирали депутатом, и как-то он даже внес запрос правительству о произволе некоего алькальда-коррехидора[67].

Граф выглядел человеком лет тридцати с небольшим, был хорош собой и знал это; он любил похвастаться своими успехами на жизненном поприще, в дуэлях и любви. Граф считался одним из самых настойчивых поклонников Пепиты, но, несмотря на все достоинства, он получил тот же отказ и в такой же форме, в какой получали все искатели ее руки.

Рана, нанесенная его спесивому сердцу подобным отказом, не заживала. Любовь перешла в ненависть, и граф часто облегчал свое сердце тем, что поносил Пепиту на все лады.

За этим увлекательным занятием и застали графа дон Луис и Куррито, перед которыми, как на беду, расступился, чтобы пропустить их, кружок завсегдатаев, собравшихся послушать дерзкого шутника. Дон Луис, точно сам дьявол подстроил все это, столкнулся лицом к лицу с графом.

— Ну и хитрая бестия, эта Пепита Хименес! — говорил граф. — У нее больше причуд и высокомерия, чем у инфанты Микомиконы![68] Она хочет заставить нас позабыть, что родилась и жила в нищете, пока не вышла замуж за чучело, за старикашку, за проклятого ростовщика и не прибрала к рукам его деньжата. Лишь одно доброе дело совершила в своей жизни эта вдовушка — договорилась с сатаной поскорей отправить в ад своего пройдоху-мужа и освободить землю от этой заразы и чумы. Теперь Пепите вздумалось прикинуться добродетельной и целомудренной. Так мы и поверили! Небось тайком спуталась с каким-нибудь батраком, а перед всеми прикидывается второй царицей Артемисией[69].

Домоседам, не посещающим мужские сборища, этот язык покажется, без сомнения, дерзким и невероятно грубым; но люди, знакомые со светом, знают, что такие выражения в нем приняты: красивые и милые женщины, а порой и самые почтенные матроны служат мишенью для позорных и непристойных выпадов, если у них есть враг и даже если его нет, так как иные часто сплетничают, или, лучше сказать, оскорбляют и бесчестят людей во всеуслышание лишь для того, чтобы казаться остроумными и развязными.

Дон Луис с детства привык к тому, при нем никто не вел себя дерзко и не произносил грубых слов; он рос окруженный слугами, родственниками и людьми, которые зависели от его отца и прислушивались ко всем его желаниям; позднее, в семинарии, ему, как племяннику настоятеля, обладавшему к тому же многими достоинствами, никогда не противоречили, считались с ним и заискивали перед ним. Вот почему дон Луис был поражен словно ударом молнии, услышав, как дерзкий граф порочит и втаптывает в грязь честь женщины, которую он, Луис, боготворит.

Но как защитить ее? Хотя он не был ни мужем, ни братом, ни родственником Пепиты, он мог вступиться за нее как кабальеро; но он ясно представил себе, какой это вызовет скандал в казино, где ни у одного из присутствующих не нашлось и слова в защиту молодой вдовы, — напротив, все смеялись, довольные остроумием графа. Мог ли он, проповедник мира, почти накануне принятия сана, открыто высказать свое негодование, рискуя вступить в драку с этим наглецом?!

Дон Луис решил было смолчать и уйти, но, подчиняясь велению сердца и самовольно присваивая себе право, которого ему не давали ни его молодые годы, ни его лицо, покрытое лишь первым пушком, ни его пребывание в казино, он с истинным красноречием выступил против злословия и с христианской независимостью суровым тоном указал графу на низость его поступка.

Это был глас вопиющего в пустыне. На его поучение граф ответил насмешками и непристойностями; и, несмотря на то, что дон Луис был сыном местного касика, люди, среди которых было много приезжих, встали на сторону насмешника, — даже Куррито, этот слабовольный бездельник, не вступился за своего брата. И дон Луис, осмеянный и уничтоженный, покинул казино среди шумного веселья.

— Только этого мне недоставало, — пробормотал сквозь зубы бедный дон Луис, придя домой и снова очутившись у себя в комнате, взбешенный издевательствами, которые он, впрочем, сильно преувеличивал. Подавленный и обескураженный, он бросился в кресло, и рой мыслей закружился в его голове.

Кровь отца, кипевшая в его жилах, возбудила гнев и толкала его отказаться от духовной карьеры, как с самого начала советовали ему в городке, чтобы затем проучить по заслугам сеньора графа, — но тогда все будущее, которое он создал в своем воображении, немедленно рухнет. Перед ним вставали образы настоятеля, отрекающегося от него; папы, приславшего диспенсацию[70] на получение сана ранее положенного возраста; прелата епархии, поддержавшего ходатайство дона Луиса, со ссылкой на его испытанную добродетель, хорошую подготовку и твердость призвания, — все суровыми обвинителями вставали перед его мысленным взором.

Затем он вспомнил шутливые утверждения отца о необходимости дополнить меры убеждения другими мерами, как этому учили святой апостол Иаков, средневековые епископы, дон Иньиго де Лойола и прочие, — и шутка отца уже не казалась ему такой нелепой, как прежде: да, он почти раскаивался в том, что не пошел сегодня по этому пути.

Ему припомнился также обычай некоего правоверного богослова, современной знаменитости, — персидского философа, о котором упоминалось в одной из последних книг о Персии. Обычай его состоял в том, чтобы сурово бранить учеников и слушателей, когда они смеялись во время уроков или не понимали их; если же этого было недостаточно, философ спускался с кафедры и мечом расправлялся с виновными. Этот метод был весьма плодотворен, особенно в споре; хотя однажды упомянутый философ столкнулся с противником, который применил тот же способ убеждения, и философ получил чудовищный удар по лицу.

Несмотря на угрызения совести и дурное настроение, дон Луис невольно рассмеялся при этом воспоминании, полагая, что многие философы в Испании охотно усвоили бы персидский метод; и если он сам не применил его, то, конечно, не из страха перед ударом, а из более благородных соображений.

Но тут дон Луис предался иным размышлениям, которые несколько успокоили его.

«Незачем было выступать в казино с проповедью, — подумал он, — мне следовало сдержаться, как велит нам Иисус Христос, — он сказал: „Не бросайте святыни псам и не мечите бисера перед свиньями, дабы, они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас“. На что мне сетовать? Должен ли я на оскорбление отвечать оскорблением? Должен ли позволить гневу одержать верх? Святые отцы говорили: „Гнев у священника — хуже, чем похоть“. Он вызвал море слез и был причиной страшных бедствий. Гнев — опасный советчик: это он привел к тому, что народы исходили кровавым потом под божественным игом; Это он вызвал призрак Исаии[71] перед ожесточенными взорами служителей церкви, и они вместе с фанатическими приверженцами своими превратили кроткого агнца в неумолимого мстителя, спускающегося во главе бесчисленного воинства с вершины Эдома[72] и надменной стопой, по колено в крови, попирающего народы, как давят виноград в давильне. О нет, господи! Я буду твоим служителем. Ты — бог мира, и моей первой добродетелью должна быть кротость. Да послужит мне примером нагорная проповедь сына твоего. Не око за око, не зуб за зуб, а любовь к врагам нашим! Ты, как рассвет, освещаешь праведных и грешных и проливаешь на всех обильный поток своих несказанных милостей. Ты — наш отец, сущий на небесах, и нам надлежит стать такими же совершенными, как ты, прощать тех, кто оскорбляет нас, и молить тебя, чтобы и ты простил их, ибо они не ведают, что творят. Не следует забывать о данной нам заповеди: блаженны вы, когда вас будут поносить, гнать и всячески несправедливо злословить о вас. Священник — или тот, кто хочет им стать, — должен быть смиренен, миролюбив, кроток сердцем. Он не похож на дуб, который гордо возвышается, пока в него не ударит молния, — нет, он подобен лесным душистым травам и скромным полевым цветам, которые благоухают еще приятней и нежнее, когда их топчет грубая нога».

В таких размышлениях протекло время до трех часов. Дон Педро, возвратившись о прогулки, вошел в комнату сына и позвал его обедать. Но ни веселая сердечность любящего отца, ни его шутки, ни знаки внимания — ничто не могло рассеять грусть дона Луиса. Он ел через силу и почти не разговаривал за столом.

Дона Педро огорчило уныние сына, — уж не заболел ли он? Но тем не менее, выкурив, как всегда, после обеда хорошую гавайскую сигару и сопроводив ее обязательной чашкой кофе и рюмкой крепкой анисовой водки, дон Педро почувствовал усталость от дневных хлопот и отправился, как обычно, прилечь после обеда часика на два — на три; ведь он вставал с рассветом.

Дон Луис поостерегся сообщить отцу об обиде, нанесенной графом де Хенасаар: дон Педро, не собиравшийся стать священником и обладавший вспыльчивым характером, немедленно отомстил бы обидчику.

Оставшись один, дон Луис вышел из столовой, чтобы никого не видеть и, закрывшись у себя в комнате, снова погрузился в размышления.

Так он сидел, задумчиво облокотясь на бюро и подперев щеку правой рукой; вдруг послышался легкий шум. Он поднял глаза и рядом с собой увидел назойливую Антоньону, которая, несмотря на свою толщину, проникла к нему, словно тень, и теперь внимательно наблюдала за ним с выражением сострадания и ярости.

Она проскользнула сюда, никем не замеченная, пока слуги обедали, а дон Педро спал, и открыла дверь в комнату и затворила ее за собой с такой осторожностью, что дон Луис, если бы даже и не был погружен в задумчивость, все равно ничего не услышал бы.

Антоньона решила серьезно поговорить с доном Луисом, хотя еще точно не знала, что ему скажет. Однако она попросила — неизвестно, небо или ад — развязать ей язык и наделить ее даром речи — не вульгарной и грубой, обычной для нее, а благопристойной и изящной, пригодной для высоких рассуждений и прекрасных мыслей, которые она собиралась изложить ему.

Увидев Антоньону, дон Луис нахмурился, красноречивым жестом выразил свое недовольство по поводу ее посещения и резко спросил:

— Ты зачем пришла? Уходи.

— Я пришла требовать от тебя отчета в том, что ты делаешь с моей девочкой, — не смущаясь, ответила Антоньона, — и не уйду, пока ты не объяснишь своего поведения.

Затем, придвинув к столу кресло, она с самоуверенным и дерзким видом уселась против дона Луиса.

Поняв, что ему от нее не отделаться, дон Луис, овладев собой, вооружился терпением и уже менее жестким тоном сказал:

— Говори, в чем дело.

— А в том, — начала Антоньона, — что ты замыслил против моей бедняжки злодейство. Ты ведешь себя как негодяй. Ты ее околдовал, опоил зельем. Наш ангелочек умирает. Она не ест, не спит, не знает покоя — и все по твоей вине. Сегодня она несколько раз падала в обморок лишь при одной мысли о твоем отъезде. Натворил же ты дел, собираясь в попы! Ах ты каторжник, зачем тебя только принесло к нам? Почему ты не остался с дядей? Она была вольная, как ветер, сама себе хозяйка, всех покоряла, а сама никому не давалась в руки, — и вот теперь попала в твои коварные сети. Ты, конечно, приманил ее своей притворной святостью. Все твое богословие, все твои небесные фокусы — это свист, которым хитрый и бессердечный охотник заманивает в силок глупых дроздов.

— Антоньона, — произнес дон Луис, — оставь меня в покое. Не терзай меня, ради бога. Я — злодей, признаю это. Мне не следовало смотреть на твою госпожу. Мне не следовало показывать ей, что я люблю ее; но я любил ее и продолжаю любить всем сердцем. Я не давал ей ни зелья, ни отвара — я дал ей свою любовь. Но от этой любви нужно отказаться, нужно все позабыть. Так велит мне бог. Ты думаешь, что я не принес, не приношу и не принесу огромной жертвы? Пепита должна собраться с силами и последовать моему примеру.

— Но ты и этого утешения не даешь ей, бедняжке! — возразила Антоньона. — Ты приносишь на алтарь добровольно свою жертву, ты отказываешься от женщины, которая тебя любит и целиком принадлежит тебе; а ты ведь не принадлежишь ей, как же она тобой пожертвует? Что кинет она на ветер? Какое сокровище бросит в костер? Ничего — только любовь без взаимности! Как может она отдать богу то, чего не имеет? Что же, она обманет бога и скажет: «Боже мой, вот он меня не любит, так я и жертвую тебе его и перестану его любить?» Жаль, что бог не умеет смеяться, а если бы умел — ну и похохотал бы он над таким подарком!

Ошеломленный дон Луис не знал, что возразить на отповедь Антоньоны, еще более жестокую, чем ее прежние щипки. Кроме того, ему претило углубляться в метафизику любви со служанкой.

— Оставим бесполезные разглагольствования, — сказал он. — Я не могу помочь горю твоей госпожи. Что же мне, делать?

— Что тебе делать? — прервала его Антоньона, на этот раз мягко, ласково и вкрадчиво. — Я тебе скажу, что делать. Если ты и не поможешь горю моей девочки, то хоть немного облегчи его. Разве ты не настоящий святой? А святые — люди сострадательные, да и мужественные. Не беги, как невежа и трус, не простившись. Навести мою больную девочку, сделай благое дело.

— Но к чему это может привести? Мой приход только ухудшит дело, а не поправит его.

— Да нет, ты не понимаешь. Бог подвесил тебе такой язык, ты так умеешь болтать, что живо вобьешь ей в мозги смирение, и она утешится; да еще прибавь, что любишь ее, а покидаешь только из-за бога, — по крайней мере это но заденет ее.

— Ты хочешь, чтобы я искушал бога? Это опасно и для меня и для нее.

— Зачем тебе искушать бога? Если бог увидит, что твои намерения справедливы и чисты, разве он оставит тебя своей милостью и помощью, разве он позволит тебе растеряться? А ведь я не без причины тебя об этом прошу. Разве не твоя обязанность поспешить к моей девочке, спасти ее от отчаяния и направить ее на путь истинный? А если она, увидев твое пренебрежение, умрет от горя или схватит веревку, да и повесится на балке? У тебя на сердце будет небось жарче, чем в смоляных и серных котлах дьявола!

— Ах, это ужасно! Я не хочу, чтобы она отчаивалась. Я призову все свое мужество и приду навестить ее.

— Благослови тебя бог! Сердце мне подсказывало, что ты добрый!

— Когда прийти?

— Сегодня вечером, ровно в десять. Я буду ждать тебя у двери, что выходит на улицу, и провожу к ней.

— Она знает, что ты была у меня?

— Нет, не знает. Это я сама придумала. Но я половчей подготовлю ее, чтобы она не упала в обморок от нежданной радости. Так придешь?

— Приду.

— До свиданья. Приходи обязательно. Ровно в десять. Я подожду тебя у дверей.

И Антоньона убежала; прыгая по лестнице через две ступеньки, она мгновенно очутилась на улице.

Нельзя отрицать, Антоньона действовала чрезвычайно умно, а речь ее была столь достойной и учтивой, что ее могли бы счесть неправдоподобной, если бы не знали с величайшей точностью всего, о чем здесь повествуется, и если бы не были известны чудеса, на которые способен прирожденный ум женщины, когда стимулом ему служит глубокий интерес или сильная страсть.

Без сомнения, привязанность Антоньоны к Пепите была велика, и, видя, как ее девочка влюблена и страдает, она старалась найти лекарство от ее недуга. Обещание, которое она только что вырвала у дона Луиса, явилось неожиданной победой. Чтобы извлечь пользу из — этой победы, Антоньона решила принять меры, какие подсказал ей глубокий жизненный опыт.

Антоньона назначила свидание на десять часов — время прежних, теперь отмененных или отложенных, вечеров, когда обычно встречались дон Луис и Пепита. Так удастся избежать сплетен и пересудов; в церкви проповедник учил, что нет греха хуже злословия, и по евангелию — любителей злословия следует бросать в море, привязав им на шею мельничный камень.

Итак, Антоньона вернулась домой, весьма довольная собой и полная решимости так умело всем распорядиться, чтобы найденное лекарство не оказалось бесполезным и не усугубило страданий Пепиты, вместо того чтобы их облегчить.

Она не собиралась сразу предупреждать Пепиту, решив только напоследок сказать ей, будто сам дон Луис просил назначить время для прощального свидания и что она велела ему прийти в десять часов.

Наконец, во избежание сплетен, никто не должен был увидеть, как дон Луис входит в дом. Соблюдению тайны поможет назначенный для встречи час и расположение дома; в десять часов на улице много гуляющих, и поэтому на проходящего по ней дона Луиса не обратят внимания; проникнуть в сени будет делом одной секунды, — а она, Антоньона, уж сумеет проводить гостя в комнату так, чтобы никто его не заметил.

Все или большинство богатых домов Андалусии состоят из двух частей, или половин, — таким был и дом Пепиты. Для каждой половины устроен отдельный вход. Парадная дверь ведет во внутренний дворик с колоннами и полом, выложенным плитами, в залы и господские комнаты; другая — черная дверь — служит входом на скотный двор, мельницу и кухню, в конюшни, сарай, давильню, амбар и кладовую, где до поры до времени хранятся маслины, в подвалы с маслом, виноградным соком, молодым вином, водкой и уксусом в больших глиняных кувшинах и в винные погреба, где хранится в бочках хорошее вино и вино передержанное. Эта половина, даже если дом расположен в центре города с двадцатью — двадцатью пятью тысячами жителей, называется усадьбой. По вечерам там собираются управляющий, приказчики, погонщик мулов, прислуга и батраки; зимой — вокруг огромного камина в большой кухне, а летом на открытом воздухе или в прохладной комнате они проводят время и развлекаются, пока хозяева не лягут спать.

Антоньона сообразила, что предстоящее объяснение между ее девочкой и доном Луисом требует тишины и покоя: надо устроить так, чтобы никто не мог помешать им; поэтому она решила по случаю Иванова дня освободить на весь вечер девушек, прислуживавших Пепите, и отпустить их в усадьбу, где они вместе с деревенскими работниками устроят настоящий бал с веселыми песнями и плясками под стук кастаньет.

Таким образом, на опустевшей господской половине остались только Антоньона и Пепита; а это было весьма кстати в связи с торжественностью и значительностью ожидаемого свидания: возможно, что от встречи, которую верная служанка так искусно подготовила, зависела судьба двух молодых людей.

Пока Антоньона размышляла и обдумывала дальнейшие планы, дон Луис каялся в легкомыслии и слабости: зачем согласился он на свидание, о котором просила его Антоньона!

Дон Луис задумался над характером этой женщины; она рисовалась в его воображении порочнее Эноны и Селестины[73]. Он видел перед собой во весь рост опасность, навстречу которой он добровольно шел, и не радовался тайному свиданию с красавицей вдовой.

Встретиться с нею, чтобы уступить и попасть в ее сети, нарушить обеты, обмануть епископа, поддержавшего его ходатайство о диспенсе, наконец самого папу, приславшего разрешение, отказаться от духовного сана, — все это в его глазах было чудовищно, позорно. Кроме того, любовь к Пепите была предательством по отношению к отцу, который любил молодую женщину и просил ее руки. Пойти же к ней, чтобы еще больше ее разочаровать, казалось ему утонченной жестокостью, гораздо худшей, чем уехать не простившись.

Побуждаемый этими соображениями, дон Луис решил сначала не идти на свидание; не предупреждая и не принося извинений, — пусть Антоньона напрасно поджидает его у порога. Но если Антоньона уже успела все сообщить госпоже, а он не придет, — это будет равносильно оскорблению.

Тогда он вздумал написать Пепите сердечное и умное письмо, в котором он собирался сказать, что не может прийти, оправдать свое поведение, утешить ее, выказать свои нежные чувства к ней, но в то же время еще раз подтвердить, что его долг перед богом — превыше всего, и наконец попытаться вдохнуть в Пепиту мужество, призывая ее принести такую же жертву, какую приносит он.

Раз пять принимался дон Луис за письмо, но, набросав несколько строк, тут же рвал бумагу; письмо никак не получалось. То оно выходило сухим, холодным и педантичным, как плохая проповедь или урок преподавателя латинского языка; то в нем сквозил ребяческий, забавный страх перед Пепитой, словно она была чудовищем, готовым его пожрать; то в нем сказывались другие, не менее плачевные недостатки. В итоге, уничтожив в напрасных попытках целую кипу бумаги, Луис так и не составил письма.

— Ничего не поделаешь, — сказал про себя дон Луис, — жребий брошен. Будем мужественны и пойдем туда.

Дон Луис успокоил свою душу надеждой, что он будет очень сдержан, что господь вложит в его уста пылкое красноречие и ему удастся уговорить Пепиту — она ведь так добра — самой настаивать на выполнении обета, принести в жертву мирскую любовь и тем уподобиться святым девам минувших времен, которые не только отказывались сочетаться браком с женихом или возлюбленным, но, даже выйдя замуж, не соединялись с мужем и жили с ним как сестра с братом, о чем рассказывается, Например, в житии святого Эдуарда, короля Англии. Подумав об этом, дон Луис успокоился и почувствовал прилив бодрости; он уже воображал себя в роли святого Эдуарда, а Пепиту в роли королевы Эдиты, его жены; и когда он представлял себе Пепиту этой королевой, девственной супругой, она казалась ему — если только это вообще было возможно — еще более прекрасной и возвышенной.

Однако дон Луис не обрел той уверенности и твердости, какую должно было вселить в него решение подражать святому Эдуарду. Он все еще видел нечто преступное в посещении, о котором ничего не знал отец, и ему не терпелось разбудить его от послеобеденного сна и все ему рассказать. Раза три он поднимался с места и шел к отцу, но тотчас же останавливался, считая этот поступок недостойным, видя в нем глупое ребячество. Он имел право доверить отцу собственные тайны, но открывать тайну Пепиты, лишь бы не испортить отношений с отцом, — было нечестно. Мелкий, смешной и жалкий характер этого намерения подчеркивался еще тем, что к этому поступку его побуждал страх оказаться недостаточно стойким. Итак, дон Луис промолчал и ничего не открыл отцу.

Более того, он не чувствовал себя вполне уверенно, чтобы показаться отцу до таинственного свидания. Противоречивые страсти бушевали в его груди, тревога росла, он не находил себе места, большая комната казалась ему тесной клеткой, он то и дело вскакивал, метался, и так стремительно шагал взад и вперед, что рисковал разбить себе голову о стены. Несмотря на теплый летний воздух, проникавший через открытый балкон, дон Луис чувствовал, что задыхается, что потолок давит его, не дает поднять голову, что для дыхания ему нужен весь воздух, для ходьбы — все безграничное пространство, и весь глубокий небосвод — для мыслей, безудержно стремившихся ввысь.

Не выдержав подобной пытки, дон Луис схватил шляпу и трость и стремглав выскочил из дому. Избегая встречи со знакомыми и стремясь поскорее уединиться, он направился в тенистые и безлюдные аллеи садов, что окружали городок на расстоянии более полумили и превращали окрестности в настоящий земной рай.

До сих пор мы мало говорили о внешности дона Луиса. Да станет известно читателю, что он был в полном смысле слова красивый молодой человек — высокий, стройный, хорошо сложенный, черноволосый; темные глаза его были полны огня и нежности, смуглое лицо, белые зубы, горделивый, тонко очерченный рот; во всех движениях что-то смелое и мужественное, несмотря на священническую скромность и кротость; наконец в походке и осанке дона Луиса был тот не поддающийся описанию отпечаток утонченности и благородства, свойственный аристократам, хотя и не являющийся их исключительной привилегией.

Взглянув на дона Луиса, мы должны признать, что Пепита Хименес обладала врожденным чувством красоты.

Дон Луис скорее бежал, чем шел по тропинкам, прыгая через ручейки и ни на что не глядя, точно бык, ужаленный оводом. Крестьяне и огородники, встречавшиеся ему на пути, поглядывали на него, как на полоумного.

Наконец, утомленный бесцельной ходьбой, он уселся у каменного креста, близ развалин древней обители святого Франсиско де Паула, расположенной в окрестностях городка, и снова погрузился в размышления, но такие путаные, что он не мог проследить за ходом своих мыслей.

Колокольный звон, который достигал этого безлюдья, призывая верующих к молитве и напоминая им о пресвятой богородице, встреченной приветствием архангела, вывел дона Луиса из состояния глубокой задумчивости и вернул его к действительности.

Солнце только что скрылось за исполинскими вершинами гор; скалы, пики, пирамиды и разбитые обелиски четко вырисовывались на пурпурно-топазном небе, позолоченном лучами заходящего светила. Тени окутывали долину, а высокие горные утесы сверкали расплавленным золотом и хрусталем.

В последних косых лучах умирающего солнца, как два спасительных маяка, пылали стеклами окон и белыми стенами далекий храм пресвятой девы, покровительницы городка, стоявший на вершине холма, и маленькая часовня на ближней горе, носившей название Голгофы.

Природа была насыщена поэтической грустью, и казалось, что вселенная поет творцу торжественный гимн без слов, понятный только душе. Медленный, чуть слышный перезвон далеких колоколов едва тревожил спокойствие земли и звал к молитве, не рассеивая чувств. Дон Луис снял шляпу, стал на колени у подножия креста и с глубокой верой прочел Angelus Domini[74].

Ночные тени обволакивали землю; однако ночь, широко раскинув плащ над долинами и горами, любовно украсила его сверкающими звездами и яркой луной. Лазурный свод, потемнев, не утратил своей синевы. Бесчисленные звезды, сверкавшие в беспредельном эфире, посылали на землю лучи сквозь легкий, прозрачный воздух. Луна серебрила кроны деревьев и отражалась в ручьях; прозрачная и светлая вода струилась, расцвеченная радужными и опаловыми переливами. В густой роще пели соловьи. Травы и цветы щедро изливали свой аромат. По берегам оросительных канав, среди невысокой травы и лесных цветов алмазами и рубинами сверкали бесчисленные светлячки. Цветущие плодовые деревья, заросли акаций и розовых кустов наполняли воздух чарующим благоуханием.

Дон Луис почувствовал, как природа, полная неги и страсти, пленяет, соблазняет, покоряет его, и усомнился в своих силах. Однако нужно было выполнить данное им слово и пойти на свидание.

Колеблясь и раздумывая, он побрел незнакомыми тропинками и, сделав большой крюк, очутился у подножия гор, в восхитительном уголке, где из скалы хрустальной струей пробивался источник, чтобы затем широко разлиться по плодовым садам. После минутного раздумья дон Луис медленным, размеренным шагом направился к поселку.

По мере того как дон Луис приближался, принятое решение внушало ему все больший ужас. Он пробирался сквозь чащу, страстно желая увидеть какое-либо чудо, знамение, предупреждение, которое заставило бы его повернуть назад. Он вспоминал студента Лисардо и жаждал увидеть собственное погребение. Но небо таинственно мерцало бесчисленными огнями, призывая к любви; звезды ласково смотрели друг на друга; томно пели соловьи; влюбленные сверчки взмахивали звонкими крылышками, как поющие серенаду трубадуры — плектрами;[75] казалось, вся земля в эту безмятежную прекрасную ночь была полна любви. Никаких предостережений, никаких знамений, нигде ни следа печали, — повсюду жизнь, мир и наслаждение. Где был его ангел-хранитель? Покинул ли он дона Луиса, отчаявшись спасти его, или, не предвидя угрожавшей ему опасности, не собирался препятствовать его намерениям? Как знать? Может быть, это опасное положение приведет дона Луиса к торжеству? Святой Эдуард и королева Эдита вновь предстали перед воображением дона Луиса и укрепили его волю. Погруженный в задумчивость, дон Луис шел медленно и еще не достиг городка, когда часы на башне приходской церкви пробили десять — час свидания. Колокол десять раз ударил в сердце дона Луиса, и каждый удар наносил ему рану, но к боли и страху примешивалось предательски сладостное волнение.

Дон Луис прибавил шагу, боясь запоздать, и скоро очутился на окраине городка.

Там царило величайшее оживление. Девушки, пришедшие к источнику на общинном пастбище, умывались — верный способ сохранить своего возлюбленного, у кого он был, или завести его в скором времени. Женщины и детишки рвали тут и там ветки вербены, розмарина и других растений, из которых готовится волшебный фимиам. Повсюду звучали гитары. Кругом слышался любовный шепот, на каждом углу виднелись счастливые влюбленные парочки. Канун Иванова дня, хотя и был католическим праздником, таил смутные отголоски древнего язычества и поклонения силам природы; может быть, оттого, что он совпадает с летним солнцестоянием. Во всяком случае, в его праздновании не чувствовалось ничего религиозного, все дышало земной любовью и страстью. Наши старинные романсы и легенды рассказывают о том, как в канун Иванова дня магометанин похищает прекрасную христианскую принцессу, а рыцарь-христианин добивается цели своих страстных желаний у знатной мавританки; можно сказать, что здесь, в городке, сохранились старые традиции.

Кругом кипела жизнь. Казалось, весь городок высыпал на улицу; немало народу съехалось из окрестных сел. Трудно было пройти из-за множества столиков с халвой, медовыми коврижками и гренками, ларьков с фруктами, палаток с куклами и другими игрушками, а также жаровен, у которых толпились молодые и старые цыганки: одни жарили пончики, отравляя воздух запахом масла; другие взвешивали и продавали их, метко отвечая на комплименты молодых людей, третьи предсказывали судьбу.

Дон Луис старался избежать встречи с друзьями и, едва завидев вдалеке знакомое лицо, бросался в сторону. Так он продвигался, нигде не задерживаясь, ни с кем не разговаривая; и вот он подошел уже к дому Пепиты. Сердце его усиленно забилось; пришлось остановиться на мгновение, чтобы успокоиться. Он взглянул на часы: было около половины одиннадцатого,

«Боже мой, — подумал он, — скоро полчаса, как она меня ждет».

Он торопливо вошел. Фонарь, всегда освещавший калитку, горел в эту ночь тусклым светом.

Едва дон Луис закрыл за собой дверь, как чьи-то пальцы, точно когти, вцепились в него. Это была Антоньона.

— Чертов семинарист, неблагодарный грубиян, олух! — зашептала она. — Я уж думала, ты не придешь. Где ты был, балбес? Ты еще смеешь опаздывать, артачиться, когда из-за тебя тает соль земли, когда тебя ждет солнце красоты?

Осыпая его на ходу упреками, Антоньона поспешно тащила за собой оробевшего семинариста. Они вошли в калитку, и Антоньона осторожно и бесшумно заперла ее, пересекли внутренний двор, поднялись по лестнице, миновали несколько коридоров, две залы и подошли к закрытой двери кабинета.

Во всем доме стояла поразительная тишина. Кабинет выходил во двор, и шум улицы не достигал его. Только из усадьбы, где гуляли слуги Пепиты, смутно и неясно доносился стук кастаньет, звон гитары и заглушенный рокот голосов.

Антоньона открыла дверь кабинета и, вталкивая дона Луиса, доложила о нем:

— Девочка, тут сеньор дон Луис, он пришел попрощаться с тобой.

Сделав доклад с надлежащей официальностью, Антоньона скромно удалилась и закрыла за собой дверь, предоставив молодым людям полную свободу.

Дойдя до этого места, мы не можем не отметить достоверный характер нашей повести и не удивиться педантичной точности лица, ее написавшего. Будь в этом паралипоменоне хоть доля вымысла, как это бывает в романе, то свидание, столь важное и значительное для Пепиты и дона Луиса, несомненно не было бы обставлено так, просто, как это здесь сделано. Романист отправил бы наших героев в загородную прогулку, где, спасаясь от внезапной и страшной бури, они нашли бы убежище в развалинах древнего замка или мавританской башни, прославившейся в округе какими-нибудь таинственными привидениями. Быть может, наши герои попали бы в руки шайки разбойников, от которой их избавила бы отчаянная храбрость дона Луиса, а потом им пришлось бы спрятаться ночью в уединенном гроте или пещере. И, наконец, автор мог послать Пепиту и ее нерешительного обожателя в морское путешествие, и хоть теперь нет алжирских пиратов и корсаров, нетрудно было бы выдумать, страшное кораблекрушение: дон Луис спасает Пепиту, и оба попадают на необитаемый остров или в другое поэтическое и безлюдное место. С помощью любого из этих средств можно было бы искуснее подготовить встречу влюбленных и оправдать дона Луиса. Мы полагаем, однако, что нам следует не порицать автора за то, что он не прибег к подобному вымыслу, а, напротив, поблагодарить его за крайнюю добросовестность, с какою он ради точности повествования пожертвовал теми пышными эффектами, которых он мог бы достигнуть, дав волю фантазии и разукрасив свидание всевозможными случаями и эпизодами.

Если здесь были виноваты только усердие и ловкость Антоньоны и слабость дона Луиса, обещавшего прийти на свидание, — к чему выдумывать бог весть что и изображать влюбленных, словно роком влекомых к свиданию и беседе наедине, с величайшей опасностью для добродетели и твердости того и другого? Ведь этого же не было. Хорошо или плохо вел себя дон Луис, придя на свидание; хорошо или плохо было со стороны Пепиты — заранее узнавшей все от Антоньоны, — радоваться этому таинственному посещению в неурочное время — будем обвинять в этом не рок и не случай, а самих лиц, участвующих в этой повести, и страсти, владевшие ими.

Мы очень любим Пепиту, но истина прежде всего, и нам необходимо ее высказать, хотя бы она и была неблагоприятна для нашей героини. В восемь часов Антоньона предупредила госпожу, что в десять придет дон Луис, и собиравшаяся уже умереть Пепита, непричесанная, с красными глазами и припухшими от слез веками, с этого мгновения думала лишь о том, как бы привести себя в порядок и принарядиться для дона Луиса. Она вымыла лицо теплой водой, стараясь уничтожить следы слез, но лишь настолько, чтобы, не нанося ущерба красоте, они все же оставались бы слегка заметны; убрала волосы так искусно, что прическа свидетельствовала не о заботливом внимании, а о некоторой художественной и приятной небрежности, не доходящей, однако, до беспорядка; отшлифовала ногти и надела простое домашнее платье, — неудобно же было принять дона Луиса в халате. С помощью этих маленьких ухищрений она стремилась придать себе как можно больше очарования, стараясь в то же время скрыть следы ухищрений, потраченных на эту отделку; ее красота должна была сиять как произведение природы, как естественный дар; как нечто сохраняющееся, несмотря на небрежность, вызванную тяжелыми переживаниями.

Как нам удалось установить, Пепита потратила на свой туалет, который можно было оценить только по результатам, более часа. Нанеся последний штрих, она посмотрелась в зеркало с едва скрываемым удовлетворением. Наконец около половины десятого, взяв подсвечник, она спустилась в залу, где на маленьком алтаре стоял младенец Иисус. Сначала она зажгла погасшие свечи, печально взглянула на увядшие цветы, попросила у святой статуи прощения за то, что позабыла о ней, и, преклонив колени, предалась молитве, доверчиво открыв свое сердце младенцу Иисусу, много лет обитавшему в ее доме. У Иисуса Назарянина, под крестной ношей и в терновом венке, у связанного грубой веревкой, оскорбляемого и бичуемого, Иисуса с тростниковым скипетром, вложенным в его руку язвительной злобой толпы, или у распятого Христа, окровавленного и умирающего, — Пепита не отважилась бы попросить то, чего она просила у младенца Иисуса — смеющегося, миловидного, здорового и розового малютки. Пепита просила его, чтобы он отдал ей дона Луиса, чтобы он не отнимал его! Ведь младенец Иисус так богат — он владеет всем миром, и легко может отказаться от этого слуги, уступив ей дона Луиса.

Окончив все приготовления, которые уместно разделить на косметические, гардеробные и религиозные, Пепита вошла в кабинет, с лихорадочным нетерпением ожидая прихода дона Луиса.

Антоньона поступила умно, сообщив ей о предстоящем свидании лишь незадолго до назначенного часа. И тем не менее, по милости нашего запоздавшего героя, бедная Пепита места себе не находила от беспокойства и тоски с той минуты, как она окончила мольбы и молитвы, обращенные к младенцу Иисусу, до мгновения, когда порог кабинета переступил другой младенец.

Начало было церемонным и чинным. Обе стороны обменялись обычными приветствиями; получив приглашение сесть, дон Луис расположился в кресле на приличном расстоянии от Пепиты, не выпуская из рук шляпы и трости. Пепита сидела на диване. Рядом с ней стоял столик с книгами и канделябром, пламя свечи освещало ее лицо. На бюро горела лампа. Но комната была так велика, что значительная часть ее тонула в полумраке. Раскрытое окно выходило во внутренний садик; хотя оконная решетка была сплошь увита розами и жасмином, через чудесный ковер зелени и цветов проникал яркий луч луны и заливал комнату, соперничая со светом лампы и свечи. В окно доносились и далекий неясный шум веселья в усадьбе, и однообразный рокот фонтана в садике, и аромат жасмина, роз, чудоцвета, базилика и других растений, окаймлявших стены дома.

Наступило долгое молчание, которое было так же трудно вынести, как и прервать. Ни один из собеседников не решался заговорить. Выразить свои чувства им было так же тяжело, как нам теперь воспроизвести сказанное. Но ничего не поделаешь — приходится за это взяться. Пусть они сами объясняются, а мы дословно перескажем их беседу.

— Наконец-то вы снизошли ко мне и навестили, чтобы попрощаться перед отъездом, — сказала Пепита. — Я уже потеряла надежду.

Роль, выпавшая дону Луису, была нелегка; даже опытные и закаленные в подобных беседах люди нередко делают глупости. Так не будем винить новичка, — дона Луиса, за то, что он начал свой ответ с глупостей.

— Ваши упреки несправедливы, — сказал он. — Я заходил вместе с отцом попрощаться с вами, но мы не имели удовольствия быть принятыми и оставили свои карточки. Нам сообщили, что вы немного нездоровы, и все эти дни мы посылали справиться о вашем самочувствии. Нам было очень приятно узнать, что вы понравились. Вам теперь лучше?

— Я уже готова была сказать, что не лучше, — возразила Пепита, — но вы, видимо, пришли послом от вашего батюшки, и я не желаю намного лучше. Странно, что вы пришли один. Вероятно, дон Педро очень занят, если он не сопровождает вас?

— Отец не пришел со мной, сеньора, ибо он ничего не знает о моем визите. Я явился один, потому что мое прощание будет торжественным, серьезным — может быть, это прощание навсегда. Другое дело — отец: он вернется через несколько недель; я же, возможно, никогда здесь не появлюсь, а если вы меня и увидите, то совсем другим, чем теперь.

Пепита не могла владеть собой. Будущее, полное счастья, о котором она мечтала, таяло, как тень. Ее твердое решение любой ценой победить этого человека, единственного, которого она в своей жизни любила, оказалось бесполезным. Дон Луис уезжал. Молодость, красота, привлекательность, любовь Пепиты — ничто не имело цены в его глазах. В двадцать лет, молодая и прекрасная, она была осуждена на вечное вдовство, одиночество и неразделенную любовь. Полюбить другого она не могла. Но препятствия только усиливали и разжигали стремления Пепиты: стоило ей принять какое-нибудь решение, и она сметала все на своем пути, пока не добивалась желанной цели; и тут ее характер, освободившись от всякой узды, проявился с замечательной силой. Она решила погибнуть в борьбе — или победить! Общественные условности, укоренившаяся привычка большого света притворяться, скрывая чувства, воздвигать плотину перед порывами страстей, окутывать их газом и флером, растворять в неясных двусмысленных выражениях самые сильные взрывы плохо подавляемых чувств — не могли остановить Пепиту, которая мало общалась с людьми и не знала середины: сначала слепо повиновалась матери и мужу, потом деспотически повелевала всеми окружающими. Вот почему Пепита открыла себя дону Луису такой, какой она была. Душа ее со всей врожденной страстностью воплотилась в ее словах, а они не скрывали мыслей и чувств, но облекали их в плоть. Она заговорила, но не так туманно и уклончиво, как это сделала бы светская дама, а с идиллической непосредственностью, как говорила с Дафнисом Хлоя[76], как говорила невестка Ноэмини[77], смиренно и непринужденно предлагавшая себя Воозу.

— Итак, вы не отказываетесь от своего намерения? — начала Пепита. — Вы уверены в своем призвании? Вы не боитесь, что будете плохим священником? Сеньор дон Луис, я попытаюсь пересилить себя: я на мгновение хочу забыть, что я лишь деревенская простушка, я оставлю в стороне все чувства и постараюсь рассуждать хладнокровно, точно речь идет о делах мне безразличных. Я хочу говорить о том, что можно толковать двояко, — но, как ни толкуй, вы оказываетесь в дурном свете. Я объяснюсь. Если молодой женщине удалось после краткого знакомства и двух-трех бесед вызвать в вас волнение своим — кстати сказать, не очень умелым — кокетством и добиться от вас взглядов, исполненных земной любви, и даже доказательства вашей нежности, — а это уже проступок для любого человека и тем более для священника, — если эта женщина всего-навсего простая провинциалка, без образования, лишенная талантов и изящества, то как же вам нужно бояться за себя, когда в больших городах вы узнаете других женщин, в тысячу раз более опасных, и вам придется принимать их у себя и бывать у них в доме! Вы просто сойдете с ума, когда познакомитесь с великосветскими дамами, живущими во дворцах, среди пышной роскоши. Одетые в шелк и кружева, а не в ситец и муслин, они ослепят вас алмазами и жемчугами на прекрасной шее и белоснежных плечах, которых они не прячут под скромной деревенской косынкой; эти красавицы умеют ранить одним лишь взглядом. Сопровождаемые свитой, окруженные роскошью и великолепием, они становятся еще более желанными, ибо кажутся недосягаемыми; они рассуждают о политике, философии, религии и литературе, поют, как канарейки; они восседают на пьедестале триумфов и побед, окруженные обожанием и преданностью, обожествленные поклонением знаменитых людей, вознесенные до небес в салонах, сверкающих золотом, или уединившиеся в будуарах, где все дышит негой и куда входят только счастливейшие из смертных. Знатные дамы, носящие громкие титулы, лишь для близких зовутся «Пепита», «Антоньита» или «Анхелита», для остальных же они «сиятельная сеньора герцогиня» или «сиятельная сеньора маркиза». Если вы накануне посвящения в сан, к которому так стремитесь, не устояли перед простенькой провинциалкой, побежденный ее мимолетным капризом, то можно предположить, что вы станете никуда не годным, безнравственным, легкомысленным священником, любящим светскую жизнь и забывающим свой долг на каждом шагу. В таком случае, сеньор дон Луис, — поверьте мне и не обижайтесь, — вы не годитесь даже в мужья честной женщине. Если вы могли пожимать руки с усердием и нежностью безумно влюбленного, бросать взгляды, обещавшие рай и вечную любовь, и если вы… поцеловали женщину, внушившую вам чувство, которое никак не назовешь любовью, — ступайте с богом и не женитесь на ней. Если она добродетельна, она сама не пожелает, чтобы вы стали ее супругом или хотя бы любовником. Но, ради бога, не идите в священники. Церкви нужны слуги более серьезные и стойкие. Если же вы почувствовали сильную страсть к женщине, о которой мы говорили, — зачем бросать ее и так жестоко обманывать, хотя бы она и не была достойна вашей любви? Если она сумела внушить эту большую страсть, неужели же вы думаете, что она не разделила ее, не стала ее жертвой? Как сильная, возвышенная и неудержимая любовь может остаться без ответа? Не мучает ли она и не порабощает ли неодолимо того, на кого изливается? Измеряйте любовь своей любимой той же мерой, какой вы мерите свою. И можете ли вы не бояться за нее, если вы ее покинете? Найдется ли у нее достаточно мужества и настойчивости, воспитанной мудрыми советами книг, увлекают ли ее слава и великие замыслы, которыми живет и кипит ваш высокий, ваш совершенный дух, который поможет вам легко и без страданий забыть земное чувство? Неужели вы не понимаете, что она умрет от горя и что вы, кому предстоит приносить бескровные жертвы, прежде всего безжалостно пожертвуете той, которая безгранично любит вас?

— Сеньора, — отвечал дон Луис, изо всех сил стараясь подавить волнение, чтобы Пепита не поняла по его дрожащему, срывающемуся голосу, насколько он смущен. — Сеньора, мне тоже приходится сдерживать себя, чтобы возразить вам с хладнокровием человека, отвечающего доводами на доводы, как в диспуте; но обвинение построено так обоснованно и (простите, что я вам это говорю) до такой степени софистично, что я вынужден опровергать его также с помощью рассуждений. Я не ожидал, что мне придется заниматься здесь спором и напрягать мой недалекий ум, — но по вашей милости мне придется это сделать, если я не хочу прослыть чудовищем. Отвечу на оба положения жестокой дилеммы, придуманной вами мне в упрек. Хотя я и воспитан у моего дяди и в семинарии, где я не видел женщин, не думайте, будто я столь невежествен и обладаю столь скудным воображением, что не могу представить их мысленно такими прекрасными и обольстительными, как это только возможно. Мало того, мое воображение заходило дальше действительности. Возбужденное чтением библейских псалмопевцев и светских поэтов, оно рисовало себе женщин более изысканных, изящных и умных, чем те, что встречаются в жизни. Таким образом, когда я отказывался от земной любви, желая заслужить сан священника, я знал цену приносимой мною жертвы и, пожалуй, преувеличивал ее. Я хорошо представлял себе, как может и должно возрасти очарование красавицы, одетой в богатые одежды и украшенной сверкающими драгоценностями, окруженной роскошью утонченной культуры, созидаемой неутомимыми руками и разумом людей. Я хорошо знал и то, насколько общение с замечательными учеными, чтение хороших книг и вид цветущих городов с их пышными зданиями и памятниками приумножают естественные дарования, шлифуют, возвышают женщин, придавая им блеск. Все это я представлял себе так ярко, окружал таким ореолом красоты, что если мне суждено встретить тех женщин, о которых вы мне говорили, и поддерживать знакомство с ними, — не опасайтесь, я не сойду с ума и не только не превращусь в их поклонника, как вы предсказываете, но, возможно, испытаю разочарование, когда увижу, каково расстояние между истинным и воображаемым, между правдой и фантазией.

— Вот вы в самом деле занимаетесь софистикой! — прервала Пепита. — Бесспорно: то, что вы рисуете себе, в воображении, прекраснее того, что существует в жизни. Но бесспорно и то, что реальность обладает более могучей силой обольщения, чем мечты и грезы. Туманная воздушность призрака, как бы прекрасен он ни был, не может состязаться с тем, что непосредственно влияет на наши чувства. Я понимаю, что в вашей душе благочестивые образы могли победить мирские сновидения, но боюсь, что они не смогут победить мирскую действительность.

— Так не бойтесь, сеньора, — возразил дон Луис. — Создания моей фантазии ярче всех ощущений и восприятий мира, исключая вас.

— А почему исключая меня? Это вызывает у меня новые подозрения. Может быть, ваше представление обо мне, то представление, которое вы любите, — лишь создание вашей живой фантазии, мечта, нисколько не похожая на меня?

— Нет, это не так; я убежден, что это представление совершенно походит на вас; но, быть может, оно прирождено моей душе; быть может, оно живет в ней с того мгновения, когда ее создал бог; быть может, это часть ее сущности, самая чистая и совершенная, как аромат у цветов.

— Вот чего я боялась! Теперь вы сами признались. Вы любите не меня. Вы любите свою же сущность, аромат и чистоту вашей души, принявшие мой образ.

— Нет, Пепита, не забавляйтесь моей мукой — я люблю вас такой, какая вы есть. И вместе с тем любимый мною образ так прекрасен, так чист и нежен… Нет, я не могу себе представить, что он лишь через мои чувства достигает моего разума. Я полагаю, верю и считаю несомненным, что он был во мне извечно, подобно представлению о боге. Этот образ пробудился и расцвел в моей душе, но он лишь отражает живое существо, неизмеримо более совершенное, чем мое представление. Как я верю, что существует бог, так верю, что существуете вы и что вы в тысячу раз лучше, чем ваш образ в моей душе.

— У меня остается еще одно сомнение. Может быть, это относится к женщине вообще, а не именно ко мне?

— О нет, чары, обаяние женщины, прекрасной душой и нежной обликом, проникли в мое воображение раньше, чем я увидал вас. Все герцогини и маркизы Мадрида, все императрицы мира, все королевы и принцессы вселенной уступают созданиям моей фантазии, с которыми я сжился, ибо они обитали в великолепных замках и изысканно убранных покоях, в несуществующих странах, создаваемых моим воображением, с той поры, как я достиг отрочества. Я заселял их по своей прихоти Лаурами, Беатриче, Джульеттами, Маргаритами и Элеонорами[78], или Цинтиями, Гликерами и Лесбиями[79]. В своих мечтах я венчал их восточными диадемами и коронами, одевал их в пурпур и золото, окружал дворцовой пышностью, как Эсфирь и Вашти;[80] я приписывал им буколическую простоту патриархальных времен Суламифи[81] и Ревекки;[82] придавал нежную скромность и набожность Руфи; я внимал их красноречию, не уступавшему мудрым суждениям Аспазии[83] или Гипатии;[84] я поднимал их на недосягаемую высоту, озаряя отблесками прославленных предков, словно они были гордыми и благородными патрицианскими матронами в древнем Риме; я воображал их легкомысленными, кокетливыми, живыми, полными аристократической непринужденности, как дамы Версаля времен Людовика XIV, и облекал их в целомудренные столы[85], внушавшие мне смиренную почтительность, или же в туники и тонкие пеплосы;[86] среди их воздушных складок угадывалось пластическое совершенство их изящных форм; я набрасывал на их плечи прозрачные хламиды прекрасных куртизанок Афин и Коринфа, и сквозь легкую ткань светилась розоватая белизна точеного тела. Но чего стоят чувственные восторги и вся слава и великолепие мира, если душа пылает и сгорает божественной любовью, как, считал я, — быть может, с излишним тщеславием, — пылала и сгорала моя душа. Если на пути огня, внезапно вспыхнувшего в недрах земли, стоят огромные утесы и горы, они взлетят на воздух и расступятся перед ужасающим взрывом пороха в мине или раскаленной лавой, неукротимой силой рвущейся из вулкана. Так, или с еще большей силой, моя душа сбрасывала с себя всю тяжесть сотворенной красоты, которая удерживала ее в плену, мешая ей лететь в свою стихию — к богу. Нет, не из неведения отказывался я от радостей жизни и сладостного блаженства: я знал их и ценил дороже, чем они стоят на самом деле; но я их презрел ради другого счастья, другого, еще более сладостного блаженства. Мирская любовь к женщине являлась перед моим взором не только во всей ее действительной привлекательности, но и облеченная высшими и почти непреодолимыми чарами самого опасного искушения, именуемого моралистами — девственным: разум, еще не искушенный познанием, думает, что в любовных объятиях он обретет высочайшее, ни с чем не сравнимое наслаждение. С тех пор как я живу, с тех пор, как я стал мужчиной, — а ведь я уже давно не юнец, — мой дух, возлюбив прообраз красоты, стремится к высшим наслаждениям и отвергает земное отражение истины, ее бледную тень. Я жаждал умереть в себе, чтобы жить в предмете своей любви, освободить не только чувство, но и внутренние силы моей души от мирских привязанностей, образов и картин и иметь право сказать, что живу не я, но Христос живет во мне. Видимо, я впал в грех высокомерия и самонадеянности, и господь решил меня наказать. И вот вы встали предо мной, совратили меня с верного пути, и я заблудился. Теперь вы меня порицаете, насмехаетесь надо мной, обвиняете в легкомыслии и ветрености; но, порицая меня и насмехаясь надо мной, вы оскорбляете самое себя, ибо полагаете, что я мог бы уступить соблазну ради любой женщины. Не хочу заслужить упрек в гордости, защищая себя: мне надлежит быть смиренным. Если милость господа в наказание за мое тщеславие покинула меня, возможно что мои колебания и падение были вызваны низменными причинами. Но мой разум, быть может введенный в заблуждение, понимает все это совершенно иначе: назовите это необузданным тщеславием, но, повторяю еще раз, я не могу уверить себя в том, что причины моего падения были низки. Действительность, представшая в вашем образе, вознеслась высоко над сновидениями моей юношеской фантазии; своим совершенством вы превзошли воображаемых мною нимф, королев и богинь, всех идеальных созданий, сокрушенных и вытесненных божественной любовью; в моей душе восстал ваш образ, совершенная копия живой красоты, воплотившейся в вашем теле и душе, составляющей их сущность. Возможно, тут действовали таинственные и сверхъестественные силы: ведь я полюбил вас с первой встречи, едва ли не раньше, чем увидел. Прежде чем я осознал, что люблю, я уже вас любил. В этом есть нечто роковое; это предначертано, предопределено.

— Если это предопределено, если это предначертано, — прервала Пепита, — почему же не покориться, зачем противиться? Пожертвуйте своими намерениями ради нашей любви. Разве я не приношу жертв? Вот сейчас, умоляя, стараясь победить ваше пренебрежение, разве я не жертвую своей гордостью, достоинством, скромностью? Мне тоже кажется, что я полюбила вас раньше, чем увидела. Я люблю вас всем сердцем, без вас нет для меня счастья. Конечно, вы не найдете в моем смиренном уме столь могущественных соперников, каких я нахожу в вашем. Ни мыслями, ни волей, ни любовью я не могу вознестись непосредственно к богу. Ни по своей природе, ни по милости свыше я не поднимусь и не отважусь даже пожелать подняться в столь возвышенные сферы. Тем не менее моя душа благочестива, я люблю и почитаю бога, — но я вижу его всемогущество и восхищаюсь его добротой только в образе его творений. Мое воображение отказывается представить себе те фантастические видения, о которых вы мне рассказываете. Лишь одному человеку я мечтала отдать свою свободу; он для меня красивее, умнее, возвышеннее и нежнее, чем все те, кто до сих пор — здесь и в округе — домогался моей руки; об одном возлюбленном, самом благородном и верном, мечтала я, в надежде, что и он полюбит меня. То были вы. Я почувствовала это, когда мне сообщили о вашем приезде в наш город, я узнала это, когда впервые увидела вас. Но мое воображение бесплодно, и созданный мною образ ничуть не был похож на вас… Мне тоже случалось читать повести и стихи, но из того, что сохранилось в моей памяти, мне никогда не удавалось создать образ, хоть сколько-нибудь достойный вас, и я сдалась, разбитая и побежденная с первого же дня, как вас узнала. Если любовь — это то, о чем говорите вы, если любить означает умереть в себе, чтобы жить в любимом, то мое чувство истинно и подлинно: я умерла в себе и живу только в вас и для вас. Считая свою любовь безответной, я пыталась освободиться от нее, по это оказалось невозможным. Я с жаром просила бога избавить меня от этой любви или убить меня, но бог не услышал… Я молилась пресвятой Марии, чтобы она стерла в моей душе ваш образ, но молитва была напрасной. Я давала обеты святому, чьим именем названа[87] чтобы думать о вас только так, как он думал о своей благословенной супруге, но святой мне не помог. Видя это, я отважилась просить у неба победы над вами, чтобы вы отказались от мысли стать священником и полюбили меня такой же любовью, как я. Дон Луис, скажите откровенно, осталось ли небо глухо и к моей последней мольбе? Или, может быть, для полной победы над моей ничтожной слабой душой хватит и небольшого чувства, а для победы над вашей, охраняемой столь высоким и стойким духом, нужна любовь более могущественная, которую я недостойна внушить и не способна ни разделить, ни даже понять?

— Пепита, — отвечал дон Луис, — ваша душа вовсе не слабее моей, но она свободна от обязательств, а моя нет. Любовь, которую я чувствую к вам, огромна, но против нее восстают мой долг, мои обеты, близкие к осуществлению намерения всей моей жизни. Почему бы мне не сказать всего, без желания вас обидеть? Ваша любовь ко мне не унижает вас. Если же я уступлю любви к вам, я унижусь и паду. Я покину творца ради творения, уничтожу плоды моих многолетних трудов, разобью образ Христа в сердце моем; если я уступлю — исчезнет новый человек, созданный ценою таких усилий, и возродится прежнее существо. Зачем мне опускаться в порочный мир, столь презираемый мной, а не вам подняться до меня силой вашего чувства, лишенного всякой скверны? Почему бы тогда нам и не любить друг друга — уже не стыдясь, безгрешно и беспорочно? Чистейшим и сверкающим огнем своей любви бог проникает в святые души, наполняя их; как металл, льющийся из горна, остается металлом, но ослепительно сверкает, уподобляясь огню, — так и души наши, осененные благодатью божественной любви, преисполнятся богом, потому что они сами — бог. Поднимемся же, соединившись духом, по этой трудной мистической лестнице; да вознесутся наши души к блаженству, возможному даже в смертной жизни; но наши тела должны отдалиться друг от друга; и я направлюсь туда, куда призывают меня мой долг, мой обет и голос всевышнего, ибо я раб его и предназначен им для служения алтарю.

— Ах, сеньор дон Луис! — воскликнула Пепита, и в голосе ее послышались отчаяние и угрызения совести. — Теперь я знаю, как низок тот металл, из которого я выкована, и как недостоин он, чтобы божественный огонь проник в него и расплавил. Я выскажу вам все, отбросив стыд, — я великая грешница. Моя грубая, непросвещенная душа не постигает всех ухищрений, толкований и тонкостей любви. Моя строптивая воля отвергает то, что вы предлагаете. Я не представляю себе вас бесплотным. Для меня вы — это ваши губы, глаза, черные локоны, которые мне хочется погладить, ваш кроткий голос и нежное звучание ваших слов, достигающих моего слуха и чарующих меня; весь ваш телесный облик пленяет и влечет меня, а сквозь него я различаю невидимый, туманный и таинственный дух. Моя простая душа не способна на удивительные порывы и никогда не сумеет последовать за вами в заоблачные выси. Если вы подниметесь к ним, я останусь на земле, одинокая и печальная. Лучше уж умереть. Я достойна смерти, я желаю ее. Может быть, после смерти моя душа, развязав или разорвав позорные цепи, которые ее сковывают, окажется способна к той любви, которой вы желаете для нас. Так убейте же, убейте меня, и тогда мой освобожденный дух последует за вами куда угодно и будет невидимо странствовать рядом с вами, оберегая ваш сон и покой, с восторгом созерцая вас, проникая в ваши сокровенные мысли. Но пока я жива, этого не может быть. Я люблю вас, не только вашу душу, но и тело, тень вашего тела, его отражение в зеркале и в воде, ваше имя, вашу кровь — все то, что превращает вас в дона Луиса де Варгас; звук голоса, движения, походку — и не знаю, что к этому еще прибавить. Повторяю, меня нужно убить. Убейте меня без сожаления. Нет, я не христианка, я идолопоклонница, дочь земли.

Пепита на мгновение умолкла. Дон Луис, не зная, что сказать, тоже молчал. Слезы катились по щекам молодой женщины.

— Я знаю: вы меня презираете, — рыдая, закончила она, — и хорошо делаете. Своим справедливым презрением вы убьете меня скорее, чем кинжалом, не запятнав ни рук, ни совести. Прощайте. Я избавляю вас от своего ненавистного присутствия. Прощайте навсегда.

С этими словами Пепита встала и, не поднимая орошенного слезами лица, не владея собой, почти бегом бросилась к двери, ведущей во внутренние комнаты. Дон Луис ощутил прилив непреодолимой нежности, сострадания, которое оказалось для него роковым. В страхе за Пепиту он бросился вслед за ней, пытаясь удержать ее, но поздно — Пепита уже исчезла в темноте. Словно схваченный невидимой рукой и влекомый сверхъестественной силой, дон Луис устремился вслед за Пепитой.

Кабинет опустел.

Праздник в усадьбе, очевидно, закончился, все кругом смолкло, только в саду слышалось журчание фонтана.

Не было ни малейшего дуновения ветерка. Ничто не нарушало мирного покоя ночи. Лишь сияние луны и аромат цветов проникали сквозь открытые окна.

Время шло, и наконец дон Луис вновь показался из темноты.

Лицо его выражало отчаяние, напоминавшее отчаяние Иуды.

Упав в кресло, опершись локтями в колени и сжав лицо кулаками, он с полчаса неподвижно сидел, погруженный в горькие размышления.

Увидев его в этом состоянии, можно было заподозрить, что он убил Пепиту.

Однако вскоре молодая женщина появилась. Весь ее облик выражал глубокую грусть. Опустив глаза в землю, она медленно подошла к дону Луису и сказала:

— Только теперь я поняла, как презренно мое сердце и как низко поведение. Мне нечего сказать в свое оправдание, но я не хочу, чтобы ты считал меня более испорченной, чем на самом деле. Не думай, что мною руководили лукавство, расчет, намерение тебя погубить. Да, я поступила дурно, но я согрешила невольно, быть может по наущению демона, вселившегося в меня. Ради бога, не отчаивайся, не огорчайся. Ты ни в чем не виноват. На тебя нашло какое-то помрачение рассудка. Если грех падает и на тебя, то лишь в малой доле. Но мой грех страшен, тяжек, позорен. Сейчас я заслуживаю твоей любви еще меньше, чем прежде. Уезжай! Я сама прошу: уезжай, покайся! Бог тебя простит. Уезжай! Священник отпустит твои грехи. Когда ты снова будешь чист, ты сможешь выполнить свое желание и стать служителем всевышнего. Святой, полной трудов жизнью ты не только искупишь свою минутную слабость, но, простив причиненное мною зло, вымолишь у неба прощение и для меня. Ничто не связывает тебя со мной; если же между нами все же существуют узы, я порываю их навсегда. Ты свободен. Хватит и того, что по моей вине упала с неба утренняя звезда; я не желаю, не могу, не должна удерживать ее в плену. Я догадываюсь, я вижу по твоему лицу, мне все ясно: теперь ты меня презираешь еще больше, чем прежде; и ты прав — во мне нет ни чести, ни добродетели, ни стыда.

С этими словами Пепита опустилась на колени и поклонилась, коснувшись лбом пола. Дон Луис окаменел. Несколько минут оба подавленно молчали.

Пепита, не поднимаясь с колен, наконец заговорила, рыдая:

— Уезжай же, Луис, не оставайся из-за оскорбительного сострадания рядом с жалкой женщиной. У меня хватит мужества вынести твой гнев, твое забвение и даже презрение, которое я вполне заслужила. Я всегда буду твоей рабой, но вдали, очень далеко от тебя, чтобы не вызывать в твоей памяти этой позорной ночи.

Стоны приглушили ее последние слова.

Дон Луис очнулся от своего оцепенения, вскочил и, взяв на руки Пепиту, прижал ее к сердцу; он нежно отстранил белокурые локоны, беспорядочно падавшие на ее лицо, и покрыл его страстными поцелуями.

— Душа моя, — начал он наконец, — жизнь моей души, дорогое сокровище моего сердца, свет очей моих! Подними головку — и никогда больше не опускай ее передо мной. Это мой, а не твой, грех! Я слабовольный, жалкий, смешной глупец! Я смешон и ангелам и демонам. Я оказался лжесвятым — у меня недостало сил сопротивляться, я не сумел вовремя удержать тебя, теперь же мне не удается быть рыцарем и утонченным возлюбленным, чтобы принести моей даме благодарность за ее милости. Не понимаю, что ты нашла во мне, почему так мною увлеклась. Я не был поистине добродетелен, все мои слова оказались пустой болтовней и хвастовством семинариста, начитавшегося священных книг, придумавшего с их помощью глупый роман о подвигах и созерцаниях. Если бы я обладал настоящей стойкостью, я остановил бы тебя, удержался бы сам — и мы не согрешили бы. Истинная добродетель не сдается так легко. Несмотря, на всю твою красоту, несмотря на твои дарования и любовь ко мне, я бы не согрешил, будь у меня подлинное призвание. Господь, чье могущество беспредельно, даровал бы мне свою милость. Правда, требовалось чудо, нечто сверхъестественное, чтобы противостоять твоей любви, — но бог сотворил бы чудо, если бы я его заслужил. Ты не права, советуя мне стать священником. Я сам признаю, что недостоин этого. Меня подвигло на это мирское честолюбие — такое же, как у любого человека. Что я говорю — как у любого! Гораздо хуже: лицемерное, кощунственное, корыстное честолюбие!

— Не осуждай себя так сурово, — возразила Пепита, успокоившись и улыбаясь сквозь слезы. — Я не хочу, чтобы ты так строго порицал себя даже в том случае, если из-за этого я покажусь тебе более достойной подругой; нет, я хочу, чтобы ты выбрал меня по любви, свободно, а не из благородного желания загладить свою вину и не потому, что попал в коварно расставленную ловушку. Если ты не любишь меня, подозреваешь меня в злом умысле и презираешь меня — уезжай. И если ты навсегда меня покинешь и больше не вспомнишь обо мне, я не издам ни единого вздоха.

Ответ дона Луиса не мог уже вместиться в тесные рамки человеческой речи. Он прервал Пепиту поцелуем и обнял ее.

Значительно позже, покашливая и стуча башмаками, в комнату вошла Антоньона.

— Вот уж долгая беседа! — заявила она. — Семинарист растянул свою проповедь на целых сорок часов. Тебе пора уходить, дон Луис. Скоро два часа.

— Хорошо, — сказала Пепита, — он сейчас уйдет.

Антоньона вышла и стала поджидать в соседней комнате.

Пепита преобразилась. Радости, которых она не знала в детстве, удовольствия и наслаждения, которых она не испытала в годы юности, ребяческая резвость и шаловливость, которые сдерживали и подавляли в ней суровая мать и старый муж, внезапно распустились в ее душе, как распускаются весной зеленые листья деревьев, скованные снегом и льдом в долгие месяцы суровой зимы.

Городская дама, знакомая с тем, что мы называем светскими условностями, найдет странным и даже заслуживающим порицания то, что я расскажу о Пепите; но Пепита, хотя и отличалась прирожденным изяществом, была олицетворением искренности: ей были чужды притворная сдержанность и осмотрительность, принятые в большом свете. Итак, видя, что препятствия, мешавшие счастью, преодолены, а дон Луис уже сдался и обещал сделать ее своей супругой, уверенная в том, что она любима и обожаема тем, кого она так любила и обожала, Пепита прыгала, смеялась и по-детски наивно проявляла свое ликование.

Дону Луису пора было уходить. Пепита принесла гребень и, с любовью расчесав его волосы, поцеловала их, потом поправила ему галстук.

— Прощай, любимый мой повелитель, — сказала она ему, — прощай, властелин моей души. Я сама все расскажу твоему отцу, если ты не отважишься. Он добрый, он нас простит.

Наконец влюбленные расстались.

После ухода дона Луиса бурная радость Пепиты утихла, лицо приняло серьезное и задумчивое выражение.

Две мысли занимали ее воображение: одна представляла мирской интерес, другая — интерес более возвышенный. Пепита размышляла над своим поведением в эту ночь — не повредит ли оно ёй в глазах дона Луиса, когда любовный пыл пройдет? Но учинив строгий допрос своей совести и признав, что она действовала лишь в порыве непреодолимой любви, без лукавства и умысла, Пепита решила, что у дона Луиса нет повода презирать ее, и на этом успокоилась. Однако, хотя чистосердечное признание Пепиты в том, что она не понимает высшей духовной любви, и ее бегство в темную спальню были подсказаны ей невинным инстинктом и она не преследовала при этом какой-нибудь цели, Пепита признавала, что согрешила против бога, — и здесь она не находила себе оправдания. От всего сердца она обратилась к непорочной деве с мольбой о прощении и обещала пожертвовать для украшения статуи скорбящей божьей матери, стоявшей в женском монастыре, семь красивых золотых мечей тонкой и изящной работы; на следующий же день, решила Пепита, она пойдет исповедоваться к викарию, и пусть он наложит на нее самую строгую эпитемию и даст отпущение грехов, грехов, которые помогли ей одержать верх над упорством дона Луиса, — ведь иначе он непременно стал бы священником.

Пока Пепита размышляла и обдумывала свои душевные дела, дон Луис в сопровождении Антоньоны дошел до сеней.

Прежде чем проститься, дон Луис спросил ее напрямик:

— Антоньона, ты знаешь все на свете; скажи, кто такой граф Хенасаар и какие отношения у него были с сеньорой?

— Рановато ты начал ревновать.

— Это не ревность, а всего лишь любопытство.

— Ну это еще туда-сюда. Ничего нет докучнее ревности. Если любопытство, можно ответить. Этот граф — порядочный прощелыга, беспутный игрок, повеса, но гордости у него больше, чем у дона Родриго на виселице[88]. Он все добивался, чтобы моя девочка его полюбила и вышла за него замуж; а так как она ему сотни раз отказывала, то он чуть не лопнул от злости. Но денег — тысячу с лишним дуро — он и по сей день не отдал, — а получил он их от дона Гумерсиндо без всякого залога, за одну только бумажку; и все благодаря Пепите, ведь она у нас сама доброта. Ну, дурачина и вообразил, что раз Пепита, живя с мужем, не пожалела ему денег, то, овдовев, она будет такой же доброй и возьмет его в мужья. А как он в этом разуверился — так и разъярился.

— Всего хорошего, Антоньона, — сказал дон Луис и вышел на уже затихшую темную улицу.

Огни на ярмарке погасли, все разошлись по домам, только хозяева мелочных лавок и бродячие торговцы улеглись спать на улице рядом с своим товаром.

Кое-где у оконных решеток все еще продолжали ворковать со своими возлюбленными настойчивые и неутомимые ухаживатели, закутанные в плащи.

Распрощавшись с Антоньоной, дон Луис по дороге домой погрузился в задумчивость. Решение было принято, и все, что приходило еще на ум, лишь подкрепляло его. Искренность и пылкость страсти, которую он внушил Пепите, красота, юная прелесть ее тела и весенняя свежесть ее души являлись перед его воображением и наполняли счастьем.

И все же тщеславие его страдало при мысли об ожидавшей его перемене. Что скажет настоятель? В какой ужас придет епископ? И прежде всего — какие горькие упреки услышит он от отца! Дон Луис воображал себе его возмущение и гнев, когда он все узнает! Эти мысли крайне тревожили молодого человека.

То, что он прежде называл падением, уже не казалось ему таким ужасным и достойным порицания, после того как оно свершилось. Внимательно, в новом свете рассмотрев свою склонность к мистицизму, дон Луис решил, что ей не хватало прочности и глубоких корней, — она была, по-видимому, искусственным и суетным плодом его чтения, мальчишеского тщеславия и беспредметной нежности наивного семинариста. Когда он вспоминал свою уверенность в том, что на него нисходят свыше милости и дары и слышится таинственный шепот, что он удостоился духовной беседы и чуть не вступил уже на путь единения с богом, дойдя до молитвы в сверхчувственном покое, проникая в глубины души и поднимаясь до вершин разума, — он усмехался, начиная подозревать, что был не в своем уме. Все оказалось плодом его самомнения. Ведь он не накладывал на себя эпитемии, не провел долгих лет в созерцании, у него не было ни раньше, ни позже достаточных заслуг для того, чтобы бог даровал ему столь высокое отличие. Все сверхъестественные дары, которыми он якобы обладал, были лишь вымыслом, отголоском прочитанных книг; и первым доказательством правильности его новых рассуждений было то, что все эти дары никогда не услаждали его сердца так, как три слова Пепиты: «Я люблю тебя», как нежное прикосновение прекрасной руки, игравшей его черными кудрями.

Желая оправдать в своих глазах то, что он уже называл не падением, а переменой, дон Луис прибегнул к новому виду христианского смирения: он признался в том, что недостоин быть священником, и попробовал приучить себя к мысли стать обыкновенным мирянином. Добрый семьянин и хозяин, он, как и все, будет заботиться о виноградниках и маслинах, воспитывать детей, — а ему уже захотелось их иметь, — и жить, как образцовый супруг, рядом со своей Пепитой.

Отвечая за напечатание и распространение этой истории, я считаю необходимым снова высказать некоторые соображения и разъяснить то, что остается непонятным.

Как было уже сказано вначале, я склонялся к мысли, что эта часть повести — паралипоменон — написана сеньором настоятелем с целью дополнить и завершить изложение событий, о которых не рассказывают письма; но тогда я еще не прочитал рукописи со всем вниманием. Теперь же, заметив, с какой непринужденностью в ней говорится о высоких материях и с какой снисходительностью упоминаются некоторые прегрешения, я усомнился, чтобы сеньор настоятель, — а его нетерпимость мне хорошо известна, — стал тратить чернила на то, с чем уже ознакомился читатель. Однако нет и достаточных оснований, чтобы полностью отвергнуть авторство сеньора настоятеля.

Словом, сомнение остается, ибо по сути дела в этой повести нет ничего противоречащего католическим истинам и христианской морали. Напротив, если внимательно изучить ее, станет ясно, что в рукописи заключается предостережение против тщеславия и гордыни на примере горького опыта дона Луиса. Эта повесть без труда могла бы служить приложением к «Мистическим разочарованиям» отца Арбиоля.

Относительно утверждения двух-трех моих образованных друзей, что, будь сеньор настоятель автором, он изложил бы события по-иному, называл бы дона Луиса «мой племянник» и время от времени вставлял бы свои суждения морального порядка, — я не считаю этот довод веским. Сеньор настоятель поставил целью рассказать о происшедшем; он не собирался доказывать какой-либо тезис и был прав, решив не распространяться чрезмерно и не читать морали. По-моему, он не плохо поступил, скрыв свое авторство и отказавшись говорить о себе в первом лице; это свидетельствует не только об его смирении, но и о хорошем литературном вкусе, ибо эпические поэты и историки, которых нам следует взять за образец, не говорят о себе в первом лице, хотя бы они повествовали о своих приключениях и были героями или участниками изображаемых событий. Так, Ксенофонт Афинянин в своем «Анабасисе»[89] говорит о себе, когда это необходимо, не в первом лице, а в третьем, как будто один Ксенофонт писал, а другой совершал описываемые им подвиги. В других же главах книги мы и вовсе не видим Ксенофонта. Только незадолго до знаменитой битвы, в которой гибнет Кир Младший, когда он производит смотр грекам и варварам — воинам своей армии, а на обширной безлесной равнине появляется войско его брата Артаксеркса сперва как белое облачко, затем как черная лавина и наконец отчетливо и ясно приблизившись настолько, что слышится ржание коней, скрежет боевых колесниц, вооруженных острыми серпами, рев слонов и лязг оружия, сверкающего на солнце золотом и бронзой, — только в это мгновение, повторяю я, а не раньше, появляется Ксенофонт и, выйдя из рядов, говорит с Киром и объясняет ему, что означает шепот, пробежавший по рядам греков; то был, как мы говорим, пароль и отзыв, и звучал он в тот день: Зевс, Спаситель и Победа.

Сеньор настоятель, человек со вкусом и весьма сведущий в классической литературе, не мог совершить подобной ошибки и выступить в качестве дяди и воспитателя героя данной истории, надоедая читателю восклицаниями: «Стой!», «Что ты делаешь!», «Не упади, о несчастный!» — и прочими предостережениями в тех случаях, когда герою грозила опасность совершить опрометчивый шаг. Промолчать же и не противоречить, присутствуя при этом хотя бы духовно, было бы иной раз просто невозможно. По всем этим причинам сеньор настоятель, несомненно, мог, со свойственным ему благоразумием, написать этот паралипоменон, так сказать, не показывая лица.

Он лишь добавил свои комментарии и пояснения, полезные и поучительные, когда тот или иной случай этого требовал; но я их здесь не привожу, чтобы не увеличить объем нашей небольшой повести; да к тому же книги с примечаниями и пояснениями у нас не в моде.

Тем не менее в виде исключения я приведу здесь примечание сеньора настоятеля по поводу молниеносного превращения дона Луиса из мистика в не мистика. Это примечание весьма любопытно и проливает яркий свет на все изложенное.

— Перемена в моем племяннике, — говорит он, — меня не потрясла. Я предвидел ее с тех пор, как получил его первые письма. Вначале Луисито одурманил меня, ввел в заблуждение. Я верил в его истинное призвание, но затем я понял, что у него суетная душа поэта и мистицизм питает его лишь до тех пор, пока не найдется другой, более действенной пищи.

Хвала господу, пожелавшему, чтобы разочарование Луисито подоспело вовремя. Из него вышел бы плохой священник, если бы не явилась столь кстати Пепита Хименес. Уже одно нетерпеливое стремление вмиг достичь совершенства могло заставить меня насторожиться, если бы меня не ослепляла нежность родственника. Разве милости неба достигаются легко? Стоит лишь появиться, чтобы победить? Мой друг моряк рассказывал, как он побывал юнцом в американских городах, где принялся с излишним рвением ухаживать за дамами, а они ему отвечали томным голосом, как истые американки: «Едва приехали и уже столь многого желаете! Сперва заслужите, если вы на это способны!» Если так ответили заокеанские сеньоры, то что может сказать небо тем смельчакам, которые намерены без заслуг, в мгновение ока завоевать его? Долго нужно трудиться, каяться и замаливать грехи, чтобы получить благость божию, заслужить вечную награду. Даже суетные, ложные учения, толкующие о мистицизме, не обещают сверхъестественных милостей без больших усилий и дорогостоящих жертв. Ямвлиху[90] не удалось вызвать гениев любви из источника Эдгадары, пока долгим воздержанием и жестокими лишениями он не умертвил своей плоти. Как полагают, Аполлоний Тианский[91] тоже порядком помучился, прежде чем совершил свои лжечудеса. И в ваши дни краузисты[92], которым будто бы дано воочию лицезреть бога, должны для этого прочитать и выучить всю «Аналитику» Санса дель Рио[93], что мучительнее и требует больше терпения и выносливости, нежели бичевание тела до крови. А мой племянник пытался без всяких усилий достичь совершенства — и… смотрите, к чему это привело. Но пусть он станет хорошим супругом и, раз он не годится для великих дел, пусть окажется годным хотя бы для малых и семейных и даст счастье молодой женщине, которая в конце концов виновна только в том, что до безумия влюбилась в него с искренностью и порывистостью дикарки.

Вот безыскусственное, сделанное словно для себя примечание сеньора настоятеля; мог ли бедняга предположить, что я так подшучу над ним, издав его размышления.

Теперь продолжим рассказ.

Итак, дон Луис шел в два часа ночи посредине улицы, мечтая о том, как его жизнь, которую он жаждал сделать достойной «Золотой легенды»[94], превратится в постоянную пленительную идиллию. Ему не удалось вырваться из западни земной любви и последовать примеру бесчисленного множества святых, в том числе прославленного Викентия Феррера[95], отвергшего некую похотливую валенсианскую сеньору; впрочем, нельзя и сравнивать эти два случая: если бегство от дьявольской блудницы доказало героическую добродетель святого Викентия, то бегство дона Луиса от преданности, кротости и искренности Пепиты Хименес было бы не менее чудовищным и бессмысленным, чем если бы Вооз пинком ноги прогнал Руфь, когда та легла у его ног и сказала: «Я твоя раба, простри крыло твое на рабу твою». Конечно, дону Луису следовало в подражание Воозу воскликнуть: «Благословенна ты от господа, дочь моя! Этим добрым деянием ты превзошла предыдущее». Так оправдывал себя дон Луис в том, что не пошел по пути святого Викентия и других не менее суровых подвижников. Не преуспев в подражании святому Эдуарду, дон Луис старался обелить и оправдать себя тем, что святой Эдуард женился по государственным соображениям, ибо того требовали вельможи королевства, он не любил королевы Эдиты; но у Луиса и Пепиты не было ни великих, ни малых государственных соображений, а только страстная взаимная любовь.

Во всяком случае, дон Луис не скрывал от себя, — и это придавало его радости некоторый оттенок печали, — что он побежден, а идеал его разрушен. Людей, не имеющих и никогда не имевших идеалов, это не тревожит, но дона Луиса это тревожило. Он сразу же стал мечтать о замене старого возвышенного идеала другим, более скромным и легким для достижения. И хотя дон Луис смахивал на Дон Кихота, когда тот, побежденный рыцарем Белой Луны, решил стать пастухом, — такое пагубное воздействие оказала на него шутка, — он мысленно решил восстановить в наше прозаическое время маловеров счастливый век, по образцу кротчайших Филемона и Бавкиды[96], создать среди наших полей пример патриархальной жизни и основать в городе, свидетеле его рождения, благочестивый домашний очаг, который послужит приютом для нуждающихся, средоточием культуры и дружеского общения, чистым зерцалом для остальных семейств, объединить, наконец, любовь супружескую с любовью к богу, чтобы тот ниспослал им милость свою и освятил их дом, превратив его в свой храм, где Луис и Пепита будут служить богу; пока он не возьмет их обоих к себе для лучшей жизни.

На пути к достижению нового идеала стояло два препятствия, и дон Луис собирался их преодолеть.

Первое заключалось в том, что он мог вызвать неудовольствие, а может быть, и гнев отца, надежды которого он жестоко обманул. Второе же препятствие было иного рода, но, пожалуй, еще серьезнее.

Готовясь стать священником, дон Луис мог защищать Пепиту от грубых оскорблений графа Хенасаара только нравственными поучениями и не смел отомстить за презрительные насмешки, которые последовали в ответ на его проповедь. Но теперь, когда он распростился с мыслью о духовном сане и собирался объявить Пепиту своей невестой, ему, — несмотря на его мирный характер, мечты о человечной кротости и на глубокую веру, сохранившуюся в его душе, — не терпелось восстановить свое достоинство и проломить череп наглому графу. Он превосходно знал, что дуэль — варварский обычай и нет необходимости смыть кровью графа пятно клеветы с чистого имени Пепиты; возможно, граф поносил ее не по злобе и сам не верил в то, что говорил, — он был просто невоспитан и груб. И все же дон Луис знал, что всю жизнь не простит себе, если, перед тем как стать Филемоном, он не выступит сперва в роли Фьерабраса[97], чтобы воздать графу по заслугам; при этом дон Луис в глубине души просил бога не ставить его вторично в подобное положение.

Надумав вызвать графа на дуэль, он решил немедленно взяться за дело. Не желая посылать секундантов к графу и тем вызвать толки, опасные для чести Пепиты, он счел благоразумным найти другой предлог для ссоры.

Предполагая, что граф, человек приезжий и азартный игрок, может засидеться за картами до глубокой ночи, дон Луис отправился в казино.

Казино было еще открыто, но все огни во внутреннем дворе и залах были потушены. Горел свет только в одном зале. Туда-то и направился дон Луис. Еще с порога он увидел графа Хенасаара, метавшего банк. Понтировало не более пяти человек: двое приезжих, кавалерийский капитан-ремонтер, Куррито и доктор. Обстоятельства не могли сложиться более благоприятно для намерений дона Луиса. Никем не замеченный — настолько все были поглощены игрой, — он, с минуту поглядев на игравших, покинул казино и поспешно вернулся домой. Слуга открыл дверь. Дон Луис спросил об отце и, узнав, что тот спит, со свечой в руке, на цыпочках, бесшумно поднялся к себе в комнату, взял около трех тысяч реалов золотом, принадлежавших лично ему, и положил их в кошелек; затем вышел на улицу, велев слуге закрыть за ним дверь, и направился в казино.

На этот раз Луис вошел в игорный зал с напускной важностью, громко стуча каблуками. При виде его игроки остолбенели.

— Ты здесь в этот час! — воскликнул Куррито.

— Вы откуда, попик? — спросил доктор.

— Пришли прочесть мне еще одну проповедь? — произнес граф.

— Никаких проповедей, — спокойно ответил дон Луис. — Моя последняя проповедь не повлияла на вас, доказав мне со всей очевидностью, что господь не предназначил меня для этого поприща, и я уже избрал иное. Вам, сеньор граф, обязан я этим превращением. Я отказался от рясы и желаю развлечься; я в расцвете молодости и хочу насладиться ею.

— Что ж, это меня радует, — прервал его граф, — но смотрите, мой мальчик: нежные цветы вянут и осыпаются преждевременно.

— Это моя забота, — возразил дон Луис. — Но я вижу, тут играют. Я чувствую вдохновение. Вы держите банк. Знаете, сеньор граф, было бы занятно, если бы я сорвал его.

— Да, занятно. Вы, кажется, слишком плотно поужинали?

— Я поужинал так, как мне было угодно.

— Молодой человек скор на ответ.

— Я отвечаю так, как хочу.

— Черт побери!.. — начал было граф, чуя приближение бури; во вмешательство капитана восстановило мир.

— Ну что ж, — успокоившись, сказал граф любезным тоном, — вынимайте денежки и попытайте счастье.

Дон Луис сел за стол и высыпал из кошелька все золото. Вид денег окончательно успокоил графа, — их было едва ли не больше, чем в банке, и он уже предвкушал, как обыграет новичка.

— Над этой игрой не приходится ломать голову, — сказал дон Луис. — По-моему, я в ней разбираюсь. Я ставлю деньги на карту, и если приходит моя карта, я выигрываю, а если противная, то выигрываете вы.

— Так, дружок, вы обладаете чисто мужскими способностями.

— Кстати сказать, у меня не только мужские способности, но и мужская воля. И тем не менее я далек от того, чтобы быть мужланом, как иные.

— Да вы, оказывается, говорун и острослов!

Дон Луис замолчал; он сыграл уже несколько раз, ему везло, почти каждый раз он выигрывал.

Граф начал горячиться. «Неужели же малыш меня обчистит? — сказал он себе. — Бог покровитель невинности».

Пока граф все больше и больше выходил из себя, дон Луис, вдруг почувствовав усталость и отвращение, решил покончить все разом.

— В конце концов, — сказал он, — или я заберу ваши деньги, или вы заберете мои. Не правда ли, сеньор граф?

— Правда.

— Так что ж тут полуночничать? Время позднее и, если следовать вашему совету, мне пора спать, чтобы цвет моей юности не увял.

— Что такое? Вы хотите дать стрекача? Улизнуть?

— Почему улизнуть? Напротив. Куррито, скажи, тут, в этой кучке, не больше ли уже денег, чем в банке?

— Несомненно, — поглядев, ответил Куррито.

— Как сказать, — спросил дон Луис, — что я играю сразу на всю сумму в банке?

— Это дело нетрудное, — ответил Куррито. — Нужно сказать: «Ва банк».

— Ладно, ва банк! — сказал дон Луис, обращаясь к графу. — Ва банк и все, что полагается, на короля пик; король, несомненно, появится раньше, чем его враг — тройка.

Граф, чье движимое имущество целиком находилось в банке, дрогнул перед опасностью, которой оно подвергалось. Но что делать — пришлось принять вызов!

По народной поговорке — кому везет в любви, тому не везет в игре. Но, пожалуй, правильнее было бы сказать: когда приходит удача, она бывает во всем; и точно так же случается, когда не повезет.

Граф стал метать, но тройка никак не выходила. Его волнение росло, как он ни старался его подавить. Наконец он приоткрыл с уголка короля червей и замер.

— Бросайте, — сказал капитан.

— Король червей. Черт побери! Попик меня обобрал! Забирайте деньги.

Граф в бешенстве бросил колоду на стол. Дон Луис со спокойным безразличием собрал все деньги.

После короткого молчания заговорил граф:

— Попик, вы должны дать мне отыграться.

— Не вижу в этом необходимости.

— Мне кажется, что между кабальеро…

— Но в таком случае игра длилась бы бесконечно, — заметил дон Луис. — Если бы существовало такое правило, не стоило бы и играть.

— Дайте мне отыграться, — возразил граф, не слушая его рассуждений.

— Ладно, — согласился дон Луис. — Будем великодушны.

Граф опять взял колоду и собрался метать новую талью.

— Стойте, — сказал дон Луис. — Сначала договоримся. Где ваши деньги?

Граф остановился в смущении и замешательстве.

— С собой у меня денег нет, — ответил он, — но мне кажется, что достаточно моего слова.

— Сеньор граф, — начал дон Луис серьезно и спокойно, — я не видел бы для себя неудобства в том, чтобы положиться на слово кабальеро и быть его кредитором, если бы не боялся лишиться его дружбы, которую я уже начал завоевывать; но сегодня утром, увидев, как жестоко вы третируете моих друзей, а ваших кредиторов, — я не желаю провиниться перед вами в том же. Не хватало еще, чтобы я добровольно отдался на милость вашей злобы — ссудил бы вас деньгами без отдачи! Ведь в свое время вы не уплатили — разве только бранью — вашего долга Пепите Хименес.

Обида была тем горше, чем неоспоримей правда. Граф позеленел от злости и вскочил, готовый броситься на семинариста с кулаками.

— Врешь, хам! — крикнул он прерывающимся голосом. — Я раздавлю тебя своими руками, сын величайшей…

Это последнее оскорбление, напомнившее дону Луису о том пятне, которым было отмечено его появление на свет, и оскорбившее честь той, чью память он свято чтил, так и не было произнесено.

С изумительным проворством, ловкостью и силой дон Луис, взмахнув гибкой и упругой тростью, прямо через стол, отделявший его от графа, хлестнул своего врага по лицу, на котором тотчас появилась багровая полоса.

Шум, крики, ругань — все стихло. Когда пускают в ход руки, языки умолкают. Граф бросился на дона Луиса, чтобы растерзать его, но мнение общества претерпело с утра значительную перемену и склонилось на сторону дона Луиса. Капитан, доктор и Куррито схватили и крепко держали разбушевавшегося графа.

— Пустите меня, дайте мне его убить! — кричал он.

— Я не собираюсь мешать дуэли, — сказал капитан, — дуэль неминуема. Я забочусь только том, чтобы вы не подрались здесь, как бродяги. Для моего достоинства было бы большим ущербом присутствовать при подобной драке.

— Давайте оружие! — сказал граф. — Я не желаю откладывать бой ни на минуту… Немедленно!.. Здесь!..

— Хотите биться на саблях? — спросил капитан.

— Ладно, — ответил дон Луис.

— Давайте сабли, — сказал граф.

Все говорили вполголоса, чтобы их не услышали на улице. Не проснулись даже слуги казино, дремавшие в креслах, на кухне и во внутреннем дворе.

Дон Луис выбрал секундантами капитана и Куррито. Граф — обоих приезжих. Доктор остался исполнить обязанности представителя Красного Креста.

Стояла ночь. Полем битвы решили сделать тот же зал, заперев предварительно дверь.

Капитан пошел домой за саблями и очень скоро принес их, спрятав под плащом, который надел, для этой цели.

Мы уже знаем, что дон Луис в жизни не держал в руках оружия. К счастью, граф был не намного искуснее его в фехтовании, хотя и не изучал богословия и не собирался стать священником.

Условия дуэли были просты: взявшись за сабли, противники должны были делать то, что бог на душу положит.

Дверь заперли.

Столы и стулья сдвинули в угол, чтобы освободить место. Расставили поудобнее свечи. Дон Луис и граф, сняв сюртуки и жилеты, остались в одних рубашках и взяли оружие. Секунданты стали в стороне. По знаку капитана поединок начался.

Между двумя противниками, не умевшими владеть саблей, борьба могла быть только короткой; так оно и вышло.

Долго сдерживаемая ярость графа бурно прорвалась и ослепила его. Он был крепкого сложения; сжимая саблю железной рукой, он принялся быстро, хотя беспорядочно и бессмысленно, рубить. Четыре раза он задел дона Луиса, но, к счастью, плашмя. Он ушиб его, но не ранил. Юному богослову понадобилось все его самообладание, чтобы не свалиться от сокрушительных ударов и боли в плечах. Граф коснулся дона Луиса еще в пятый раз и попал в левую руку. На этот раз удар был нанесен лезвием, хотя и вкось. У дона Луиса струей брызнула кровь. Не владея собой, граф с ожесточением ринулся на противника, чтобы нанести новый удар, и встал прямо под саблю дона Луиса. Тот, не парируя, с силой ударил графа саблей по голове. У графа ключом хлынула кровь и залила ему лоб и глаза. Оглушенный ударом, он рухнул на пол.

Схватка продолжалась всего несколько секунд.

Дон Луис сохранял спокойствие, как философ-стоик, которого лишь суровый закон необходимости заставил вступить в драку, столь противоречившую его привычкам и образу мыслей; но, увидев, что противник, весь в крови, неподвижно лежит на полу, он не на шутку испугался: не придется ли ему раскаиваться в своем поступке. Он, неспособный даже убить воробья, быть может, сейчас убил человека! Еще пять-шесть часов тому назад полный решимости стать священником, миссионером и проповедником евангелия, он в короткое время совершил ряд преступлений и нарушил все заповеди закона божьего. Не осталось смертного греха, которым он не запятнал бы себя. Сначала растаяли его намерения достичь героической и совершенной святости. Потом развеялись стремления к более легкой и удобной — буржуазной святости. Дьявол разрушал все его планы. Ему пришло на ум, что он едва ли может стать христианским Филемоном, ибо удар саблей по голове ближнего был плохим началом для вечной идиллии.

Состояние дона Луиса после волнений целого дня приближалось к самочувствию человека, заболевшего горячкой.

Куррито и капитан, подхватив его под руки, проводили домой.

Дон Педро де Варгас испуганно вскочил с постели, узнав, что привели раненого сына. Он осмотрел его, исследовал раненую руку, ушибы плеча и установил, что они не опасны; потом закричал, что пойдет и отомстит за обиду, и не успокоился до тех пор, пока не узнал, как все произошло, и не удостоверился, что дон Луис сумел сам постоять за себя, несмотря на свое благочестие.

Позже пришел врач и уверил отца, что через три-четыре дня дон Луис, как ни в чем не бывало, сможет выходить на улицу. Зато графу хватит дела на несколько месяцев; но его жизни не грозила опасность. Придя в себя, он попросил, чтобы его отправили домой в усадьбу, находившуюся не далее одной лиги от места поединка. Слуги и двое приезжих, игравших роль секундантов, разыскали наемный фургон и отвезли раненого.

Вскоре прогноз доктора оправдался, и дон Луис, несмотря на ушибы и незажившую рану, был уже в состоянии выходить и надеялся, что через некоторое время совсем поправится.

Как только дону Луису разрешили вставать, он счел своей обязанностью признаться отцу в том, что они с Пепитой любят друг друга и что он намерен жениться на ней.

Во время болезни сына дон Педро не отходил от него и ухаживал за ним с бесконечной нежностью.

Двадцать седьмого нюня утром, после посещения врача, дон Педро остался наедине с сыном; тогда-то и состоялось столь тягостное для дона Луиса признание.

— Отец, — сказал дон Луис, — я не имею права дольше обманывать вас. Отбросив лицемерие, я исповедаюсь вам во всех грехах.

— Малыш, если ты собираешься исповедоваться, то не лучше ли позвать отца викария? У меня взгляды весьма свободные, я отпущу тебе все грехи, — но только, мое прощение тебе ни в чем не поможет. Вот если ты хочешь доверить мне как близкому другу свою тайну — изволь, я тебя выслушаю.

— Я собираюсь вам рассказать о моей тяжкой вине, и мне стыдно…

— Так не стыдись перед отцом и говори, ничего не скрывая.

Дои Луис, сильно покрасвев и с явным смущением, начал:

— Мой секрет состоит в том, что я влюблен в Пепиту Хименес и что она…

Дон Педро прервал сына взрывом смеха и закончил вместо него:

— Тоже влюблена в тебя. А в Иванову ночь ты вел с нею до двух часов важнейшую беседу; из-за нее ты искал повода для ссоры с графом Хенасааром и раскроил ему череп. Ну, сынок, хороший же секрет ты мне доверил!.. Нет ни одной собаки, ни одной кошки в городе, которые не знали бы этого. Единственно, что, пожалуй, могло остаться в тайне, — это то, что беседа продолжалась именно до двух часов ночи; но цыганки, продавщицы пончиков, видели, как ты выходил из дома Пепиты, и не успокоились, пока не разболтали об этом всем встречным и поперечным. Да и Пепита не особенно это скрывает. И хорошо делает — к чему притворяться?.. С первого дня твоей болезни Пепита приходила сюда по два раза в день и два-три раза посылала Антоньону узнать о твоем здоровье; но я их не пускал к тебе, не хотел, чтобы ты волновался.

Смущение дона Луиса возрастало по мере того, как он слушал рассказ отца.

— Какая неожиданность для вас! — сказал он. — Как вы, должно быть, изумились.

— Никакой неожиданности, и нечему тут было удивляться, мальчуган. В городке узнали обо всех событиях только четыре дня назад, и, сказать по правде, все ошеломлены. Народ только и говорит: «Смотрите-ка, он мягко стелет, да жестко спать! Ай да святоша, ай да мертвый котенок! Он-таки показал свои когти!» Особенно потрясен отец викарий. Он до сих пор крестится, вспоминая, сколь много ты потрудился в винограднике господа в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое июня и сколь разнообразен и разносторонен был твой труд. Но меня эти новости не застали врасплох, если не считать твоей дуэли. Мы, старики, слышим, как растет трава. Не так-то просто цыпленку обмануть старого петуха.

— Да, это верно: я хотел обмануть вас. Я оказался лицемером.

— Не будь глупцом, — я же не браню тебя. Я это так, чтобы показать свою проницательность. Но давай говорить откровенно: мне нечем хвастать. Правда, мне известен шаг за шагом твой роман с Пепитой вот уже более двух месяцев, но известен лишь потому, что твой дядя настоятель, которому ты обо всем писал, держал меня в курсе дела. Выслушай обвинительное письмо дяди и мой ответ; документ весьма важный, я сберег его черновик.

Вынув из кармана несколько листков бумаги, дон Педро начал:

«Дорогой братец! Я душевно огорчен, что мне приходится сообщить тебе плохие вести, но а верю, что господь дарует тебе силы и терпение и ты не станешь огорчаться сверх меры. Вот уже несколько дней, как Луисито пишет мне странные письма, в которых я открываю сквозь мистическую экзальтацию весьма земную и греховную склонность к некоей красивой вдовушке в вашем городке, лукавой и очень кокетливой. Я опрометчиво верил в непоколебимое призвание Луисито и льстил себя надеждой, что в его лице подарю божьей церкви мудрого, добродетельного и примерного священника, но письма племянника разрушили мои иллюзии. Луисито показывает себя, в этих письмах скорее поэтом, чем подлинно благочестивым мужем; и вдова — должно быть, особа капризная, как говорится, из чертовой кожи, — без труда одержит над ним верх. Хотя я пишу Луисито и увещеваю его, чтобы он бежал от искушения, — я убежден, что он ему поддастся. Мне не следовало бы жалеть об этом, потому что если ему суждено потерпеть неудачу и стать дамским угодником и волокитой, то лучше, чтобы это раскрылось раньше, чем он принял сан священника. Я не возражал бы против того, чтобы Луисито остался там, где любовь к красивой вдове послужит горнилом или пробным камнем его духовных добродетелей, и мы узнаем, что они собой представляют — золото или дешевый сплав. Но тут мы наталкиваемся на подводный камень: ведь мы собираемся превратить в искусного пробирного мастера молодую вдову, чьей руки — успешно или безуспешно — ты домогаешься. Было бы ни с чем не сообразно, если бы сын оказался соперником отца. Желая своевременно предотвратить этот чудовищный скандал, я и пишу тебе; под любым предлогом отошли или сам привези сюда Луисито; чем скорее ты это сделаешь, тем лучше».

Дон Луис слушал молча, опустив глаза. Отец продолжал:

— А вот мой ответ на письмо настоятеля:

«Любимый брат и досточтимый духовный отец! Тысяча благодарностей за твои вести, советы и наставления. Я всегда кичился прозорливостью, но тут, признаюсь, попал впросак. Меня ослепила самонадеянность. С тех пор как приехал сын, Пепита Хименес стала так любезна и ласкова со мной, что мне показалось, будто я уже добился успеха. Твое письмо меня отрезвило. Я понял, что, став со мной внимательной и нежной, стремясь угодить мне, плутовка видела в моем лице только папочку нашего безбородого богослова. Не скрою: в первую минуту эта неожиданность меня задела и огорчила, но после здравого рассуждения горечь моей обиды превратилась в радость. Мальчишка он превосходный. Я полюбил его гораздо больше с тех пор, как он со мной. В свое время я его отослал и вручил тебе на воспитание, ибо моя жизнь была не слишком примерна, и здесь, как по этой, так и по другим причинам, он вырос бы дикарем. Ты сделал больше, чем я надеялся и даже желал, и чуть было не превратил Луисито в отца церкви. Иметь святого сына льстило бы моему тщеславию, но, знаешь, тяжело остаться без наследника, без милых внучат, которым после моей смерти перейдет нажитое добро, — а ведь я горжусь своим имуществом: я приобрел его умом и трудом, а не плутнями и мошенничеством. Может быть, убежденный в том, что Луис в самом деле поедет наставлять в вере китайцев, индейцев и негритят Мониконго, я и решил жениться, дабы умножить потомство. Тут мои глаза остановились на Пепите Хименес, ибо она вовсе не из чертовой кожи, как ты думаешь, а прелестнейшее создание, более святое, чем сами небеса, и отличается скорее, страстностью, чем кокетством. Я столь хорошего мнения о Пепите, что, если бы ей вновь было шестнадцать лет и она жила бы под тиранической властью матери, а мне было бы восемьдесят лет, как дону Гумерсиндо, и смерть уже стояла бы на пороге моего дома, — я женился бы на Пепите, чтобы, умирая, видеть улыбку этого ангела-хранителя, принявшего человеческий образ, и чтобы оставить ей мое положение, имущество, имя. Но Пепите уже не шестнадцать лет, а двадцать, она не порабощена своей пройдохой-матерью, да и мне не восемьдесят, а пятьдесят пять — наихудший возраст, когда начинаешь чувствовать, что ты порядком потрепан; легкая одышка, кашель, ревматические боли и прочие хвори одолевают меня. Однако, черт подери, если я имею хоть малейшее желание умереть! Я думаю, что не умру и через двадцать лет; а так как я на тридцать пять лет старше Пепиты, сам посуди, какое горькое будущее ожидало бы ее с таким крепким стариком. Через несколько лет супружества она уже возненавидела бы меня, несмотря на всю свою доброту. Именно потому, что она добра и умна, она не пожелала выйти за меня замуж, несмотря на мою настойчивость и упорство. Как же я ей теперь благодарен! Жало тщеславия, уязвленного ее презрением, притупляется при мысли, что вместо меня она полюбила моего сына, мою кровь. Если нежный плющ не желает обвиться вокруг старого, источенного червями ствола, пусть, говорю я себе, он поднимется по этому стволу к молодой ветке; к зеленому, цветущему ростку. Да благословит их бог, и да процветает их любовь! Я не только не верну тебе мальчишку, но удержу его тут, если понадобится, даже силой. Я строю заговор против его призвания. Я уже мечтаю увидеть его женатым. Я помолодею, глядя на милую чету, соединенную любовью. А когда они подарят мне ребятишек?! Вместо того чтобы ехать миссионером и посылать мне из Австралии, Мадагаскара или Индии новообращенных — черных, как сажа, или желтых, как дубленая кожа, толстогубых и раскосых, — не лучше ли остаться проповедовать дома и подарить мне целый выводок юных христиан, белокурых и розовых херувимов, похожих на Пепиту. Новообращенных из дальних стран пришлось бы держать на расстоянии, чтобы они не отравили мне воздуха; мои же внучата будут благоухать для меня райскими розами, играть со мной, целовать и называть дедушкой, влезать ко мне на колени и шлепать меня ручками по лысине, которая уже намечается. Что поделаешь!Когда я был в расцвете сил, я не думал о семейных радостях; но теперь, когда я близок к старости, — если уже не состарился, — то, раз я не собираюсь стать отшельником, я с нетерпением готовлюсь к роли патриарха. И не думай, что я намерен ждать, пока зародившийся роман созреет сам собой, — я буду трудиться для того, чтобы он созрел. Продолжая твое сравнение — ты превращаешь Пепиту в горнило, а Луиса в металл, — я подыщу, а вернее, уже нашел, — кузнечные меха или паяльную трубку для раздувания огня, чтобы металл расплавился поскорей. Эта паяльная трубка — Антоньона, кормилица Пепиты, хитрая, скрытная и преданная наперсница своей госпожи. Мы с Антоньоной уже договорились, и от нее я знаю, что Пепита влюблена без памяти. Я по-прежнему ничего не вижу и не понимаю. Отец викарий, простая душа, всегда витающий в облаках, сам того не зная, служит мне в такой же степени, как и Антоньона, или даже больше, — ибо он только и делает, что говорит о Луисе с Пепитой и о Пепите с Луисом. Так вот, наш превосходный викарий, у которого по полвека в каждой ноге, превратился — о чудо любви и невинности! — в вестника-голубка, с которым влюбленные посылают друг дружке всяческие любезности и знаки внимания, сами того не подозревая. Столь, могущественное сочетание естественных и искусственных средств приведет к безошибочным результатам. Ты сам в этом убедишься, когда получишь приглашение на свадьбу или попросту пошлешь жениху и невесте свое благословение и подарок».

Дон Педро закончил чтение письма и, посмотрев на дона Луиса, увидел, что у того глаза полны слез.

Отец и сын крепко обнялись и несколько минут стояли молча.

Ровно через месяц после этой беседы и чтения писем состоялась свадьба дона Луиса де Варгаса и Пепиты Хименес.

Сеньор настоятель, остерегаясь шуток брата из-за провала возвышенных намерений Луисито и предчувствуя, что он сыграет незавидную роль в городке и своим присутствием вызовет лишние толки: ему, мол, не дается воспитание святых, — отговорился занятостью и не пожелал приехать, хотя и прислал свое благословение и великолепные серьги в подарок невесте.

Таким образом, удовольствие сочетать Пепиту браком с доном Луисом досталось на долю сеньора викария.

Невеста в чудесном наряде была прекрасна и казалась всем вполне достойной того, чтобы променять на нее власяницу и розги.

Дон Педро дал замечательный бал во внутреннем дворе дома и смежных залах. Слуги и господа, идальго и батраки, местные дамы, сеньориты и простые девушки присутствовали и смешались воедино, как во времена сказочного века, названного по неизвестной причине — «золотым». Несколько искусных, а если не искусных, то во всяком случае неутомимых гитаристов играли фанданго. Цыган и цыганка, знаменитые певцы, пели страстные любовные куплеты. А школьный учитель прочел написанную гекзаметром эпиталаму.

Для простого люда приготовили слойки, оладьи, варенье, сдобу, марципаны, бисквиты и вволю вина. Сеньоры угощались засахаренными фруктами, шоколадом, апельсиновым соком, шербетом и тонкими ароматными ликерами.

Дон Педро вел себя как молодой человек: веселился, шутил, ухаживал. Его жалобы в письме к настоятелю на ревматизм и прочие недуги казались притворством. Он танцевал фанданго с Пепитой, с ее изящными горничными и еще многими девушками. Провожая утомленную даму на место, он, как полагается, пылко ее обнимал, а девушек попроще награждал щипками, хотя этикет этого и не требовал. Дон Педро простер свою галантность до того, что пригласил танцевать семипудовую донью Касильду; отказаться было невозможно, и бедняжка, задыхаясь от июльской жары, проливала потоки пота. Под конец дон Педро насел на Куррито и заставил его столько раз поднимать бокал за счастье молодоженов, что погонщику мулов Дьентесу пришлось положить беднягу поперек ослицы, как бурдюк с вином, и отвезти домой отсыпаться.

Бал продолжался до трех часов утра, но новобрачные благоразумно исчезли раньше одиннадцати и направились к дому Пепиты. Торжественно и открыто, как хозяин и обожаемый господин, дон Луис вновь переступил порог ярко освещенной спальни, куда месяц тому назад входил в темноте, полный смущения и тревоги.

Хотя в городке существует никогда не нарушавшийся обычай поднимать великий трезвон под окнами всякого вдовца и вдовы, вторично вступающих в брак, и не оставлять молодых в покое в первую ночь их супружества, к Пепите все относились с такой симпатией, к дону Педро с таким уважением, а к дону Луису с такой любовью, что этой ночью не было даже попытки звонить в колокольцы, — событие поистине необычайное, отмеченное, как подобает, в летописях городка.

III

Эпилог

Письма моего брата

На этом история Пепиты и Луиса могла бы закончиться. Эпилог излишен. Но мы нашли его в общей связке бумаг и, отказавшись от мысли переписать полностью, решили дать из него хотя бы выдержки.

Ни у кого, верно, не осталось ни малейшего сомнения в том, что дон Луис и Пепита, соединенные непреодолимой любовью, оба молодые, умные и добрые, — она красавица, он стройный и миловидный, — прожили долгие годы, наслаждаясь счастьем и покоем, какие только возможны на земле. Но если для большинства людей это ясно как логический вывод, — для человека, прочитавшего эпилог, такое заключение превратится в достоверность.

Кроме того, эпилог дает некоторые сведения о второстепенных участниках событий, изложенных в повести, чьи судьбы, может быть, интересуют читателя.

Эпилог составляют письма дона Педро к своему брату сеньору настоятелю, они охватывают первые годы после свадьбы сына.

Мы помещаем лишь краткие отрывки из этих писем, не проставляя дат, хотя и следуя хронологическому порядку, и на этом закончим.

Луис был глубоко благодарен Антоньоне: без ее посредничества он не стал бы мужем Пепиты; но эта женщина, причастная к той единственной вине, которую они с Пепитой чувствовали за собой, облеченная доверием и столь обо всем осведомленная, не могла не быть им помехой. Желая освободиться от Антоньоны и в то же время оказать ей милость, дон Луис добился ее возвращения к мужу, от которого она ушла из-за его вечных запоев. Сын мастера Сенсиаса обещал почти никогда больше не напиваться, не решаясь на полное и безоговорочное «никогда». Тем не менее, поверив в это полуобещание, Антоньона согласилась вернуться к мужу. Когда супруги соединились, Луис решил для окончательного исцеления сына мастера Сенсиаса применить так называемый гомеопатический метод: услышав от гомеопатов, что кондитеры испытывают отвращение к сладостям, он заключил, что трактирщики должны ненавидеть вино и водку, и направил Антоньону с мужем в главный город провинции, где купил для них отличную таверну. Супруги быстро освоились с новой жизнью, приобрели многочисленных клиентов и, вероятно, скоро разбогатеют. Муж порой выпивает, но Антоньона, более могучего сложения, нежели он, дает ему хорошую встряску, чтобы он окончательно исправился.

Куррито, стремясь во всем подражать кузену, перед которым он благоговеет, завидуя семейному счастью Пепиты и Луиса, недолго думая подыскал себе жену — дочь богатого местного земледельца, красивую и румяную, как маков цвет; дородностью она обещает вскоре превзойти свою свекровь донью Касильду.

Граф Хенасаар, проведя пять месяцев в постели, излечился от ранения и, как говорят, в значительной степени избавился от прежней наглости. Недавно он уплатил Пепите более половины долга и просит отсрочки, обещая уплатить остальное.

У нас большое горе, хотя мы его и предвидели: отец викарий под бременем лет отошел в лучший мир. Пепита до последнего мгновения оставалась у изголовья умирающего и закрыла его глаза своими прекрасными руками. Отец викарий обрел блаженную кончину. То была не смерть, а скорее счастливый переход в место вечного упокоения. Тем не менее Пепита и все мы оплакивали его от всего сердца. Из имущества отца викария осталось не более пяти-шести дуро и скромная обстановка, ибо он все раздавал бедным. Если б не Пепита, бедняки в селении остались бы после его смерти сиротами.

Все в городке горюют о смерти отца викария; его считают святым, приписывают ему чудеса и толкуют, что надобно, мол, поставить его статую у алтаря. Насколько это верно, я не знаю, но, во всяком случае, он был превосходный человек и должен пойти прямехонько в рай, где он станет нашим заступником. И тем не менее его смирение, скромность и страх господень были так велики, что даже в час смерти он всерьез печалился о своих грехах и просил нас молиться за него господу и пресвятой Марии.

Эта примерная жизнь и благостная кончина человека — правда, скромного и не получившего блестящего образования, но зато обладавшего твердой волей, непоколебимой верой и пламенной любовью к богу, — произвела глубокое впечатление на душу Луиса. Сравнивая себя с усопшим, Луис с сокрушением признается, что ему далеко до нравственного совершенства отца викария. Это смерть вызвала в его сердце какую-то горькую печаль, но Пепита, женщина очень умная, рассеивает ее улыбкой и лаской.

В доме все процветает. У Луиса и у меня винные погреба, равных которым нет в Испании, если не считать хересских. Урожай маслин в этом году был превосходный. Мы можем себе позволить некоторое излишество, и я советую Луису и Пепите, чтобы они, как только Пепита разрешится от бремени и поправится, совершили хорошую прогулку по Германии, Франции и Италии. Дети могут, избегнув опрометчивых поступков, выбросить на свое путешествие несколько тысяч дуро и привезти множество прекрасных книг, мебели и произведений искусства для украшения своего очага.

Мы ждали две недели, чтобы крестины пришлись на день первой годовщины свадьбы. Мальчик хорош, как ангел, и настоящий крепыш. Я был крестным, ему дали мое имя. Мечтаю о том, как Перикито[98] начнет говорить и скажет мне «спасибо».

В довершение всех удач влюбленной четы брат Пепиты, как пишут из Гаваны, превратился в важную особу, и нам уже не приходятся опасаться, что этот бездельник опозорит семью; скорее наоборот — он может стать ее украшением, придать ей блеск. За это время, что мы о нем ничего не знали, ему привалила удача. Он получил новую должность в таможне, потом торговал неграми, потерпел крах; но банкротство действует на иных дельцов, как хорошая подрезка на деревья, — после нее они распускаются с еще большей силой; вот и он нынче так процветает, что решил приобрести титул маркиза или герцога. Пепита напугана и недовольна этим неожиданным поворотом колеса фортуны, но я ей говорю: «Не будь дурочкой. Если брат плут, так не лучше ли, чтобы в его плутнях ему сопутствовала счастливая звезда?»

Мы могли бы умножить выдержки из писем дона Педро, но боимся утомить читателя. Приведем в заключение страницу одного из последних писем.

Закончив путешествие, дети вернулись в полном здравии. Перикито прелесть как хорош и большой проказник.

Луис и Пепита решили больше не покидать родных мест, хотя бы им предстояло жить дольше, чем Филемону н Бавкиде. Они влюблены один в другого, как никогда.

Они привезли с собой книги, прекрасную мебель, несколько картин и множество изящных безделушек, купленных во время поездки, главным образом в Париже, Риме, Флоренции и Вене.

Как их любовь друг к другу, мягкость и сердечность обращения оказывает здесь благотворное влияние на нравы, так и изящество и хороший вкус, с которым они сейчас устраивают свое жилище, будут способствовать распространению культуры.

Мадридцы охотно называют нас, провинциалов, невеждами и дураками, но сами сидят в Мадриде и никогда не возьмут на себя труд приехать и пошлифовать нас; если же в провинции появится человек стоящий, со знаниями или делающий вид, будто он что-либо знает или чего-либо стоит, — он рано или поздно удирает отсюда, оставляя нас на произвол судьбы.

Пепита и Луис придерживаются противоположной точки зрения, и я одобряю их от всей души.

Они все улучшают и украшают, чтобы сделать рай из этого захолустья.

Но не думай, что пристрастие Луиса и Пепиты к материальному благополучию хоть в какой-то мере ослабило в них благочестие. Их вера становится все более глубокой; в каждом удовольствии, которым они пользуются сами, и в тех благах, которые они изливают на своих ближних, они видят дар неба и возносят за него благодарность. Более того: они не ощущали бы радости от этих благ и не ценили бы их, если бы пе признавали непреложной воли бога и не хранили твердой веры в него.

В своем благоденствии Луис никогда не забывает, насколько выше был прежний его идеал. Бывают моменты, когда его нынешняя жизнь кажется ему пошлой, себялюбивой и прозаичной, по сравнению с самоотверженным служением богу, к которому он считал себя призванным в первые годы молодости; но Пепита со всей заботливостью рассеивает его грусть, и Луис соглашается с тем, что человек может служить богу во всех состояниях и положениях, и согласует живую веру и любовь к богу, наполняющие его душу, с дозволенной любовью к земному и преходящему. Но в эту любовь Луис вкладывает как бы божественное начало, без которого ему не милы ни светила небесные, ни цветы, ни плоды, украшающие поля, ни глаза Пепиты, ни даже невинная прелесть Перикито. Большой мир, все грандиозное здание вселенной, говорит он, без бога показалось бы ему возвышенным, но лишенным порядка, красоты и цели. А что касается малого мира, как он обычно именует человечество, то без бога он не мог бы его любить. И не потому, что бог велит нам любить людей, а потому что их достоинство и право быть любимыми зависят от самого бога, который не только создал человека по своему образу и подобию, но и превратил его в живой храм духа, общаясь с ним посредством таинств и столь возвысив его, что с ним соединяется нерукотворное слово. По этим причинам, и по другим, которые мне не удастся объяснить тебе здесь, Луис утешился и примирился с тем, что он не стал апостолом и вдохновенным мистиком; он погасил в себе чувство благородной зависти, охватившей его в день смерти отца викария, — но как он, так и Пепита по-прежнему и с великой христианской набожностью воздают хвалу богу за счастье, которым они наслаждаются, видя лишь в боге первопричину своего благополучия.

В доме моих детей иные комнаты напоминают прекрасные католические часовни или благочестивые молельни; хотя надо сознаться, что есть и следы язычества или сельской любовно-пастушеской идиллии, которая, впрочем, нашла свое прибежище за стенами дома.

Сад Пепиты это уже не просто плодовый сад, а прелестный цветник, где растут араукарии и красуются под открытым небом индийские смоковницы; небольшая, хорошо устроенная оранжерея полна редкостных растений.

Беседка, где мы ели землянику в тот памятный вечер, когда Пепита и Луис во второй раз встретились и говорили друг с другом, превратилась в чудесный маленький храм, с портиком и колоннами из белого мрамора. Внутри — просторное, отлично обставленное помещение. Его украшают две прекрасные картины: на одной — Психея, освещающая тусклым пламенем светильника уснувшего Амура и восторженно созерцающая его; на другой — Дафнис и Хлоя: трепетная цикада ищет безопасного приюта на груди у нежной Хлои, чтобы снова запеть свою вечную песнь, а Дафнис протягивает к ней руку, пытаясь ее поймать.

Чудесная копия Венеры Медицейской из каррарского мрамора возвышается посреди павильона. На пьедестале золотыми буквами высечен стих из Лукреция:

Nec sine te quidquam dias in luminis oras

Exoritur, neque tit lactum, neque amabile quidquam[99].

Педро Антонио де Аларкон

1833-1891

Предатель

Пер. Н. Медведев

В 1808 году в маленьком галисийском городке Падрон на правах законного аптекаря торговал всякой всячиной некто Гарсиа де Паредес, убежденный холостяк и нелюдим, случайно или не случайно потомок того славного Паредеса[100], который кулаком сокрушал быка.

Стояла холодная, наводящая грусть осенняя ночь. Небо было укутано плотными тучами, а на земле полностью отсутствовало освещение, так что на всех площадях и во всех закоулках названного городка царили потемки.

Около десяти часов той неприветной ночи, к тому же омраченной бедствиями и невзгодами, свалившимися на нашу родину, на площади, ныне носящей название Конституционной, появились безмолвные тени. Выделяясь черными силуэтами на сумрачном фоне земли и неба, они двинулись к аптеке Гарсиа де Паредеса, которая наглухо запиралась после вечерней молитвы, иными словами — ровно в половине девятого.

— С чего начать? — произнесла одна из теней на чистейшем галисийском наречии.

— Никто нас не видел… — заметила другая.

— Взломать дверь! — предложил женский голос.

— И перебить их всех! — прошептало не менее пятнадцати голосов.

— Аптекаря я беру на себя! — воскликнул какой-то подросток.

— Уж о нем-то мы все позаботимся!

— За предательство!

— За то, что переметнулся к французам!

— Говорят, сегодня у него собралось десятка два французов!..

— Еще бы! Ведь знают, что тут они в безопасности. Вот и набегали скопом!

— Эх, было бы это в моем доме! Троих постояльцев я уже спровадил в колодец!

— Вчера моя жена перерезала одному глотку!..

— А я, — пропищал дискантом монах, — отправил на тот свет двух французских капитанов, оставив тлеющий уголь в келье, из которой они меня выжили.

— А прохвост аптекарь сдружился с ними.

— Как гордо он вчера разгуливал с проклятыми вероотступниками!

— Кто бы мог ожидать такого от Гарсиа де Паредеса! Еще месяц назад он был смелым и ревностным патриотом! И самым рьяным монархистом среди нас!

— Ну как же! Ведь это он торговал в аптеке портретами короля Фердинанда!

— А нынче он продает портреты Наполеона!

— Вчера он призывал нас к борьбе против поработителей… А едва французы пришли в Падрон, как он уже горой за них.

— И сегодня пирует с французскими начальниками!

— Послушайте, как они шумят! Но до воплей в честь императора еще не дошло!

— Терпение, — прошептал монах, — еще рано.

— Пусть напьются, — предложила старуха. — Потом ворвемся и перебьем их всех до одного!

— Я требую, чтобы аптекаря четвертовали!

— Хотите, так и на восемь частей разорвем! Ведь человек, передавшийся французам, куда гнуснее самого француза. Враг вторгается в чужую страну, а его прислужник продает и бесчестит свою родину. Враг совершает просто убийство, а предатель — отцеубийство!

В то время как вея эта сцена происходила у дверей аптеки, Гарсиа де Паредес предавался вместе с гостями самому бесшабашному разгулу.

За столом действительно собралось двадцать французских офицеров разных чинов.

Гарсиа де Паредесу было лет сорок пять; высокий и сухопарый, с мертвенно-желтой кожей, он походил скорее на мумию, чем на живого человека; огромная лысина во всю голову сверкала, как хорошо отполированное зеркало, и казалось, что лоб простирается до самого затылка. Тусклые черные глаза, притаившиеся в глубоких впадинах, напоминали горные водоемы, — ужас охватывает и кружится голова, если глянешь в их темную бездну; ничто не отражается на их мертвой поверхности: порой они глухо шумят, но никогда не волнуются; они поглощают все, что падает на их поверхность, и ничего не возвращают; источник, питающий их, невозможно отыскать, а дно нельзя ни найти, ни измерить, и кажется, будто оно сокрыто в морях другого полушария.

Ужин был обильный, вино отличное, разговор легкий и оживленный.

Французы смеялись, ругались, богохульствовали, пели, курили, ели и пили.

Говорили то о любовных похождениях Наполеона, то о событиях ночи второго мая[101] в Мадриде, то о битве при египетских пирамидах, то о казни Людовика XVI.

Гарсиа де Паредес пил, смеялся и болтал наравне со всеми, а быть может, даже и больше других, и с таким жаром держал сторону императора, что солдаты цезаря бросались его обнимать, приветствуя громкими криками и провозглашая в его честь здравицы.

— Сеньоры! — воскликнул аптекарь. — Война, которую ведут против вас испанцы, настолько же безрассудна, насколько и не оправданна. Вы, сыны революции, пришли освободить Испанию от ее многовекового рабства, пришли раскрепостить ее, рассеять религиозный дурман, оздоровить ее одряхлевшие обычаи, научить нас полезнейшим и неоспоримым истинам, вроде тех, что нет бога, нет загробной жизни, что покаяние, пост, целомудрие и прочие христианские добродетели — пустое донкихотство, недостойное цивилизованного народа, и что Наполеон и есть настоящий мессия, спаситель народов, друг человечества… Сеньоры! Да здравствует император… как я желаю ему здравствовать!

— Браво, браво! — восторженно зашумели герои второго мая.

Аптекарь опустил голову, охваченный вдруг непреодолимой тоской.

Но через минуту он уже снова поднял взор и, осушив бокал, стоявший перед ним, продолжал с прежней твердостью и спокойствием:

— Один из моих предков, тоже Гарсиа де Паредес, истый варвар, Самсон, Геркулес, Милон Кротонский[102], собственноручно уничтожил в один только день двести французов… Кажется, дело произошло в Италии. Видно, он не был таким другом французов, как я. Ремеслу своему он натаскался в борьбе с гранадскими маврами. Сам католический король посвятил его в рыцари, не раз доводилось ему нести караул в Квиринале[103], когда папой был мой родич Александр Борджиа! Эх, эх! Небось не думали, что у меня такая родословная! Так вот, этот Диего Гарсиа де Паредес, мой предок… чьим потомком оказался простой аптекарь, захватил Козенцу и Манфредонию, взял штурмом Чериньолу и знатно дрался при Павии! Там мы взяли в плен самого короля Франциска Первого, — его шпага хранилась в Мадриде целых три столетия, пока наконец ее не украл у нас три месяца назад сын трактирщика, ваш нынешний командир Мюрат.

Тут аптекарь снова умолк. Французы, в недоумении, уже приготовились возразить ему, но хозяин дома, поднявшись во весь рост, заставил их умолкнуть. Схватив бокал, он воскликнул громовым голосом:

— Да здравствуют французы Франциска Первого и Наполеона Бонапарта!

— Да здравствуют! — подхватили гости, обрадованные тостом аптекаря, и разом осушили бокалы.

В этот миг с улицы донесся шум, — или, вернее, не с улицы, а с порога.

— Слышите? — спросили французы.

— Они идут убить меня! — сказал Гарсиа де Паредес улыбаясь.

— Кто?

— Жители Падрона.

— За что?

— За то, что я на вашей стороне! Они уже давно бродят по ночам вокруг моего дома… Но какое нам дело? Продолжим ужин.

— Да, да… продолжим! — зашумели гости. — Мы не дадим вас в обиду! — и стали чокаться уже не бокалами, а прямо бутылками.

— Да здравствует Наполеон! Смерть Фердинанду! Смерть Галисии! — заорали они в один голос.

Гарсиа де Паредес подождал, когда закончатся тосты, и с мрачным видом позвал:

— Селедонио!

Аптекарский ученик просунул в дверь бледную, испуганную рожицу, не решаясь войти в этот вертеп.

— Селедонио, принеси чернила и бумагу, — спокойно приказал аптекарь.

— А теперь садись, — продолжал он, когда ученик, вернулся, — и записывай цифры, которые я тебе продиктую. Сделай два столбца. Над правым доставь дебет, а над левым кредит.

— Сеньор… — испуганно прошептал мальчишка, — у дверей настоящий бунт… кричат: «Смерть аптекарю!..» Они рвутся сюда!

— Замолчи и не обращай на них внимания! Пиши то, что я сказал.

Французы хохотали, восторгаясь аптекарем, который занялся подведением счетов, когда его ожидали разорение и смерть.

Селедонио выжидательно поднял голову и обмакнул перо.

— Сеньоры! — обратился к сотрапезникам Гарсиа де Паредес. — Надо заключить наш праздник одним общим тостом. Начнем по порядку. Скажите, капитан, сколько испанцев вы уничтожили с тех пор, как перевалили Пиренеи?

— Браво! Великолепная мысль! — воскликнули французы,

— Я… — ответил капитан, откидываясь на спинку стула и самодовольно покручивая ус, — я… убил… собственноручно… своей саблей… Ставьте десять или двенадцать!

— Одиннадцать в правый столбец! — крикнул аптекарь своему ученику.

Записав, ученик повторил:

— Дебет — одиннадцать.

— Дальше! — продолжал гостеприимный хозяин дома. — Ну, а вы?.. Я вас спрашиваю, сеньор Хулио…

— Я? Шестерых.

— А вы, майор?

— Я… двадцать.

— Я… восемь.

— Я четырнадцать.

— Я… ни одного.

— Я не знаю! Стрелял вслепую, — по очереди отвечали французы.

И мальчик записал цифры в правый столбец.

— А теперь, капитан, — продолжал Гарсиа де Паредес, — снова начнем с вас. Сколько испанцев вы надеетесь уничтожить в дальнейшем ходе войны, предполагая, что она продлится еще… ну, скажем, три года?

— Что?.. — удивился капитан. — Да кто же может это подсчитать?

— Попробуйте… Прошу вас.

— Станьте еще одиннадцать,

— Одиннадцать в левый столбец… — продиктовал Гарсиа де Паредес.

И Селедонио повторил:

— Кредит — одиннадцать.

— А вы? — продолжал скрашивать аптекарь в том же порядке.

— Я… пятнадцать.

— Я… двадцать.

— Я… сто.

— Я… тысячу, — отвечали французы.

— Поставь им всем по десятку, Селедонио!.. — проговорил насмешливо аптекарь. — Теперь порознь подсчитай оба столбца.

Бедняга юнец, обливаясь потом, в смертельном страхе водил дрожащим пальцем по колонкам цифр, как старуха, собравшаяся подсчитать расходы.

Наступила минута тягостного молчания.

— Дебет — двести восемьдесят пять; кредит — двести, — сказал он наконец, обращаясь к хозяину.

— Иными словами, — подвел итог Гарсиа де Паредес, — двести восемьдесят пять убитых и двести приговоренных! Всего четыреста восемьдесят пять жертв!

Слова прозвучали глухо, точно из могилы. Французы тревожно переглянулись.

Но аптекарь производил уже новый подсчет.

— Да мы настоящие герои! — сказал он, закончив свои вычисления. — Мы выпили сегодня семьдесят бутылок или примерно пятьдесят два литра, что составит, если разделить поровну на двадцать один, — а пили мы все с одинаковым усердием, — два с половиной литра на человека. Повторяю, мы настоящие герои!

В этот момент внизу затрещали двери, и мальчишка, дрожа от страха, произнес:

— Они идут!..

— Который час? — спросил с величайшим спокойствием аптекарь.

— Одиннадцать. Но разве вы не слышите, что они уже тут?

— Пусть входят! Уже пора.

— Пора!.. Куда пора? — забормотали французы, силясь подняться на ноги, но были настолько пьяны, что не могли двинуться с места.

— Пусть входят! Пусть входят! — заорали они пьяными голосами и попытались схватиться за сабли, но были не в силах даже привстать. — Пусть входят эти канальи! Мы их примем как следует!

Снизу из аптеки донесся звон разбиваемых склянок, колб и пробирок, а на лестнице раздался единодушный вопль: «Смерть предателю!»

Услышав этот страшный клич у себя в доме, Гарсиа де Паредес вскочил, словно подброшенный пружиной, но тут же ухватился рукой за стол, чтобы не упасть. Он обвел комнату удовлетворенным взором, и на губах его появилась торжествующая улыбка. Преображенный и прекрасный, охваченный трепетом восторга и надвигающейся гибели, он заговорил, — слова звучали отрывисто и торжественно, как удары похоронного колокола:

— Французы!.. Если бы одному из вас или всем вместе представился случай отомстить за смерть двухсот восьмидесяти пяти ваших соотечественников и вдобавок сохранить жизнь еще двумстам; если, жертвуя собой, вы смогли бы успокоить возмущенные тени ваших предков, наказать палачей двухсот восьмидесяти пяти героев и снасти от смерти двести товарищей, ваших братьев, сохранив для родной армии две сотни борцов за национальную независимость, — то неужели вы хотя бы секунду стали цепляться за свою жалкую жизнь? Неужели вы хотя бы секунду колебались, чтобы поступить, как Самсон в храме, погибший ради уничтожения своих врагов?!

— Что он такое плетет? — спрашивали друг друга французы.

— Сеньор!.. Убийцы в прихожей! — воскликнул Селедонио.

— Пусть входят!.. — крикнул Гарсиа де Паредес. — Открой дверь!.. Пусть входят все… посмотреть, как умирает потомок солдата, дравшегося при Павии!

Французы, ошеломленные и перепуганные, пригвожденные к месту непреодолимой сонливостью, смутно соображая, что смерть, о которой говорит испанец, вот-вот ворвется в комнату в образе восставших жителей, силились схватиться за сабли, валявшиеся на столе, но их слабеющие пальцы никак не могли сжать рукоятку, — казалось, что стальные клинки были сверхъестественной силой прикованы к столу.

В ту же минуту комнату наводнило с полсотни мужчин и женщин, вооруженных палками, кинжалами и пистолетами. Глаза их метали молнии.

— Смерть им! Смерть! — закричали женщины, бросаясь вперед.

— Стойте! — крикнул Гарсиа де Паредес.

Толпа оцепенела: голос, взмах руки, выражение лица хозяина дома и зловещее молчание его гостей вселило ужас в испанцев, никак не ожидавших этого леденящего спокойствия.

— Незачем пускать в ход кинжалы… — продолжал аптекарь слабеющим голосом. — Я сделал больше вас всех для освобождения родины… Я прикинулся предателем… И вот, глядите!.. Двадцать офицеров… двадцать французских захватчиков. Не трогайте их… Все они отравлены!..

Крик ужаса и восторга вырвался из груди патриотов. Подбежав к французам, они увидели, что большинство из них уже мертво. Головы их поникли на стол, а пальцы протянутых рук судорожно застыли на рукоятках сабель.

Некоторые еще агонизировали.

— Да здравствует Гарсиа де Паредес! — закричали испанцы, окружая умирающего героя.

— Селедонио… опий кончился… Пошли за опием в Ла Корунью… — прошептал аптекарь; колени его подкосились, и он упал.

Лишь тогда патриоты Падрона поняли, что аптекарь тоже отравился.

Величественная, но страшная картина. Символ патриотизма и милосердия. Сидя на полу, женщины держали на руках Гарсиа де Паредеса; они осыпали его ласковыми словами и благословениями с таким же жаром, с каким еще недавно требовали его смерти. Мужчины с зажженными свечами стояли вокруг на коленях. А за темным столом остались мертвые и умирающие французы; то один, то другой с тяжелым стуком падал на пол.

При каждом предсмертном вздохе врага, при каждом падении тела лицо Гарсиа де Паредеса освещалось торжествующей улыбкой, пока не настал час и его смерти. Он погиб, оплакиваемый своими собратьями-патриотами.

Угольщик-алькальд

Пер. Н. Медведев

Когда-нибудь в другой раз я расскажу о трагических событиях, предшествовавших вступлению французов в мавританский городок Гуадис, и тогда все узнают о том, как возмущенные жители убили местного коррехидора дона Франсиско Трухильо за то, что он не отважился выступить против наполеоновской армии, хотя в его распоряжении было около трехсот сограждан, вооруженных мушкетами, саблями, ножами и пращами.

Теперь же, стремясь лишь нарисовать картину того времени, когда произошла героическая история, о которой я собираюсь вам поведать, скажу, что гранадским капитан-генералом был его превосходительство сеньор граф дон Орасио Себастиани, как называли его «офранцуженные», а губернатором Гуадиса — генерал Годино, преемник командира 20-го драгунского полка сеньора Корвино, которому посчастливилось 16 февраля 1810 года занять этот город.

С того памятного дня прошло всего два месяца, но войска Наполеона хозяйничали с таким искусством, что этот постоянный очаг всевозможных восстаний и партизанской борьбы превратился в спокойнейшую заводь. Лишь изредка можно было увидеть, как на балконе старой консистории раскачивался труп повешенного патриота, и в рядах неприятеля все реже наблюдались таинственные потери, которые, как известно, были результатом склонности местных жителей, как, впрочем, и других испанцев, отправлять своих постояльцев в колодцы. Население привыкало объясняться на ломаном французском языке, и даже ребятишки, обращаясь к завоевателям, говорили: «Didon»[104], что безусловно свидетельствовало об успешном сближении французов с испанцами и давало надежду запиренейским гостям на объединение этих двух народов в недалеком будущем; бабушки наши уже танцевали (я хочу сказать бабушки внуков, чьи деды перешли на сторону французов, но слава богу, не мои бабушки)… уже танцевали, повторяю я, с офицерами — победителями при Маренго, Аустерлице и Ваграме. Случалось, что иная красотка, лишенная предрассудков, в модной узкой юбке и с высоким гребнем в волосах, благосклонно поглядывала на чужеземного гренадера, драгуна или гусара; судебный чиновники уже выправляли всякого рода документы, на коих рядом с гербом Фердинанда VII значилось: «Годно в дни правления, государя нашего дона Хосе Наполеона Первого»; уже питомцы Вольтера и Руссо удостаивали своим присутствием воскресные и праздничные обедни, хотя генералы и другие важные чины слушали их, как и подобает атеистам из высшего круга, развалясь в церковных креслах за алтарем и пуская дым из огромных трубок… (факт исторический); уже монахи обители святого Августина, святого Диего, святого Доминго и святого Франциска израсходовали все освященные облатки и очистили свои кельи под казармы для галлов; короче говоря, в этой старинной цитадели нехристей, которые некогда господствовали в Гуадисе милостью Аллаха и Магомета, пророка его, ныне воцарился порядок на варшавский лад[105], и было провозглашено официальное веселье и энтузиазм под страхом смертной казни.

Вот при таких-то обстоятельствах и закрылись на замок ворота гуадисской бойни, ибо бить уже было нечего. Коровы, быки, телята, бараны, овцы, козы — весь скот округи был истреблен иноземными завоевателями, а вместе со скотом в дело пошли и окорока, грудинки, индюшки, цыплята, куры, голуби и кролики, собранные со всех дворов. Никогда еще человеческие существа не поглощали ежечасно, ежесекундно такого невиданного количества мяса!

Местное население, проявлявшее почти африканскую умеренность, питалось одними овощами в сыром, жареном или вареном виде… Но завоеватель нетерпеливо требовал мяса, много мяса, и притом свежего!..

Вот тут-то и вспомнил французский генерал, что Гуадис является округом, куда входит немало селений, и что большинство из них нужно еще покорить.

— Императорским орлим надлежит утвердиться повсеместно, — сказал он, обращаясь к солдатам. — Обойдите все окрестные города, села и дворы! Снесите им радостную весть о счастливом восшествии дона Хосе Первого на престол святого Фердинанда н приведите население к присяге, а на обратном пути прихватите с собой весь скот, который вам удастся найти в хлевах и загонах… Да здравствует император!

Получив приказ, десять — двенадцать колонн, численностью от ста до двухсот человек каждая, выступили в направлении маркизата Сонет, Гора и селений, расположенных на северном склоне Сьерры Невады.

По приступим прямо к событию, о котором, взявшись ныне за перо, мы намеревались поведать. Среди селений, безразличных к успехам цивилизации и прозябающих у подножия величественной, покрытой вечным снегом горы Муласен, особой известностью пользовался один поселок. Слава его гремела и гремит на целых двадцать миль в округе, что объясняется его арабским обликом, неукротимым нравом жителей, полудикими обычаями, а также другими особенностями, которые выявятся в ходе нашего рассказа. Это было селение Лапеса, прославившееся со времен войны против мавров; развалины старинного замка все еще напоминают об имени его отважного коменданта Бернардино де Вильяльта, достойного противника сторонников Абен-Умейи [106].

15 апреля 1810 года Лапеса представляла зрелище забавное и в то же время удивительное, смешное и величественное, нелепое и устрашающее. На улицах возвышались баррикады из гигантских деревьев, срубленных на соседнем горном склоне; завалы представляли собой мощные укрепления, воздвигнутые с поразительной быстротой, — ведь большинство жителей Лапесы угольщики, а остальные — дровосеки и пастухи.

Со стороны, обращенной к дороге на Гуадис, высилось нечто вроде крепостной башни. На верху этой башни лапесинцы установили (ужаснитесь!) огромнейшую пушку, которую они собственноручно смастерили из ствола могучего дуба, выжженного в середине и обмотанного прочными канатами и крученой проволокой. Ствол был забит до отказа — уж не знаю, каким количеством пороха, ядер, камней, железных обломков и другими снарядами в том же роде… Память об этом орудии сохранится надолго.

Помимо пушки, местные жители и горцы припасли немало холодного и огнестрельного оружия: дюжину старых двустволок, десятка два мушкетов и самопалов, три-четыре сотни топоров, несколько огромных кремневых пистолетов, груды увесистых камней со всеми необходимыми принадлежностями для их метания и наконец целый лес дубин и дубинок на выбор. Кроме того, на каждого лапесинца приходилось по кинжалу или навахе.

Что же касается самого гарнизона, то, по свидетельству современников, он состоял из двухсот мужчин, походивших скорее на орангутангов, чем на людей. Среди них особо выделялся и заслуживает в нашем рассказе наибольшего внимания — как лицо, дающее точное представление об остальных лапесинцах, — генерал этой армии и комендант крепости, алькальд Лапесы Мануэль Атьенса, царство ему небесное!

Итак, значительнейшим лицом в селении был простой смертный лет пятидесяти, высокий, как кипарис, костлявый, или, вернее, узловатый (пожалуй, это самое подходящее слово), как ясень и кряжистый, как дуб, — хотя, говоря по правде, постоянная возня с углем настолько его прокоптила, что он походил скорее не на зеленый, а на обуглившийся дуб. Ногти его были тверды, как кремень, зубы — не светлее красного дерева, руки — точно потемневшая на солнце бронза; спутанные вихры напоминали нечесаную коноплю, а цветом и жесткостью походили на щетину кабана; густые брови опалены огнем; грудь, видневшаяся через распахнутый ворот от плеча до плеча и от горла до живота, казалось, была обтянута конской шкурой, которая сморщилacь и загрубела от жара пылающих углей; жесткая поросль волос на груди обгорела… И все это объяснялось тем, что сеньор алькальд принадлежал к сословию угольщиков, или горных хуторян, как именовали себя эти люди, и всю свою жизнь провел в огне, как грешная душа в чистилище.

Что касается глаз Мануэля Атьенса, то видеть они видели, но никто не рискнул бы побиться об заклад, что они смотрели. Мудрое невежество его милости в соединении с лукавством обезьян и предусмотрительностью человека в летах предостерегали его от неосторожности глядеть собеседнику прямо в глаза, чтобы не открыть перед ним пробелы в своем уме и познаниях.

Если же ему случалось взглянуть на собеседника, то взгляд этот был так неясен, недоверчив и подозрителен, что казалось, глаза его смотрят куда-то внутрь или что у этого человека имеется про запас еще два глаза на затылке, как у ящерицы. И, наконец, рот его походил на пасть старого дога, лоб скрывался под длинными космами, лицо блестело, как дубленая кордовская кожа, а голос, хриплый, как выстрел из пищали, звучал резко и отрывисто, точно топор в руках дровосека.

Об одежде его не стоит долго распространяться, — он одевался так, как это было принято среди состоятельных людей той округи: сыромятная деревенская обувь, завязанная самодельной веревкой вокруг шерстяных чулок, короткие штаны из грубой темной ткани, такая же куртка, атласный жилет небесного цвета с желтыми разводами, кожаный патронташ вместо кушака и огромная, отороченная плюшем шляпа, под которой представитель власти и порядка находил весьма покойное укрытие. Кстати уж, коснувшись власти и порядка, добавлю, что жезл алькальда доходил ему до плеча, а два черных шара, венчавших жезл, были каждый величиной с апельсин, так что на расстоянии ружейного выстрела можно было распознать в нем человека с положением, каким мы его только что и представили.

Таков был алькальд Лапесы, а под стать ему — и все его войско. Если же кому из вас придет в голову, будто я преувеличиваю, то знайте, что лапесинцы с годами ничуть не изменились. Отправляйтесь-ка к ним, и вы не меньше моего будете поражены тем, что в Испании, да еще в середине девятнадцатого столетия, сохранились все чудища Южной Африки!

Но вот фортификационные работы закончены, оружие роздано…

Атьенса велит Хасинто притащить из дому старый барабан, служивший для всякого рода торжественных случаев, например в день боя быков или при обнародовании приказов.

Хасинто, который заметим в скобках, был альгвасилом[107] в каковой должности и скончался в нынешнем 1859 году, тотчас появляется с барабаном, выбивая тревогу.

— Становись! — командует синдик[108], человек весьма сведущий в военном искусстве, ибо в свое время служил королю Карлу IV в должности ротного повара в егерских частях…

Двести лапесинцев разбирают оружие и выстраиваются прямо против здания аюнтамьенто[109].

Атьенса хватает огромную, потемневшую от времени старинную шпагу, к патронташу подвешивает седельный пистолет и левой рукой сжимает жезл алькальда с таким достоинством, что ему позавидовал бы любой маршал Франции. Затем, в сопровождении блестящего штаба, состоящего из альгвасила, глашатая и «Нижеподписавшегося» — как называла местного секретаря его надменная и горделивая супруга, — Атьенса производит смотр своему внушительному войску, которое в ответ делает «на караул» и бросает в воздух береты и шляпы.

— Да здравствует сеньор алькальд! — гаркают или, вернее, вопят будущие герои.

На что Атьенса ответствует:

— К черту алькальда! Да здравствует Лапеса! Да здравствует испанская независимость! Слава господу богу!

Обменявшись боевым кличем с вооруженными силами, его милость приказывает Хасинто бить в барабан, подзывает к себе глашатая и велит ему слово в слово повторять следующее устное воззвание:

«От дядюшки Пьерно нам стало известно, что супостат движется на Лапесу, желая ее завоевать и разграбить; мы же с благословения сеньора священника и с помощью нашей покровительницы пресвятой девы Марии будем защищаться как добрые испанцы и покажем жителям Гуадиса, что если они сдались французам, то мы, лапесинцы, сумеем умереть, подобно тому как умирали жители Мадрида 2 мая, или победить, как победил народ Байлена два года назад; а потому алькальд доводит до сведения всех жителей, что тот, кто не погибнет сегодня, защищая свой дом, будет объявлен нечестивцем и изменником родины и вздернут, как положено, на дубе». — За сим его милость, не умея писать, ставит, как всегда, крест вместо подписи, что и заверяется Нижеподписавшимся. — «Слава пресвятой покровительнице! Да здравствует Испания! Да здравствует Фердинанд VII! Смерть Пепе Бутылке![110] Смерть французам! Смерть Годино! Смерть предателям!»

Эта смесь воинственности с грозным предупреждением возымела на лапесинцев необыкновенное действие.

Мануэль Атьенса сложил пальцы крестом и поцеловал их в тот самый момент, когда глашатай дошел до подписи; секретарь скрепил ее наклоном головы; глашатай поздравил алькальда с удачной импровизацией; Хасинто снова ударил в барабан, и приветственные крики, танцы и патриотические песни завершили этот забавный пролог подлинной трагедии.

— По местам! — скомандовал синдик.

Одни заняли посты на деревянном укреплении; другие, запасшись длинным фитилем, взобрались на огромное орудие; наиболее искусные в обращении с пращой поднялись на мавританскую аль-касабу; стрелки вышли в разведку на дорогу в Гуадис, а алькальд расположился на высоте, господствовавшей над всем будущим полем боя, оставив при себе барабанщика Хасинто, чтобы подать сигнал «открыть огонь».

Между тем священник еще раз благословил и разрешил от грехов своих отважных прихожан, а потом вместе с коновалом, пономарем и могильщиком занялся приготовлением бинтов, елея и носилок для раненых и убитых. Женщины молились в церкви; а детей еще утром было решено отправить в горы, подальше от опасности, чтобы со временем они могли встать на защиту отечества в случае нового чужеземного нашествия.

Было три часа пополудни, когда облачко пыли возвестило лапесинцам о приближении неприятеля.

Вскоре движение противника подтвердилось первыми выстрелами.

Охваченные воинственным пылом лапесинцы подняли по приказу алькальда черные флаги на старинной мавританской крепости и на баррикаде, сложенной из деревьев.

Колокола ударили в набат, старухи заголосили, парни пронзительно засвистели; несколько камней прочертили воздух; все чаще и ближе слышались выстрелы с дороги.

Вскоре лапесинские стрелки отошли к своим укреплениям, на ходу перезаряжая ружья. И вдруг на расстоянии мушкетного выстрела сверкнули первые каски, кирасы и штыки завоевателей.

— Сколько их? — спросил Мануэль Атьенса подошедшего стрелка.

— Около двухсот, — ответил тот.

— Силы равны! — гордо и запальчиво воскликнул угольщик, не думая о том, смогут ли двести слабо вооруженных поселян противостоять двумстам ветеранам, закаленным в боях и вооруженным до зубов.

— У них кавалерия, — заметил другой стрелок.

— Я повторяю: силы равны, — перебил его Мануэль Атьенса. — Хасинто! Бей в барабан… Да здравствует Испания! Вперед на врага! Да поможет нам богородица!

Хасинто подал долгожданный сигнал, и град пуль и камней заставил противника остановиться.

Однако неприятель тотчас ответил дружным залпом, который вывел из строя пятерых защитников.

— Отставить огонь! — крикнул алькальд. — Враг далеко, а пороху у нас мало. Подпустим его ближе… Помните, пушка оставлена напоследок; пока я не подброшу шляпу, не подносить фитиль! А вы, женщины, уймитесь и присмотрите лучше за ранеными.

— Враг снова наступает!

— Ладно!.. Спокойствие!

— Они целятся!..

— Ложись!

Второй залп хлестнул по наваленным стволам деревьев. Французы приближались. От осажденных их отделяли каких-нибудь двадцать шагов.

Пехотинцы расступились, пропуская вперед кавалерию.

— Огонь! — громовым голосом скомандовал алькальд, подкинув шляпу и бросаясь в самое пекло.

Тогда произошло нечто страшное, неописуемое.

Французы и испанцы дали залп одновременно; земля усеялась трупами. Кавалерия понеслась прямо на баррикаду, собираясь несомненно перемахнуть через нее на разгоряченных конях; сотни камней полетели в лошадей и всадников, а те с своей стороны в упор стреляли в защитников Лапесы, и в эту минуту величайшего напряжения, среди вихря битвы и невообразимой сумятицы раздался наконец пушечный выстрел, вызвавший оглушительный грохот и посеявший смерть среди осажденных и осаждавших.

Случилось это потому, что в момент выстрела пушку разорвало; дубовый ствол, разлетевшийся в щепы, изрыгнул картечь во все стороны; тысячи обломков со свистом рассекали воздух; взорвавшийся порох разметал стволы, на которых стояла пушка, и они рухнули вниз на испанцев и французов. То был кромешный ад: пороховой дым, звериный рев раненых, ржание коней, языки пламени, кровь и разорванные в клочья тела, взлетавшие в воздух и падавшие на землю вперемешку с пулями и камнями. Обезумевшие лошади мчались без всадника по дороге. Оставшиеся в живых лапесинцы без разбора били своих и врагов. Гремели выстрелы, сверкали ножи, свистели камни, сыпавшиеся со всех сторон, — словом, настоящее светопреставление.

Сквозь адский шум и грохот слышались звуки французского кларнета, призывавшего к отступлению, и барабанная дробь — сигнал лапесинцев к атаке; и, господствуя над силами ада, гремел голос грозного угольщика, непобедимого алькальда, неуязвимого Атьенса:

— Нажимай, ребята! Бей врага до последнего! Их уж немного осталось!

И это была сущая правда; но еще меньше осталось испанцев. Деревянная пушка нанесла лапесинцам больший урон, чем противнику.

Однако французы, не зная, какими оборонительными средствами располагали эти дьяволы и сколько лапесинцев еще оставалось в живых, опасаясь любой неожиданности с их стороны, решили спасаться, пока не поздно. Началось беспорядочное отступление; конные топтали пеших, солдаты не слушались команды офицеров. Словом, это походило скорее всего на бегство. Деревенские парни, вооруженные пращами (снаряды для которых в изобилии поставляла гуадисская дорога), и несколько стрелков, у которых еще оставались патроны, гнали французов почти до самых ворот Гуадиса.

Израненные камнями и пулями, почерневшие от порохового дыма, в крови, поту и пыли, оставив в Лапесе и по дороге сотню убитых, покорители Египта, Италии и Германии вернулись в восемь часов вечера в Гуадис, отступив под ударами пастухов и угольщиков.

Кровавая драма, рассказанная нами, завершилась таким же страшным эпилогом.

Пусть представит себе читатель удивление и ярость генерала Годино, когда ему доложили о происшедшем в Лапесе.

— Я не оставлю там камня на камне! — воскликнул мстительный галл.

Четыре дня спустя в направлении деревня, которой управлял, Атьенса, выступила колонна в две тысячи четыреста человек, под командованием генерала и с таким количеством снаряжения и боеприпасов, словно дело шло об осаде целой крепости.

Эта многочисленная армия появилась в виду Лапесы в девять часов утра.

Никого она не встретила по пути, ни один выстрел, ни один камень не приостановил ее движения. В залитой кровью деревушке, царила мертвая тишина.

Разрушенная взрывом бревенчатая стена так и не была восстановлена, колокола не возвестили о появлении неприятеля…

При таких обстоятельствах вошли в селение разъяренные французы.

Не было ли это своего рода предзнаменованием того, что позднее произошло с ними в России? Лапеса была пуста, подобно Москве при вступлении в нее Наполеона Первого. Точно загнанные волки, мужчины покинули селение и ушли в горы. Лишь несколько бедных женщин, спустившихся в этот день с гор — взглянуть на покинутые жилища и поискать, не найдется ли пищи для беженцев, — были обнаружены в церкви, куда они укрылись, в надежде, что хоть на ступенях алтаря пощадят их прославленные завоеватели…

Но увы!.. Вместо мужчин, которые могли оказать сопротивление, вероломная судьба послала им слабых женщин и девушек; их можно было безнаказанно оскорблять, вдоволь поиздеваться и надругаться над ними.

Отвратим взор от всех мерзостей, совершенных покорителями Европы за время их гнусного господства в Испании! Позор и проклятие тому, кто пользуется победой для преступлений! Вечная ненависть к чужеземным захватчикам!

Удовлетворенные и гордые своей победой возвращались завоеватели в Гуадис; они гнали перед собой безоружного дряхлого старина и хилого подростка, оставшегося в селе, чтобы ухаживать за ним. Других военнопленных не удалось захватить в опустевшей деревне. Когда одна из беглянок принесла в горы эти скорбные вести, разъяренные отцы, братья и женихи скатилиеь вниз подобно бушующему горному потоку.

Началась, ожесточенная схватка между сотней поселян, еще оставшихся под началом Атьенсы, и целой колонной французских карателей.

Бросив вызов и завязав этот неравный бой, лапесинцы, по обычаю, перенятому от мавров, начали отступать, стараясь завлечь противника в горы.

Неосторожный враг лопал в западню; и хотя его грозное оружие почти начисто покончило с горсткой храбрецов, тем не менее за каждого из них погибло не меньше десяти французов.

Суровые скалы, зеленые ущелья, заросли кустарника и пропасти были усеяны трупами врагов…

Так произошла одна из многих кровопролитных схваток испанцев с французскими завоевателями. Официальные бюллетени не сообщали об этих потерях наполеоновской армии, но к концу войны за независимость они составили огромную цифру в полмиллиона императорских солдат, убитых или пропавших без вести на нашем полуострове.

Теперь послушайте эпилог.

Атьенса — или Атенсиа, как произносил для пущей важности свое имя сеньор алькальд, — непобедимый угольщик, давший подряд две битвы бонапартовским войскам, стоит на высокой скале, окруженной врагами. Пути к спасению нет, и Атьенса вколачивает последний заряд в свой тяжелый мушкет. Раненный накануне в голову, сегодня в грудь, весь в крови, с жезлом, заткнутым за пояс, как у погонщика, — он отвечает на все предложения сдаться громким хохотом, который гулко отдается в безднах потрясенной Сьерры.

Вокруг него свистят сотни пуль, но ни одна не попадает в цель, так ловко бросается он то в одну, то в другую сторону, порой вдруг пригнется, порой снова выпрямится. Проворный и гибкий, как тигр, он весь подбирается и делает неожиданный прыжок вперед, он защищается и нападает.

Наконец Атьенса сделал последний выстрел и очертил своим грозным мушкетом полукруг, — все патроны вышли, не то он изрешетил бы гору. Вражья пуля ранила его в живот; он заревел от боли и гнева: рана смертельна.

Со злобой отшвырнув бесполезный мушкет, алькальд выхватил из-за пояса свой жезл и крикнул полковнику, который на скверном испанском языке еще раз предложил ему сдаться:

— Никогда! Я — это Лапеса, которая гибнет, но не сдается!

И, разломав жезл, он швырнул его в лицо французам, а сам бросился в глубокую пропасть, где могучее тело его разбилось об острые скалы.

Он не хотел, чтобы даже труп его достался врагу.

И вот наконец Лапеса захвачена французами.

Генерал Годино выслушивает радостную весть из уст начальника экспедиционного отряда.

— Сколько пленных? — спрашивает он. — Повесить всех для острастки окрестных селений!

— Захватили всего двоих: старика и мальчишку! Больше врагов не обнаружено! — опустив глаза, отвечает начальник.

И хотя Годино не может не подивиться этому поистине спартанскому героизму горцев, он все же велит повесить двух немощных пленников.

Отцы наши не раз рассказывали нам подробности этой казни…

Но перо отказывается служить, чтобы описать эту жестокую расправу, и мы о ней поведаем кратко…

На шею ребенка накинули петлю и бросили его с балкона аюнтамьенто, что стоит на главной площади Гуадиса.

Старая веревка порвалась, и ребенок упал на мостовую.

Веревку связали, несчастного опять поволокли наверх, повесили снова, и снова веревка порвалась.

Мальчик недвижно лежал на мостовой. Все еще живой, только руки и ноги его были раздроблены.

Тогда какой-то драгунский офицер, увидев, что его собираются вешать в третий раз, подошел к несчастному и выстрелом из пистолета размозжил ему голову.

Насытив — по крайней мере на этот день — свою жестокость, победители великодушно помиловали больного старика, который присутствовал при этой казни, стоя сгорбившись у колонны, и ждал, когда наступит его черед.

Его отпустили, и бедный старик шатаясь побрел домой в село, где той же ночью умер с горя.

Мальчик, убитый в Гуадисе… был его сыном!

Сельское происшествие

Пер. Н. Трауберг

Случай этот произошел в селении Рота, — в одном из тех чудесных маленьких селений, что разбросаны полукругом по берегу бухты Кадис. Но, хоть оно и маленькое, многие обращали на него внимание. С давних пор герцог Осуна (он же герцог Аркосский) признал Роту жемчужиной своей короны; здесь возвышается один из его замков, где мне знаком каждый камень.

Но речь пойдет не о замках и не о герцогах, а о славных землях вокруг Роты и об одном скромном огороднике. Назовем его дядюшкой Бускабеатас, хоть это в сущности скорее прозвище, чем имя.

Земли вокруг Роты, а особенно огороды, давали такой урожай, что даже после того, как герцог получал свою долю в несколько тысяч фанег зерна и вся округа была обеспечена вином (ибо народ здесь не очень-то жалует воду; да ее почти что и нет, если не считать морской), — у крестьян хватало всякой всячины везти на рынок в Кадис, а то и в Уэльву и даже в Севилью. Особенно славилось селение помидорами и тыквами, такими замечательными и дешевыми — ну выше всяких похвал! Вот почему в Андалусии огородников зовут помидорщиками и тыквенниками, а они даже гордятся этими прозвищами.

Им и вправду есть чем гордиться. Ведь земля, которая так щедро их кормит, давая по три-четыре урожая в год, — на самом деле не земля, а чистый песок; он непрестанно извергается бушующим океаном, яростными западными ветрами разносится по всей округе и засыпает поля, как пепел, покрывающий окрестности Везувия при извержении вулкана.

Но неблагодарную природу побеждает упорный труд человека. Я не знаю в мире более трудолюбивых земледельцев, чем местные крестьяне. Ни струйки пресной воды не протекало по здешним безотрадным полям. Ну и что же? Тыквенник изрешетил землю колодцами и — вручную или воротом — добывает из недр драгоценную влагу, питающую растения. Здесь нет чернозема. Ну и что же? Помидорщик отдает полжизни, чтобы создать его, он превращает в удобрения даже морские водоросли. Здесь удобряют и орошают не весь огород — на это не хватило бы ни навоза, ни воды, — удобряют кружочки земли величиной с блюдце, сажают семечко тыквы или зернышко помидора и поливают их вручную из кувшинчика, словно поят малое дитя.

Начиная с этого дня и до сбора урожая огородник неустанно заботится о каждом растении, зреющем на своем кружочке, — заботится нежно и трогательно, подобно старой деве, пекущейся о цветочных горшках. То польет; то подложит щепотку навоза; то снимет гусениц и других вредных насекомых; то займется лечением больных растений, подвязывая сломанные стебли и обкладывая тростником или сухими листьями те побеги, что не в силах вынести палящих лучей солнца или слишком резких порывов морского ветра. Наконец он считает стебли, листочки, цветы и плоды по мере их появления, что-то шепчет им, ласкает их, целует, благословляет и даже дает им меткие прозвища, чтобы запомнить каждый куст. (Без преувеличения — усердие здешних огородников вошло в поговорку; я сам часто слышал, что они раз сорок каждый кустик потрогают; поэтому к старости они уже так сгорблены, что подбородком едва не касаются колен.)

Ведь согнувшись над грядками проводят они всю свою славную трудовую жизнь.

Вот и дядюшка Бускабеатас принадлежал к племени таких огородников.

В то время, о котором я хочу рассказать, он уже начал горбиться. Было ему шестьдесят лет — и сорок из них он провел на своем огороде, рядом с морским берегом.

А тыквы у него уродились замечательные и такие огромные, точно шары, украшающие перила моста. Они уже начинали желтеть, как апельсины, изнутри и снаружи, — а это значит, что была середина июня. Дядюшка Бускабеатас каждую из них знал отлично — и насколько она поспела, и как выглядит, и как ее зовут; особенно хорошо он знал сорок тыкв, самых крупных и зрелых, которые, казалось, просили: «Сварите нас». Он нежно на них поглядывал, с грустью повторяя:

— Скоро нам придется расстаться!

Наконец он решился на жертву. Протягивая руку к дорогим его сердцу тыквам, стоившим ему столько забот и труда, он вынес ужасный приговор.

— Завтра, — сказал он, — завтра я срежу эти сорок штук и повезу их на базар в Кадис. Счастлив тот, кому они достанутся на обед! — и медленно пошел к дому.

Ночь он провел в тоске, как любящий отец накануне свадьбы единственной дочери.

— Бедные мои тыковки! — вздыхал он то и дело, не в силах уснуть; но потом поразмыслил и решил: «А что же мне делать с ними, как не продать? На то их и растил! Меньше пятнадцати дуро за них не возьму».

Представьте себе его удивление, более того — его ярость и отчаяние, когда, выйдя поутру в огород, он увидел, что все сорок тыкв украдены. Не тратя лишних слов, скажу, что, подобно герою шекспировской драмы, огородник пришел в неистовство; в порыве горя он повторял страшные слова Шейлока (роль которого, говорят, так бесподобно играл Кэймбл):

— О, если бы я с тобой повстречался! Если бы я с тобой повстречался!

Когда дядюшка Бускабеатас был снова в состоянии хладнокровно размышлять, он понял, что его драгоценные тыквы не могли остаться в селении, где вор не рискнет их продать и где, кроме того, тыквы недорого ценятся.

— Черт меня дери, если они не в Кадисе! — сделал он вывод. — Этот мошенник, ворюга, стащил их часов в десять вечера, а в двенадцать увез на барже. Сегодня же поеду в Кадис на пассажирском судне, — и чудо будет, если я его не поймаю, плута этакого, и не отберу моих деточек.

Долго еще стоял огородник на месте горестного происшествия, словно лаская взглядом искалеченные стебли или подсчитывал, сколько тыкв у него украли, а может быть — составляя мысленно опись понесенных убытков, чтобы предъявить иск к похитителю. Наконец около восьми часов он пошел на пристань.

«Пассажирское судно» стояло готовое к отплытию — скорлупка, которая отправлялась каждое утро в Кадис ровно в девять утра. Другое судно, грузовое, с ящиками фруктов и овощей отходило в том же направлении в полночь; его прозвали «часовым», потому что за час, а иной раз — при попутном ветре — даже за сорок минут оно покрывало три лиги, отделяющие владение герцогов Аркосских от древнего города Геракла.

В половине десятого утра дядюшка Бускабеатас остановился перед лотком с овощами на кадисском рынке.

— Вот они, мои тыквы! — воскликнул он, обращаясь к сонному полицейскому, которого привел с собой. — Заберите его! — и показал на продавца.

— Меня арестовать?! — заорал возмущенный крестьянин. — Это мои тыквы. Я их купил.

— Об этом вам придется рассказать алькальду, — возразил дядюшка Бускабеатас.

— Еще что!

— Да, вот так!

— Ворюга!

— Сам ты мошенник!

— Повежливей, вы, дядьки. Нечего тут браниться, — сказал полицейский с присущим ему хладнокровием, тыкая кулаком в грудь каждому из спорящих.

Вокруг уже собирался народ; не заставил себя ждать и рехидор, или правительственный чиновник, как его здесь звали: в его обязанности входило наблюдать за порядками на рынке. Полицейский передал подошедшему чиновнику роль судьи, и когда этот достойный представитель власти ознакомился с делом, он с важным видом спросил продавца:

— У кого вы приобрели эти тыквы?

— У дядюшки такого-то из Роты, — ответил продавец.

— Так я и знал! — закричал Бускабеатас. — Кому же другому! У него ничего не родится, вот он и лезет в чужой огород!

— Но если допустить предположение, что у вас в самом деле были похищены минувшей ночью сорок тыкв, — продолжал допрашивать чиновник, обращаясь к старому огороднику, — кто может поручиться, что вам принадлежат именно эти, а не другие тыквы?

— То есть как это кто? — возразил дядюшка Бускабеатас. — Да я их знаю! Дай вам бог так знать своих дочек, если они у вас имеются! Я же их вырастил! Смотрите-ка: вот эту зовут Крепыш, а вот эта — Кубышка, а эта вот — Пузан, а та — Пеструшка, а эту я назвал Мануэла… потому что очень уж она смахивает на мою меньшую дочку.

И бедный старик горько заплакал.

— Все это хорошо, — отвечал чиновник, — но закон не может удовлетвориться тем фактом, что вы узнали ваши овощи. Необходимо удостоверить идентичность предмета, и посему вы обязаны представить неопровержимые доказательства… Сеньоры, я не вижу в этом ничего смешного. Перед вами — служитель закона!

— А вот глядите, сейчас я всем докажу — и не сойдя с места, — что эти тыквы с моего огорода, — сказал дядюшка Бускабеатас к удивлению всех присутствующих. Он бросил на землю узелок, который держал в руке, стал на колени и, прочно усевшись на собственные пятки, принялся спокойно развязывать кончики платка.

Удивление чиновника, продавца и зевак возросло еще больше.

— Что у него там такое? — спрашивали все.

В это время подошел еще один любопытный взглянуть, что тут происходит, и продавец, едва завидев его, воскликнул:

— Вот здорово, что вы пришли, дядюшка! Этот человек уверяет, будто тыквы, что вы мне вчера продали, вот эти самые, — вовсе не ваши, а краденые. Поговорите-ка с ним!

Прибывший побелел, как полотно, и хотел было уйти. Но толпа его не пустила, да и сам чиновник приказал ему остаться.

А наш дядюшка Бускабеатас увидел заподозренного в воровстве и говорит ему:

— Теперь ты у меня посмотришь!

Незнакомец пришел в себя и возражает:

— Потише, потише! Прежде подумайте, потом говорите. Не то, если у вас не найдется доказательств, упеку вас за клевету. Эта мои тыквы, с моего огорода в Эхидо, сам их растил; я уж немало таких привез нынешним летом в Кадис, и никто не докажет, что это не так.

— А вот увидим! — ответил дядюшка Бускабеатас, который к тому времени уже развязал узелок.

По земле рассыпались тыквенные плети, еще зеленые и сочные; а старый огородник, сидя на корточках, надрывался от смеха и, наконец, обратился к чиновнику и к толпе со следующими словами:

— Милостивые государи, приходилось ли вам платить налоги? Ну, тогда вы, значит, видели зеленую книжонку у сборщика, он из нее выдает расписки, а внутри остается хвостик или корешок, чтоб можно было проверить, правильная была расписка или же нет.

— То, что вы описываете, называется талонной книжкой, — важно сообщил чиновник.

— Вот ее-то я и принес. Талонную книжку с моего огорода, а попросту говоря, хвостики от этих тыкв. А не верите, посмотрите: Этот хвост подходит сюда… тут уж не придерешься! Вот этот… ясное дело, он вон от той. А этот, потолще, — он уж будет от этой. И верно! А этот — сюда, тот — вот туда…

Старик приставлял хвостики, или плети, к выемкам, которые сохранились в каждой сорванной тыкве, и зрители убеждались, что неровные и причудливые их поверхности и впрямь подходили точь-в-точь к белесоватой ямке, влажной, как рана на теле плода.

Присев на корточки, все, даже полицейский и сам чиновник, принялись помогать дядюшке Бускабеатасу, приговаривая хором с ребяческой радостью:

— Вот оно! Вот оно! Какие уж тут сомнения! Глядите-ка! Этот — отсюда… этот — оттуда… Тот вот — к этой… — Этот вон к той…

Мужчины громко хохотали, мальчишки свистели, женщины призывали проклятия на голову вора, старый огородник плакал слезами радости и торжества, а полицейский то и дело награждал похитителя звонкими шлепками, горя нетерпением скорее отвести его в тюрьму.

Вряд ли стоит добавлять, что блюститель порядка дождался этой радости, что неудачливого вора заставили вернуть продавцу пятнадцать дуро, что продавец тут же отдал их дядюшке Бускабеатасу, и старый огородник отправился наконец домой, сияя от радости и бормоча себе под нос:

— Ох, и хороши они были на лотке! Вот только жаль, Мануэлу с собой не прихватил. Вечером бы съел ее, а семечки бы спрятал.

Треугольная шляпа

Правдивая повесть о событии, воспетом в романсах и переданном здесь так, как оно произошло

Пер. Н. Медведев

От автора

Не много найдется испанцев, даже среди людей неграмотных и необразованных, которые не знали бы народной побасенки, послужившей основой предлагаемой читателю повести.

Впервые я услышал ее от простого козопаса, никогда не покидавшего глухой деревушки, где он родился. Это был один из тех невежественных поселян, лукавых и насмешливых от природы, которые получили в нашей национальной литературе название пикаро и играют в ней такую важную роль. Всякий раз, когда деревня праздновала чью-нибудь свадьбу, крестины или торжественный приезд господ, пастух должен был придумывать забавные игры и представления, смешить народ, сказывать романсы и сказки. И вот как раз на одном из таких праздников — с тех пор прошла почти целая жизнь, ибо случилось это лет тридцать пять тому назад, — козопас изрядно смутил нашу стыдливость (стыдливость, впрочем, относительную) рассказом в стихах «Коррехидор и мельничиха», или, если хотите, «Мельник и коррехидорша», который ныне мы предлагаем читателю под более, возвышенным и философским названием (как того требует величие нашего века) — «Треугольная шляпа».

Помню, когда пастух рассказывал свою занимательную историю, присутствовавшие при этом девицы (все уже на выданье) краснели и смущались, из чего мамаши их заключили, что не все в этой истории было пристойным, и дали пастуху изрядный нагоняй. Но бедный Репела (так звали пастуха) не растерялся и возразил, что сердиться на него не за что, ибо в рассказе нет ничего такого, чего бы не знали даже монахини и четырехлетние дети…

— Нет, право, посудите сами, — продолжал козопас, — что следует из истории про коррехидора и мельничиху? Что супруги должны почивать вместе и что ни одному мужу не придется по вкусу, чтобы с его женой спал другой мужчина! По-моему, тут ничего такого нет…

— И то правда, — прервали его матери, услышав хохот своих дочерей.

— Дядюшка Репела прав, и вот вам доказательство, — вмешался отец жениха, — всем нашим гостям, и старым и малым, известно, что нынче ночью, как только кончатся танцы, Хуанете и Манолилья обновят великолепное ложе, которое тетушка Габриела час назад показывала нашим дочерям, чтобы они полюбовались вышивками на подушках.

— Да и потом, — заметил дед новобрачной, — обо всех этих житейских делах дети узнают из священного- писания и даже из проповедей, в которых рассказывается про долголетнее бесплодие свитой Анны, про целомудрие благочестивого Иосифа, про хитрость Юдифи и про многие другие чудеса, — всего-то я уж теперь и не припомню. Стало быть, сеньоры…

— Ах, пожалуйста, дядюшка Репела! — храбро воскликнули девушки. — Расскажите еще раз! Это так занятно!

— И притом вполне благопристойно! — продолжал дед. — Ничего плохого в этом рассказе нет; ничему дурному он не учит, кто дурно поступил, тот и несет наказание…

— Ну уж ладно, рассказывай! — милостиво согласились наконец почтенные матроны.

Дядюшка Репела снова повел свой рассказ: после столь простодушной критики ни у кого из слушателей не нашлось больше ни малейшего возражения. А это было равносильно тому, что рассказчик получил дозволение цензуры.

Впоследствии я слышал немало пересказов все той же истории о мельнике и коррехидорше, — и всегда из уст деревенских и хуторских балагуров, вроде покойного дядюшки Репелы; видел я ее и в печати — в различных «Романсах слепца» и наконец в знаменитом «Романсеро» незабвенного дона Агустина Дурана[111].

Свой трагикомический, насмешливый и в высшей степени нравоучительный характер, присущий всем наглядным урокам морали, которые так любит наш народ, эта повесть сохраняет везде; но форма, развитие действия и отдельные приемы сильно, и даже очень сильно, отличаются от рассказа нашего пастуха, — настолько сильно, что пастух не мог бы рассказать у себя в деревне ни одной из этих версий, включая и печатные, без того, чтобы скромные девицы не заткнули себе уши или чтобы их маменьки не выцарапали ему глаза. Вот как испортили и исказили грубые невежды из других провинций это предание, столь заманчиво, скромно и красиво выглядевшее в классическом изложении Репелы!

Я давно уже возымел намерение восстановить истину и вернуть этой странствующей истории ее первоначальный облик, который, вне всякого сомнения, наилучшим образом отвечает требованиям приличия и скромности. Да и какие могут быть сомнения? Такого рода повести, пройдя через грубые руки, отнюдь не становятся лучше, изящнее и скромнее, — напротив, они извращаются и загрязняются от соприкосновения с пошлостью и обыденностью.

Такова история настоящей книги…

А теперь ближе к делу. Итак, уважаемый читатель, в надежде на твой справедливый суд, сейчас я приступаю к повести о коррехидоре и мельничихе, и вот «когда ты прочтешь ее и сотворишь больше крестных знамений, чем при виде самого дьявола», — как сказал Эстебанильо Гонсалес[112], зачиная свою повесть, — ты, быть может, сочтешь ее достойной и заслуживающей выхода в свет.

Июль 1874

Глава I

О том, какое тогда было время

Начинался тот богатый событиями век, который ныне уже клонится к закату. Год точно не известен. Известно только, что случилось это после 1804 и раньше 1808 года.

Тогда еще правил Испанией Карл IV Бурбон — «божьей милостью», как гласила чеканка на монетах; а может быть — по забывчивости Бонапарта или по особой его милости, как писали французские газеты. Прочие европейские властители, потомки Людовика XIV, уже лишились своих корон (а старший из них, лишился и головы) в той буре, которая, начиная с 1789 года, бушевала над нашей одряхлевшей частью света.

Исключительность положения нашей родины в ту эпоху сказывалась еще и в другом. Солдат революции, сын безвестного корсиканского адвоката, победитель при Риволи, Пирамидах, Маренго и в сотне других сражений, только что увенчал себя короной Карла Великого и заново перекроил Европу: он создавал и упразднял целые государства, стирая границы, выдумывая новые династии, и где только ни проносился он на своем боевом коне, подобно смерчу или «антихристу», как называли его северные державы, — всюду менялись наименования стран, образ жизни, местожительство, обычаи и даже одежды народов.

Однако отцы наши, царство им небесное, не испытывали к нему ни ненависти, ни страха, — они с особым удовольствием славили его неслыханные деяния, как если бы речь шла о герое рыцарского романа или о событиях на другой планете, и даже во сне им не снилось, что когда-нибудь он вторгнется и к нам и начнет свирепствовать так же, как во Франции, Италии, Германии и других странах. Раз в неделю (самое большее два) в крупные селения Пиренейского полуострова прибывала почта из Мадрида, доставлявшая какой-нибудь номер «Газеты» (тоже не ежедневной), из которой влиятельные лица узнавали (при условии, что «Газета» об этом сообщала), появилось или исчезло еще какое-нибудь государство за пределами полуострова, разразилось ли еще какое-нибудь побоище, с участием шести или восьми королей и императоров, и где именно находится Наполеон: в Милане, Брюсселе или Варшаве… Во всем остальном отцы наши продолжали жить по старинке, не торопясь, ни в чем не отступая от древних обычаев, — тишь да гладь да божья благодать; все та же инквизиция и те же монархи, все то же вопиющее неравенство перед законом, те же привилегии, особые права и льготы, то же отсутствие какой бы то ни было гражданской или политической свободы; все так же ими управляли достославные епископы совместно с могущественными коррехидорами (власть коих было не так-то легко разграничить, ибо и те и другие вмешивались как в дела небесные, так и в дела земные); все так же выплачивали они десятины, примиции, алькабалу, пособия, принудительные пожертвования, большую и малую ренту, подушные подати, королевскую «треть», государственные налоги, местные повинности и еще около пятидесяти различных налогов и пошлин, перечисление которых заняло бы слишком много места.

На этом, пожалуй, и кончается связь нашей истории с военными и политическими событиями эпохи. Мы рассказали о том, какие дела творились тогда на свете, с единственной целью обратить внимание читателей, что в интересующем нас году (предположим, что это был 1805 год) во всех областях частной и общественной жизни Испании еще господствовал старый режим, точно Пиренейские горы превратились в некую китайскую стену, отделившую нас от всех новшеств и перемен.

Глава II

О том, как тогда жили люди

В Андалусии, например (а ведь именно в одном из городов Андалусии и произошло то, о чем вы услышите), люди влиятельные вставали чуть свет и отправлялись в собор к ранней обедне (хотя бы и в будни), к девяти часам им подавали завтрак: яичницу и чашку шоколада с гренками; обедали они между часом и двумя; если была дичь, то обед состоял из двух блюд, в противном случае довольствовались одним супом; после обеда отдыхали, затем выходили погулять; в сумерки шли к вечерне в приходскую церковь; вернувшись, снова пили шоколад (на этот раз с бисквитом); наиболее честолюбивые посещали вечеринки коррехидора, декана[113] или же какой-нибудь титулованной особы, проживавшей в городке; возвращались домой, когда уже звонили к «поминальной»; запирали двери еще до окончания вечерней молитвы; за ужином ели салат и тушеное мясо, если не были привезены свежие анчоусы, а затем отправлялись на покой со своими супругами (у кого они были), девять месяцев в году предварительно нагревая грелками постели.

Стократ блаженно то время, когда страна наша жила в мире и спокойствии, не замечая всей паутины, пыли и моли, всех предрассудков, всех верований, всех традиций, всех деяний и злодеяний, освященных веками! Стократ блаженно то время, когда человечество отличалось разнообразием сословий, страстей и обычаев! Стократ блаженно то время… особенно для поэтов, когда на каждом шагу они наталкивались на сюжеты для интермедий, сайнетов, комедий, драм, ауто[114] или эпопей, — не то что в век прозаического однообразия и пресного практицизма, завещанного нам французской революцией! Да, стократ блаженно то время!..

Но мы все ходим вокруг да около. Довольно с нас общих мест и отступлений, перейдем прямо к истории «Треугольной шляпы».

Глава III

Do ut des[115]

Итак, в те времена близ городка *** стояла славная мельница, ныне не существующая; расположена она была примерно в четверти мили от селения, между живописным холмом, поросшим вишнями и черешнями, и плодоноснейшим огородом, служившим берегом (а порой и руслом) одноименной прихотливой и коварной речки.

С некоторых пор мельница эта по многим и различным причинам стала излюбленным местом прогулок и отдыха для наиболее примечательных обитателей названного городка. Прежде всего, к ней вела проезжая дорога, менее непроходимая, чем остальные дороги тех мест. Во-вторых, перед мельницей находилась просторная виноградная беседка, где летом можно было посидеть в тени густой листвы, а зимой, когда листья опадали, погреться на солнце. В-третьих, сам мельник был человек весьма обходительный, очень неглупый, сметливый и, как говорится, располагающий к себе; он умел угодить важным особам, которые частенько оказывали ему честь своими вечерними посещениями, он угощал их смотря по сезону — то зелеными бобами, то черешнями и вишнями, то свежим салатом (особенно вкусным со сдобными хлебцами, которые заблаговременно присылали их милости), то дынями, то гроздьями винограда с тех самых лоз. что служили гостям надежной сенью, то жареной кукурузой, если дело было зимой, каштанами, миндалем, орехами, а иногда, в холодные вечера, и стаканчиком вина (уже не в саду, а в доме у камелька); на пасху обычно подавались еще оладьи, пирожные, крендель, а то и кусок альпухарского окорока.

— Что же, мельник был такой богатый или его гости были такие бесцеремонные? — спросите вы меня.

Нет, ни то, ни другое. У мельника был некоторый достаток — и только, а его посетители являли собой воплощение скромности и щепетильности. Но в те времена, когда приходилось выплачивать свыше пятидесяти всевозможных церковных и государственных налогов, такой сметливый крестьянин, как наш мельник, мало чем рисковал, заручившись расположением рехидоров[116], каноников, монахов, писцов и других важных лиц! Вот почему поговаривали, что дядюшка Лукас (так звали мельника), всем угождая, ежегодно сберегал изрядную сумму.

«Ваша милость, не отдадите ли мне старую дверь от снесенного вами дома?» — говорил он одному. «Прикажите, ваше благородие, — говорил он другому, — скостить с меня подушный налог». — «Ваше преподобие, можно мне набрать в монастырском саду листьев для моих шелковичных червей?» — «Ваше преосвященство, не позволите ли мне привезти дровец из вашего леса?» — «Ваше высокопреподобие, не черкнете ли записочку? Мне страх как нужно строевого лесу получить». — «Уж будьте так добры, ваша милость, составьте мне бесплатно деловую бумагу». — «В этом году мне не под силу внести арендную плату». — «Эх, кабы суд решил в мою пользу!» — «Нынче я одному человеку надавал оплеух, однако я так полагаю, что сидеть в тюрьме будет он, а не я, потому он меня из себя вывел». — «Не лишняя ли у вашей милости эта вещица?» — «Нельзя ли у вас разжиться…» — «Вы мне не дадите на один денек своего мула?» — «У вас не занята завтра утром повозка?» — «Можно послать за вашим ослом?»

На все эти ежечасные просьбы неизменно следовал великодушный и бескорыстный ответ: «Сделайте одолжение».

Теперь вам должно быть ясно, что дядюшке Лукасу отнюдь не грозило разорение.

Глава IV

Жена

Было еще одно и, пожалуй, наиболее важное обстоятельство, побуждавшее городскую знать сходиться по вечерам на мельнице дядюшки Лукаса. Дело в том, что как духовные, так и светские лица, начиная с самого сеньора епископа и самого сеньора коррехидора, могли сколько душе угодно любоваться на мельнице одним из самых прелестных, изящных и очаровательных созданий, когда-либо исходивших из рук творца, которого, кстати сказать, Ховельянос[117] и вся наша школа «офранцуженных»[118] именовали тогда «верховным существом»…

Создание это звали… сенья[119] Фраскита.

Спешу уведомить читателей, что сенья Фраскита, законная супруга дядюшки Лукаса, была женщина, достойная уважения, за таковую ее и почитали все именитые посетители мельницы. Более того: никто из них не осмеливался смотреть на нее влюбленными глазами или же с какими-либо нечистыми помыслами. Ею любовались — и только; при случае оказывали ей знаки внимания (надо полагать, в присутствии мужа) как монахи, так и кабальеро, как священнослужители, так и чиновники, — но не больше, чем положено оказывать их чуду красоты, делающему честь всевышнему или самому демону шаловливости, кокетства, настраивавшему на невинно-игривый лад даже меланхолические натуры. «Экое прелестное создание!» — говаривал обычно добродетельнейший прелат. «Настоящая эллинская статуя», — замечал ученый адвокат, член-корреспондент Академии истории. «Да это подлинное изображение Евы!» — восклицал настоятель францисканского монастыря. «Славная бабенка!» — восхищался вояка-полковник. «Змея, сирена, демон!» — добавлял, коррехидор. «Но она честнейшая женщина, ангел, сущий младенец, невинное дитя», — заключали все, когда, наевшись до отвала винограду и орехов, возвращались к опостылевшей своим однообразием домашней обстановке.

Невинному младенцу, то есть сенье Фраските, было, однако, уже под тридцать. Она была очень высока ростом и, пожалуй, даже излишне полна, что не соответствовало ее горделивой осанне Она походила на громадную Ниобею, правда бездетную, на женщину-Геркулеса, на римскую матрону — вроде тех, что еще и но сей день увидишь в долине Тибра. Но больше всего поражала в ней подвижность, легкость, живость, изящество ее мощной фигуры. Чтобы походить на античную статую, как то утверждал почтенный академик, ей недоставало монументального спокойствия. Она изгибалась, как тростинка, вертелась, как флюгер, кружилась в танце, как юла. Лицо ее было еще более подвижно и потому еще менее скульптурно. Особенно оживляли его пять прелестных ямочек: две на правой щеке, одна на левой, еще одна, совсем маленькая, в левом уголке ее смеющихся губ, и наконец последняя, самая большая, посередине ее округлого подбородка. Прибавьте к этому шутовскую улыбку, лукавое подмигивание и самые разнообразные повороты головки, так оживлявшие ее речь, и вы получите правильное представление об этом личике, полном обаяния и красоты, пышущем здоровьем и весельем.

Ни сенья Фраскита, ни дядюшка Лукас не были аидалусцами: она была наваррка, он — мурсиец. Пятнадцати лет Лукас попал в город *** в качестве полупажа, полуслуги местного епископа, предшественника нынешнего. Хозяин готовил Лукаса к духовному званию и, должно быть, с этой именно целью, не желая оставлять его без дохода, необходимого для получения сана, завещал ему мельницу. Но Лукас, который ко времени кончины его преосвященства находился еще только в послушниках, в тот же день и час повесил на гвоздь свое монашеское одеяние и поступил в солдаты, ибо его больше тянуло повидать свет и поискать приключении, нежели служить в церкви или молоть зерно. В 1793 году он проделал кампанию в Западных Пиренеях в качестве ординарца доблестного генерала дона Вентуры Каро. Он участвовал в штурме Кастильо Ниньон, затем долгое время служил в северных провинциях и наконец вышел вчистую.

В Эстелье он познакомился с сеньей Фраскитой, которую звали тогда просто Фраскита. Он полюбил ее, женился на ней и увез в Андалусию, на свою мельницу, которой и суждено было стать свидетельницей их мирной и счастливой жизни в этой юдоли смеха и слез.

Сенья Фраскита, переселившись из родной Наварры в какое-то захолустье, не пожелала перенять андалусских обычаев и сильно отличалась от местных жительниц. Ее наряды были проще, свободнее и изящнее, чем у них, она чаще мылась и не мешала солнцу и воздуху ласкать ее обнаженные руки и шею. Она одевалась почти по-господски, почти как на картинах Гойи, почти как королева Мария-Луиза, — узкая юбка, если не в полшага, то и никак не шире, чем в шаг, была настолько коротка, что открывала ее маленькие стройные ножки; ворот она носила круглый и открытый, по мадридской моде, а в Мадриде она прожила со своим Лукасом два месяца, проездом из Наварры в Андалусию; волосы она собирала в высокую прическу, что еще больше подчеркивало прелесть ее шеи и головки; серьги с подвесками украшали маленькие ушки, а на тонких пальцах ее загрубевших, но чистых рук сверкало множество перстней. Наконец, голос сеньи Фраскиты обладал всеми тонами богатого и мелодичного инструмента, а ее веселый и серебристый смех напоминал благовест в пасхальную ночь.

Набросаем теперь портрет дядюшки Лукаса.

Глава V

Муж

Дядюшка Лукас был на редкость уродлив. Таким он был всегда, а тем более теперь, когда возраст его приближался к сорока годам. И все же столь приятных и симпатичных людей на свете бывает немного. Покойный епископ, пораженный живостью, смекалкой и остроумием Лукаса, упросил родителей юноши, — а родители его были пастыри, но только не душ человеческих, а самых настоящих овец, — отдать Лукаса ему на воспитание. Не успел скончаться его преосвященство, как юноша поспешил сменить семинарию на казарму. Генерал Каро особо отличил Лукаса, приблизил его к себе, сделал его своим вестовым, доверенным слугой в походах. По окончании военной службы дядюшка Лукас столь же легко овладел сердцем Фраскиты, как в свое время завоевал благосклонность генерала и прелата. Наваррка, вступавшая тогда в свою двадцатую весну и являвшаяся предметом воздыханий всех юношей Эстельи (а некоторые из них были довольно богаты), не смогла устоять перед искрящимся остроумием, забавными шутками, веселыми подмигиваниями этой влюбленной обезьяны, перед его насмешливой улыбкой, полной лукавства и в то же время нежности, перед этим отважным, красноречивым, рассудительным, влюбленным, мужественным и обольстительным мурсийцем, который сумел вскружить голову не только своей желанной, но и ее родителям.

Как во времена ухаживания, так и в годы, о которых мы повествуем, Лукас был маленького роста (по крайней мере таким он казался рядом со своей благоверной), слегка горбатый, очень смуглый, безбородый, носатый, лопоухий и рябой. Зато рот у него был правильный, а зубы безукоризненные. Можно сказать, что только наружность этого человека была грубая и уродливая, но стоило проникнуть к нему хоть чуточку вглубь, как раскрывались его совершенства, и эти совершенства начинались с зубов. Затем шел голос, гибкий, выразительный и приятный; временами в нем слышались решительные и властные нотки, просил же он о чем-нибудь голосом сладким и медоточивым, так что ему трудно было отказать. Далее — его дар речи: говорил он всегда к месту, умно, находчиво, убедительно… И, наконец, дядюшка Лукас отличался доблестью, честностью, верностью, здравым смыслом, любознательностью, многое чувствовал инстинктивно, многое зная по опыту, невежд глубоко презирал, к какому бы общественному слою они ни принадлежали, и был наделен даром иронии, шутки, сарказма, что в глазах почтенного академика делало его похожим на неотесанного дона Франсиско де Кеведо[120].

Таковы были внутренний мир и наружность дядюшки Лукаса.

Глава VI

Таланты супружеской четы

Итак, сенья Фраскита без памяти любила дядюшку Лукаса и, видя, как он обожает ее, почитала себя счастливейшей из женщин.

Насколько мы знаем, детей у них никогда не было, и оба они всецело посвятили себя трогательнейшим заботам друг о друге, но их взаимная нежность не носила сентиментального, приторного характера, как это почти всегда бывает у бездетных супругов. Напротив, их отношения отличались простодушием, жизнерадостностью, шаловливостью и доверчивостью. Такие отношения бывают у детей, которые вместе играют и забавляются, которые любят друг друга всей душой, но никогда об этом не говорят и даже сами не отдают себе в этом отчета.

Кажется, не существовало еще на свете мельника, который был бы лучше причесан, одет, накормлен и окружен большим домашним уютом, чем дядюшка Лукас! Кажется, не существовало еще на свете ни мельничихи, ни даже королевы, которая была бы предметом такого внимания, нежности и предупредительности, как сенья Фраскита! Наконец, не было еще мельницы, где бы вы могли найти столько необходимых, приятных, забавных, полезных, а то и бесполезных вещей, как на той, что послужит местом действия почти всей нашей истории!

Этому способствовала главным образом сама сенья Фраскита: красивая, работящая, сильная и здоровая наваррка любила и умела готовить, шить, вышивать, подметать, варить варенье, стирать, гладить, белить, начищать медную посуду, месить тесто, ткать, вязать, петь, плясать, бренчать на гитаре, щелкать кастаньетами, играть в бриску и в тутэ, — словом, всего не перечтешь.

В неменьшей степени этому способствовало и то обстоятельство, что дядюшка Лукас любил и умел молоть зерно, работать в поле, охотиться, ловить рыбу, плотничать, а при случае мог сойти за кузнеца и заменить каменщика; он помогал жене во всяких домашних поделках, умел читать, писать, считать и прочее. Вдобавок судьба наделила его еще и другими необыкновенными талантами…

Так, например, дядюшка Лукас, любя цветы (не меньше, чем его супруга), был настолько искусным садоводом, что путем разных скрещиваний умудрялся выводить новые сорта цветов. Были у него и врожденные способности инженера-строителя; доказал он это постройкой плотины, лотка и сифона, утроивших количество воды на мельнице. Он научил свою собаку плясать, приручил змею и выучил попугая выкрикивать время по солнечным часам, которые самолично соорудил на стене. В конце концов попугай с точностью научился объявлять время даже ночью и в пасмурные дни.

Наконец, при мельнице были огород и сад, где произрастали всевозможные овощи и фрукты, пруд, обрамленный жасминовыми кустами, где в летнюю пору купались дядюшка Лукас и сенья Фраскита, небольшая теплица для тропических растений, колодец, две ослицы, на которых супружеская чета ездила в город или в окрестные селения, курятник, голубятня, птичник, живорыбный садок, рассадник для шелковичных червей, ульи, куда пчелы сносили нектар, собранный ими с кустов жасмина, давильня с винным погребом (и то и другое крохотных размеров), маленькая пекарня, ткацкий станок, домашняя кузница, столярная мастерская и прочие постройки. Все это умещалось в доме из восьми комнат и на двух фанегах земли и оценивалось в десять тысяч реалов.

Глава VII

Основа счастья

Поистине мельник и мельничиха без памяти любили друг друга, и даже можно было подумать, что она любила его больше, чем он ее, хотя он был настолько же некрасив, насколько она прекрасна. Говорю я это к тому, что сенья Фраскита часто ревновала дядюшку Лукаса и требовала у него отчета, когда он, поехав за зерном, задерживался в городе или в соседних селах. А дядюшка Лукас не без удовольствия смотрел на то, каким успехом пользовалась сенья Фраскита у сеньоров, посещавших мельницу: он гордился и радовался, что всем она нравится так же, как и ему. И хотя он отлично понимал, что иные в глубине души завидуют ему, питают к Фраските вполне земные чувства и даже охотно отдали бы все что угодно, лишь бы она была менее верной супругой, — все же он без всякой опаски оставлял ее одну по целым дням и никогда не спрашивал, что она делала и кто был в его отсутствие.

Конечно, это не означает, что любовь дядюшки Лукаса была не так сильна, как любовь сеньи Фраскиты. Просто он больше верил в ее добродетель, чем она в его верность; он был проницательнее и знал, как сильно он любим женой и с каким достоинством она себя держит. А главное — это означает, что дядюшка Лукас был, подобно шекспировским героям, настоящим мужчиной, человеком немногих, но цельных чувств, чуждым сомнений, человеком, который или верит — или умирает, любит — или убивает и не знает постепенных переходов от высшего счастья к полной его утрате.

Словом, это был мурсийский Отелло в альпаргатах[121] и суконной шапочке, — таким он предстает в первом акте пьесы, конец которой может стать и трагическим.

Но к чему, скажет читатель, эти мрачные нотки в такой веселой песенке? К чему эти зловещие зарницы в таком ясном небе? К чему эти мелодраматические штрихи в жанровой картинке?

Сейчас вы об этом узнаете.

Глава VIII

Человек в треугольной шляпе

Стоял октябрь. Было два часа пополудни.

Соборный колокол призывал к вечерне. Это означало, что все значительные лица в городе уже отобедали.

Духовные особы направлялись к алтарям, а люди светские, в особенности те, кто по долгу службы (как, например, представители власти) трудились все утро, шли к своим альковам — вздремнуть после обеда.

Вот почему было весьма странно, что в такой неурочный час, не подходящий для прогулки по причине сильнейшей жары, высокородный сеньор коррехидор собственной персоной, в сопровождении одного лишь альгвасила, вышел из города. А что это был именно он — сомнению не подлежало, ибо спутать его с кем-нибудь ни днем, ни ночью было положительно невозможно — как из-за необъятных размеров его треугольной шляпы и великолепия его ярко-красного плаща, так и из-за характернейших особенностей его не совсем обычного внешнего облика.

К слову сказать, еще не мало здравствует людей, которые с полным знанием дела могли бы порассказать о ярко-красном плаще и треугольной шляпе. Я сам, как и все, родившиеся в этом городе в последние годы правления дона Фердинандо VII, прекрасно помню эти одряхлевшие знаки власти, — они висели на гвозде, служившем единственным украшением голой стены в полуразрушенной башне дома его превосходительства (в мое время эта башня служила местом детских забав внуков коррехидора); красный плащ и висевшая поверх него черная шляпа казались призраком абсолютизма, погребальным покровом коррехидора, запоздалой карикатурой на его власть, вроде тех, что углем и суриком чертились на стенах пылкими конституционными юнцами 1837 года, какими мы тогда были, собираясь в этой башне. Они казались, наконец, просто-напросто огородным пугалом, между тем как в свое время были пугалом для людей. А ныне они вселяют в меня страх, ибо я способствовал их осмеянию, когда в дни карнавала этот плащ и эту шляпу таскали по нашему историческому городу на длинном шесте или когда они служили нарядом для скомороха, потешавшего публику своими шутками. Бедный принцип власти! Вот во что мы тебя превратили, а теперь сами к тебе взываем!

Что же касается упомянутого нами не совсем обычного облика сеньора коррехидора, то рассказывают, что был он сутуловат… во всяком случае больше, чем дядюшка Лукас, словом, почти горбат, роста ниже среднего, тщедушный, болезненный и кривоногий; походка у него была sui generis[122], — походка, о которой может дать понятие лишь нелепое выражение «хромать на обе ноги», ибо шел он покачиваясь с боку на бок, назад и вперед. Зато, гласит предание, лицо его с большими темными глазами, в которых сверкали гнев, властолюбие и сладострастие, было правильно, хотя и сильно сморщено по причине полного отсутствия как передних, так и коренных зубов, и имело тот зеленовато-смуглый цвет, который отличает почти всех кастильцев. Тонкие и подвижные черты его лица отнюдь не свидетельствовали о высоких душевных качествах коррехидора, но, как раз наоборот, изобличали хитрость и злобное коварство; а выражение некоего самодовольства, в котором аристократизм сочетался с распутством, говорило о том, что человек этот в далекой юности пользовался большим успехом у женщин, несмотря на кривые ноги и горб.

Дон Эухенио де Суньига-и-Понсе де Леон (так звали его превосходительство) родился в Мадриде, в знатной семье. Лет ему было около пятидесяти пяти, из коих четыре года он провел на посту коррехидора того самого города, о котором идет речь, и где он вскоре по прибытии женился на одной из самых знатных местных сеньор, о ней мы скажем в свое время.

Чулки дона Эухенио — единственная часть его туалета, за исключением башмаков, которую не скрывал широчайший ярко-красный плащ, — были белого цвета, а башмаки — черные, с золотыми пряжками. Однако в открытом поле ему стало так жарко, что он скинул плащ, и под ним оказались пышное батистовое жабо, саржевый камзол цвета горлицы с вышитыми гладью зелеными веточками, короткие черные шелковые штаны, огромный казакин из той же материи, что и камзол, небольшая шпага со стальной насечкой, жезл с кисточками и пара превосходных замшевых перчаток соломенного цвета, которые обычно никогда не надевались и служили лишь некиим символом высокого положения.

Альгвасила, следовавшего на расстоянии двадцати шагов от коррехидора, звали Гардуньей[123], и он вполне оправдывал свое имя. Худой, юркий, с рыскающими глазками, мелкими отталкивающими чертами, с длинной шеей и руками как плети — он одновременно походил на ищейку, вынюхивающую преступников, на веревку, которой их вяжут после поимки, и иа сооружение для их казни.

Тот коррехидор, который впервые обратил на него внимание, сказал, не задумываясь: «Из тебя выйдет настоящий альгвасил!» И он состоял альгвасилом уже при четырех коррехидорах.

Гардунье было сорок восемь лет; он носил треуголку, правда меньших размеров, чем у его хозяина (ибо, повторяем, шляпа коррехидора была несравненной), черный плащ, черные чулки — вообще он был во всем черном, — жезл без кисточек, а вместо шпаги — нечто вроде вертела.

Это черное пугало казалось тенью своего пестро разодетого хозяина.

Глава IX

Но-о, серая!

Где бы ни проходили коррехидор и его прихвостень, крестьяне бросали работу и кланялись до земли — правда, больше от страха, нежели из уважения, — а затем переговаривались вполголоса:

— Раненько собрался нынче сеньор коррехидор к сенье Фраските!

— Раненько… И один! — добавляли другие, привыкшие видеть его во время подобных прогулок в чьем-либо обществе.

— Послушай-ка, Мануэль, чего это нынче сеньор коррехидор один идет к наваррке? — обратилась крестьянка к мужу, который вез ее на крупе своей ослицы.

И с этими словами она многозначительно ткнула его в бок.

— Не болтай пустого, Хосефа! — заметил добряк крестьянин. Сенья Фраскита не из таких, не может она…

— Да я ничего и не говорю… Но только коррехидор-то очень даже может в нее влюбиться… Я слыхала, что из всех, кто ходит на мельницу, один только этот бабник-мадридец имеет дурное на уме…

— А почему ты знаешь, бабник он или нет? — осведомился в свою очередь супруг.

— Сама-то я не знаю… Но не бойсь! Будь он хоть раскоррехидор, а уж я бы его отучила напевать мне в уши.

Скромница была уродлива на редкость.

— Полно тебе, голубушка! — сказал Мануэль. — Дядюшка Лукас не такой человек, он бы не потерпел… Ты бы посмотрела иа него, какой он бывает сердитый!

— Ну а если он ничего не имеет против? — спросила Хосефа, хитро прищуриваясь.

— Дядюшка Лукас человек порядочный, — ответил крестьянин, — а порядочный человек никогда на это не пойдет…

— Что ж, может и так… Пусть их! Я бы на месте сеньи Фраскиты…

— Но-о, серая! — крикнул муж, желая переменить разговор.

Тут ослица припустила рысью, и о чем еще говорили муж с женой, мы уже не слыхали.

Глава X

С крыши виноградной беседки

В то время как крестьяне перешептывались и кланялись сеньору коррехидору, сенья Фраскита, вооружившись лейкой и веником, тщательно мела каменный пол беседки, служившей входом на мельницу, и расставляла полдюжины стульев под самой тенистой частью зеленого навеса, а дядюшка Лукас, забравшись наверх, срезал лучшие гроздья винограда и артистически укладывал их в корзину.

— Да, да, Фраскита! — говорил оттуда дядюшка Лукас. — Сеньор коррехидор влюблен в тебя, и у него мерзкие намерения…

— Я давно тебе об этом твержу, — отозвалась наваррка. — Ну да пусть его! Осторожней, Лукас! Не упади!

— Не бойся, я держусь крепко. А еще ты очень нравишься сеньору…

— Да перестань! — прервала его сенья Фраскита. — Я сама отлично знаю, кому я нравлюсь, а кому нет! Дай бог, чтобы я так же хорошо знала, почему я не нравлюсь тебе!

— Вот те на! Да потому, что ты уродина, — ответил дядюшка Лукас.

— Эй, смотри! Какая я ни на есть, а вот как залезу к тебе наверх да сброшу вниз головой!..

— Попробуй только, я тебя тут живьем съем.

— Ну вот еще! А как явятся мои поклонники да увидят нас здесь наверху — скажут, что мы с тобой две обезьяны!..

— И верно. Ведь ты и впрямь обезьянка, и прехорошенькая! А я со своим горбом тоже похож на обезьяну.

— А мне твой горб очень даже нравится.

— Ну, тогда тебе еще больше должен нравиться горб коррехидора — он куда больше моего…

— Ладно! Ладно, сеньор дон Лукас! Будет уж вам ревновать!

— Я? Ревновать? К этому старому мошеннику? Напротив, я очень рад, что он в тебя влюбился!..

— Почему же это?

— Да потому что в самом грехе уже заключено возмездие. Ты ведь его никогда не полюбишь, а пока что настоящим-то коррехидором являюсь я!

— Поглядите на этого честолюбца! А представь себе, я его полюблю… Все на свете бывает!

— Это меня тоже не очень тревожит.

— Почему?

— Потому что тогда ты уже не будешь прежней; а раз ты не будешь такой, какая ты есть или какой ты мне кажешься, мне уже будет все равно, куда бы черти тебя не утащили!

— Ну, ладно… а что ты сделал бы в таком случае?

— Я? Почем я знаю!.. Ведь и я тогда буду другим, не таким, как сейчас, я даже не могу себе представить, что будет…

— А отчего ты станешь другим? — продолжала допытываться сенья Фраскита; она бросила подметать и, подбоченившись, уставилась на него.

Дядюшка Лукас поскреб затылок, как бы силясь вычесать оттуда нечто глубокомысленное, и в конце концов заговорил как-то особенно серьезно и мудрено:

— Стану другим оттого, что теперь я верю в тебя, как в себя самого, и вся жизнь моя в этой вере. Потерять веру в тебя — для меня все равно что умереть или превратиться в другого человека. Я стал бы жить совсем по-иному. Мне кажется, я бы заново родился. Родился с другим сердцем! Не знаю, что бы я с тобой тогда сделал… Может, расхохотался бы и пошел прочь… Может, сделал бы вид, что даже не знаю тебя… Может… Э, да что это мы ни с того ни с сего такой скучный разговор завели? Что нам за дело! Пусть в тебя влюбляются хоть все коррехидоры на свете! Разве ты не моя Фраскита?

— Твоя, дикарь ты мой! — ответила наваррка, смеясь от души. — Я — твоя Фраскита, а ты — мой дорогой Лукас, настоящее пугало, но лучше и умнее тебя никого на свете нет, и уж люблю я тебя… Спустись только с беседки — увидишь, как я люблю! Получишь больше тумаков и щипков, чем волос у тебя на голове! Ах! Тише! Что я вижу? Сюда шествует коррехидор… и совершенно один… И так рано!.. У него что-то на уме… Видно, ты был прав!..

— Погоди, не говори ему, что я тут наверху. Он пустится с тобой в объяснения — подумает, что я сплю и меня можно оставить в дураках. Мне хочется позабавиться, слушая, что он будет тебе говорить.

С этими словами дядюшка Лукас протянул жене корзину с виноградом.

— Ловко придумано! — воскликнула она, снова заливаясь смехом. — Вот чертов мадридец! Неужели он воображает, что и для меня он коррехидор? Да вот он и сам… Гардунья наверняка плетется за ним, да теперь, видно, спрятался где-нибудь в овражке. Какая наглость! Схоронись за ветками, то-то мы с тобой посмеемся, когда он уйдет!..

Сказав это, прекрасная наваррка запела фанданго, — оно стало для нее теперь таким же привычным, как и песни ее родины.

Глава XI

Осада Памплоны[124]

— Да хранит тебя небо, Фраскита!.. — промолвил вполголоса коррехидор, приближаясь на цыпочках к тенистой беседке.

— И вас также, сеньор коррехидор! — ответила она непринужденно, отвешивая поклон за поклоном. — Что это вы так рано? Да еще в такую жару! Садитесь, садитесь, ваше превосходительство… Вот сюда, в холодок. Почему же вы, ваше превосходительство, не подождали других? Места для них уже приготовлены. Нынче мы ждем самого сеньора епископа, — он обещал моему Лукасу отведать первый виноград с наших лоз. Ну, как поживаете, ваше превосходительство? Как ваша супруга?

Коррехидор смешался. Он беседует с сеньей Фраскйтой наедине, о чем он так давно мечтал! Все это показалось ему сном или ловушкой, которую подстроил враждебный рок, чтобы увлечь его в пучину горького разочарования.

— Не так уж рано… Сейчас, наверное, половина четвертого… — Вот все, что он нашелся сказать в ответ.

В этот момент пронзительно закричал попугай.

— Сейчас четверть третьего, — сказала наваррка, глядя в упор на мадридца.

Подобно уличенному преступнику, коррехидор умолк.

— А что Лукас, спит? — спросил он наконец.

Тут мы должны предуведомить читателя, что, подобно всем беззубым, коррехидор говорил невнятно и пришепетывал, точно жуя собственные губы,

— Еще бы! — ответила сенья Фраскита. — В эту пору он готов заснуть где угодно, хоть на краю пропасти.

— Ну, так… не буди его, пусть себе спит!.. — воскликнул старый коррехидор, побледнев еще сильнее. — А ты, моя дорогая Фраскита, выслушай меня… послушай… поди-ка сюда… Сядь!.. Мне нужно с тобой о многом поговорить.

— Ну, вот я и села, — ответила мельничиха, взяв скамейку и поставив ее прямо против коррехидора.

Усевшись, Фраскита закинула ногу за ногу, наклонилась вперед и подперла щеку ладонью; в такой позе, склонив голову на бок, с улыбкой на устах, играя всеми пятью ямочками, оживлявшими ее красивое молодое лицо, устремив безмятежный взор на коррехидора, она ожидала, когда его превосходительство начнет свои объяснения. Сейчас ее можно было сравнить с крепостью Памплоной в ожидании приступа.

Бедняга хотел было что-то сказать, да так и остался с разинутым ртом, очарованный этой величественной красотой, этим морем обаяния, этой роскошной женщиной с алебастровой кожей, ослепительной улыбкой, синими бездонными глазами — женщиной, точно сошедшей с картины Рубенса.

— Фраскита!.. — упавшим голосом пробормотал наконец представитель короля, и его увядшее, вспотевшее от волнения лицо, как бы приклеенное прямо к горбу, выразило крайнее замешательство. — Фраскита!..

— Да, я Фраскита! — сказала дочь Пиренеев. — Так что же?

— Все, что ты пожелаешь… — ответил старикашка с безграничной нежностью в голосе.

— Чего я пожелаю… — повторила мельничиха. — Ваша милость уже знает. Я желаю, чтобы ваша милость назначила моего племянника, который живет в Эстелье, секретарем городского аюнтамьенто… Уж очень трудно ему приходится в горах, а тогда он сможет перебраться в город.

— Я тебе говорил, Фраскита, что это невозможно. Нынешний секретарь…

— Нынешний секретарь — мошенник, пьяница, скотина!

— Знаю… Но у него сильная рука среди пожизненных рехидоров, а назначить нового я не могу без согласия городского совета. Иначе я подвергаюсь…

— Подвергаюсь!.. Подвергаюсь!.. А вот мы так всему готовы подвергнуться ради вашего превосходительства, и не только мы с Лукасом, а и весь наш дом, включая кошек.

— А ты меня за это полюбишь? — запинаясь, промолвил коррехидор.

— Нет, сеньор, я ведь и так люблю ваше превосходительство.

— Пожалуйста, не обращайся ко мне так церемонно! Говори просто «вы» или как там тебе заблагорассудится… Так ты полюбишь меня? А?

— Я же сказала, что я вас и так люблю.

— Но…

— Никаких «но». Вот вы увидите, как красив мой племянник и какой он хороший.

— Уж если кто красив, так это ты, Фраскуэла!..

— Я вам нравлюсь?

— Еще как нравишься!.. Ты лучше всех на свете!

— Что ж, тут нет ничего удивительного, — молвила сенья Фраскита, закатывая рукав и обнажая свою руку выше локтя, а рука у нее была белее лилии и такой же безукоризненной формы, как у статуи.

— Нравишься ли ты мне?.. — продолжал коррехидор. — Днем и ночью, в любое время, везде и всюду я думаю только о тебе!..

— Так… выходит, вам не нравится ваша супруга? — спросила сенья Фраскита с таким притворным состраданием, что тут рассмеялся бы даже ипохондрик. — Какая жалость! Мой Лукас видел ее, когда чинил часы в вашей спальне, он мне говорил, что ему даже посчастливилось побеседовать с ней и что она такая красивая, добрая, приветливая.

— Ну уж… — пробормотал коррехидор с явным неудовольствием.

— Правда, другие говорили мне, — продолжала мельничиха, — что у нее скверный характер, что она очень ревнива и что вы боитесь ее, как огня…

— Ну уж… — возразил дон Эухенио де Суньига-и-Понсе де Леон, сильно покраснев. — Это уж чересчур! Конечно, у нее есть свои причуды… Но бояться ее — никогда! Ведь я же коррехидор!..

— Но все-таки скажите, любите вы ее или нет?

— Сейчас скажу… Я очень ее люблю… вернее сказать — любил до того, как узнал тебя. Но с тех пор как я увидел тебя, не знаю, что со мною сталось; и она сама замечает, что со мной творится что-то неладное. Достаточно тебе сказать, что теперь… прикоснуться, например, к лицу жены для меня все равно, что прикоснуться к своему собственному… Так вот, понимаешь, я уже не люблю, я уже не испытываю к ней никаких чувств… А вот за то, чтобы только коснуться этой ручки, этого локотка, этого личика, этого стана, я отдал бы все на свете.

С этими словами коррехидор попробовал было завладеть обнаженной рукой сеньи Фраскиты, которой она помахивала перед самым его носом; но сенья Фраскита, не теряя самообладания, протянула руку и со спокойной, но непреодолимой силой слоновьего хобота толкнула коррехидора в грудь и опрокинула его навзничь вместе со стулом.

— Пресвятая богородица! — воскликнула наваррка, заливаясь смехом. — Видно, стул-то был сломанный…

— Что случилось? — крикнул тут дядюшка Лукас, просунув свою уродливую физиономию сквозь виноградные лозы.

Коррехидор все еще лежал на полу и с неописуемым ужасом взирал на человека, который смотрел на него как бы с облаков.

Можно было подумать, что его превосходительство — это сам дьявол, поверженный, правда, не архангелом Михаилом, а каким-то демоном из преисподней.

— Что случилось? — поспешила ответить сенья Фраскита. — Да вот сеньор коррехидор подвинул стул, покачнулся и грохнулся.

— Господи Иисусе! — воскликнул мельник. — Не ушиблись ли вы, ваше превосходительство? Может, вас растереть уксусом?

— Нет, ничего, — с трудом поднимаясь, ответил коррехидор и прибавил шепотом, но так, что сенья Фраскита его услышала:

— Ты мне за это заплатишь!

— Зато ваше превосходительство спасли мне жизнь, — сказал дядюшка Лукас, не слезая сверху. — Представь себе, жена, залез я сюда, разглядываю гроздья и вдруг нечаянно задремал на этих тоненьких лозах и перекладинах, а ведь тут между ними такое пространство, что я вполне мог бы провалиться… Так что если бы вы, ваше превосходительство, не упали и не разбудили меня вовремя — я бы наверняка разбил себе голову об эти камни.

— Ах, вот оно что! — воскликнул коррехидор. — В таком случае, Лукас, я рад… Очень рад, что упал… А ты мне за это заплатишь! — повторил он, обращаясь к мельничихе.

Коррехидор произнес эти слова с выражением сдержанной ярости, так что сенье Фраските стало не по себе.

Она ясно видела, как сперва коррехидор испугался, решив, что мельник все слышал, но затем, уверившись в противном, ибо притворное спокойствие Лукаса могло бы обмануть человека и более проницательного, он дал волю своему гневу и начал замышлять планы мести.

— Ладно! Слезай скорей да помоги мне почистить его превосходительство! — крикнула мельничиха. — Вон он как запылился!

И пока дядюшка Лукас слезал, она успела шепнуть коррехидору, стряхивая с него пыль своим передником, правда попадая при этом больше по шее, чем по камзолу:

— Он ничего не слышал… Бедняга спал как убитый…

Не столько самые эти слова, сколько таинственность, с которой сенья Фраскита давала понять коррехидору, что она с ним в заговоре, подействовали на него умиротворяюще.

— Плутовка! Негодница! — пробормотал дон Эухенио де Суньига, пуская слюну от умиления, но все еще ворчливым тоном.

— Ваша милость продолжает на меня гневаться? — вкрадчиво спросила наваррка.

Убедившись, что суровость приносит хорошие плоды, коррехидор обратил на сенью Фраскиту сердитый взгляд, но, встретившись с ее обольстительной улыбкой и божественными очами, в которых светились мольба и ласка, мгновенно сменил гнев на милость. Шамкая и присвистывая, обнаруживая при этом больше чем когда-либо полное отсутствие как передних, так и коренных зубов, он проговорил:

— Все зависит от тебя, любовь моя!

В этот момент сверху спустился дядюшка Лукас.

Глава XII

Десятины и примиции[125]

Как только коррехидор водворился на своем стуле, мельничиха бросила быстрый взгляд, на мужа: внешне Лукас хранил обычное спокойствие, но в душе готов был лопнуть от смеха. Воспользовавшись рассеянностью дона Эухенио, сенья Фраскита обменялась с Лукасом воздушным поцелуем, а затем голосом сирены, которому позавидовала бы сама Клеопатра, произнесла:

— Теперь, ваше превосходительство, отведайте моего винограда?

Как хороша была в этот миг прекрасная наваррка (такой бы я ее и написал, если б обладал даром Тициана) — свежая, обольстительная, великолепная, в узком платье, подчеркивающем изящество ее полной фигуры; с поднятыми над головой обнаженными руками, с прозрачной кистью винограда в каждой из них, она стояла против зачарованного коррехидора, обращаясь к нему с обезоруживающей улыбкой и молящим взором, в котором проступал страх.

— Это первый виноград в нынешнем году… сеньор епископ его еще не пробовал…

Сейчас она походила на величественную Помону, подносящую плоды полевому божеству — сатиру.

В это время на краю мощеной площадки показался досточтимый епископ местной епархии в сопровождении адвоката-академика, двух каноников преклонных лет, а также своего секретаря, двух домашних священников и двух пажей.

Его преосвященство на некоторое время задержался, созерцая эту столь комическую и столь живописную сценку, и наконец сказал спокойным тоном, как обычно говорили прелаты того времени:

— Пятая заповедь гласит: платить десятины и примиции святой церкви, — так учит нас христианская религия; а вот вы, сеньор коррехидор, не довольствуетесь десятиной, но хотите поглотить еще и примиции.

— Сеньор епископ! — воскликнули мельник и мельничиха и, оставив коррехидора, поспешили подойти под благословение к прелату.

— Да вознаградит господь ваше преосвященство за ту честь, которую вы оказали нашей бедной хижине! — почтительно произнес дядюшка Лукас, первым прикладываясь к руке епископа.

— Как хорошо вы выглядите, сеньор епископ! — воскликнула Фраскита, прикладываясь к руке пастыря вслед за Лукасом. — Да благословит вас бог и да хранит он вас мне на радость, как он хранил старого епископа, хозяина Лукаса!

— Ну, тогда уж не знаю, чем я могу служить тебе, если ты сама даешь благословение, вместо того чтобы просить его у меня, — смеясь, ответил добродушный пастырь.

И, подняв два пальца, прелат благословил сенью Фраскиту, а затем и всех прочих.

— Пожалуйста, ваше преосвященство, вот примиции! — сказал коррехидор, взяв из рук мельничихи гроздь винограда и любезно поднося ее епископу. — Я еще не успел отведать…

Коррехидор произнес эти слова, бросив быстрый и дерзкий взгляд на вызывающе красивую мельничиху.

— Не оттого ли, что виноград зелен, как в басне? — заметил академик.

— Виноград в басне, — возразил епископ, — сам по себе не был зелен, сеньор лиценциат, он просто был недоступен для лисицы.

Ни тот, ни другой не имели видимого намерения задеть коррехидора, но оба замечания попали прямо в цель, точно вновь пришедшие угадали все, что тут произошло; дон Эухенио де Суньига побледнел от злости и сказал, прикладываясь к руке прелата:

— Вы, что же, считаете меня лисой, ваше преосвященство?

— Tu dixisti![126] — ответил епископ с ласковой суровостью святого, каковым, говорят, он был на самом деле. — Excusalio non pelita, accusatio manifesta. Qualis vir, talis oratio. Ho: satis jam dictum, nulius ultra sit sermo[127]. Что одно и то же. Однако оставим латынь и обратимся к этому превосходному винограду. — И он отщипнул… всего одну виноградинку от кисти, которую поднес ему коррехидор.

— Отменно хорош! — воскликнул епископ, разглядывая виноград на свет и тут же передавая его дальше, своему секретарю. — Как жаль, что он не идет мне впрок!

Секретарь также повертел в руках кисть, сделал жест, выражавший почтительное восхищение, и в свою очередь передал ее одному из домашних священников.

Священник повторил действия епископа и жест секретаря и даже до того увлекся, что понюхал виноград, а затем… с великой бережностью уложил его в корзину и вполголоса сообщил:

— Его преосвященство постится.

Дядюшка Лукас, следивший взором за виноградом, осторожно взял его и незаметно для окружающих съел.

После этого все уселись; поговорили о том, какая сухая стоит осень, несмотря на то, что бури осеннего равноденствия уже миновали; обсудили возможность новой войны между Австрией и Наполеоном; утвердились во мнении, что императорские войска никогда не вторгнутся в Испанию; адвокат пожаловался на смутные и тяжкие времена и позавидовал безмятежным временам отцов, подобно тому как отцы завидовали временам дедов. Попугай прокричал пять часов, и по знаку епископа младший из пажей сбегал к епископской коляске (она остановилась в том же овражке, где спрятался альгвасил) и возвратился с превосходным постным пирогом, который всего час назад был вынут из печи. На середину площадки вынесли небольшой столик, пирог разрезали на равные куски. Дядюшка Лукас и сенья Фраскита тоже получили свою долю, хотя долго отказывались принять участие в трапезе… И в течение получаса под лозами, сквозь которые пробивались последние лучи заходящего солнца, царило поистине демократическое равенство.

Глава XIII

Один другого стоит

Полтора часа спустя знатные сотрапезники уже возвращались в город.

Сеньор епископ со свитой прибыл туда ранее других, так как ехал в коляске, и направился к себе во дворец, где мы его и оставим, погруженного в вечернюю молитву.

Знаменитый адвокат (удивительно тощий) и два каноника (один другого упитаннее и величественнее) проводили коррехидора до самых дверей аюнтамьенто, где, по словам его превосходительства, ему предстояло еще потрудиться, а затем направились каждый к своему дому, руководствуясь звездами — подобно мореплавателям или двигаясь на ощупь — подобно слепым, ибо уже наступила ночь, луна еще не взошла, а городское освещение (так же, как и просвещение нашего века) все еще оставалось «в руце божией».

Зато нередко можно было встретить на улицах один-другой фонарь или фонарик, которым почтительный слуга освещал дорогу своему великолепному господину, шествовавшему на обычную вечеринку к друзьям или в гости к родственникам.

Почти у каждой оконной решетки нижнего этажа виднелась (или, вернее, угадывалась) молчаливая черная фигура. То были влюбленные кавалеры, которые, заслышав шаги, на минуту прекращали свои заигрывания.

— Мы просто гуляки! — рассуждали адвокат и оба каноника. — Что додумают наши домашние, когда мы вернемся так поздно?

— А что скажут те, кто увидит нас на улице в семь с лишним вечера, крадущимися, точно разбойники, под покровом темноты?

— Нет, надо это прекратить!..

— Да! Да!.. Но эта проклятая мельница!

— Моей жене эта мельница вот где сидит!.. — сказал академик, в голосе которого слышалась оторопь в предвидении супружеской перепалки.

— А моя племянница! — воскликнул один из каноников, исполнявший, по всей вероятности, обязанности духовника. — Моя племянница считает, что священнослужители не должны ходить к кумушкам.

— И тем не менее, — вмешался его спутник, проповедник кафедрального собора, — все так невинно на мельнице.

— Еще бы, раз туда жалует сам епископ!

— Но подумайте, сеньоры, в наши годы!.. — протянул духовник. — Ведь мне вчера стукнуло семьдесят пять.

— Все ясно! — сказал проповедник. — Поговорим о другом. Как хороша была сегодня сенья Фраскита!

— Да… что до этого… хороша, ничего не скажешь, хороша, — подчеркивая свое равнодушие и незаинтересованность, заметил адвокат.

— Очень хороша… — подтвердил духовник, опуская на лоб капюшон.

— А кто сомневается, — подхватил проповедник, — тот пусть спросит у коррехидора.

— Бедняга влюблен по уши!

— Я думаю! — воскликнул почтеннейший духовник.

— Наверняка! — присовокупил академик… прошу прощения, член-корреспондент. — Итак, сеньоры, я сворачиваю сюда, так мне ближе. Приятных сновидений.

— Спокойной ночи! — ответили ему каноники.

Некоторое время они шли в полном молчании.

— Этому тоже нравится мельничиха, — пробормотал наконец проповедник, подтолкнув локтем духовника.

— Как пить дать! — отвечал тот, останавливаясь у дверей своего дома. — Экая скотина! Ну, друг мой, до завтра. Желаю, чтобы виноград пошел вам впрок.

— Бог даст! До завтра… приятного сна!

— Мирен сон и безмятежен даруй ми! — возгласил духовник уже с крыльца, примечательной особенностью которого было изображение девы Марии с зажженной перед ней лампадой.

И он стукнул молотком в дверь.

Оставшись один на улице, другой каноник (он был, как говорится, поперек себя шире, и казалось — не шел, а катился) медленно продолжал двигаться по направлению к своему дому, но, не доходя, остановился у стены за некоей нуждой, что в наши дни послужило бы поводом ко вмешательству полиции, и пробормотал, несомненно подумав о своем собрате по алтарю:

— Тебе ведь тоже нравится сенья Фраскита!.. Да и правда, — прибавил он немного погодя, — хороша, ничего не скажешь, хороша!

Глава XIV

Советы Гардуньи

Между тем коррехидор, сопровождаемый Гардуньей, поднялся в аюнтамьенто и в зале заседаний начал с ним разговор, более интимного порядка, чем это подобало человеку его положение и ранга.

— Поверьте нюху ищейки, которая знает свое дело! — уверял гнусный альгвасил. — Сенья Фраскита безумно влюблена в вашу милость. Теперь, когда вы все рассказали, мне это стало яснее, чем этот свет… — прибавил он, указывая на плошку, едва освещавшую уголок зала.

— А я вот совсем не так уверен, как ты, Гардунья! — возразил дон Эухенио, томно вздыхая.

— Не понимаю, почему! В самом деле, будем говорить откровенно. Ваша милость… прошу меня извинить, имеет один недостаток в фигуре… Верно?

— Ну да! — ответил коррехидор. — Но ведь у Лукаса тот же недостаток. У него-то горб еще побольше моего!

— Значительно, больше! Намного больше! Даже и сравнивать нельзя, насколько больше! Но зато — и к этому-то я и клоню — у вашей милости очень интересное лицо… именно, что называется, красивое лицо… а дядюшка Лукас — урод, каких мало.

Коррехидор самодовольно улыбнулся.

— К тому же, — продолжал альгвасил, — сенья Фраскита готова в лепешку расшибиться, лишь бы выхлопотать назначение для своего племянника…

— Ты прав. Я только на это и надеюсь.

— Тогда, сеньор, за дело! Я уже изложил вашей милости свой план. Остается лишь привести его в исполнение сегодня же ночью!

— Сколько раз я тебе говорил, что не нуждаюсь в советах! — рявкнул дон Эухенио, вдруг вспомнив, что говорит с подчиненным.

— Я думал, вы наоборот, хотите со мной посоветоваться… — пробормотал Гардунья.

— Молчать!

Гардунья поклонился.

— Итак, ты говоришь, — продолжал сеньор Суньига, смягчившись, — нынче же можно все это устроить? Знаешь что, братец? Мне кажется, твой план неплох. Правда, какого черта! Так по крайней мере не будет больше этой проклятой неопределенности!

Гардунья хранил молчание.

Коррехидор подошел к конторке, написал несколько строк на бланке, скрепил печатью, а затем опустил его в карман.

— Назначение племянника готово! — сказал он и засунул в нос щепотку табаку. — Завтра я переговорю с рехидорами… Пусть только посмеют не утвердить, я им покажу!.. Как ты думаешь, правильно я поступаю?

— Еще бы! Еще бы! — воскликнул, вне себя от восторга, Гардунья, запустив лапу в табакерку коррехидора и выхватив оттуда изрядную щепотку. — Отлично! Отлично! Предшественник вашей милости тоже не раздумывал долго над такими пустяками. Однажды…

— Довольно болтовни! — прикрикнул на Гардуныо коррехидор и ударил перчаткой по его воровато протянутой руке. — Мой предшественник был олухом, когда брал тебя в альгвасилы. Но к делу. Ты остановился на том, что мельница дядюшки Лукаса относится соседнему селению, а не к нашему городу… Ты в этом уверен?

— Совершенно! Граница нашего округа доходит до того овражка, где я ожидал сегодня ваше превосходительство… Черт возьми! Будь я на вашем месте!..

— Довольно! — рявкнул дон Эухенио. — Ты забываешься!.. — Схватив осьмушку листа, коррехидор набросал записку, сложил ее вдвое, запечатал и вручил Гардунье,

— Вот тебе Записка к деревенскому алькальду, о которой ты меня просил. На словах объяснишь ему, что надо делать. Видишь, я во всем следую твоему плану! Но только смотри не подведи меня!

— Будьте покойны! — ответил Гардунья. — За сеньором Хуаном Лопесом водится немало грешков, и как только он увидит подпись вашей милости, так сейчас же сделает все, что я ему велю. Ведь это он задолжал не меньше тысячи мер зерна в королевские амбары и сколько же в благотворительные… Причем последний-то раз уж против всякого закона, — он не вдова и не бедняк, чтоб получать оттуда хлеб, без возврата и не платя процентов. Он игрок, пьяница, распутник, бабам от него проходу нет, срам на все село… И такой человек облечен властью!.. Видно, так уж устроен мир!

— Я тебе приказал молчать! — гаркнул коррехидор. — Ты меня с толку сбиваешь! Ближе к делу, — продолжал он, меняя тон. — Сейчас четверть восьмого… Прежде всего ты отправишься ко мне домой и скажешь госпоже, чтобы она ужинала без меня и ложилась спать. Скажи, что я остаюсь здесь работать до полуночи, а затем вместе с тобой отправлюсь в секретный обход ловить злоумышленников… Словом, наври ей с три короба, чтобы она не беспокоилась. Скажи другому альгвасилу, чтобы он принес мне поужинать… Я не рискую показаться супруге, — она так хорошо меня изучила, что способна читать мои мысли! Вели кухарке положить мне сегодняшних оладий да передай Хуану, чтобы он незаметно принес мне из таверны полкварты белого вина. Затем ты отправишься в село, куда поспеешь к половине девятого.

— Я буду там ровно в восемь! — воскликнул Гардунья.

— Не спорь со мной! — рявкнул коррехидор, вдруг снова вспомнив о своем высоком ранге.

Гардунья поклонился.

— Итак, мы условились, — продолжал коррехидор, смягчившись, — что ровно в восемь ты будешь в селе. От села до мельницы будет… пожалуй, с полмили…

— Четверть.

— Молчать!

Альгвасил снова поклонился.

— Четверть… — продолжал коррехидор. — Следственно, в десять… Как по-твоему, в десять?..

— Раньше десяти! В половине десятого ваша милость вполне может постучать в дверь мельницы!

— Проклятье! Ты меня еще будешь учить, что я должен делать!.. Предположим, что ты…

— Я буду везде… Но моя главная квартира будет в овражке. Ай! Чуть не забыл!.. Пусть ваша милость отправится пешком и без фонаря…

— Будь ты неладен со своими советами! Ты что, думаешь, я в первый раз выступаю в поход?

— Простите, ваша милость… Ах да! Вот еще! Стучите не в те большие двери, что выходят на мощеную площадку, а в ту дверцу, что над лотком.

— Разве над лотком есть дверь? Мне это и в голову не приходило.

— Да, сеньор. Дверца над лотком ведет прямо в спальню мельника. Дядюшка Лукас никогда не входит и не выходит через нее. Так что, если даже он неожиданно вернется…

— Понятно, понятно… Как ты любишь размазывать!

— И последнее: пусть ваша милость постарается возвратиться до рассвета. Теперь светает в шесть…

— Не можешь без советов! В пять я буду дома… Ну, поговорили, и довольно… Прочь с глаз моих!

— Стало быть, сеньор… желаю удачи! — сказал альгвасил, как-то боком протягивая коррехидору руку и в то же время безучастно поглядывая в потолок.

Коррехидор опустил в протянутую руку песету, и в тот же миг Гардунья как сквозь землю провалился.

— Ах ты черт!.. — пробормотал немного погодя старикашка. — Забыл сказать этому несносному болтуну, чтобы он заодно захватил и колоду карт! До половины десятого мне делать нёчего, так я бы хоть пасьянс разложил…

Глава XV

Прозаическое прощание

Было девять часов вечера, когда дядюшка Лукас и сенья Фраскита, закончив все дела по дому и мельнице, поужинали салатом, тушеным мясом с помидорами и виноградом, оставшимся в уже известной нам корзинке; все это было сдобрено несколькими глотками вина и взрывами смеха при воспоминании о коррехидоре. Затем супруги обменялись нежными взглядами, как люди, вполне довольные жизнью, и, несколько раз зевнув, что свидетельствовало об их полном душевном покое, сказали друг другу:

— Ну, пора и на боковую, а завтра что бог даст.

В эту минуту в ворота мельницы раздались два сильных и властных удара. Муж и жена вздрогнули и переглянулись.

Впервые к ним стучали в столь поздний час.

— Пойду узнаю… — сказала бесстрашная наваррка и направилась к беседке.

— Обожди! Это мое дело! — воскликнул дядюшка Лукас с таким достоинством, что сенья Фраскита невольно уступила ему дорогу. — Я тебе сказал, не ходи, — прибавил он строго, видя, что упрямая мельничиха идет за ним.

Она нехотя уступила и осталась в комнате.

— Кто там? — спросил дядюшка Лукас еще с середины площадки.

— Правосудие! — ответил за воротами чей-то голос.

— Какое правосудие?

— Откройте именем сеньора алькальда.

Дядюшка Лукае прильнул глазом к искусно замаскированной щелке и при свете луны узнал альгвасила из соседнего села, известного грубияна.

— Лучше скажи, откройте пьянчуге-альгвасилу! — крикнул мельник, отодвигая засов.

— Что одно и то же… — послышался снаружи ответ. — Со мной собственноручный приказ его милости!.. Здорово, дядюшка Лукас!.. — добавил он, входя, уже менее официально и более добродушно, точно это был другой человек.

— Здравствуй, Тоньюэло! — отвечал мурсиец. — Посмотрим, что за приказ… Сеньор Хуан Лопес мог бы выбрать более подходящее время, а не беспокоить по ночам порядочных людей! Уж, верно, ты во всем виноват. Поди, заглядывал по дороге во все злачные места! Хочешь, поднесу стаканчик?

— Нет, сеньор мельник, некогда. Вы должны немедленно следовать за мной! Прочтите-ка приказ.

— Как так следовать за тобой? — воскликнул дядюшка Лукас, с приказом в руке проходя в комнату. — Сейчас посмотрим. Фраскита, посвети!

Сенья Фраскита отбросила какой-то предмет, который она держала в руках, и схватила светильник.

Дядюшка Лукас быстро взглянул на предмет, отброшенный женой, и узнал свой огромный мушкет, стрелявший чуть ли не полуфунтовыми ядрами.

Мельник устремил на жену взор, полный нежности и благодарности, и сказал, взяв ее за подбородок:

— Какая ты славная!

Сенья Фраскита, бледная и спокойная, как мраморное изваяние, подняла повыше светильник, причем пальцы ее не выдали ни малейшего волнения, и сухо молвила:

— Читай!

Приказ гласил:

«Именем его величества короля, богохранимого нашего государя, предписываю Лукасу Фернандесу, здешнему мельнику, как скоро он получит настоящий приказ, явиться перед нашей особой, ни секунды не мешкая и не задерживаясь; а также предупреждаю его, что речь идет о делах совершенно секретных, а потому он должен хранить это в тайне, в противном же случае он, мельник, понесет соответствующее наказание.

Алькальд Хуан Лопес».

Вместо подписи стоял крест.

— Послушай, что все это значит? — обратился к альгвасилу дядюшка Лукас. — Насчет чего этот приказ?

— Не знаю… — отвечал мужлан. На вид ему можно было дать лет тридцать, причем лицо его, угрюмое и злобное, свойственное бандитам и грабителям, внушало весьма печальное представление об его искренности. — Думаю, насчет дознания о колдовстве или по делу фальшивомонетчиков… Вас-то это не касается… Вас вызывают просто как свидетеля. Правда, я в это особенно не вникал… от сеньора Хуана Лопеса вы узнаете все досконально.

— Ясно! Да ты скажи ему, что я приду завтра утром! — вскричал мельник.

— Так не пойдет, сеньор… Вы должны отправиться сей же час, не мешкая ни минуты. Такой приказ дал мне сеньор алькальд.

Наступило молчание.

Глаза сеньи Фраскиты гневно сверкали. Дядюшка Лукас не отрываясь глядел себе под ноги, как будто что-то отыскивая.

— Дай же мне по крайней мере сходить на конюшню и оседлать ослицу… — подняв голову, сказал наконец мельник.

— На кой черт ослицу! — возразил блюститель порядка. — Полмили можно и пешком пройти. Ночь теплая, лунная…

— Это верно… Да только ноги у меня сильно опухли…

— Тогда не будем терять времени. Я вам помогу.

— Еще чего! Боишься, что сбегу?

— Я ничего не боюсь, Лукас… — отвечал Тоньюэло с хладнокровием, присущим этому бездушному человеку. — Я представитель правосудия.

С этими словами он со стуком опустил к ноге ружье, которое было спрятано у него под шинелью.

— Знаешь что, Тоньюэло? — заговорила мельничиха. — Раз уж ты идешь на конюшню… делать свое настоящее дело… пожалуйста, оседлай и другую ослицу.

— Зачем? — спросил мельник.

— Для меня! Я еду с вами.

— Нельзя, сенья Фраскита! — заметил альгвасил. — Мне приказано привести только вашего мужа. Я не могу вам позволить следовать за ним. Иначе мне не сносить головы. Так меня предупредил сеньор Хуан Лопес… Ну, дядюшка Лукас, пошли! — И альгвасил направился к двери.

— Вот тебе раз! — проговорил вполголоса мурсиец, не двигаясь с места.

— Очень странно! — отозвалась сенья Фраскита.

— Пожалуй… я начинаю догадываться… — продолжал бормотать дядюшка Лукас так, чтобы Тоньюэло его не услышал.

— Хочешь, я пойду в город и расскажу обо всем коррехидору?. — шепнула наваррка.

— Нет! — громко ответил дядюшка Лукас. — Нет!

— Так что же ты хочешь? — в запальчивости проговорила мельничиха.

— Посмотри мне в глаза… — отвечал бывший солдат.

Супруги молча взглянули друг на друга, и оба остались так довольны спокойствием, решимостью и твердостью своих родственных душ, что в конце концов пожали плечами и рассмеялись.

Затем дядюшка Лукас зажег другой светильник и направился в конюшню, мимоходом подковырнув Тоньюэло:

— Ну-ка, любезный, помоги мне… Вот только не знаю, можешь ли ты быть любезным!

Тоньюэло, мурлыча себе под нос какую-то песенку, пошел за ним.

Через, несколько минут дядюшка Лукас уже выезжал, с мельницы верхом на красивой ослице в сопровождении альгвасила. Прощание супругов было кратким.

— Запрись хорошенько… — сказал дядюшка Лукас.

— Закутайся получше, а то холодно… — сказала сенья Фраскита, закрывая дверь на ключ, на засов и на задвижку.

Не было ни прощальных возгласов, ни поцелуев, ни объятий, ни долгих взглядов.

Да и к чему они?

Глава XVI

Зловещая птица

Теперь последуем за дядюшкой Лукасом.

Мельник ехал верхом на ослице, альгвасил погонял ее сзади своим символом власти, причем оба хранили полное молчание: и вдруг, когда четверть мили осталось уже позади, они увидели, что над косогором, прямо на них, летит огромная птица. Ее силуэт вырисовывался на фоне неба, освещенного луной, с такой четкостью, что мельник невольно воскликнул:

— Тоньюэло, да это Гардунья на своих проволочных ножках и в треуголке!

Но прежде чем Тоньюэло успел ответить, тень, без сомнения желавшая избежать этой встречи, свернула с дороги и понеслась прямо через поле со скоростью настоящего хорька.

— Ничего не вижу… — как ни в чем не бывало вымолвил наконец Тоньюэло.

— Я тоже, — ответил дядюшка Лукас.

И подозрение, запавшее в ревнивую душу горбуна еще на мельнице, начало облекаться во все более явственные и ощутимые формы.

«Этим путешествием, — рассуждал он сам с собой, — я обязан хитрости влюбленного коррехидора. Его объяснение, которое я подслушал сегодня с крыши беседки, показывает, что этому старикашке из Мадрида явно не терпится. Ночью он наверняка еще раз наведается на мельницу, потому-то он и выманил меня оттуда. Ну, ничего! Фраскита в грязь лицом не ударит. Она не отворит двери, даже если дом подожгут. А хотя бы и отворила… Если коррехидор пустится на хитрости и как-нибудь проникнет к моей бесценной наваррке, все равно старый мошенник уйдет несолоно хлебавши. Фраскита в грязь лицом не ударит!.. А все-таки хорошо бы вернуться пораньше!».

Но тут дядюшка Лукас и альгвасил прибыли наконец в село и направились к дому сеньора алькальда.

Глава XVII

Деревенский алькaльд

Сеньор Хуан Лопес и в личной жизни и на службе являл собой олицетворение тирании, свирепости и гордыни в обращении с подчиненными; тем не менее в часы, остававшиеся у него от служебных обязанностей, от трудов по хозяйству и от ежедневной кулачной расправы с собственной супругой, он снисходил до того, что распивал кувшин вина в обществе местного писаря и пономаря. Это привычное вечернее занятие подходило уже к концу, когда перед взором алькальда предстал мельник.

— А, дядюшка Лукас! — воскликнул алькальд, почесывая в затылке, словно стараясь привести в действие извилину обмана и лжи. — Как поживаешь? А ну-ка, писарь, поднеси стакан вина дядюшке Лукасу! А сенья Фраскита? Все такая же красавица? Давненько я ее не видал! Да… А какой, брат, нынче хороший выходит помол! Ржаной хлеб не отличишь от чистого пшеничного! Так, так… Ну ладно, садись, отдохни. Слава богу, нам торопиться некуда.

— Я и сам терпеть не могу торопиться! — подхватил дядюшка Лукас; до сих пор он не раскрывал рта, но подозрения его все возрастали от этого дружеского приема, последовавшего за столь грозным и срочным приказом.

— Так вот, Лукас, — продолжал алькальд, — раз у тебя нет никаких спешных дел, переночуй-ка здесь, а рано утром мы обсудим наше дельце…

— Ну что ж… — ответил дядюшка Лукас с иронией и коварством, которые ни в чем не уступали дипломатии сеньора Хуана Лопеса. — Раз дело терпит… можно переночевать и не дома.

— Дело неспешное и для тебя не опасное, — прибавил алькальд, введенный в обман тем самым человеком, которого хотел обмануть. — Можешь быть совершенно спокоен. Эй, Тоньюэло, пододвинь-ка Лукасу ящик, пусть сядет.

— Стало быть… пропустим еще? — сказал мельник, усаживаясь.

— Держи, — сказал алькальд, протягивая ему полный стакан.

— Из таких рук приятно и выпить… Споловиньте, ваша милость!

— Что ж, за твое здоровье! — произнес сеньор Хуан Лопес, выливая половину.

— За ваше, сеньор алькальд! — ответил дядюшка Лукас, допив остальное.

— Эй, Мануэла! — позвал алькальд. — Поди скажи хозяйке, что дядюшка Лукас остается у нас ночевать. Пусть постелит ему на чердаке.

— Э, нет! Ни в коем случае! Я и на сеновале высплюсь как король.

— Имей в виду, что у нас есть постели…

— Охотно верю! Но зачем беспокоить семью? У меня с собой шинель.

— Ну, как хочешь… Мануэла, скажи хозяйке, что ничего не надо…

— Вы только уж позвольте мне сейчас же лечь спать, — вовсю зевая, продолжал дядюшка Лукас. — Вчерашнюю ночь у меня было пропасть работы, я даже глаз не сомкнул.

— Ладно! — с величественным видом дал разрешение алькальд. — Можешь идти хоть сейчас.

— Нам тоже пора домой, — заметил пономарь, заглядывая в большой глиняный кувшин и желая выяснить, не осталось ли там чего-нибудь. — Должно быть, уже десять или около того.

— Без четверти десять, — сообщил писарь, предварительно разлив по стаканам остатки вина, отпущенного на этот вечер.

— Итак спать, господа! — возвестил амфитрион[128], осушая свою порцию.

— До завтра, сеньоры, — попрощался мельник, допивая стакан.

— Обожди, тебе посветят… Тоньюэло! Проводи дядюшку Лукаса на сеновал.

— Сюда, дядюшка Лукас! — сказал Тоньюэло и прихватил с собой кувшин, в надежде найти в нем еще хоть каплю вина.

— Бог даст, до завтра, — прибавил пономарь, выливая себе в глотку остатки из всех стаканов.

С этими словами он отправился домой, пошатываясь и весело распевая De profundis[129].

— Ну, сеньор, — сказал алькальд писарю, когда они остались вдвоем, — дядюшка Лукас ничего не заподозрил. Мы можем спать спокойно. Пожелаем коррехидору успеха…

Глава XVIII,

Из которой читатель узнает, что у дядюшки Лукаса был очень чуткий сон

Пять минут спустя из окошка сеновала сеньора алькальда вылез какой-то человек. Окно это выходило на скотный двор и помещалось на высоте не более восьми локтей от земли.

На скотном дворе под большим навесом обычно стояло до восьми верховых животных разных пород, причем все они принадлежали к слабому полу. Лошади, мулы и ослы мужского пола составляли отдельный лагерь и находились в особом помещении, по соседству.

Человек отвязал одну из ослиц, стоявшую оседланной, и за уздечку вывел ее к воротам; снял засов, отодвинул задвижку, бесшумно отворил ворота и очутился в поле.

Тут он вскочил в седло, сдавил пятками бока ослицы и во весь опор помчался по направлению к городу, но не обычной дорогой, а прямиком через поля и луга, словно боясь с кем-нибудь повстречаться.

То был дядюшка Лукас, — он возвращался к себе на мельницу.

Глава XIX

Глас вопиющего в пустыне

«Какой-то алькальд вздумал провести меня! Меня — уроженца Арчены![130] — рассуждал сам с собой мурсиец. — Завтра же утром отправлюсь к сеньору епископу и расскажу ему все, что со мной приключилось. Вызывать так срочно, так таинственно и в такое необычное время; требовать, чтобы я ехал один; морочить мне голову разглагольствованиями о королевской службе, о фальшивомонетчиках, о ведьмах и домовых — и в конце концов поднести два стакана вина и отправить спать!.. Яснее ясного! Гардунья передал алькальду наставления коррехидора, а коррехидор как раз в это время ведет атаку на мою жену… Почем знать, может я сейчас подъеду, а он стучится в дверь! Почем знать, может я его застану уже внутри!.. Почем знать!.. Э, да что я говорю? Сомневаться в моей наваррке!.. Это значит бога гневить. Она не может… Моя Фраскита не может… Не может!.. Впрочем, что это я? Разве есть на свете что-нибудь невозможное? Ведь вот же она, такая красавица, вышла за меня, за урода?»

И тут бедный горбун заплакал.

Он остановил ослицу, немного успокоился, вытер слезы, глубоко вздохнул, достал курево, взял щепотку черного табаку, свернул сигарку, вынул кремень, трут и огниво и несколькими ударами высек огонь.

В этот момент он услышал стук копыт, доносившийся с дороги, которая проходила в каких-либо трехстах шагах от него.

«Какой же я неосторожный! — подумал Лукас. — Что, если меня. разыскивает правосудие и я так глупо выдал себя?»

Он спрятал огонек, спешился и притаился за крупом ослицы.

Но ослица поняла это по-своему и удовлетворенно заревела.

— А, будь ты проклята! — воскликнул дядюшка Лукас, пытаясь обеими руками зажать ей морду.

Как назло, со стороны дороги послышался рев, — это был как бы учтивый ответ.

«Ну, пропал! — подумал мельник. — Верно говорит пословица; нет хуже зла, как понадеяться на осла».

Рассуждая таким образом, он вскочил в седло, хлестнул ослицу и помчался в сторону, противоположную той, откуда прозвучал ответный рев.

Но вот что удивительно: всадник, едавший на собеседнике мельниковой ослицы, был испуган не менее дядюшки Лукаса.

Говорю я это потому, что он сам своротил с дороги и пустился наутек по засеянному полю, решив, что это, наверное, альгвасил или какой-нибудь злоумышленник, которого подговорил за деньги дон Эухенио.

Мурсиец между тем продолжал философствовать:

«Ну и ночь! Ну и жизнь! Как все вокруг меня изменилось за какой-нибудь час! Альгвасилы становятся сводниками, алькальды посягают на мою честь, ослы ревут, когда не надо, а жалкое сердце мое посмело усомниться в супруге, благороднейшей женщине на свете. Боже мой, боже мой! Помоги мне как можно скорее добраться до дому и увидеть мою Фраскиту!»

Дядюшка Лукас ехал полями и перелесками и наконец около одиннадцати часов ночи, без новых приключений, добрался до дому…

Проклятье! Дверь на мельницу была распахнута настежь!

Глава XX

Сомнения и действительность

Была распахнута… А ведь, уезжая, он сам слышал, как жена заперла дверь на ключ, на задвижку и на засов!

Следовательно, никто, кроме собственной его супруги, не мог отворить дверь.

Но как, когда и зачем? К ней пробрались обманом? Ее заставили? А может, это она сделала намеренно, сговорившись с коррехидором?

Что он увидит сейчас? Что узнает? Что его ожидает дома? Фраскита убежала? Ее похитили? Может быть, она мертва? Или в объятиях соперника?

«Коррехидор рассчитывал, что ночью я не вернусь, — мрачно сказал себе дядюшка Лукас. — Наверно, алькальд получил приказ скорее связать меня, чем отпустить домой… Знала ли об этом Фраскита? Была ли она в сговоре с ним? Или она жертва обмана, гнусного насилия?»

Несчастный потратил на все эти мучительные размышления ровно столько времени, сколько ему потребовалось, чтобы пройти беседку.

Дверь в дом тоже была открыта. Как во всех деревенских домах, сперва шла кухня.

В кухне никого не было. Однако в камине полыхало яркое пламя, а между тем, когда мельник уезжал, там никакого огня не было, да и вообще до середины декабря камин никогда не топили!

Мало этого, на одном из крюков висел зажженный светильник…

К чему бы это? Что означает подобная видимость бодрствования и присутствия людей в сочетании с мертвой тишиной, дарящей в доме?

Что сталось с его женой?

Только тут заметил дядюшка Лукас, что на спинках стульев, придвинутых к камину, висит одежда.

Приглядевшись к развешанному платью, он испустил столь яростный вопль, что этот вопль застрял у него в горле и перешел в беззвучное рыдание.

У мельника было такое чувство, точно он вот-вот задохнется, и он невольно схватился руками за горло. Мертвенная бледность покрывала его лицо, он конвульсивно вздрагивал, глаза его готовы были выскочить из орбит, но он все никак не мог отвести взгляда от развешанного по стульям платья; его охватил такой ужас, словно он был осужденный на казнь преступник, которому показали балахон смертника.

То, к чему был прикован его неподвижный взгляд, представляло собой не что иное, как ярко-красный плащ, треугольную шляпу, казакин, камзол цвета горлицы, черные шелковые штаны, белые чулки, башмаки с золотыми пряжками, — одним словом, полное облачение ненавистного коррехидора, вплоть до жезла, шпаги и перчаток. Это и был балахон мельникова позора, саван его чести, плащаница его счастья!

Грозный мушкет лежал в том же самом углу, куда его два часа назад кинула наваррка…

Дядюшка Лукас метнулся, как тигр, и схватил мушкет в руки. Пропустив шомпол в канал ствола, он убедился, что мушкет заряжен. Проверил, на месте ли кремень. Потом подошел к лестнице, ведущей в комнату, что столько лет служила спальней ему и Фраските, и глухо пробормотал:

— Они там!

Ступив на лестницу, он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, не следит ли кто за ним…

«Никого! — сказал себе Лукас. — Только господь… Но он… этого хотел!»

Укрепившись в принятом решении, мельник готов был сделать еще шаг, как вдруг его блуждающий взор остановился на сложенном листке бумаги, лежавшем на столе. Словно коршун, бросился он к столу и схватил бумажку скрюченными от волнения пальцами.

Это было назначение племянника сеньи Фраскиты, подписанное доном Эухенио де Суиьига-и-Понсе де Леон!

«Вот цена сделки! — подумал дядюшка Лукас, запихивая бумажку в рот, словно желая подавить стон и одновременно напитать свою ярость. — Я всегда подозревал, что семью свою она любит больше, чем меня!.. Ах, почему у нас не было детей! Вся беда в этом!»

Несчастный чуть было не разрыдался. Задыхаясь от прилива безумной ярости, он хрипло прошептал:

— Наверх! Наверх!

И стал взбираться по лестнице, одной рукой нащупывая ступеньки, с мушкетом в другой, а в зубах держа гнусную бумажонку.

Приблизившись к двери в спальню (а дверь была заперта), он, как бы в доказательство своих подозрений, заметил, что в щели и в замочную скважину пробивается свет.

— Они там! — повторил он.

На мгновение Лукас остановился, словно для того, чтобы хлебнуть еще из чаши горечи; затем снова пополз и наконец очутился у самой двери в спальню.

Оттуда не доносилось ни звука.

«А если там никого нет?» — робко попытался он себя утешить.

Но в ту же минуту бедняга услышал кашель.

То был астматический кашель коррехидора.

Сомнений больше не было! Не оставалось и соломинки, за которую бы мог ухватиться утопающий!

В царившей на лестнице темноте мельник улыбнулся жуткой улыбкой. Так вспыхивает во мраке молния.

Но что значат все молнии на свете по сравнению с огнем, полыхающим иной раз в сердце мужчины!

Тем не менее дядюшка Лукас, — так уж была устроена его душа, о чем мы в свое время говорили, — сразу же успокоился, как только заслышал кашель своего врага…

Очевидность терзала его меньше, чем сомнения. Он сам признался в этот день Фраските, что с той минуты, когда он утратит веру в нее, веру, составляющую единственную радость его жизни, он станет другим человеком.

Как у венецианского мавра, с которым мы его сравнивали, описывая характер Лукаса, разочарование сразу убило любовь, изменило весь его душевный склад и отгородило его от всего остального мира. Разница заключалась лишь в том, что натура дядюшки Лукаса была менее трагическая, менее суровая и более эгоистичная, чем у безумного убийцы Дездемоны.

Случай редкий, но характерный именно для подобных обстоятельств: на краткий миг сомнения или надежда (что в данном случае одно и то же) вновь оживили его любовь.

«А если это ошибка? — подумал он. — Если это кашель Фраскиты?..»

Он был так измучен, что забыл даже о платье коррехидора, развешанном возле камина, забыл об отворенной двери, забыл о том, как своими глазами читал патент на свое бесчестие…

Дрожа от неизвестности и волнения, Лукас нагнулся и заглянул в замочную скважину.

Он различил только крошечный треугольник изголовья кровати… Но именно в этом треугольнике и виднелись края подушек, а на них покоилась голова коррехидора!

Сатанинская усмешка вновь исказила черты мельника.

Казалось, он опять обрел счастье.

— Теперь я знаю всю правду! Подумаем, как быть! — прошептал он, спокойно выпрямляясь.

«Дело тонкое… Надо все сообразить. Времени у меня довольно», — размышлял он, ощупью спускаясь по лестнице.

Лукас сел посреди кухни, обхватив голову руками.

Так просидел он до тех пор, пока легкий удар по ноге не вывел его из раздумья.

То был мушкет — он соскользнул с колен, и это как бы послужило мельнику сигналом.

— Нет! Говорят тебе, нет! — шептал дядюшка Лукас, обращаясь к мушкету. — Ты мне не нужен. Все будут жалеть их… А меня просто повесят! Ведь это — коррехидор… за убийство коррехидора в Испании не прощают. Скажут, что убил я его из пустой ревности, а потом раздел и уложил в свою постель… Скажут еще, что жену я убил только по подозрению… И меня повесят! Возьмут и повесят! А кроме того, на исходе дней моих я стану вызывать у людей жалость; это будет означать, что я выказал крайнее малодушие, что я поступил опрометчиво. Все будут смеяться надо мной! Скажут, что в моем несчастье виноват я сам: ведь я же горбат, а Фраскита такая красавица! Нет, ни за что! Мне нужно за себя отомстить, а отомстив, я буду торжествовать, презирать, насмехаться… и как еще насмехаться над всеми!.. Чтобы уж никто никогда не мог издеваться над моим горбом, — ведь нынче многие ему почти что завидуют! Но какой страшный вид имел бы он на виселице!

Так рассуждал дядюшка Лукас, временами не отдавая себе ясного отчета в своих мыслях. Как бы то ни было, но под их влиянием он поставил мушкет на место и зашагал взад и вперед, заложив руки за спину и понурив голову. Он словно искал мщения на полу, на земле, в последнем своем унижении, в какой-нибудь оскорбительной и необычной шутке, которую он сыграет с Фраскитой и с коррехидором, но не в правосудии, не в вызове на поединок, не в прощении, не на небе… Со стороны можно было даже подумать, что это совсем не он, а какой-то другой человек, которому вовсе не так важно, что о нем подумают люди, который легко справляется со страстями, легко владеет своими чувствами.

Внезапно глаза его остановились на одежде коррехидора… Еще секунда… и Лукас замер на месте…

На лице его постепенно появилось выражение удовольствия, радости, бесконечного торжества… Он рассмеялся каким-то безумным смехом. Он смеялся неудержимо, но беззвучно, боясь, как бы его не услышали наверху. Он схватился обеими руками за живот и корчился, как эпилептик. Наконец в полном изнеможении Лукас повалился на стул и так сидел до тех пор, пока сам собой не прошел этот приступ язвительного веселья. То был поистине мефистофельский смех.

Немного успокоившись, он стал с лихорадочной поспешностью раздеваться. Платье свое он бросил на те стулья, где висела одежда коррехидора, надел на себя все его вещи — от башмаков с пряжками до треугольной шляпы, прицепил шпагу, завернулся в ярко-красный плащ, взял жезл и перчатки и пошел по дороге в город, раскачиваясь из стороны в сторону, точь-в-точь как дон Эухенио де Суньига, и время от времени повторяя про себя засевшую в голове фразу:

— А ведь коррехидорша тоже недурна!

Глава XXI

Защищайтесь!

Расстанемся на время с дядюшкой Лукасом и займемся событиями, происшедшими на мельнице с того времени, как мы оставили там сенью Фраскиту в полном одиночестве, и до той поры, когда туда вернулся ее супруг, заставший у себя в доме столь необычные перемены.

Примерно час прошел с тех пор, как дядюшка Лукас выехал в сопровождении Тоньюэло, и вдруг опечаленная наваррка, решившая вовсе не ложиться до возвращения мужа и потому занятая вязаньем в спальне, помещавшейся в верхнем этаже, услышала жалобные крики, доносившиеся снаружи, совсем близко, с той стороны, где находился лоток.

— Помогите, тону! Фраскита!.. — взывал мужской голос, полный безысходного отчаяния.

«Что, если это Лукас?» — подумала наваррка с ужасом, которого нет надобности описывать.

В спальне имелась небольшая дверь, о которой говорил Гардунья, она действительно выходила на верхнюю часть лотка. Сенья Фраскита не колеблясь отворила ее, тем более что она не узнала голоса, взывавшего о помощи, и столкнулась лицом к лицу с коррехидором, который только что выкарабкался из бурного потока; вода струилась с него ручьями…

— Господи Иисусе! Господи Иисусе! — бормотал мерзкий старикашка. — Я уж думал, что пришел мой конец!

— Как! Это вы? Что это значит? Как вы смели? Что вам здесь нужно в такой поздний час?.. — обрушилась на него мельничиха, в голосе которой слышалось больше негодования, чем страха; но все же она невольно подалась назад.

— Молчи! Молчи! — бормотал коррехидор, проскальзывая в комнату вслед за ней. — Сейчас я тебе все расскажу… Ведь я чуть было не утонул! Вода уже подхватила меня, как перышко! Посмотри, в каком я виде!

— Вон, вон отсюда! — крикнула сенья Фраскита, еще пущо разгневавшись. — Вам нечего мне объяснять!.. Я и так все понимаю! Какое мне дело, что вы тонули? Разве я вас звала? Ах! Какая подлость! Вот для чего вы присылали за моим мужем!

— Послушай, голубушка…

— Нечего мне слушать! Немедленно убирайтесь вон, сеньор коррехидор!.. Убирайтесь, или я за себя не ручаюсь!

— Что такое?

— То, что вы слышите! Моего мужа нет дома, но я сама заставлю вас уважать наш дом. Убирайтесь туда, откуда пришли, если не желаете, чтобы я собственными руками опять столкнула вас в воду!

— Детка, детка! Не кричи так, ведь я не глухой!.. — воскликнул старый развратник. — Ведь я здесь не просто так!.. Я пришел освободить Лукаса, которого по ошибке задержал деревенский алькальд… Но прежде всего обсуши мое платье… Я промок до костей!

— Говорят вам, убирайтесь!

— Молчи, дура!.. Что ты понимаешь? Смотри… Вот назначение твоего племянника… Разведи огонь, мы поговорим. А пока платье сохнет, я устроюсь на этой кровати…

— Ах, вот оно что! Теперь мне понятно, зачем вы пришли! Теперь мне понятно, зачем вам понадобилось схватить моего Лукаса! Теперь мне понятно, почему у вас в кармане назначение моего племянника! Святые угодники! Ишь ведь что вообразил обо мне этот урод!

— Фраскита! Не забывай, что я коррехидор!

— А хоть бы и сам король! Мне-то что? Я жена своего мужа и хозяйка у себя в доме! Думаете, я боюсь коррехидоров? Я найду дорогу и в Мадрид и на край света, я найду управу на старого греховодника, который позорит свое высокое звание! А главное, завтра же пойду к вашей супруге…

— Ни в коем случае! — завопил коррехидор, не то теряя терпение, не то меняя тактику. — Ни в коем случае! Я тебя застрелю, если увижу, что ты не слушаешь никаких резонов.

— Застрелите? — глухо прозвучал в ответ голос сеньи Фраскиты.

— Да, застрелю… И за это мне ничего не будет. Я ведь предупредил в городе, что этой ночью буду занят поимкой преступников… Ну же, не упрямься… и полюби меня… ведь я тебя обожаю!

— Застрелите меня? — повторила наваррка, закладывая руки за спину, а всем телом подаваясь вперед, словно готовясь кинуться на своего противника.

— Если будешь упорствовать, то застрелю и избавлюсь от твоих угроз… и от твоей красоты, — отвечал перепуганный коррехидор, вытаскивая пару карманных пистолетов.

— Ах, еще и пистолеты? А в другом кармане назначение племянника? — покачивая головой, проговорила сенья Фраскита. — Ну что же, сеньор, у меня выбора нет. Обождите минуточку, я только пойду разведу огонь.

С этими словами она стремительно бросилась к лестнице и в три прыжка очутилась внизу.

Коррехидор взял светильник и пошел за мельничихой, боясь, что она ускользнет от него, но так как он спускался очень медленно, то у порога кухни столкнулся с наварркой, которая уже возвращалась назад.

— Значит, ваша милость собирается меня застрелить? — воскликнула эта неукротимая женщина, отступая на шаг. — Ну коли так, защищайтесь! Я готова.

Сказав это, она прицелилась в него из того самого внушительного мушкета, который играет столь значительную роль в нашей повести.

— Брось мушкет, несчастная! Что ты делаешь! — вскричал коррехидор, полумертвый от страха. — Ведь я же с тобой пошутил… Гляди… пистолеты и не заряжены. Зато назначение — сущая правда… Вот оно… На, держи… Дарю его тебе… Оно твое… Даром, совсем даром…

И, дрожа всем телом, он положил его на стол.

— Вот и хорошо! — заметила наваррка. — Завтра оно мне пригодится, чтобы развести огонь и приготовить мужу завтрак. От вас мне ничего не надо. Если мой племянник и приедет из Эстельи, так только для того, чтобы сломать вашу мерзкую руку, которой вы расписались на этой паршивой бумажонке! Вон из моего дома! Слышите? Марш! Марш! Живо! А то как бы я не вышла из себя!

Коррехидор ничего ей не ответил. Он вдруг сделался белым, почти синим, глаза у него закатились, лихорадочная дрожь сотрясала все его тело. Затем челюсти его стали выбивать дробь, и, не выдержав нервного потрясения, он рухнул на пол.

Ужас, который он испытал в воде, отвратительное ощущение прилипшей к телу мокрой одежды, бурная сцена в спальне, страх, охвативший его, когда он стоял под наведенным на него мушкетом наваррки, — все это подкосило хилого старикашку.

— Умираю! — бормотал он. — Позови Гардунью!.. Позови Гардунью, он должен быть там… в овражке… Мне нельзя умереть в этом доме!..

Больше он ничего не мог выговорить. Глаза у него закатились, и он вытянулся, как покойник.

«А если он и в самом деле умрет? — мелькнуло у сеньи Фраскиты. — Ведь ужасней ничего не может быть. Что я буду с ним делать? Что станут обо мне говорить, если он помрет? Что скажет Лукас?.. Как я смогу оправдаться, раз я сама отворила ему дверь?.. Нет! Нет! Я не должна оставаться с ним здесь. Я должна отыскать мужа. Я на все пойду, только бы не погубить своей чести!»

Приняв это решение, она бросила мушкет, кинулась в конюшню, отвязала ослицу, кое-как оседлала ее, отворила ворота, одним прыжком, несмотря на свою дородность, вскочила в седло и поскакала к овражку.

— Гардунья! Гардунья! — еще издали стала кричать наваррка.

— Я здесь! — ответил наконец альгвасил, появляясь у изгороди. — Это вы, сенья Фраскита?

— Да, это я. Беги на мельницу и помоги своему хозяину, он умирает!..

— Что вы говорите? Не может быть!

— Мне не до шуток, Гардунья…

— А вы, душенька? Куда это вы собрались в такую пору?

— Я?.. Отойди, болван! Я еду… в город, за врачом! — ответила сенья Фраскита, ударив осла палкой, а Гардунью носком.

И она поехала… но не по дороге в город, как сказала Гардунье, а по дороге в близлежащее село.

На это последнее обстоятельство Гардунья не обратил внимания — он уже со всех ног мчался на мельницу, рассуждая следующим образом:

«Едет за врачом!.. Ей ничего больше не остается. Но он-то бедняга! Нашел время захворать! Вот уж поистине — бодливой корове бог рог не дает!»

Глава XXII

Гардунья лезет вон из кожи

Когда Гардунья прибежал на мельницу, коррехидор уже пришел в себя и пытался подняться с пола.

Тут же на полу, рядом с ним, стоял зажженный светильник, который его милость захватил из спальни.

— Она уже ушла? — прежде всего спросил дон Эухенио.

— Кто она?

— Да этот дьявол!.. Ну мельничиха конечно…

— Да, сеньор… Она ушла… и не думаю, чтоб в очень добром расположении духа…

— Ах, Гардунья! Я умираю…

— Но что такое с вашей милостью? Ей-богу, я…

— Я упал в воду и промок насквозь… У меня зуб на зуб не попадает…

— Так, так! Значит, вода виновата!

— Гардунья!.. Думай о том, что ты говоришь!..

— Я ничего и не говорю, сеньор…

— Ну, хорошо, выручи меня из беды…

— Сию минуту… Вот увидите, ваша милость: живо все устрою!

Так сказал альгвасил и в мгновение ока, одной рукой взяв светильник, а другой подхватив коррехидора под мышку, метнулся в спальню, раздел его донага, уложил в постель, потом сбегал в сарай, притащил охапку дров, развел в кухне огонь, взял сверху платье своего начальника, развесил на спинках стульев, зажег светильник, повесил его на крюк, а затем вернулся в спальню.

— Ну, как вы себя чувствуете? — спросил он дона Эухенио, держа как можно выше светильник, чтобы лучше разглядеть лицо. его превосходительства.

— Прекрасно! Наверно, скоро вспотею… Завтра я тебя повешу, Гардунья!

— За что, сеньор?

— И ты еще смеешь спрашивать? Ты думаешь, я, следуя твоему идиотскому плану, рассчитывал улечься в эту постель один, да еще вторично приняв таинство крещения?.. Завтра же я тебя повешу!

— Да расскажите мне, ваша милость, что случилось?.. Как же с сеньей Фраскитой?..

— Сенья Фраскита пыталась меня убить. Это все, чего я добился, следуя твоим советам. Можешь быть уверен: я тебя повешу завтра утром!

— Что-нибудь да не так, сеньор коррехидор! — заметил альгвасил.

— Почему ты так думаешь, болван? Потому что я лежу здесь обессиленный?

— Нет, сеньор. Я потому так думаю, что, когда сенья Фраскита поехала в город за врачом, она вовсе не показалась мне такой жестокой…

— Святый боже! Ты уверен, что она поехала в город? — воскликнул вконец перепуганный дон Эухенио.

— По крайней мере она сама мне так сказала…

— Беги, лети, Гардунья!… Ах, я погиб безвозвратно!.. Знаешь, зачем сенья Фраскита отправилась в город? Все рассказать моей жене!.. Уведомить ее, что я здесь!.. Ах, боже мой! Боже мой, как же это я раньше не догадался? Я думал, она помчалась в село искать мужа, а муж в надежных руках, — стало быть, мне наплевать! Но раз она в город!.. Гардунья, беги, лети… Ты ведь всегда был скороходом, спаси меня! Добейся, чтобы эта ужасная мельничиха не проникла в мой дом!

— А если я добьюсь этого, ваша милость меня не повесит? — насмешливо спросил Гардунья.

— Не только не повешу — я подарю тебе сапоги: они мне велики, но зато почти совсем новенькие. Я подарю тебе все, что захочешь!

— Коли так — лечу стрелой. Спите спокойно, ваша милость. Наваррку я засажу в тюрьму и через полчаса буду здесь. Когда нужно, я могу бегать быстрее осла.

С этими словами Гардунья сбежал по ступенькам вниз. Само собой разумеется, что именно во время его отсутствия здесь и побывал мельник, который увидел в замочную скважину всякие чудеса.

Итак, предоставим коррехидору потеть в чужой постели, а Гардунье — лететь в город, куда в недалеком будущем за ним последует дядюшка Лукас в треугольной шляпе и ярко-красном плаще, — и, превратившись сами в скороходов, помчимся в село вслед за доблестной сеньей Фраскитой.

Глава XXIII

Снова пустыня и уже знакомые голоса

По пути от мельницы к селу наваррка испытала легкий испуг, когда увидела, что кто-то среди поля высекает огонь.

«А вдруг это коррехидоров сыщик? Что, если он меня задержит?» — подумала мельничиха.

В тот же миг донесся рев осла.

«Откуда в такой час могут взяться в поле ослы? — размышляла сенья Фраскита. — Ведь тут нет ни огорода, ни хутора… Это, наверно, нечистая сила надо мной потешается! Но только это не ослица моего мужа… Что моему Лукасу нужно здесь ночью, в стороне от дороги? Ничего! Конечно, это сыщик!»

В этот момент ослица, на которой ехала сенья Фраскита, сочла нужным испустить ответный рев.

— Да замолчи ты, проклятая! — крикнула на нее наваррка, втыкая ей в бок булавку.

Страшась нежелательной встречи, наваррка тоже свернула с дороги и погнала ослицу прямо по полю.

Когда пробило одиннадцать часов вечера, сенья Фраскита подъезжала к околице села.

Глава XXIV

Король того времени

После обильного возлияния сеньор алькальд улегся со своей почтенной супругой спиной к спине, образовав с ней таким образом, ту самую фигуру, которую наш бессмертный Кеведо называл австрийским двуглавым орлом, как вдруг в дверь супружеской спальни постучал Тоньюэло и возвестил сеньору Хуану Лопесу, что сенья Фраскита, мельничиха, желает с ним говорить.

Мы не будем пересказывать, как ворчал и бранился спросонок алькальд, и сразу же перейдем к тому моменту, когда он предстал перед мельничихой, потягиваясь, как гимнаст, развивающий свою мускулатуру, непрерывно зевая и в промежутках между зевками восклицая:

— Как ваше драгоценное, сенья Фраскита? Какими судьбами вы здесь? Ведь вам же сказал Тоньюэло, чтобы вы оставались на мельнице? Так-то вы повинуетесь властям?

— Мне нужно видеть Лукаса! — заявила наваррка. — Мне нужно видеть его сию же минуту! Передайте ему, что здесь его жена!

— Нужно! Нужно! Сеньора, вы забываете, что говорите с самим королем!

— Оставьте вы этих королей, сеньор Хуан, мне не до шуток! Сами хорошо знаете, что приключилось со мной и для чего вы арестовали моего мужа.

— Я знать ничего не знаю, сенья Фраскита… А что касается вашего мужа, то он вовсе не арестован, а преспокойно спит здесь у нас, и обращаются с ним так, как я вообще обращаюсь с людьми. Эй, Тоньюэло, Тоньюэло! Сбегай на сеновал и скажи дядюшке Лукасу, чтобы он немедленно шел сюда… Ну, так вот… Что же такое стряслось?.. Вам было страшно спать одной?

— Постыдились бы, сеньор Хуан! Вы хорошо знаете, что я не любительница таких шуточек! Все очень просто: вы и сеньор коррехидор замыслили погубить меня, но вы здорово промахнулись! Я — здесь, и со мной не случилось ничего такого, чего мне следует — стыдиться, а вот сеньор коррехидор находится сейчас на мельнице при смерти!..

— Коррехидор при смерти? — воскликнул его подчиненный. — Это правда, сеньора?

— Истинная правда. Он свалился в поток и чуть не потонул. Наверно, он схватил воспаление легких или еще что-нибудь такое… Это, уж пусть его супруга разбирается. Я приехала сюда за своим мужем, чтобы завтра же утром отправиться вместе с ним в Мадрид и рассказать обо всем королю.

— Вот дьявол, вот дьявол! — пробормотал сеньор Хуан Лопес. — Слушай, Мануэла! Поди-ка, детка, оседлай мула… Сенья Фраскита, я еду на мельницу, и горе вам, если с сеньором коррехидором стряслась какая-нибудь беда!

— Сеньор алькальд, сеньор алькальд! — воскликнул Тоньюэло, вбегая в комнату ни жив ни мертв. — Дядюшки Лукаса нет на сеновале, ослицы его тоже нет, а ворота на скотном дворе стоят настежь… Одним словом, упорхнула птичка!..

— Что ты болтаешь? — заорал сеньор Хуан Лопес.

— Пресвятая богородица! Что-то произойдет у нас в доме? — воскликнула сенья Фраскита. — Едемте скорее, сеньор алькальд, не будем терять времени!.. Мой муж убьет коррехидора, если застанет его там в такую пору!..

— Так вы полагаете, что Лукас на мельнице?

— А как же иначе? Я вам больше скажу… Когда я ехала сюда, то я его встретила, только не узнала. Ведь это, конечно, он высекал огонь среди поля! Боже мой! Подумать только, что иной раз животное бывает гораздо разумнее людей! Надо вам сказать, сеньор Хуан, что наши ослицы, понятно, спознали друг дружку и поздоровались, а Лукас и я — мы не поздоровались и один другого не узнали!.. Какое там! Мы бросились в разные стороны, — мы приняли друг друга за сыщиков!..

— Хорош же ваш Лукас! — заметил алькальд. — Ну да ладно, поедем, а там видно будет, как с вами со всеми поступить. Со мной не шути. Я ведь король!.. Только не такой, какой у нас теперь в Мадриде или, может, в Пардо[131], а такой, какой был в Севилье и которого звали дон Педро Жестокий… Эй, Мануэла, подай мне жезл и скажи своей госпоже, что я уехал.

Служанка (которая наверняка была более покладистой девицей, чем это могло понравиться хозяйке, и менее скромной, чем того требовали добрые нравы) повиновалась, а так как мул сеньора Хуана Лопеса стоял уже оседланным, то сенья Фраскита и алькальд не теряя времени отбыли на мельницу, сопровождаемые неизменным Тоньюэло.

Глава XXV

Звезда Гардуньи

Забежим вперед, предположив, что мы способны обогнать любого скорохода.

Гардунья, обыскав все улицы города, но так и не найдя сеньи Фраскиты, к этому времени уже вернулся на мельницу.

Хитрый альгвасил не преминул заглянуть по дороге в коррехимьенто[132] и застал там мир и тишину. Двери были распахнуты настежь, как среди бела дня. Такой уж там установился обычай: двери не затворялись до тех пор, пока власти не вернутся, завершив все, что вменяют им их священные обязанности. На площадке лестницы и в приемной мирно дремали альгвасилы и другие чины, дожидаясь коррехидора. Но заслышав шаги Гардуньи, двое или трое из них, потянувшись, спросили своего старшину и непосредственного начальника:

— Сеньор вернулся?

— Нет еще! Будьте спокойны. Я пришел узнать, нет ли чего нового.

— Ничего.

— Как сеньора?

— Она у себя.

— Тут недавно не приходила женщина?

— За весь вечер никто не показывался…

— Так вот, вы никого не впускайте, кто бы он ни был и что бы он ни говорил. Мало того: кто спросит сеньора или сеньору, пусть это будет хоть само утреннее светило, сейчас же хватайте и тащите его в тюрьму.

— Видно, нынче охота идет за крупной дичью? — спросил один из альгвасилов.

— На крупного зверя! — поправил другой.

— На самого крупного, — многозначительно подтвердил Гардунья. — Сами можете судить, какое тонкое дело, ежели мы с коррехидором взялись за него самолично!.. Ну, пока до свидания, будьте здоровы, и не зевать!

— Идите с богом, сеньор Бастьян! — хором ответили все.

— Моя звезда заходит! — пробормотал Гардунья, — покидая коррехимьенто. — Даже бабы втирают мне очки! Вместо того чтобы ехать в город, мельничиха отправилась в село за своим мужем… Глупый Гардунья! Что сталось с твоим нюхом?

Рассуждая таким образом, он пустился обратно на мельницу.

Альгвасил был прав, жалуясь на утрату прежнего нюха: он не почуял человека, который притаился в ивняке, близ овражка, и который при виде Гардуньи прошептал, как бы обращаясь к своему ярко-красному плащу:

— Берегись, Пабло![133] Вот идет Гардунья!.. Он не должен меня видеть…

То был дядюшка Лукас, переодетый коррехидором; он шел по дороге в город и все повторял про себя сакраментальную фразу:

— А ведь коррехидорша тоже недурна!

Гардунья проскочил мимо, ничего не заметив, а мнимый коррехидор вышел из своего укрытия и двинулся по направлению к городу.

А вскоре, как уже было сказано в начале этой главы, альгвасил снова появился на мельнице.

Глава XXVI

Внезапное решение

Коррехидор продолжал лежать в постели все в том же виде и в том же положении, в каком он открылся взору дядюшки Лукаса сквозь замочную скважину.

— Я славно пропотел, Гардунья! Это меня спасло от простуды! — воскликнул он, как только альгвасил появился на пороге комнаты. — Ну, что сенья Фраскита! Ты встретился с ней? Ты ее привел сюда? Виделась она с женой?

— Сеньор, — жалобным голосом заговорил Гардунья, — мельничиха провела меня, как последнего дурака: она поехала вовсе не в город, а в село, за мужем. Простите мне мою глупость…

— Тем лучше! Тем лучше! — произнес мадридец, и глаза его злобно засверкали. — В таком случае все спасено! Прежде чем рассветет, оба они, Лукас и Фраскита, отправятся в тюрьму инквизиции, скованные одной цепью, а уж там я их сгною, там уж им не придется рассказывать о событиях нынешней ночи. Гардунья, принеси мне мое платье, — оно, наверно, уже просохло… Принеси и одень меня! Любовник сейчас превратится в коррехидора!..

Гардунья поспешил на кухню за платьем…

Глава XXVII

Именем короля!

Между тем сенья Фраскита, сеньор Хуан Лопес и Тоньюэло приближались к мельнице и через несколько минут оказались перед ее воротами.

— Я войду первым! — воскликнул алькальд. — Недаром же я власть! Ты, Тоньюэло, следуй за мной, а вы, сенья Фраскита, ожидайте за дверью, покуда вас не позовут.

Сеньор Хуан Лопес проник в беседку и там при свете луны заметил горбуна, одетого, как обычно одевался мельник, в куртке и штанах темного сукна, подпоясанного черным кушаком, в синих чулках, плюшевой шапочке, какие носят мурсийцы, и с черным плащом через плечо.

— Это он! — крикнул алькальд. — Именем короля! Сдавайтесь, дядюшка Лукас!

Человек в шапочке попытался юркнуть в дверь.

— Сдавайся! — в свою очередь завопил Тоньюэло, бросаясь на него и хватая его за шиворот, а затем быстрым ударом коленкой в поясницу повергнув наземь.

Вдруг, откуда ни возьмись, какой-то хищник ринулся на Тоньюэло, схватил его за кушак, швырнул на каменный пол и принялся осыпать градом пощечин.

То была сенья Фраскита.

— Негодяй! Оставь моего Лукаса! — кричала она.

Тут на сцене появился новый персонаж; он вел за собой осла, но увидев, что происходит, стремительно кинулся в бой, пытаясь выручить Тоньюэло.

Это был Гардунья: приняв сельского альгвасила за дона Эухенио де Суньига, он крикнул мельничихе:

— Сеньора, имейте уважение к моему начальнику! — и швырнул ее на альгвасила.

Очутившись между двух огней, сенья Фраскита с такой силой ударила Гардунью в живот, что тот упал навзничь и растянулся во весь рост.

Теперь уже целых четыре человека, сцепившись, катались по полу.

Сеньор Хуан Лопес придавил ногой мнимого Лукаса, не давая ему подняться.

— Гардунья! На помощь! Я коррехидор! — вскричал наконец дон Эухенио, чувствуя, что нога алькальда, обутая в сапог из бычьей кожи, вот-вот раздавит его.

— Да ведь это и впрямь коррехидор! — молвил сеньор Хуан Лопес, преисполнившись ужаса.

— Коррехидор! — хором повторили все.

Четверо катавшихся по земле мигом вскочили на ноги.

— Всех в тюрьму! — рявкнул дон Эухенио де Суньига. — Всех на виселицу!

— Сеньор… — заговорил Хуан Лопес, опускаясь на колени. — Простите, ваша милость, что мы с вами так обошлись! Но как узнать вашу милость в таком простом одеянии?

— Болван! — взревел коррехидор. — Что-то я должен был надеть?! Разве ты не знаешь, что всю мою одежду похитили?. Разве ты не знаешь, что шайка разбойников под предводительством Лукаса…

— Ложь! — вскричала наваррка.

— Послушайте, сенья Фраскита, — обратился к ней Гардунья, отзывая ее в сторону. — С позволения сеньора коррехидора и всех присутствующих… Если вы не уладите дело, он всех нас повесит, начиная с Лукаса!..

— Но в чем дело? — спросила сенья Фраскита.

— А в том, что дядюшка Лукас расхаживает сейчас по городу в костюме коррехидора… И бог его знает, не доведет ли его этот наряд до самой спальни коррехидоровой супруги!

И тут в нескольких словах альгвасил рассказал ей все, что нам уже известно.

— Иисусе! — воскликнула мельничиха. — Значит, мой муж думает, что я обесчещена! Значит, он пошел в город отомстить мне!.. Едемте, едемте в город и там, как хотите, оправдайте меня в глазах Лукаса!

— Едемте в город! Я не могу допустить, чтобы этот человек выкладывал моей жене весь вздор, который он вбил себе в голову, — заявил коррехидор, бросаясь к одной из оседланных ослиц. — Помогите мне сесть, алькальд.

— Ну что ж, в город так в город, — молвил Гардунья. — Но только, дай бог, сеньор коррехидор, чтобы дядюшка Лукас, напяливший вашу одежду, удовлетворился одним разговором с вашей супругой!

— Что ты мелешь? — зарычал дон Эухенио де Суньига. — Ты думаешь, этот мерзавец способен…

— На все! — ответила сенья Фраскита.

Глава XXVIII

«Пресвятая Богородица, спаси нас!

Половина первого, все спокойно»

Так возглашали на улицах города — те, разумеется, кому это полагалось, — когда мельничиха и коррехидор, оба на ослицах, сеньор Хуан Лопес на муле и альгвасилы пешком достигли дверей коррехимьенто.

Двери были заперты.

Можно было подумать, что для правителей, так же как и для управляемых, на сегодня все уже закончилось.

«Скверно!» — подумал Гардуиья и несколько раз ударил тяжелым молотком в дверь.

Прошло довольно много времени, но никто не открывал, никто не откликался.

Сенья Фраскита была желтее воска.

Коррехидор успел за это время обгрызть себе все ногти на руках.

Все молчали.

«Бух! Бух! Бух!» — сыпались удары в дверь коррехимьенто; колотили поочередно оба альгвасила и сеньор Хуан Лопес… И все напрасно! Никто не отвечал! Никто не отворял! Никто не пошевельнулся!

Слышно было лишь, как во дворе со звоном рассыпались струи фонтана.

Каждая минута казалась вечностью.

Наконец, около часу ночи, на втором этаже приоткрылось окошечко, и женский голос спросил:

— Кто там?

— Это голос кормилицы… — прошептал Гардунья.

— Я! — ответил дон Эхенио Де Суньига. — Откройте!

Полная тишина.

— А кто это «я»? — отозвалась наконец мамка.

— Разве ты меня не узнаешь? Это я, хозяин!.. Коррехидор!..

Снова молчание.

— Идите себе с богом! — сказала добрая женщина. — Мой хозяин целый час как воротился и лег почивать. Ложитесь и вы. Проспитесь, хмель-то, глядишь, и выйдет вон из головы.

И окошко со стуком захлопнулось.

Сенья Фраскита закрыла лицо руками.

— Мамка! — завопил, выйдя из себя, коррехидор. — Ты разве не слышишь, что я приказываю тебе отворить? Ты разве не слышишь, что это я? Хочешь, чтоб и тебя повесили?

Окошко снова отворилось.

— Да что ж это такое?.. — сказала кормилица. — Кто это так буянит?

— Это я, коррехидор!

— Полно молоть вздор! Я же сказала, что еще двенадцати не было, а уж сеньор коррехидор воротился домой… Я своими собственными глазами видела, как он заперся на половине у госпожи! Шутки вы со мной шутите, что ли?.. Ладно, обождите!.. Сейчас я вам покажу!..

Тут дверь распахнулась, и целая орава слуг и прихлебателей, вооруженных палками, набросилась на стоявших у входа.

— А ну-ка! Где он — тот, кто выдает себя за коррехидора? — в бешенстве кричали они. — Где этот буян? Где этот пьяница?

И пошла такая кутерьма, что. никто ничего не мог разобрать, ибо улица была погружена во тьму; однако немало палочных ударов пришлось на долю коррехидора, Гардуньи, сеньора Хуана Лопеса и Тоньюэло.

Это были уже вторые побои, которые дону Эухенио де Суньига довелось принять за время его ночных похождений, не считая купанья у мельницы.

Сенья Фраскита, стоявшая в стороне от этой свалки, первый раз в жизни плакала…

— Лукас! Лукас! — шептала она. — И ты мог усомниться во мне! И ты мог обнимать другую! Ах, горю нашему помочь нельзя!

Глава XXIX

Post nubila… Diana[134]

— Что за шум? — внезапно произнес спокойный и приятный голос, торжественно прозвучавший над этим ревом и гамом.

Все подняли головы и увидели, что на балконе стоит женщина, одетая с головы до ног в черное.

— Госпожа! — воскликнули слуги и бросили орудовать палками.

— Моя жена! — прошамкал дон Эухенио.

— Пропустите их. Сеньор коррехидор разрешает, — прибавила сеньора.

Слуги расступились, и сеньор Суньига и его спутники вошли в переднюю, а затем стали подниматься по лестнице. Ни один преступник не подымался на эшафот таким неверным шагом и с таким искаженным от страха лицом, как шел коррехидор по ступенькам лестницы собственного дома. Однако мало-помалу мысль о бесчестии, нанесенном его имени, властно вытеснила мысли о досадных злоключениях, в которых он сам был повинен, и о том смешном положении, в котором очутился.

«Прежде всего, — размышлял он, — я Суньига-и-Понсе де Леон!.. Горе тем, кто об этом забыл! Горе моей супруге, если она бросила тень на мое имя!»

Глава XXX

Знатная сеньора

Коррехидорша приняла своего супруга и всю его деревенскую свиту в главном зале коррехимьенто.

Она стояла в зале одна, устремив взгляд на дверь.

Это была очень важная дама, еще довольно молодая, отличавшаяся той кроткой и вместе с тем строгой красотой, в которой более христианского, нежели языческого. Одета она была благородно и просто, по требованию моды того времени. На ней было короткое, облегающее фигуру платье из тонкой черной шерсти с пышными буфами; белая, с желтоватым оттенком, косынка шелкового кружева была накинута на ее великолепные плечи; длинные митенки из черного тюля закрывали большую часть ее мраморных рук. Она величественно обмахивалась огромным веером, привезенным с Филиппинских островов, а в другой руке держала кружевной платочек, все четыре уголка которого свешивались столь симметрично, что их можно было сравнить только с образцовым поведением самой хозяйки.

В этой красивой женщине было нечто от королевы и много от аббатисы, и потому весь ее облик внушал окружающим благоговение и вместе с тем страх. К тому же ее костюм, необычайно парадный для столь позднего часа, ее горделивая осанка, яркое освещение в зале — все свидетельствовало о том, что супруга коррехидора вознамерилась придать этой сцене некую театральность, особую торжественность, которая составила бы контраст с низкими и грубыми проделками мужа.

Заметим, наконец, что сеньору звали донья Мерседес Каррильо де Альборнос-и-Эспиноса де лос Монтерос и происходила она по прямой линии от славных завоевателей этого города. Родные по соображениям светского тщеславия принудили ее связать себя узами брака со старым и богатым коррехидором, и она, мечтавшая уйти в монастырь, ибо природная склонность влекла ее к затворничеству, решилась на это самопожертвование.

Ко времени описываемых событий у нее уже было два отпрыска от резвого мадридца; поговаривали, что ожидается и третий…

Однако обратимся к нашему рассказу.

Глава XXXI

Мера за меру

— Мерседес! — вскричал коррехидор, явясь пред очи своей супруги. — Я немедленно должен знать…

— А, дядюшка Лукас! Вы здесь? — перебила его коррехидорша. — Что-нибудь случилось на мельнице?

— Сеньора! Мне не до шуток! — ответил рассвирепевший коррехидор. — Прежде чем давать вам объяснения, я должен знать, что сталось с моей честью…

— Это уж не моя забота! Разве вы мне поручили ее хранить?

— Да, сеньора… Вам! — ответил дон Эухенио. — Жены всегда оберегают честь своих мужей!

— В таком случае, дорогой Лукас, спрашивайте об этом свою жену… тем более, что она здесь.

Из груди сеньи Фраскиты, стоявшей в дверях, вырвался стон.

— Войдите, сеньора, и садитесь, — прибавила супруга коррехидора, с царственным величием обращаясь к мельничихе, а сама направляясь к софе.

Благородная наваррка сразу лее оценила все великодушие этой оскорбленной супруги — оскорбленной, быть может, вдвойне… Не менее великодушно она сумела подавить в себе естественные порывы и сохранила учтивое молчание. Уверенная в своей невиновности, в своей правоте, сенья Фраскита не спешила оправдываться. Она жаждала бросить обвинение, но уж конечно не жене коррехидора… Ей не терпелось свести счеты с Лукасом, а Лукаса-то и не было.

— Сенья Фраскита!.. — повторила знатная дама, видя, что мельничиха так и не сдвинулась с места. — Я же вам сказала: входите и садитесь.

Это второе приглашение было сделано уже более сердечным и радушным тоном, чем первое. Должно быть, коррехидорша, глядя на достойную манеру держать себя и мужественную красоту этой женщины, тоже почувствовала, что перед ней не презренное и низкое существо, а, может быть, такая же несчастная женщина, как и она, — несчастная лишь потому, что судьба свела ее с коррехидором.

Обе женщины, считавшие себя вдвойне соперницами, обменялись умиротворенными и всепрощающими взглядами и с удивлением заметили, что души их тянутся одна к другой, как сестры, внезапно узнавшие друг друга.

Именно так издалека различают и приветствуют друг друга чистые снежные вершины.

Охваченная сладостным чувством, мельничиха величественно вошла в зал и опустилась на краешек стула.

Еще на мельнице сенья Фраскита, в предвидении визитов к важным лицам, успела привести себя немного в порядок; ей была очень к лицу мантилья из черной фланели с длинной бахромой. Она казалась в ней настоящей сеньорой.

Что касается коррехидора, то, говорят, во время всей этой сцены он не проронил ни слова. Стон, вырвавшийся у сеньи Фраскиты, а также ее появление в зале не могли не потрясти его. Жена мельника внушала ему еще больше страха, чем своя собственная!

— Так вот, дядюшка Лукас… — продолжала донья Мерседес, обращаясь к супругу. — Перед вами сенья Фраскита… Теперь вы можете повторить свой вопрос! Можете спросить ее насчет своей чести!

— Мерседес! — вскричал коррехидор. — Клянусь распятьем, ты еще не знаешь, на что я способен! Я заклинаю тебя бросить эти шутки и рассказать все, что здесь произошло в мое отсутствие!.. Где этот человек?

— Кто? Мой муж?.. Мой муж встает и сейчас придет сюда.

— Встает! — взвыл дон Эухенио.

— Вы удивлены? А где же, по-вашему, в такой час должен быть порядочный человек, как не у себя дома, в своей постели, вместе со своей законной супругой, как велит нам бог?

— Мерседита, что ты говоришь! Ведь мы здесь не одни! Ведь я — коррехидор!

— Не кричите на меня, дядюшка Лукас, не то я прикажу альгвасилам отвести вас в тюрьму! — молвила коррехидорша, поднимаясь со стула.

— Меня, в тюрьму! Меня! Коррехидора города!

— Коррехидор города, представитель правосудия, наместник короля, — заговорила знатная сеньора таким строгим и властным тоном, что на вопли мнимого мельника никто уже не обращал внимания, — вернулся домой в положенный час, чтобы отдохнуть от своих благородных трудов, а завтра он снова станет на страже чести и жизни горожан, охраняя святость домашнего очага и целомудрие женщин, и не позволит никому, пусть даже человеку, переодетому коррехидором или кем-нибудь еще, — проникать в спальни чужих жен, дабы никто не смел захватывать врасплох добродетель во время ее беззаботного покоя, дабы не мог злоупотреблять ее безгрешным сном…

— Мерседита, о чем это ты разглагольствуешь? — прошамкал коррехидор. — Если правда, что все это произошло в моем доме, то я скажу, что ты обманщица, изменница, распутница!

— С кем разговаривает этот человек? — брезгливо произнесла супруга коррехидора, обводя глазами зал. — Кто этот безумец? Кто этот пьяница?.. Я никак не могу поверить, что это почтенный мельник, дядюшка Лукас, хотя платье безусловно его!.. Послушайте, сеньор Хуан Лопес, — продолжала она, обращаясь к оторопевшему алькальду. — Мой супруг, коррехидор города, вернулся к себе домой часа два тому назад, вернулся в своей треугольной шляпе, красном плаще, при шпаге и с жезлом… Слуги и альгвасилы, здесь присутствующие, приветствовали его, когда он вошел в дом, поднялся по лестнице и прошел через приемную. Затем они заперли все двери, и после этого никто уже больше не проникал на мою половину, пока не явились вы. Так это было? Говорите…

— Именно так! Так в точности все и было! — хором отвечали кормилица, слуги и альгвасилы; все они, столпившись у входа в зал, были свидетелями этой необычной сцены.

— Пошли вон! — заорал дон Эухенио, брызгая от бешенства слюной. — Гардунья! Гардунья! Хватай этих подлецов, которые меня оскорбляют! Всех в тюрьму! Всех на виселицу!

Гардунья между тем как в воду канул.

— Но, кроме того, сеньор… — продолжала донья Мерседес, меняя тон и удостоив наконец своего супруга взглядом и обращаясь к нему уже как к мужу, из опасения, как бы все это не зашло слишком далеко. — Допустим, что вы и в самом деле мой супруг… Допустим, что вы и в самом деле дон Эухенио де Суньига-и-Понсе де Леон…

— Я самый!

— Допустим еще, что я до некоторой степени виновата, приняв за вас человека, который проник в одежде коррехидора в мою спальню…

— Мерзавцы! — завопил старикашка, хватаясь за шпагу, но натыкаясь лишь на широкий пояс мельника.

Наваррка, чтобы не выдать охватившей ее ревности, закрыла лицо краем мантильи.

— Допустим все, что вам заблагорассудится… — продолжала донья Мерседес с поразительным спокойствием. — Но только ответьте мне сначала, сударь, какие у вас основания быть мною недовольным? Имеете ли вы право быть моим обвинителем? Имеете ли право быть моим судьей? Вы что же, слушали проповеди? Или ходили исповедоваться? Или, может быть, отстояли обедню? Откуда вы явились в этом одеянии? Откуда вы явились вместе с этой сеньорой? Где провели половину ночи?

— Дозвольте мне… — пылко воскликнула сенья Фраскита, стремительно бросаясь между коррехидоршей и ее мужем.

Коррехидор только было открыл рот, но так и замер, увидев, что наваррка перешла в наступление.

Однако донья Мерседес предупредила ее:

— Сеньора, не трудитесь давать объяснения… Я их у вас не прошу! Сюда идет тот, кто имеет право требовать их у вас… Объясняйтесь с ним!

В это время двери кабинета распахнулись, и на пороге предстал дядюшка Лукас в полном костюме коррехидора, с жезлом, перчатками и шпагой, — словом, одетый так, как полагается явиться на заседание городского совета.

Глава XXXII

Вера и гору с места сдвинет

— Добрый вечер, — снимая треуголку, прошамкал дядюшка Лукас, точь-в-точь как дон Эухенио де Суньига.

Затем, раскачиваясь из стороны в сторону, он подошел к коррехидорше и поцеловал ей руку.

Все были потрясены. Сходство между дядюшкой Лукасом и подлинным коррехидором было удивительное. Оно было до того невероятным, что челядь и даже сам сеньор Хуан Лопес не могли удержаться от смеха.

Дон Эухенио не стерпел нового оскорбления и, подобно василиску, кинулся на Лукаса.

Но сенья Фраскита разняла их, отшвырнув мощной рукой коррехидора в сторону, причем его милость, во избежание новой взбучки и позора, счел за благо проглотить обиду.

Право, эта женщина родилась, чтобы стать укротительницей бедного старика.

Дядюшка Лукас при виде жены побледнел, как смерть, но затем, взяв себя в руки (хотя и пришлось ему схватиться за сердце, чтобы оно не разорвалось на части), сказал, все еще подражая голосу коррехидора:

— Да хранит тебя небо, Фраскита! Ты уже послала назначение своему племяннику?

Надо было видеть в этот момент наваррку! Она скинула мантилью, подняла голову с гордостью львицы и, вперив в мнимого коррехидора взгляд, острый, как лезвие кинжала, молвила:

— Я презираю тебя, Лукас!

Это было сказано с таким негодованием, словно она плюнула ему в лицо!

При первых звуках ее голоса черты мельника преобразились. Какое-то вдохновение, похожее на религиозный экстаз, снизошло на его душу, залив ее светом и радостью… На мгновенье забыв все, что он видел и о чем думал на мельнице, он воскликнул проникновенным голосом со слезами на глазах:

— Так ты по-прежнему моя Фраскита?!

— Нет! — не в силах совладать с собой отвечала наваррка. — Я уже не твоя Фраскита! Я… Вспомни свои ночные подвиги, и ты поймешь, что ты сделал с сердцем, которое тебя так любило!..

И она разрыдалась. Так ледяная гора, обрушившись, начинает таять.

Коррехидорша не выдержала, — она подошла к Фраските и ласково ее обняла.

Сенья Фраскита безотчетно принялась ее целовать… Как девочка, ищущая сочувствия у матери, она, всхлипывая, приговаривала:

— Сеньора, сеньора! Как я несчастна!

— Не так, как ты думаешь! — отвечала коррехидорша, тоже плача от полноты чувств.

— Кто несчастный, так это я! — причитал дядюшка Лукас, стыдливо утирая кулаком слезы.

— Ну, а я? — вырвалось наконец у дона Эухенио, то ли смягченного заразительным плачем остальных, то ли надеявшегося обрести прощение водным путем — то есть, попросту говоря, с помощью слез. — Ах, я, мошенник! Чудовище! Распутник! Так мне и надо!

И он захныкал, уткнувшись в живот сеньора Хуана Лопеса.

Тут алькальд и слуги тоже заголосили. Казалось, все устроилось как нельзя лучше, и, однако, ничто еще не разъяснилось.

Глава XXXIII

Ну, а ты?

Дядюшка Лукас первый выплыл на поверхность этого океана слез.

Он снова начал припоминать все, что ему удалось подсмотреть в замочную скважину.

— Сеньоры, давайте выясним… — внезапно заговорил он.

— Выяснять тут нечего, дядюшка Лукас, — прервала его коррехидорша. — Ваша жена святая!

— Хорошо, да… но…

— Никаких «но»… Позвольте ей сказать, и вы увидите, как она сумеет оправдаться. Лишь только я ее увидела, сердце мне подсказало, что она святая, несмотря на все ваши рассказы.

— Хорошо, пусть говорит! — сказал дядюшка Лукас.

— Мне нечего говорить, — возразила мельничиха. — Говорить должен ты!.. Ведь это ты… — И тут сенья Фраскита запнулась: продолжать дальше ей помешало глубокое уважение, которое она питала к коррехидорше.

— Ну, а ты? — вновь теряя веру в святость жены, спросил дядюшка Лукас.

— Теперь речь идет не о ней!.. — крикнул коррехидор, тоже возвращаясь к своим ревнивым подозрениям. — Речь идет о вас и вот об этой сеньоре!.. Ах, Мерседита! Кто бы мог подумать, что ты…

— Ну, а ты? — молвила коррехидорша, меряя его взглядом.

И я-течение некоторого времени обе супружеских четы обменивались одними и теми же фразами:

— А ты?

— Ну, а ты?.

— Это ты!

— Нет, ты!

— Нет, как ты только мог!..

И т. д. и т. д.

Все это продолжалось бы до бесконечности, если бы коррехидорша, снова преисполнившись чувства собственного достоинства, не сказала наконец дону Эухенио:

— Знаешь, не будем сейчас об этом говорить! Это наше частное дело, мы его обсудим потом. Сейчас самое важное вернуть спокойствие дядюшке Лукасу, что, на мой взгляд, очень легко сделать. Здесь сеньор Хуан Лопес, здесь и Тоньюэло — им ничего не стоит оправдать сенью Фраскиту.

— Я не нуждаюсь, чтобы меня оправдывали мужчины, — заявила сенья Фраскита. — У меня есть два свидетеля, которые заслуживают большего доверия, про них никак нельзя сказать, что я их соблазнила или подкупила…

— А где они? — спросил мельник.

— Они внизу, у подъезда…

— Так вели им подняться с разрешения сеньоры.

— Им, бедным, никак нельзя сюда подняться…

— А, так это две женщины!.. Подумаешь, какие нелицеприятные свидетели!

— И вовсе не женщины. Это два существа женского пола…

— Час от часу не легче! Наверно, две девчонки!.. Будь любезна, скажи, как их зовут.

— Одну из них зовут Пиньона, другую — Ливиана…

— Так это наши ослицы!.. Да ты, Фраскита, смеешься, что ли, надо мной?

— Нет, я говорю совершенно серьезно. Наши ослицы могут подтвердить, что меня не было на мельнице, когда ты видел там сеньора коррехидора.

— Ради бога, объясни толком…

— Выслушай, меня, Лукас… и умри со стыда, что ты мог меня заподозрить! В то самое время, как ты возвращался ночью из села на мельницу, я ехала в село, и мы с тобой встретились. Но ты ехал не по самой дороге, вернее — ты свернул и остановился в поле, чтобы высечь огонь…

— Это верно, я остановился!.. Дальше!

— И тут твоя ослица заревела…

— Правильно!.. Ах, как я счастлив!.. Говори, говори — каждое твое слово возвращает мне год жизни.

— А в ответ на ее рев послышался другой, со стороны дороги…

— Да, да!.. Слава богу! Я как сейчас это слышу!

— То были Ливиана и Пиньона — они узнали друг друга и поздоровались, как добрые подружки, а вот мы-то с тобой не поздоровались и не признали друг друга…

— Довольно, довольно, не говори мне больше ничего! Ничего!..

— Мы не только не признали друг друга, — продолжала сенья Фраскита, — мы перепугались и бросились в разные стороны… Понял теперь, что меня на мельнице не было?.. Если же ты хочешь знать, почему на нашей кровати лежал сеньор коррехидор, то пощупай одежду, которую ты надел на себя, — она, видно, и сейчас еще не просохла. Так вот эта одежда объяснит тебе все лучше, чем я. …Его милость изволил свалиться в канал, а Гардунья раздел его и уложил в постель! А отворила я дверь, потому что вообразила, будто это ты тонешь и зовешь меня на помощь. Наконец, если ты хочешь знать относительно назначения… Нет, сейчас я ничего больше не буду говорить. Когда мы останемся одни, я расскажу тебе все до мельчайших подробностей… а в присутствии сеньоры мне об этом говорить не подобает.

— Сенья Фраскита сказала правду, истинную правду! — поспешил заявить сеньор Хуан Лопес, угадав в донье Мерседес подлинную начальницу коррехимьенто и желая снискать ее расположение.

— Все правда! — Все правда! — подтвердил Тоньюэло, следуя течению мыслей своего начальника.

— Пока… все! — заключил коррехидор, весьма обрадованный тем, что объяснения наваррки дальше этого не пошли.

— Итак, ты не виновна! — воскликнул дядюшка Лукас, склоняясь перед очевидностью. — Фраскита, моя любимая Фраскита! Прости меня за то, что я был к тебе несправедлив, дай мне обнять тебя!..

— Нет, уж это дудки! — отстраняясь, молвила сенья Фраскита. — Прежде чем обнять, я хочу услышать твои объяснения.

— Я дам объяснения и за него и за себя… — вмешалась донья Мерседес.

— Я их жду целый час! — произнес коррехидор, пытаясь придать себе важности.

— Но я подожду, — продолжала коррехидорша, презрительно поворачиваясь спиной к мужу, — пока эти сеньоры поменяются платьями. Лишь после этого я дам объяснения тому, кто их заслуживает.

— Пойдемте… Пойдемте поменяемся… — обратился мурсиец к дону Эухенио, радуясь, что не убил его, и все же глядя на него со свирепостью мавра. — Я задыхаюсь в вашем платье! Я был в нем так несчастен!..

— Потому что ты недостоин его носить! — ответил коррехидор. — Я же, наоборот, жажду его надеть, чтобы отправить на виселицу тебя и еще полмира в придачу, если объяснения жены меня не удовлетворят.

Донья Мерседес, слышавшая эти слова, успокоила присутствовавших мягкой улыбкой, свойственной тем рачительным ангелам, назначение которых — охранять людей.

Глава XXXIV

А ведь коррехидорша тоже недурна!

Как только коррехидор и дядюшка Лукас вышли из зала, коррехидорша вновь опустилась на софу, усадила рядом с собой сенью Фраскиту и ласково и просто обратилась к слугам и домочадцам, толпившимся у дверей:

— Ну, а теперь, мои милые, расскажите сами этой замечательной женщине все, что вы знаете обо мне дурного.

«Четвертое сословие» придвинулось ближе, и все заговорили разом, перебивая друг друга; но кормилица, пользовавшаяся наибольшим уважением в доме, заставила всех замолчать и начала так:

— Должно вам знать, сенья Фраскита, что нынче ночью мы с моей госпожой находились при детях, поджидая хозяина, а чтобы время быстрее шло, мы уже в третий раз читали молитву, потому как со слов Гардуньи выходило, что сеньор коррехидор охотится за какими-то важными злодеями; нам не хотелось ложиться, пока не узнаем всех новостей. Вдруг слышим шум в соседней комнате, где господа изволят почивать. Мы помертвели со страху, но пошли взглянуть. И тут — царица небесная! — видим: какой-то мужчина, одетый, как мой господин, но только не он (это и был ваш муж), прячется под кровать. Мы как закричим истошным голосом: «Воры!» Прибежали альгвасилы и вытащили мнимого коррехидора из его убежища. Все узнали дядюшку Лукаса, и моя госпожа тоже. И как увидала она, что на нем мужнино платье, так ей и представилось, что он убил нашего хозяина, и она запричитала, да так жалобно — камни и те, кажется, заплакали бы!.. А мы все кричим: «В тюрьму! В тюрьму! Вор! Убийца!» Тут еще и не такие слова были сказаны… а дядюшка Лукас прислонился к стене, как мертвый, и не может рта разинуть. Ну, а потом видит, собираются вести его в тюрьму: «Что, говорит, я сейчас скажу, лучше бы мне никогда не говорить. Сеньора, я не вор и не убийца; вор и убийца моей чести находится в моем доме, он лежит в постели с моей женой».

— Бедный Лукас! — вздохнула сенья Фраскита.

— Бедная я! — тихо прошептала коррехидорша.

— Вот и мы так говорили: «Бедный дядюшка Лукас, бедная сеньора!» Потому… по правде сказать, сенья Фраскита, нам уже было известно, что хозяин на вас заглядывается… И хотя никто себе не мог представить…

— Кормилица! — прикрикнула на нее коррехидорша. — Прекрати…

— А я начну! — сказал один из альгвасилов, воспользовавшись заминкой, чтобы взять слово.

— Дядюшка Лукас ловко провел нас: и по платью и по походке мы приняли его за коррехидора. Явился он сюда не с добрыми намерениями, и если бы сеньора почивала, представляете себе, что бы могло получиться?..

— Ну, уж ты тоже! Молчи лучше! — вмешалась повариха. — От тебя слова умного не услышишь! Так вот, сенья Фраскита, дядюшке Лукасу, чтобы объяснить, как он попал в спальню хозяйки, пришлось сказать, что у него был за умысел. Конечно, госпожа не могла удержаться и вкатила ему такую затрещину, что половина слов так и застряла у него в горле! Я тоже ругала его на чем свет стоит, хотела глаза ему выцарапать, — потому, сами понимаете, сенья Фраскита, хоть он и ваш муж, а приходить с такими намерениями…

— Ну, поехала балаболка! — воскликнул привратник, вырастая перед ораторшей. — Одним словом, сенья Фраскита, выслушайте меня, и вам все станет ясно. Сеньора поступила так, как должна была поступить… А потом, когда немного успокоилась, она пожалела дядюшку Лукаса и, приняв в соображение, что сеньор коррехидор вел себя недостойно, обратилась к Лукасу примерно с такими словами: «Хоть у вас были бесчестные намерения, дядюшка Лукас, и хотя я никогда не прощу вам этой наглости, все-таки пусть ваша жена и мой муж некоторое время думают, что попались в собственные сети и что вы с помощью этого переодевания отплатили им той же монетой. Этот обман будет нашей лучшей местью. А когда понадобится, мы его раскроем». После того как наша госпожа так здорово все это придумала, они с дядюшкой Лукасом обучили нас, что мы должны делать и говорить, когда вернется его милость. Вот я и огрел Себастьяна Гардунью по хребту — да так, что он поди до второго пришествия не забудет!

Привратник кончил свой рассказ, а сеньора коррехидорша и мельничиха долго еще после этого перешептывались, поминутно обнимали и целовали друг друга, а по временам не могли удержаться от смеха.

Жаль, что мы не слышали их разговора!.. Но читатель без особого труда может себе его представить; и уж если не читатель, то во всяком случае читательница.

Глава XXXV

Приказ повелительницы

В это время в зал вернулись коррехидор и дядюшка Лукас, одетые каждый в свое платье.

— Теперь разберемся в том, что касается непосредственно меня! — сказал достославный дон Эухенио де Суньига.

Стукнув два раза жезлом об пол, чтобы набраться сил, словно некий чиновный Антей, который чувствует себя слабым, пока не коснется земли своим символом власти, он обратился к жене с неописуемой важностью и напыщенностью:

— Мерседита, я жду твоих объяснений…

Между тем мельничиха встала и в знак примирения так ущипнула дядюшку Лукаса, что у того потемнело в глазах.

Коррехидор остолбенел, наблюдая эту молчаливую сцену: он никак не мог уяснить себе столь беспричинное примирение. Кисло улыбаясь, он снова обратился к жене:

— Сеньора! Все уже объяснились, за исключением нас с вами. Рассейте мои сомнения… Я требую этого как супруг и коррехидор!

И он снова стукнул жезлом об пол.

— Так вы уходите? — воскликнула донья Мерседес, приближаясь к сенье Фраските и не обращая внимания на дона Эухенио. — Ну что ж, идите и не беспокойтесь: это происшествие не будет иметь никаких последствий… Роза! Посвети им. Идите с богом, дядюшка Лукас!

— Ну, нет! — вмешался Суньига. — Дядюшка Лукас отсюда не уйдет! Лукас останется под арестом, пока я не узнаю всей правды! Эй, альгвасилы! Именем короля!..

Ни один из служителей не поспешил на зов дона Эухенио. Все смотрели на коррехидоршу.

— Это мы еще посмотрим!.. Сейчас же отпусти их! — сказала она, наступая на своего супруга и изысканно предлагая всем удалиться, — то есть, кивнув годовой, приподняв пальчиками платье, она присела в грациозном реверансе, который был тогда в моде и назывался торжественным.

— Но я… Но ты… Но мы… Но они… — мямлил старикашка, цепляясь за платье своей жены и мешая ей докончить столь изящно начатый поклон.

Все было напрасно. Никто не обращал внимания на его милость!

Как только все посторонние удалились и в зале остались лишь рассорившиеся супруги, коррехидорша удостоила наконец своего мужа ответом, но тон у нее при этом был такой, каким, вероятно, говорила царица всея Руси, меча громы и молнии на опального министра и приказывая ему удалиться в Сибирь на вечное поселение.

— Проживи ты хоть тысячу лет, все равно не узнаешь, что произошло сегодня ночью в моей спальне… Если бы ты сам тут был, как это тебе полагалось, у тебя не было бы надобности спрашивать о случившемся. Меня же с этих пор ничто и никогда не заставит потакать твоим прихотям. Я тебя презираю настолько, что, не будь ты отцом моих детей, я сию же секунду вышвырнула бы тебя с балкона, а уж к себе в спальню я тебя не пущу никогда!.. Спокойной ночи, кабальеро!

Произнося эти слова, которые дон Эухонио выслушал покорно, ибо наедине с женой он всегда держался робко, сеньора проследовала в кабинет, а из кабинета в спальню и заперла за собой дверь. Бедняга коррехидор, оставшись один посреди зала, с беспримерным цинизмом пробормотал сквозь десны (за неимением зубов):

— Ну-с, сеньор, не думал я так легко отделаться! Гардунья подыщет мне замену.

Глава XXXVI

Заключение, мораль и эпилог

Чирикали птички, приветствуя солнечный восход, когда дядюшка Лукас и сенья Фраскита вышли из города по направлению к мельнице.

Супруги шли пешком, а впереди них шествовали оседланные ослицы.

— В воскресенье пойдешь на исповедь, — говорила мельничиха своему мужу, — ты должен очиститься от всех глупых и греховных помыслов, какие только у тебя были нынче ночью.

— Это ты верно рассудила, — заметил мельник. — Но и ты за это сделай мне одолжение: отдай нищим тюфяк и постельное белье и положи все новое. Я ни за что не лягу туда, где потела эта ядовитая гадина!

— Не напоминай мне о нем, Лукас! — воскликнула сенья Фраскита. — Лучше поговорим о другом. Не сделаешь ли ты мне одно одолжение?..

— Пожалуйста…

— Отвези меня летом на купанья в Солан де Кабрас.

— Зачем?

— Может, у нас будут дети.

— Счастливая мысль! Непременно тебя свезу туда, только даст господь веку.

Тут они подошли к мельнице — как раз, когда солнце, еще не совсем взойдя на небосклон, начинало золотить выси гор.

…………………………………

…………………………………

Вечером того же дня, к вящему удивлению супругов, не ожидавших после такого скандала никаких визитов, на мельницу прибыло больше знатных гостей, чем когда-либо. Досточтимый епископ, множество священников, юрисконсульт, два приора и многие другие, которых, как стало известно потом, позвал туда его преосвященство, едва помещались в беседке.

Недоставало лишь коррехидора.

Когда гости съехались, сеньор епископ обратился ко всем с такими словами: именно потому, что в этом доме произошли известные события, священники и он сам непременно будут по-прежнему посещать мельницу, дабы оградить уважаемых супругов вместе с остальными лицами, здесь присутствующими, от осуждения общества, ибо осуждения заслуживает лишь тот, кто своим постыдным поведением бросил тень на столь высоконравственное и почтенное собрание. Затем он обратился с отеческими наставлениями к сенье Фраските: впредь ей следует вести себе разумнее, да и одеваться поскромнее — не оголять руки и шею. Дядюшке Лукасу епископ посоветовал больше бескорыстия, больше осмотрительности и больше почтительности в обращении с лицами вышестоящими. В заключение епископ всех благословил и сказал, что сегодня он еще не ужинал, а потому с удовольствием отведал бы винограда.

…………………………………

Все подумали о том же; это последнее замечание епископа пришлось гостям особенно по душе… весь вечер беседку нещадно обрывали. Мельник потом подсчитал, что на гостей пошло целых две корзины винограда!

Около трех лет продолжались эти приятные вечера, а затем в Испанию неожиданно вторглись войска Наполеона, и началась война за Независимость.

Сеньор епископ, проповедник и духовник умерли в 1808 году, адвокат и другие участники вечеров — в 1809, 10, 11 и 12 годах: они не вынесли нашествия французов, поляков и других захватчиков, наводнивших страну и куривших трубки даже в храмах во время обедни.

Коррехидор, который никогда больше не появлялся на мельнице, был смещен французским маршалом и умер в мадридской тюрьме за то, что (к чести его будь сказано) никак не мог примириться с иноземным владычеством.

Донья Мерседес больше уже не выходила замуж; она дала своим сыновьям отличное воспитание и на старости лет удалилась в монастырь, где и окончила свои дни, стяжав славу великой подвижницы.

Гардунья передался французам.

Сеньор Хуан Лопес стал партизаном, командовал отрядом и, перебив великое множество французов, вместе со своим альгвасилом пал в знаменитой битве при Басе.

И, наконец, дядюшка Лукас и сенья Фраскита, так и не дождавшиеся детей, несмотря на поездку в Солан де Кабрас и на многочисленные обеты, продолжали так же любить друг друга и достигли весьма преклонного возраста. Они были свидетелями падения абсолютизма в 1812 и 1820 годах, его восстановления в 1814 и 1823 годах, пока, со смертью монарха, не была учреждена конституционная система, и они перешли в лучший мир (что случилось в самом начале семилетней гражданской войны)[135]. Но модные в ту пору круглые шляпы так и не смогли вытеснить из их памяти старые времена, которые были связаны для них с воспоминанием о шляпе треугольной.

Хосе Мариа де Переда

1833-1905

Герб и мошна

Пер. З. Плавскин и Г. Степанов

I

От пышного величия и ослепительного блеска предков у сеньора дона Робустьяно Трес Соларес-и-де ла Кальсада[136] четырнадцать лет назад оставалось всего-навсего:

сюртук зеленого сукна с пуговицами, обтянутыми черным бархатом;

козловой кожи жилет желтого цвета;

галстук, служивший украшением туалета;

две цепочки от часов, с брелоками, но без часов;

панталоны черного сукна, изрядно поношенные;

полусапожки с дюжиной заплат;

плюшевая шляпа, видавшая виды;

трость с серебряным набалдашником и наконечником, — все это для праздничных дней и особо торжественных случаев.

А для будничных дней:

еще один сюртук неопределенного цвета, с торчащими отовсюду клочьями ваты;

еще один галстук черного бархата, потертого сверх всякой меры;

еще один жилет, из простой грубой ткани, цвета пеклеванного хлеба;

еще одни панталоны, красновато-бурого, «блошиного» цвета и такие замусоленные, будто ими вытирали пол;

еще одна шляпа, с высокой тульей, на коленкоровой подкладке;

домашние туфли из бычьей кожи;

пара кожаных пастол с застежками на случай дождя.

В качестве особо ценных предметов наряда и отличительных признаков служили:

синий плащ, отороченный у ворота мехом выдры и с прорезями для рук, обшитыми простой тесьмой;

громадный зонт красного шелка с ручкой, наконечником и толстым латунным кольцом.

В добавление ко всем этим аксессуарам, символизирующим материальное благополучие как в настоящем, так и в будущем: дом на четыре ската с крытой галереей и скотным двором (однако об этом нам еще представится случай рассказать более подробно);

аллея, или, вернее, кольцо старых кривых каштанов вокруг дома;

земельный участок, вплотную примыкающий к аллее с южной стороны, разделенный с незапамятных времен на три части: луг, сад и клочок пахотной земли. Именно это обстоятельство и давало повод дону Робустьяно упорно настаивать, будто у него три владения и будто отсюда происходит фамилия Трес-Соларес,

На самом же деле, еще раз повторяю, у него был всего один весьма запущенный участок, окруженный стеной, утопавшей в зарослях ежевики, колючих кустарников и бузины и такой ветхой, что она нуждалась в подпорках.

Дону Робустьяно принадлежали также:

клочок поля на общинных землях;

мельница для помола маиса, с одним-единственным колесом, которое приводилось в движение дождевой водой, скапливавшейся в отводах; проточный пруд был основательно запущен, и казалось, что местные ручейки. и речки просто не желали снабжать его водой.

Далее следует назвать предметы, напоминавшие о блеске и великолепии рода Робустьяно:

кресло с гербами, водруженное на почетном месте, у главного алтаря в приходской церкви;

кляча, редко пребывавшая под кровлей, ибо вынуждена была искать корм свой насущный на проселочных дорогах и в окрестных горах.

И далее. У дона Робустьяно была дочь; высокая, белокурая, блеклая, лишенная всякой выразительности, она не привлекала ни лицом, ни фигурой. Девице едва ли исполнилось тридцать лет, но по виду ей можно было дать и двадцать и все сорок пять. Она отличалась большим самомнением и скорее готова была простить соседям оскорбление действием, чем дерзостное намерение назвать ее просто Вероникой вместо донья Вероника.

Увидев себя в самом конце только что приведенного списка, она, наверно, сочла бы недостаточно суровой карой повесить меня за столь тяжкий мой проступок. Однако в этом случае я поспешил бы заверить, что отношусь к ней с тем уважением, которое подобает выказывать представительнице достославного рода, что если она и значится в самом конце списка, то отнюдь не как один из предметов, принадлежащих ее благородному родителю, но как второе по значению действующее лицо, которое появляется именно в тот момент, когда это необходимо для вящей ясности повёствования.

В гардеробе этой суровой дворянской дщери, — а вернее будет сказать, на источенной червями дубовой вешалке, — обычно находились:

платье из тонкой алепской ткани, давно утратившей свой первоначальный цвет;

муслиновая шаль, разрисованная букетами цветов;

и шелковая кружевная мантилья с отделкой из тафты, отливавшей всеми цветами радуги.

По воскресеньям Вероника надевала к обедне ботинки со шнуровкой, прическу украшала пером аиста, в руки брала веер, — и в таком наряде восседала на самом почетном месте в церкви, рядом с отцом. В обычные дни она не носила ничего другого, кроме платья из этамина, перкалевого платка и шлепанцев.

Этим исчерпывается перечень того, чем владели наши герои и что, так сказать, было на виду у всех.

Если теперь заглянуть в их личную жизнь, чтобы и о ней составить себе кое-какое представление, то сразу же необходимо заметить, что они были обладателями «Христианского календаря» и дворянской грамоты, завернутой, уж если хотите знать и это, в старые папские буллы.

«Календарь» давал пищу их благочестивому рвению, когда они читали по вечерам житие святых.

В грамоте они рассматривали гербы и родословное древо, что подогревало их дворянское тщеславие.

Так они питали свой разум.

Что касается плоти, то олья из овощей с крошечным кусочком мяса и ломтики жареной свинины, прозрачные и невесомые, как душа ростовщика, должны были пополнять скудные жизненные соки наших героев.

Ограниченные до крайних пределов теми ничтожными доходами, которые давала им земля, они все же могли позволить себе иной раз роскошь в виде арробы пшеничной муки, которую замешивала сама донья Вероника. Этого хватало как раз на одну выпечку хлеба, да и та растягивалась на три полных недели. Пшеничный хлеб предусмотрительно чередовался при этом с маисовыми пирогами, которыми украдкой, тайно от всех, насыщались достославные сеньоры.

Я уже упоминал о том, что «Христианский календарь» и дворянская грамота служили духовной пищей и усладой этой семьи, — однако этим еще не все сказано.

Дон Робустьяно предавался и другому удовольствию, которое хотя и не было связано с созерцанием грамоты, все же доставляло ему огромное наслаждение и с точки зрения знатного дворянина имело больше назидательности и важности.

Это удовольствие состояло в том, что всякий раз, когда представлялся случай, — а дон Робустьяно искал и находил его каждый день, — он собирал вокруг себя наиболее родовитых и влиятельных соседей и пускался в рассуждения о блестящих деяниях своих предков, хотя сам не различал ни блеска, ни даже слабого мерцания, их подвигов.

В этих торжественных случаях он начинал объяснять символическое значение знаков на своем родовом гербе: почему, например, лев изображен идущим, а не ползущим; почему именно сойка, а не сова летает над деревом, нарисованным в центре; почему змеи, а не просто обручи стягивают ствол дерева; что должны обозначать на третьем поле горностаи, которых гости обычно принимали за неудачное изображение пятерки червей из колоды дешевых игральных карт; и прочее и прочее.

И отсюда он постепенно спускался вниз по стволу родословного древа, корни которого четко и определенно достигали эпохи королей Альфонсов.

Что касается периода от Альфонсов и далее в глубь веков, то об этом достойно и красноречиво гласила геральдическая надпись, высеченная на многочисленных гербах, украшавших дом, — точные копии с того, который изображался в грамоте. Вот эта надпись:

Раньше, чем дворяне появились,

Чем Адам отцом семейства стал,

Был уже прославлен благородством

Трес-Соларес знаменитый род.

Отсюда-то все и пошло.

Если верить дону Робустьяно, то его предки собирали мартовскую подать, налоги ко дню святого Мартина, а также военную и провиантскую, сами же они пошлин королю не платили и не приносили ему клятвы верности.

Один из них стал со временем королевским стольником, а другому как-то на охоте представился счастливый случай предложить его высочеству свой носовой платок и даже, по свидетельству некоторых летописцев, дать ему горсть монет, которыми его высочество пожелал одарить хозяина постоялого двора.

Проездом через область Гор Карл V соблаговолил переночевать во дворце Трес-Соларес, подарив хозяину на память сторожевого пса, своего любимца, что послужило основанием и поводом для водружения двух скульптур, украсивших стену скотного двора по обе стороны ворот. Невежественные деревенские жителя, по грубости своей, называли их рылами — то есть, с позволения сказать, свиньями.

Еще позже две представительницы женской линии славного рода Трес-Соларес удостоились сопровождать принцессу королевской крови, а один доблестный муж в течение сорока лет вел тяжбу с самим герцогом Осунским, оспаривая свое право поместить шесть перьев вместо четырех поверх шишака, изображенного на гербе.

Совсем недавно — как говорится, только что не вчера — один из дедов дона Робустьяно был назначен пожизненным рехидором провинции, а другой — сборщиком торговой пошлины и пошлины за перевоз; отец же его, как всем хорошо известно, в течение многих лет пользовался правом взимать налоги за проезд через мост, за ловлю рыбы с мостиков, перекинутых через три ручейка, протекавших поблизости, и, кроме того, за всех раков, лангустов и даже головастиков, которые вылавливались в подведомственных ему водоемах; отмечать колокольным звоном прибытие того или иного родственника, встречая его с хоругвями на церковной паперти; занимать почетное место у главного алтаря и быть погребенным близ церкви. Эти права составляли законную, извечную и личную привилегию всех предков дона Робустьяно, включая, конечно, и его отца.

А особо почетная привилегия взимать портовые пошлины? А право по своему усмотрению освобождать от поземельного налога, распределять наряды на общественные дорожные работы, аренды… и много других подобных вещей?

— Но, друзья мои, увы, — и тут его величественный громоподобный голос становился вдруг скорбным и жалостным, — теперь другие времена, другие и нравы. Развелись франкмасоны, нечестивая, злокозненная философия французов распространилась среди народов и ослепила людей; пала инквизиция. Революция подняла голову; появились еретики; четыре геральдические эмблемы, высеченные на каменной плите, перестали уже внушать плебеям уважение. Теперь совершаются святотатственные попытки доказать, что раз все люди — дети одного отца, то все мы якобы равны по положению и по цвету крови. Отрицают, что у нас, людей привилегированного сословия, кровь голубая.

В довершение всех бед право майората[137] оказалось разорванным в клочья, нам велят жрать Конституцию;[138] но и этого мало: чтобы отнять у нас последнюю надежду, предательская пуля какого-то либерала убивает Сумалакарреги[139]. Чего же еще можно было ожидать от такой чудовищной смуты, от такого неслыханного развращения умов!

Бессмысленная, но жестокая расправа над сотней людей, таких же невинных, как и я, вмешательство нищих голодранцев в общественные дела, ересь, произвол, сумятица… вселенский хаос.

Обо всем этом и о многом другом сообщал дон Робустьяно своим слушателям, прибегая к самому высокому красноречию и напуская на себя такую важность, на которую он только был способен. Все это он делал с двойной целью: во-первых, он удовлетворял потребности духа, а во-вторых, выставляя напоказ столько блеска, он мстил этим грубым землепашцам за те сплетни, которые они распускали потехи ради по деревне, о лишениях и затруднениях, испытываемых отпрысками столь славного рода. Жители деревни, разумеется, пропускали мимо ушей разглагольствования почтенного сеньора, а взглянув на его поношенный казакин, они ни в грош не ставили россказни о прежнем величии, за которое на базаре не выменяешь и полмешка фасоли.

Но дон Робустьяно думал иначе и всегда оставался очень доволен.

В долгие зимние вечера он и дочь свою потчевал теми же рассказами.

Надо было видеть, как раздувалась от тщеславия донья Вероника, слушая хвалы величию своих предков. Какое чувство наслаждения она при этом испытывала! Как смело взлетал ее доселе робкий ум при мысли, что она на много голов выше всей подлой черни, окружавшей ее в деревне, хотя это и был тот единственный мир, который она знала. И вот она уже считала себя знатной и достойной почестей, как истая принцесса.

Все часы, свободные от такого рода бесед, обеда и сьесты, дон Робустьяно уделял прогулкам; когда шел дождь, его длинную сухую и прямую фигуру можно было видеть на балконе с южной стороны дома, куда он выходил не спеша и позевывая; в хорошую же погоду он расхаживал по двору, подбирая и выбрасывая за ограду камни, которые кидали с улицы мальчишки, чтобы сбить с каштанов вожделенные плоды.

Тем временем Вероника штопала чулки, разводила огонь в очаге и, если была уверена, что за нею никто ре наблюдает, спускалась в сад за охапкой сухого вереска. Все это она пыталась делать, за все хваталась, но тут же остывала, ибо, надо вам сказать, что Вероника при всем благородстве своего происхождения была, помимо всего прочего, столь же ленива, сколь замкнута, боязлива и подозрительна.

В результате домашнего обучения, которой осуществлял в свое время отец, она едва умела читать, а писала и того хуже. В детстве отец не пускал дочь в местную школу, дабы оградить ее от крайне нежелательного и опасного общения с целой ватагой девчонок — дочерей простых и грубых односельчан.

Когда она стала уже взрослой девушкой, он не позволял ей участвовать в сборищах, где молодежь смеется, танцует и веселится; он запретил ей посещать даже домашние вечеринки и посиделки. Чтобы у нее составилось хоть какое-нибудь представление о вечеринках, он сам провожал ее несколько раз к глинобитной стене, из-за которой она могла заглянуть в соседний двор. Что касается посиделок, то она знакома была с ними только по рассказам самого дона Робустьяно и думала о них с отвращением, хотя отец и опускал грубые и рискованные подробности.

Так, лишенная подруг, бедняжка провела детство и достигла зрелой юности; не с кем было повеселиться, некому поверить невинные девичьи тайны. Так, ни разу в жизни ей и не удалось от души посмеяться или хотя бы вспомнить былые шалости и проказы; она жила, не зная сильных страстей, равно чуждая и радостям и скорби. Но хуже всего было то, что она не могла даже осознать и понять свой собственный характер, не говоря уже о характере других людей.

Входная дверь их дома была постоянно на запоре и открывалась только в крайних случаях. Иногда в дверь стучалась пожилая соседка, сплетница и болтунья; она оказывала им кое-какие услуги и совершенно необъяснимым образом завоевала симпатию и — что еще более удивительно — дружеское расположение самого дона Робустьяно; между тем он даже с дочерью был всегда строг, дабы не уронить своего достоинства.

Это была единственная женщина, с которой Вероника держалась откровенно; подпав под ее влияние, молодая девушка решила, что устами приятельницы глаголет истина, и сама превратилась в сплетницу. Выслушивать пересуды этой кумушки и болтать с нею обо всем, что делается на божьем свете (которого, кстати говоря, она совсем не знала), стало привычным занятием благородной девицы.

Нечего и говорить, что она не знала любви, и женихи к ней не сватались; сердцу ее была чужда такая потребность, да и положение ее менее всего способствовало появлению нежных чувств. Напичканная до предела аристократическими предрассудками отца, она не обращала ни малейшего внимания на парней, будто они были существами иной породы. Что касается людей, равных ей по положению и достойных ее, то таковых она вокруг себя не видела, а если бы даже где-то и были подходящие женихи, то они не являлись домогаться ее руки; и по правде говоря, молодую девушку нисколько не тревожило их отсутствие.

Вероника по милости отца вела в своих хоромах растительный образ жизни, сходный с жизнью каштанов вокруг их дома. Каштаны питались воздухом и солнцем, Вероника жила скудным хлебом насущным, сплетнями соседки и разглагольствованиями отца. Она знала, что принадлежит к дворянскому сословию, а дворянке не пристало исполнять грубую работу, даже если бы ей грозила голодная смерть. Она знала также, что все окружавшие ее — низкий люд; и так как ее не приучили утруждать себя размышлениями над сущностью вещей и воззрений, то она цепко держалась за всякого рода ложные предрассудки, укоренившиеся в ней так же прочно, как укореняется в земле дерево. Жизнь проходила мимо девушки; ничто ее не трогало, не будило ни мыслей, ни волнения.

Отец и дочь за целый день едва ли обменивались одним-двумя словами, если только благородному сеньору не приходило в голову вспомнить о своих предках или побранить нынешние времена, когда люди его круга оказались не у дел. А в остальном, если и правда, что они не проявляли взаимной любви, то и отвращения друг к другу тоже не испытывали.

Дон Робустьяно знал наизусть все имена и титулы славных родов в округе и разбирался до мельчайших подробностей в гербах и геральдических надписях. Он никогда не называл имени, не прибавив к нему названия местности, где жили представители этого рода.

Так, например, он говорил «де ла…»[140] — и сразу было ясно, что речь шла о семье сеньора дона такого-то, который происходил из такой-то местности.

К некоторым семьям он испытывал, по традиции, сердечную симпатию, к другим же, тоже по наследству, — неукротимую ненависть; но ни те, ни другие не могли похвастаться, что переступали порог дома сеньора дона Робустьяно хотя бы в день его рождения.

Именно поэтому, отправляясь по праздникам на поклон в святые места, а иногда в соседний город или на ярмарку, чтобы немного рассеяться, он готов был сделать добрый крюк, лишь бы не посетить сеньора де ла А. или де ла Б., как этого требовал этикет, если их дома встречались ему на пути.

Он полагал, что тем самым избавляется от необходимости принимать у себя посетителей из местной знати.

Поэтому всякий раз, когда на соседней уличке раздавалось цоканье копыт, а затем следовал стук в дверь, Вероника поспешно выбегала и, изменив голос, кричала в замочную скважину:

— Нету дома!

Солгав таким образом, она продолжала стоять, крепко ухватившись за щеколду обеими руками, побаиваясь, как бы через щель под дверью не заметили ее шлепанцев.

Если посетитель не уходил тотчас же, она добавляла с беспокойством:

— И целый месяц не вернется!

Если стоявший снаружи продолжал настаивать, то она испуганно говорила:

— Дома никого нет, а ключи увез с собой дон Робустьяно! -

Тогда посетитель сразу же удалялся, а отец, наблюдавший эту сцену, говорил ей с лихорадочным нетерпением:

— Ну а теперь — наверх. Только тихо. И пусть там хоть дверь вышибают.

Бедный сеньор испытывал муки ада всякий раз, когда оказывался в столь затруднительном положении. Надо сказать, что по характеру своему он был приветлив, гостеприимен и общителен и сердце имел доброе, но гордость, коварная родовая гордость и пламенное ревнивое чувство к престижу своего славного рода были сильнее его, и он никак не мог пойти на то, чтобы обнаружить перед благоденствующими, по его мнению, соперниками по грамотам и гербам картину тлена, нищеты и запустения некогда славного дома.

И действительно, внутренние достопримечательности дома сеньора дона Робустьяно больше нуждались в подпорках, чем годились для осмотра.

Кстати, именно здесь будет уместно вставить обещанное описание внутреннего убранства дома. Так вот. Дом состоял из трех частей: нижней, главной и верхней.

В нижнем этаже находились приемные залы, широкая колоннада и винный погреб. Второй этаж был разделен длинным коридором на две равные части, южную и северную. В южной половине было три комнаты, две из которых служили спальнями, а третья — гостиной, носившей в семье название «парадного зала», и вот почему.

Согласно утверждениям дона Робустьяно, в этом зале его предки принимали клятвы верности от своих вассалов, здесь обсуждались и заключались договоры в присутствии высоких договаривающихся сторон, после того как улаживались споры, постоянно возникавшие между знатными сеньорами из-за вопросов этикета и хозяйственных дел; здесь, наконец, совершались все торжественные акты, которые содействовали возвышению исторических заслуг славных предков дона Робустьяно.

Именно поэтому владелец относился к «парадному залу» с благоговейным трепетом: не входил туда без сюртука, не плевал на пол и разрешал открывать двери в парадные покои только в крайне необходимых случаях.

В остальном же в зале не сохранилось особых признаков его прежних высоких предназначений, если не считать двух закопченных портретов, на которых с первого взгляда нельзя было разобрать ни лиц, ни одежды, хотя знатный сеньор и уверял, что это были точные изображения двух его дедов; здесь стояли обитое кожей кресло, с изображением герба на спинке, три хромых стула с такими же гербами, источенный червями стол орехового дерева, украшенный грубой резьбой, а на лепных украшениях потолка виднелись темные пятна и следы разрушений от сырости.

Такова история «парадного зала», таково его внутреннее убранство. Что касается двух соседних с ним комнат, то о них мало что можно сказать: они были так же пусты и неприглядны, как и «парадный зал»; там стояли кровати с высоким, почерневшим от времени изголовьем, вешалка в комнате Вероники, по одному дубовому стулу у каждой кровати, распятие и дешевая гравюра с изображением святой Варвары над изголовьем в комнате дона Робустьяно и, наконец, вешалка для платья и головных уборов.

Северная половина состояла из того же количества комнат, что и южная, но одна из них оказалась без настила еще в тот год, когда Вероника появилась на свет; в другой в скором времени обвалился потолок, не выдержав напора зимнего ветра, который ворвался прямо сквозь крышу и увлек за собою в комнату балки, листы жести, черепицу и рухлядь, находившуюся на чердаке; третья комната в далекие добрые времена служила столовой и гостиной, но давно уже лишилась половины внешней стены, — каждую осень дон Робустьяно вынужден был заделывать зиявшую дыру сухими ветками дрока, обмазывая их глиной и грязью, добытой близ дома. Это был единственный доступный ему способ ремонта, но и он не спасал от немилостей неба: сквозь дыру настойчиво прорывался злой зимний ветер. К счастью, кухня, которая находилась в довольно безопасном месте в конце коридора, все еще оставалась пригодной: бури и ненастье пощадили ее.

Таким образом, дону Робустьяно ничего другого не оставалось, как постепенно перебираться в южную половину, по мере того как северная подвергалась разрушению. В конце концов несчастный сеньор оказался владельцем только половины дома и, хотя эта половина была велика, а пожитки скудны, он в ней едва мог повернуться.

Чтобы понять всю несуразность этого положения, нужно заметить, что каждая комната походила на поле битвы. О чердаке же и говорить не приходится, ибо он был в таком состоянии, что, казалось, готов рухнуть от одного только взгляда.

Однако следует упомянуть о хранившемся там богатстве, — в представлении дона Робустьяно, оно обладало значительной ценностью: на чердаке с давних пор ржавели два металлических предмета — остатки доспехов славного предка, которому довелось сражаться под Сан-Кинтином[141]. Готов поклясться, что это были тазы или колодезные бадьи, но — если знатный сеньор утверждал обратное, он, очевидно, знал, что говорит.

Во дворе (который, как мы знаем, примыкал к южной стороне дома) стоял флигелек, весьма тесный, но все же годный для жилья; дон Робустьяно называл его беседкой и хранил там в стенном шкафу фамильные документы и две-три книги с описанием его родословной; рядом помещался стол из каштанового дерева, на нем лежал бювар из грубо выделанной бараньей кожи и стояла чернильница из желтой меди. Напротив флигелька, под навесом, хранились дрова, а рядом с навесом, у колодца, валялась доска для стирки белья.

Добавьте ко всему, что было уже описано, — балконы, тянувшиеся вдоль стен, гербы лепной работы над каждой дверью, невысокую зубчатую башню, увитую плющом и открытую всем ветрам, — и вы получите полное представление о том, каков был дом сеньора дона Робустьяно Трес-Соларес-и-де ла Кальсада внутри, снаружи, снизу и сверху, — дом, или дворец, как именовали его — жители деревни, названия которой у меня нет охоты и права упоминать.

Мы сказали уже о том, что дон Робустьяно время от времени совершал поездки в город, на ярмарку или на богомолье, но не лишним будет описать, как он это делал. Все его внимание и до и после поездки было поглощено ничтожными мелочами, игравшими важную роль в его скудной, замкнутой жизни.

Задумав совершить подобного рода путешествие, уже за четыре-пять месяцев до срока он начинал обсуждать предстоящее событие с Вероникой, бредил им по ночам, непрестанно думал о нем, жевал и пережевывал во всех подробностях. И только после многонедельной борьбы и жестоких сомнений он отваживался наконец принять окончательное решение, словно речь шла о каком-то необычайном героическом предприятии. Начиналась суматоха. Вероника производила тщательный осмотр отцовского парадного платья: она просматривала каждый шов, каждую пуговицу, каждую ворсинку; чинила кальсоны, латала жилет, штопала рубашку, обметывала петли, с помощью слюны и щетки выводила пятна, разглаживала и расправляла каждую морщинку, каждый рубец. Принимая во внимание ветхость и почтенный возраст одежды, ей приходилось все это производить с величайшей осторожностью и такой четкостью движений, словно это была тончайшая паутина или золотая фольга.

Всем этим занималась Вероника.

Дон Робустьяно в свою очередь смазывал сапоги свиным жиром, затем выставлял их на солнце дня на два на три, и когда они приобретали требуемую эластичность, в дело пускалась щетка и сапожная мазь, которыми почтенный сеньор орудовал до тех пор, пока на его сухой коже не выступал обильный пот, а на коже сапог не проступал еле заметный глянец с буроватым отливом. Он тщательно осматривал все принадлежности для верховой езды и при помощи вощеного шпагата пытался починить все эти жалкие остатки былого величия. Но больше всего сил и изобретательности он затрачивал на то, чтобы до блеска начистить позеленевшие медные пластинки с гербом, украшавшие налобник, нагрудные ремни и стремена.

Молодой парень, сын одного из арендаторов дона Робустьяно, исполнявший во время подобных путешествий обязанности пажа и стремянного, за день до отъезда обычно чистил пучком соломы плотно свалявшуюся шерсть коня, который вынужден был разыскивать себе пропитание где и как придется (о чем мы уже упоминали) и являл собою весьма жалкий вид, ибо за время скитаний успевал изрядно вываляться в уличной грязи и пыли.

В день отъезда дон Робустьяно вставал с рассветом; ввиду исключительности события он давал меру маиса одру, затем принимался седлать его, прилаживая куда полагается дорожные сумки и плащ, клал около кормушки исправную уздечку; и пока смирный конь лакомился рассыпанным на дне кормушки зерном, сеньор тщательно и не спеша облачался в парадное платье, о котором мы уже упоминали, и съедал вареное яйцо; между тем стремянный, уже в накинутой на плечи куртке и в своем лучшем костюме, расправлялся на кухне с завтраком. Наконец оба выходили во двор. Здесь они взнуздывали коня; дон Робустьяно для проверки разок-другой тянул за подпругу, потом, нацепив на правый сапог шпору, трижды крестился и, перед тем как сесть верхом, говорил пажу:

— Смотри не забудь делать все, что полагается. Особенно когда приедем на место. Там, как ты знаешь, сразу же шляпу долой, одной рукой берешься за стремя, другой за недоуздок. Я хоть и стар, но еще достаточно ловок; однако если у нас не будет согласованных, слаженных движений, то может случиться, что я не слезу, а свалюсь с седла. Что за печальная картина, если человек моего возраста и положения вдруг скатится под ноги собственной лошади! Кроме того, держись на почтительном расстоянии… ну и прочее, о чем я говорил тебе уже тысячу раз.

И действительно, уже много раз говорилось о том, что на безлюдных уличках или горных тропах слуга может еще, куда ни шло, вставить словцо или решиться на какое-нибудь замечание без особых при этом церемоний, но боже сохрани, если он позволит себе что-либо подобное, пренебрегая правилами этикета, у городской заставы или на многолюдных проезжих дорогах. Только в случае крайней нужды ему дозволялось обратиться к своему господину на людях и то, конечно, при непременном условии почтительного величания его сеньором доном, — словом, при строжайшем соблюдении правил, одобренных его знаменитым земляком, славным доном Пелайо, Инфансоном де ла Вега[142].

А как великолепно держался в седле дон Робустьяно!

Горделиво подбоченившись правой рукой, он в левой, на уровне груди, держит поводья; брови подняты, губы плотно сжаты; полное безразличие ко всему, что происходит вокруг, — все внимание занято только тем, чтобы отвечать на приветствия прохожих. Так он и ехал: глубоко, почти по пояс утонувший в седле между свернутым плащом на передней луке и дорожными сумками сзади. Время от времени он хмурил брови и вперял свой взор в негнущуюся шею лошади, делая вид, что обеспокоен ее горячностью, будто она и впрямь была способна проявить какую-либо резвость.

На расстоянии вытянутой руки от стремени, с левой стороны, шествовал слуга с курткой и хозяйским зонтом на плече, стараясь приноровиться к неспешному и размеренному ходу одра.

Иногда они делали привалы- в тени какого-нибудь каштана, и парень спешил пропустить глоток-другой… воды из ближайшего родника. Наконец они прибывали к намеченной цели, откуда обязательно надлежало добраться домой раньше, чем зайдет солнце, ибо владетельный сеньор, и по причине знатности своей и в силу своего характера, не решался путешествовать ночью безоружный, в сопровождении лишь подростка-пажа.

Возвращаться домой с туго набитыми дорожными сумками было непременным правилом всех людей, равных ему по высокому происхождению.

Дон Робустьяно набивал сумки листьями салата-латука или иной зеленью такого же рода, которая и обходилась дешево, и сумку раздувала изрядно.

Пространные его рассказы о совершенном путешествии длились несколько дней кряду.

— По дороге встретил одного франта, — начинал дон Робустьяно, обращаясь к дочери. — Он странно и пристально на меня взглянул. Вероятно, знает меня. А важные особы, повстречавшиеся мне в пути, даже голову из экипажа высунули, чтобы получше меня рассмотреть. Кажется, я знаком с дамой, что проехала мимо меня верхом на лошади. Издали мне показалось, что дом известного в округе сеньора весьма запущен. Из нас семи, сидевших за круглым столом, трое наверняка были титулованными особами; один из них очень любезно передал мне жаркое. Остальные показались мне людишками так себе. Представь себе, теперь носят такого покроя сюртуки, что люди в них похожи на кукол; маркиз, мой сосед справа, тоже надел модный сюртук. В соседнем селении воздвигают дворец; я было подумал, что его строят для знатной семьи, но оказалось, его сооружает для себя — ты только вообрази! — простой откупщик.

Если путешествие совершалось в Сантандер, то последующие комментарии, хотя и носили тот же характер, отличались большими подробностями, и дон Робустьяно никогда не забывал упомянуть о том, что благодаря его искусству лошадь промчалась галопом по одной из главных улиц, отчего вся знать, которая в это время прогуливалась, обратила на него внимание, и немало важных персон приветствовали его, в том числе и некий господин, опиравшийся на жезл с кисточками, — не иначе как высокое должностное лицо.

Я полагаю, что читатель, ознакомившись со всем, что здесь изложено, получил все необходимые сведения о преславном доне Робустьяно. Поэтому я охотно опускаю множество других подробностей, которые могли бы дополнить картину.

Итак, наш герой, которого я вам представил, был вполне доволен своим положением.

Я хочу это подчеркнуть на тот случай, если мелкие подробности, рассказанные мною, вызовут у иных читателей сомнение в этом факте, который, замечу мимоходом, не должен поражать тех, кто уделил необходимое внимание нравственным устоям знатного сеньора.

«Революции, грубый материализм нашей эпохи»[143], уничтожив права и привилегии, которые способствовали пополнению кошельков и житниц его предков, вымели начисто пыль фамильных пергаментов, — вот уже сто лет, как за них никто не дает и полушки. Вся надежда на поддержание прежнего величия заключалась в жалких доходах с оскудевшего майората, которому на полях наносили ущерб сорняки и головня, а дома — ржавчина и тлен.

Но тщеславие его пока еще не страдало, он не унижался еще перед мужланами, выпрашивая у них кусок хлеба, чтобы утолить голод; и родословное древо, почитаемое семьей, оставалось девственно чистым, без посторонних черенков и прививок, революционный молот еще не осквернил его славных гербов. Словом, дон Робустьяно сохранил в чистоте свой род, у него были пища и кров. Украшенный гербами дом укрывал его от стужи зимой и давал прохладу летом. Другими словами, у него было все, чего мог желать до нынешним временам высокородный бедняк, обладавший своеобразным характером и причудами, которыми он в высшей степени гордился.

II

Торибьо Масоркас[144], прозванный Кривоножкой, по внешности, характеру, происхождению и богатству являл собой полную противоположность соседу дону Робустьяно. Это был человек толстощекий и коренастый; ноги его, однако, походили на плохо начертанные жирные скобки, подобные тем, какие выводит на стене ребенок, обмакнув предварительно палец в отцовскую чернильницу. Несовершенство этих скобок и послужило поводом для его прозвища. Он обладал веселым нравом, любил поговорить, был плебеем до мозга костей и к тому же богачом.

В молодые годы Торибьо отправился попытать счастья в Андалусию и там, поработав за прилавком у сурового и скупого хозяина, сумел порядочно обтесаться и скопить немалый капиталец, чтобы после нескольких лет каторжного труда и неслыханных лишений открыть на собственный риск и страх кабачок. Постепенно кабачок разросся в таверну, и когда хандало[145] стукнуло пятьдесят, он уже мог похвалиться, что кубышек с деньгами у него куда больше, чем прожитых лет. Вот тогда-то и вернулся он в родные горы, с намерением никогда более не покидать их.

Через несколько месяцев после того, как Торибьо вернулся домой, умерла его жена, на которой он женился без особой любви и склонности, здесь же, в деревне, в одну из своих кратких побывок (как правило, он заглядывал в родные места раз в четыре года). Богатому вдовцу взбрело было в голову жениться вторично, на этот раз избрав себе подругу по вкусу. Но спокойно взвесив все, что подсказывал ему опыт, он без особого труда отказался от этого опрометчивого шага. С той поры он с большим упорством отдался заботам о своих обширных владениях и о сыне, парне лет восемнадцати, жизнерадостном и ладном крепыше, добром малом в полном смысле этого слова, к тому же неглупом и неплохом по натуре, хотя и с недостатками, которые легко объяснялись тем, что отец его, более занятый севильской таверной, чем мыслями о семье, не баловал сына вниманием как раз в те годы, когда тот особенно нуждался в твердой направляющей руке.

Богач Масоркас колебался, не зная — то ли послать сына в Андалусию продолжать разрабатывать теперь уже мощную жилу отцовского богатства, то ли без лишних проволочек женить его на подходящей девушке и взвалить на него заботы о земле, которой обзавелся счастливчик-хандало в здешних краях. Опасаясь, однако, как бы неопытный юнец не пустил на ветер в короткий срок добро, накопленное ценою отцовского пота, а с другой стороны, устав постоянно возиться с коровами и батраками и мечтая окружить себя когда-нибудь в будущем семьей приличной, обходительной и с прочными устоями, как он выражался, — порешил Торибьо отправить Антона (так звали сына) в Сантандер, в один из дорогих колледжей, чтобы там его как следует пообтесали, вышколили, образовали! Тогда он сможет приступить к осуществлению задуманного отцом плана возвышения рода. Сынок его, нимало не озабоченный тем, что ростом он уже вымахал в гренадеры, и влекомый жаждой повидать свет да немного пошвырять деньгами на манер господ, принял это предложение и, в соответствии с пожеланиями отца, обосновался в главном городе провинции. Но не прошло и месяца, как ему пришлось убедиться, что, как выражаются в Бискайе, «из бревна не сделаешь кастаньет» и что он не создан для сюртука. Вид его в сюртуке неизменно вызывал насмешки, между тем как в короткой и свободной куртке он привлекал взоры девушек. Поразмыслив, юноша вернулся домой и твердо решил не расставаться больше ни с отчим кровом, ни с работой в поле, — из чего вовсе не следовало, будто он собирался отказаться от всех выгод и удобств, которые могло ему обеспечить отцовское состояние.

Как и отец — и, возможно, по тем же причинам, — он не очень-то заглядывался на полногрудых деревенских красоток: он явно метил выше в поисках подруги жизни. Он искал себе невесту не кокетливую и не бойкую на язык, как те, что прогуливались по сантандерским бульварам, — нет, он искал скромную и застенчивую девушку из дворянской семьи, которая, обладая приличной внешностью, могла бы стать в то же время настоящей хозяйкой в доме. Не иначе как дьявол попутал сына плебея Кривоножки и обратил его взоры не более не менее как на дочь высокородного дона Робустьяно Трес-Соларес-и-де ла Кальсада, которому, конечно, и в голову не могло прийти, что кто-нибудь осмелится столь дерзко посягать на чистоту его знатного рода.

Пусть не удивляется читатель, уже знакомый с портретом Вероники, вкусу юного Антона, прельстившегося ее внешностью и характером. В театре или где-нибудь в салоне наших больших городов Вероника вряд ли пришлась бы по вкусу мужчине, привыкшему к искусно раскрашенным и томным красоткам «приличного общества», но в деревне, среди грузных, неуклюжих девиц с широкими бедрами, загорелыми лицами и по-мужски угловатыми движениями, она заметно выделялась и привлекала взоры бледным лицом, белокурыми волосами и маленькими белыми ручками. По сравнению с окружающими дочь дона Робустьяно выглядела, выражаясь образно, драгоценным камнем, изящной вещицей. А в наших селах этого вполне достаточно, чтобы возбудить внимание и даже зависть поселян. Изящество для них равнозначно красоте. С другой стороны, сотни неопровержимых признаков свидетельствовали, что Вероника была подлинной сеньорой, а не какой-нибудь выскочкой, — и уже одно это неизбежно вызывало у простолюдинов глубокое уважение. Что же касается ее нравственных достоинств, то Антону они оставались неведомы, да и вряд ли в своем невежестве он смог бы их оценить.

Так или иначе, но отпрыск Торибьо Масоркаса, обратив внимание на достоинства Вероники и поразмыслив над преимуществами дворянского сословия, кончил тем, что увлекся дочерью дона Робустьяно. И настолько увлекся, что посвятил в это отца.

По счастливой случайности, сам Кривоножка не без зависти взирал на почетные места, предоставленные дону Робустьяно в церкви, и на гербы его дворца, хотя и не раз посмеивался над чванливостью и высокомерием своего соседа, а потому он не возражал против намерений Антона и пообещал всеми силами помочь ему.

Так обстояли дела, когда однажды Вероника возвращалась после воскресной мессы домой без отца, ибо дон Робустьяно задержался в церкви, чтобы приветствовать сеньора священника. Она, как обычно, торопилась и помышляла лишь о том, как бы побыстрее добраться до дому, — вынужденное мрачное заточение приучило ее страшиться даже света и вольного воздуха. Она уже обогнула глухую стену, выходившую на их улицу, и увидела вдали дверь дома, когда вдруг перед ней выросла фигура Антона.

Статный парень вырядился в лучшее платье; шелковые платочки, как бы случайно, торчали из каждого кармана его отлично сшитой куртки, — хотя, по правде сказать, юноша немало потрудился над этим; он был обут в башмаки тонкой белой кожи с зелеными шнурками, наполовину скрытые широкими складками светлых сатиновых панталон; две золотые булавки украшали накрахмаленный воротник его батистовой рубашки с вышитой манишкой, половина красот которой скрывалась синим бархатным жилетом с отворотами красного шелка; на голове у него красовалась круглая шляпа, из-под которой спадали на лоб черные блестящие кудри.

Очутившись перед Вероникой, Антон почтительно снял шляпу. Из галантности он уступил ей место на плитах, которые в тех краях служат тротуаром, и произнес не слишком уверенно:

— Добрый день, сеньора донья Вероника.

Не поднимая глаз и еще более ускорив шаг, Вероника равнодушно ответила:

— Здравствуй, Антон.

Антон смотрел на удалявшуюся девушку, и смущение боролось в нем с желанием остановить ее и воспользоваться для разговора столь благоприятным случаем, который вряд ли еще когда представится. Невероятным усилием воли он поборол робость, догнал свою знатную соседку и, то бледнея, то краснея, осмелился окликнуть ее достаточно громко:

— Донья Вероника!

Пылающая бандерилья[146] едва ли произвела бы на дочь дона Робустьяно большее впечатление, чем поступок сына Торибьо Масоркаса. Ее обуял страх, и в голове тотчас родились самые дикие опасения. Не догадываясь о плане Антона, она готова была поверить, что он тут же на месте ее убьет. Поэтому она почти бегом устремилась к дому. Но Антон твердо решил довести до конца начатое дело. Догнав беглянку, он постарался придать нежность своему голосу и сказал:

— Я хотел попросить вас об одной любезности.

Теперь Веронике поневоле пришлось остановиться. Пытаясь побороть охватившее ее смятение, бледная, как смерть, она принялась лихорадочно теребить концы мантильи.

— Любезности?.. От меня? — спросила Вероника не то сурово, не то испуганно.

— Да, от вас, сеньора…

На этом слове Антон запнулся: от волненья какой-то комок застрял у него в горле.

Он снова принялся вертеть шляпу в руках, а голова его уподобилась флюгеру: он глядел то на Веронику, то на плиты тротуара, то на небо. Проглотив наконец застрявший в горле комок, Антон снова заговорил:

— Я, донья Вероника, хотел сказать вам… не забывая об уважении, которое бог мне. велит испытывать… уважение, которое вы заслуженно мне внушили… Я хотел сказать вам… Я бы это высказал давно, если бы увидел вас раньше… Так что, сеньора донья Вероника… скажу без обиняков: я не считаю для себя подходящей компанию этого мужичья… Раз средства мне это позволяют, я хотел бы последовать своему вкусу и действовать в соответствии… Словом, я хочу вам сказать… что я… что если…

И тут снова что-то застряло у него в горле.

Бледное лицо Вероники от волнения и растерянности покрылось капельками пота. Антон же, помолчав немного, вновь обрел дар речи и продолжал:

— Я хочу сказать, что имею деньги и состояние… я не пьяница, не забияка, не бегаю за здешними девушками, думаю… Не примите это за презрение к ним, и не со зла я говорю это, но полагаю… Не для меня все эти девицы, коли завтра пойдет речь о заключении… брака… потому как господь бог дал мне, донья Вероника, нежное от природы сердце и кое-какие чувства вот здесь… Я думаю, что это, а также кругленькая сумма позволяют при случае… ждать благосклонной любезности и обходительности… чтобы утешить меня в скорби… С другой стороны, знаю, что я не очень силен в грамматике и прочих штуках; уж слишком поздно отец сообразил, что мы побогаче других и нечего мне потеть на пашне, подобно мужланам, которых наберется по сотне на полушку. Но если рассудить, что у меня, как я говорю, есть средства для содержания супруги при всех ее нуждах, и разумение, чтобы ухаживать за ней, как за драгоценностью, если она всегда будет соответствовать мне в границах страха божия и расположения… Я думаю, что никого не обижу, предъявив прошение… касательно этого… Верно, донья Вероника?

— Я думаю, вы правы, — пробормотала девушка, которая ничего не поняла и уже совершенно не знала, что делать и куда смотреть. Меж тем мантилья, которую она все время теребила, превратилась в подобие тунисского тюрбана.

Смахнув пот с лица одним из своих шелковых платков, Антон продолжал:

— Так вот: с учетом этих соображений и без всяких околичностей и поэтичностей, знайте донья Вероника, что единственное, чего я желаю со всем пылом любезности, это… жениться на вас…

Три последних слова отозвались в сердце Вероники как три удара, прозвучали в ушах как три орудийных выстрела, и тотчас, же ее лицо залилось румянцем, который цветом мог поспорить с красным зонтом ее отца. Вообще говоря, редко можно было увидеть лицо бледнее, чем у Вероники. Однако, недаром говорится, что на солнце и лед тает. Неожиданное объяснение в любви, странная обстановка, в которой оно произошло, неопытность ее в такого рода делах, оскорбленная щепетильность в вопросах чести — все это раздуло пламя, которое наконец растопило лед и преобразило девушку.

Выпалив признание, Антон как будто испугался собственной дерзости и в смятении потупил взор. Когда же он снова осмелился взглянуть на Веронику, та вся пылала, точно зарево… И следует признать, читатель, что краска стыда чудо как шла дочери дона. Робустьядо: с румянцем на щеках она и впрямь была прелестна!

Признав это, Антон уже был не в силах сдержать восторга, и, нанеся два ожесточенных удара по шляпе, которую он все это время почтительно держал в руке, воскликнул:

— Донья Вероника! Ответьте мне «да», или… я взбунтуюсь!

Не знаю, как истолковала Вероника выражение «взбунтуюсь» применительно к данному случаю, но слово это, сопровождавшееся отчаянным жестом, повергло ее в крайнее смятение… в ту самую минуту, когда из-за угла появился дон Робустьяно. При виде отца вконец оробевшая девушка побледнела до обычного своего состояния, бросилась к двери и поспешно захлопнула ее за собой, оставив пребывавшего в экстазе Антона с открытым ртом и сверкающими глазами.

Все произошло в одно мгновение. Но дон Робустьяно все же успел заметить дочь и немедленно заключил как по ее бегству, так и по поведению Антона, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Вот почему он замедлил и без того неторопливый шаг и принялся вертеть в руках тросточку. Приблизившись к сыну Масоркаса, он погрузил бородку в пучину галстука, а корпусом подался назад и вперил взор в юношу. Тот не сразу увидел сеньора, а заметив, покраснел, как спелый помидор, и, уступая дорогу, почтительно его приветствовал; однако сеньор, продолжая в упор смотреть на парня и вертеть тросточкой, не проронил ни слова и как ни в чем не бывало прошествовал к дому.

Но едва закрыл он дверь, как воскликнул с высокопарной скорбью:

— О светоч моего рода! Ужели этот негодяй осмелился взглянуть тебе прямо в лицо?

Как можно было уже убедиться, дон Робустьяно был человеком мягкого, мирного и добродушного нрава — настолько, что, — если бы ему позволили средства, во всей округе не осталось бы ни единого бедняка. Ни дрязги, столь обычные среди соседей, ни махинации аюнтамьенто, заполнявшие разговоры и владевшие умами жителей подобных селений, не способны были вывести его из равновесия. Но стоило ему услышать, что кто-то осмелился прибавить к плебейскому имени благородное слово «дон», или увидеть грубого мужика, напялившего сюртук хотя бы на два пальца длиннее обычной куртки, или же заподозрить, что сосед приветствовал его без должной почтительности, а некто позволил себе подшутить над аистовым пером его дочери или гербом над входом во дворец, — как он выходил из себя. Кто-то решается утверждать, будто полдюжины несчастных золотых унций стоят дороже, заслуживают большего уважения, чем все покрытые пылью грамоты гордого инфансона? Простолюдину взбрело в голову сравнить его чистую, благородную кровь с кровью жалкого, ничтожного землепашца? Какой-то мужик, желая унизить его величественную бедность, выставляет напоказ свое неизвестно откуда взявшееся богатство? Одна мысль об этом приводила его в бешеную ярость, и в такую минуту он готов был запустить стулом в голову обидчика. Вот почему он смертельно ненавидел Торибьо Масоркаса.

Кривоножка жил по соседству, в большом доме с крепкими стенами из тесаного камня и резными чугунными балконами. Этот новенький дом, окрашенный в желтые и зеленые цвета, казалось излучал довольство и изобилие. Бго соседство с ветхим, давным-давно не крашенным, покосившимся дворцом дона Робустьяно было, по мнению последнего, вечным и дерзким вызовом его древнему благородству. К тому же в селении богатый хандало был более известен как дон Торибьо, чем как Кривоножка, и, добавим это, слыл первейшим шутником и балагуром. Как мог спокойно терпеть подобные неслыханные оскорбления чванливый аристократ дон Робустьяно?!

Судите теперь сами, что переживал он, застав Веронику за беседой — по всем признакам греховной — с сыном Масоркаса.

Едва войдя в дом, он не задержался даже в спальне, чтобы снять шляпу и сменить сюртук, проследовал в «парадный зал», уселся в кресло и грозно кликнул к себе Веронику.

Уже давно предчувствуя расплату, девушка, дрожа от страха, металась но своей комнате и не медля явилась на зов отца. Она стояла потупив голову и скрестив руки на переднике.

— Посмотри им прямо в глаза, — молвил дон Робустьяно, указывая на портреты предков.

Вероника повиновалась, несомненно радуясь, что от нее не потребовали большего.

«Ее покорность меня отчасти успокаивает», — подумал дон Робустьяно, а вслух сказал:

— Возвращаясь после мессы, я застал тебя на улице с неотесанным болваном, сыном Масоркаса, — этого гнусного осла, нагруженного золотом… Завидев меня, ты в испуге убежала, а он остолбенел и умолк, как бессловесная скотина… Твой поступок, Вероника, внушает мне опасения; ты должна объяснить, что все это значит?

И Вероника почувствовала, во второй раз за день и за всю свою жизнь, как вспыхнуло ее лицо. Она еще ниже опустила голову, но не произнесла ни слова.

— Повторяю, что все это значит? — настаивал дон Робустьяно.

— Ничего, сеньор, — ответила наконец, заикаясь, дочь.

— Бог мой! Как так ничего?

— Ничего, сеньор.

— Гром и молния! Ты выдаешь себя уже тем, что стыдишься… Если ничего дурного ты не совершила, то почему же, завидев меня, поспешила скрыться? Почему сейчас, услышав мой вопрос, ты покраснела?

— Потому что вы гневаетесь и впервые разговариваете со мной так сердито…

— Это верно: я никогда тебя не бранил; но сегодня у меня есть веские основания сердиться… Итак, говори — и не вздумай меня обманывать, — что произошло на улице?

— Сеньор, — видите ли… Я возвращалась после мессы одна, ведь вы остались побеседовать с сеньором священником… Когда я проходила мимо дома Торибьо, мне повстречался его сын… Он поздоровался со мной… Но я как ни в чем не бывало продолжала идти… Вдруг он подошел и окликнул меня, очень вежливо…

— О боже!

— Сеньор, вы меня пугаете!

— Вежливо! Вежливость этого прощелыги! Эта свинья вежлива!..

— Но, сеньор, он в самом деле был очень вежлив…

— Продолжай!

— Сначала он попросил меня об одолжении… поэтому я остановилась… Тогда… тогда он сказал, что, с одной стороны, его чувства… богатство, с другой стороны… и что я… и мои достоинства…

— Гром и молния! Этот болван, этот навозный жук, оказывается, осмелился говорить тебе комплименты?.. Тебе, ведущей род от ста благородных рыцарей!!!

— Иисус-Мария! Сеньор, вы так гневаетесь!

— Говори! Что же все-таки случилось?

— Ничего, сеньор, ничего… Он говорил мне… право, не знаю что… я ведь, по правде сказать, и половины не поняла…

— Но он тебя оскорбил!

— Уверяю вас, нет! Он ни разу не забыл назвать меня доньей Вероникой…

— Еще бы! Даже эта дубина не посмела отказать тебе в том, что принадлежит тебе по божественному праву… Но продолжай… Что было дальше? Бьюсь об заклад, он чего-то от тебя домогался.

Услышав это, Вероника еще ниже опустила голову и покраснела пуще прежнего. Дон Робустьяно подскочил в кресле и закричал вне себя:

— О боже! Так я все-таки прав?! Ты провинилась сегодня, Вероника!

— Сеньор, — ответила девушка, едва сдерживая слезы, — клянусь вам, что он не коснулся кончика моего- платья.

— Какое там платье, какие кончики! Двести тысяч дьяволов! Он тебя остановил, осмелился взглянуть на тебя, говорить с тобой, обхаживать, как вьючную ослицу! Это он-то, кукурузная башка, вонючка, гнусная кляча! И с кем — с моей дочерью, род которой идет от королей и насчитывает сотни славных рыцарей! Да разве это не оскорбление? Не надругательство? Не бесчестие? Ну конечно, мы живем во времена равноправия… в подлые времена! Теперь нет ни позорных столбов, ни костров для дерзкого мужика или святотатца… Вероника! Твоя мать, скончавшаяся в родовых муках, твоя благородная, гордая мать, единственная в этих местах, которая по своему происхождению была достойна меня, — твоя мать, повторяю, никогда бы не поступила так, как ты. Бесстрашная и гордая, она со всем пылом порядочной женщины начисто отвергла любезность какого-то французика, солдата наполеоновской армии. «Charmante femme»[147] — сказал он ей, проходя мимо; и она возмутилась до глубины души, хотя и не поняла сказанного. От стыда она лишилась чувств и упала ко мне в объятия… А ты, ты не умерла, слушая гнусную чушь, все то, что наговорил тебе этот дурень, этот невоспитанный мужик… Нет, ты не дочь мне, а выродок в нашей семье!.. Ты нарушила свой долг! Прочь с моих глаз!.. Убирайся, убирайся куда-нибудь подальше от меня… Имей в виду, что я не сажаю тебя на хлеб и воду лишь потому, что это не было бы для тебя достаточно суровой карой.

Не дожидаясь повторения приказа, Вероника, не поднимая головы, семеня, вышла из парадных покоев. Она поспешила на кухню.

Примите во внимание, читатель, что, оставшись один, дон Робустьяно упал на колени перед изображениями предков и со слезами, которые градом катились по его исхудалому лицу, предложил жалким, пожелтевшим от времени портретам свою жизнь, дабы ответить за преступление дочери, названной им первой либералкой в их старинном и славном роду.

III

Донье Веронике потребовалось немало времени, чтобы осмыслить те исключительные события, которые свершились в течение получаса.

Наконец, когда воспоминания об отцовских проклятиях больше не приводили ее в содрогание даже при подробном разборе сцены с Антоном на улице, она поняла следующее:

ее дворянская гордость вовсе не страдала от того, что простолюдин Масоркас нарушил правила этикета: остановил ее на улице и среди бела дня объяснился в любви;

но она вела себя недопустимо: во-первых, потому что сильно смутилась, выслушивая заверения в любви со стороны молодого человека, и во-вторых — это было самое худшее — в ее ответе не прозвучало ни малейшего признака расположения к собеседнику;

Антон, оказывается, недурен собой: и глаза, и нос, и рот — все как положено;

все это она успела рассмотреть, хотя сама не знает, как это могло случиться, — ибо готова поклясться, что не поднимала на него глаз в продолжение всего разговора и никогда ранее не рассматривала его так внимательно;

по мере того как в ее памяти с необычайной легкостью стирались гневные упреки отца, мягкие и почтительные выражения Антона все больше и больше западали ей в душу;

чем больше она вдумывалась в эти выражения, тем с большей охотой она перебирала их в памяти, при этом сердце ее билось сильнее, а голос Антона все громче звучал в ее ушах;

и наконец: Антон сказал ей, что жениться на ней было бы для него счастьем, — а это свидетельствовало о настоящей любви.

И тут она осмелилась даже подумать, что замужество сулит ей избавление, от бедности и лишений. Антон богат, она сможет одеваться и выбирать кушанья по своему вкусу и желанию и повеселиться, как веселятся все люди, она станет хозяйкой дома, где много нового крахмального белья; и, наконец, замужество даст выход тому необъяснимому смутному чувству, которое овладело ею впервые в жизни, — той таинственной способности находить нечто чудесное в шуме листвы, журчанье ручья, в порывах ветра и блеске солнечных лучей — во всем, что совершается в природе, проходит мимо нее и говорит о том, что ее жизнь, наполненная тоскливыми, однообразными и никчемными воспоминаниями о былой славе захудалого ныне рода, была глупым самоотречением и нелепой жертвой, в то время как совместная жизнь с порядочным человеком, любящим и обеспеченным, была бы осмысленнее, приятнее и угоднее богу, который и даровал ей эту жизнь.

Итак, пораскинув умом, она пришла наконец к заключению, что было бы величайшей глупостью определять достоинство и ценность человека количеством гербов в его дворянской грамоте. Как видит читатель, дочь дона Робустьяно начинала, хотя и с некоторым опозданием, отдавать дань законам природы, ибо господь бог создал женщину не ради того, чтобы она вела растительный образ жизни.

Кроме новых мыслей, завладевших Вероникой, другие признаки внешнего порядка ясно свидетельствовали о разительной перемене, происшедшей в ней за весьма короткое время.

В глазах Вероники, которое раньше казались мертвыми и тусклыми, засветился яркий и задорный огонек, веселая улыбка оживила рот, прежде вялый и бесцветный, губы и щеки потеряли свою мертвенно-восковую бледность и заалели розами мая. Домашние работы теперь не приводили ее в уныние — напротив, она вдруг пристрастилась к ним и полюбила опрятность и порядок. Постоянные хлопоты по дому привели к тому, что прежняя скованность сменилась приятной и изящной легкостью движений.

Веронике не спалось, она грезила об Антоне. Стоило ей услышать пение на улице, как она приникала к окну, стараясь разглядеть сквозь щели в ставнях, уж не он ли поет ей серенаду.

В подобные минуты, желая помечтать, она убегала от отца, который после известной нам сцены обращался с нею неумолимо и сурово.

Между тем Антон (которого мы оставили в тот момент, когда он приветствовал дона Робустьяно после объявления своего дерзкого намерения Веронике), увидев, что она покинула его так неожиданно именно в тот миг, когда он надеялся услышать из ее уст слово, достойное его велеречивого объяснения, почувствовал, что восхищение знатной сеньоритой непрерывно растет в нем, и поклялся либо довести до конца начатое предприятие, либо покончить счеты с жизнью.

В результате твердо принятого решения…

Но прошу извинить меня и внимательно выслушать: чем больше событий, тем больше пояснений.

Это случилось в душный августовский день. Почти касаясь вершин горной цепи, замыкавшей горизонт перед окнами сеньора дона Робустьяно, надвигались мрачные свинцовые тучи. Каштаны, окружавшие дом, стояли не шелохнувшись; высоко в небе над деревенской колокольней, словно затеяв веселую игру, резвились стрижи; раскаленный воздух застыл, было невыносимо жарко.

Время от времени огненный зигзаг, предвестник глухого раската грома, разрезал тучи, — все говорило о том, что скоро разыграется буря. Работавшие на полях крестьяне спешили собрать свежее сено в стога; скот испуганно жался к живым изгородям, а собаки, поджав хвосты, мелкой рысцой трусили к своим дворам: может, посчастливится утащить кость и заняться ею в укромном уголке или, зарывшись под навесом в куче сухого камыша, спокойно полизать лапы и задремать.

Тем временем гроза приближалась. Дон Робустьяно и Вероника со страхом и трепетом следили за ее нарастанием и, услышав новый удар грома, закрыли все двери и окна. Согласно обычаю, установленному в доме на случай разыгравшейся непогоды, Вероника побежала за молитвенником и за свечой, которую полагалось зажигать во время грозы: чудодейственная сила свечи определялась только тем, что в неделю святых даров она горела перед распятием; оба предмета были вручены отцу. Дон Робустьяно вытянул из пучка уже наполовину обгоревшую соломинку, пропитанную серой, и поспешил на кухню, сопровождаемый Вероникой, которая боялась оставаться одна в комнатах. С величайшей осторожностью он поднес соломинку к угольям, а затем к свече; свеча загорелась, а бедный сеньор трижды чихнул, когда вонючий удушливый дым от горевшей дьявольской смеси достиг его носа.

Дойдя до этого места, читатель может упрекнуть меня за излишние подробности, а потому спешу сообщить, что дон Робустьяно уже давно поклялся не допускать в своем дворце, свято хранившем традиции прежних дней, серных спичек, ни сосновых, ни картонных, поскольку они были одним из нововведений, особенно характерных для духа нынешнего времени.

Если же он подносил соломинку сперва к головешке, а потом к свече, то объясняется это совсем просто: воск от огня мог расплавиться раньше, чем зажжется фитиль, — между тем воск стоил недешево.

Таким образом, я показал, что изложенные подробности вовсе не пустяки и важны для обрисовки характера персонажей, потому-то я и поместил их в соответствующем месте повествования.

Ну, а теперь продолжаю.

После того как свеча была зажжена, дон Робустьяно прикрыл ладонью, на манер защитного козырька, слабо трепетавшее пламя и, по-прежнему сопровождаемый Вероникой, направился по коридору торжественным шагом к своей спальне, в которой висело, как, очевидно, помнит читатель, изображение святой Варвары. Отец и дочь опустились на колени перед образом, укрепив предварительно свечу в бронзовом канделябре; дон Робустьяно открыл молитвенник и, крестясь, произнес:

— Во имя отца и сына и святого духа…

— Аминь! — раздался зычный голос в дверях спальни.

— Господи Иисусе, пресвятая дева Мария! — воскликнули в испуге отец с дочерью. В звуке голоса им почудилось нечто сверхъестественное. Но когда дон Робустьяно, набравшись храбрости, оглянулся, он увидел соседа Кривоножку, который громко хохотал, держась за бока.

— Варвар! — прорычал в ярости почтенный сеньор, подымаясь с колен.

«Что бы это могло значить?» — подумала Вероника, увидав в доме так неожиданно появившегося Торибьо, отца Антона, с которым мы уже познакомились.

— Только ты можешь выкинуть такое! Скотина! — брызжа слюной, прокричал дон Робустьяно.

— Ха-ха-ха! — еще громче заливался непрошенный гость.

— Торибьо!

— Ха-ха-ха!

— Кривоногий черт! Ты пришел издеваться надо мной в моем же собственном доме? Одного не пойму — как ты проник сюда, разбойник?

— Воспользовавшись тем, что ваша работница, или служанка, или кто там она у вас, — словом, эта сплетница-колдунья, которая постоянно торчит здесь, — вышла из дому… А я как раз собирался навестить вас. Вдруг вижу: дверь открывается, — ну я и шмыгнул, решив, что на мой стук вы не откроете и я до скончания века не попаду к вам.

— В мой дом никто не входит без разрешения.

— Это мне хорошо известно, сеньор дон Робустьяно.

— Так почему же…

— Бывают случаи…

— Говори, что это тебе приспичило явиться сюда? Что ты собираешься сообщить мне?

— Кое-что весьма приятное.

— У тебя — и приятное? Так чего же ты молчишь?

— Если позволите сказать… Уж раз мне оказан радушный прием…

— Прием оказан такой, какого заслуживает человек, ворвавшийся, подобно тебе, в чужой дом.

— Ха-ха-ха!

— Опять, Торибьо?

— Извините, дон Робустьяно, но я так смешлив…

— Ты кончишь когда-нибудь или нет? Что же ты все-таки намерен мне сообщить?

— Если донья Вероника сделает милость и оставит нас на минутку вдвоем…

— Будет лучше, если мы ее оставим. Ничего не поделаешь! Раз черти тебя принесли, то ты не уйдешь отсюда без головомойки за все свои проделки.

— Ведите меня, куда пожелаете, дон Робустьяно.

И Торибьо Масоркас последовал за знатным сеньором, который провел его в «парадный зал» и, войдя, затворил за собой дверь. Донья Вероника так и прилипла к двери, словно ракушка к днищу корабля, — не столько из страха остаться одной во время грозы, которой она, как нам известно, боялась, сколько из желания подслушать через замочную скважину разговор отца с Масоркасом.

На Кривоножке был дорогой костюм темного цвета, напоминавший покроем не то барское платье, не то одежду простолюдина. В кружевном жабо блестела тяжелая золотая цепь, которая спускалась на грудь и, разделившись надвое, терялась в карманах жилета. Огромные ноги были обуты в блестящие лакированные ботинки. В руке он держал толстую бамбуковую трость с золотым набалдашником.

Ничто не ускользнуло от внимания дона Робустьяно, скорее наоборот: он все украдкой, но внимательно разглядел и с негодованием почувствовал, что весь этот блеск режет ему глаза, — ибо на все признаки богатства он смотрел, по привычке, как на вызов своей унылой нищете.

Чувство уязвленной гордости охватило его, но, как всегда в подобных случаях, он сохранил величественный вид и опустился в кресло, украшенное гербами, оставив богача Масоркаса стоять перед ним. Гость, человек доброго нрава, только посмеивался над слабостями высокородного хозяина.

— Говори, — произнес сеньор, придав важность своему голосу.

Но раньше чем Торибьо успел раскрыть рот, грянул удар грома, от которого содрогнулся весь дом.

— Пресвятая заступница! — воскликнул дон Робустьяно, закрывая лицо руками.

Ты витаешь в кущах рая,

Нас в несчастье не покинь!

О, спаси нас, умоляем,

Божий сын Иисус! Аминь! —

подхватила Вероника из своего тайника, дрожа от страха так, что у нее не попадал зуб на зуб.

— Ничего, пронесет, дон Робустьяно, — сказал Масоркас.

— Пронесло бы, коли б ты не помешал нам читать гимны в честь и во славу божью.

— Если только поэтому, то можете считать, что мы уже молимся: ведь я сызмальства наизусть знаю все гимны… и могу прочесть их, если не верите. Послушайте-ка:

Все те гимны, что пророк

Сочинил с примерным рвеньем,

Он подслушал в небесах,

В звуках ангельского пенья.

— Торибьо! Не насмехайся над делами небесными, если мирские не внушают тебе должного уважения.

— Я не насмехаюсь, сеньор дон Робустьяно. Я, слава богу, человек верующий.

— Ну, чертова душа, чего же ты от меня хочешь?

— Вот я и хочу доложить вам… всего в двух словах…

— Помоги-то бог.

— Я, дон Робустьяно, хотя и низкого сорта человек, как вы изволите выражаться, и воспитание у меня невесть какое: плуг да соха, — а все же я сумел усердием и рвением честно сколотить себе в Андалусии небольшой капиталец.

— Ну какое значение это имеет для меня?

— Некоторое значение может иметь.

— Ровно никакого, ни малейшего! Понимаешь ли ты это, шарлатан?

— Не следует так говорить, дон Робустьяно, — ведь я с миром пришел. Тут такой случай, что нужно говорить начистоту, и то, что я уже сказал, клонится как раз к этому. Так вот, я говорю, что я достаточно богат и вдобавок вдовец; но я уже стар, и поскольку «молодец может умереть до срока, а старец не может жить без срока», и поскольку часто «баран ягненка не переживает», то все мое движимое и недвижимое вскорости перейдет в руки моего единственного сына.

— Кстати и сын твой злодей порядочный!

— Я полагаю, что вы ошибаетесь, дон Робустьяно: мой Антон парень что надо, не дурак и очень послушный.

— А я говорю, что он разбойник.

— А я говорю, что вы на него клевещете.

— Он мне нанес оскорбление.

— Тогда другое дело. Если это взаправду так, то будьте уверены, что, хоть он мне и сын, я ему морду сверну набок. Так скажите мне, чем же он вас оскорбил?

— Тем, что осмелился вознестись в своих честолюбивых стремлениях до моей дочери.

— Это не оскорбление.

— Нечестивец!

— Конечно не оскорбление. Я и сам пришел сюда единственно затем, чтобы поговорить об этом деле.

— Вот как! Выходит, что ты пришел доконать меня?

— Вы позволите мне объясниться?

— Продолжай, санкюлот, заканчивай, франкмасон!

— Благодарствуйте, дон Робустьяно. Дело в том, что как я, так и мой сын, поскольку средства нам дозволяют, мы твердо порешили, что молодой, крепкий и ладный парень может дать начало и основание семье, наподобие нынешних богатых семей. Мы хотим, чтобы в нашем роду не было больше курток и никто не рылся в земле, чтобы с нынешних времен пошло все по-иному, ну и чтобы отныне, если это возможно, рождались в моем доме сыновья, как говорится, только в сюртуках.

— И ты думаешь, мужлан, ты полагаешь, прощелыга, что сюртук делает человека благородным? Ты вообразил, что достаточно покопаться в навозе, сунуть себе в карман пригоршню монет, нацепить на шею золотую цепочку — и ты уже знатная персона? Нет, вы только подумайте! Вся эта нынешняя нечисть, вся эта банда якобинцев воображает, что даже законы божеские зависят от их прихоти и грязных домогательств!

И едва дон Робустьяно это произнес, как раздался удар грома, еще более мощный и раскатистый. От сотрясения качнулись на стене портреты. Дон Робустьяно сжался в комок, и даже Кривоножка почувствовал себя не слишком уверенно под трухлявыми сводами.

— Ты слышишь, нечестивый Вольтер? Это перст божий грозит тебе! — воскликнул дон Робустьяно, открывая глаза, когда гром отгремел.

— Я слышу только гром, — ехидно заметил Торибьо, — но я вижу, что тут у вас все ходит ходуном, а это и для меня угроза и вам предупреждение.

— Предупреждение мне! Ах ты бунтовщик! Мне предупреждение? Почему же это, позвольте спросить?

— Да потому что все здесь едва держится, и очень жаль, коли из-за нелепого чванства вы в одно прекрасное утро останетесь ни с чем или — еще хуже — если вас придавит кучей мусора, как червей.

— Что ты этим хочешь сказать, безбожник?

— А то, что мы не безбожники, как вы нас считаете (впрочем, это я вам прощаю), не бандиты и не якобинцы, а честные люди, верующие и трудолюбивые, которые трудом своим сколотили состояние. Не кто иной, как мы, повторяю, призваны поддерживать ваши гербы, которые рассыпаются от ветхости, и потолки, источенные червями; мы призваны вдохнуть жизнь в бесплодные земли и заполнить шумом и радостью пустоту ваших закопченных залов, — ведь только во времена царя Гороха все вершилось само собой, без труда.

— Господи Иисусе, боже праведный! Да неужели нет на него погибели!.. Прости меня, господи! Хоть бы молния… Пресвятая дева Мария! Ну, продолжай, продолжай, Робеспьер. Говори дальше, живодер! Я хочу посмотреть, до чего дойдет твоя святотатственная дерзость.

Все это дон Робустьяно выпалил, яростно подскочив в кресле, заскрежетав зубами и сжав кулаки.

Кривоножка улыбнулся и продолжал:

— Как я уже поведал вам, у меня немало денег.

— Ты опять о своей мошне, фанфарон? Опять издеваешься надо мной, жалкий андалусский торгаш?

— Так вот, я говорю, что у меня изрядный капитал…

— Ах, ты снова?!

— Да, у меня немало монет, и только…

— Это всем известно.

— Я и хотел бы за счет того, что у меня в излишке, приобрести то, чего у меня недостает. Я хотел бы женить моего сына на той, которая ничем не похожа на грубых деревенских девиц, но нам не нужны и городские франтихи-вертихвостки, — я хотел бы ему в жены, например, бедную девушку из знатного рода.

— Святой Робустьяно!

— Да, бедную девушку из благородных, которая согласилась бы укрепить фасад вашего дворца завалинкой из золотых монет, заработанных в севильской таверне.

— Я узнаю тебя, Иуда Искариот!

— Она жила бы, как истая сеньора, нежилась бы в прохладе на мягких креслах и затмила бы солнце теми драгоценностями, которые ей подарит Антон.

— Ну, продолжай, продолжай…

— Если бы она пожелала, то могла бы посмотреть белый свет; воспитывала бы детей в страхе божьем и в нынешних правилах…

— Дальше, дальше, сукин ты сын!

— При всем этом она любила бы своего мужа и была бы ему верной женой.

— Ну, хватит! Говори прямо, чего ты хочешь?

— Я кончаю, Дон Робустьяно: нам с сыном пришлась по душе донья Вероника, чьей руки я и пришел просить у вас для моего Антона.

Лицо гордого дворянина вдруг стало зеленым, потом желтым, потом синим… на нем сменилось двадцать оттенков, едва он услышал последние слова Кривоножки. Он не знал, как поступить: бросить чем-нибудь тяжелым в обидчика или призвать на помощь всех фурий ада. Он уже решил покарать его сразу обоими способами, как вдруг зал, в котором постепенно воцарялся полумрак по мере того как небо заволакивалось тучами, осветился зловещим ослепительным блеском, каштаны во дворе со стоном пригнули мощные кроны, с треском распахнулись двери балкона, в небе грянул такой умопомрачительный, по выражению местных жителей, гром, словно небо было огромным брезентом и два разъяренных гиганта рвали его в клочья, облака разверзлись, и вихрь, прихватив себе в помощь ливень с градом, бешено обрушился на улицы, долины и крыши. Дряхлая крыша дворца издала жуткий, леденящий душу стон, словно, погибая под тяжестью лет и от ярости бури, она пыталась предупредить обитателей: «Спасайся, кто может, — я сейчас рухну!»

Все произошло в несколько мгновений. Вероника, которая с нетерпением ждала ответа отца на сватовство Антона, испустила вопль, дон Робустьяно протяжно закричал, а Кривоножка так сильно рявкнул, что это стоило десяти криков. И тут же все трое, натыкаясь друг на друга, в страхе выскочили во двор. Там, укрывшись от дождя под навесом, они долго еще наблюдали, как рушились последние остатки прежнего величия дона Робустьяно. Нужно ли говорить, какое горе переживал несчастный, не смея даже глаз открыть, чтобы взглянуть на свой дом. Если крыша провалилась, что будет с ними? Какая судьба ожидает его нищую, но гордую независимость?

Прошло полчаса, прошел и порыв бури. Дон Робустьяно начинал надеяться, что напугавший их треск вовсе не был свидетельством какого-либо серьезного повреждения, душа его начала уже успокаиваться, он даже отважился открыть глаза, — но, пристально посмотрев на здание, воскликнул, показывая рукой на крышу:

— Какое горе!

— Я уже полчаса гляжу на это горе, — сказал Масоркас. — И если бы только это!..

— Но что же еще, чертов сын?

— Загляните туда, на крышу около балконной двери.

— Милостивый боже!

То, что увидели дон Робустьяно и Торибьо, было огромной дырой, зиявшей в верхней части крыши. Они увидели также ужасную трещину на стене фасада. Несчастная Вероника плакала, у отца подергивались губы. Масоркас, глубоко тронутый происшедшим, осмелился обратиться к ним:

— Теперь уже и думать нечего оставаться на ночь в этом доме; чтобы помочь беде, предлагаю вам от чистого сердца свое жилище.

— Нет, лучше тюрьма! — воскликнул разгневанный фанатик.

— Это вы напрасно, дон Робустьяно, в моем доме удобнее, и у вас будет все необходимое, пока отстроят ваш дом… и я даю в ваше распоряжение деньги на расходы.

— Я милостыни не прошу!

— Я ее вам и не предлагаю, сеньор дон Робустьяно.

— У меня еще осталась вот это беседка.

— Верно, но ведь в этой каморке тесно и, наконец, в ней даже нельзя по-настоящему укрыться от непогоды.

— Ну а тебе-то что за дело?

— Никакого, с вашего разрешения; но скажу вам откровенно: мне больно видеть вас в таком положении, больно видеть, как вы расстраиваетесь из-за пустяков и вздыхаете из-за злополучной раны, нанесенной вашим владениям.

— Ах, у тебя хватает духу издеваться надо мной, карбонарий!

— Нет, сеньор; у меня есть только горячее желание вразумить вас: поймите раз и навсегда, что через ту щель в стене ушли последние остатки величия вашего дома.

— Убирайся и ты через эту щель, пират! Прочь с моего двора, грабитель!

— Да, я уйду, и без всякой обиды, дон Робустьяно; и в доказательство этого я еще раз предлагаю вам бессрочную и беспроцентную ссуду, необходимую для ремонта того, что было разрушено бурей.

— Лучше умереть, чем принять от тебя деньги!

— Полноте! Поразмыслите на досуге… и не забудьте также о другом моем предложении, за которое вы когда-нибудь меня поблагодарите… И вы тоже, донья Вероника.

— Отец мой, ваша милость, скажите ему «да»! — осмелилась вымолвить несчастная девушка умоляющим голосом, намекая, по правде говоря, больше на брачное предложение, чем на денежную помощь.

— Ах, чтоб вас всех громом поразило! — закричал дон Робустьяно, задыхаясь. — Оставьте меня в покое!

— Я послушаюсь вас. Будьте здоровы, дон Робустьяно! До свиданья, донья Вероника.

— Прощайте. С богом, дон Торибьо, — ласково ответила девушка.

— Дон?.. Пугало, дон-наглец — вот он кто! Развратница! — закричал вне себя дон Робустьяно, услышав, как его дочь величает «доном» такого низкого человека, как Кривоножка.

Между тем Торибьо вышел со двора, смеясь и печалясь в одно и то же время. Он смеялся потому, что человеку с его нравом доставляла огромное развлечение барская спесивость дона Робустьяно. Печалился же он из-за того, что, будучи человеком здравомыслящим и с добрым сердцем, жалел упрямого сеньора, самозабвенно приносившего все в жертву ложным представлениям о достоинстве и чести и так безрассудно отвергавшего богатство, которое стучалось в его двери.

IV

Едва дон Робустьяно и Вероника остались одни, как отец дал волю потоку жалоб, а дочь разразилась рыданиями. Нет, такого злосчастного удара судьбы высокомерный сеньор Трес-Соларес не ожидал! Он рассчитывал до самой могилы сохранить гордую независимость, какой он обладал с самого рождения. И вот в одно мгновение все погибло! Беседка в саду лишь временно могла заменить жилище, да и то с превеликим трудом: она была ничтожно мала, и провести в ней ночь осенью будет равносильно ночлегу на ветру под открытым небом.

Единственный выход заключался в том, чтобы привести в порядок дворец, крыша которого могла обрушиться в любую минуту. Но для этого нужны деньги, а их-то как раз у дона Робустьяно и не было. Правда, можно бы продать землю и мельницу — это позволит ему вновь обрести кров над головой, но зато… он лишится еды. А чтобы питаться каждый день, пришлось бы отказаться от ремонта и обречь себя на жизнь без крова, что было, пожалуй, еще хуже, чем умереть с голоду.

Все эти соображения пришли на ум опечаленному сеньору еще до того, как он выбрался из-под навеса. Но положение требовало безотлагательных мер, и он решил пока что переселиться в беседку. Тотчас же, приняв все меры предосторожности, с бьющимся от страха сердцем, Вероника с помощью отца извлекла из-под обломков остатки мебели и одеждой и перенесла их в беседку.

В ту ночь дон Робустьяно не ложился; он предпочел бодрствовать, шагая из угла в угол жалкой комнатушки, которую стыдливая Вероника перегородила одеялом, прибив его к двум палкам. Снова и снова перебирал он в уме способы заполучить эти столь необходимые ему несчастные гроши, не унизив при этом гордости и достоинства, которые приличествовали его положению в обществе. От мысли продать землю пришлось отказаться. Выручить его могла бы только ссуда. Но у кого взять денег взаймы. У Торибьо? Нет, лучше голод, холод и даже смерть, только не это! О других соседях нечего было и думать: все они — либо нищие батраки Кривоножки, либо столь же заурядные богачи, как Торибьо. Сеньор священник, конечно, мог бы ссудить деньги и притом сохранить все в тайне, как на исповеди; не пронюхала бы ни одна живая душа… Но где там! Он и сам, чтобы не умереть с голоду, нуждается в той скудной плате, которую получает от государства. Другое дело — аюнтамьенто; из всех возможных кредиторов оно, вне всякого сомнения, наиболее приемлемо, ибо в конце концов аюнтамьенто — учреждение официальное и если его рассматривать как нечто целое, то оно заслуживает всяческого уважения, хотя отдельные его представители достойны лишь презрения. Да, но согласится ли аюнтамьенто быть кредитором? А если и согласится, то, распоряжаясь не своими собственными средствами, не окажется ли оно особенно требовательным в отношении гарантий и мер предосторожности! Предположим, оно потребует гарантий, — должен ли дон Робустьяно согласиться на это унижение? Но если он и пойдет на это, где найти гарантии? Заложить земли и мельницу? Но наступит срок уплаты долга — и денег у него не будет: ведь питаться-то ему нужно! Тогда заложенное имение пойдет с молотка и он окончательно лишится средств к существованию. Напрасно дон Робустьяно мучительно ломал голову в поисках выхода из этого заколдованного круга. «О гнусный неустроенный век, век разбойников и материалистов! Ты вбираешь спокойно на мои невзгоды, словно тебя они не касаются; мои бедствия не вызывают у тебя ни сочувствия, ни краски стыда!» — восклицал несчастный дон Робустьяно, ощущая одновременно и гнев и бессилие. Как будто наш век повинен в его бедах! Едва успокоившись, дон Робустьяно вновь возвращался к тем же мыслям, и снова вставал перед ним вопрос: что лучше, лишиться пропитания — или унизиться до просьбы о помощи? Точнее: либо голод — либо деньги Торибьо. «В самом деле, — говорил старый сеньор, отступая перед этим выбором, словно ранившим его в сердце, — в самом деле, как было бы полезно объединение всех людей моего сословия в прочный союз! Это дало бы нам силу противостоять любым бедам и презреть коварство и гнусность черни, отказывающей нам в уважении и стремящейся загнать нас в хлев, как жалкую скотину… Но хватит ли у нас мужества, чтобы в подобных обстоятельствах признаться остальным в испытываемой нами неотложной нужде? Позволит ли фамильная честь подобную жертву?.. Но могут ли еще быть сомнения? Колебаниям нет места, раз речь идет лишь о печальном выборе: либо просить… — увы, сеньор, это так! — просить милостыню у зазнавшегося и тщеславного трактирщика, либо обратиться за благородным вспомоществованием к дворянину… Правда, говорят — не выноси сора из избы… И все же, нет сомнения, я вынужден поведать о своих невзгодах представителям старинной знати. Но захотят ли они прийти мне на помощь? Да и смогут ли? Ведь нас вечно разделяли предрассудки, постоянная вражда, междоусобицы… К тому же я так обособился от всех… А разве мало у меня оснований предполагать, что все эти сеньоры находятся в столь же плачевном положении? И то правда — навряд ли они тут же раскошелятся, едва я к ним пожалую… Нет, мне следует поостеречься, нельзя выложить перед ними разом все затруднения. Вернее было бы на первых порах ограничиться лишь прощупыванием почвы, умонастроения, а затем… затем, черт возьми, у меня по крайней мере осталось бы утешение, что я разделил с кем-то тоску, сейчас меня убивающую».

Поразмыслив, дон Робустьяно счел наконец самым подходящим обратиться за советом к кому-нибудь из людей своего круга. Он стал припоминать всех соседей по очереди, чтобы избрать среди них наиболее достойного. Разумеется, у знатного сеньора не только не было друзей в округе, но он даже и в глаза никого не видел, зная о них лишь понаслышке, из рассказов отца. Но он полагал, что в данном случае это обстоятельство не имеет большого значения.

И вот каков был результат произведенного им смотра знати. Десяток семей находился в смертельной вражде с его родом: одни потому, что когда-то их интересы столкнулись; другие — из-за мелочных вопросов этикета; третьи — по несоответствию характеров. О местопребывании примерно еще такого же числа семей он не имел никакого представления. С полдюжины старинных родов, как он с грустью убедился, совсем исчезли с лица земли, многие же ныне представлены лишь унылой старой девой либо выжившим из ума одиноким стариком. Только одна семья вселяла в него некоторые надежды: близкие и сердечные отношения с этим родом продолжались еще при жизни его деда. В дальнейшем представители обеих семей ни прямо, ни косвенно не общались друг с другом, но это не могло послужить препятствием для осуществления планов старого сеньора. Стоило ли останавливать внимание на подобных мелочах, когда перед глазами встают иные примеры из далекого прошлого, иные уроки истории! На этом и порешил дон Робустьяно: доверить свои горести и получить советы, покровительство… или бог весть что, нанеся визит этой единственной семье, на которую он мог рассчитывать, после того как мысленно перебрал всю знать в округе. Следует признаться, у него было немного сведений об этой семье: он знал, что ее нынешнего представителя звали доном Рамиро и что был он примерно одного с ним возраста. Дон Рамиро, женатый на дворянке из самой родовитой местной знати, проживал поблизости. Девиз его рода был единственным во всей области Гор, который мог поспорить с девизом рода Трес-Соларес:

Королю служили верно,

и инфанту замуж взяли,

даже солнцу блеск придали б

те, кем род сей был основан.

Итак, решение принято. Опасаясь, как бы не охладел его пыл, а воля не ослабела, дон Робустьяно, едва забрезжил рассвет, приказал изловить и привести коня, бог весть куда запропастившегося после вчерашней бури, а изловив, основательно почистить веником; затем Робустьяно объявил о намерении отправиться на охоту, чтобы немного развлечься и отдохнуть от пережитых бед. С величайшей поспешностью Вероника приготовила отцу белую рубашку, и, соблюдая уже известный нам церемониал, в десять часов утра дон Робустьяно затрусил на своей лошадке. Он миновал шесть уличек, дна перевала и один пригорок и на склоне последнего увидел среди могучих дубов ворота, некогда величественные а ныне столь же ветхие, как его собственные, но, разумеется, украшенные гербом владельца. Здесь жил дон Рамиро. Бросив поводья пажу, дон Робустьяно окликнул какого-то верзилу мрачного вида и приказал доложить хозяину о своем приезде.

В ожидании дона Рамиро гость окинул взглядом дом и убедился, что это жилище находится в столь же плачевном состоянии, как и его дворец. По-видимому, его расчеты, по крайней мере в части непосредственной помощи со стороны знатного собрата, не оправдаются. Но, придя к этому заключению, он приободрился и еще раз мысленно решил вести себя с доном Рамиро на равной ноге, что в какой-то степени утешило его.

Между тем дон Рамиро, застигнутый врасплох известием о визите дона Робустьяно и не имея времени приличным образом одеться, накинул на плечи некое подобие шерстяной пелерины, чтобы скрыть под ней недостатки своего ветхого и изрядно потрепанного будничного платья, и спустился вниз, — где встретил гостя преувеличенными знаками внимания.

— Я имею честь разговаривать с сеньором доном Рамиро Сейс-Регатос-и-Дос-Портильяс де ла Вега[148], — спросил его, спешившись, дон Робустьяно.

— Напротив, для меня ваш визит — высокая честь, сеньор дон Робустьяно! — возразил дон Рамиро с глубоким поклоном.

Гость протянул хозяину руку.

— Друзья перчаток не снимают, — сказал дон Робустьяно, называя перчатками ветхое их подобие, украшенное, впрочем, тремя рядами блесток.

— Согласен и отвечаю тем же, — ответил Сейс-Регатос, крепко пожимая протянутую руку.

Он провел гостя в дом, отправил пажа на кухню и распорядился поставить лошадь в конюшни. О завтраке для пажа и корме для лошади гостя распоряжений отдано не было.

Комнаты, через которые проследовали оба сеньора, прежде чем добрались до места назначения — гостиной, не заслуживают особого упоминания; ни одна из них не выглядела лучше запущенных покоев дворца дона Робустьяно. Да и гостиная как по размерам, так и по скудости обстановки была под стать уже известному нам «парадному залу». Не было здесь лишь портретов. Их отсутствие возмещалось старинными часами в деревянном футляре да трофейным оружием, а именно: двумя повешенными крест-накрест кривыми саблями, шпагой с эфесом, охотничьим рогом и охотничьими ножами. Обстановка состояла из обитого кожей кресла с тисненым фамильным гербом на спинке и четырех стульев с сиденьями из плетеной соломки, весьма жалкого вида…

Дон Робустьяно быстро оценил все достоинства этой комнаты — надо полагать, лучшей во всем доме — и пришел к заключению, что хозяин, так же как и он, стоит на пороге нищеты. Но и дон Рамиро имел достаточно времени рассмотреть одежду своего гостя и в свою очередь убедиться, что вести, доходившие до него о печальном положении дел дона Робустьяно, соответствуют действительности.

Оба сеньора уселись, и хозяин сказал:

— Прежде всего должен выразить крайнее сожаление ввиду невозможности представить вам мою супругу и дочерей: они с утра отправились в церковь.

«Как же! — подумал дон Робустьяно. — Бьюсь об заклад, что они спрятались в укромном уголке, потому что им не в чем предстать перед гостем».

Но вслух он ответил:

— Сеньора ваша супруга и сеньориты дочери, весьма почитаемые мною, могут считать вашего покорного слугу в неоплатном долгу перед ними, сеньор дон Рамиро.

— Тысяча благодарностей от их и моего собственного имени, сеньор дон Робустьяно. Чем мы обязаны удовольствию и чести видеть вас в нашем доме?

— О, это не для вас, а для меня честь, сеньор дон Рамиро! Что же касается цели моего визита, то она сводится попросту к желанию лично познакомиться с благородным внуком лучшего друга моего деда.

— Я так признателен случаю, который доставил мне удовольствие пожать вашу руку и предложить вам мою сердечную дружбу!

— От всего сердца принимаю ее и сожалею лишь о том, что давно не осуществил намерения посетить вас. Но ведь вам известно, что привычки у людей нашего круга становятся второй натурой. Человек обособляется, уединяется, прячется в свою скорлупу. Проходит день, другой, месяц, год — и он уже не решается выйти за ворота, даже если представляется удобный случай. Вот и получилось, что я, уже давно испытывая желание пожать вашу руку, никак не мог найти подходящего для этого случая.

— Примерно то же я могу сказать и о себе.

— О, я это отлично понимаю!

— А как же сегодня вам удалось преодолеть свои привычки?!

— Это-то я и намерен объяснить, сеньор дон Рамиро. Видите ли, дело быстро идет к старости. Многие годы я провел в добровольном уединении, молча переживая боль, чтобы не сказать отчаяние, при виде того, с каким беспощадным презрением нынешний век обращается с людьми нашего круга. И вот я сказал себе: «Неужели же я так и умру, не испытав наивысшей радости, какую могут дать душевные излияния, обращенные к тому, на ком сосредоточены все мои дружеские чувства? Неужели я так и не скажу ему: Вот в этом сердце бьется та же преданность и верность, которые в течение многих веков питал мой род в отношении твоего?» Эта мысль укрепила мое желание увидеть вас, оно стало столь жгучим, что я вскочил в седло… и вот я здесь, перед вами.

— Эти слова явственно раскрывают величие вашей души, дон Робустьяно. В ответ я могу только благодарить господа за возможность приветствовать славного представителя рода Трес-Соларес со всем расположением и искренней симпатией ста поколений Сейс-Регатос.

— Я вам признателен, бог мне свидетель! Ах, если бы все мы — знать области Гор — следовали в отношениях друг с другом этому примеру! Ныне все было бы по-иному!

— Вы полагаете?

— Как же иначе? Разве вы сомневаетесь в этом?

— Нет конечно, но….

— Никаких «но», дон Рамиро. Ведь как божий день ясно, что близость и сердечное взаимопонимание среди людей дворянского сословия вдохнуло бы в нас новые силы. Чернь, выскочки, или, как их теперь называют, просвещенные люди, грозят нас уничтожить; так объединимся же и поспешим на помощь друг другу. Пусть нам не удастся остановить вырвавшийся из берегов поток, но мы сможем оградиться от него глухой стеной, жить в тихой пристани, в стороне от бурного века, сохраняя наши воспоминания и образ мыслей, опираясь на взаимную поддержку. Кто из нас не застрахован от несчастья, от ударов злополучной судьбы? Вот вы, например, спокойно и беззаботно живете в кругу семьи, наслаждаясь уютом очага; нынешние времена уже не могут лишить вас тех прав и привилегий, которые когда-то были источником ваших богатств, — эти привилегии гнусное мужичье отобрало у нас еще раньше. Но представьте себе, что однажды буря уничтожит почтенный кров ваших предков. Средства ваши незначительны (я говорю к примеру), ибо давным-давно исчезли побочные доходы и привилегии; семья же требует расходов, и урезать их не представляется возможным. Как же вы оправитесь с бедой, которая обрушилась на вас нежданно-негаданно? Можете ли вы унизить свой дворянский девиз, оскорбить священные традиции, принявшись за спекуляции подобно ростовщику или взявшись за плут, как простой батрак? Конечно нет! Можете ли вы принять унизительную милостыню из рук некоего сельского филантропа? Ни в коем случае! Можете ли продать свои гербы за пригоршню золотых монет? Это было бы чудовищно! А между тем государство делает вид, будто ничего не замечает, притворяется, что ему до этого нет никакого дела. На что же вы решитесь, если, предположим, с вами действительно стряслась подобная беда? Вот тут-то и возникает нужда во взаимной поддержке среди людей нашего круга.

— Все это превосходна, дон Робустьяно. Но если мы окажемся способными на подобный братский союз, мы лишимся одной из наиболее характерных для нас черт: ведь именно рознь всегда была наиболее распространенным среди благородных семейств грехом.

— О, это был превосходный, возвышенный грех, сеньор дон Рамиро! Во времена нашего величия он поддерживал постоянное соперничество между нами и толкал нас на великие деяния, которые служили к чести сословия и содействовали процветанию родины. Но ныне все изменилось: нас мало, мы лишились прежней силы, всех нас удручают общие беды. И раз уж мы не можем жить, как подобает владетельным сеньорам, постараемся хотя бы не умереть рабами.

— Все это доказывает, дон Робустьяно, что вы до сих пор не осознали одной печальной истины.

— Какой же?

— Увы, наши времена безвозвратно ушли! Мы уже давно стали лишними в этом мире. Мечты о союзах и тем более о восстановлении прежнего — пустые химеры, и нам не дано ничего, кроме разумного смирения…

— Как? Вы способны примириться с нынешним веком?

— Мой друг, не во всем конечно…

— Но, значит, в чем-то вы готовы уступить?

— Смотря в чем и как…

— Хорошо, уточним. Вообразите, что завтра к вам явится презренный выскочка, скажем, разбогатевший трактирщик, и попросит руки вашей дочери? Вы дадите свое согласие?

— Сеньор дон Робустьяно, если этот трактирщик порядочный человек… Но вы мне задали нелегкую задачу: ведь я не попадал еще в подобное положение и не могу сейчас предусмотреть всех обстоятельств, да и предвидеть качества, которыми мог бы обладать ваш трактирщик…

— Но вы все-таки допускаете вступление в вашу семью простолюдина?

— Прошу прощения, дон Робустьяно. До сих пор мне не было нужды ни отвергать, ни принимать подобного предложения. Но раз уж речь идет о примерах, то предположите и вы в свою очередь: я умираю с голоду, у меня много дочерей, — и вот богатый трактирщик просит у меня руки одной из них. Скажем, я ему отказываю на том основании, что зовусь Сейс-Регатос-и-Дос-Портильяс де ла Вега. И что ж? Завтра я умру, моя семья, одинокая и несчастная, постепенно погибнет в когтях голода или окоченеет от стужи. Во имя чего я принесу подобную жертву? Кто воздаст мне за это хвалу? Кто вознаградит мою верность традиции?.. Свет? Но свет либо не замечает наших жертв, либо смеется над ними. Поверьте, дон Робустьяно, многое, что стоит нам слез, вызывает лишь смех у других. История? Но мы не заслужим даже скромного упоминания наших имен в истории. Наши предки? Увы, для них мы давно не существуем. Разве могут благородные души наших славных прародителей считать достойными продолжателями рода два десятка людей, забившихся в глухие уголки и заживо гниющих, не имея ни достаточного влияния, чтобы блистать в обществе, ни состояния, чтобы занять соответствующее место на земле? Наша совесть? Мне она подсказывает, что без непосредственной и благородной цели следовать мирскому тщеславию едва ли не преступно…

— Вы повергаете меня в изумление, дон Рамиро! Но допустим, что ни свет, ни история, ни наши благородные традиции не могут помочь нам в выборе линии поведения сейчас… Все же эти два десятка людей, заживо гниющих, как вы изволили выразиться, — разве они не достойны хоть капли уважения? Если один из нас, стремясь уйти от суровой судьбы, изменит своим предкам, поступится традициями, что станут говорить о нем, остальные?

— Ничего!

— Как?.. Вы шутите!

— Ничуть, дон Робустьяно.

— Но, например, эти гордецы А.?

— Вот уже шесть лет, как они процветают за счет жалованья секретаря аюнтамьенто, которое получает старший сын; младший сын занимается разведением скота, а дочь… замужем за школьным учителем.

— Дон Рамиро!

— Да, это так, дон Робустьяно. Сразу видно, что вы провели всю жизнь, укрывшись в собственной скорлупе и посвятив досуг обожествлению фамильных девизов. Со мной, поверьте, происходило почти то же самое. Но у меня четыре дочери, а они, подобно всем женщинам, любопытны и в совершенстве владеют искусством, не покидая этих четырех стен, знать все, что происходит в нашем обществе. Я, со своей стороны, пробовал проверять эти слухи и каждый раз убеждался, что все они — истинная правда. С той поры я изменил свои прежние рассуждения. Не удивляйтесь: я по-прежнему преклоняюсь перед блеском и достоинствами нашего сословия, но теперь уже мне трудно отвечать на подобные вопросы, в частности на вопрос о вышеупомянутом трактирщике.

Дон Робустьяно перекрестился:

— А эти высокомерные Б.?

— Старшая их дочь вышла замуж за торговца мясом.

— О, ужас! А В.?

— Майорат разделили между братьями, и среди них можно найти кого угодно: шутов, грубиянов, бездельников, драчунов…

— Возможно ли! А Г.?

— Г. давно променяли зубчатые башни на амбары, а гербы — на косы и грабли: они возделывают землю и убирают навоз в коровнике. Д. поступили так же, как, впрочем, и все те, кто мог это сделать, а те, кому это не удалось из-за отсутствия земли, подстерегают упомянутого трактирщика, чтобы, окрутив его с одной из своих дочерей, содержать остальных. Если же у них нет дочерей, то они готовы продаться самому дьяволу, лишь бы он дал им хлеб насущный.

Слушая дона Рамиро, дон Робустьяно чувствовал себя, как человек, который только что пробудился от сна и еще не может решить — сейчас ли он грезит, или грезил раньше. Проведя всю жизнь в одиночестве, запершись в четырех стенах своего дворца, не перемолвившись ни единым словом с соседними сеньорами, он глубоко, всей силой разума, воспитанного в духе рыцарских преданий и отвлеченных идей, верил в неподкупность, честность и величие своих собратьев, как Дон Кихот верил в Амадиса Галльского или Тиранта Белого[149]. Дон Робустьяно воспринимал их сквозь призму собственных ощущений и чувств. Вот почему разоблачения дона Рамиро произвели на него тем большее впечатление, чем менее он их ожидал. Но ему, конечно, и в голову не пришло усомниться в истинности того, что сообщил ему столь достойный уважения кабальеро. Итак, он не колеблясь пришел к убеждению, что долго заблуждался и остался ныне совсем в одиночестве. Горечь этого разочарования вызвала слезы на его глазах. Но ведь нет худа без добра, — и он тотчас же осушил слезы, придя к выводу, что измена собратьев по дворянству избавляет его от сомнений и облегчает решение трудной задачи, поставленной перед ним жизнью.

Слова дона Рамиро опечалили его как дворянина, фанатически преданного своему роду; но как простой смертный, попавший в беду, он принял их даже с некоторым удовольствием и постарался развить и усилить в себе это ощущение. А чтобы оправдать свою слабость и извлечь из нее наибольшую пользу, он попытался обрести силу, подкрепив собственные убеждения дополнительными доводами своего беспристрастного собеседника.

— Вы меня просто ошеломили вашими известиями! — сказал он дону Рамиро, в надежде получить желаемый ответ.

— Я был не менее ошеломлен, когда впервые услышал это.

— В свете таких сообщений пример, приведенный мной относительно сеньора, жилище которого разрушили стихии, приобретает совершенно новый смысл…

— Ну конечно.

— Итак, принять ссуду от простолюдина, когда все остальные, более достойные средства исчерпаны, а без денег бедствие непоправимо, — для дворянина вовсе не является унижением?

— Нисколько.

— Вы так полагаете?

— Я в этом глубочайшим образом убежден.

— И если у этого простолюдина есть сын, честный малый, и, ссужая вас деньгами, он при этом просит руки вашей дочери, уступить его домогательствам не такая уж глупость… ведь даже гордецы Б. ввели в свою семью торговца мясом.

— Несомненно. И сейчас, когда мы беседуем наедине, без посторонних, я скажу вам более откровенно, чем в начале беседы, скажу без обиняков, что если бы честный и обеспеченный трактирщик из нашего с вами примера попросил руки одной из моих дочерей, я бы не задумываясь отдал ему дочь и даже всех ее сестер, если бы закон мне это позволял.

— Слово чести, дон Рамиро?

— Клянусь честью, дон Робустьяно. Но вы, мне кажется, слишком настойчиво обсуждаете наш пример. Не будет ли с моей стороны нескромным спросить у вас о причинах подобной настойчивости? Не стоите ли вы сами перед необходимостью принять решение в этом роде?

— Что вы, дон Рамиро! Ничего подобного? Вероника — моя единственная дочь, и у нее нет пока надобности выбирать жениха ни среди благородного, ни среди низкого сословия; а что касается моего дворца… Ба! он прочнее скалы… если не считать небольшого повреждения, нанесенного ему недавно. Но, благодарение богу, поправить это в моих силах и без посторонней помощи… Но могло бы случиться… когда-нибудь в будущем… Лучше поэтому заранее ввести ясность… потому что… но вы меня понимаете…

— О, вполне!

— Увы, дон Рамиро, пришел конец голубой крови…

— Да, и in saecula saeculorum![150]

— А посему прощай идальгия, прощай рыцарство, прощайте честь и благородство!

— Говорят, что на смену нам пришло новое поколение: дворянство дел, аристократия положения, денежная знать.

— Дьявольское дворянство, аристократия преисподней!

— Увы, нам ничего не остается, как признать ее…

— Лучше смерть!

— Вспомните, дон Робустьяно, о чем мы с вами только что толковали.

— Да, вы правы: мы превратились в ничто, никуда не годимся, ничего не стоим!

— Это тяжело, но это правда.

— О, презренная чернь!

— Что ж, презирайте ее, я разделяю ваши чувства… Но следуйте за жизнью… И, кстати, не желаете ли закусить, чтобы сделать жизнь более сносной?..

— Не смею вас беспокоить, дон Рамиро.

— Что вы, какое беспокойство! Мне это доставит одно удовольствие, дон Робустьяно.

Дон Рамиро вышел из гостиной и в скором времени вернулся, неся на пожелтевшем от времени серебряном подносе два стаканчика, бутылку белого вина и горсточку черствых бисквитов, превратившихся в крошки.

Наслаждаясь ароматным навским вином, сеньоры коснулись новых вопросов, но дон Робустьяно не проявил к ним никакого интереса, после того как выяснил, что хотел. А посему он постарался возможно скорее закончить беседу и вернуться домой.

Прощаясь с гостем, дон Рамиро обещал нанести ответный визит.

— Для меня было бы тяжким оскорблением, если бы вы не оказали мне подобной чести, — ответил ему дон Робустьяно; а про себя решил, что сосед, как говорится, поцелует замок, да и отправится восвояси. Хотя его сословие и лишилось былой славы, он все же не мог решиться показать кому-либо свое жилище, особенно после урона, нанесенного ему во время грозы.

Весь обратный путь дон Робустьяно терзался сомнениями, пытаясь убедить себя в необходимости согласиться на предложение Торибьо. Но не повредит ли такой оборот дела его доброму имени? И вот как он в конце концов рассудил:

«Если все пренебрегли своим долгом, что мне за смысл сохранять непреклонность? Кто может упрекнуть меня за то, что я займу у Торибьо на ремонт дома? Кто может объявить союз Вероники с Антоном оскорблением для чести моего рода? Никто… Да, но моя кровь, мой нрав восстают против подобного недостойного решения… Впрочем, не стоит прислушиваться к этим голосам сейчас так же внимательно, как в былые времена. Я, можно сказать, уже почти лишен крова, а помощи со стороны моих знатных собратьев не жди… Словом, останься у меня крыша над головой да кусок хлеба, я прожил бы до самой смерти, не запятнав дворянской чести и осуждая всех, кто изменил долгу. Но другие уже давно покинули лагерь, к которому они принадлежали но рождению и по закону, а я в нынешних обстоятельствах могу и должен не стыдясь отбросить всякие сомнения и колебания, чтобы покончить с терзающей меня нуждой».

Нетрудно догадаться, к какому неожиданному решению пришел дон Робустьяно в результате беседы с доном Рамиро. Пусть же не удивит читателя поведение нашего героя в ходе дальнейшего повествования.

Дон Робустьяно добрался до дому, обжигаясь проглотил неизменную похлебку, которую дочь приготовила хуже чем когда-либо на сложенном наспех очаге в дровяном сарайчике, и сообщил Кривоножке письмом, что хотел бы срочно его повидать.

Торибьо не заставил себя долго ждать и тотчас явился к дону Робустьяно. Сеньор велел Веронике выйти; и как только дочь исполнила приказание, обратился к соседу:

— Торибьо, тебе, вероятно, известно, что в человеке есть нечто посильнее его воли…

— Конечно, сеньор, — его дух…

— Вот именно! Поэтому-то я был с тобой вчера несколько строже, чем хотелось бы.

Торибьо с изумлением слушал оправдания спесивого идальго.

— К черту, не будем вспоминать, дон Робустьяно! — воскликнул он любезно. — У меня на этот счет нрав легкий: стоит ли принимать близко к сердцу всякие огорчения… Так что кончим этот разговор… А лучше скажите мне, чем могу вам услужить?

— К этому я и перехожу. Тебе уже известно несчастье, которое вчера меня постигло; ты ведь сам был тому свидетелем…

— Да, сеньор.

— Необходимы срочные мерам, чтобы поправить беду.

— Да, сеньор. (К чему, интересно, он клонит?)

— У меня, само собой разумеется, хватит средств, чтобы произвести ремонт… Ты ведь не станешь этого отрицать!

— Упаси меня боже, сеньор!

— Но мои средства вложены в землю и прочую недвижимость, а они приносят доход не сразу и лишь при условии крайней бережливости. Не так ли?

— Сущая правда!

— А поэтому я не располагаю в настоящее время суммой, необходимой для того, чтобы немедленно приступить к делу… Так?

— Совершенно верно.

— Итак, что особенного, если бы я попросил каких-нибудь Хуана или Педро дать мне наличную сумму под залог имения — просто на всякий случай, если моих доходов не хватит.

— Ясно, что же тут особенного! Да я готов вам хоть сегодня ссудить сколько вам потребуется!

— Благодарствуй, Торибьо… Я Высоко ценю твое предложение и потому выражаю свое согласие…

Хитрый богатей, отвечая на вопросы дона Робустьяно, ломал голову, чем объяснить столь быструю перемену в поведении соседа. Тут он вспомнил, что утром дон Робустьяно куда-то ездил верхом. Очевидно, его утреннее путешествие имело целью попросить одного из окрестных дворян о милости, которую высокомерный сеньор не пожелал принять от простолюдина. Но, видимо, дон Робустьяно в этом мало преуспел. И все же Торибьо не намеревался теперь мстить и тем самым еще более омрачать и без того тяжкое состояние духа своего несчастливого соседа. Поэтому он весьма охотно изобразил на лице преданность. По правде сказать, надежда на осуществление заветных планов не покидала его, и сейчас он приготовился не упустить удобного случая.

— Э, черт побери! Этакий мужской разговор мне по душе! — сказал он идальго. — Разговор прямой и откровенный! Теперь скажите без стеснения, сколько вам потребуется.

— Что касается гарантий… — дон Робустьяно внутренне содрогнулся при мысли о новых унижениях, которых потребует от него Кривоножка.

— Что касается гарантий, — поспешно перебил его Торибьо, — то с меня хватило бы одной, дон Робустьяно.

— Какой именно? — спросил тот с дрожью в голосе.

— Чтобы вы пожали мою пятерню, — и Масоркас протянул идальго свою лапу.

Дон Робустьяно посмотрел на нее, как на ядовитую гадюку, но, еще раз принеся жертву на алтарь необходимости, подавил в себе возмущенную гордость и слегка прикоснулся тонкими холодными пальцами к здоровенной руке хандало, добавив при этом:

— Пожимаю с уважением.

«А теперь, дружище, самое главное», — подумал Масоркас; и чтобы вновь не разгневать дона Робустьяно, он повел речь осторожно:

— Что до суммы и сроков ее вручения, это как вам будет угодно. Вопрос пустячный. Но прежде… хотелось бы напомнить вам еще об одном дельце, которое осталось вчера нерешенным.

Дона Робустьяно снова охватило чувство отвращения, но опять его гордыня была принесена в жертву.

— Что касается того дела, — ответил он с явным неудовольствием, — так я решил, что тебе следует обратиться к той, кого оно непосредственно и прежде всего касается.

И он позвал Веронику. Удивлению Кривоножки, не было границ! «Чего только нужда не сделает с человеком!» — воскликнул он про себя.

Действуя так, дон Робустьяно стремился хотя бы отчасти избежать лишних унижений. А в том, что согласие с предложением Торибьо по существу для него унизительно, он не сомневался. Пусть уж лучше другой произнесет решительное слово — это будет не так оскорбительно для его достоинства. Надо сказать, что, несмотря на перемену в убеждениях, он оставался по-прежнему чувствительным к уколам самолюбия.

Вероника вошла и поклонилась Торибьо. При этом она покраснела, пожалуй, еще сильнее, чем во время объяснения Антона в любви. Дон Робустьяно, кусая губы и взволнованно теребя полы сюртука, кружил по узенькой каморке.

— Донья Вероника, — произнес Масоркас, — я знаю, что вам известны желания моего сына. Знаю я также и то, что Антон вас, обожает пуще прежнего. А ведь уже в прошлое воскресенье он был влюблен в вас по уши! Принимая это во внимание, я имел честь просить у сеньора дона Робустьяно вашей руки для моего сына. Несчастье, как вы помните, стало причиной того, что моя просьба осталась без ответа. Но сейчас все изменилось, благодарение богу, и ваш почтенный батюшка ответил мне, что исход дела зависит от вашего желания. Не так ли, дон Робустьяно?

— Да, — буркнул себе под нос старый сеньор и отвернулся.

Узнав о решительной перемене в намерениях отца, Вероника удивилась едва ли не больше, чем за несколько минут до этого Торибьо.

— Итак, слово за вами, — прибавил Торибьо, подойдя к оробевшей девушке.

Но Вероника онемела. Крепко сжав руки и закусив губу, она переступила с ноги на ногу и… не произнесла ни слова. Тщетно Кривоножка подбадривал ее восклицаниями. Лишь спустя. несколько минут, запинаясь и следя украдкой за отцом, она пролепетала:

— Если батюшке будет угодно…

Вместо ответа идальго прорычал что-то нечленораздельное и зашагал по комнате быстрее прежнего.

— Вот видите, он согласен! — закричал Торибьо, истолковав в свою пользу рычание соседа.

— Тогда и я… тоже согласна, — ответила Вероника, покрывшись испариной от стыда и смущения.

Услышав это, дон Робустьяно взревел, точно пантера, но тут же взял себя в руки.

— Эге! — воскликнул сияющий от радости Торибьо. — Значит, и это дельце сделано. Бегу, бегу домой обрадовать этого дуралея Антона! Он ждет ответа, как манны небесной… Впрочем, раньше надо покончить со счетами. Ремонт дома не терпит отлагательств, завтра же примусь за дело. Вам нельзя здесь оставаться, ведь тут подымется такая суета… Раз уж мы с вами пород…

— Еще нет! — воскликнул уязвленный дон Робустьяно, переживая муки ада.

— Я хотел сказать, — возразил Масоркас, — что мы вскоре породнимся с вами, и поэтому я рассчитываю, что вы согласитесь перебраться ко мне.

— Прилично ли? — проворчал дон Робустьяно. — Как тебе кажется? После того как вы уладили с ней это дело, — ей оказаться там…

— Ну что ж, можно и по-иному, — заметил Кривоножка. — Мы справим свадьбу еще до того, как здесь начнется столпотворение… Не правда ли, донья Вероника? Разве не так, дон Робустьяно?

Да простят мне, если я скажу, что девушка охотно согласилась на это. А от дона Робустьяно нельзя было добиться ни слова. Он молчал точно рыба, — нет, вернее сказать — точно волк, попавший в западню.

Но Кривоножка умел как нельзя лучше разгадывать смысл. междометий и рычания дона Робустьяно, толкуя их по собственному вкусу. Поэтому он объявил, что его предложение одобрено, и от имени собеседников условился, что переселение состоится, как только будут улажены все необходимые формальности,

— Еще один вопрос, — добавил он. — Вам, сеньор дон Робустьяно, трудно будет разобраться в той мешанине, которая заварится здесь, едва начнутся работа. С вашего позволения, я взял бы все на себя.

— Этого только не хватало! — воскликнул дон Робустьяно: он с горечью подумал о том, что уже потерял право распоряжаться даже в стенах своего дома.

— Верно, вы меня не поняли, — сказал Торибьо, проникнув в смысл восклицания дона Робустьяно. — Вы получите сумму, какую пожелаете, и сами будете давать указания, оплачивать рабочих и материалы — словом, распоряжаться, как вам заблагорассудится. На себя же я хотел взять обязанности, так сказать, управляющего. Сами понимаете, рабочий люд я лучше знаю, чем вы, и мигом сумею взять их в ежовые рукавицы. Все только затем, дон Робустьяно, чтобы дело шло побыстрее и чтобы нам не подсунули вместо зайца ободранную кошку. К тому же этот дом можно было бы лучше оборудовать: стоит только немножко подправить его… скажем, как я себе это представляю…

Дон Робустьяно нашел, что предложение Торибьо не лишено смысла; и поскольку из всех унижений, выпавших на его долю, это было наименьшим, он уступил без дальнейших возражений.

Кривоножка распрощался и поспешил домой сообщить Антону приятную новость.

Вероника была вне себя от радости, еще не смея до конца поверить неожиданно выпавшему ей счастью.

А перед взором дона Робустьяно встали тени его разгневанных предков и в ушах раздавались их проклятья. «О, Иуда идальго! — казалось, вопили они. — Куда растратил ты блеск и достоинство рода?» Это кошмарное видение терзало его; обливаясь холодным потом, он лихорадочно вышагивал по беседке из угла в угол. Наконец возбужденное состояние сменилось полным упадком сил; в изнеможении опустился он в кресло, украшенное гербом, и из глубины исстрадавшейся души обратил молитву к небесам:

— Боже праведный! Если я навлек на себя твой гнев, сделай так, чтобы весь позор пал на этот проклятый век, повергший меня в нужду, а не на мой славный род и не на меня, ибо я изнемогаю под бременем злой судьбы!

V

Не прошло и двух недель после описанных выше потрясений, а село, в котором они произошли, стало ареной новых, совсем иных событий.

Двери и окна дома Кривоножки украсились гирляндами из роз и тимьяна; шесть лучших во всей округе стряпух, завладев курятником, кладовой и кухней, ощипывали кур, с шумным усердием хозяйничали в кладовой, жарили, и парили на кухне, раздувая огонь в очаге так, что он весь пылал и, подобно вулкану, выбрасывал снопы искр из дымохода; а от вкусных запахов у соседей слюнки текли. Во дворе еще несколько поварих, не менее искусных, жарили полдюжины телят, разрубленных на огромные куски. Посреди двора спешно сооружался фонтан для вина, а в другом конце устанавливали куканью[151]. Повсюду, где возможно, прилаживали ракеты для фейерверка. По уличкам шагали четверо волынщиков, усердно пытаясь извлечь из хриплых инструментов самые веселые мотивы. Гремели колокола. Молодые парни из местных богатых семейств на радостях вопили так, что небо, дрожало; девушки украшали бубны лентами и колокольчиками; пономарь застилал чистыми выглаженными покрывалами главный алтарь; а школьный учитель грыз ногти в бесплодных поисках рифмы, которой ему недоставало, чтобы завершить эпиталаму.

Торибьо Масоркас, сверкая золотом украшений и лаком башмаков, сновал из кухни во двор, со двора в погреб, из погреба к фонтанчику с вином, от фонтанчика к балкону; здесь отдаст распоряжение, тут влепит затрещину, там походя ущипнет поваренка, — и повсюду вокруг него звенел смех и всё ходило ходуном.

Антон, оробевший и трепещущий, наряжался у себя в комнате с особой тщательностью в новый с иголочки костюм; он то бросался к зеркалу, чтобы пригладить кудри, то испускал такие вздохи, что в оконных рамах звенели стекла.

Вероника одевалась к венцу в тесном алькове господской беседки, она не могла сдержать слез счастья, поправляя складки прекрасного подвенечного платья и прилаживая к волосам чудесную гирлянду из белоснежных цветов; с простодушным восторгом ребенка любовалась она переливами шелка на юбке, сверканьем золотой цепочки, спускавшейся с шеи, блеском голубых атласных туфелек… и целым ворохом всяких украшений, которые ловкий Кривоножка накупил в Сантандере.

Дон Робустьяно, то ли из уважения к ее стыдливости, то ли из презрения к роскоши ее наряда, покинул беседку и в задумчивости кружил близ развалин своего дворца.

Увы, от дворца остались только четыре стены, да и те не полностью: половина внутренней стены, давшей трещины, лежала на земле. Крыша, мансарда, комнаты первого этажа — ничего более не существовало. Кривоножка решил: переделывать, так уж основательно! И вот, вопреки намерениям дона Робустьяно, который желал сохранить все, что возможно, в прежнем виде, одну комнату он приказал разрушить под предлогом перестила полов, другую — из-за необходимости восстановить стену. Во дворе и в каштановой роще стояли козлы, на которых пилили балки, высились кучи извести, лежали наполовину отесанные каменные плиты. Только на земле рядом с воротами сохранилось несколько старых плит с высеченными на них гербами. Их берегли как зеницу ока, чтобы позднее вновь установить на места, которые занимали они испокон веков. В тот день, о котором мы ведем рассказ, рабочих здесь не было: по случаю торжества в семье хозяев они отдыхали.

Все, что мы до сих пор сообщили о празднестве, происходило рано утром, когда солнце едва успело позолотить своими лучами крест на церковной колокольне.

Два часа спустя веселое и живописное шествие направилось со двора Торибьо. к воротам соседей. Танцоры несли балдахин, под которым шли Масоркас, его сын и супруга алькальда (в свое время станет известно, какая роль предназначалась этой сеньоре); за ними следовали двенадцать певиц с бубнами, увешанными колокольчиками, а позади бесчисленное множество парней и девиц — цвет селения. Все вокруг заполняла толпа любопытных. Открывали шествие четыре музыканта; они наигрывали на волынках подобие тарантеллы, весьма популярной в области Гор, и под ее звуки выступали танцоры, важные, точно статуи. Едва умолкли волынки, раздалась песня. Шесть девушек запели тягуче и монотонно, ударяя в бубны:

Всех прекрасней в целом свете,

С нами шествует жених.

Им ответили на тот же мотив и под тот же аккомпанемент другие шесть голосов:.

Пусть хранит его Сан Роке,

Пусть господь его хранит![152]

Так они чередовались, волынщики и певицы, пока не дошли до ворот дома сеньора Трес-Соларес. Здесь процессия остановилась, и все на миг умолкли. Затем парни разом испустили громкий клич, прокатившийся по горам и гулким эхом вернувшийся обратно. Тогда Кривоножка трижды ударил по воротам, а девушки с бубнами пропели новую строфу:

Солнце ясное долины,

Свой приют покинь скорей.

Ведь тебя твой друг любезный

Ожидает у дверей.

Несколько мгновений спустя ворота распахнулись и появились дон Робустьяно с Вероникой. Дон Робустьяно был бледен, на лице его застыла гримаса горечи и отвращения; трепещущая Вероника рдела от смущения. На отце мешком висело поношенное парадное платье; на дочери сверкал богатый подвенечный наряд.

Кривоножка, Антон и супруга алькальда подошли к ним; пять человек не могли уместиться под балдахином, и было решено, что это почетное место займут только господа. Тщеславию сеньора польстило такое отличие, он подал руку дочери и вступил под балдахин с величественным и несколько презрительным видом, словно делал одолжение всем собравшимся.

Девушки, увидев роскошный наряд Вероники, ахнули от удивления; не одна из них, наверно, подумала, что Вероника завладела лучшим женихом, и бросила на невесту недружелюбный взгляд.

После того, как господа заняли место под балдахином, Торибьо с сыном и супруга алькальда стали рядом с ними, и все скова тронулись в путь под оглушительные приветственные крики толпы, звуки волынок, куплеты певиц, взрывы петард и перезвон колоколов: пономарь с раннего утра забрался на колокольню, чтобы торжественно отметить каждый шаг свадебного шествия.

Когда процессия приблизилась к церкви, навстречу ей вышли сеньор священник, алькальд с муниципальными советниками, учитель и школьники.

Священник, человек осторожный, ограничился приветствием, обращенным к каждому из основных действующих лиц пышного и красочного кортежа.

Алькальд, богатый землевладелец, лишенный сообразительности во всем, что не относится к улучшению почвы или взиманию налогов с облагаемых ценностей (в этом-то он был хоть куда!), обладал гораздо большим самомнением, чем священник. Он считал себя способным к любому делу — хотя бы потому, что в отправлении своей должности мог дать любому сто очков вперед. Таково было его мнение. Вот почему он решил, что в кратком приветствии священника чего-то не хватало, и возымел намерение преподать наглядный урок, как следует себя вести в подобных торжественных обстоятельствах и к тому же показать народу, что ему известно тонкое обхождение. И вот он приосанился, махнул трижды рукою, четырежды сплюнул, задрал голову вверх, зажмурился и, стоя прямо против жениха и невесты, возвестил:

— О божественная тайна! Что я вижу, что наблюдаю? Или это фантазия моих очей? Нет, вы сюда явились… вы… самые… великодушные из моих… э-э, вассалов… явились… чтобы связать себя путами… то есть узами… на веки вечные… в святой… Я и муниципальные советники, которые здесь наличествуют… э-э, своими бренными телами… вам… вас… уважаем, привечаем и восхваляем, дабы все было в добрый час и вам во славу, которой… вам желаю. Я кончил.

И алькальд замолк, окинув всех горделивым взором победителя. Советники, сопровождавшие его одновременно поклонились и изрекли:

— Одобрено.

Учитель сперва лишь молча согнулся в три погибели перед женихом и невестой, потом круто повернулся на пятках и закричал своим питомцам, протянув к ним руки:

— Хором!

И плутишки принялись во всю мочь петь гимн, сочиненный их педагогом; при этом они быстро, с ловкостью новобранцев, построились в два ряда перед входом в церковь. Процессия двинулась по этому коридору и вступила в храм. Дон Робустьяно занял свое фамильное кресло, на этот раз покрытое лучшим ковром из сундуков Торибьо. Торибьо — посажёный отец, и супруга алькальда — посажёная мать, преклонили колени на ступеньках главного алтаря. Волынщики и учитель поднялись на хоры: музыканты — чтобы сопровождать игрой богослужение, а воспитатель юношества — управлять хором.

Не станем описывать подробности венчального обряда, ибо, mutatis mutandis[153], можно сказать, что и наш читатель, без сомнения, ревностный христианин и потому достаточно знаком в этими подробностями. Замечу только, что в момент благословения у входа раздались выстрелы из ружей и взрывы петард; что жених и невеста, когда пришло время прочесть послание святого Павла, стали подле заветного кресла дона Робустьяно, как будто близость к нему придавала особую торжественность вступлению сына Масоркаса во владение фамильными привилегиями. Дон Робустьяно, правда с горечью и досадой, отметил про себя это вторжение, но уже не знал, как поступать: пышность церемонии в честь дочери не могла не льстить ему. Торибьо же под конец так расчувствовался, что одновременно и смеялся и плакал, а потом расцеловался со свояком, Вероникой, Антоном, супругой алькальда и чуть было не полез с поцелуями к священнику.

Когда обряд наконец завершился и умолкли обычные в этих случаях приветствия и поздравления, свадебный поезд вновь выстроился у дверей церкви и тронулся в обратный путь в прежнем порядке, с той лишь разницей, что теперь и Антон шагал под балдахином, а Кривоножка швырял направо и налево целыми пригоршнями тарины[154] и даже полупесеты — неодолимую приманку, которая не раз расстраивала ряды процессии. И танцоры, и волынщики, и певцы кидались подбирать далеко закатившиеся монетки, и тут уж Торибьо бессилен был их остановить, хотя и твердил все время, что никто не останется в накладе.

Час спустя свадебное пиршество в доме богатого хандало было в разгаре. Сеньор священник, дон Робустьяно, Кривоножка, новобрачные, алькальд с женой, муниципальные советники, учитель, пономарь и еще с добрый десяток наиболее уважаемых жителей заняли длинный стол, накрытый наверху, в большой гостиной. Танцоры, волынщики, певицы и все, кто к ним присоединился, завладели двором; и даже на долю наименее удачливых хватило жаркого, хлеба, вина и риса на молоке.

Сеньор священник, человек предусмотрительный и благоразумный, вскоре удалился из-за стола, выпив за здоровье новобрачных и преподав им немало мудрых советов. После его ухода все почувствовали себя свободнее. Председательское место, оставшееся вакантным, после того как добрый священник отправился домой, предложили занять дону Робустьяно, который принял эту честь с обычной для него важностью. Но даже ему было не под силу поддерживать порядок среди сотрапезников. Торибьо хохотал во всю глотку, вопил и поминутно провозглашал тосты; пономарь пел; алькальд сочинил три предлинные речи, вызвав тем самым восторг супруги; досточтимые советники трижды вынесли свое одобрение; учитель же, полагая, что пришел подходящий момент, с милостивого согласия дона Робустьяно огласил свое творение, которое стоило ему немалых трудов.

«Стихотворная эпиталама в двенадцати неравносложных стихах, написанных соответственно правилам, сочиненная Кануто Просодией[155], учителем начальной школы данного селения, и посвященная высокой цели отличить, превознести и возвеличить преславную донью Веронику Трес-Соларес и ее благородного супруга дона Антоньо Масоркаса (в просторечии — Антона, ввиду грамматического усечения) ныне, в день их бракосочетания, или супружества, первого сентября сего года, с вашего соизволения:

Пусть осветят вам путь звезды

И все планеты.

Пусть птицы пропоют вам в гнездах

Мои приветы.

Пусть знают: донья Вероника, а с нею

И дон Антоньо

Скрепили узы Гименея

И брак сегодня.

Желаю вам благословенья

Пречистой девы

И множества детей рожденья!

Аминь и Laus, Deo!»[156]

Между тем как все это происходило в доме, во дворе пировало чуть ли не все селение, рьяно уничтожая мясо и поглощая кувшинами вино. Фонтан был наполнен двумя бочонками чудесного вина из Риохи, но около трех часов дня пришлось его пополнить еще одной бочкой, ибо вина не хватило. Так же молниеносно были опустошены семь котлов с рисом на молоке, а от шести телят осталась одна ножка.

Когда исчезло и это последнее напоминание о телятине, истощился фонтан вина и были дочиста вылизаны котлы, пировавшие сняли доски, служившие столами, отбросили парусиновые тенты, спасавшие их от солнца, и музыканты принялись пиликать на волынках. Музыка и полдюжины ракет, пущенных в небо, послужили сигналом к шумному веселью; одни отправились испробовать свои силы на куканье, другие пустились в пляс.

Танцевали все, кто еще хоть немного держался на ногах; остальные, растянувшись на земле, кто вверх животом, кто вниз, — словом, как позволяло количество поглощенных яств и вина, — принялись вопить и орать во славу новобрачных. Услышав приветственные крики в свою честь, Вероника и Антон в сопровождении незначительной части гостей вышли на балкон. Я подчеркиваю: «незначительной части», так как советники, учитель и еще трое сотрапезников, встав из-за стола, неожиданно пришли к выводу, что начинается землетрясение, и поскольку доказать им противное не было никакой возможности, то они остались на месте, решив прикончить херес и укрепить свой дух, дабы мужественно встретить неминуемую гибель. Что касается пономаря, то, услышав шум и крики во дворе, он решил во что бы то ни стало поразить всех перезвоном колоколов, известным ему на случай торжественных событий. Однако его желаниям не суждено было осуществиться: взявшись за веревки, он вдруг вообразил, что колокола звонят сами по себе, перепугался до смерти, окончательно лишился равновесия духа и тела и пересчитал головой и боками все ступеньки колокольни одну за другой.

Тем временем во дворе Торибьо продолжалась несусветная сумятица, и собравшиеся вдруг единодушно потребовали, чтобы донья Вероника сплясала. Кривоножка поддержал их требование, и дочери преславного рыцаря ничего не оставалось, как уступить их желанию и с головой окунуться в шумный водоворот веселья. Масоркас, Антон и супруга алькальда поощряли рукоплесканиями покрасневшую до корней волос Веронику. Но дон Робустьяно, поневоле оказавшийся в обществе этого мужичья и за обедом проглотивший больше желчи, чем котлет, почувствовал, что непристойная покорность дочери переполнила чашу его терпения. Он взял шляпу и удалился. Никакие просьбы и мольбы не могли удержать его долее.

— Все равно, — сказал он Кривоножке, — мне надо идти домой…

— Как же так? А я уже приготовил для вас лучшую комнату.

— Пока я располагаю приютом, где могу укрыться от непогоды, благородство не позволяет мне отдыхать в чужом жилище. Я хочу воздать тебе по справедливости: ты приглашаешь меня к себе с наилучшими намерениями, ты торжественно отметил свадьбу моей дочери, — более того, я благодарю тебя за это; но тебе не следует все же честолюбиво рассчитывать на то, чтобы я своим присутствием оправдал некоторые излишества и мирился с некоторыми пороками, противными моему характеру. Пусть пройдет время, и тогда посмотрим, смогу ли я в своем доме охотно принять то, что сейчас, в гостях у тебя, для меня невыносимо. А пока старуха соседка заменит в хозяйстве Веронику и позаботится о моем скудном пропитании. Оставайся с богом!

Непреклонный сеньор не произнес более ни слова; но мне известно, что когда он вошел в свою ветхую беседку, крохотное это строение представилось ему огромной пустыней. На дона Робустьяно повеяло холодом, стены показались ему еще более мрачными и темными, чем прежде. Стараясь понять, что произошло, он огляделся вокруг и заметил брошенное Вероникой старое шерстяное платье. Две слезинки скатились по его щекам. Он внутренне вознегодовал, силясь побороть малодушие, но все было напрасно: слезы хлынули из глаз, а из стесненной груди вырвался жалобный стон. Впервые дон Робустьяно понял, что есть в его сердце и другие чувства, кроме дворянской спеси. Тридцать лет, проведенных бок о бок с Вероникой, оказались слишком малым сроком, чтобы установить эту истину, а одно мгновение одиночества явственно ее обнажило. Гордый до фанатизма дон Робустьяно де Трес-Соларес в этот миг просветления понял, что разлука с дочерью более печалит его, чем потеря украшенного гербами дворца. Никогда бы не решился он даже себе признаться в этом. Старые предрассудки пустили слишком глубокие корни в его душе, и, обретя в них силы, чтобы воспротивиться велению сердца, он выбрал горькое и печальное одиночество в жалкой беседке, отказавшись от радости утешения в чужом доме.

И все же рыдание, вырвавшееся из груди знатного сеньора, не прошло бесследна; самая чувствительная струна в его душе уже зазвучала, и ее таинственные отзвуки вскоре нашли гостеприимный приют в сердце.

Когда человеку выпадают на долю подобные потрясения, необходимо время, чтобы привести к желаемому пределу сознание, охваченное сомнением, помочь ему достигнуть цели, к которой он стремится.

Масоркас ни одним словом не обмолвился Веронике по поводу ухода ее отца, — напротив, не желая омрачать радость молодой женщины в столь значительный для нее момент, он уверил ее, что дон Робустьяно отправился отдохнуть в приготовленную ему комнату.

Итак, свадьба продолжалась столь же бурно, как и вначале.

Наступил вечер, во дворе зажглись огни, и почти до полуночи продолжались пляски, смех и веселье. И тогда Торибьо выбил дно у бочки с водкой и угостил на прощанье гостей, уже давно нуждавшихся в отдыхе и сне. Вновь грянули песни и музыка, но так нестройно, что выдержать это было свыше человеческих сил; повторились приветственные клики и поздравления в честь новобрачных, дона Робустьяно и Торибьо; проснулись советники, учитель и вся честная компания, доселе храпевшая за столом. Наконец ушли и они. Опустел двор, кое-как прибрали черепки и прочие следы пиршества, удалились стряпухи; вновь воцарились порядок и тишина в доме богатого хандало. Торибьо незаметно исчез и…

«Но кто больше знать желает, пусть в Саламанку уезжает»[157]. А я ставлю здесь точку и опускаю, как говорят опытные романисты, завесу над остальными событиями этого дня, надолго оставшегося памятным для жителей селения, название которого, повторяю, я не хочу и не могу вам открыть.

VI

Дойдя до этого места в моем повествовании и желая довести его до конца, я прошу читателя представить себе, что с той поры минуло восемь лет. Пусть он вновь обратит свой взор на окружающую обстановку и на лица, о которых шла речь; великой окажется его проницательность, если он узнает их с первого взгляда.

Дворец уже вполне достоин этого пышного названия как снаружи, так и внутри, как вверху, так и внизу.

Клочок земли возле дома превратился в плодовый сад, где растут замечательные фруктовые деревья; часть земли отведена под цветник, который стал очаровательным местом отдыха. Снесена старая, поросшая травой стена, нуждавшаяся в подпорках, и вместо нее возвышается новая, прочная, которая не только защищает владение, но и служит основанием для изящной решетки: прохожие могут теперь вдоволь любоваться тем, до чего не должны касаться их руки.

Каштановая роща превратилась в чудесный парк с живописными дорожками и клумбами, обрамленными зеленым дерном.

Старая зубчатая башенка превратилась в обширный стеклянный фонарь, беседка — в летнюю веранду, навес наполовину занят оранжереей, наполовину птичником.

Такие же перемены видны и во всем остальном, потому что Торибьо, как мы уже говорили, собирался учинить разнос всему старому — и выполнил свое намерение, превратив неуклюжий дом в здание со всевозможными удобствами, рассчитанными на самый требовательный вкус в условиях деревенской жизни.

А теперь, читатель, обрати свой взор на счастливых обитателей этого земного рая!

Антон раздобрел; он целыми днями хлопочет по имению: тут распорядится жатвой, там проверит овечью отару; он следит за подрезкой деревьев, наблюдает за постройкой новых хозяйственных помещений; когда надо, отчитает нерадивого батрака и поощрит трудолюбивых.

Обедать он приходит всегда поздно, хотя бы и обещал вернуться домой пораньше; но никогда его не увидишь в плохом настроении. Лучший отдых для него — устроиться, поудобнее в кресле и всхрапнуть минутку-другую, в ожидании пока, остынет суп, или подхватить и расцеловать пухлые щечки двух своих малышей — белоголовых, кругленьких, свеженьких, кровь с молоком, — которые налетают на него, едва он успеет сесть; они забираются к нему на колени, расстегивают жилет, обнимают за шею, лезут на плечи; от этих наскоков, объятий и возни он пьянеет так, что голова идет кругом.

Вероника — превосходная мать семейства, веселая и деятельная. На своего Антона она наглядеться не может. Со всеми заботами по домашнему хозяйству она справляется сама. Предаваясь этим священным обязанностям с завидным усердием и охотой, она едва успевает урвать часок, чтобы посвятить его своему любимому занятию: прогулке в саду или каштановой роще, где на тропинках резвятся два очаровательных сорванца. Ей не хочется даже на короткий срок покидать деревню, хотя Торибьо советует ей познакомиться с белым светом.

Весь свет для нее умещается в том уголке, где она родилась, где находятся ее дети, ее Антон и все те люди и предметы, которые ей близки и дороги.

Ее ничто не огорчает и не тревожит — кроме мысли, что в один прекрасный день, — а он не так уж далек, — ей придется разлучиться со своими крошками, чтобы дать им образование, которого они не могут получить здесь, в деревне. И этот день настанет, если отец и оба деда не согласятся наконец, как она того хочет вопреки их желанию, сделать из сыновей таких же честных землепашцев, как дед.

В волосах Торибьо появилась проседь, он уж не так шумлив, как прежде, но в остальном не изменился — все такой же балагур и добряк.

Убедившись, что сын способен не хуже его справляться с обширным и сложным хозяйством, он охотно передал все дела в его руки, а сам целиком отдался радостям семейной жизни, к которой его влекло сердце.

Дон Робустьяно переживал свое горе долгих восемь месяцев, которые потребовались Торибьо, чтобы закончить волшебные превращения в старом дворце. Стариковское сердце подсказывало ему, что правильнее всего было бы перебраться в удобное помещение, которое приготовил ему в своем доме этот торгаш Торибьо, но врожденное упрямство и дворянская спесь помешали осуществить это переселение.

Зато едва лишь маляры успели сделать последний мазок в обновленном доме, как он тут же пригласил дочь навестить его со всем семейством.

Предложение навестить на языке дона Робустьяно означало: «Мне необходимо, чтобы вы жили со мной, я хочу умереть, видя всех вас подле себя».

И действительно, одиночество убивало несчастного старика, — за восемь нескончаемо долгих месяцев он не раз пожалел, что родился дворянином и что всю жизнь так кичился своим благородным происхождением. И теперь только боязнь вступить в противоречие с самим собой и быть наказанным за свои яростные нападки на низкую чернь, и особенно на Торибьо, не позволяли ему принять гостеприимство хандало. Напротив, принять Торибьо в своем доме походило на милость, которой жаловал его дон Робустьяно. Это существенно меняло дело.

Таким образом, все самые горячие желания наших героев исполнились, когда они собрались вместе под крышей старого дворца: дон Робустьяно не страдал больше от своего одиночества, Вероника, которая догадывалась о страданиях отца, успокоилась, а Торибьо и Антон были довольны тем, что Вероника счастлива и что им удалось так просто разрешить вопрос об устройстве судьбы этих знатных сеньоров.

При столь благоприятном стечении обстоятельств можно было безошибочно предсказать, что между обитателями восстановленного дворца воцарятся мир и согласие.

И вот мы убедились, что наше пророчество оправдалось: доказательством тому восемь лет, что прожили вместе Вероника, Антон и Торибьо.

Что касается дона Робустьяно — подивись, любезный читатель! — он раздобрел, охотно смеется шуткам Кривоножки, усаживает его в церкви рядом с собой на почетном месте, прогуливается с ним и хлопает его по плечу; он подолгу беседует с Антоном, упрашивает его не носить куртки даже дома, часто отправляется с ним посмотреть на полевые работы… и всем сердцем любит зятя.

Можно ли представить себе еще более разительную перемену в характере? И однако это так естественно.

Дон Робустьяно во всем первенствует в своем доме. Он сидит во главе стола, подает знак к молитве, отпускает деньги на домашние расходы; малейшая его прихоть воспринимается как приказ, ему уступают лучшее кресло, а когда он возвращается с прогулки, слуги за полверсты кланяются ему. Его комната — самая солнечная и просторная в доме, обставлена лучше, чем другие. Торибьо выписал ему газету, соответствующую его взглядам. Все эти и бесконечное множество иных знаков внимания оказываются членами семьи по собственному почину, без малейшего намека со стороны старого сеньора.

А если этого недостаточно для ублажения дона Робустьяно, то на помощь приходят два ангелочка — сыновья Вероники: они ни на минуту не оставляют в покое деда, заставляют его возиться с ними, рассказывать сказки, играть в прятки… и без конца целуют его, а это для него наивысшее удовольствие из всех, что стараются доставить ему домашние. Ласки внучат оживляют и молодят душу почтенного старца.

Он ведет долгие и горячие споры с членами семейства по поводу будущей судьбы этих очаровательных созданий. Ему страстно хочется увидеть их адвокатами, Антону — инженерами, Торибьо — генералами или даже главнокомандующими, если это потребуется, а Вероника желает… чтобы они никогда с нею не расставались.

— На всех постах, в любом занятии и ремесле, — заключал обычно знатный сеньор, — можно проявить то, что в первую очередь должен пожелать отец своему сыну: честность. И у наших малышей уже сейчас имеется все, чтобы стать самыми что ни на есть честными людьми; им не придется думать, как добыть себе хлеб насущный, — а это опасная стезя, с которой нередко сбиваются под ударами нужды даже люди с прямым характером и чутким сердцем и немало отважных теряют мужество и силы. У них есть еще одно громадное преимущество, если они сумеют воспользоваться им, как оно того заслуживает: великая книга, по которой нужно учиться, живой пример, которому следует подражать, — их дедушка Торибьо. Да, это так, мой друг. Без пышных слов и пустой трескотни ты красноречивыми поступками образумил меня; я понял — и мне отрадно признаться в этом, — что существует более великое, более возвышенное и достойное благородство, чем то, которое определяется по крови и по фамильным пергаментам, — благородство сердца.

После того как мы выслушали столь ясные и искренние признания дона Робустьяно, после того как мы увидели картину полного семейного благополучия, которую я нарисовал, что мне еще остается добавить? Ровно ничего, благосклонный читатель. Считай мою повесть законченной, и ты не ошибешься. Не суди строго автора, а если ты уроженец области Гор и к тому же идальго, то укроти свою подозрительность, окажи мне милость и поверь, что, повествуя о доне Робустьяно, о доне Рамиро и прочих знатных сеньорах, упоминаемых в рассказе, я думаю о твоем отце или деде не больше, чем о китайском императоре.

Бенито Перес Гальдос

1843-1920

Торквемада на костре

Пер. М. Абезгауз

I

Я расскажу вам, как был приговорен к сожжению безжалостный палач, загубивший в огне столько несчастных. Одним он пронзил сердце раскаленным железом, других, прежде чем изжарить, хорошенько прошпиговал, прочих изрезал на куски — и всех вместе предал медленному огню с расчетливой, сатанинскою злобой. Я поведаю вам о том, как этот кровожадный зверь сам стал жертвой и как ненависть, порожденная им, обратилась в сочувствие, а тучи проклятий излились на него потоками сострадания, — история потрясающая, необыкновенная и назидательная. Да послужит она предупреждением грешникам и уроком инквизиторам!

Мне уже доводилось повествовать о доне Франсиско Торквемаде, которого иные, к сожалению, неизданные историографы того времени называют Торквемада Душегуб.

Горе моим добрым друзьям, если их знакомство с этим безжалостным истребителем людей и имуществ не ограничивалось бесхитростными и доверчивыми отношениями, обычно существующими между рассказчиком и читателем! Ведь если бы им пришлось встретиться с ним при более серьезных обстоятельствах, если бы они вздумали обратиться к нему за помощью в горькую минуту безденежья, то лучше бы им предать себя божьей воле и умереть.

Дон Франсиско — казначей того ада, где на медленном огне погибают обобранные до нитки должники, лица с большими потребностями, но малыми возможностями: чиновники с многочисленным потомством и скудным жалованьем, либо тщетно ожидающие назначения военные, переведенные на новое место и несущие бремя семьи с тещей в придачу; люди хотя и хорошо устроенные, но слабовольные, на беду свою потакающие жене, которая помешана на приемах и готова прозакладывать последнюю рубашку, чтобы накупить дорогого угощенья; заплаканные вдовушки, получающие пенсию из вдовьей кассы, военной или гражданской, и вечно находящиеся в бедственном положении; различные субъекты, не сумевшие решить простой арифметической задачи, на которой зиждется общественное бытие, и множество других беспутных вертопрахов, по уши в долгах, легкомысленных или опустившихся, лжецов и мошенников. И вот все они — добрые и дурные, неудачники и плуты — своей кровью сколотили грязному негодяю Торквемаде капиталец на зависть многим, кто, прогуливаясь по Мадриду в новехоньких костюмах и в щегольских перчатках, спрашивает небрежно, словно невзначай: «Скажите, каков сегодня курс акций?»

В год революции Торквемада выгодно купил доходный двадцатичетырехквартирный дом с наружной галереей[158] на углу улиц Сан-Блас и Молочной, приносящий — за вычетом недоимок по квартирной плате и издержек на ремонт, налоги и прочее — ренту в тысячу триста реалов в месяц, что составляет семь или семь с половиной процентов с капитала. Каждое воскресенье дон Франсиско собственной персоной являлся туда взыскивать причитавшуюся ему плату, держа в одной руке расписки, а в другой — палку с набалдашником в виде оленьих рогов. И у злополучных съемщиков, не имевших возможности уплатить в срок, уже с субботы сосало под ложечкой: суровое лицо и непреклонный характер домохозяина никак не вязались с представлением о воскресенье — дне господа бога, дне отдыха и радости.

В год Реставрации Торквемада удвоил капиталец, нажитый во времена Преславной[159], и коренная перемена политического курса обеспечила ему выгоднейшие ссуды и сделки. Новая обстановка — новые назначения, возобновление платежей, процветание торговли… Свежеиспеченные правители нуждались в приличествующем их рангу платье, из мрака неизвестности выплыли изголодавшиеся чиновники, и все они позволили Торквемаде собрать обильную жатву. Словом, пока правили консерваторы, жить было сносно: власть имущие давали ему заработать на пышности и великолепии, а просчитавшиеся в своих притязаниях либералы — на необеспеченности.

Но вот в 1881 году пришли к власти те, что столько времени прозябали вдали от нее, — и снова это было на руку Торквемаде: займы пошли такие, — что лучше и не надо, ссуды — пальчики оближешь! Прямо не жизнь, а масленица. Торквемада стал уже прицениваться к другому дому — в хорошем квартале, почти новому, без галереи, вполне удобному для сдачи внаем скромным жильцам. Правда, дом этот, как ни жми, не давал больше трех с половиной процентов с капитала, но зато управлять им было легче и не было такой возни с воскресным сбором квартирной платы, как в первом его доходном доме.

Все шло как по маслу у этого жадного муравья; как вдруг судьба неожиданно обрушила, на него ужасное горе: умерла его жена. Да простят мне читатели, что я предварительно не подготовил их к столь горестному известию: я ведь знаю, что они, как и все, кто имел честь знать донью Сильвию, ценили эту даму и уважали превосходные качества ее души и характера. Она скончалась от презренных колик; и я должен сказать в похвалу Торквемаде, что он не пожалел денег ни на врачей, ни на лекарства, лишь бы спасти ей жизнь.

Эта утрата была тяжким ударом для дона Франсиско: супруги прожили более двадцати лет в мирном и трудовом содружестве и настолько сошлись характерами, что она стала как бы вторым Торквемадой, а он как бы эмблемой их слившихся душ. Донья Сильвия, не только управляла домом с педантичной экономией, но и давала мужу советы в трудную минуту, помогая ему своим умом и опытом. Жена старалась не выпустить из рук ни одного сентимо, муж улавливал в свои сети каждый грош, плывший мимо дома, словом, брак без расточительства, супружеская пара, являвшая собой назидательный пример для муравьев земных и подземных.

В первые дни вдовства Душегуб не находил себе места, не веря, что переживет свою драгоценную половину. Он стал еще желтее, чем обычно, и несколько сединок появилось в его волосах и бородке. Но время шло, смягчая горечь потери, незаметно стачивая своим зубом шероховатости жизни, и хотя память о супруге не ослабела в душе ростовщика, боль утраты утихла. Постепенно мрак печали рассеялся, солнце его души засияло вновь, озарив таившиеся в ней числовые комбинации; увлеченный сделками, тоскующий процентщик воспрянул духом и через два года, казалось, вполне утешился. Но да будет сказано и повторено к его чести, что он не возымел грешного желания снова жениться.

У Торквемады было двое детей: Руфинита, уже знакомая читателю, и Валентинито, чье имя появляется впервые. Десять лет разделили их; в этот промежуток ни один из детей доньи Сильвии не смог благополучно появиться на свет, и таким образом в семье остались лишь первый и последний ребенок. Ко времени нашего повествования Руфините исполнилось двадцать два года, а Валентину было около двенадцати. И, видно, под счастливой звездой родился этот негодяй дон Франсиско, ибо дети его, каждый по-своему, являлись подлинными жемчужинами, словно благословением, ниспосланным ему богом, дабы утешить его в горестном одиночестве. Руфинита унаследовала все хозяйственные таланты матери и управляла домом почти так же хорошо, как донья Сильвия. Разумеется, в ней не было ни изворотливости и осторожности, ни верного, опытного взгляда, проницательного ума и непогрешимого чутья этой почтенной матроны, но ни одна девушка ее возраста не могла бы угнаться за ней по части скромности и добродетельного поведения. Руфина не была тщеславной, но и не пренебрегала своею внешностью; никто не упрекнул бы ее в развязности или нелюдимости, а кокетством она не отличалась никогда. С юного возраста, когда впервые просыпается любовь, и вплоть до того дня, когда я представляю ее читателям, к ней посватался только один жених, который после долгих ухаживаний и воздыханий доказал чистоту своих намерений и был принят в доме уже в дни болезни доньи Сильвии. С тех пор он пребывал с одобрения папеньки все в одном и том же положении почтительного влюбленного. Был он медик — дитя Эскулапа, и притом поистине дитя: невелик ростом, прилежен в ученье, простодушен, добр — словом, истый ламанчец. Четыре года продолжалась эта невинная дружба. В дни, о которых я повествую, Кеведито (так звали юношу), закончив учение, собирался уже применить свои знания на практике, и молодые люди решили наконец пожениться. Душегуб был доволен выбором дочери и хвалил благоразумие, побудившее ее предпочесть красоте и внешнему блеску положительность и практичность.

Если мы теперь обратим взор на нежного отпрыска Торквемады, нам станет еще понятнее его родительское тщеславие, ибо (говорю это вполне чистосердечно) я не встречал создания, более очаровательного, чем этот Валентин, ни столь ранней зрелости ума, как у него. Удивительное дело! Несмотря на сходство с препротивным папашей, мальчуган был настоящим красавцем, с такой смышленой мордочкой, что все диву давались, глядя на него. Прелестная внешность, доброта и не по возрасту разумное поведение располагали всех в пользу Валентина; каждый, кто видел его, кто говорил с ним хоть минуту, тут же привязывался к нему всем сердцем. Какая очаровательная серьезность в сочетании с истинно детскою живостью! Что за приветливость — и в то же время какое чувство собственного достоинства! Глаза этого ребенка порой сверкали божественной искрой, порой заволакивались таинственной и кроткой печалью. Стройный, с точеными ножками и крупной головой несколько неправильной формы, Валентинито обладал редкими способностями, на удивление всей школе и на радость учителям. Они гордились мальчиком. Но об этом речь впереди; пока лишь замечу, что Душегуб ничем не заслужил такого сокровища; будь этот мошенник способен возносить хвалы господу за ниспосланные дары, ему следовало бы стоять часами на коленях, как Моисей, воздев руки к небу. Но Торквемада рук не простирал, зная, что те плоды, до которых он лаком, с неба не падают.

II

Но поговорим о другом. Торквемада был не из тех ростовщиков, что всю жизнь копят сокровища единственно ради удовольствия обладать ими: живут скопидомами, боясь истратить копейку, а умирая, жаждут унести золото в могилу, либо зарыть его там, где не сыщет ни одна живая душа. Нет; в другую эпоху дон Франсиско таким бы и был, но он не мог избежать веяний нашего века с его культом материального благополучия. Скупцы старинного покроя, которые все свои силы клали на приобретение богатств и жили в нищете, а умирали, как собаки, на убогом и грязном ложе, с кучей банковых билетов под соломой, были мистиками или метафизиками ростовщичества. Их себялюбие растворялось в отвлеченной идее накопления: они поклонялись священному и неизреченному количеству, принося ему в жертву свое бренное существование со всеми потребностями тела, как отшельник отрекается от земных благ ради всепоглощающей идеи спасения души. В наше беспокойное время никто не властен сохранить неизменным свой облик, а потому Душегуб и проделал, сам того не замечая, путь от ростовщичества метафизического до позитивного.

Правда, история свидетельствует, что в годы своего ученичества Торквемада, прикидываясь бедняком, ходил неумытый, в отрепьях, то и дело скреб грязными руками подмышки и икры, точно его заедали вши, носил засаленную шляпу и ветхий плащ. В хрониках квартала записано также, что пост в семье процентщика длился почти круглый год, а хозяйка отправлялась за покупками в дырявом платке и старых мужниных башмаках. Однако не менее достоверно, что к 1870 году дом Торквемады был уже поставлен совсем на другую ногу: донья Сильвия порой выходила на улицу разряженная в пух и прах, дон Франсиско менял рубашку не реже двух раз в месяц, баранина уступила место говядине, а по воскресеньям угощались и цыпленком. Времена, когда на стол подавали только бобы и лишь изредка к сухому хлебу добавлялась твердая, как камень, свиная колбаса, отошли в область преданий. Теперь на ужин часто жарили мясо с пряностями или рыбу, особенно летом, когда она дешевела. Стали появляться даже телячьи отбивные, а иной раз стол украшала голова поросенка, засоленная самим Торквемадой (хозяин дома славился своими соленьями). Словом, чтобы не утомлять читателя подробностями, скажем, что вся семья начинала жить не хуже господ.

Эта перемена особенно бросалась в глаза в последние годы жизни доньи Сильвии: в спальне появились пружинные матрацы; Торквемада купил себе цилиндр за пятьдесят реалов и два плаща, из коих один подбитый цветным шелком; дети ходили чистенько одетые; в комнате Руфины водворился умывальник — просто загляденье, с кувшином и тазом синего стекла, до которых и дотронуться-то боязно, а уж пользоваться ими и в голову не приходило. Донья Сильвия щеголяла в кроличьей шубке, и все кумушки Немецкой улицы и Собачьего тупика пялили на нее глаза, когда, надев стеклянные бусы, она отправлялась делать визиты. Так, потихоньку да полегоньку, семья Торквемады втиралась в среднее сословие, наше добрейшее среднее сословие, где не так толста сума, как велика спесь. Сословие это — увы! — растет не по дням, а по часам, — скоро того и гляди простого народа у нас и вовсе не останется.

Так вот, сеньоры, когда схоронили донью Сильвию и бразды правления перешли к Руфине, метаморфоза была завершена. Новое правительство — новые законы. И если позволительно сравнивать малое с великим и частную жизнь с общественной, то хозяйничанье Руфины напоминало мне приход к власти либералов с их крупицей революционности в словах и делах. Торквемада был воплощением консервативного начала, но, подчиняясь духу времени, шел. на уступки, — да и как не пойти! Скрепя сердце стал он менять рубашку дважды в неделю, а старый плащ носить разве только в сумерки и совсем изгнал из обихода мягкую шляпу, засалившуюся до неприличия. Он не возражал, когда среди недели меняли скатерть, подавали вволю вина и — при случае — молодую баранину с зеленым горошком, в великий пост ели дорогую, рыбу, а на рождество — индюшку. Терпел он и дорогой сервиз на столе в праздничные дни, и светлый сюртук с темной оторочкой, придававший ему изысканный вид, не возражал ни слова против обновок — разумеется, скромных — Руфины и ее братишки, ковров в дочкином будуаре и прочих новшеств, контрабандой проникавших в дом.

Очень скоро дон Франсиско увидел, что все эти нововведения действительно хороши, и оценил житейские таланты своей дочери, потому что… ну как же, он словно сразу повысился в цене! Выходя на улицу в дорогом платье, герой наш чувствовал себя еще более важной персоной, чем прежде, а это помогало ему и сделки заключать с большей выгодой и приумножать число полезных и готовых к услугам друзей. Походка его стала увереннее, голос громче; сидя с приятелями в кафе, он чванился и петушился, шумно отстаивая свое мнение, в то время как раньше — в личине бедняка — присоединялся обычно к мнению других.

Мало-помалу в облике ростовщика наметились особые признаки общественной и финансовой значительности; он как бы ощупывал себя, убеждаясь, что является собственником и рантье. Но тщеславие никогда его не ослепляло. Будучи человеком узким, черствым, поглощенным единой страстью, он не мог разгуляться слишком широко и наделать глупостей. «По одежке протягивай ножки» — этой пословицы он не забывал. В характере Торквемады было нечто устойчивое, не поддающееся воздействиям века: он не менял своей манеры говорить, и основные понятия и приемы его ремесла оставались также неизменными. По-прежнему он вечно жаловался на скверные времена — ах, очень скверные: зарабатываешь гроши, а трудишься ведь без устали; сохранил и медоточивую вкрадчивость речи и привычку, встречая знакомых, подробно расспрашивать их о семейных делах; все так же кряхтел от недомоганий и разыгрывал отвращение к жизни. Бородка его уже изрядно пожелтела, но в усах еще только пробивалась седина; заботливо подстриженные бакенбарды казались приклеенными. Хотя платье его стало богаче, но сидело на нем по-прежнему мешком, — словом, он все еще был точно таким, каким знали мы его в доме доньи Лупе. Та же странная смесь военного и священника в его облике; тот же желтушный цвет лица, те же темные, прячущиеся от собеседника глаза, движения и повадка не то трусливые, не то ханжеские; разве что лысина стала почище да поубавилось вшей в голове… Весь он был жирный, скользкий, противный и когда, здороваясь, проворно подавал потную руку, вызывал омерзение.

Торквемада настолько гордился своим не по летам развитым сыном, что самодовольство так и распирало его. Чем больше преуспевал Валентинито в науках, тем сильнее овладевала сердцем дона Франсиско родительская любовь, перешедшая наконец в слепую страсть. К чести хитрого скряги следует сказать, что если он и считал себя физически воспроизведенным в своем отпрыске, то вполне сознавал духовное превосходство мальчика, и это лишь увеличивало его торжество. Валентинито — чудо из чудес, благородное воплощение божественного разума на земле! Мечтая о блестящей будущности сына, Торквемада понимал, что недостоин быть отцом такого гения, и в присутствии ребенка ощущал всю ничтожность материи перед богатством духа.

Да не подумает читатель, что я хоть сколько-нибудь преувеличиваю, говоря о неслыханной одаренности этого маленького создания, — нет, я с полной ответственностью утверждаю, что он был самым поразительным явлением, какое только можно себе представить, и вступил на стезю учености подобно тем великим умам, которые рождаются время от времени, чтобы указать новые пути человечеству. Помимо ума, забрезжившего в нем спозаранку, словно заря блистательного дня, мальчик обладал всем очарованием детства: он был кроток, приветлив и обаятелен.

Словом, он возбуждал общую любовь, и не удивительно, что дон Франсиско и Руфина были без ума от Валентинито. Едва выйдя из младенчества, он уже не навлекал на себя не только наказаний, но даже выговора. Читать он научился чудом — за несколько дней, как будто постиг азбуку уже в материнском чреве. В пять лет мальчик знал много такого, что другим детям с трудом дается в двенадцать. Однажды два моих друга — преподавателя, содержавшие начальную и среднюю школу, — показали мне этого ребенка, и я был так поражен, что долго не мог опомниться. Никогда не доводилось мне видеть столь рано развившийся и чудесный ум. Если на некоторые вопросы он отвечал не задумываясь, обнаруживая лишь силу и богатство памяти, то в тоне других ответов чувствовалась самостоятельность и глубина суждения.

Грамматику Валентинито знал назубок, а в географии обладал такими познаниями, что под стать и взрослому. Но и за пределами школьной программы меткость его ответов повергала всех в изумление. При этом в нем не было и следа мальчишеской заносчивости: робкий и застенчивый, он, казалось, не понимал, что особенного в его одаренности, и удивлялся, почему все так им восхищаются. Домашним своим, как мне рассказывали, Валентинито не причинял забот. Он учил уроки с такой быстротой и легкостью, что оставалось вдоволь времени для игр, всегда разумных и невинных. Озорничать на улице с соседскими мальчишками — об этом он и слышать не хотел. Шалости его были мирными: до пяти лет он любил отрывать от обоев узкие полоски или рисовать на них буквы и человечков; случалось ему также спускать с балкона на шляпы прохожих крышку от кофейника на длинной веревке и тут же отдергивать ее назад. По скромности и послушанию с ним не мог сравниться ни один ребенок, и, будучи воплощением всех совершенств, он даже одежду носил необыкновенно бережно.

Однако в раннем детстве его баснословная одаренность еще не настолько бросалась в глаза, — она обнаружилась, когда он взялся за арифметику, и проявилась в полной мере в классах средней школы. Едва ему были преподаны начала науки счисления, как он уже складывал и вычитал в уме двузначные и даже трехзначные числа, притом настолько безупречно, что отец его, сам мастер вычислять проценты, не раз обращался к нему за помощью. Как только Валентин стал изучать алгебру и геометрию, его математический гений засиял во всем своем блеске. Казалось, он знал все от рождения и книга только пробуждала заложенные в его мозгу понятия, — так распускаются весной бутоны от солнечного света и тепла. Для него не существовало трудностей, ни одна задача не могла поставить его в тупик. Однажды преподаватель явился к его отцу и сказал: «Ваш сын — непостижимое чудо, сеньор Торквемада; либо в него вселился дьявол, либо это прекраснейшая искра божества, упавшая на землю. Мне скоро нечему будет его учить. Это новый Ньютон, сеньор дон Франсиско; его ум создан для точных наук; гений его таит, без сомнения, новые формулы, которые раздвинут пределы человеческого познания. Попомните мои олова: когда этот мальчик вырастет, он повергнет в изумление весь мир».

Легко понять, какое впечатление произвела эта речь на Торквемаду. Слезы восторга полились из его глаз, он обнял учителя и прижался к нему слюнявыми губами. С этого дня герой наш возгордился пуще прежнего; в его любви к сыну появилось какое-то суеверное благоговение, — он стал заботиться о нем, как о сверхъестественном существе, по особой милости попавшем в его семью. Если у ребенка пропадал аппетит, он тревожился; закрывал окна, чтобы не сквозило, когда Валентинито занимался; прежде чем выпустить его на улицу, справлялся о погоде, чтобы решить, надеть ли мальчику теплый шарф, или толстый английский сюртук и калоши; если сын спал, отец ходил на цыпочках; по воскресеньям шел с ним на прогулку или в театр; и если бы его ангелочек пожелал редких, дорогах игрушек, Торквемада, преодолев свою скупость, непременно потратился бы на их покупку. Но поразительный ребенок не интересовался ничем, кроме книг; читал он быстро и, как по волшебству, запоминал все в мгновение ока. Отец подарил ему книгу с рассказами о путешествиях и множеством картинок — видов европейских столиц и заморских диковинных стран. Серьезность мальчика поражала всех друзей дома. «В нем есть что-то старческое», — твердили они. Чистоты души Валентин был необыкновенной: к нему не приставали грязные слова юных шалопаев нынешнего поколения, и он никогда не повторял их бесстыжих проделок. Узнавая его доброту и невинность, мы постигали душу ангелов, а в суждениях находили нечто чудесное. Другие дети, когда их, спрашивают, кем они хотят быть, отвечают: епископами или генералами — если они тщеславны; кучерами, боксерами, циркачами — если ценят физическую силу и ловкость; художниками, актерами — если у них богатое воображение… Валентинито ничего не отвечал на подобные вопросы и лишь пожимал плечами. Если к нему очень приставали, он говорил: «Не знаю» — и при этом вперял в собеседника лучистый и проникновенный взгляд — отражение бесконечного богатства мыслей, которым предстояло в один прекрасный день озарить вселенную.

Хотя Душегуб считал, что для его чудо-отпрыска не существует вполне достойного поприща, он намеревался сделать сына инженером; карьеру адвоката Торквемада отвергал, — этим пусть занимаются ничтожные болтуны. Итак, Валентинито будет инженером, но каким — военным или гражданским? Бранной славой он не пленялся и, в отлитие от большинства детей, на мундир смотрел с полным равнодушием. Решено было, что он станет инженером-путейцем. По совету школьного учителя, Валентин, не получив еще степени бакалавра, стал брать уроки у известного педагога, готовившего к специальным экзаменам. Гениальность ученика поразила учителя, и однажды, не утерпев, он поспешил к другим выдающимся профессорам математики, восклицая: «Сеньоры, вы сейчас увидите чудо нашего века!» И математики только диву давались, когда мальчик, подойдя к доске, стал решать труднейшие задачи с такой быстротой, будто ради забавы чертил мелом каракули. Потом он проделал в уме различные вычисления и действия, произвести которые отнюдь не раз плюнуть даже для крупных ученых. Один из этих китов науки, желая испытать мальчика, задал ему пример на извлечение корней из многозначных чисел, — но для Валентина это было все равно что орехи щелкать. Не успели бы вы перевернуться два раза на месте, как он уже писал ответ. Ученые мужи, остолбенев, взирали друг на друга и хором провозгласили, что никогда не видели ничего подобного. Поистине поучительной была эта картина, достойная украшать анналы истории: несколько почтенных сеньоров, лысых и наполовину ослепших от своих бесконечных формул, ученые из ученых, собрались вокруг мальчишки, который едва доставал до середины доски, и, онемев от изумления, растерянно смотрели, как этот ангел шутя справляется с труднейшими задачами. Другой экзаменатор предложил Валентину задачу на подобия, полагая, что здесь он спасует, но мальчик и с этим справился. Ученые мужи ахали и восторгались: один назвал ребенка антихристом, другой заключил его в объятия и облобызал. Все наперебой оспаривали друг у друга честь довести до конца образование первого математика века. Валентин смотрел на них не робея, но и без тени гордости, спокойный и невинный, как отрок Христос посреди учителей во храме.

III

Но довольно математики. Спешу, сообщить читателю, что Торквемада жил в том самом доме на Немецкой улице, где мы познакомились с ним в 1868 году, когда сеньора Брингас явилась к нему с просьбой о помощи. Я должен также безотлагательно представить читателю некое лицо, знакомое мне уже с давних пор, но еще никогда и нигде мной не упоминавшееся; теперь же рассказ мой не сможет развиваться достаточно последовательно без этого персонажа. Дон Хосе Байлон — так его звали — приходил каждый вечер в дом нашего героя сыграть партию в шашки или мус[160]. То был священник, сложивший с себя сан в 1869 году в Малаге и бросивший свои силы на защиту революции и свободы религии с таким исступленным рвением, что уже не мог вернуться к своей пастве, даже если бы захотел. Отпустив себе усы и бородку, он без устали молол языком в клубах, строчил грозные филиппики против духовенства и наконец, действуя verbo et gladio[161], устремился на баррикады с мушкетом среднего калибра, гремевшим, однако, оглушительнее медной трубы. Потерпев на этом поприще поражение, он сжег свои корабли и перешел к протестантам, приспособившим его для чтения проповедей; проповедовал он неохотно и только ради миски гороха — не с голоду же умирать! В Мадрид он приехал вместе с доном Горацио и доньей Мальвиной, когда эта милейшая супружеская чета основала в Чамбери свое евангелическое заведение. За скромное вознаграждение Байлон помогал им отправлять службу, произнося нудные, вычурные, кисло-сладкие проповеди. Но вскоре случилось нечто, положившее конец этой дружбе… Что именно, я точно не знаю; кажется, Байлон позволил себе некоторые вольности с хорошенькими неофитками. Достоверно лишь, что донья Мальвина, особа весьма осмотрительная, прочла ему на ломаном испанском языке суровую отповедь; вмешался и дон Горацио, осыпая бранью своего коадъютора… Тогда Байлон, отличавшийся в подобных случаях крутым нравом, вынул здоровенный складной нож и процедил сквозь зубы, что выпустит из них кишки, если они немедленно не уберутся вон. Перепуганные насмерть англичане, оглашая воздух жалобными криками, со всех ног ринулись на чердак, чтобы переждать грозу. Байлону, однако, пришлось распрощаться с насиженным местечком. Помыкавшись некоторое время и перехватывая там и сям деньжонок, он обосновался наконец в редакции некоего листка, где взялся обливать грязью служителей церкви: священников, епископов и самого папу. В 1873 году наш проповедник помещал в этой газетенке политические статьи на тему дня, которые затем тиснул отдельной брошюрой. То был набор высокопарных глупостей в библейском стиле; как ни удивительно, они в свое время пользовались даже успехом, торговля книжонками шла весьма бойко и не раз выручала из беды писаку.

Но революционная горячка и журналистика — все это миновало, и Байлону пришлось скрываться. Он сбрил бороду, чтобы улизнуть за границу, а через два года снова объявился с пышными усами и небольшой бородкой, совсем как у короля Виктора-Эммануила II. Был или не был он замешан в интригах и происках эмигрантов, точно не знаю, но только его сцапали и продержали три месяца в Саладеро[162]. Однако до суда дело не дошло, и в следующем году Байлон вновь обосновался в Чамбери, изумляя соседей по кварталу своим поистине святым поведением; сожительницей его была богатая вдова, державшая молодых ослиц и стадо коз. Я повествую обо всем так, как мне самому рассказывали, хотя и сознаю, что в этой части эпопея Байлона таит в себе много путаного и неясного. Общеизвестно и не подлежит сомнению лишь то, что вдовушка приказала долго жить, а у Байлона завелся капиталец. Он унаследовал коз и ослиц, сдал молочную лавку в аренду и переселился в центр Мадрида, всецело посвятив себя кредитным операциям. Мне нет нужды разъяснять, откуда пошло его знакомство и дружеские отношения с Торквемадой: Душегуб стал наставником расстриги, посвятил его в тайны ремесла и даже помогал ему вести дела, как некогда донье Лупе Великолепной, более известной под именем Индюшатницы.

Дон Хосе Байлон был здоровенный, крепко сколоченный детина, с резкими чертами лица; мускулатура у него была такая, что хоть в анатомическом музее выставляй. Ко времени нашего рассказа Байлон снова сбрил бороду, однако лицом он не походил ни на священника, ни на монаха, ни на тореро. Скорее он напоминал Данте, — разумеется, только внешностью. Один из моих друзей, которого мотовство вынудило прибегнуть к услугам Байлона, говаривал, что последний как две капли воды похож на кумскую сивиллу, какой ее изобразил Микеланджело на чудесном потолке Сикстинской капеллы среди прочих сивилл и пророков. И в самом деле, Байлон смахивал на эту титаническую старуху с гневно насупленными бровями: тот же профиль и те же руки и ноги, подобные стволам вековых деревьев. Богатырская грудь и нелепые позы, которые он любил принимать, выставляй вперед ногу и простирая длани к небу, придавали ему сходство с теми каменными уродами, что возносятся под облака с крыш средневековых соборов. Право, жаль, что обычай ходить в чем мать родила уже вышел из моды в ту пору и наш ангел с готического карниза не мог блеснуть своим классическим телосложением. К тому времени Байлону уже перевалило за пятьдесят.

Торквемада относился к нему с большим уважением: Байлон умел пускать пыль в глаза и снискал у своих клиентов славу человека честного и даже щепетильного. Поскольку жизнь расстриги была такой пестрой и бурной, — а он умел расписывать ее еще занятнее, обильно уснащая свой рассказ всякого рода небылицами, — дон Франсиско слушал приятеля развесив уши и во всех вопросах высшего порядка считался с ним, как с оракулом. Дон Хосе был из тех краснобаев, что, ловко орудуя полдюжиной мыслей да десятком-другим слов, умеют выдать невежество за глубокомыслие и без труда ослепляют простодушных глупцов. Больше всех ослеплен был им дон Франсиско — единственный смертный, читавший писанину Байлона спустя десять лет после ее опубликования. То были мертворожденные творения, чей мимолетный успех не будет понятен читателю, если не сказать, что сентиментальная демагогия — с претензией на стиль пророка Иеремий — занимала там отнюдь не последнее место.

Излагая свои благоглупости, Байлон вставлял порой что-нибудь архисвященное, например: «Слава в вышних богу и на земле мир», или разражался туманными периодами:

«Грядет время искупления, когда сын человеческий станет хозяином земли»,

«Восемнадцать веков назад святой дух посеял божественное семя. В беспросветно-темную ночь дало оно всходы, и ныне — се плоды его. Как нарекутся они? Права народа».

А иногда, неожиданно для читателя Байлон обрушивал на него потоки выспренного красноречия:

«Вот он, тиран. Да будет он проклят!

Напрягите слух свои и скажите мне, откуда доносится этот странный, неясный шум.

Приложите руку к земле и скажите мне, отчего она содрогнулась.

Се грядет сын человеческий — восстановить первородство свое.

Отчего лик тирана бледнеет? Ах, он видит, что часы его сочтены…»

Иной раз он начинал так: «Юный воин, куда идешь ты?» А когда после долгих словоизлияний заканчивал главу, читатель так и оставался в неведении: куда же все-таки шел тот солдатик, уж не в дом ли умалишенных вместе с автором?

Дону Франсиско, человеку малоначитанному, все это казалось подлинными перлами красноречия. По вечерам оба процентщика выходили иногда прогуляться, беседуя о том и о сем. Если Торквемада был Соломоном в делах наживы, то в других вопросах не было человека мудрее сеньора Байлона. По части политики бывший священник считал себя особенно большим знатоком; он заявлял, что у него раз и навсегда отбили охоту якшаться с заговорщиками: теперь у него есть надежный кусок хлеба, и он не желает рисковать своей шкурой ради того, чтоб кучка болтунов отращивала себе жирное брюхо. Затем он клеймил всех политических деятелей от самого прославленного, до самого безвестного, — изображая их сборищем мошенников, и подсчитывал награбленное ими с точностью до одного сентимо. Друзья обсуждали также реформы в области градоустройства; Байлон живал в Париже и в Лондоне, и ему было с чем сравнивать. Общественное здравоохранение сильно волновало их умы; расстрига винил во всем миазмы сточных вод и развивал медицинские теории, которые стоило только послушать. Он также кое-что смыслил в астрономии и музыке и не был профанам в ботанике, в искусстве врачевать лошадей и выбирать дыни. Однако ни в чем его всеобъемлющий ум не блистал так ослепительно, как в вопросах религии. Размышляя над священным писанием, он глубоко проник в величественную и дерзновенную тайну человеческих судеб.

«Что станется с нами после смерти? Мы вновь возродимся, это ясно как божий день. Я припоминаю, — говорил он, вперив пристальный взор в своего друга и ошеломляя того напыщенным тоном, — я припоминаю, что уже жил когда-то прежде. Еще в юности в душе моей носились смутные воспоминания о прошлой жизни, а теперь она представляется моему внутреннему взору вполне отчетливо. Я был жрецом в древнем Египте бог знает сколько веков тому назад… Да, сеньор, я был египетским жрецом. Я так и вижу себя в длиннополом одеянии шафранового цвета и с подвесками в ушах. Меня сожгли живьем, потому что… видите ли, в той церкви… я хотел сказать: в том храме… была одна молоденькая жрица, которая мне приглянулась… Очаровательная непосредственность, понимаете? А глаза, а движения бедер, сеньор дон Франсиско! Наконец мы упали друг другу в объятия, но наша любовь пришлась не по сердцу богине Изиде и священному быку Апису. Вся клика жрецов всполошилась, поднялся шум и гам, и нас сожгли живьем, девчоночку и меня… Все это так же несомненно, как то, что на небе светит солнце. Поразмыслите, друг мой, поройтесь хорошенько в вашей памяти, обыщите ее чердаки и подвалы — и вы убедитесь, что вы тоже существовали когда-то в давние времена. А ваш сын — это чудо природы — должно быть, жил раньше в облике Ньютона, Галилея или Евклида… Что же касается остальных вопросов мироздания, то все это проще простого. Ни ада, ни рая не существует — сплошная фантазия, и только. Здесь, в этом мире, уготованы нам рай или ад. Здесь, рано или поздно, ждет нас расплата за грехи; здесь же получим мы — если не сегодня, то завтра — награду за добрые дела (говоря „завтра“, я подразумеваю: на нашем веку)… Бог? О, понятие о боге — чрезвычайно запутанное понятие… Чтобы постигнуть его, надо поломать себе голову, как ломал я, — ночи корпел над книгами, а потом размышлял. Ибо бог (тут он закатывал глаза и словно обнимал руками пространство)… бог — это человечество. Понимаете, человечество! Я, однако, вовсе не желаю сказать этим, что божественной личности не существует. Что такое личность? Вдумайтесь хорошенько. Личность — это то, что единично. А великое целое, друг мой дон Франсиско, великое целое… единично — поскольку, кроме него, ничего нет, — и оно обладает свойствами бесконечно бесконечного существа. Все мы в совокупности составляем человечество; мы — атомы, образующие великое всеединое, мельчайшая, ничтожная частица божества; и мы непрерывно обновляемся, как обновляются в нашем теле атомы презренной материи… Вы следите за моими рассуждениями?»

Торквемада ни аза во всем этом не смыслил, зато его приятель забирался в такие дебри, что переставал понимать самого себя и растерянно умолкал. Из всей этой галиматьи дон Франсиско извлек только идею бога-человечества, которое нас карает за наши плутни или вознаграждает за добрые дела. Остального он не понимал хоть тресни.

Торквемада никогда не был слишком ревностным католиком. Правда, при жизни доньи Сильвии супруги по привычке ходили к обедне, но этим и ограничивались. Когда же Душегуб овдовел, то скудные обрывки катехизиса, уцелевшие у него в памяти, словно ненужные счета и заметки, перемешались со всей этой ерундой о боге-человечестве, образовав черт знает какую путаницу.

По правде говоря, теология не больно-то занимала ум нашего скряги: все помыслы его устремлялись к низменным махинациям его ремесла. Настал, однако, день, вернее — ночь, когда религиозному сумбуру Байлона суждено было с большой силой завладеть воображением дона Франсиско вследствие событий, о которых я не замедлю поведать. В один февральский вечер герой наш возвращался к себе домой, более или менее успешно покончив с тысячей неотложных дел и обдумывая, что предпринять завтра. Дверь ему открыла дочь.

— Не пугайся, папочка, ничего страшного… Валентин вернулся больным из школы, — поспешно проговорила она.

Недомогания «чуда природы» всегда повергали в неописуемую тревогу дона Франсиско. Конечно, болезнь сына могла, как и прежде, оказаться незначительной. Однако в голосе Руфины слышалась дрожь, она говорила каким-то странным тоном. Торквемада так и застыл на месте, мороз пробежал у него по коже.

— Думаю, что ничего серьезного, — продолжала девушка. — Он, видимо, упал в обморок. Учитель принес его на руках.

Душегуб все еще стоял в передней, будто пригвожденный к полу, не в силах ни шагу ступить, ни слова вымолвить.

— Я уложила его в постель и послала Кеведо записку с просьбой прийти как можно скорее.

Словно выведенный из оцепенения ударом кнута, дон Франсиско бросился в спальню сына. Мальчик лежал в постели, укрытый множеством одеял, и едва не задыхался под ними. Лицо у него горело, глаза смыкались в беспокойном, болезненном забытьи. Отец приложил руку к вискам ребенка: они пылали.

— Бездельник Кеведито!.. О чем он думает?.. Он его уморит!.. Слушай, лучше позвать другого врача, более знающего.

Руфина пыталась успокоить отца, но дон Франсиско ее и слушать не хотел: Валентин ведь не заурядный ребенок, его болезнь нарушает мировой порядок. Расстроенный Торквемада к еде даже не притронулся; в ожидании проклятого врача он кружил по дому: беспрестанно переходил из своей комнаты в комнату сына, а оттуда в столовую, где сердце его разрывалось на части при виде грифельной доски, на которой Валентин решал математические задачи. Записи утренних уроков еще не были стерты: знак квадратного корня с непонятными буквами под ним; сеть прямых, образующая многоугольную звезду с пронумерованными лучами… Торквемада ничего не смыслил в этих каракулях, но, подобно печальной мелодии, они трогали его до слез.

Наконец, слава богу, пришел долгожданный Кеведито, которого дон Франсиско встретил визгливой бранью: он обращался с ним уже как с зятем. Осмотрев и выслушав больного, врач нахмурился. У Торквемады душа ушла в пятки, когда маленький доктор, прижав его к стене и положив ему на плечи руки, сказал:

— Больной мне не нравится, но надо подождать до утра и посмотреть, не будет ли сыпи. Температура довольно высокая. Сколько раз я говорил вам, что за этим чудо-ребенком нужен глаз да глаз. Он развит не по возрасту. Столько учиться, столько знать! Да ему бы на травке пастись беззаботной овечкой, а не чахнуть в душном Мадриде, занимаясь до одури.

Торквемада терпеть не мог деревню, — он не понимал, что в ней хорошего. Но теперь он твердо решил: как только мальчику станет лучше, отправить его за город. Пусть попьет вдоволь молока и подышит свежим воздухом. Правду говорил Байлон, что свежий воздух — штука полезная. О, это проклятые миазмы виноваты в болезни Валентинито! Попадись они ему только в руки, он их в щепки разнесет, такая ярость у него в сердце.

Байлон в этот вечер зашел навестить своего друга и, как нарочно, без умолку трещал о своем «человечестве». Торквемаде эти речи показались еще более темными и нудными, чем обычно, взгляд сивиллы — более грозным и суровым; а руки — более длинными. Оставшись один, ростовщик не пожелал лечь. Раз Руфина и Кеведо бодрствуют, он тоже не будет отдыхать (детская была рядом с его спальней).

Валентин провел ночь беспокойно: он задыхался, весь горел как в огне, глаза его были мутны и воспалены, речь сбивчива, а мысли мешались в беспорядке, точно бусины рассыпавшихся четок.

IV

Сумахота и отчаяние царили в доме весь следующий день. Кеведо высказал предположение, что мальчик болен менингитом и что ему угрожает смертельная опасность. Байлон взялся подготовить Торквемаду к этому известию и заперся с ним в кабинете; но из их беседы не вышло ничего, кроме ссоры: вне себя от горя дон Франсиско назвал друга обманщиком и шарлатаном. Невозможно описать тревогу, нервное беспокойство и бессвязные речи несчастного скряги. Хлопотливые заботы его ремесла вынуждали Торквемаду то и дело уходить из дома. Всякий раз он возвращался запыхавшись, высунув язык, в съехавшей набок шляпе. Торопливо войдя, он окидывал всех быстрым взглядом и снова мчался на улицу. Он сам бегал за лекарствами и в аптеке рассказывал, как стряслась беда: «В школе голова у него закружилась, потом начался сильный жар… И на что только годятся эти доктора?» По совету Кеведито, он пригласил одного из самых известных врачей, который и установил роковой диагноз — менингит.

На другой день к вечеру измученный Торквемада свалился в кресло в гостиной и просидел там около получаса, обдумывая на все лады одну и ту же страшную мысль, жестокую и душераздирающую, которая неотступно вертелась в его мозгу. «Я поступал против человечества, а оно теперь, черт его побери, воздает мне — и с какими ужасными процентами!.. Нет, если бог, или как он там называется, отнимет у меня сына, я стану еще злее, еще безжалостнее!.. Все увидят, что я за фрукт. Этого еще недоставало… Со мной шутки плохи… Да что я, что за чушь я мелю! Бог не отнимет его у меня, я ведь… Хоть и говорят, будто я никому добра не сделал, да это ложь. Пусть докажут, — говорить-то всякий может. Разве мало народу я вытащил из беды? Но что, если и это не в зачет? Если человечеству наговорили про меня… Я им докажу, душу я бедняков или нет… Я знаю, как мне оправдаться: если я никому не делал добра — теперь сделаю. Недаром говорится: лучше поздно, чем никогда. Вот если я начну теперь молиться — что скажут там, наверху? Байлон, должно быть, ошибся: человечность, верно, — не бог, а скорее святая дева… женщина, баба… Нет, нет, нет… дело ведь не в слове. Человечность — это и бог, и дева Мария и все святые вместе взятые… Держись, дружище, держись!.. Ты никак с ума сходишь… Одно мне ясно: коли уж добра не творишь, так дело дрянь… Ах, господи, что за мука! Дай только моему сыну подняться, и я буду таким милосердным, таким… Но какой бесстыдник смеет врать, что так уж ничего доброго за мной и не числится? Они хотят погубить меня, забрать моего сына, который родился на зависть всем ученым — утереть им нос. Не могут простить мне, что я его отец, что от моей плоти и крови родилась слава мира. Зависть, до чего ж эти скоты-люди завистливы! Да нет, почему я говорю „люди“, ведь это бог… Мы-то, люди, все порядочные подлецы, а потому и поделом нам, поделом… По заслугам нам воздается… по заслугам».

Тут он вспомнил, что завтра воскресенье и что он не заготовил еще расписок для своих жильцов. Покончив с этим в полчаса, он на несколько минут прилег на диване в гостиной. А на следующее утро между девятью и десятью начался обычный воскресный сбор квартирной платы. Лицо дона Франсиско было желтее лимона; он ничего не ел, почти не спал, и жесточайшая мука терзала его душу. Он шел спотыкаясь, а взгляд его бесцельно блуждал, то скользя по земле, то поднимаясь кверху. Когда сапожник, тачавший башмаки в грязной подворотне, увидел входившего домохозяина, он так испугался его перекошенного лица и нетвердой, как у пьяного, походки, что со страху выронил из рук молоток. Приход Торквемады — событие всегда пренеприятнейшее — на этот раз вызвал настоящую панику. Женщины разбежались кто куда: одни попрятались по своим комнатушкам, другие при виде свирепого хозяина бросились на улицу — платить было нечем. Сбор начался с подвала; каменщик и две папиросницы без единого слова отдали деньги, лишь бы поскорее избавиться от ненавистной физиономии дона Франсиско. Что-то непривычное и странное читалось на лице Торквемады: деньги он брал не считая и не рассматривал их с мелочной жадностью, как прежде, словно мысли его находились за тридевять земель. Он не рычал, как цепная собака и не рыскал въедливыми глазами по комнате, выискивая сломанную половицу или отлетевший кусочек штукатурки, чтобы затем о бранью обрушиться на злосчастного съемщика.

Дойдя до помещения, где жила вдова Румальда, гладильщица, — больная мать ее лежала на нищенской постели, а трое оборванных детишек играли во дворе, — Торквемада зарычал по обыкновению. Робея и дрожа, словно признаваясь судье в страшном преступлении, бедняжка проговорила привычную фразу;

— Дон Франсиско, сегодня не могу. Я заплачу в другой раз.

Невозможно описать изумление бедной женщины и двух соседок, бывших при этом, когда из уст скряги вместо ожидаемых проклятий и богохульств послышались слова, произнесенные дрожащим, срывающимся голосом:

— Дитя мое, да ведь я ничего не говорю, не принуждаю тебя… Мне и в голову не приходило браниться… Что поделаешь, если тебе не под силу…

— Дон Франсиско, поймите… — прошептала другая, думая, что Душегуб издевается и вслед за сладкими речами выпустит когти.

— Нет, дитя мое, я не шучу… Ну как бы это сказать?.. Просто некому надоумить вас, что вовсе я не изверг… И с чего вы взяли, будто нет во мне сострадания… милосердия? Вам бы благодарить меня за все, что я для вас делаю, а вы еще клевещете на меня… Нет, нет, давайте поладим. Ты, Румальда, успокойся: знаю я, что ты в нужде и времена нынче, трудные. А когда время трудное, дитя мое, люди должны помогать друг другу.

Торквемада двинулся дальше и в первом этаже столкнулся с одной из самых ненадежных съемщиц, женщиной бедной, но мужественной и не боявшейся его гнева. По выражению лица Торквемады она решила, что он зол, как никогда, и, не дав ему открыть рот, сама начала смело и без обиняков:

— Послушайте, сеньор, не вздумайте меня прижимать. Сами знаете — платить мне нечем: мой-то ведь без работы. Что ж, мне милостыню просить, что ли? Разве не видите эти голые стены, как в больнице для бедных? Да где ж мне их взять, деньги-то?.. Будьте вы прокляты…

— А кто сказал тебе, вздорная баба, что я пришел тебя брать за горло? Ну-ка, кто скажет, что нет во мне человеколюбия? Где эта ведьма? Пусть она только посмеет повторить при мне…

Он поднял свою палку — символ злобной власти и жестокости — и взглянул на этих людей; тесным кольцом стояли они вокруг Торквемады, оторопев и разинув рты.

— Слушай, я говорю тебе и всем другим: не беда, коли у тебя сегодня нет денег. Ну! Что же я должен еще сказать, чтобы вы меня поняли?.. Твой муж сидит без работы — неужто я еще накину вам петлю на шею? Когда сможешь, тогда и отдашь, — ведь так, правда? Я знаю, ты и сама рада бы заплатить. Зачем же зря браниться?.. Эх вы, безмозглые! (Тут он попытался изобразить на лице улыбку.) Выдумали, будто сердце у меня тверже камня. И я не мешал вам так думать — это было мне на руку, — ведь бог требует, чтобы мы не кичились нашим милосердием!.. Вот какие вы плуты… Ну, прощай, ты, не реви! Да не подумай еще, что я все это ради твоих благословений делаю. Ведь правда, я тебя не прижимаю? А чтоб ты видела, какой я добрый…

Дон Франсиско сунул руку в карман и в раздумье помедлил немного, глядя в пол.

— Нет, ничего, ничего… Оставайся с богом…

И пошел дальше.

В трех следующих комнатах Торквемада собрал деньги без малейшего затруднения.

— Дон Франсиско, велите починить печку: тут кирпич выпал, так что и готовить совсем нельзя.

При других обстоятельствах подобное требование обязательно вызвало бы перебранку: «Заткни дыру задом, мошенник, — визжал бы хозяин, — а тогда и огонь разводи!» — «Кровопийца проклятый! Чтоб ты подавился своими деньгами!»

Но в этот раз все обошлось тихо и мирно, и Торквемада обещал исполнить просьбу.

— Ох, дон Франсиско! — сказала съемщица из одиннадцатого номера. — Нате, возьмите эти несчастные пятьдесят реалов. Чтобы скопить их, мы жили впроголодь: на два куарто потрохов и на два куарто печенки с черствым хлебом — вот и вся наша еда. Но я скорей соглашусь гвозди глотать, чем слушать, как вы лаетесь, да глядеть на вашу злую рожу!

— Но постой, это же клевета, несправедливость! Если я и прижимал тебя, бывало, так ведь не ради презренных денег, а просто я порядок люблю… Пусть не говорят… Каждый должен свое место знать. Нечего сказать, хорошего ты мнения обо мне! Да разве я допущу, чтоб твои дети, эти агнцы божьи, страдали от голода?.. Оставь, оставь себе деньги… Или лучше, чтоб тебя совесть не мучила, давай-ка поделимся: возьми себе двадцать пять реалов… ты мне вернешь остальное в другой раз. Ах мошенницы, я для вас стараюсь, как отец родной, а вы меня клеймите злодеем и как только не оскорбляете! Нет! Ей-богу, я уважаю человечность, ценю ее, почитаю, а теперь я буду делать людям столько добра, сколько смогу, и даже немножко больше… Вот вам!

Вокруг — страх, смятение. Вслед ему шептали: «Что-то с ним неладно, с этим окаянным… Совсем, видно, с ума спятил». «Ишь Лазаря затянул! Дон Франсиско — и милосердие!» — «Теперь ясно, отчего каждую ночь гуляет, по небу эта звезда с хвостом. Конец света настает, вот что».

А в шестнадцатой квартире он заявил:

— Бедняжка, дитя души моей! Ах ты негодница, у тебя дочь была больна, а ты мне ничего не сказала? Для чего же я-то живу на свете? По правде говоря, очень ты меня огорчила, — простить тебе не могу, кругом ты виновата. Как же тебе не стыдно, и ни капли-то благодарности в тебе нет. Бьюсь об заклад, тебе и невдомек, что я сейчас сделаю! Ну-ка, на сколько спорим? Я дам тебе денег, чтобы ты сварила себе олью… Ну же! Бери их! И попробуй теперь сказать, что я изверг бесчеловечный. Только ведь вы все такие неблагодарные: вы готовы меня с грязью смешать и даже, пожалуй, проклянете… Прощай.

В комнате сеньоры Касианы какая-то женщина отважилась сказать ему:

— Дон Франсиско, а вы нас вокруг пальца не обведете… Тут что-то нечисто. Что за черти завелись у вас в голове и в каменном вашем сердце?

В изнеможении хозяин опустился на стул и, сняв шляпу, провел рукой по желтому лбу и вспотевшей лысине; затем, вздохнув, проговорил:

— Нет, я не каменный, язвы вы этакие, не каменный.

Глаза его наполнились слезами, он покачивался, глядя в пол, держась обеими руками за палку и опираясь на нее всей тяжестью грузного тела. Жильцы стали просить хозяина открыть им свою душу, но Торквемада, как видно, не счел их достойными откровенности и не захотел доверить им свое тяжкое, душераздирающее горе. Взяв деньги, он сказал глухим голосом:

— Не будь у тебя сегодня денег, Касиана, я ничего бы тебе не сделал. Говорил же я вам, что бедных не душу!.. Я ведь и сам бедняк… — Он поднялся, охваченный тревогой и досадой. — Кто скажет, что я жестокосерд, — тот бесстыжий враль. Я милосерден, я жалею несчастных, помогаю им, как могу, — так велит нам человечность. И знайте все вы:, кто поступает не по-человечески, тот рано или поздно поплатится за это, а кто добр, тому воздастся. Клянусь этой божьей матерью, скорбящей над мертвым сыном (он указал на картину), клянусь, если я не казался вам милостивым и добросердечным, это еще не значит, что я не был им, черт побери! А если нужны доказательства, за ними дело не станет. Ах, вы не верите?.. Так убирайтесь же ко всем чертям! Я-то знаю, что у меня сердце доброе… Не нужны мне ваши славословия. Паршивые бабы, наплевать мне на вашу благодарность!.. Я и слушать не желаю ваши благословения!

Сказав все это, он внезапно ушел. Всё смотрели, как он спустился по лестнице, пересек двор и вышел из ворот, размахивая руками, словно некий демон, осеняющий себя крестным знамением.

V

Торопясь добраться домой, Душегуб, против обыкновения, взял экипаж, хотя в другое время скорее с ног бы свалился, но не истратил лишнюю песету. Сердце шептало ему, что дома его ждут добрые вести: Руфина выйдет к нему с улыбкой и скажет, что больному легче. И в безумном нетерпении дону Франсиско казалось, что колеса стоят на месте, лошадь еле плетется, а кучер недостаточно усердно подгоняет бедное животное.

— Ну же, гони! Проклятая кляча! Кнутом ее! — кричал Торквемада. — Не видишь разве — я спешу!

Насилу доехали. Задыхаясь поднимался скряга по лестнице и думал с надеждой: «Теперь уж не скажут, что все это за мое зло, ведь я…» Но как жестоко он разочаровался, когда увидел лицо Руфины — такое печальное — и услышал слова: «Все так же, папа», прозвучавшие в его ушах, точно похоронный звон. Он подошел на цыпочках к больному и взглянул на него. Мальчик забылся сном, и дон Франсиско мог более или менее спокойно его рассмотреть. В часы, когда Валентинито бредил и метался на кровати, обводя комнату полным ужаса взором, отец, не в силах выдержать мучительного зрелища, убегал из спальни, испуганный и дрожащий. Ему не хватало мужества встать лицом к лицу с безмерно тяжкой бедой, и, несомненно, низость души его была тому причиной. Уныние и робость овладевали им, словно он чувствовал себя виноватым в случившемся несчастье.

Торквемада был уверен в преданнейшем уходе Руфины и знал, что сам он не нужен у постели Валентина; наоборот, он даже мешал бы там: в своем смятении он мог перепутать лекарства и лишь ускорить смерть больного.

Отцу оставалось лишь наблюдать без сна и отдыха за происходящим, поминутно заглядывать в дверь спальни, прислушиваясь к стонам и бреду мальчика; но стоны звучали все жалобнее, бред усиливался, и Торквемада испытывал непреодолимое желание убежать со своим горем на край света.

В тот вечер Байлон навестил своего друга, желая выразить ему сочувствие; вместе с ним явились мясник, портной и фотограф — соседи Торквемады по дому. Все они наперебой сыпали избитые слова утешения. Но дон Франсиско, не в силах поддерживать беседу на столь печальную тему, лишь сухо и холодно поблагодарил их. Снова и снова вздыхал он и стонал, ходил взад-вперед по комнате, пил воду большими глотками и даже бил кулаком об стену.

— Страшное несчастье! Сколько утраченных надежд! Скошен и увядает прекраснейший в мира цветок… С ума сойти можно от этого. Лучше бы всему свету провалиться, чем умереть чудесному ребенку, пришедшему озарить землю солнцем своего таланта… Вот что творит бог, человечность или кто там еще, будь он неладен, создавший эту планету и населивший ее людьми! Если уж они хотят держать Валентина при себе, зачем тогда было отпускать его сюда и даровать ему, доброму Торквемаде, счастье произвести на свет подобное чудо? Ну и дела вершит Провидение, Человечество или это проклятое Целое, как говорит Байлон! Забрать необыкновенного мальчика, свет науки, а дураков оставить здесь! Ну есть ли тут хоть капля здравого смысла? И разве он не прав, восставая против тех, что наверху: впору последними словами их выругать да послать ко всем чертям… Если Валентин умрет, что останется на свете? Темнота, невежество… А отцу-то каково! Пережить такой удар! Только представьте себе: его Валентин — уже мужчина; он блистает, посрамляет всех ученых, переворачивает вверх дном всю науку!.. Да ведь Торквемада стал бы вторым человеком в мире; и за одно то, что он подарил человечеству великого математика, его возводят на трон… А каким инженером стал бы Валентин, если бы выжил! Он построил бы такую железную дорогу — отсюда до Пекина доедешь за пять минут; и воздушные шары — летать под облаками, и корабли — плавать по морям, и еще много кой-чего невиданного и неслыханного. И вот бедная планета должна всего этого лишиться из-за дурацкого приговора тех, кто властен дать нам жизнь и отнять ее у нас… А почему, спрашивается? Все из зависти! Там, наверху, в невидимых глубинах неба, кто-то задался целью насолить Торквемаде.

Но… но вдруг тут не зависть, а кара? Что, если все это задумано с целью поразить жестокого скрягу, безжалостного ростовщика, бессердечного заимодавца? Ах, стоило подобной мысли явиться, как Торквемаде захотелось разбить себе голову о стену. Но затем он пришел в себя и одумался. Нет, не может это быть наказанием: ведь он не злодей, а если и бывал жесток, то постарается загладить свою вину. Тут только недоброжелательство, зависть, ненависть! Не могут примириться, что он — Торквемада — породил столь яркий светоч. Они желают погубить его будущее, похитить у него радость и богатство… Ведь если Валентин выживет, он будет зарабатывать много денег, очень много, — вот причина всех небесных козней. Но (чистосердечно думал он) «я готов отказаться от денег Валентина, если, конечно, останется слава — слава! А для наживы я, так и быть, обойдусь собственными…» И в порыве крайнего возбуждения он не хотел уже никакой выгоды от науки сына — была бы только слава.

Наедине с доном Франсиско Байлон сказал ему:

— Надо, друг мой, отнестись ко всему стоически. — Смысла этих слов Торквемада не мог постигнуть как следует, и Байлон пояснил, что он имеет в виду: — Нужно смириться, ибо что значат ничтожные люди перед великими превращениями материи… жизненной субстанции, одним словом… Мы — атомы, друг мой дон Франсиско, всего лишь глупейшие атомы. Будем же уважать повеления высочайшего Целого, частицей коего мы являемся, и да грядут испытания. Для того и дана нам философия или, если угодно, религия: сохранять мужество в несчастье. А если не следовать этому, то и жить невозможно.

Все готов был принять Торквемада — только не смирение. В его душе не было места источнику философского утешения, он даже и понять этого не мог. После плотного обеда Байлон мог развивать свои идеи очень долго, и у дона Франсиско появилось сильное желание надавать ему тумаков и тем испортить в один миг его профиль, более энергичный, чем на фреске Микеланджело. Но он лишь бросил на Байлона зловещий взгляд, и тот, испугавшись, разом прекратил свои теологические разглагольствования.

В сумерки Кеведито и его коллега сообщили Торквемаде неутешительные вести: надежды очень мало; они еще не решаются утверждать, что она утеряна совсем, и уповают на силы природы и милосердие божие.

То была ужасная ночь. Невидимый огонь сжигал бедняжку Валентина. Лицо его пылало, глаза лихорадочно блестели, в тоскливом беспокойстве метался он по постели, словно порываясь бежать, — печальная и гнетущая сердце картина! Когда оцепеневший от душевной боли Торквемада подходил к дверям и сквозь щель робко заглядывал в комнату, то в тяжелом дыхании ребенка ему чудился трепет маленького тельца, охваченного жаром. Прислушиваясь к сбивчивому бреду мальчика, он разобрал: «Икс в квадрате минус единица, деленное на два плюс пять икс минус два, деленное на четыре, равняется иксу, умноженному на икс плюс два, деленное на двенадцать… Папа, папа, характеристика логарифма целого числа содержит столько же единиц минус одна, как…» Никаким пыткам инквизиции не сравниться с муками Торквемады, внимавшего этим словам. Горячечные выкрики, точно искры, мелькавшие среди языков пламени, в котором сгорал его мальчик, — вот все, что осталось от редкостного ума и таланта Валентина! Дон Франсиско убежал, лишь бы не слышать стонов сына, и больше получаса провел на диване в гостиной, обхватив голову руками, словно не желая больше ни слышать, ни видеть. Вдруг он вскочил, пораженный внезапною мыслью, подбежал к конторке, где держал деньги, вытащил кошелек с мелочью, высыпал его содержимое в карман, накинул на себя плащ и шляпу, схватил ключ и бросился на улицу. Он бежал, словно гнался за должником, миновал несколько улиц, останавливаясь на перекрестках, беспокойно оглядывался вокруг и снова шел вперед торопливой походкой кредитора, преследующего свою жертву… И в такт шагам в кармане у него звенели монеты. В этот вечер, к великому недоумению и досаде, он не встречал тех, кто в другое время так часто попадался ему на пути, надоедая и вызывая гримасу отвращения. Наконец… слава богу… к нему подошел нищий.

— На, держи, держи: и куда вы все, черт вас побери, запропастились сегодня? Когда в вас нет нужды, вы кишмя-кишите, а когда ищешь, хочешь помочь — никого…

Затем появился один из тех благородных попрошаек, что, держа в руке шляпу, вымаливает милостыню со слезливой вежливостью.

— Сеньор, подайте бедному чиновнику без места.

— Бери, бери больше. На то мы и милосердные люди, — как не помочь в беде. Скажите-ка, это не вы просили у меня на днях? Знаете, я очень торопился, потому и не дал. И раньше тоже — мелочи у меня при себе не было, а ведь я хотел дать, право хотел.

Просивший Христа ради чиновник терялся в догадках, не зная, чем объяснить эту неожиданную щедрость; ему казалось, что он спит и видит сон. Тут из переулка появилась женщина, обычно просившая подаяние на улице Спасения, — черный призрак с густой вуалью на лине.

— Вот, возьмите, сеньора… Ну кто теперь скажет, будто Торквемада никогда не подает милостыни? Смотрите-ка, сегодня вам досталось немало куарто. И кто бы подумал: с такой тряпкой на голове и столько собрать — целый капиталец! Ну ладно, идите уж, очень холодно становится… и молите за меня бога.

На улице Кармен, на улице Пресиадос и на Пуэрта дель Соль[163] его окружили нищие ребятишки, и каждого он оделил.

— Эй, парень, ты милостыню просишь или шатаешься без дела, как дурак? — обратился он к босоногому, закутанному в шарф мальчугану, который, заложив руки за спину, стоял у стены; мальчик протянул замерзшую ладонь. — Бери… Ну скажи, разве сердце не подсказало тебе, что я приду на помощь? Ты озяб, ты голоден? Бери еще и отправляйся домой, коль у тебя есть куда идти. Я пришел вытащить тебя из беды; хочу разделить с тобой кусок хлеба… ведь я тоже беден и гораздо несчастнее тебя. Голод, холод, можно еще вынести, но бывает такое…

Дон Франсиско ускорил шаги, не удостоив взглядом насмешливую рожицу облагодетельствованного мальчишки, и продолжал идти, раздавая деньги, пока в его кармане оставалась мелочь.

Возвращаясь домой, он поднял голову и взглянул на сверкающий небосвод. Это было противно, его привычкам: прежде ему случалось иной раз посмотреть вверх, чтобы определить, будет ли дождь, до никогда еще до этой ночи он не созерцал неба. Сколько звезд! Какие яркие, блестящие, каждая на своем месте, прекрасные и торжественные, — мириады глаз, которым нет дела до ничтожных и суетных забот человеческого рода. И больше всего изумляла ростовщика мысль, что это небо равнодушно к его огромному горю, а может, и вовсе о нем не знает. И все-таки как они хороши! Ах, как прекрасны звезды! Есть там и малютки, и побольше, и совсем большие: точно песеты, полудуро и дуро. И знаменитому процентщику пришло в голову: «Вот как Валентин выздоровеет, задам ему задачу: если вычеканить в монете все звезды, сколько сложных процентов из пяти на сто накопилось бы за все века с сотворения мира?»

Торквемада вернулся домой около часа и уснул одетым, чувствуя, как несколько утихла мучительная скорбь в его душе. К утру лихорадка Валентина значительно спала. Можно ли надеяться? Врачи не давали твердого ответа и отложили окончательный приговор до вечера. В крайнем возбуждении ростовщик ухватился за слабую надежду, как утопающий за соломинку. Выживет, обязательно выживет!

— Папа, — со слезами сказала Руфина, — помолись кармелитской божьей матери и брось всю эту затею с «человечностью».

— Ты так думаешь? По мне — я бы рад бросить, да ведь без добрых дел и на богородицу полагаться нельзя. Нет, хоть тресну, а добрых дел для себя прикоплю. Никто ведь бескорыстно не благодетельствует, всяк свой расчет имеет. Я одену нагих, пойду к больным, утешу страждущих… Богу известно, — я свое обещание выполню. Пусть не говорят, что бег об этом не ведает. Знать-то он знает… это уж точно. Лишь бы захотел…

К вечеру снова поднялся сильный жар. Ни каломель, ни отвлекающие средства уже не помогали. Ноги Валентина жгли горчичниками, к пылавшей голове прикладывали мокрое полотенце, стараясь вызвать отлив крови. Желая хоть чем-нибудь облегчить страдания брата, Руфина обрезала ему волосы; Торквемада слышал тонкое позвякиванье ножниц, и ему казалось, будто они кромсают его сердце. Потребовался лед на голову, потом йодоформ. Душегуб бросился выполнять поручения, радуясь возможности действовать и быть полезным. Уже смеркалось, когда, возвращаясь домой, он встретил старого, оборванного нищего на углу улицы Ита. Старик был без шляпы, в солдатских штанах, а изодранная, вся в лохмотьях куртка едва прикрывала голую грудь. Лицо его внушало невольное почтение и походило на картинки из жития святых. Две вьющиеся на висках белые пряди украшали лысый череп, а окладистая борода и изрезанный морщинами лоб были точь-в-точь как у апостола Петра.

— Сеньор, сеньор, — сказал он, дрожа от резкого ночного холода, — взгляните, взгляните на меня…

Торквемада прошел мимо, потом остановился; хотел было вернуться, минуту поколебался — и пошел своей дорогой. А в мозгу его молнией сверкнула мысль: «Вот досада — новый плащ на мне; был бы хоть старый…»

VI

— Будь я проклят, — загремел он, входя в дом, — не надо было упускать случая поступить по-христиански!

Он отдал принесенное лекарство и, переодев плащ, вновь поспешил на улицу. Когда спустя несколько минут он вернулся, Руфинита сказала ему с тревогой:

— Папа, папа, что с тобой творится?.. Ты без шляпы? И куда делся плащ?

— Ах, доченька, — сокрушенно и тихо проговорил скряга, — тебе не понять истинной доброты и милосердия… Ты вот о плаще спрашиваешь… Жалко, что ты не видела… Я отдал его бедному старику, полураздетому и умирающему от холода. Вот я какой: уж если пожалею бедняка, то не на шутку. Иной раз покажется, будто я жесток, но ведь сердце-то у меня доброе… Вижу, ты встревожилась. Ну, много ли стоит жалкий кусок сукна?

— А плащ был новый?

— Нет, старый… А теперь, поверишь ли, даже совесть меня грызет: почему я не отдал ему новый… И еще меня беспокоит, зачем я тебе рассказал. Доброму делу слава не нужна.

Тем разговор и кончился: более важные дела отвлекли обоих. Измученная Руфина падала от усталости: она не спала уже четверо суток и лишь усилием воли держалась на ногах, мужественная, заботливая и нежная, как сестра милосердия. Наняли сиделку, и девушка смогла немного отдохнуть. Вечерами помочь в хозяйственных заботах приходила старушка ветошница, собиравшая тряпье и скудные съестные отбросы ab initio[164] с того дня, как поженились Торквемада и донья Сильвия (еще раньше она занималась тем, же в доме родителей доньи Сильвии). Звали ее, не знаю почему, тетушка Рома; я думаю, это искаженное Херонима. Она была так стара и безобразна, что лицо ее походило на клубок паутины, пересыпанный золой. Бугристый нос расплылся, круглый беззубый рот тонул в окружавших его морщинах, мутные рыбьи глазки чуть светились под слезящимися веками, красными, как перец. На ней была рваная кофта и заплатанная юбка, подаренная еще матерью доньи Сильвии. Старуха всей душой привязалась к дому, где долгие годы ежедневно собирала мусор. Она питала глубокое уважение к донье Сильвии, которая только ей отдавала кости, хлебные корки и обрезки мяса. Тетушка Рома нежно любила детей, а перед Валентином преклонялась с каким-то суеверным обожанием. Когда мальчик тяжко занемог, она объяснила болезнь тем, что «в голове у него лопнул талант». Бедная старуха потеряла покой: утром и вечером справлялась она о Валентине, пробиралась в его спальню и подолгу молча сидела у постели мальчика, не сводя с него глаз, из которых по дряблым пергаментным щекам непрестанно катились слезы.

Направляясь в кухню, ветошница заметила в столовой Торквемаду. Он сидел у стола, опустив голову на руки, погруженный в глубокое раздумье. Тетушка Рома была своим человеком в доме и поэтому без стеснения подошла к нему.

— Ты бы помолился, — сказала она, утирая слезы, — молитва к богу доходчива… Бедняжка, сердешный мой, как ему плохо… Смотри (она указала на грифельную доску), как тут красиво написано в этой черной раме. Мне, старухе, не понять, что оно значит… но, верно, тут говорится, что все мы должны быть добрыми… Этот ангел понимает больше нашего! Может, за то бог и хочет забрать его к себе…

— Что ты там болтаешь, тетушка Рома? — Лицо Торквемады стало мертвенно-бледным. — Его не отнимут у нас. Ты, как и дурни должники, чего доброго, считаешь меня извергом, злодеем? Уж если у кого денежки заведутся, так его непременно представят хуже последней собаки… Но бог знает правду… Творил я добрые дела в эти дни или нет — никому не известно: зачем мне, чтобы все разнюхивали насчет моих благодеяний и повсюду славили мое милосердие… И ты сама тоже молись, молись больше, пока глотка не пересохнет; твоя молитва скорее к богу дойдет: ты своей бедностью заслужила… Совсем с ума схожу… ну за какие грехи мне все это терпеть?.. Ох, тетушка Рома, знала бы ты, каково у меня на душе! Моли бога сохранить нам Валентина; а если он умрет — я уж и сам не знаю, что будет: я совсем голову потеряю, выскочу на улицу и зарежу кого-нибудь. Он мой сын, мой, черт побери! Он слава мира… Несдобровать тому, кто его у меня отнимет!..

— Ох, горе-горькое, — бормотала, всхлипывая, старуха. — Но кто знает, может святая дева сотворит чудо… Я всем, сердцем смиренно молюсь об этом. Да и вы постарайтесь, обещайте ей быть добрым католиком.

— Да обещаниями дело не станет… Тетушка Рома, уйди, оставь меня одного. Никого не хочу видеть. Лучше мне побыть одному с моим горем.

Старуха вышла, охая и вздыхая, а дон Франсиско снова опустил пылающую голову на руки. И долго еще просидел бы он так, если бы дружок Байлон не вывел его из неподвижности, похлопав по плечу и обратившись к нему со словами:

— Не стоит унывать. Будем мужественными в беде, не дадим ей лишить нас бодрости духа… Малодушие — удел женщин. Кто мы перед природой, перед великим Целым?.. Ничтожные атомы, не ведающие смысла его гармонии…

— Убирайтесь к дьяволу с вашим Целым и со всеми потрохами! — вскричал Торквемада, испепеляя его взглядом.

Байлон не стал препираться и, чтобы рассеять дона Франсиско и отвлечь его от мрачных мыслей, поведал приятелю об одном верном дельце, которое засело у него в голове.

Он задумал расторгнуть контракт со своим арендатором и поставить дело на широкую ногу, основав молочную лавку в современном духе: молоко доставляется на дом, цены умеренные, контора обставлена по последней моде, телефон и прочее… Он уже успел изучить вопрос и…

— Поверьте мне, друг дон Франсиско, дело надежное, в особенности если завести еще молочных коров, поскольку в Мадриде…

— Да отвяжитесь вы с этим молоком и с… Ну что общего у меня с вашими ослицами и коровами? — воскликнул Душегуб, вскакивая и с яростью глядя на Байлона. — Тысяча чертей! Вы же видите — сердце у меня разрывается от горя, а вы докучаете мне своим окаянным молоком… Скажите лучше, как упросить бога снизойти до наших нужд, скажите… не знаю, как объяснить… ну, что значит быть добрым и быть злым?.. Или я уже совсем дурак, или тут что-то мудреное, до чего простым смертным не додуматься…

— Да, черт побери, это вопрос мудреный, — сказал расстрига, удовлетворенно кивая головой и прищуривая глаза.

В эту минуту дон Хосе очень мало напоминал своего двойника из Сикстинской капеллы: он сидел, опираясь руками на палку, зажатую между колен, скрестив ноги, сдвинув на затылок шляпу; мощную его фигуру стесняло пальто с засаленными полами и воротником, густо покрытым перхотью. Но, несмотря на свой низменный облик, этот негодяй все же походил на Данте, а когда-то был даже жрецом в Египте! Чего только не случается на свете…

— Да, конечно, это вопрос мудреный, — повторил Байлон, собираясь просветить своего друга и выставляя самый веский довод: — Добро и зло… это, как говорится, свет и тьма! — В жизни дон Хосе изъяснялся совсем не так, как писал. Так оно обычно и бывает. Но на сей раз торжественность темы воспламенила его фантазию и побудила выражаться в высоком стиле, свойственном его прежним писаниям. — Человек останавливается в нерешительности и смущении перед великой загадкой: что есть добро? что есть зло? Сын мой, обрати слух твой к истине, а взор твой к свету. Добро есть любовь к ближнему. Возлюби — и познаешь добро; возненавидь — и познаешь зло. Будем милосердны к ненавистникам нашим, и тернии обратятся для нас в розы. Так рекла Справедливость, так говорю я… Истина из истин и наука из наук.

— Истины-то эти я и раньше знал, — проворчал Торквемада уныло. — Отобрать у ближнего последнюю рубашку мне всегда казалось зверством. Но и спуску тоже давать нечего… Ну ладно, не будем говорить об этом… Не желаю думать о грустных вещах. Ни слова больше не скажу… Но если сын мой умрет… нет, и думать не хочу… если он умрет, то мне уж все равно — что белое, что черное.

Вдруг из спальни Валентинито донесся пронзительный вопль, похожий на крик павлина. Оба оцепенели от ужаса. С утра ребенку стало, еще хуже — болезнь принимала все более тяжелый и опасный оборот. Торквемада готов был зарыться в землю, лишь бы не слышать стенаний страдальца. Он бросился в кабинет, не обращая внимания на уговоры Байлона, и захлопнул перед приятелем дверь, едва не прищемив ему дантовский нос. Из коридора было слышно, как дон Франсиско о шумом выдвинул ящик стола. Вскоре он возвратился, пряча что-то в кармане сюртука, взял шляпу и, не проронив ни слова, вышел на улицу.

Теперь я объясню вам, что задумал и куда направился в тот вечер злополучный дон Франсиско. В день, когда заболел Валентин, ростовщик получил от одного давнишнего смиренного клиента письмо с просьбой о ссуде под залог всей обстановки. За время их долгого знакомства Торквемада, пользуясь робостью и беспомощностью своей жертвы, вытянул из нее огромные суммы. Несчастный позволял сдирать с себя шкуру, резать и жарить заживо, словно он для того только и родился. Есть уж такие люди. Но вот наступили совсем плохие времена, и должник не заплатил по векселю. Каждый понедельник и вторник Душегуб набрасывался на него, терзал, закидывал ему на шею петлю, затягивал ее все туже, но так и не выжал из бедняги ни песеты. Легко представить ярость ростовщика при получении просьбы о новой ссуде. Какая возмутительная наглость! В другую минуту Торквемада послал бы просителя к дьяволу, но болезнь мальчика привела его в такое смятение, что он и думать не мог о делах. Два дня спустя пришло еще одно отчаянное послание, написанное in extremis[165] и звучавшее как предсмертный стон. В кратких строках жертва взывала к «благородным чувствам» своего палача, умоляла о снисхождении, принимала самые жесткие условия, готовая на все, лишь бы тронуть железное сердце ростовщика и добиться благожелательного ответа. Торквемада разорвал письмо на мелкие клочки и швырнул в мусорную корзину, не желая даже вспоминать о подобных вещах. Только и дела было ему до затруднений и горестей других людей, пропади они все пропадом!

Но после описанных событий — разговора с тетушкой Ромой, с доном Хосе, ужасного крика Валентина — скрягу словно внезапно осенило, в мозгу его вспыхнул огонь вдохновения, и, схватив шляпу, он ринулся на поиски своего незадачливого должника. То был вполне достойный человек, правда небольшого ума и таланта, обремененный огромной семьей. Имел он отличные должности и в Испании и за океаном, но, будучи от природы честен, нажил мало; между тем супруга его помешалась на светской жизни, и то немногое, что он скопил, перешло к ростовщику за какой-нибудь год. Потом досталось ему наследство от дядюшки, но жена повадилась устраивать эти злосчастные четверги, собирать и угощать благородное общество, и золото покойного родственника потекло, как вода. А тут уж и не заметили, когда и как перекочевало оно в толстую мошну Торквемады. Прямо не знаю, дьявол ли вселился в деньги этого дома, но их так и тянуло, словно магнитом, к проклятому процентщику. Хуже всего было то, что, хотя семья завязла в долгах по горло, fashionable[166] женушка по-прежнему, как ни в чем ни бывало, выписывала наряды из Парижа, приглашала друзей на five o’clock tea[167] и выдумывала еще разные глупости в том же духе.

Итак, сеньоры, дон Франсиско направился к этому человеку, который при всем своем изысканном вкусе и светских чаепитиях находился, судя по его жалобному письму, на пороге долговой тюрьмы, обреченный на позор и поругание.

Почувствовав внезапно, что кто-то тянет его за полу, ростовщик обернулся и… кого же, вы думаете, он увидел?.. Женщину, похожую на скорбящую Магдалину, с прекрасными волосами, едва прикрытыми клетчатым платком. Она была молода и хороша собой, но миловидное лицо ее казалось испитым и поблекшим. Эта женщина — сразу видно — знала толк в нарядах, но сейчас она выглядела почти как нищенка — в рваной юбке, старой шали и в башмаках… Боже мой, что за башмаки, и как уродовали они ее хорошенькие ножки!

— Исидора! — воскликнул дон Франсиско, изображая на лице радость, что с ним редко случалось. — Куда это вы бредете такая измученная?

— К вам, сеньор дон Франсиско! Пожалейте нас! Почему вы так жестоки и бессердечны? Не видите разве, каково нам приходится? Неужто ни капли сострадания в вас не осталось?

— Дочь моя, скверно вы обо мне судите… А я как раз шел и думал о вас… Я ведь вспомнил про письмецо, которое вы прислали мне вчера с сыном привратницы… и про то, о чем вы сами говорили мне позавчера на улице.

— Надо без сердца быть, чтоб не понять нашего положения, — сказала женщина, заливаясь слезами. — Мартин умирает, бедняжка мой, на холодном чердаке… Ни порядочной постели, ни лекарств, и не на что сварить ему хоть чашку бульона… Какие муки! Дон Франсиско, будьте милосердны, не оставьте нас в беде. Я знаю, что в долг вы нам не поверите, но у Мартина есть еще немало прекрасных пейзажей… вы увидите… Сиерра Гуадаррама — чудесная работа… Ла Гранха с деревцами тоже… и еще разные, не помню… Все такие красивые… Я принесу их… Но не будьте жестоки, сжальтесь над бедным художником…

— Ну-ну, ладно, утрите слезы. У меня самого глаза на мокром месте… В душе моей такое горе, Исидора… если вы не перестанете плакать, я тоже разревусь. Ступайте-ка домой и ждите меня там. Я скоро приду… Да вы мне не верите, что ли?

— В самом деле придете, не обманете? Заклинаю вас пресвятой девой!.

— Да разве я вас когда обманывал? Пусть бы на что другое пожаловались, а уж этого…

— Значит, можно надеяться? Вы будете так добры, что придете и поможете нам? Как обрадуется Мартин, когда я ему скажу!

— Идите спокойно… ждите меня и молите за меня бога со всем усердием и жаром душевным.

VII

Торквемада не замедлил добраться до богато и со вкусом обставленной квартиры своего должника, занимавшего весь второй этаж в доме напротив монастыря Сан-Бернардино. Ожидая, пока его примут, Душегуб рассматривал красивую вешалку и видневшиеся сквозь приоткрытую дверь гостиной дорогие гардины. «Что касается обстановки, то, поскольку она хороша… Отчего бы и нет, раз хороша…» — думал он, глядя на все это великолепие.

Хозяин принял Торквемаду в своем кабинете. Едва осведомившись о здоровье домочадцев; гость упал в кресло, не скрывая глубочайшего уныния.

— Что с вами? — спросил хозяин.

— Ох, не спрашивайте, не спрашивайте, сеньор дон Хуан, не терзайте мне душу… Мой сыночек!..

— Бедняжка! Я слышал, что он очень плох… Но разве нет надежды?

— Нет, сеньор… Почти никакой не осталось… Впрочем, я не знаю. Я с ума схожу. Голова у меня идет кругом…

— О, я вас понимаю, — с грустью заметил собеседник. — Я сам потерял двоих детей, составлявших все счастье моей жизни: одному было четыре года, другому — одиннадцать.

— Да, но ваше горе не может сравниться с моим. Ни один отец не страдал так, как я: ведь мой сын не похож на остальных детей — он настоящее чудо природы… Ох, дон Хуан, дорогой мой дон Хуан, пожалейте меня… Видите ли… когда я получил ваше первое письмо, я был не в состоянии… горе душило меня… не до того мне было… Но я вас часто поминал: «Бедняга дон Хуан, несладко ему, верно, приходится!» Получив вторую записку, я сказал себе: «Баста, не дам же я ему совсем завязнуть. В беде надо выручать друг друга». Вот что я подумал. Но дома такая суматоха — никак не выберешься прийти или написать… И все же… полумертвый от горя, я сказал сегодня: «Пойду-ка вызволю из беды доброго моего дона Хуана…» И вот что я пришел сказать вам: хоть вы и должны мне семьдесят тысяч реалов с лишним, а с процентами свыше девяноста, и хоть я уже много раз давал вам отсрочку по векселям… По правде говоря, вновь продлить срок — дело нелегкое… Все же я решил ссудить вам еще под обстановку, чтобы выручить вас.

— Обстоятельства изменились, — возразил дон Хуан, окинув ростовщика холодным взглядом. — Деньги мне больше не нужны.

— Не нужны деньги? — в замешательстве воскликнул скряга. — Но заметьте, я бы ссудил… из двенадцати процентов.

Дон Хуан отрицательно покачал головой. Тогда Торквемада встал, подобрал спадавший плащ и, подойдя к собеседнику, положил ему руку на плечо:

— Вы отказываетесь от моей помощи? Считаете меня сквалыгой? А ведь двенадцать процентов — это по-божески. Я гляжу, вы этого никак в толк не возьмете.

— Проценты обычные, но деньги мне больше не нужны, повторяю вам…

— Черт возьми, уж не с неба ли на вас золото свалилось? — грубо прервал его Торквемада. — Не играйте со мной в прятки, дон Хуан… Вы что ж, не верите, что это всерьез? Вам не нужны деньги? Дьявол! Вам? Да вы способны промотать не то что жалкую ссуду, а целый монетный двор!.. Знайте же, дон Хуан, знайте, если вы этого не знали: я, как и прочие смертные, не лишен милосердия. Я исполнен сострадания к ближнему, даже желаю добра ненавидящим меня. Вы презираете, вы ненавидите меня, дон Хуан, не отрицайте: ведь вам нечем мне заплатить, это ясно как божий день. Так вот, смотрите, на что я способен: я ссужу вам деньги из пяти процентов. Из пяти!

Дон Хуан вновь отрицательно покачал головой. Торквемада оторопел еще больше и, воздев руки к небу, отчего плащ совсем съехал на пол, в негодовании воскликнул:

— Как, из пяти тоже не хотите? Но, дружище, меньше, чем по пять… Провалиться мне на этом месте! Уж не собираетесь ли вы снять с меня заодно и рубашку? Да это ж неслыханно! Поистине не знаю, чего бог от меня хочет… Я, верно, совсем обезумел. Благородство мое безгранично… Берите вовсе без процентов…

— Премного вам благодарен, любезнейший дон Франсиско. Я не сомневаюсь в ваших добрых намерениях. Но все уже обошлось как нельзя лучше. Поскольку вы не отзывались, я пошел к дяде и, собравшись с духом, посвятил его в свое бедственное положение. Жалею, что не сделал этого раньше.

— Не повезло же вашему дяде… Вот уж, можно сказать, влип!.. Да еще с уменьем этих господ дела вести! Итак, со мной вы знаться не пожелали. Тем хуже для вас. Но попробуйте только сказать теперь, что у меня нет сердца. Это у вас его нет!..

— У меня? Ну, это уж слишком!

— Да, у вас, у вас, — раздраженно повторил Торквемада. — Но я бегу, я тороплюсь к другим. Там во мне большая нужда, там меня ждут, как манну небесную. А здесь я лишний. Прощайте…

Дон Хуан проводил его до дверей. Спускаясь по лестнице, ростовщик бубнил:

— Нечего было и связываться с неблагодарными… С бедняками я сговорюсь быстрее… Что сталось бы с ними без меня!

Вскоре он уже стоял перед домом на Лунной улице, где с таким нетерпением ожидали его прихода. То было большое красивое здание; первый этаж занимала аристократическая семья, выше жили люди скромного достатка, а под самой кровлей ютились в тесноте бедняки. Торквемада пробирался по темному коридору, ощупью отыскивая дверь: различить номера квартиры он не мог. Но счастью, заслышав шаги, Исидора сама отворила ему.

— А! Да здравствуют люди слова! Проходите, проходите, сеньор!

Дон Франсиско вошел и очутился в каморке под скошенным потолком, упиравшимся в пол против двери; небольшое оконце, прорезанное в потолке, было разбито и заткнуто бумагой и тряпками; сложенный из каменных плиток пол кое-где устилали обрывки старого ковра. Направо — открытый сундук, два стула, горящая жаровня; налево — узкая кровать, где под грудой одеял и тряпья лежал полуодетый мужчина лет тридцати, еще красивый, с остроконечной бородкой, большими глазами и высоким лбом, но необыкновенно худой и изможденный; воспаленные щеки, зеленоватые впадины у висков, прозрачные, точно восковые уши…

Торквемада глядел на него, не отвечая на приветствие, и думал: «У бедняги чахотка почище, чем у Травиаты. Жаль парня, что ни говори… Хороший художник… голова только у него дурная. Мог бы кучи денег загребать!»

— Видите, дон Франсиско, как меня скрутило… Кашель никак не проходит. Садитесь же… Как я благодарен вам за вашу доброту!

— Не за что… Как же иначе: разве бог не повелевает нам одевать больных, утолять жажду скорбящих, навещать нагих… Тьфу, все перепутал! Что за голова у меня стала!.. Я хотел сказать: сердце у меня не камень, я сочувствую несчастьям близких… так-то, сеньор.

Душегуб оглядел стены мансарды, увешанные картинами и этюдами; одни были прибиты, другие просто прислонены к стене, некоторые стояли вверх ногами.

— Однако у вас здесь еще немало славных вещиц.

— Как только пройдет моя простуда, я поеду в деревню, — сказал больной, и его лихорадочно блестевшие глаза оживились. — У меня есть сюжет — чудо, прелесть!.. Я думаю, через неделю-другую мне станет лучше, если вы поможете нам, дон Франсиско. И тогда — на лоно природы…

«На кладбище ты отправишься, а не на лоно природы, и притом скорехонько!» — подумал про себя Торквемада, вслух же сказал:

— Да, конечно, это вопрос десяти дней… не больше… И вы сможете поехать… вас отвезут в коляске… А у вас тут на чердаке прохладно, черт побери! Разрешите мне остаться в плаще.

— И все же, как ни удивительно, здесь мне стало немного легче, — сказал, приподнимаясь на ложе, больной. — Последние дни в мастерской… Исидора подтвердит вам… мне было так плохо, что мы перепугались и…

Отчаянный приступ удушливого кашля помешал ему договорить. Исидора бросилась к несчастному и подложила ему под спину подушки. Глаза Мартина вылезали на лоб, больные легкие хрипели, как дырявые кузнечные мехи, пальцы сводило судорогой. Наконец, совсем обессилев, он безжизненно откинулся назад.

Исидора отерла ему пот со лба, подняла упавшее с кровати тряпье и дала выпить микстуры.

— О боже, я чуть не задохся! — воскликнул, несколько оправившись, художник.

— Ты бы поменьше говорил, — посоветовала Исидора. — Я сама все улажу с доном Франсиско. Вот увидишь, мы договоримся. Дон Франсиско добрее, чем кажется. Это святой, прикинувшийся чертом, — не правда ли, сеньор?

Она засмеялась, показывая ослепительно белые и ровные зубы — то немногое, что еще уцелело от былой красоты в теперешнем ее унижении.

Торквемада с напускным добродушием усадил ее рядом с собой и, похлопав по плечу, ответил:

__ Думаю, что мы действительно договоримся… Вы ведь не какая-нибудь необразованная баба. С вами, Исидора, легко найти общий язык. Порядочная женщина и в беде сохраняет тонкость обращения, раз она от рождения маркиза чистейшей воды… Я ведь все знаю, знаю, что эти мошенники судьи незаконно лишили вас состояния…

— Бог мой! — с глубоким вздохом вскричала Исидора, словно собирая воедино все печальные и радостные воспоминания своего романтического прошлого. — Не будем об этом говорить… Вернемся к действительности, дон Франсиско. Согласны ли вы нам помочь? На студию Мартина наложен арест. Мы в долгу по горло; из всего имущества спасли только то, что вы видите. Пришлось заложить всю одежду, чтобы не умереть с голоду. На мне мое единственное платье — гляньте, какие отрепья, — а у Мартина и этого нет: лохмотья, которыми он укрыт, надевать уже невозможно. Нам бы выкупить самое необходимое, снять теплую квартирку на третьем этаже, оклеенную обоями, затопить камин, купить лекарства да сварить хоть миску косидо[168]. Вчера сеньор из благотворительного общества принес мне два талона и велел пойти с ними в контору, но мне стыдно показываться на люди… Кто родился в определенном кругу, сеньор дон Франсиско, никогда не опустится на дно, как бы низко ни пал… Но к делу: чтобы вылечить Мартина и отправить его в деревню, нам необходимо три тысячи реалов… Я сказала бы «четыре», если б не боялась напугать вас. В последний раз помогите нам, дорогой мой дон Франсиско. Мы уповаем на ваше доброе сердце.

— Три тысячи реалов! — протянул ростовщик, придавая своему лицу выражение нерешительного раздумья, которое всегда хранил про запас для подобных случаев (нечто вроде формулы вежливых проволочек в дипломатии). — Три тысячи кругленьких!.. Дочь моя, посмотри-ка сюда, — и привычным жестом он сложил в кружок большой и указательный пальцы. — Не знаю, смогу ли я раздобыть три тысячи реалов. Да, мне кажется, вы обошлись бы и меньшей суммой. Пораскиньте, посчитайте-ка получше. Я готов защитить вас от напастей и помочь выбраться из беды… готов отдать последний кусок хлеба, чтоб утолить ваш голод… Но учтите… я должен ведь блюсти и свои интересы…

— Берите какие угодно проценты, дон Франсиско, — взволнованно прервал его больной, желая, видимо, поскорей покончить с этим делом.

— Да я не о процентах толкую, а о своих интересах. Впрочем, я не сомневаюсь, что в один прекрасный день вы отдадите мне долг сполна.

— Разумеется! — в один голос вскричали Исидора и Мартин.

А ростовщик про себя думал: «Дожидайся, как же! Расплатитесь, когда рак свистнет. Пропащие это деньги, уж я верно знаю».

Больной приподнялся на постели и заговорил, возбужденно сыпля словами:

— Неужели вы думаете, что моя тетка из Пуэрто-Рико бросит меня в нищете, когда узнает, как мы живем? У меня так и стоит перед глазами чек на четыреста — пятьсот песо… Да, да, она пришлет мне деньги. Я написал ей на прошлой неделе.

«Как бы твоя тетка не прислала тебе пятьсот проклятий», — подумал Торквемада, но вслух сказал:

— Все это так, однако какое-нибудь обеспечение мне все же необходимо. Мне кажется…

— А картины? Возьмите их. Выбирайте, какие вам больше нравятся.

Окинув испытующим взором мансарду, Торквемада стал наконец излагать свои намерения.

— Слушайте, друзья, сейчас я вам скажу такое, что вы прямо опешите. Сердце у меня болит глядеть на вашу нищету. Да разве можно не прийти на помощь при виде этаких невзгод? Ох-хо-хо! Вы что ж думали, я злодей бездушный? Правда, я малость прижал вас прошлый раз, когда вы уж очень задолжали, но все-таки я не каменный, нет, не каменный… Глупенькие, ведь вы тогда сорили деньгами направо и налево; а по совести говоря, не люблю я, когда мои денежки транжирят — они ведь мне потом и кровью достаются. Но вы меня не знаете, нет, не знаете. Вы судите обо мне по бесстыдным извергам, что наложили арест на мастерскую и ободрали вас как липку. С моим великодушием, с моим нежным сердцем… Я иной раз сам себя хвалю и благодарю за милосердие. Вот увидите, на что я способен. Смотрите! — И он вновь сложил пальцы баранкой, сопроводив свой жест торжественной речью: — Я дам вам три тысячи реалов, дам сейчас, немедленно… Но это еще не все: я даю их вам без процентов… Ну, каково? Не безделка, верно?

— Дон Франсиско! Позвольте мне обнять вас! — радостно вскричала Исидора.

— Подойдите ко мне, я вас тоже обниму, — вторил ей больной, порываясь соскочить с постели.

— Можете целовать меня сколько угодно, — сказал скряга, подставляя супругам лоб, — но только не захваливайте: так должен поступать всякий, кто хочет называться человеком. Никакой особой заслуги тут нет… Обнимите меня еще раз, как отца родного, и пособолезнуйте мне, я не меньше вас в этом нуждаюсь… Гляньте, у меня по щекам слезы текут, я совсем расчувствовался… я…

— Родной мой дон Франсиско, вы самый лучший христианин и самая милосердная душа на всем белом свете! — заявил чахоточный, кутаясь в свое тряпье. — Исидора, подай чернила, перо и гербовую бумагу, что ты вчера купила. Я напишу расписку.

Жена исполнила его просьбу. Пока несчастный писал, Торквемада сидел задумавшись, подперев пальцем лоб и неподвижно уставившись в пол. Взяв из рук Исидоры расписку, он с выражением отеческой нежности поглядел на молодых людей и снова расслабленным голосом завел свою слащавую лесенку:

— Милые мои дети, вы меня не знаете, повторяю вам — не знаете. Вы небось думаете, я эту расписку в карман спрячу… Глупышки вы этакие! Уж коль я делаю добро, так всей душой, не шутки шучу. Я не в долг вам даю три тысячи реалов, а дарю… да дарю — так, ради прекрасных ваших глаз. Смотрите! — и — раз, раз! — он порвал бумагу в клочья.

Исидора и Мартин никогда бы не поверили, что это возможно, если бы не видели собственными глазами.

— Вот что называется быть человеком!.. Огромное спасибо вам, дон Франсиско, — проговорила растроганная Исидора. А Мартин, зажимая рот простыней, чтобы сдержать новый приступ кашля, пробормотал:

— Пресвятая богородица, какая доброта!

— Единственное, что я возьму, — продолжал дон Франсиско, вставая и подходя поближе к картинам, — один-другой этюдик на память… Вот хотя бы снежные горы да вон тех пасущихся осликов… А еще бы я взял, если вы не возражаете, дружище, морской вид и мостик, увитый плющом…

Мартин не отвечал: приступ кашля снова душил его. Исидора подбежала к художнику, чтобы помочь ему, бросив беглый взгляд на картины, которые тщательно рассматривал и отбирал ловкий ростовщик.

— Я принимаю их от вас в дар, на память, — продолжал Торквемада, откладывая добычу в сторону. — Еще вот этот, пожалуй, возьму… А если вы боитесь, что картины здесь попортятся, снесите ко мне в дом. Я сохраню их в наилучшем виде, а потом можете в любой день их забрать. Ну как, отпустил проклятый кашель? Через неделю вы уже не будете кашлять, совсем не будете… Поедете в деревню… через мост Сан-Исидро… Но боже, что у меня за голова! Самое главное-то я и забыл — отсчитать вам три тысячи реалов… Исидора, идите сюда, считайте-ка песеты. Одна сотенная, вторая, третья… — Отсчитывая ассигнации, скряга слюнил пальцы, боясь просчитаться. — Семьсот песет… По пятьдесят у меня нет кредиток, голубушка. В другой раз добавлю. Итого здесь сто сорок дуро, или две тысячи восемьсот реалов…

VIII

При виде денег Исидора чуть не расплакалась от счастья, а больной так оживился, что здоровье, казалось, снова вернулось к нему. Бедняги! И досталось же им: какую горькую нужду они терпели, какие лишения! Они познакомились два года назад в доме одного ростовщика, дравшего с них заживо шкуру. Поведав друг другу свои злоключения, молодые люди прониклись взаимным сочувствием, а там и любовью; в ту же ночь Исидора осталась у Мартина в мастерской. Незадачливый художник и падшая женщина решили слить нищету воедино и потопить обоюдные горести в сладком вине супружеского согласия; любовь помогала им сносить превратности судьбы. Они дали обет не перед церковным алтарем, а перед алтарем свободной любви, но через два дня совместной жизни действительно полюбили друг друга и готовы были умереть обнявшись. По-братски делили они крохи счастья и океан невзгод, уготованные им жизнью. В неравном поединке с бедностью и ростовщичеством они изнемогли, но не перестали любить: все так же пылок был он, нежна и заботлива она. Оба являли достойный пример самоотверженности, тех высоких добродетелей, что стыдливо прячутся от взора закона и религии, как скрывается обнищавший идальго от своих преуспевающих собратьев.

Торквемада снова обнял Мартина и Исидору, медоточиво молвив:

— Дети мои, да послужит вам моя доброта назиданием. Будьте же и вы милосердны: помогайте бедным, любите ближнего своего и пособолезнуйте мне, как я соболезную вам… я очень несчастен.

— Да, я знаю, — высвобождаясь из объятий скряги, сказала Исидора, — я слышала, что ваш мальчик болен. Бедняжка! Но теперь, вот увидите, он выздоровеет…

— Теперь? Почему теперь? — с явным беспокойством спросил Торквемада.

— Потому что… как бы это сказать… Мне кажется, бог будет к вам милостив, он вознаградит вас за доброе дело…

— О, если мой сын умрет, я не знаю, что со мной будет, — с отчаянием в голосе прервал ее дон Франсиско.

— Не смейте говорить о смерти! — закричал взволнованно больной, на которого волшебные куарто подействовали словно доза сильнейшего возбуждающего снадобья. — О смерти и речи быть не может! Никто не умрет. Мальчик не умрет, дон Франсиско. Этого еще недоставало! Что у него? Менингит? Да у меня в десять лет был сильнейший менингит; считали уж, что я не жилец на белом свете. Но кризис миновал, я выжил и намерен жить до глубокой старости. И буду жить — простуда мне теперь не страшна! Мальчик будет жить, дон Франсиско, будет жить, не сомневайтесь!

— Будет, будет, — подхватила Исидора. — Я помолюсь за него кармелитской божьей матери.

— Да, дочь моя, моли пресвятую богородицу, — простонал Торквемада, поднося к глазам платок. — Право, хорошая мысль… Соединим наши молитвы и тогда…

Художник, вне себя от радости, хотел передать удрученному отцу свой восторг и кричал, порываясь вскочить с кровати:

— Не плачьте, дон Франсиско, мальчик поправится. Чует мое сердце, поправится… Тайный голос шепчет мне это. Все мы будем здоровы и счастливы.

— Ох, родной мой! — воскликнул Душегуб, снова обнимая Мартина. — Да услышит вас бог. Какой бальзам пролили вы на мои раны!

— Да ведь и вы облегчили наши страдания. Бог воздаст вам за это. Мы все будем жить — да, да, все! Поедем в деревню на пикник, и мальчика с собой возьмем, как только я начну выходить… Исидора приготовит закуску… Чудесный денек проведем — на славу отпразднуем наше выздоровление!

— Поедем, поедем, — восторженно подхватил скряга, совершенно забыв, какую «деревню» посулил он мысленно Мартину. — Будем веселиться, подавать милостыню всем беднякам, каких повстречаем… Ох, словно гора с плеч свалилась, как только я сделал вам добро!.. Нет, нет, и не благодарите… Мне пришло в голову, что я, пожалуй, могу сделать для вас побольше…

— Что же? Ну-ка скажите, дон Франсискито.

— У меня мелькнула мысль… Впрочем, она и раньше приходила мне на ум… Если у Исидоры целы бумаги, подтверждающие ее права на наследство Арансисов, надо бы попытаться оттягать его…

Исидора взглянула на ростовщика не то с удивлением, не то с испугом.

— Опять? — только и вымолвила она.

— Да, да, дон Франсиско прав, — торопливо вмешался чахоточный; он весь сиял от радости, в упоении предаваясь самым несбыточным мечтам. — Надо попытаться… Мы не можем махнуть на это рукой.

— Я подозреваю, — добавил Торквемада, — что адвокаты, которые вели тогда ваше дело, не больно-то ловки… или их подкупила старая маркиза… Но посмотрим… посмотрим…

— Только бы мне разделаться с этой простудой… Исидора, беги живее выкупи мое платье, я хочу встать… Мне сразу стало лучше. Так и разбирает охота взяться за палитру. Как только мальчик ваш выздоровеет, дон Франсиско, я напишу с него портрет.

— Спасибо, спасибо… вы очень добры… Мы все трое добрые люди, не правда ли? Ну, поцелуемся еще раз, и молите за меня бога. Мне надо бежать: я в таком беспокойстве, что и себя не помню.

— Пустяки, мальчику лучше, он теперь спасен, — твердил художник, все больше и больше воодушевляясь. — Я это знаю наверняка, я так и вижу его живым и здоровым.

Исидора собралась было в ломбард выкупать вещи, но кашель с такой силой стал душить бедного художника, что ей пришлось остаться.

Расточая самые сладкие, какие он только знал, выражения, дон Франсиско простился и, сунув под плащ этюды, вышел. Спускаясь по лестнице, он бормотал: «Право, славно быть добрым… сразу от сердца отлегло. Ох, хоть бы сбылись слова Мартина! Хоть бы Валентинито ожил — плоть моя, жизнь моя! Но нет, я не верю, не верю. У этого сумасброда просто бред, как у всех безнадежных чахоточных: они всегда обольщаются… Как знать! На свой счет может, он и обольщается, а про других угадывает правду? Самому ему долго не протянуть… Да, но как раз умирающие ведь и бывают ясновидцами… Может быть, ему было видение о Валентине. Бегу, бегу… Как мне мешают эти проклятые картины! Пусть теперь только посмеют назвать меня выжигой и Душегубом! Подарить три тысячи реалов — это не фунт изюма! Скажут еще, пожалуй, будто я возместил убыток картинами, — да за них и половины не выручить! Разве что, когда чахоточный умрет, цена на них поднимется… Ведь на этом свете все так: пока художник жив — никому до него дела нет, а как только протянет ноги от нужды и непосильной работы — до небес превознесут: он-де гений, и я, уж не знаю кто… Господи, доберусь ли я наконец до дому? Кажется так далеко, а ведь на самом деле близехонько».

Перепрыгивая через две ступеньки, Торквемада взбежал по лестнице. Дверь ему открыла тетушка Рома; одним духом она выпалила:

— Сеньор, мальчику полегчало.

Услышав это, дон Франсиско отшвырнул картины и обнял старуху. Ветошница расплакалась. Душегуб трижды поцеловал ее в лоб и помчался прямо в спальню больного. Руфина бросилась ему навстречу:

— В полдень он вдруг затих, папа… Видишь? Спит наш бедный ангелочек. Как знать… может, он и поднимется. Но я еще не смею надеяться… что-то будет к вечеру?

Торквемада был вне себя от волнения и тревоги. Нервы его так напряглись, что он не находил себе места и не знал, то ли засмеяться от радости, то ли залиться слезами. И опять он заметался по дому: из столовой — к дверям детской, оттуда — в свой кабинет, я из кабинета — в туалетную комнату. Вдруг он позвал тетушку Рому и, усадив ее в своей спальне, спросил:

— Тетушка Рома, ты веришь, что мальчик поправится?

— На все божья воля, сеньор. Я и вчера вечером и сегодня утром так молила кармелитскую божью матерь — уж дальше некуда. Ревьмя-ревела, гляньте, глаза у меня какие…

— И ты думаешь…

— Я надеюсь, сеньор. Пока дитя живо, надо надеяться, что б там врачи ни говорили. Захочет спасти его пречистая дева, так придется всем докторам восвояси убраться. Да и то: задремала я вчера на молитве, и мерещится мне, будто пресвятая близко-близко ко мне спустилась и кивает, кивает головой: «да», дескать. А вы молились, сеньор?

— Разумеется, что за вопрос! Я сейчас тебе открою одну важную тайну. Смотри.

Он отпер старинное бюро, в ящиках которого хранил ценные бумаги и заклады: одни уже полностью перешли в его руки, другие еще могли быть выкуплены. Медленно открывал он футляры с драгоценностями, и в рыбьих глазах тетушки Ромы отражалось ослепительное сияние камней. Никогда не доводилось ей видеть такого богатства: изумруды величиной с грецкий орех; бриллианты, излучавшие потоки света; рубины — словно зернышки граната; изящные ювелирные изделия из золота высшей пробы — сокровища, стоившие сотни и сотни тысяч… Наконец Торквемада нашел то, что искал: огромную, не меньше лесного ореха, жемчужину с чудесным матовым блеском и, зажав ее в пальцах, показал старухе.

— Что ты скажешь об этой жемчужине, тетушка Рома?

— И впрямь хороша. Я-то в них мало что смыслю. Уж, верно, не один мильон ей цена!

— Так вот, — торжественно заявил дон Франсиско, — эту жемчужину я пожертвую кармелитской божьей матери, если она спасет моего сына. Передай же богородице мои слова и добавь, что ты видела жемчужину собственными глазами. Мне ведь она ни за что не поверит.

— В своем ли вы уме, дон Франсиско? — с глубоким состраданием спросила старуха. — На что пресвятой деве вся эта ваша ерунда?

— Как на что? Да она наденет жемчуг в день своего ангела, шестнадцатого июля. И к лицу же ей будет такой убор! Ведь жемчужина — свадебный подарок светлейшей сеньоре маркизе де Теллерие. Таких драгоценностей на свете немного, поверь мне.

— Уж не думаете ли вы подкупить пресвятую деву? Дурень безмозглый!.. Вашими-то побрякушками?!

— Да ты глянь, что за переливы! Богородица может сделать из нее брошь и приколоть на грудь себе или младенцу Иисусу.

— Нет, вы только посмотрите на этого олуха! Да неужто божья матерь зарится на жемчуга и наряды?! Послушайте меня, сеньор: продайте жемчужину и раздайте деньги бедным.

— Неплохая мысль, — сказал процентщик, пряча сокровище, — так и быть, сделаем по-твоему, тебе виднее. Но, по совести говоря, ничего нет глупей, чем раздавать деньги беднякам: ведь они их тут же пропивают. Впрочем, я позабочусь, чтобы деньги, вырученные за жемчужину, по кабакам не гуляли… А теперь поговорим о другом. Слушай меня внимательно. Помнишь, как однажды вечером моя дочь, прогуливаясь с Кеведо и девицами Морехон, забрела в ваши края и зашла навестить тебя? Вернувшись, она в ужасе рассказала мне, какую бедность и нищету она там увидела. Помнишь? Руфина рассказывала, что ты ютишься в грязной конуре, сколоченной из старых досок и кусков жести вперемежку с необожженным кирпичом и крытой гнилой соломой; что ни у тебя, ни у твоих внуков нет постели и вы спите на куче тряпья; — словом, что вы живете совсем по-скотски, хуже, чем куры и свиньи, для которых ты собираешь помои; они господа по сравнению с вами. Да, Руфина все мне рассказала. Мне бы тогда сжалиться над тобой и хоть постель тебе подарить: ведь ты служишь нам верой и правдой, любишь моих детей — и за столько лет даже ржавого гвоздя не вынесла из дому без спроса. Но если мне тогда не пришло в голову помочь тебе, я сделаю это сейчас.

Он подошел к кровати и с силой ударил кулаками по одеялу, будто взбивая пуховики.

— Тетушка Рома, пойди сюда, потрогай, как мягко. Видишь наматрасник из верблюжьей шерсти поверх пружинного матраца? Так вот, я дарю его тебе: растянешься на нем в полное удовольствие и понежишь свои старые косточки.

Процентщик ожидал бурных изъявлений благодарности за столь роскошный подарок, и благословения тетушки Ромы уже заранее звучали в его ушах. Но старая ветошница неожиданно завела совсем другую песню. Сморщенное лицо ее вдруг разгладилось, а гноящиеся впадины глаз блеснули беспокойством и испугом. Она повернулась к постели спиной и направилась к двери.

— Ну тебя, — сказала она сердито, — ишь чего выдумал! Да пролезут ли эти тюфяки в мою конуру? А хоть бы и пролезли, так на кой шут они мне сдаюсь? Столько лет я спала на жестком, да зато сладко, как королева, — а на этих перинах мне всю ночь глаз не сомкнуть. Упаси меня бог на них ложиться. Я хочу умереть с миром. Когда придет за мной безносая, пусть застанет меня без гроша в кармане, но с совестью чище светлого серебра. Не надо мне этих матрацев, в них ваши помыслы притаились… Ведь вы здесь спите и по ночам ломаете себе голову над делами, а мысли-то н забиваются в складки да в пружины, как клопы в грязную стену. Нет уж, дьявол вас побери вместе с вашими подачками!

Свои слова тетушка Рома сопровождала быстрыми движениями костлявых пальцев, показывая, как грязные мысли скряги залезают в его постель. До глубины души потрясенный столь черной неблагодарностью, Торквемада едва сдерживал бешенство, а старуха твердо и сурово отвергала подарок:

— Боже правый, нечего сказать, лакомый кусок мне посулил! Да чтоб я спала на этих пуховиках? Других дураков поищите, дон Франсиско! Чтоб в полночь ваши мысли повылезали и забрались мне в глаза и в уши? Да вся эта нечисть меня с ума сведет, и я последнего покоя лишусь. Ведь уж кто-кто, а я всю вашу подноготную знаю… Меня на мякине не проведете… Там, в тюфяках, — все ваши грехи: ваша скупость, слезы бедняков, проценты, которые вы из них сосете, цифры, что кишат у вас в черепе и сколачивают вам барыш… Да если я на эти тюфяки улягусь, так в смертный час пучеглазые жабы будут прыгать возле моей постели, а на груди у меня свернутся клубком поганые змеи… Черти уродливые, с длинными усищами и ушами, как у летучих мышей, схватят меня и поволокут в преисподнюю, разрывая на части. Нет, убирайтесь вы к псам со своими перинами! Я хоть и сплю на мешках с тряпьем, да укрываюсь зато божьей благодатью. Моей постели, пожалуй, и вы позавидуете… Вот уж где покойно спится!

— Отдай мне ее, тетушка Рома, отдай! — воскликнул скряга. — Если мой сын поднимется, я клянусь по гроб жизни спать на ней и питаться только объедками, как и ты.

— Дорого яичко к Христову дню! Вы теперь хотите рукой до неба достать. Ох, сеньор, сеньор! Каждой пташке свои перышки. Вам так же пристало спать на моей постели, как ослице носить серьги с подвесками. Только беда и надоумила вас такие слова говорить, а поправься ваш сынок — опять станете Иродом окаянным! Ох, опомнитесь! Дело-то ведь к старости идет: в один прекрасный день и за вами явится безносая, а ее-то уж не надуешь!

— Да с чего ты взяла, грязная ты рожа, что я злодей или был когда-нибудь злодеем? — вспылил Торквемада, схватив старуху за шиворот и с силой встряхивая.

— Оставь меня, пусти, не трогай! — завопила тетушка Рома. — Я тебе не бубен, чтоб меня трясти. На моих глазах много воды утекло, и пропасть разного народа я на своем веку перевидала; а вас, сеньор, я знаю еще с тех пор, как вы задумали жениться на Сильвии. Недаром я ей не советовала идти за вас, недаром предсказывала, что несладко ей, бедняжке, придется. Теперь вы набили мошну, так уж и не помните, как поначалу грош к грошу подбирали. Но я точно вчера помню, как вы держали все под замком от бедной Сильвии и даже горох ей выдавали по счету. Несчастная! Вечно она недоедала, тощая такая, с голоду чуть не выла. Не приноси я ей тайком яичко-другое, она бы уж двадцать раз ноги протянула. А помните, как вы вставали по ночам и шарили на кухне, не спрятала ли Сильвия чего съестного — пожевать от вас украдкой? Помните, как нашли кусок вареной ветчины да ломоть пирога, что дали мне в доме маркизы, а я снесла Сильвии и велела ей не давать вам ни крошки, самой все съесть? Вы забыли, как на другой день, когда я пришла, вы набросились на меня, точно тигр, свалили с ног и стали бить каблуками? Я не рассердилась, нет, — я пришла опять и каждый день носила поесть бедняжке Сильвии. Вы ведь сами ходили за покупками, и мы не могли урвать у вас ни сентимо; у бедняжки не было даже лишней юбки. Она была мученицей, дон Франсиско, истинной мученицей! Вы копили деньги: каждый дуро приносил вам в месяц по песете, — а в доме сидели на черством хлебе с вяленой рыбой да на винегрете! Спасибо еще я делилась с вами тем, что давали мне в богатых домах. Однажды вечером я принесла окорок — припоминаете? — так вы шесть дней кряду варили из него похлебку, пока в свинине не осталось жира меньше, чем совести в вашей бесстыжей душе! Разве я обязана была вас подкармливать? Я делала это ради Сильвии — ведь я принимала ее у сеньоры Руфины в старом доме в Собачьем тупике. Вы из себя выходили, коли я прятала для нее лакомый кусочек, а вам не давала. Да, очень мне надо было набивать ваше собачье брюхо, хуже чем собачье, прости господи! А дали вы мне когда-нибудь хоть грош? Сильвия мне дарила, что могла, — потихоньку от вас, само собой. Но вы, скопидом вы этакий, что вы мне дарили? Ржавые гвозди да мусор? Так нечего теперь ангелом прикидываться. Никто вашей доброте не поверит!

— Ах ты чертова перечница! — опомнился наконец разъяренный Торквемада. — Да не будь ты седая, я б от тебя мокрого места не оставил! Лгунья ты подлая, дьявольское отродье! Кто тебе голову начинил этими сплетнями, этими небылицами? Больше двадцати лет ты ела мой хлеб, а теперь обливаешь меня грязью! Змея ядовитая! Все равно тебе никто не поверит ни на земле, ни на небе! Будь ты проклята, ведьма! Самая зловредная из всей нечисти, что водится на небесах… то бишь, в аду!..

IX

Гневу Торквемады не было пределов. Старая ветошница уже была в добрых ста шагах от его комнаты, а он все еще выкрики-кивал ей вдогонку ругательства:

— Пугало огородное, паучья мать! Уж я тебе всыплю, попадись мне только в руки… Так поносить меня, меня!

В бешенстве метался он, точно преследуемый призраками, мерил шагами тесную спальню и туалетную и несколько раз с такой силой ударялся головой об стену, что звук удара отдавался по всему дому.

Наступал вечер, и вокруг несчастного ростовщика уже сгущались сумерки, когда он отчетливо услыхал, как зашелся криком Валентин, охваченный новым приступом горячки. «А еще говорили, что ему легче… Сыночек мой, кровь моего сердца!.. Предали нас, обманули!»

Руфина, вся в слезах, вбежала в берлогу скряги, крича:

— Ах, папочка, как ему плохо! Если б ты знал, как плохо!

— Этот негодяй Кеведо! — заорал Торквемада, яростно грызя ногти. — Я выпущу из него все кишки! Он убил моего сына!

— Ради бога, папа… не противься божьей воле… Раз господь так судил…

— Я не противлюсь, черт побери, не противлюсь, но я не хочу отдавать моего сына, не хочу! Ведь он мой! Понимаешь, мой, — плоть от плоти и кровь от крови…

— Смирись, смирись, папочка, не богохульствуй! — восклицала дочь, заливаясь слезами.

— Не могу я, не хочу я смириться. Ведь это воровство, разбой… И все от зависти, только от зависти!.. Ну кому, скажи на милость, нужен Валентин на небе? Нечего ему там делать, — пусть говорят, что хотят, — нечего! О боже! Какой обман, какое надувательство! Небо, ад, бог, дьявол — сорок тысяч чертей. Смерть, эта шлюха смерть! Не вспомнит небось про мошенников, болванов, неучей — конца-краю им нет, — а зарится на моего сына — лучшее, что есть на свете!.. Нет, этот мир — сплошная скверна, мерзкое свинство!

Руфина вышла, и явился Байлон с сокрушенной физиономией. Он только что был у больного: Валентин метался в агонии, а кругом причитали соседки и друзья дома. Расстрига хотел подбодрить убитого горем отца; обняв Торквемаду, он заговорил хриплым голосом:

— Мужайтесь, друг мой, мужайтесь. Сильные духом познаются в беде. Вспомните великого мудреца, что на заре человеческой истории погиб, распятый на кресте…

— К черту вашу зарю и ваше человечество! Убирайтесь прочь, клоп вонючий! Вы самый назойливый, нудный и несносный человек на свете! Вечно Вы меня пичкаете всякой белибердой, когда у меня душа болит.

— Успокойтесь, друг мой. Человек бессилен против установлений Природы, Человечества, великого Целого. Человек! Да ведь это муравей… что муравей — блоха! И даже того меньше!

— Этот голубок… даже меньше, этот… ах, проклятье! — с дьявольским сарказмом передразнил расстригу Торквемада, занося над ним сжатый кулак. — Я размозжу тебе череп, если ты не замолчишь… Плевать я хотел на великое целое, великое частное и всех вшивых, которые это придумали! Оставь меня в покое, или, клянусь проклятой душой твоей матери…

В это время снова вошла Руфина; две подруги поддерживали несчастную под руки, уводя прочь от тягостного зрелища. Бедная девушка не могла больше сдерживаться — стеная, упала она на колени и, видя, что отец готов сцепиться с Байлоном, сказала:

— Папа, ради бога, не будь таким. Смирись…. Смирись, как смирилась я, — видишь? Бедняжка… Когда я подошла к нему… ах! На мгновенье сознание вернулось к нему, и он сказал звонким голоском: «Я вижу ангелов… Они зовут меня к себе…»

— Сын мой, душа моя, жизнь моя! — не своим голосом завопил Торквемада, теряя рассудок. — Не уходи, не слушай ты этих ангелов! Ведь они мошенники, они хотят обмануть тебя… Останься с нами…

С этими словами он рухнул на пол и забился в корчах. Даже богатырь Байлон не мог справиться с ним: судороги сотрясали тело ростовщика, изо рта, сведенного болезненной гримасой, брызгала пена и раздавалось свирепое рычанье; катаясь по полу, безумец до крови раздирал себе ногтями шею и грудь… Зрелище поистине устрашающее!

Байлон и мясник держали Торквемаду, а фотограф и Кеведито утешали сраженную горем, но не потерявшую самообладания Руфину. Дом наполнился соседями и друзьями, пришедшими, как принято, выразить соболезнование и предложить свои услуги. Когда припадок дона Франсиско наконец прошел, он впал в забытье. Друзья перенесли его в постель, и он уснул тяжелым, мертвым сном. По совету Кеведито тетушка Рома принялась растирать больного щеткой, словно желая отполировать его до блеска.

Валентин уже скончался. Сестра должна была волей-неволей вернуться к его постели. Она покрыла поцелуями лицо усопшего, потом, овладев собой, приготовилась с помощью подруг отдать последний долг бедному мальчику. Руфина держалась мужественно, куда более мужественно, чем отец. Очнувшись от страшного обморока и осознав крушение своих надежд, Торквемада совеем обессилел и пал духом. Он то беззвучно рыдал, то вздыхал так, что слышно было по всему дому. Через некоторое время, изнемогая от слабости, он попросил чашку кофе и кусочек поджаренного хлеба, — полная утрата надежды повлекла за собой нервное оцепенение, а оно в свою очередь вызвало необходимость восстановить утраченные силы. В полночь ему подали для подкрепления напиток из хереса пополам с мясным бульоном и яичным желтком, приготовленный сестрой фотографа и женой мясника.

— Не знаю, что со мной, — говорил Душегуб, — похоже, конец мне пришел.

Тяжелые вздохи и глухие рыдания не смолкали почти до рассвета; затем острый приступ горя вновь охватил его. Торквемада метался, твердил, что хочет видеть сына, «воскресить его любой ценой», порывался соскочить с постели… Байлон, мясник и остальные друзья едва могли удержать его и успокоить. Под конец им все же удалось уложить беднягу, чему немало способствовали философские рассуждения дона Хосе и мудрые изречения мясника, человека неграмотного, но доброго христианина.

— Вы правы, — пробормотал дон Франсиско, подавленный и безвольный. — Что еще остается мне, кроме смирения? Смирение! Толковать-то о нем легко! Судите сами, много ли проку быть добрей ангелов, посвятить себя обездоленным, творить добро тем, кто нас терпеть не может — и вида нашего не выносит… Нет уж, чем благодетельствовать разным мошенникам да швырять деньги, которые все равно перекочуют в кабаки, притоны и ломбарды, я потрачу их на похороны Валентина. Да, я устрою моему сыну — чуду природы — великолепное погребение, доселе не виданное в Мадриде. О, что за сын! Как пережить его потерю? Ведь то был не просто сын, а божественное дитя, порожденное мной вместе с предвечным отцом… Разве я не обязан устроить торжественные похороны?.. Эге… оказывается, уже светает… Сейчас, займусь выбором погребальных дрог, да надо будет напечатать всем профессорам приглашения на траурной бумаге.

Суетные эти планы вызвали прилив сил в душе Торквемады; в девять часов утра, поднявшись и одевшись, он уже твердо и спокойно отдавал распоряжения; плотно позавтракал, принимал друзей, приходивших утешать его, и всем твердил одно и то же:

— Смирение!.. Что нам еще остается… Святым ли заделаться, Иудой ли — прок один. Сочувствия и милосердия к тебе, будет столько же. Ох, уж это мне милосердие! Славная удочка — дураки на нее без приманки ловятся!..

И вот состоялись пышные похороны, и стеклись на них толпы народа — все люди почтенные и уважаемые, к вящей гордости тщеславного Торквемады. То был единственный бальзам для глубочайших ран его души. В скорбный день, когда тело чудесного ребенка снесли на кладбище, в доме разыгралась горестная сцена. Руфина, бродившая по дому, вдруг увидела, как отец ее выходит из столовой с побелевшими усами. Она перепугалась, решив, что он внезапно поседел. Оказывается, безутешный отец, охваченный невыносимой мукой, пошел в столовую, снял со стены грифельную доску, еще хранившую следы решения задач, — для него она была словно слепок, запечатлевший обожаемые черты сына, — и осыпал поцелуями холодную черную поверхность. Мел пристал к мокрым от слез усам ростовщика, который словно вмиг постарел. Все присутствовавшие при этой сцене были растроганы и даже прослезились. Дон Франсиско унес доску к себе в комнату, велел заказать резчику дорогую золоченую раму, вставить туда доску и повесить ее в спальне на самом виду.

На следующий день, едва наш герой открыл глаза, его охватила лихорадка повседневных забот. Руфина, убитая горем и измученная бессонными ночами, не могла хлопотать по дому; сиделка и неутомимая тетушка Рома по мере сил взяла на себя ее обязанности.

И вот, войдя утром к великому инквизитору с чашкой шоколада, тетушка Рома застала его уже на ногах: он сидел за письменным столом, лихорадочно строча цифры на бумаге. Старая ветошница, — читателю это уже известно, — на правах своего человека в доме, позволяла себе обращаться с хозяином, как с равным. Она подошла поближе, положила ему на плечо свою костлявую холодную руку и сказала:

— Беда ничему до научила вас. Опять расставляете сети — бедняков душить. Плохо вы кончите, и бог вас осудит, если не исправитесь.

Торквемада обернулся, глянул на нее (глаза у него совсем пожелтели) и ответил:

— Я поступаю, как мне заблагорассудится, старая ты образина. Хорош бы я был, коли б спрашивал у тебя, что мне надо делать, хоть ты и древнее самой библии. — На краткий миг взгляд его задержался на испещренной цифрами грифельной доске; потом он вздохнул и продолжал: — Расставляю я сети или нет — ни тебя и никого другого это не касается. Теперь-то уж мне все известно и про тот свет и про этот. Черт побери! Чуял я, что ты будешь опять соваться со своим милосердием… А я тебе так отвечу: с носом я остался из-за твоих добрых дел. Чтоб я еще пожалел кого-нибудь? Дьявол! Да я скорее дам себе на лбу клеймо выжечь!

Леопольдо Алас

1852-1901

Прощай, Кордера!

Пер. Р. Похлебкин

Их было трое неразлучных друзей: Роза, Пинин и Кордера. Луг Сомонте — треугольный лоскут зеленого бархата — ниспадал, словно полог, по склону холма. Один из углов этого зеленого треугольника огибала железная дорога Овьедо — Хихон, а у вершины его, как победный штандарт, возвышался телеграфный столб с белыми чашечками и ровно натянутыми, убегающими вправо и влево проводами. Столб этот воплощал для Пинина и Розы обширный, неведомый, таинственный, внушающий страх и совершенно непонятный им мир. Изо дня в день присматривался Пинин к спокойному, безвредному, добродушному дереву, без сомнения желавшему утвердиться в их деревне и во что бы то ни стало казаться простым сухим стволом.

Наконец после долгих колебаний мальчуган осмелился подойти к нему, а затем и взобраться почти до проводов. Но у Пинина не хватало решимости дотронуться до самого верхнего изолятора, который напоминал ему кофейные чашечки, — он видел такие в монастыре Пуао. Сидя на столбе, мальчик каждый рад испытывал перед таинственной неизвестностью благоговение и страх и спешил соскользнуть вниз, чтобы почувствовать под ногами знакомую землю.

Роза, менее храбрая, чем Пинин, но более зачарованная неизведанным, довольствовалась тем, что прикладывала ухо к сосновому столбу и подолгу простаивала, вслушиваясь в монотонный гул проводов, звеневших под напором ветра. В этом гудении, порой столь же резком и сильном, как звук камертона, Розе чудились далекие «бумаги», «письма», летящие по проволоке, непонятный язык, на котором переговаривались незнакомые ей люди. Но девочка не испытывала ни малейшего желания узнать, о чем же говорят эти люди, живущие в разных уголках далекого мира. Какое ей было до этого дело? Ее занимало гудение ради гудения — звук и его таинственность.

Кордера, более уравновешенная, чем ее товарищи, — и то сказать: ведь она была старше их, — воздерживалась от общения с цивилизованным миром и лишь издали созерцала телеграфный столб, созерцала с тем безразличием, которого он заслуживал. Она взирала на него, как на ненужную, мертвую, совершенно бесполезную вещь, не приходную даже для того, чтобы почесать бока. Ведь Кордера была старая корова, прожившая долгую жизнь. Она часами лежала на лугу, не тратя попусту времени, — опыт по этой части у нее был изрядный, — и больше размышляла, чем паслась, наслаждаясь безмятежной жизнью под спокойным серым небом родного края. Она больше заботилась о духовной пище — ведь и у животных есть душа, — и не будь подобное сравнение нелепым, мы сравнили бы размышления умудренной опытом коровы с величавыми назидательными одами Горация.

Кордера с нежностью бабки любовалась играми своих пастушат. Если бы она умела улыбаться, то непременно улыбнулась бы, узнав, что Пинин и Роза обязаны следить за ее поведением: не позволять ей убегать, забираться на железнодорожную насыпь или заходить в чужие владения. Но ей ли было лазить по насыпям, ей ли забредать в соседские поля!

До того ли ей было теперь? Ей лишь бы пощипать немного травы, — с каждым днем она ела все меньше, — но пощипать дельно, с толком, не глазея понапрасну по сторонам; выбрать самую сочную траву, а затем блаженно улечься, пережевывая, как жвачку, свои мысли, и наслаждаться драгоценной возможностью не страдать, а просто дышать и жить. Вот что было самым важным в ее жизни, а все остальное — опасные, безрассудные авантюры.

Кордера уже не помнила, когда у нее появлялись игривые желания. Бык, бешеные скачки и прыжки по полям и лугам — все это было так давно!

Мирное существование Кордеры было нарушено лишь однажды — в день пуска первого поезда. Когда Кордера увидела паровоз, она словно обезумела. Перескочив через самый высокий плетень луга Сомонте, она стремглав бросилась бежать по чужим полям и огородам. И еще долго при каждом появлении поезда ужас овладевал ею с новой силой. Но мало-помалу Кордера свыклась с шумом и грохотом, не причинявшими никакого вреда. Убедившись, что этот шум был лишь пустой угрозой, к тому же преходящий, Кордера, завидя поезд, медленно вставала, поднимала голову и в упор смотрела на грозное чудовище. Потом она уже не вставала, а только провожала его недоверчивым, недружелюбным взглядом, а там и вовсе перестала обращать на него внимание. На Пинина и Розу появление поезда произвело совсем иное впечатление, и оно не так скоро изгладилось из их памяти. Вначале ими овладело какое-то неистовое веселье, восторженное ликование, правда, не без примеси суеверного страха. Дети кричали, прыгали, бегали, кувыркались. Затем поезд стал для них мирным и приятным развлечением, игрой, возобновлявшейся по нескольку раз в день. Прошло немало времени, а дети все еще испытывали приятное волнение при виде проносящейся в стремительном вихре стальной змеи, у которой в утробе было столько шума и столько незнакомых, чужих людей.

Но телеграфный столб, железная дорога — все это не играло большой роли в жизни наших друзей. Эти мимолетные происшествия тонули в океане безлюдья, окружавшем луг Сомонте. На десятки верст кругом не увидишь человеческого жилья; шум далекого мира вторгался в эту глушь, лишь когда проходил поезд.

Тихие, погожие утра, залитые ласковыми лучами солнца, дети и Кордера проводили на лугу под немолчный стрекот кузнечиков. В полдень они шли домой, а потом снова коротали на лугу долгие летние вечера, полные сладостной печали и одиночества. И наконец наступала ночь, она приходила в сопровождении луны — этого немого свидетеля, безразлично взиравшего с высоты. Далеко в небе плыли причудливые облака, тени от деревьев и валунов ложились на склоны холмов и оврагов, смолкали птицы, в темной синеве загорались первые звезды, и близнецы Пинин и Роза, дети Антона Чинты, охваченные мечтательной истомой величественной и суровой природы, часами безмолвствовали, отдыхая от дневных игр, не очень, впрочем, шумных, подле Кордеры, которая лишь изредка нарушала священную тишину вечера легким позвякиванием ленивого колокольчика.

Среди этого безмолвия и сонного покоя царила любовь. Брат и сестра любили друг друга — неразлучные, как две половинки лесного ореха, спаянные воедино самой природой, лишь смутно догадываясь о том, что их различало, что их рознило друг от друга. Любили Пинин и Роза также Кордеру, большую пегую корову-старушку, чья спина казалась настоящей Колыбелью. Поэту Кордера напомнила бы Сабалу из «Рамаяны»[169] — священную корову индусов. Во всем ее крупном теле, в величественном спокойствии ее размеренных и благородных движений, в ее позах и манере лежать было нечто от поверженного идола, поверженного, но довольного своей судьбой, ибо лучше быть живой коровой, чем поддельным божеством. Кордера, насколько позволяет нам судить наше воображение, тоже любила своих пастушат.

Старая корова была сдержанна в проявлении своих чувств, но то терпение, с каким она выносила игры ребят, — они превращали ее то в кровать, то в пещеру, то в холм, то еще в тысячу разных вещей, на которые только была способна неукротимая детская фантазия, — с несомненностью говорило о глубокой привязанности этого мирного и задумчивого существа.

В тяжелые времена Пинин и Роза делали для Кордеры все, что только могли: они ухаживали за ней и берегли ее как зеницу ока. Не всегда Антон Чинта был хозяином луга Сомонте — он получил его в аренду сравнительно недавно. В былые годы Кордера питалась чем бог пошлет, иными словами — паслась по обочинам дорог и тропинок, на уже скошенных лугах и скудных общинных выгонах, больше похожих на проселок, чем на пастбище. В эти тяжелые дни Пинин и Роза пасли Кордеру по склонам холмов, где трава была немного гуще, выискивали укромные, не совсем еще вытоптанные уголки, спасая свою любимицу от несметного количества напастей, подстерегающих бедных животных у обочин дорог.

В голодное время, когда не хватало сена и не было ни клочка кукурузной соломы на подстилку, Роза и Пинин прибегали к тысяче уловок, чтобы хоть чем-нибудь скрасить беспросветную нищету хлева. А что уж и говорить о героических временах, когда Кордера телилась и разгоралась борьба между интересами семьи Чинтов и нуждами Кордеры: безжалостные люди оставляли в ее вымени ровно столько молока, сколько было необходимо теленочку, чтобы не околеть с голоду. В этой борьбе Роза и Пинин неизменно принимали сторону Кордеры. Улучив удобную минуту, они тайком выпускали телка из загона, и тот словно сумасшедший кидался к матери, которая укрывала его у себя под брюхом и с благодарностью и мольбой смотрела вокруг, будто говоря на своем языке: «Пустите ко мне теленочка и детишек!» Память об этом не меркнет, подобная любовь не забывается.

Ко всему этому остается лишь прибавить, что многострадальная Кордера была добрейшим существом в мире. Когда ее впрягали в ярмо вместе с другой коровой, она умела жертвовать собою и часами простаивала в неудобной позе, изогнув шею и опустив голову, пока ее товарка спокойно дремала, лежа на земле.

Заветной мечтой Антона Чинты было обзавестись собственным корралем[170], где стояли бы по крайней мере две упряжки. Утратив всякую надежду осуществить эту мечту, Антон понял, что ему на роду написано быть бедняком и вечно мыкать горе. Ценой неимоверных лишений и страданий приобрел Чинта Кордеру и дальше этого не пошел. Ему не только не удалось купить вторую корову, но для уплаты недоимок пришлось продать и радость его детей — Кордеру. Это было все равно, что самому себе отрубить руку. Жена Антона умерла через два года после покупки Кордеры. Ветхая стена, если можно назвать стеной перегородку из сухих веток и кукурузной соломы, отделяла хлев от супружеской кровати Чинтов. Гений бережливости этого жалкого дома, мать Пинина и Розы, умирая, смотрела на видневшуюся сквозь щели в перегородке Кордеру. «Берегите ее, это ваше спасение», — казалось говорил взгляд умиравшей от истощения и непосильного труда женщины. После смерти матери вся любовь близнецов была отдана Кордере. Отсутствие материнской ласки, которую не в силах была заменить суровая любовь отца, дети возмещали у Кордеры, сидя в хлеву или на лугу Сомонте, тесно прижавшись к ее теплой груди. Все это, по-своему, смутно понимал и Антон Чинта. О необходимости продать корову незачем было говорить малышам. В один прекрасный июльский день — это была суббота — Антон в прескверном расположении духа погнал по дороге в Хихон Кордеру, на которой висело ее единственное украшение — маленький колокольчик.

Пинин и Роза еще спали; обычно будить их приходилось хорошим шлепком, но на этот раз отец оставил их в покое. Проснувшись, дети хватились Кордеры. «Наверно, отец повел ее к быку», — другого предположения у них не возникло; и они представляли себе, как, должно быть, неохотно плелась бедная Кордера. Вряд ли она хочет иметь еще телят, ведь все равно у нее сразу их отбирают, не дав ей даже опомниться. Поздно вечером Антон и Кордера вернулись домой печальные, покрытые густой пылью. Отец ничего не сказал, но дети сразу почуяли недоброе. Антон не продал Кордеру только потому, что заломил за нее бешеную цену. Это была уловка: он запросил лишку, в тайной надежде, что никто не решится увести с собой корову! Покупатели, подходившие попытать счастья, сразу же с негодованием отходили от этого сумасшедшего, а он злобно и вызывающе глядел на тех смельчаков, которые, торгуясь с ним, набавляли цену. До последней минуты оставался Антон на базаре в Умедале, положившись на судьбу. Пусть не говорят, что он не хотел продать Кордеру, это они не дали за нее настоящую цену. И в конце концов, тяжело вздыхая, если не удовлетворенный, то по крайней мере несколько утешенный этой мыслью, Чинта снова побрел по дороге в Кандао. Кругом визжали свиньи, ревели бычки, волы и коровы, которых гнали с базара окрестные крестьяне; одни животные шли охотно, другие упирались, еще не успев привыкнуть к своим новым хозяевам.

В Натаойо, на перекрестке дорог, Чинта все же чуть было не расстался с Кордерой. Подвыпивший крестьянин из Карьо, который целый день вертелся вокруг Антона, предлагая ему немногим меньше, чем тот запрашивал, решил еще раз попытать счастья. Он все набавлял и набавлял: в душе его боролись жадность и желание купить корову. Но Антон был непоколебим, как скала. Крестьяне не раз уже били по рукам, останавливаясь посреди дороги и задерживая других. Но в конце концов жадность взяла верх: разница в пятьдесят песо разделила их, словно пропасть, они розняли руки, и каждый отправился восвояси. Антон увел Кордеру домой по дороге, заросшей еще не распустившейся жимолостью и буйно цветущей ежевикой.

С того дня, как Пинин и Роза почуяли недоброе, они не знали ни минуты покоя. Среди недели в дом Антона собственной персоной явился управляющий. Это был крестьянин того же прихода, что и Чинта, грубый и жестокий с задолжавшими издольщиками. Антон, не выносивший грубого обращения, весь позеленел, когда управляющий пригрозил согнать его с земли. Хозяин больше не намерен ждать? Что ж, Чинта продает свою корову задарма, за ничто. Выхода-то нет: или плати, или убирайся вон. В ближайшую субботу Пинин пошел с отцом на базар в Умедале. Мальчуган со страхом смотрел на мясников с боен, этих хозяев рынка. Какой-то кастильский прасол дал за Кордеру подходящую цену и купил ее. Он поставил ей на боку клеймо, и Кордера могла вернуться в свое стойло, но она уже была чужой, проданной, и даже колокольчик у нее на шее позвякивал печальней, чем обычно. Следом за Кордерой, низко опустив голову, понуро плелись Антон Чинта и Пинин с красными, заплаканными глазами. Роза, узнав о продаже Кордеры, крепко обняла ее; корова покорно подставила голову ласке, как подставляла ее под ярмо.

«Эх, уведут старуху! — думал нелюдимый Антон, и сердце его разрывалось на части. — Конечно, она — животное, но ведь ребятам она заменяла и мать и бабку!»

В те мрачные дни на пастбище, на зеленом лугу Сомонте, царила зловещая тишина. Кордера, не догадываясь о своей горькой судьбе, мирно паслась и отдыхала sub specie aeteraitatis[171]. Вот так же, наверно, будет она пастись и за минуту перед тем, как обух мясника свалит ее замертво наземь. А Роза и Пинин в отчаянии лежали на траве, теперь уже совсем ненужной, и с ненавистью смотрели на проходящие поезда, на телеграфный столб с проводами… Незнакомый грозный мир, уходящий вправо и влево вместе с проводами, забирал у них самое дорогое — Кордеру. В четверг вечером состоялось прощание. За Кордерой пришел агент от кастильского прасола. Он заплатил деньги, распил с Антоном магарыч, и Кордеру вывели из стойла. Чинта хватил лишнего и был сильно возбужден; тяжесть монет в кармане возбуждала его еще больше. Чтобы как-то забыться, он принялся говорить, говорить без конца, вовсю расхваливая свою корову. Агент посмеивался, слушая неуемные восторги Антона. Сколько жбанов молока давала Кордера! А какая она была выносливая и послушная в упряжке! Антон и думать не хотел, что через день-другой из нее наделают котлет и бифштексов. Он представлял себе Кордеру живой и здоровой, — пусть работающей на другого хозяина, забытой им и его детьми, но живой, счастливой…

Пинин и Роза, тесно прижавшись друг к другу и взявшись за руки, сидели на куче сухого навоза — единственном воспоминании об их Кордере и былых заботах о ней. Дети смотрели на недруга глазами, полными ужаса. В минуту прощанья они бросились к любимице, и сколько тут было слез, объятий, поцелуев! Близнецов невозможно было оторвать от Кордеры, Антон, у которого уже прошло возбуждение, вызванное вином, совсем упал духом. Он скрестил на груди руки и ушел в темный хлев.

А дети еще долго шли по уличке вдоль высокой изгороди и никак не хотели отстать от Кордеры, которая понуро плелась за незнакомым ей равнодушным человеком. Вконец расстроенный Антон кричал вслед детям:

— Довольно, довольно, ребята! Слышите, что я вам говорю? Полно хныкать!

А у самого в голосе слышались слезы.

Спускалась ночь. Темная уличка, которую делала еще темней высокая живая изгородь, образующая над ней свод, скоро совсем поглотила Кордеру. Некоторое время о ней еще напоминало легкое позвякивание колокольчика, замиравшее вдалеке среди томительного стрекотания кузнечиков.

— Прощай, Кордера! — безутешно рыдая, кричала Роза. — Прощай, моя родименькая!

— Прощай, Кордера! — вторил ей горестно Пинин.

— Прощай, прощай! — тихо, на свой лад, отвечал издалека колокольчик. И этот скорбный, жалобный звон тонул среди других звуков июльской деревенской ночи.

На другой день, как обычно, спозаранку Пинин и Роза побежали на луг Сомонте. Прежде они никогда не замечали его безмолвия, но в этот день луг без Кордеры показался им настоящей пустыней. Внезапно раздался свисток локомотива, показался дымок, а за ним и весь состав. Через узенькие окошечки мрачного товарного вагона близнецы увидели коров, испуганно таращивших глаза.

— Прощай, Кордера! — крикнула Роза, догадываясь, что в одном из вагонов находится их подруга.

— Прощай, Кордера! — как эхо, отозвался Пинин, яростно сжимая кулаки и грозя поезду, летевшему в Кастилию.

Мальчуган, лучше сестры разбиравшийся в житейских делах, твердил, горько плача:

— Ее везут на бойню… На мясо для разных господ, для попов, для индианцев[172].

— Прощай, Кордера!

— Прощай, Кордера!

И близнецы с ненавистью смотрели на железную дорогу, на телеграфный столб — символ того жестокого мира, который теперь пожирал их — друга, товарища игр и молчаливых ласк, отбирал у них Кордеру, чтобы превратить ее в лакомства для богатых обжор…

— Прощай, Кордера!

— Прощай, Кордера!

Прошло немало лет. Пинин стал взрослым парнем, и его взял к себе на службу король. Шла карлистская война. Антон Чинта был арендатором у помещика из побежденного лагеря, и не к кому было обратиться за помощью, чтобы признать Пинина негодным к военной службе. Да он к тому же был крепок, как молодой дубок.

В один пасмурный октябрьский день Роза одиноко стояла на лугу Сомонте. Она ждала, когда пройдет пассажирский поезд из Хихона, увозивший ее единственную любовь и привязанность — ее дорогого брата. Вдалеке просвистел паровоз, затем в ложбине показался поезд и, словно молния, промелькнул мимо Розы. Подбежав к самой насыпи, чуть не падая под колеса, девушка разглядела в вагоне третьего класса новобранцев, которые кричали и размахивали руками, прощаясь с мелькавшими рощицами, родными полями и лугами, с оставленной дома зазнобой. Их везли на братоубийственную войну, умирать за короля и за идеи, которых они совсем не понимали. Пинин, перегнувшись из окна вагона, протягивал руки навстречу сестре; близнецы почти коснулись друг друга. И сквозь скрежет колес и неистовые крики новобранцев Роза различила родной голос брата, который, рыдая, выкрикивал, словно охваченный далеким горестным воспоминанием:

— Прощай, Роза! Прощай, Кордера!

— Прощай, Пинин! Прощай, мой родименький!

Пинина увозили туда же, куда когда-то увезли старую Кордеру. Его увозил все тот же далекий мир. Мясо коровы — для обжор, для индианцев; частица ее самой — пушечное мясо для безумных честолюбцев, для удовлетворения чужого тщеславия!

Так с болью в сердце думала бедная девушка, глядя, как исчезает вдали поезд. Его печальным, тоскливым гудкам вторило эхо, оно отзывалось в каштановых рощах, в долинах, в горах…

Теперь она осталась совсем одна! Вот когда, вот когда луг Сомонте стал настоящей пустыней.

— Прощай, Пинин! Прощай, Кордера!

С какой ненавистью смотрела Роза на усыпанное шлаком полотно железной дороги, с каким гневом взирала она на телеграфный столб! О, как права была Кордера, не желая даже приближаться к нему! То был чужой, враждебный мир, отнимавший у людей самое дорогое. Невольно Роза прислонилась головой к телеграфному столбу, который, словно победный штандарт, возвышался на вершине луга Сомонте. В сердце сухого соснового дерева ветер пел свою металлическую песнь. Вот теперь Роза понимала ее. То была песнь печали и одиночества, слез и смерти…

В трепетном дрожании проводов Роза, казалось, слышала далекие стенания, рыдающий голос, уносимый безостановочно мчавшимся поездом:

— Прощай, Роза! Прощай, Кордера!

Опротестованный вексель

Пер. М. Абезгауз

Дон Фермин Сальдуа, едва достигнув разумного возраста, — а ум его созрел необычайно рано, — все свои помыслы устремил к одной цели — делать деньги. Как известно, закон воспрещает малолетним заниматься коммерцией, но это препятствие дон Фермин сумел обойти: подкупив старика Время, он с величайшей поспешностью перескочил через детство, отрочество и юность прямо в тот возраст, когда человек становится полноправным членом общества. Достигнув совершеннолетия, герой наш стад прикидывать в уме, не причитается ли ему дополучить что-либо за прошлое теперь, когда он введен в права in integrum[173]. Куда там! Ни гроша не задолжал ему ни один смертный, ибо в искусстве прибыльно торговать — в тех узких пределах, которые отводил ему до сих пор закон, — он не имел себе равных. Так мало значило для него то время, когда он еще не мог заключать контрактов, а следовательно, не мог и ворочать крупными делами, что он почти позабыл невинные годы детства и отрочества с их сладкими иллюзиями, которым, он впрочем, и не предавался, дабы избежать их прискорбной потери.

Дон Фермин никогда не терпел убытков, а потому, хоть и был набожен и даже суеверен, как мы увидим дальше, упорно не желал учить молитву святому Антонию[174].

— К чему, — говорил он, — раз я уверен, что никогда ничего не потеряю?

— Пусть так, — возразил ему однажды на это приходский священник, когда Фермин был уже взрослым мужчиной, — но как бы вам не потерять… вашу душу!

— Придет время, я и об этом позабочусь, — отвечал Сальдуа. — Сейчас не до того. Вы увидите, отец мой, что я и в самом деле ничего не теряю. Как говорится, всему свой черед. За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь. Уж я-то знаю, что к чему!

Из воспоминаний детства лишь одно доставляло удовольствие Сальдуа: с ранних лет он обладал особым даром делать деньги. Он умел извлекать монету решительно из всего и не сомневался, что в любом предмете обязательно содержится хоть несколько реалов: сумей лишь его скрутить, и тебе удастся их выжать.

Памятуя это, он с детства сходился с самыми испорченными мальчишками, которые курили, играли в карты и крали из дому деньги или ценные вещи. Он водил с ними компанию не для того, чтобы подражать им, но чтобы вовремя их выручить, когда они, проигравшись, окажутся вдруг на мели и потребуется вернуть взятые у родителей деньги или выкупить заложенные вещи. Фермин в таких случаях ссужал их необходимой суммой, но… помощь его была отнюдь не бескорыстна. Уплату процентов гарантировало ему превосходство его кулаков; он осмотрительно давал взаймы лишь тем, кто был слабее его, и держал своих должников в постоянном страхе.

Но вот наконец он стал взрослым и весь отдался своей страсти. «Делать деньги»! — вот что составляло для него единственную прелесть жизни.

Дон Фермин был своего рода Сократом от коммерции. Сократ, сын повивальной бабки Фенареты, унаследовал искусство матери, но только в области духовной: он помогал рождению мысли. Сальдуа же был акушером барыша из тридцати процентов.

Все зависит от взгляда на вещи: скаредность Сальдуа была своего рода гениальностью, ибо он поистине был гением наживы. Сначала он состоял только пайщиком одного банкирского дома, но вскоре обзавелся собственным банком и в короткий срок стал самым дерзким, самым хитрым и самым удачливым банкиром в округе, не теряя, однако, при этом осторожности. Дальше — больше. Кредит его вышел за пределы местных операций, а потом за пределы провинции и даже страны в целом. Он вел крупные дела за границей, слава его распространилась по всему свету… Сам же он, пристально следя за всеми сделками на мировом рынке, безвыездно жил в одном и том же городе, где лишь по необходимости окружил себя роскошью, как торговец выставляет напоказ товары в витрине. Он отстроил себе дворец, огромный дворец, окруженный садами, и, когда счел уместным, выписал из Парижа и Лондона роскошную обстановку, а случилось это, когда ему исполнилось пятьдесят лет. В этом возрасте он все чаще стал задумываться над тем, что называл в глубине своей души еще одной сделкой.

Приходский священник, с которым когда-то беседовал Сальдуа, уже умер, но место его заняли другие — в священниках никогда не бывает недостатка. И каждый раз, как дону Фермину случалось увидеть сутану, он невольно вспоминал тот памятный разговор. Седины подсказывали ему теперь — ему, не потерявшему за всю свою жизнь ни реала, — что пора наконец позаботиться о спасении души, дабы действительно ничего не потерять. Вот это он и называл еще одной сделкой.

Он отнюдь не считал себя греховнее сотен других банкиров и ростовщиков. Разумеется, он обманывал, но обманывал в открытую, не таясь. Вовсе же без обмана, по его мнению, не могли бы существовать ни торговля, ни игра на бирже. Во всякой, сделке, чтобы одна сторона выиграла, другая должна потерять. На этом держится мир, а если вести дело без корысти, как игру в шашки, то миру неизбежно придет конец. Впрочем, дон Фермин не собирался доказывать свою невиновность. Как в деловых расчетах он никогда не поддавался иллюзиям, так и в другой сделке он обойдется без них.

«Бога не обманешь, — говорил он себе, — сейчас не оправдываться надо, а подумать, как горю помочь. Всем, кто оставил шерстку в моих когтях, мне ее не вернусь. Мало ли я учел векселей! Мало ли ссудил под проценты! Всего и не упомнишь. Не идти же мне по белу свету на розыски потерпевших. Да у меня больше денег уйдет на разъезды и поиски, чем я им должен! К счастью, на небе есть бог — всеобщий кредитор. Ему все обязаны и жизнью и имуществом. Заплатив богу, я переведу на его счет все, что с меня причитается его должникам, а для большего удобства прибегну к услугам его земного банкира — церкви. Великолепно! Рассчитался — и ступай! Дело сделано».

Сальдуа отлично понимал, что наилучшая приманка для церкви и ее служителей — богатство. Не то чтобы священники по преимуществу были друзьями сильных мира сего и приверженцами изобилия и роскоши… Но раз в обязанности духовенства входит просить милостыню для бедных и собирать пожертвования на дела благочестия, так не искать же денег там, где их заведомо нет, и не скитаться же по свету, вынюхивая, где пахнет жареным. Надо, чтобы богатство было видно издалека и чтобы желание жертвовать сразу бросалось в глаза. Вот почему стоило Сальдуа лишь захотеть, как дворец его наполнился служителями церкви, а вскоре появилась часовня. И странное дело! Как только дон Фермин отворил врата благочестию, — все его богатство вдруг как бы запахло ладаном. Ковры, чеканное серебро и золото, яшма, мраморные статуи — вся роскошная обстановка его дворца словно превратилась в пышное убранство, которое с гордостью выставляется напоказ в соборах Толедо, Севильи или Кордовы.

Щедрые пожертвования в пользу бедных, казавшиеся еще обильнее благодаря умелому их распределению, учреждение духовных училищ, приютов для раскаявшихся грешниц, монастырей и других богоугодных заведений — все это и еще многое другое в том же духе, как из волшебного неиссякаемого источника, полилось из недр сказочного капитала Сальдуа.

Но одним земным имуществом с богом не расплатишься: надо было приложить и личное усердие. И дон Фермин, с каждым днем все ближе принимавший к сердцу дело своего спасения, прибегнул наконец к обрядам; под руководством своего духовника и наставника в делах веры дона Мамерто, каноника местного собора, он постепенно обращался в набожного католика, в раба пресвятой девы Марии, в члена братства Сердца Иисусова и прочая и прочая… Он постился, причащался святых даров, избегал, того, что ему не разрешали, верил, во что ему приказывали верить, ненавидел то, что следовало ненавидеть, и стал наконец самым смиренным и послушным агнцем во всей епархии. Каноник дон Мамерто, человек, не лишенный остроумия, про себя называл эту покорную божью овечку с огромным состоянием не иначе как «Золотое руно».

Всякий коммерсант знает, что без профессиональной честности, без верности своему слову никакая торговля невозможна. Где нет доверия, нет и кредита, а без кредита не бывает и сделок. Ради собственной выгоды торговец должен вести дела безупречно. Прибыль, барыш с его необходимым обманом — одно, а мошенничество — совсем другой.

Так считал Сальдуа, который в значительной степени был обязан своими быстрыми успехами именно этой формальной честности, этой серьезности и положительности в делах наживы. Так же отнесся он и к другой сделке. Думать, что он лицемерил и был циничным скептиком, значило бы не понимать самой сути его характера. Нет, он вполне чистосердечно ударился в благочестие. Сознавая всю тяжесть своих грехов, он лишь потому ограничился раскаянием в них, что понимал с присущей ему широтой ума всю неуместность большего. Как шелка нейдут кающейся Магдалине, так не пристало дону Фермину Сальдуа сокрушаться, бия себя в грудь, ибо это было ему несвойственно от природы. Он стал набожным из страха перед божьей карой, он боялся потерять душу, однако страх этот был непритворен. Слепая безграничная вера, которой требует от спасающегося грешника католическая церковь, далась ему без колебаний и без малейшего усилия. Он не понимал тех, кто терзается сомнениями и обрекает себя на муки ада за недостаток веры. Сам он верил во все и в чрезмерном усердии, свойственном людям его толка, дошел наконец до скрытого фетишизма и явного суеверия.

Итак, Сальдуа делал все что мог для спасения своей души, а дворец его стал общепризнанным центром благочестия, где вечно толпились служители церкви и вершились религиозные дела всей провинции. Не будь это кощунством, я назвал бы роскошный дворец Сальдуа биржей духовных сделок.

Но, к счастью, когда состояние дона Фермина стало заметно уменьшаться, ибо столь пылкая и усердная набожность урвала не один лакомый кусок от его капитала, дьявол — или кто бы он ни был — наслал на знаменитого банкира сон, настоящее бесовское наваждение.

Сальдуа приснилось, что настал его последний час. Он умирал, ничто уже не могло спасти беднягу, и дон Мамерто не отходил от его изголовья.

— Мужайтесь, дон Фермин, — говорил он, — мужайтесь! Настал час пожинать плоды содеянного. Вы умираете, это правда, ну и что же? Посмотрите-ка на эту бумажку. Знаете ли вы, что это такое? — и дон Мамерто развернул перед глазами умирающего какой-то длинный и узкий листок.

— Это… это, кажется, вексель…

— Ну конечно же! Я доверитель, выдавший его, а вы получатель. Вы вручили мне, то есть церкви, — на бедных, на больницы, на поминовение души, — некую сумму.

— Немалый куш!

— Совершенно справедливо! Мне, как вы знаете, дано право отпускать грехи, а фонды мои находятся на небе, вот я и дал приказ уплатить этот долг вашей душе в звонкой монете божьей милости и вечного спасения. Мы похороним вас с этим векселем на груди, по загробной почте ваша душа получит его и предъявит святому Петру, чтобы, минуя чистилище, без дальних проволочек обрести местечко в раю и вечное блаженство.

И в самом деле. Снится дальше дону Фермину, что он умер и в гроб ему положили вексель на предъявителя, подобно тому как язычники, хороня своих мертвецов, клали им в могилу медные или серебряные монеты и съестные припасы. И вот уже не сам он, а его душа явилась ничтоже сумняшеся к воротам святого Петра, где и помещается небесный банк. Там душа и предъявила к оплате вексель дона Мамерто.

Но святой апостол, нахмурив брови, долго вертел в руках документ, читал и перечитывал его и наконец, не глядя на предъявителя, сказал угрюмо:

— Не плачу и не акцептирую!

Душа Сальдуа поступила точно так же, как поступил бы в подобном случае на земле ее владелец дон Фермин. Не тратя времени на бесплодные пререкания, она немедленно пустилась на поиски нотариуса, и не успело еще солнце зайти второй раз, как вексель был опротестован в положенной форме со всеми требуемыми ссылками на восьмой параграф десятой главы второй книги действующего торгового кодекса. И дон Фермин, то бишь — его душа оставила апостолу Петру копию этого документа — на простой бумаге.

И снова в могиле набожного скряги, на груди его бренного тела, уже изъеденного червями, водворилась бумага, но более пространная и другой формы, чем вексель, выписанный на небесный банк. Опротестованный вексель — вот все, чего он достиг своим страстным рвением к еще одной сделке.

Даже последнее утешение — обратиться в суд, чтобы потребовать от доверителя, от этого мошенника дона Мамерто, уплаты издержек со всеми вытекающими по закону последствиями, — было у него отнято. Гроб стоял в каменном оштукатуренном склепе, да и ноги покойника уже успели рассыпаться в прах.

Проснувшись, дон Фермин увидел у своего изголовья дона Мамерто. Каноник со сладкой улыбкой поджидал его пробуждения, чтобы напомнить ему об обещании оплатить постройку нового богоугодного заведения — великолепного каменного здания.

— Скажите-ка, дорогой дон Мамерто, — спросил его Сальдуа, задумавшись и сдвинув брови, совсем как апостол Петр, отказавшийся принять у него вексель, — следует ли верить снам, в которых нам как бы является воля провидения, воплотившаяся в картины и образы священного писания? Следует ли видеть в них нравственный урок и руководствоваться их мудрым наставлением в будущих наших поступках?

— Еще бы! — с жаром подхватил каноник; он хоть и был хитер, но не учуял, откуда ветер дует, и его воображение в один миг нарисовало некую заманчивую картину. — Даже язычник Гомер, этот великий поэт, утверждал, что сны ниспосылаются Зевесом. Нам же, христианам, их посылает единый истинный господь, в коего мы веруем. Библия дает нам великие примеры вещих снов. Вспомните хотя бы Иосифа, толкователя снов фараона, или Даниила, разгадавшего сон Навуходоносора…

— Ну, а тот Навуходоносор, что лежит перед вами, сеньор дон Мамерто, — перебил его Сальдуа, — не нуждается в толковании своего сна, он ему и без того ясен. И так как мне все понятно, остается только разъяснить вам, что с этого дня вы и вся ваша братия можете рассчитывать на мою дружбу, но отнюдь не на мой кошелек. Ни сегодня, ни завтра вы здесь ничего не получите.

Дон Мамерто попросил банкира объясниться и умолял его до тех пор, пока дон Фермин не согласился рассказать ему свой сон.

Каноник пытался было обратить все в шутку, но, убедившись, что Сальдуа вполне серьезно, со всей фанатической силой веры хочет видеть в этом сне указующий перст божий, пустил в ход последний заряд своего красноречия.

— Ваш сон — сатанинское наваждение, — сказал он. — И я вам живо докажу его неправдоподобие. На небе не могли опротестовать вексель хотя бы потому, что там нет нотариусов. Да и невозможно было бы соблюсти параграф, требующий, чтобы вексель был опротестован не позже чем на следующий день до захода солнца: ведь на небесах нет ни дня, ни ночи, ни захода солнца, а лишь сплошной свет и райское сияние!

Но дон Фермин, покачивая головой, упрямо стоял на своем, и тогда дон Мамерто, опрокидывая здание, возведенное им с таким искусством, воскликнул в раздражении:

— Наконец, невероятен… невероятен предъявитель. Не могла ваша душа явиться на небо с, векселем, потому что у ростовщиков нет души!

— Что верно, то верно, — самодовольно улыбаясь, с затаенным лукавством, сказал дон Фермин, — но раз у нас ее нет, то нам ничего и терять. Был бы жив прежний священник, я доказал бы ему, что ничего не могу потерять. Я не потерял даже тех денег, которые издержал на дела благочестия: слава святоши увеличивает мой кредит. Но я уже потратил больше чем достаточно, а потому и не желаю ни платить за эту вашу постройку, ни учить молитву святому Антонию!

Доктор Пертинакс

Пер. М. Абезгауз

Рассерженный священник удалился. У постели умирающего осталась лишь экономка Моника, вздорная старуха-ханжа. Слабый свет ночника отражался в ее совиных глазах, метавших гневные взоры на мертвенно-бледное лицо доктора Пертинакса.

— Пес нечестивый! Если б не наследство, стала бы я нюхать серную вонь от твоего проклятого тела! «Не исповедаюсь даже на смертном одре!» — негодующе передразнила она хозяина.

Жалобный стон больного прервал поток ее ругани.

— Воды! — пробормотал несчастный философ.

— Уксусу бы тебе в глотку! — прошипела старуха, не двигаясь с места.

— Моника, добрая моя Моника, — продолжал доктор, с трудом ворочая языком, — ты единственный человек на свете, который был мне предан… Твоя совесть чиста передо мной… Все кончено… Бьет мой смертный час, но не бойся…

— Ну, об этом, сеньор, можете не беспокоиться…

— Не бойся: смерть — одна видимость; она страшна лишь эгоисту… Пусть я умру и от меня ничего но останется… но род человеческий будет продолжаться… И это еще не все: останутся мои сочинения, плод многолетних трудов… Останутся деревенские виноградники, мое имущество, отражение моего «я» в природе. Все это перейдет к тебе, ты знаешь… Так дай же мне воды!

Моника поколебалась и, смягчившись наконец, — если может смягчиться кремень, — поднесла к губам хозяина бог весть какое снадобье, которое только еще больше туманило рассудок умирающего.

— Спасибо, спасибо, Моника! Прощай же! Нет, до свидания! Ты тоже исчезнешь… но это не важно, останется ведь потомство и, наконец, виноградники… Их унаследует твой племянник, вернее — наш сын, — теперь уж нечего скрывать правду!

Моника улыбнулась: взору ее представился в полутьме блестящий образ молодца тамбурмажора с лихо закрученными усами.

«Как же, дождалась бы я от тебя потомства! При твоем-то хилом теле да еще с душой, изъеденной ересью!» — подумала про себя старуха.

А тем временем Пертинакс уже сдавал останки своего бренного тела на свалку рода человеческого, в великую Лабораторию Природы.

Рассветало.

Был тот ранний час, когда по улицам разъезжают лишь тележки молочниц. Апостол Петр протирал суконкой медную щеколду небесных ворот, которая сияла, как солнце. И ничего удивительного! Ведь эта медная щеколда и была тем самым солнцем, что поднимается каждое утро на Востоке.

Святой привратник, в лучшем расположении духа, чем его мадридские коллеги, напевал какую-то песенку, очень похожую на «Ça ira»[175] французов.

— Эге! Кажись, светает, — сказал он, склонив голову набок и пристально вглядываясь в человеческую фигуру, появившуюся в этот момент у порога.

Пришелец молчал, закусив тонкие, бледные и сухие губы.

— Ба! Да уж не тот ли вы ученый, что все грозился помереть этой ночью? — продолжал апостол Петр. — Ну и замучили же вы меня, куманек! Ни на секунду глаз не сомкнул: все поджидал — вдруг да заявитесь! Мне строго-настрого приказано не задерживать вас ни минуты… Вот какой почет вашему брату на небе! Ну да уж ладно! Добро пожаловать, проходите! Мне отлучиться-то нельзя, но в этом и нет надобности. Идите наверх, все время прямо. Бельэтажа у нас нет.

Незнакомец словно прирос к порогу и уставился маленькими голубыми глазками на почтенную лысину святого Петра, который повернулся к нему спиной, продолжая начищать солнце.

Вновь прибывший ростом был мал, телосложения хлипкого, с изжелта-бледным, чисто выбритым лицом. В его облике проглядывало что-то женственное: он, видимо, следил за своей внешностью и даже саван носил с безупречным изяществом. Все его движения были размеренны и преисполнены профессорской важности.

Поглядев некоторое время на работу апостола Петра, он повернулся, собираясь уйти по той же дороге, по которой попал сюда, сам не зная как. Но, увы, дороги не было и в помине: он стоял у края бездны, где плавали во мраке густые облака; по временам внизу, точно молнии, сверкали вспышки фиолетового света и раздавался ужасающий грохот. Ни лестницы, ни машины, в которой его, помнится, поднимали…

— Сударь! — в раздражении вскричал он дрожащим голосом, — Могу я узнать, что это все значит? Где я, и зачем меня сюда привели?

— А! Вы все еще здесь? Очень рад, а то я забыл одну небольшую формальность.

Тут апостол Петр достал из кармана записную книжку и, мусоля карандаш, спросил:

— Ваше имя?

— Я доктор Пертинакс, автор книги, выдержавшей двадцать изданий и озаглавленной «Венец философии»…

Апостол Петр, как видно, не слишком-то большой грамотей, написал просто-напросто — Пертинакс.

— Хорошо. Какой Пертинакс?

— Как, какой? А, вы хотите сказать: откуда? Как говорят: Фалес из Милета, Парменид из Элеи, Мишле из Берлина…[176]

— Вот, вот… Дон Кихот Ламанчский…

— Пишите: Пертинакс из города Торрелодонес. А теперь, могу я наконец узнать, что это за комедия?

— Комедия?

— Ну да! Я жертва недостойной шутки. Завистники с помощью театральных декораций и прочего реквизита решили посмеяться надо мной. А может быть, они опоили меня каким-нибудь зельем… Но, так или иначе, своими фокусами они ничего не добьются. Мой разум подымает свой мощный голос против этого балагана, шутовства и мишуры. И он восторжествует над всеми миражами! Слишком уж это грубая затея! Повторяю еще раз то, что утверждается на триста пятнадцатой странице моего «Венца философии», примечание в, дополнение альфа, а именно: смерть разрушает иллюзорные иосприятия наших органов чувств и обрывает алчное желание жизни. Nolite vivere![177] Жизнь есть лишь цепь призрачных желаний… и так далее и тому подобное. А следовательно, одно из двух: либо я умер, либо я не умер. Если я умер, то я уже не я, не то «я», которое полчаса тому назад было в живых. И тогда все то, что передо мной и что может существовать лишь как мое представление, не существует, ибо не существует моего «я». Если же я не умер и продолжаю быть тем, чем я был; то ясно, что все мною зримое хотя и существует в моем представлении, вовсе не является тем, во что хотят меня заставить уверовать мои враги. Это лишь недостойный фарс, разыгранный с целью запугать меня, — но тщетно, клянусь богом!..

И философ выругался, как извозчик. Обитатели небесных чертогов проснулись от шума и криков, и некоторые праведники уже спускались по облачной лестнице, искрившейся золотисто-лазурным светом.

Апостол Петр обеими руками держался за живот, чтобы не лопнуть от душившего его смеха. Пертинакса это взбесило еще пуще. Тогда святой, с трудом сдерживая хохот, попытался успокоить его следующей речью:

— Сеньор мой, никакого фарса тут нет и никто вас не собирается обманывать. Своими добрыми делами — какими именно, мне неизвестно — вы заслужили вечное блаженство, и небо отверзлось перед вами. Успокойтесь и поднимитесь наверх, а то жильцы нашего дома уже волнуются, не зная, чем вызван весь этот переполох. Среди, них, верно, найдутся охотники проводить вас туда, где вам все объяснят, так что не останется и тени сомнения. Да и какие могут, быть сомнения средь небесного сияния, еще более яркого чем это солнце, которое я начищаю!

— Я не говорю, что вы хотите обмануть меня; вы, кажется, человек порядочный. Другие, верно, затеяли эту комедию, а вы только слепое орудие в их руках.

— Я святой Петр, апостол…

— Вас уверили, будто вы апостол Петр, но это еще не значит, что вы действительно им являетесь.

— Сударь, я уже более тысячи восьмисот лет стою у небесных врат…

— Иллюзия, предрассудок!..

— Какие там к черту предрассудки! — закричал апостол, уже не на шутку рассерженный. — Я апостол Петр, а вы набитый дурак, как и все ваши собратья-ученые, и в голове у вас одни бредни. Нечего и пускать сюда этих писак, — чем их меньше, тем лучше. Одна морока с ними! Правду говорит святой Игнатий…

Но тут на пороге показалась величественная фигура некоего почтенного старца, одетого в просторную белоснежную тунику. Кроткими очами оглядел он раздраженного философа и сказал, пожимая его худые руки (рукопожатие это исходило от чего-то сияющего, но невесомого):

— Пертинакс, я патмосский отшельник. Пойдем со мной; да предстанешь пред лицо господне. Грехи тебе прощены, на крыльях добродетели отлетел ты от грешной земли — юдоли скорбей, и прибыл во град небесный. Да узришь бога-сына, восседающего одесную отца, и слово, ставшее плотью!

— Иоанн Богослов с острова Патмоса? Как же, как же, слышал вашу историю. Но, сеньор мой, я повторяю, что это недостойная выходка. Я готов признать мастерство постановщиков, но то, что может ввести в заблуждение грубый ум черни, бессильно обмануть автора «Венца философии»!

И бедный философ, окончательно-выведенный из себя, в негодовании сплюнул.

Ангелы и херувимы, престолы и господства[178], святые и мученики обоего пола и просто рядовые праведники толпились у небесных врат, слушая жаркий спор, завязавшийся между авторами апокалипсиса и «Венца философии». Заслушавшись Иоанна Богослова, который изъяснялся на языке метафизики, разъяренный философ мало-помалу успокоился и в своем увлечении полемикой почти забыл о «недостойной комедии».

Двое праведников из толпы, окружавшей спорщиков, все время переглядывались украдкой, словно подбивая друг друга ввязаться в спор. Фома Аквинский и Гегель — это были они — на сей раз сошлись во мнениях: оба единодушно считали «Венец философии» бездарнейшей книгой и были очень недовольны, увидав автора ее на небе. Наконец Фома в нетерпении рванул на себе сутану и прервал непрошенного гостя громким возгласом:

— Nego suppositum![179]

Доктор Пертинакс высокомерно обернулся, чтобы должным образом ответить доктору ангельского чина. Но тот не ограничился голословным отрицанием его посылки: он велел принести из небесной библиотеки свою «Summa Theologiae» и готовился всей её тяжестью обрушиться на противника.

Циник Диоген — не знаю, чем он заслужил небесное блаженство, разве что своими пикантными анекдотами, — циник Диоген предложил показать доктору Пертинаксу небесный дворец от подвала до самого чердака, чтобы тот воочию убедился в своих заблуждениях.

— Вот именно, — подхватил апостол Фома, — да узрит и уверует.

Но его тезка, Фома Аквинский, стоял на своем: он считал, что лучше всего опровергнет паралогизмы Пертинакса с помощью «Summa Theologiae». Сказано — сделано. Здоровенный красавец парень уже тащил на своих могучих плечах четыре увесистых тома прославленного сочинения. Это был Александр Пидаль-и-Мон, или, как его здесь попросту звали, Саша, — известный томист[180] временно взятый на небо в качестве корреспондента.

Апостол Фома торжественно раскрыл одну из книг и сразу же напал на нужное место. Сложив большой и указательный пальцы в форме лупы, он начал было бормотать себе под нос по-латыни, но Пертинакс, набрав воздуху в легкие, заорал что было мочи:

— Пред моим «Венцом философии» должны умолкнуть все схоласты мира! Я доказал там…

— Послушайте вы, сеньор философ, — перебила его святая Схоластика, дама весьма ученая, — почему это я должна молчать? И кто вы такой, что позволяете себе здесь командовать?! Пускают сюда всех без разбора! Безобразие, да и только!

— Сеньора! — воскликнул святой Иов, отвешивая ей глубокий поклон. (В руке он держал черепок[181], служивший ему скребком.) — Сеньора, да рассудит вас бог и да внидет всяк, кто достоин, в царствие небесное. Нам всем здесь места хватит. Я думаю, что мой друг Диоген совершенно прав. Когда этот господин увидит Вселенную и небесный дворец в их истинном обличье, ему ничего другого не останется, как признать, что он жил заблуждаясь. Я не хочу обидеть моего ученого друга Фому Аквинского — боже упаси! — но, при всем уважении к его книге, я больше верю в великую книгу Природы, как говорят на Земле. Чудеса, созданные творцом, нагляднее всяких писаний! А потому, если нет возражений, я предлагаю избрать из нашей среды комиссию, которая бы сопровождала доктора Пертинакса и показала бы ему «Строение грандиозной архитектуры», как называл Вселенную испанец Лопе де Вега. (Право, жаль, что он не с нами!)

Святые обоего пола питали столь глубокое уважение к святому Иову, что Фома Аквинский был вынужден сдаться и велел Саше отнести книги обратно в библиотеку.

Комиссию выбирали поименным голосованием; и так как почти все небожители захотели принять в нем участие, времени ушло уйма. В результате избранными оказались следующие лица: святой Иов — единогласно, Диоген и святой Фома апостол — большинством голосов, а Фома Аквинский, Дунс Скот и Эспартеро[182] не прошли.

Уступая просьбам комиссии, доктор Пертинакс согласился обозреть «все эти чудеса декораторского искусства, которыми ему хотят пустить пыль в глаза, но пусть знают, что затуманить его рассудок им не удастся».

— Не огорчайтесь, дружище, — утешал философа апостол Фома, пришивая к его ключицам крылья. Я тоже отказывался верить в воскресение господне, а потом увидел, пощупал — и поверил! То же будет и с вами…

— Вы забываете, сударь, — возразил ему Пертинакс, — что вы жили совсем в другое время — в век богословия, как говорит Огюст Конт. Я же сын века, отмеченного печатью «Критики чистого разума» и «Венца философии», а потому не верю ни в бога, ни в черта, ни в родную мать. Я верю только в то, что пока я сознаю, что сознаю самого себя, мое сознание существует. Однако я далек от того, чтобы, подобно невеждам, смешивать явления с непознаваемой сущностью. Иначе говоря, помимо того, что я сознаю свое «я», я сознаю, что все, что я сознаю (включая и меня самого), является одной кажимостью, реальность которой интересует субъекта лишь с точки зрения чувственных желаний и свободы воли. Эта чувственная иллюзия пагубна в силу своей иррациональности и первородного греха; но коль скоро обманчивая видимость желаний разрушается, не остается ничего, доступного исследованию, и даже само стремление к познанию исчезает…

Кроме святого Иова, никто, кажется, не прислушивался к этой тарабарщине.

Почесав черепком лысину, святой Иов ответил Пертинаксу:

— Ну и горазд же ваш брат чепуху молоть! Не обижайтесь, но вы такого вбили себе в голову, то бишь — в кажимость, или как там ее, что придется нам попотеть, пока у вас пелена с глаз спадет!

— Пошли, пошли! Довольно разговоров! — прервал его Диоген. — Вы, верно, помните, как я ответил на софизмы элеатов, когда они вздумали отрицать движение. Так скорее же в путь!

И началось путешествие по бесконечному пространству. Бесконечному? Так по крайней мере полагал Пертинакс.

— Вы что, — спросил он, — намерены показать мне всю Вселенную?

— Конечно, — ответил святой Фома апостол (в дальнейшем речь пойдет именно о нем, а не о его тезке), — много времени для этого не понадобится.

— Но позвольте! Ведь Вселенная, — а под Вселенной я понимаю непознаваемый мир явлений, — бесконечна! Как же вы мыслите себе границу бесконечного?

— Мыслить-то ее не больно хорошо удается, зато увидеть эту границу проще простого. Аристотель, например, когда отправляется на прогулку со своей школой перипатетиков, ежедневно ее созерцает и даже жалуется, что Вселенная кончается раньше, чем философский спор.

— Но как же у пространства может быть конец? Если допустить такой предел, то ведь он — небытие; а небытие, коль скоро оно не существует, не может стать пределом того, что существует и что, стало быть, может иметь предел.

Но здесь наступил предел терпению святого Иова, и он раздраженно оборвал философа:

— Полно огород-то городить! Нагните-ка лучше голову, а то стукнетесь об потолок. Вот он над вами, непостижимый предел пространства! Еще один шаг — и вы раскроите себе череп о то самое небытие, которое вы так яростно отрицаете.

И в самом деле: Пертинакс заметил, что дальше… ничего не было. Он хотел продолжать путь, но ударился головой так сильно, что на лбу у него вскочила шишка.

— Но это невозможно! — кричал бедняга, пока апостол Фома прикладывал к шишке монету (из тех, наверно, что понатаскали на тот свет язычники).

Ничего не поделаешь! Пришлось повернуть назад — Вселенная и в самом деле кончилась. И все же как прекрасен был небесный свод, сиявший миллионами миллионов звезд!

— Что это за ослепительный свет там наверху, выше всех созвездий? Это, верно, какая-нибудь туманность, еще неизвестная земным астрономам?

— Вот ужо бог тебе покажет туманность! — проворчал апостол Фома. — Это небесный Иерусалим, откуда мы начали наш полет. Вы еще спорили там с моим тезкой, помните? А сияние исходит от бриллиантовых стен, окружающих град господень.

— Значит, все те чудеса, о которых рассказывает Шатобриан и которые я считал фантазией, недостойной серьезного мыслителя…

— Так же несомненны, как дважды два четыре, — вмешался Диоген. — Давайте-ка, друзья, отдохнем малость вон на той звезде, что под нами. Клянусь моим фонарем, я устал до смерти.

— Но, сеньоры, — запротестовал Пертинакс, — не могу же я появиться туда в саване! Обитатели поднимут меня на смех за этот неприличный наряд…

При последних словах философа три его гида дружно расхохотались.

— Даже если вы возьмете мой фонарь, — воскликнул Диоген, — то и тогда не обнаружите ни единой живой души на этой звезде, как, впрочем, и на всех остальных.

— Разумеется, дружище, — добавил вполне серьезно святой Иов. — Глупостей-то не болтай! Жизнь есть только на Земле, а все остальные миры необитаемы.

— Вот уж в это я ни за что не поверю!

— Так летим же туда! — сказал апостол Фома, разгневанный донельзя упрямством философа.

Тут путешественники снова взмахнули крыльями и, перелетая с одной звезды на другую, в несколько минут осмотрели весь Млечный Путь. Побывали они и в самых отдаленных звездных системах. Всюду полная пустота, ни малейшего признака жизни. Ни одна душа не попалась им среди бесчисленного множества миров,

— Так вот оно, Мироздание, — воскликнул потрясенный Пертинакс. — Какая глушь! Покажите же мне Землю? я хочу поглядеть на этот обетованный мир избранников. Я уже предчувствую, что вся новейшая космография на поверку окажется вымыслом. Земля, наверное, неподвижна и находится в центре небесного свода, солнце и планеты вращаются вокруг нее, и она больше их всех…

— Ничего подобного, — возразил апостол Фома. — Астрономы не ошиблись: Земля вертится вокруг Солнца; и вы сейчас увидите, сколь малой кажется она отсюда. Нелегко и найти-то ее в этом сонме звезд. Святой Иов, поищи-ка ты, ты ведь прославился своим терпением.

— Сейчас, — сказал святой Иов, вздыхая и надевая очки. — Легче, кажется, сыскать иголку в стоге сена. Но я уже вижу ее. Вон она, вон! Смотрите, какая малюсенькая, прямо козявка!

Пертинакс поглядел на Землю и вздохнул: он вспомнил Монику и плод своей тайной, отнюдь не платонической, любви.

— Так нигде больше нет жизни, кроме как на этой горошине?

— Нигде.

— И вся остальная вселенная необитаема?

— Необитаема.

— Но для чего же тогда такая пропасть звезд?

— Как для чего? Это фонари, осветительная сеть Земли. Кроме того, они поют хвалу вседержителю и дают пищу для пустословия поэтам. Нельзя отрицать, что звезды и впрямь очень красивы!

— Но необитаемы?

— Необитаемы.

Замедлив полет, Пертинакс погрузился в грустное раздумье. Ему было не по себе. Стройное здание «Венца философии» грозило развалиться. Облик вселенной находился в таком вопиющем противоречии с требованиями разума, что бедный философ начинал верить в этот облик. Внезапное столкновение с действительностью оказалось тем ушатом холодной воды, в котором нуждался его мозг. «Все это так скверно устроено, что, пожалуй, похоже на правду!» — думал он.

Обернувшись к своим спутникам, бедняга робко спросил:

— И ад существует?

— Существует, — ответили те со вздохом сострадания.

— И муки его длятся вечно?

— Вечно.

— Но ведь это же вопиющая несправедливость!

— Скорее жестокая истина, — хором отозвались небожители.

Пертинакс отер саваном холодный пот со лба. Он начинал верить, что находится на том свете. Больше всего убеждала его в этом именно бессмыслица всего увиденного.

— Так, значит, космогония и теогония, которым меня, учили в детстве, истинны?

— Да, это альфа и омега всякой философии.

— Значит, все это не сон?

— Нет, не сон.

— Священника, священника! — рыдая крикнул философ и без чувств упал в объятия Диогена.

Придя в себя, Пертинакс увидел, что стоит, преклонив колени, в длинном белом одеянии, возле престола господня, у ног святой троицы. Бог-сын действительно восседал по правую руку отца, и это больше всего поразило философа. Святой дух парил наверху, между двумя головами, — и получалось, что бог-отец сидит слева. Некий ангел — в чине то ли господства, то ли престола — приблизился к доктору и провозгласил:

— Внимай же приговору небесного суда:

«Учитывая, что Пертинакс, философ, есть нищий духом, неспособный обидеть даже комара;

а также, что оный Пертинакс в течение многих лет содержал незаконного сына своей экономки Моники Гонсалес от тамбурмажора Роке Гарсия и тратился на его образование;

учитывая, что все философские бредни Пертинакса никому не принесли вреда, а лишь сократили его вполне бесполезное земное существование, —

считаем возможным даровать полное отпущение грехов, а следовательно, и вечное блаженство подсудимому Пертинаксу. Судебные издержки взыскать с прокурора дона Рамона Носедаля. Аминь!»

Выслушав приговор, Пертинакс снова лишился чувств.

Очнулся наш философ в своей постели. У изголовья стояли Моника и священник.

— Сеньор, — сказала старая ведьма, — вы просили священника, чтобы исповедаться…

С трудом приподнявшись, Пертинакс уселся на кровати, простер руки и закричал, вперив испуганный взор в священника:

— Я по-прежнему утверждаю, что все является чистейшей кажимостью и что со мной сыграли недостойную шутку. Если же, на худой конец, то, что я видел, действительно существует, то клянусь моим «Венцом философии», что бог, сотворивший мир, должен был устроить его иначе!

С этими словами он скончался.

Церковь запретила хоронить его по христианскому обряду.

Двойным путем

Пер. М. Абезгауз

Мариано Аркета, депутат от округа Полануева, ко времени нашего рассказа успел уже стать заправским мадридцем, достаточно известным в столице, поэтому эпиграмма, которой удостоил его не кто иной, как глава самой влиятельной из партий оппозиции, мигом, облетела весь город: «У Аркеты нет ни дара слова, ни слова чести».

Аркета и впрямь никогда не стремился подражать Демосфену: не его это была стезя! То, что он не владел даром слова, не мешало его карьере; ну, а то, что он не был человеком слова, бывало даже весьма полезно, хотя приходилось не по вкусу его слишком доверчивым жертвам. Аркета наживал себе врагов, его ненавидели, его проклинали, — но те, кто на собственной шкуре убеждался в меткости эпиграммы, неизменно принадлежали к числу деятелей в отставке. Почему ни разу не нарушил Аркета слова, данного председателю совета министров, да и вообще любому председателю какого-либо влиятельного органа? Ага, вот здесь-то и была зарыта собака!

Аркета всегда держал нос по ветру и, ловко лавируя, плыл к желанной цели. Все ближе и ближе подходил он к заветной гавани, и ясно, что при каждой перемене курса какой-нибудь разиня да оставался в дураках!

Нет, Мариано не был оратором! У большей части его земляков, столь же искусных лоцманов парламентского каботажа, язык ворочался с трудом… зато руки загребали неплохо. «Языком зря не мели, так и не будешь на мели!» — говаривал Аркета.

В заде заседаний и в кулуарах кортесов, в Консультативной комиссии[183], в кабинетах министерств Аркета появлялся, как настоящий орел. С каким подобострастием кидались к нему швейцары! Лакейский нюх подсказывал им, что этому кораблю суждено большое плавание.

Аркета не рассчитывал сделать карьеру на законодательном поприще, его больше, прельщала власть исполнительная. Дело в том, что он уцепился… за юбку супруги министра финансов и был очень доволен своей победой. Аркета и Кончита Мансано — так звали госпожу министершу — познакомились на курорте Северного побережья.

Кончита была перезрелая толстуха, которая изо всех сил старалась продлить осень своей жизни и оттянуть наступление зимы. Аркета быстро понял, что не едать ему оладий в меду и придется довольствоваться одним медом. Иначе говоря, на курорте, хоть знакомство и было довольно коротким, Аркета так и не выяснил в точности, принадлежит ли госпожа министерша к числу четырнадцати распутниц отца Кодома[184].

В Мадриде доверие к нему возросло: депутат от округа Полануева мог оказаться полезным, и министр Медианес поддержал завязавшуюся дружбу. Хуана, жена Аркеты, стала ближайшей подругой Кончи — у них всегда было о чем пошушукаться. Медианес, со своей стороны, приблизил к себе Аркету за его редкостный дар брать назад свое слово, не испрашивая согласия тех, кому оно было дано.

Услуги, которые Аркета оказывал Медианесу, были вполне во вкусе Мариано — из разряда закулисных, из тех, о которых не говорят (вообразите себе восторг Аркеты!). Связавшие их узы могла разрубить только смерть, да и то едва ли, поскольку вашим героям, наверное, суждено было свидеться в аду!

Как только подул попутный ветер, Аркета стал начальником департамента, заместителем министра и прочая и прочая… Многие из его должностей не имели ни официального наименования, ни определенного оклада.

Несмотря на то, что депутат от округа Полануева гордился своей бескорыстной дружбой с государственным деятелем, более всего уповал он на… дивиденды с его семейного очага. И только на собственном опыте убедившись, что Кончита Мансано принадлежит к числу четырнадцати, Аркета вздохнул спокойно.

Акции Аркеты то поднимались, то падали, но наконец он счел свой политический капитал достаточно солидным, чтобы вступить в игру, то есть стать министром, будь то министром на час. Уж он сумеет воспользоваться этим часом даже в самую ненастную погоду! Аркету беспокоило лишь одно: став министром, он очутится на той же ступеньке общественной лестницы, что и его покровитель, а это не годится. К счастью, обстоятельства сложились так, что Медианес оказался самой подходящей фигурой, чтобы возглавить кабинет министров переходного характера, без большого политического веса; пусть министры не хватают звезд с неба, зато они смогут нахватать столько благ земных, сколько им заблагорассудится.

Итак, премьером будет Медианес, а он, Аркета, возглавит министерство народного хозяйства или какое-либо другое, это уж как богу будет угодно… Почему бы и нет, черт возьми! Почему бы и не быть ему в списке кандидатов, который Медианес уже заготавливал на случай, если его призовут к власти. Таким образом, должный порядок не нарушится, шеф останется шефом, останется «хозяином»…

Мариано всегда приписывал юбкам Кончиты волшебную власть над душой Медианеса, то есть способность влиять на министра в его интересах. Теперь надо было покрепче нажать на эту педаль.

«О всемогущая любовь! — думал Аркета. — Все говорят, да это и в самом деле так, что Медианес вовсе не из тех политических деятелей, вместо которых управляют их жены. Нельзя сказать, чтобы он был под каблуком у Кончиты. Я заметил, что она почти никогда не навязывает ему срою волю, она скорее подчиняется, нежели командует… И однако, когда дело касается меня, все идет как по маслу! Например, разыгрался у меня аппетит на какое-нибудь лакомое местечко, Медианес сердится, Кончита в нерешительности… я нажимаю, она уступает сначала нехотя; я прошу, умоляю, настаиваю, требую — и… добиваюсь своего! Теперь задача потруднее, придется поставить все на карту. Медианес считает меня малопригодным, находит тысячу отговорок, и все же победа будет за мной!..»

— Не кажется ли тебе, что мне следует нажать? — спрашивал Мариано у своей жены.

И Хуана, не колеблясь, отвечала:

— Разумеется! Нажимая, не стесняйся!

Хуана все еще продолжала дружить с Кончей и с самим министром, но при создавшемся положении вещей, о котором его супруга, конечно, ничего не знала, Аркета не считал удобным, чтобы нажимала также и она. К тому же его бедной женушке вряд ли удалось бы добиться большего, чем ему самому

Министерша клялась и божилась, будто не дает мужу ни минуты покоя, требуя, чтобы он включил в свой кабинет — если таковой будет сформирован — их друга Мариано, надежнейшего, вернейшего человека!

— Но, право же, друг мой, ты заблуждаешься. Как хочешь, а я совсем не имею на Медианеса того влияния, какое ты мне приписываешь. Мои просьбы он выполняет лишь тогда, когда находит их разумными. — Так, оставшись наедине с любовником, оправдывалась Конча.

Но Аркета не отступался от задуманного. Он все настаивал, настаивал… нажимай — и добьешься!

В силу логики закулисных махинаций, которые так нравились Мариано, игра Медианеса была на руку той оппозиционной партии, чей вождь сочинил эпиграмму на Аркету. Шеф Медианеса не любил министерств переходного характера, автор же эпиграммы делил ставку именно на такое министерство. Чтобы прийти к власти, ему необходимо было прежде всего внести разлад в ряды противника, а уж в дальнейшем он бы нашел способ опорочить промежуточный кабинет и предложить свои услуги как нельзя более кстати. Медианес и Аркета видели эту игру насквозь, но, поскольку ситуация была на редкость благоприятной для образования кабинета Медианеса, они решили ковать железо пока горячо, а там будь что будет.

Аркета не знал, однако, что глава оппозиции, помогавший Медианесу получить кресля премьера, диктовал ему свои условия насчет состава будущего кабинета и объявил депутата от округа Полануева persona non grata[185].

Медианес скрывал от своего друга жаркие дебаты, которые он вел с этим вельможей, чтобы склонить его в пользу бедняги Мариано. Сам он во что бы то ни стало хотел вручить Аркете министерский портфель.

Скажем вкратце: правительственный кризис в конце концов разразился и проектов оказалось хоть отбавляй. Составлялись разные министерства: в одних министрами были признанные политические деятели, другим грош была цена… Наконец — о, радость! — сформировал свой кабинет и Медианес. Правда, злые языки объявили новый кабинет «мертворожденным», но тем не менее он все же появился на свет, а это самое главное.

И Аркета получил портфель министра народного хозяйства!

Что за трогательная сцена разыгралась между Аркетой и его любовницей, когда счастливец узнал, что числится в списке министров!

Разумеется, Конча была в восторге. Но в глубине души она затаила недоумение. Ей ведь так и не удалось добиться от мужа вполне определенного обещания дать министерский портфель добряку Аркете. Но как бы там ни было, портфель был получен!

В проявлении своих чувств перед женой Мариано был более сдержан: его мучили угрызения совести, правда, не слишком сильные. Как-никак, а портфель-то был завоеван ценой супружеской измены… Бедная Хуана! Впрочем, какого черта? Раз ей этот секрет не известен, она тоже должна быть на седьмом небе от счастья. Шутка ли — жена министра!

Хуана и в самом деле сияла от радости. Она поторопилась заказать мужу мундир, который был сшит с такой молниеносной быстротой, точно свалился с луны.

Церемонию присяги назначили на одиннадцать часов утра, но уже в десять Хуана собственноручно надела на мужа роскошный, сверкающий золотом мундир, в коем предстояло ему вступить на министерскую стезю. Дом заполнился множеством друзей, а в половине одиннадцатого — о, верх блаженства! — счастливая чета получила записку от Медианеса: «Ждите меня, я заеду за вами в карете, мне хочется лично поздравить Хуану».

Мариано даже прослезился.

Какой триумф!

Новый премьер тоже явился в мундире, правда не столь ослепительном, как у Аркеты.

Что творилось в доме! Настоящее вавилонское столпотворение!

От полноты чувств Анкета едва не лишился рассудка.

Все наперебой говорили хозяину дома, что мундир ему очень к лицу; но, боясь прослыть фатом, он не решался всласть наглядеться на себя в зеркало, — а ведь мундир был заветной мечтой его жизни!

Нет, счастье его будет неполным, если он не улучит минутку, чтобы остаться наедине с зеркалом и без помехи насладиться созерцанием своего министерского великолепия!

Куда же пойти? Лучше всего, пожалуй, в свой кабинет, где он не раз мечтал о будущем триумфе! А теперь он хотел увидеть себя в полном параде в большом зеркале, перед которым, бывало, частенько принимал величественные позы.

Среди царившей в доме суматохи ускользнуть от гостей оказалось не так уж трудно.

Незаметно, крадучись, точно воришка, Аркета направился в свой кабинет. Дверь была приотворена… Прямо против двери находилось зеркало, перед кристальной поверхностью которого он намерен был покрасоваться.

Но что за черт! Прежде чем законы преломления света, позволили Аркете увидеть в зеркале свое изображение, он ясно увидел в нем… мундир министра. Это был Медианес!

Но он был не один: в зеркале Аркета увидел также пухленькую Хуану, с розовыми щечками которой свежеиспеченный премьер проделывал в точности то же, что накануне он, Аркета, проделывал со щеками (куда менее свежими!) супруги премьер-министра.

Аркета отшатнулся. Он не вошел в свой кабинет… Пусть так, но он ведь вошел в другой, в кабинет министров Медианеса. Впрочем, Медианес, как мы видели, главенствовал и в кабинете Аркеты…

Первым порывом Аркеты было разнести все вдребезги. Но, подумав, он решил принести жертву на алтарь отечества. Сначала он хотел сорвать с себя министерский мундир, который жег его (или во всяком случае должен был жечь), как туника того античного героя… он не помнил в точности, кого именно. Однако мундир остался целехонек, и ровно через пять минут Аркета уже подкатывал в карете Медианеса к дому премьера, где их поджидали другие министры и ряд видных политических деятелей. Там же находился и автор эпиграммы, творец новой парламентской ситуации, предвкушавший свой негласный триумф.

Аркета заметил, что этот вельможа приветствует его насмешливой, пожалуй даже презрительной улыбкой. Более того, прославленный вождь парламентского меньшинства отпускал вполголоса какие-то остроты, вызывавшие взрывы смеха его собеседников. При этом они косились на Аркету.

Наконец покровитель нового кабинета произнес уже громко, с нарочитым пафосом:

— Sic itur ad astral[186]

«В меня метит, — подумал Аркета. — Это я так поднимаюсь к звездам».

И он побагровел, как рак.

— Аркета, вы знаете, клевета уже точит на вас зубы! — язвительно воскликнул в эту минуту глава парламентского меньшинства, направляясь к новому министру народного хозяйства.

— Неужели? Что же говорят клеветники?

— Что вы не присягу принесете, а дадите честное слово. Какая нелепость, не правда ли? Подумать только, как на вас клевещут!..

Кукурузный хлеб

Пер. М. Абезгауз

На полпути между Хихоном и Авилесом — двумя цветущими городами Астурии — дилижанс Бискайской компании выехал из рощи Бос и остановился в узкой живописной долине, осененной густой листвой каштанов, дубов и ореховых деревьев. Темно-зеленый бархатный ковер сочного луга спускался здесь, к быстрому и шумному ручью, притоку Авоньо.

Август выдался в этом году знойный даже для Астурии, но в долине жар раскаленного воздуха умерялся легким бризом, проникавшим с моря сквозь беспокойно-шумливые ветви густого дубняка Бос.

Путешественники среднего купе дремали, свесив головы на грудь. Когда ветхий дилижанс, словно похороненный под толстым слоем пыли, внезапно остановился, они даже не проснулись. Из переднего купе вышел, тяжело ступая занемевшими ногами, худой нескладный человек с лицом оливкового цвета и жидкой бородкой, казавшейся седой от дорожной пыли. Он был одет в светлую летнюю тройку из дорогой материи, но костюм от парижского портного не красил беднягу индианца, богача с неизлечимо больной печенью.

Пепе Франсиска, он же дон Хосе Гомес-и-Суарес — глава солидной коммерческой фирмы, после тридцатилетнего отсутствия возвращался в родное селение Прендес.

Все эти тридцать лет он надрывался в погоне за богатством, а оно теперь не могло удовлетворить ни одного его желания: ни вылечить ему печень, ни воскресить Пепу Франсиску де Франсискин — его мать.

Кряхтя от натуги, младший кучер достал из брезентового багажника несколько отменных дорогих сундуков и старенький чиненый чемодан, — Пепе Франсиска хранил его как реликвию. С этим чемоданом отправился он некогда в Мексику, захватив в придачу немного белья, добрые советы да надежду…

Кучера получили щедрые чаевые, дребезжащий экипаж снова пустился в путь по знаку индианца и скоро исчез в облаках пыли.

Окруженный баулами Пепе долго стоял один посреди дороги. То было его заветной мечтой; побыть наедине с природой в этой долине, о которой он столько грезил. Еще в Мексике он узнал, что через луг Сукеру, где восьмилетним мальчиком он пас коров своего отца Франсискина де Пола, проходит теперь шоссе. Он оглянулся вправо, влево: те же холмы, поляны, кручи — ничто не изменилось. Не хватало лишь нескольких деревьев… да его матери. Прямо перед ним, по ту сторону косогора, находился бедный хутор, с незапамятных времен арендовавшийся семейством де Пола. Теперь там жила сестра Пепе — Рита, подруга его детских игр на лугу Сукеру. Она была замужем за Рамоном Льянтеро, индианцем-неудачником, одним из тех, что, уехав, вскоре возвращаются без гроша в кармане — и не крестьяне и не господа. Потом эти горемыки опять становятся рабами земли, и тяжкий труд в поте лица накладывает на них свой неизгладимый отпечаток.

У супругов Льянтеро было пятеро детей. Богатый родственник уже знал из писем, что жадность главы семьи передалась и Рите, заменив в ее душе былую, сестринскую нежность. Для племянников Пепе был чужим, они лишь зарились на его баснословное богатство. Но как бы там ни было, любят его родственники или нет, — он хотел умереть среди них, на материнской постели. Умереть? Как знать, быть может воздух родного края вернет ему здоровье, хотя ни целебные воды Виши, ни знаменитые врачи Нью-Йорка, Парижа и Берлина не смогли ему помочь и все его золото оказалось бессильным перед болезнью. Избитые слова «воздух родного края» были для Пепе символом множества самых различных вещей: ими он обозначал все смутные влечения своей исстрадавшейся души: скудного словаря бывшего крестьянина не хватало для выражения богатства обуревавших его чувств. «Воздух родного края!» В этой фразе воплощалось горячее стремление всей его жизни — жажда любви и покоя среди зеленых лугов, где он родился и откуда его, совсем еще ребенком, прогнали грубым пинком деревенская жадность и угроза голода.

Пепе рос болезненным, мечтательным мальчуганом, смышленым, но хилым. Жизнь поставила его перед выбором: либо стать деревенским священником с неизменной ольей на обед, либо эмигрировать. Не чувствуя призвания к духовной карьере, он предпочел опасное путешествие, но сердце его осталось среди зеленых полей Прендеса, близ Пепы Франсиски.

После суровой борьбы удача наконец улыбнулась ему. Он ей не радовался: богатство, которого он добивался; следуя настояниям родных и вековечному инстинкту крестьянина-собственника, не могло заглушить в его сердце глубокого чувства печали. Из Прендеса писали: «Не возвращайся! Еще не время! Больше, больше золота! Приезжай не раньше, чем скопишь все, что возможно!» И он не возвращался, хотя только о том и мечтал, как бы вернуться. Но вот случилось непоправимое: не стало его матери. А когда ушло и здоровье, накопленное золото приобрело в его глазах оттенок разлившейся желчи.

Для людей здоровых, которым жизнь представляется бесконечной и неизменной, богатство — это символ счастья. Но Пепе с беспощадным прозрением умирающего сознавал всю его ненужность.

В наивных мечтах больного индианца о радостной, полной здоровья жизни неизменно присутствовал некий желтый предмет… Мозг его плохо справлялся с отвлеченными идеями, нуждаясь в образах зримых, осязаемых; и все помыслы его души, тоскующей по родному краю, слились в одном желании, очень скромном, но вряд ли осуществимом… Желтый предмет, столь желанный, что он грезил о нем повсюду — в Пуэбле, в Париже, в Виши; грезил, слушая Патти в лондонском Ковент-Гарден; грезил, прогуливаясь по Бродвею в Нью-Йорке, — этот предмет, которого он так жаждал, был… кусок горячего пирога из кукурузной муки — «боронья», что в детстве крошила ему в молоко покойная мать, осыпая сына поцелуями.

«Поесть бороньи! Поесть бороньи в Прендесе, сидя на кухне у родного очага!» О, какое счастье заключалось для него в куске кукурузного хлеба! «Поесть бороньи» — означало вернуть здоровье и радость жизни, почувствовать прилив сил в измученном теле, вновь обрести здоровую печень и желудок и, сидя в лесу на любимом холме, вдыхать соленый запах бриза.

«Что ж, посмотрим», — сказал себе наконец Пепе.

Весь в пыли стоял он посреди дороги, окруженный сундуками, таившими приманку для грубых сердец его родни; в обмен на богатства, заключенные в этих баулах и потерявшие для него прежнюю цену, он надеялся получить если не любовь, то по крайней мере уход и заботу.

Индианец все еще медлил. Надо было крикнуть, как некогда в детстве: «Эй, Рита!» На крик сбегутся обитатели фермы и втащат на косогор его багаж… да и сам он вряд ли взберется по крутому склону без посторонней помощи. Но он не спешил кричать: так хорошо ему было среди тишины и спокойствия мирной и приветливой деревенской долины. Люди, пожалуй, будут не столь дружелюбны. Предполагаемые наследники скорей всего встретят его с лицемерно-подобострастной улыбкой, едва скрывая беззастенчивую алчность. Наконец он решился.

— Эй, Рита! — закричал он, как бывало, когда пас здесь коров, а сестра носила ему из дому полдник.

Спустя несколько минут Пепе уже отдыхал от объятий Риты, ее супруга Льянтеро и пятерых племянников, сидя на галерее в старом кожаном кресле — наследстве далеких предков.

Воздух родного края не принес облегчения больному. Всю ночь он метался в бреду, и к обрывкам воспоминаний примешивалось горькое чувство разочарования: пустым и холодным оказался очаг, о котором он так мечтал на чужбине… Болезнь снова приковала Пепе к постели, он снова был во власти страданий. Вместо вожделенного кукурузного хлеба пришлось сесть на диету. О боронье — его заветном лакомстве — не могло быть и речи; но Пепе желал хотя бы взглянуть на него: он просил положить ему на одеяло желтый ломоть этого хлеба бедняков, чтобы подержать, помять его в руках…

— Ради бога! Сколько твоей душеньке угодно! — Льянтеро, завистливый шурин-неудачник, готов был променять весь урожай кукурузы на содержимое заветных сундуков, не говоря уже о богатствах, оставшихся за морем.

Рита, как и опасался Пепе, стала совсем другой. От прежней детской любви не осталось и следа; перед ним была деревенская матрона, слепо послушная своему мужу; ей передались даже пороки Льянтеро. Любовь к пяти отпрыскам еще усиливала скупость супругов. Племянники смотрели на дядю как на источник несметного, сказочного богатства и досадовали, что он не так уж плох, как ожидали.

В заверениях, знаках внимания, заботах, уходе и показном сочувствии не было недостатка. Но Пепе чувствовал, что умирает одиноким у очага своих предков.

Льянтеро, хоть и слыл самой хитрой лисой в округе, с трудам скрывал свое алчное нетерпение.

Как только Пепе смог подняться с постели, он, держась за мебель и за стены, проковылял на скотный двор и долго вдыхал всей грудью запах хлева, навевавший на него воспоминания далекого детства. Коровьим молоком пахли руки Пепы Франсиски, его матери… В поисках невидимых следов далекого детства больной чуть не ползком обшаривал дорогие ему закоулки, а шурин и племянники тем временем неотступно кружили возле сундуков, не сводя хищных глаз с сокровища, до которого им не терпелось дорваться. Видя это, Пепе отдал им ключи; алчность запустила руки по локоть в его богатства, дом наполнился драгоценными, диковинными предметами, чье назначение не было даже известно этим невежественным скрягам, — а обреченный на смерть индианец из последних сил плелся в огород, чтобы подставить лицо солнцу, и тщетно пытался исторгнуть хоть каплю ласки из сердца сестры — той Риты, что так любила его когда-то.

Агония началась внезапно, и вновь, как навязчивая идея, возник в предсмертном бреду недосягаемый, сладостный образ, вновь ожила безумная прихоть его души: «поесть бороньи». Скрежеща зубами, просил он дать ему кукурузного хлеба, подносил его к губам… но кусок не шел в горло: инстинкт больного подсказывал, что пища не будет переварена. Тяжелое, клейкое желтое тесто, бывшее в его мечтах символом здоровья, символом безмятежной деревенской жизни, вызывало у него тошноту.

Льянтеро в нетерпеливом ожидании крупного наследства добрался уже до дна сундуков. Каждое утро, поощряя манию умирающего, он потчевал его великолепным маисовым пирогом, дымящимся, поджаристым, с хрустящей корочкой…

Однажды на рассвете больному почудилось в бреду, что наконец-то он вволю поел желтого кукурузного хлеба, бороньи поселян, чья долгая жизнь мирно течет под родным кровом, среди любящих близких. В предсмертной агонии его пальцы ухватились за край одеяла и натолкнулись на кусок маисового пирога, кроша и разминая его…

— Мамочка, пирога! Молока и бороньи! Мама, дай мне бороньи, — бормотал умирающий, но никто уже его не понимал.

Рита изредка всхлипывала, стоя в ногах постели. А в соседней комнате Льянтеро и сыновья рылись в вещах индианца, ссорясь из-за добычи, переругиваясь шепотом, чтобы не разбудить мертвеца.

Хоакин Дисента

1863-1917

Воробьиное гнездо

Пер. Н. Трауберг

Дядюшка Роке был настоящий арагонский крестьянин — широкоплечий, костлявый, крепко сколоченный. Спина его уже согнулась, а ноги все еще были сильны; он легко носил бремя своих семидесяти лет и своего большого хозяйства. Его фермы и земли оценивались местными знатоками в сто пятьдесят тысяч дуро. Он сам за всем смотрел, не пропуская ни одного дня, — сам объезжал на старой кляче свои владения, следил за жатвою в августе, и за сбором винограда в сентябре, и за севом в зимние месяцы; за стрижкой овец весной, и за сбором фруктов осенью — за всеми работами, круглый год, в зной и в холод, в вёдро и в ливень. Он ездил жарким летом по сожженной земле, а в ледяную стужу — по белой однообразной простыне снега, расстилавшейся от долины до высоких горных вершин.

Дядюшка Роке всюду поспевал сам, не доверял никому. Каждое зерно проходило через его пальцы, раньше чем упасть в землю, в его собственную землю, которую он любил с нежностью доброго деда и с жадностью ревнивого любовника, в ту землю, с которой он никогда не расставался. Он был ей сыном — даже больше, чем сыном, — он был одним из плодов земли. Они так сроднились, что и внешне стали похожи.

Приземистый, узловатый, крепкий, дядюшка Роке походил на старый дуб, одаренный по прихоти природы способностью двигаться. Кожа его, дубленная непогодой, приобрела оттенок вспаханной земли; казалось, один и тот же плуг прорезал борозды в поле и морщины на его лице. Борода у него росла пучками, как растут сорняки в поле. И даже голова — остроконечная, увенчанная седыми волосами — напоминала горную вершину, покрытую вечным снегом, что высилась на горизонте. Дядюшка Роке был частью земли. Он уходил в нее корнями.

Ни деньги, ни его сыновья (четыре парня, все давно женатые), ни годы, ни заботы не могли склонить его уйти на покой, к тихому и мирному житью обеспеченного старика. Тяжелый труд от зари до зари подорвал его здоровье. Часто зимними ночами сухой кашель разрывал ему грудь. И летом он нередко задыхался, останавливался и прислонялся к дереву. Врач много раз советовал ему бросить работу, отказаться от ежедневного труда. Но дядюшка Роке только пожимал плечами, смеялся над советами и над хворью; каждый день вставал он чуть свет, выпивал стакан водки, седлал лошадь — и в поле, все проверить, за всем присмотреть: чтоб батраки не ленились, чтоб урожай был обильный, чтоб хорошо обходились с землей — с его возлюбленной, с единственной женщиной, всегда платившей сторицей за постоянство и заботы.

Уйти на покой! Отдать в чужие руки заботу о своем добре! С ума они посходили!.. Видеть свою землю лишь мельком, словно чужой, словно прохожий! Глупости все это. Разве он может отвыкнуть, разве может бросить хозяйство и жить тихо, без дела, стать чужим, не видеть, как ясным зимним утром проникает лемех в трепетную и влажную землю, куда рука сеятеля бросит животворящее семя; не видеть, как в знойный августовский полдень молотят и веют пшеницу, как золотое зерно течет на землю, и покрывает ее, и растет остроконечной горой. Нежиться дома в тени виноградной беседки, когда острый нож срезает с лозы сочные гроздья и тележка везет их в давильню, и парни их топчут, распевая веселые песни, пока сусло не потечет в бочки, а там — забродит и польется багряной струей, утоляя жажду и веселя сердце. Не последить за тем, как собирают фрукты, как стригут овец, как мелют муку, как выжимают оливковое масло. Этого они хотят? Так вот — не дождутся! Он своего не бросит, он все обойдет, всюду побывает, за всем посмотрит. Верхом объедет, пока еще держится крепко в седле. Не сможет — так в повозке. А то и ползком.

Кто же другой справится? Сыновья? У них хватает забот с женами. Нанять человека? Это все равно что вора взять в дом, мошенника: он только о своей выгоде будет думать, а ты сиди тихо и смотри, как тебя грабят у тебя же под носом. Нет уж, не выйдет! Бросить землю? Да как на это решиться, если он так ее любит? Ведь он летом окна на ночь не закрывает, чтобы слышать ее, а ставни он всегда держит открытыми, чтобы не упустить ни одного солнечного луча — даже вот того первого, бледного, который почти что не светит, точно небо еще и не проснулось.

Он выходил из себя, стоило только заговорить об этом.

То один, то другой из сыновей звал его жить к себе и обещал о нем заботиться. Но дядюшка Роке неизменно отказывался. Если б они не были женаты — что ж, он пошел бы. А так, когда у них на шее жены и дети, — нет, не пойдет. У семейного свои заботы. Он знал, что если пойдет жить к одному из сыновей, другие обидятся, а они и без того достаточно ненавидели друг дружку из-за будущего наследства. Так что незачем подливать масла в огонь, Нет, не надо ему ни сына, ни управляющего в помощники. И тот и другой обворуют. Он и один справится.

Так шли годы, и дядюшка Роке совсем сдал. Он уже не мог сесть на лошадь. Только усилием воли держался он на ногах и, опираясь на узловатую палку, обходил свои владения, по-прежнему присутствовал на всех полевых работах. Но недуг все чаще приковывал его к дому. Он не мог поспеть всюду, и батраки разленились, работа в хозяйстве, пошла хуже, урожаи стали меньше. Так обстояли дела; дядюшка Роке был вправду очень болен, и врачи настаивали на полном покое. Тогда сыновья решили убедить его переменить образ жизни. Как-то раз они собрались вечером, сели в кружок у его кресла и заговорили, а он молча слушал, поджав беззубый рот, не спуская с сыновей хитрых глаз крестьянина.

Старший сын — так было условлено — говорил за всех. Говорил он откровенно и даже резко, но была в его тоне какая-то грубоватая и ласковая прямота.

— Отец, вы уже ни на что не годны! Живете вы не по силам. Надо вам на покой, а за хозяйством присмотрят другие.

— Другие? Кто ж это? — спросил старик. — Чужого позвать?

— Ну нет! — хором ответили сыновья.

— А кто ж тогда? Из вас кто? Может, отдать хозяйство Антонио?

Сыновья бросили на предполагаемого избранника злобный н недоверчивый взгляд: «Как же, отдать все Антонио! Чтоб он всем распоряжался; чтоб ему досталось лучшее. Нет уж, не выйдет! Не допустим!»

Это было так ясно написано в их глазах, так ясно прозвучало в их ехидных ответах, что старик сказал, улыбаясь насмешливо и грустно:

— Вижу, это не пойдет. Да я и сам понимаю. Правда ваша, я уж стал совсем плох, и дела у нас пошли куда хуже. Что ж поделаешь! Потерпите. А пока что — я еще потружусь.

— Нет, отец. Вы должны отдохнуть. Так говорил доктор, и мы так думаем.

— Ну, посоветуйте, как все уладить.

— А вот поглядите-ка, что мы надумали.

— Что ж такое?

— Передайте нам землю. Поделите ее, как хотите. Меньше будем сутяжничать, когда вы умрете. Каждый справится со своей долей не хуже вашего, а вы живите себе на покое, у кого-нибудь из нас — сами выберете. Мы все рады вас в дом взять и уж постараемся вам угодить.

— Вот оно что, — насмешливо протянул дядюшка Роке. — Хотите мне при жизни наследовать.

— Это мы-то?

— Вы. Да я не сержусь. Так вам и положено — об этом думать. Только вот послушайте, что я вам расскажу.

Еще когда вы маленькие были, снял я у нас из-под крыши воробьиное гнездо. Принес домой и посадил птенчиков в клетку, а клетку поставил на окно. Родители ихние увидели и давай кружиться над тюрьмой и так жалобно пищать. Наконец один улетел и вернулся скоро обратно, а в клюве у него зернышко; вернулся он прямо в клетку и покормил птенчиков. А потом другой улетел — и тоже принес зернышко. Так они их и кормили, все равно как раньше, когда еще под крышей жили.

Подросли птенчики, и крылья у них окрепли, — уже в клетке своей летали. А родители все их кормили. Когда дети совсем выросли, я поставил перед клеткой силок; родителей словил, а птенцов выпустил на волю. Запер я клетку, а дальше — вот что было… Угадаете? — спросил дядюшка Роке зло и насмешливо. — Родители померли с голоду, — не поделали детки их кормить.

— К чему вы это говорите? — спросил старший сын.

— А вот к чему: не буду я свою землю делить. Идите по домам, а я останусь здесь. Не дам я себя запереть в клетку.

И дядюшка Роке, громко расхохотавшись, ушел к себе в комнату.

Разрыв

Пер. Н. Трауберг

Они были женаты месяц… Как любили они друг друга до свадьбы! И какой прелестной четой стали теперь! Люди останавливались на улице, посмотреть на них, указывали на них друг другу, восхищаясь талантом и известностью мужа и красотой жены — ее невинным кокетством, сиянием синих глаз, мягкими линиями тела, прекрасным обликом, в котором сливались черты недавней девушки и рождающейся женщины.

В муже все внушало симпатию: суровый, четкий профиль, пытливый и твердый взгляд, устремленный в будущее, ясный лоб, за которым угадывалось неустанное движение мысли, волевой рот, усы, густая бородка и сильная шея. Привлекала порывистая легкость его движений. Аристократическая небрежность одежды придавала ему особую, только ему одному присущую, элегантность — элегантность живого человека, а не манекена. Да, жена могла им гордиться!

А она… Наслаждением было смотреть на нее, такую прелестную, такую изящную и счастливую. Она шла, крепко опираясь на его руку, опустив глаза и приоткрыв рот, — как будто еще взволнованная первым поцелуем любви, тем поцелуем, которого женщина и ждет и боится. Она шла по улице, стройная, прекрасная, сияя счастьем; переступая маленькими ножками, обутыми в башмачки мягкого черного сафьяна, и казалась (если душа ее соответствовала облику) чудесным воплощением счастливого будущего.

— Какая прекрасная пара! — восклицали все, кто их видел. — Они созданы друг для друга.

И это не вызывало сомнений, — ведь и сами они думали так же. Они поженились словно во власти внезапного безумия. Он влюбился в ее красоту, кроткий нрав и непосредственность, он верил, что все это обещает счастье — то счастье, когда души сплетаются, как тела в первом объятии. Так женился он. А она влюбилась в блеск его речей, в полет его воображения, — и ей так лестно было завоевать столь известного, знаменитого человека (которым все так горячо восхищались). Конечно они прекрасно поймут друг друга! Ну конечно же! Разве не понимали они друг друга до сих пор?

— Ты любишь меня? — Да. — Ты мое счастье. — А ты — мое. — Правда, ты так чувствуешь, как я? — Да, да, дорогой. — Скажи, что ты моя, только моя? — Только твоя, дорогой.

Они понимали друг друга с полуслова — и в день первой встречи, и в тот день, когда старый священник испрашивал для них благословения неба.

Правда, после первых двух недель, когда они жили как птицы весной, щебеча и лаская друг друга, одержимые лучезарным безумием, которое окрыляет человека и приближает его к небесам, — после этих двух недель она заметила, что художник — существо очень странное, непохожее на других людей. Она заметила, что их первый месяц — не только блеск и развлечения, что в мастерской ее мужа больше банок из-под краски, чем банковых билетов в ящиках его письменного стола; что деньги на исходе, а он не так уж много трудится, чтобы их раздобыть. Нельзя же считать, что человек работает, если он часами лежит в шезлонге, лениво пускает дым через ноздри, молча и неподвижно уставившись в одну точку, как будто созерцая нечто внутри себя и не замечая ничего вокруг.

Но это так понятно. В медовый месяц нельзя требовать, чтобы он вел обычную жизнь. Конечно, главное его занятие — обожать ее. Правда, он вынужден часами отдыхать, и его не тянет к работе. Но вскоре все переменится. Ни в чем не будет у нее недостатка… ни в роскоши, ни в развлечениях. Такой знаменитый художник не может быть бедняком, голодать или нуждаться. Ну конечно же нет! Она уверена в этом.

Вот что заметила она… А он — честное слово, он ничего не заметил, ну только что она «прелесть как хороша» и что она воплощение его юношеской мечты… Правда, буржуазное узкое воспитание мешает ей понимать некоторые вещи… Но ведь нельзя так скоро! У нее прекрасная душа. Он уверен, что найдет в ней все в тот день, когда это будет нужно ему. Да, она чуть-чуть надулась, когда он как-то не мог (хотя и желал) удовлетворить одну из ее невинных прихотей; она расстроилась, когда он сказал ей, что надо немного сократить расходы. Иногда художник замечал, что жена подавляла зевок в те часы, когда он был поглощен мыслями о своей картине. Но все это проходило, как утреннее облачко на июльском небе, таяло под солнечным, лучом ласки. Она понимает его. Конечно понимает! Она — его второе я. Она как раз то, чего недоставало в его жизни.

У них не было других забот. Они были самые счастливые в мире, твердо, верили, что всегда и во всем понимают друг друга. И вот однажды вечером они сидели в его мастерской; он на раскладном стуле, с палитрой и кистью, перед натянутым холстом; она с иголкою, клубком ниток и шитьем на коленях. Он думал о близком триумфе, она — о неоплаченном счете. Он расстегнул блузу, чтобы ничто не стесняло его движений, не мешало ему творить, она кокетливо поправила кружева пеньюара, чтобы казаться мужу еще привлекательнее. Оба молчали. Тишину нарушали лишь кисть, скользящая по полотну, и легкое позвякивание ножниц. Внезапно художник вскочил, охваченный вдохновением. Картина, едва набросанная на полотне, вставала перед его мысленным взором во всем великолепии. Он почувствовал себя победителем. Радость и волнение борьбы, великая вера в свои силы отразились на его лице. Он не мог больше молчать, он должен был сказать об этом. Не завистникам и не равнодушным! Ведь здесь, рядом с ним, та, кого он любит, — кто поймет его лучше, чем жена? Женщина, с которой он связал свое будущее! Он повернулся к ней, сжал ее руки, посмотрел в ее синие глаза — волнением, надеждой, мечтой о славе сверкал его взгляд — и он сказал:

— Послушай, дорогая. Видишь этот набросок на холсте, всего лишь темное пятно и грубая ткань? Но это не то, это много больше! Здесь — животворящее лоно, которое я оплодотворю моею мыслью, моим великим замыслом. Здесь слава, я вижу ее, такой славы я еще не знал. Моя картина бессмертна, потому что в ней будет все — глубина мысли и совершенство формы, гармония линий и богатство красок. Я вижу ее, она стоит перед моими глазами, и я счастлив. Не надо больше дешевых успехов. Вот она — величайшая победа, которой я жажду! Верь мне, я клянусь тебе — будет так. Если я хоть чего-то стою, если я, не сошел с ума — тут залог моей славы. Я так счастлив! Победить всех! Стать выше всех! Ты понимаешь, как я счастлив? Понимаешь, что это значит для меня? Для нас, ведь мы — одно! Ты понимаешь. Правда, дорогая?

— Что ж тут непонятного? — ответила Юлия и зарделась от радости. — Если твоя картина такая, как ты представляешь себе, мы будем очень счастливы.

— Очень, любимая моя!

— Еще бы. Ведь тебе дадут за нее тысяч десять, не меньше. Так много денег!

Художник посмотрел на жену с удивлением.

— И это все? — спросил он нервно. — Только об этом ты думала? Ничего больше?

— А разве это мало?! Ты думаешь, дадут больше?

Он побледнел. Острая боль пронзила его, и в отчаянии он бросил на пол палитру и кисти.

— Что с тобой? — спросила она.

— Ничего. Так, устал. Сегодня не буду больше работать.

И ушел к себе.

«Я мечтал о славе, — думал он, — а она о деньгах… Художник для нее — только вексель. Все кончено. У меня нет больше жены. Одно ее слово разрушило наш союз».

«Храбрецы»

Пер. Р. Похлебкин

Давным-давно, когда я был еще маленьким мальчиком, на улицах Мадрида можно было встретить странного кабальеро — лет тридцати, в черном длиннополом сюртуке и в цилиндре. Высокий, угловатый, с орлиным носом, маленькими глазками и торчащими, кверху закрученными усами, он своим обликом напоминал Дон Кихота, а траурным одеянием походил на вдовца. Да он и был вдовцом — вдовцом счастья и радости, жертвой несчастной любви, человеком, отказавшимся от крупного наследства, завещанного ему родителями. В минуты отчаяния, находившего на него от сознания своего полного одиночества и печального состояния кошелька, он был способен на любые чудачества и сумасбродства.

Родился он в Арагоне — стране любви. В то время, к которому относится мой рассказ, он вел жестокую борьбу с нищетой; жил он в Мадриде, в самом конце Посольской улицы, вместе с женщиной легкого поведения, по уши влюбленной в этого чудака, вечно носившего траур.

Однажды вечером герой нашего рассказа, — назовем его Диего, — вышел из театра со своей простоватой, но любившей принарядиться подругой.

У дверей дома, где они жили, девица вдруг обратилась к своему спутнику:

— Черт побери! Совсем забыла тебе сказать: мне хочется есть, а у нас, как назло, ничего нет.

— Ну что ж! — ответил Диего. — Раз ты проголодалась, без ужина не останешься. Кое-какая мелочь у меня еще найдется. Таверна Барранко открыта, яичницу нам приготовят где угодно. Идем.

— В таверну Барранко? — переспросила девушка. — Я в этой шляпе, а ты в своем колпаке и салопе? Да ведь туда не всякий осмелится войти!

— Почему?

— Потому что там собираются такие люди…

— Какие же?

— Воры, бандиты, всякий сброд.

— Вздор! Ничего не случится. Сами не будем приставать — и нас никто не тронет.

— Но…

— Я сказал — пойдем. Будь спокойна, ничего с нами не случится.

Девушка отлично знала: уж если Диего что-нибудь взбредет в голову, то лучше ему не перечить, — поэтому, замолчав, она последовала за ним.

Узкий полутемный зал с низким закопченным потолком и грязными стенами. Против входа стойка, несколько грубо сколоченных сосновых столиков и табуреток. Так выглядела таверна, куда зашел Диего со своей возлюбленной.

За стойкой стоял широкоплечий, коренастый, угрюмого вида трактирщик в рубахе с засученными рукавами и зеленом в черную полоску фартуке. Да столом посреди зала сидело несколько мужчин: лицо наиболее привлекательного из них не предвещало, однако, ничего доброго.

Нам нет надобности пересказывать те приветствия и шуточки, которыми компания завсегдатаев встретила сеньориту в шляпке и сеньора в цилиндре, когда они появились в дверях таверны. Даже сам трактирщик не мог скрыть своего удивления.

— Подайте нам яичницу с ветчиной и бутылку вина, — сказал Диего хозяину таверны, усаживаясь со своей спутницей напротив стола, за которым восседала почтенная компания.

Трактирщик юркнул на кухню. Неизменные посетители славного заведения оживленно зашептались друг с другом, а когда хозяин подал ужин, они стали открыто, вслух насмехаться над вновь прибывшими.

— Послушай, — сказал один из них, толкая в бок соседа, — почему бы тебе не купить своей Исидоре такую вот шляпенцию?

— Ха, да тогда ей придется купить мне такую же трубу, как у того сеньора! отвечал его приятель.

Спутница Диего сидела как на углях.

— Уйдем отсюда, — шептала она.

— Ешь и молчи, — отвечал ей Диего.

Забияки, видя, что их остроты не достигают цели, решили перейти от слов к делу и принялись бросать хлебные корки на стол, где ужинали «господа».

— Ты была права, — тихо проговорил Диего, обращаясь к своей подруге. — Эти типы затевают скандал. Я сейчас расплачусь, и мы уйдем. На кой черт нам с ними связываться.

Но не успел Диего опустить руку в карман жилета, как кусок хлеба величиной с полкаравая угодил прямо в голову его спутнице.

Диего побелел, как полотно, предостерегающе махнул девушке рукой и направился к столу, за которым восседала компания забияк.

— Кто из вас самый храбрый? — глядя на них в упор, спросил Диего.

— Ха-ха-ха! Для вас — любой! — ответил один из них.

— Вы ошибаетесь, — возразил Диего, — мне нужен самый храбрый.

— А я вам повторяю, что для вас — любой, — ответил ему другой забияка. — Да хотя бы и я. Ведь это я бросил…

— Вы?

— Я.

Диего положил левую руку на стол, правой выхватил из кармана альбасетский клинок и пригвоздил им свою ладонь к столу; потом в правую руку взял короткую наваху, открыл ее зубами и крикнул в лицо своему противнику:

— Вот так дерутся настоящие храбрецы. Подходите!

И пока «храбрецы», завсегдатаи таверны, словно трусливые волки, заслышавшие хриплый лай волкодава, спешили выскользнуть в дверь таверны, Диего извлек клинок из ладони и спокойно сказал, подходя к своей возлюбленной, которая с ужасом взирала на него:

— Я же говорил тебе, что ничего с нами не случится.

Мадроньо

Пер. Р. Похлебкин

По тропинке, вьющейся в побуревшей от зноя ниве, бредут в сторону Мадрида Курро и Мадроньо, два неразлучных друга, два бездомных существа, обветренные непогодой, объединенные несчастьем, принужденные скитаться по полям, лесам и дорогам, одни-одинешеньки на белом свете, полагаясь лишь на самих себя.

Нищие, отверженные, бесприютные, идут они куда глаза глядят, питаясь где придется и чем попало, в летние ночи находя пристанище под открытым небом на зеленом лугу, в зимнюю стужу укрываясь в темной пещере, на охапке прелых листьев, тесно прижавшись друг к другу, чтобы как-нибудь согреться.

От зноя они спасаются в тени деревьев, от дождя — под выступом скалы. Вот все возможности, удобства и преимущества, дарованные судьбой нашим друзьям, бредущим по тропинке, залитой багровым светом августовского заката.

Идут они долго — весь день — под палящими лучами солнца, вдыхая душный, раскаленный воздух, ощущая на зубах песок (вокруг ни капли воды, чтобы уволить невыносимую жажду), не зная ни минуты отдыха, падая от усталости. О, с каким наслаждением дали бы они отдохнуть своим измученным телам, вдохнули бы полной грудью повеявший вечерней прохладой воздух!

Но Курро спешит: ему необходимо передать письмо мадридскому писарю, а Мадроньо, по обыкновению, покорно и уныло плетется следом за Курро.

Так идут они один за другим, понурив головы, потные, голодные, еле-передвигая усталые ноги, безразличные к красоте вечерней зари, не замечая облаков, которые, словно саваном с золотой бахромой, прикрывают близкую кончину солнца, не замечая печального перешептывания земли с уходящим светилом, последней суетни птиц и первого поцелуя ночи.

Друзьям не до этого. Их взоры привлекает раскинувшийся вдалеке огромный город с высокими колокольнями, что вырисовываются на сером фоне неба, шумными улицами, желтым светом фонарей: там вожделенный конец их пути — пища и кров; и друзей не очень тревожит мысль, что еда может оказаться плохой, а ложе жестким.

Возможность утолить голод и прилечь отдохнуть — вот предел их желаний.

Курро думает, что писарь не откажет им в куске хлеба, охапке соломы и сена. Друзья удовольствовались бы и этим: к большему они и не привыкли. Жизнь не баловала их с тех пор, как они познакомились, с тех пор как Курро начал играть с Мадроньо, карабкаться к нему на спину, дергать за уши, понукать его и ездить на нем по полям и дорогам. Ведь Мадроньо — это старый ослик, хилый, костлявый и до того тощий, что кажется, будто живот его прирос прямо к хребту. Кроме того, Мадроньо длинноух и короткохвост, бока у него вечно в ссадинах, а ноги — в репейниках. Цыгане где-то украли этого старого осла и оставили у себя. И очень скоро Мадроньо стал неразлучным другом Курро, смуглолицего, белозубого восьмилетнего цыганенка с черными курчавыми волосами и красными, как вишни, губами.

Мать Курро умерла, а отца недавно посадили в тюрьму; и мальчик отправился в Мадрид, страстно желая прийти туда как можно скорее, передать писарю отцовское письмо и хоть немного отдохнуть. А что будет потом, что будет завтра?.. Черт возьми! Нечего вешать нос, даже если бы его, Курро, оставил сам бог. Они с Мадроньо снова отправятся в путь, — они уже привыкли к этому: будут бродить с места на место, неуверенные в завтрашнем дне, не помня, как прошел вчерашний.

Нечего унывать, ведь он так сдружился с осликом, что теперь уже не чувствует себя одиноким. Мадроньо — хороший товарищ, ласковый, послушный, смирный. «Посмотрим, что скажет писарь, а потом я сам посмотрю, что делать…» — думает мальчик. Да, но что делать? На это не так-то легко ответить. От этих мыслей Курро становится страшно, он иснуганно поворачивается к ослику и кричит ему:

— Давай, давай! Скоро придем!

И малыш сам ускоряет шаг и еще ниже опускает голову, а осел понуро и тяжело бредет следом ним.

Всякий раз, когда Курро начинает думать о будущем, личико его становится печальным, и он невольно вспоминает свои недавние игры и утехи, смуглолицую, пестро одетую женщину, которая приберегала для него лакомые кусочки и целовала; его; вспоминает он и стройного, ловкого мужчину с суровым лицом и жестким взглядом, который обычно говорил с ним очень строго и не раз драл его за уши. Но, несмотря на свою грубость и дурной характер, отец всегда шел пешком, в то время как Курро с матерью ехали на Мадроньо; и это он, отец, отдавал сыну первый глоток горячего и метал громы и молнии, если кто-нибудь обижал мальчика. Всего этого теперь не вернешь: мать на кладбище, отец в тюрьме, а он с Мадроньо идет в Мадрид.

Друзья подходили к городу; писарь жил где-то недалеко, на окраине, — каких-нибудь двадцать минут ходьбы.

Отзвук могучего дыхания города, его шумной, кипучей, полнокровной жизни доносился до Курро: по шоссе группами шли рабочие, ехали повозки, покрытые густым слоем пыли и грязи; женщины в шелковых косынках и вязаных шарфиках судачили, возвращаясь с рынка.

Осел шел с каждой минутой все медленнее и тяжелее и наконец совсем остановился.

— Иди, иди, Мадроньо! — понукал его мальчик, дергая за уздечку и замахиваясь палкой. Но Мадроньо, несмотря на строгий приказ хозяина, не двигался с места. Дрожь пробежала по его телу, болезненная судорога свела его пасть, обнажив два ряда желтых зубов. Мадроньо попытался было шагнуть, но зашатался, точно пьяный, и снова замер: уши у него повисли, спина выгнулась еще сильнее, ноги подкашивались.

— Идем, Мадроньо! — еще раз позвал мальчуган. — Идем, мне некогда.

Осел шагнул раз-другой, затем, задрав голову и шумно втянув свежий вечерний воздух, рухнул на землю и забился в судорогах.

— Вставай! — закричал Курро.

Вокруг уже собралась толпа зевак — посмотреть на бесплатное зрелище.

— Вставай, Мадроньо! Говорят тебе, вставай сейчас же! — твердил мальчик, дергая за уздечку. Курро удалось приподнять голову осла, он даже ударил его палкой, но все было напрасно.

Мадроньо невидящими глазами смотрел на Курро. Встать! Да разве он может встать! И разве он не напрягал усилий? Осел еще раз попытался подняться, но после краткой и безуспешной борьбы с самим собой снова рухнул и забился головой о землю.

— Пойдем, паренек, — сказал какой-то мужчина, обращаясь к Курро. — Ты что, не видишь? Твой осел подыхает. Оставь его в покое.

— Как так подыхает?

— А ты что ж, не видишь?

Мужчина был прав. Мадроньо околевал от старости, слабости и голода, вызывая своим жалким видом, своей агонией смех собравшихся зевак.

— Недурной чехол вышел бы на мой сундук, — заметила, подходя, какая-то женщина.

— Приведите к нему священника! — выкрикнул из толпы местный вольнодумец.

Курро широко раскрыл глаза и, крепко сжав кулаки, безмолвно смотрел на Мадроньо. Осел сделал сверхъестественное усилие, чуть-чуть приподнял голову, открыл пасть, жалобно вздохнул, шевельнул ушами, дернулся и застыл.

— Отошел в вечность, — пародируя надгробное слово, изрек какой-то шутник.

Курро побелел, как полотно, упал на колени рядом с ослом, обнял его за шею и заплакал навзрыд.

— Пойдем, мальчик! — снова послышался тот же голос. — Вставай! Чего уж так убиваться из-за околевшей скотины?

— Ах, сеньор! — рыдая, отвечал цыганенок. — Что же мне делать? Как не плакать? Он был моим единственным другом, а теперь я остался совсем один. Где я найду себе такого друга?

Толпа давно разошлась, последние лучи заходящего солнца скрылись за горизонтом, а мальчик все еще плакал…

И мальчик прав: ему было от чего прийти в отчаяние: ведь так трудно встретить в жизни настоящего друга, хотя бы это был простой осел!

Подвиг матери

Пер. Р. Похлебкин

Отвесные лучи солнца беспощадно раскаляют широкое шоссе, одну из тех государственных дорог Кастилии, где путник напрасно ищет по обочинам деревцо, чтобы укрыться в его тени, или ручеек, в котором он мог бы утолить жажду. Выжженные, бесплодные поля, суровые обрывистые холмы, много света в небе и мало радости на земле — вот картина природы, изнывающей от жажды и зноя, природы, погруженной в дремоту и безмолвие. Лишь изредка, подняв тучи пыли, вспорхнет из жнивья перепелиный выводок, перепела с звонким криком кувырнутся в воздухе и исчезнут, а пыль, словно пронзенная солнечными лучами, падает золотым дождем на дорогу.

Стоял душный августовский вечер, безлюдное шоссе и раскинувшиеся вокруг поля казались особенно бесприютными. И словно затерянный в этой пустыне, измученный зноем, задыхаясь от им же поднятой пыли, едва в ней различимый, двигался маленький, убогий караван.

У всякого, увидевшего этот караван, он должен был вызвать сострадание и душевную боль, но люди привыкли смотреть на подобные вещи, не замечая их. Люди надеются на милосердие божие, — но ведь и бог часто смотрит рассеянным взором.

Маленький караван состоял из женщины, трех детей и осла. Впереди медленно и устало брела женщина, полуоткрыв рот и тяжело дыша. Босая, в лохмотьях, покрытая пылью, она несла на руках грудного ребенка, завернутого в латаную тряпку. Ребенок мял ручонками материнскую грудь, силясь выжать из нее хоть каплю молока.

Женщина была молода; ее черные блестящие глаза, яркие красные губы, ровные белые зубки и стройный стан говорили о том, что прежде она была хороша собой, но безмерная нищета изменила и состарила ее раньше времени: кожа на лице огрубела и покрылась морщинами, пряди грязных и спутанных волос прилипли к потному лбу.

От былой красоты у бедняжки остались лишь черные выразительные глаза; теперь они с любовью были устремлены на смуглое личико сына.

Следом за женщиной плелся дряхлый осел, костлявый и тощий; уши у него поникли, хвост безжизненно повис, и весь он был в грязи и репейниках. В двух корзинах, перекинутых через спину осла, на куче тряпья лежали двое детей. Как непохожи они были друг на друга! Младший, свежий и румяный, сладко спал, откинув назад голову и чему-то улыбаясь во сне. Старший, мальчик лет пяти, метался в жару на неудобном ложе; губы его то и дело кривились от боли, а взгляд широко открытых воспаленных глаз неотступно следовал за матерью.

Кто они? Откуда идут? Почему они с больным ребенком отправились в путь по безлюдной, выжженной беспощадным солнцем дороге?

Кто они? — Сиротливая семья цыган, кочующая по дорогам Европы, вымаливая подаяние. Откуда идут? — Из ближайшей деревни, где несчастная женщина не посмела ни отдохнуть, ни даже набрать кувшин воды: крестьяне угрожали ей побоями, — ей, нищенке, ведьме, цыганке, — если она немедленно не уберется из их деревни. И она ушла без куска хлеба, без капли воды, с больным ребенком. И теперь, издалека, цыганка, обернувшись, с грустью и гневом смотрела на серую колокольню, четко выделявшуюся на горизонте.

Больной мальчик с трудом приподнялся в корзине, служившей ему ложем, протянул руки к женщине и тихо позвал:

— Мама…

Цыганка встрепенулась и бросилась к ребенку.

— Что, милый? — прошептала она, уложив грудного младенца рядом со спящим братишкой, и обвила руками шею больного сына.

— Воды! Дай мне пить, мне очень хочется пить… тут все горят, — и ребенок указал ручонкой на свою тяжело вздымавшуюся грудь.

— Воды? — с ужасом повторила мать. — Да где же я ее возьму, сыночек?

— Пить, — снова попросил мальчик, — хочу пить…

Его запекшиеся губы невольно приоткрылись, а во взгляде, устремленном на мать, было столько отчаяния и тоски, что она побледнела и разрыдалась.

Ее сын, ее плоть и кровь, молил о помощи, от которой зависела его жизнь, а она, мать, ничего не могла для него сделать. Напрасно снова и снова заглядывала она в кувшин — он был пуст.

Женщина посмотрела на небо — ни облачка; обвела лихорадочным взором пустынную дорогу, поля, луга, равнину — нигде до самого горизонта ни ручейка, ни колодца.

Страждущая земля, казалось, говорила цыганке, обнажая свою перекошенную сухую пасть: «Воды для твоего сына? Здесь ее ни для кого нет. Пусть все, как я, гибнут от жажды».

И мать, крепко прижимая к своей груди сына, исступленно твердила:

— Нет ни капли, у меня нет ни капли… Где мне достать тебе воды, сыночек?

Несчастная мать! В этой пустыне был только один источник, — ее полные слез глаза.

Вдруг цыганка с надеждой улыбнулась; неподалеку она увидела хибарку дорожного рабочего. Закрытые окна и двери говорили о том, что хозяев нет дома. Но, может, там внутри все же есть кто-нибудь и ей помогут? Подбежав к двери, молодая женщина яростно забарабанила по ней кулаками, — но все было напрасно, никто не отзывался. Не в силах долее стучать и звать, измученная женщина побрела вдоль стены и, обогнув угол хибарки, неожиданно с удивлением и радостью увидела на земле миску, до краев наполненную водой. Цыганка взглянула еще раз, и от радости у нее захватило дух. Она не заметила, как к миске приближалась огромная овчарка. Шерсть на собаке встала дыбом, пасть грозно оскалилась, глаза злобно сверкали. Увидев женщину, собака зарычала. Цыганка подняла голову и угадала намерение своего противника. Бросившись вперед, женщина очутилась у миски одновременно с собакой. На миг они застыли, враждебно глядя друг на друга. Женщина протянула уже руку, но овчарка, предупредив ее, прыгнула и злобно ощерясь, замерла над миской. Цыганка и не подумала отступить: она приготовилась бороться за воду.

— Ах, и ты тоже! — крикнула с ненавистью женщина. — Ну так знай, ты не получишь воды! — И она ударила собаку по морде.

Собака вскочила на задние лапы и, впившись зубами в плечо цыганки, повалила ее на землю. Женщина вскрикнула от боли и гнева, но не испугалась, не отступила: схватив своего врага за горло, она с яростью, в каком-то героическом порыве сдавила его.

Собака все глубже вонзала зубы, а цыганка из последних сил сжимала ей горло. Борьба была краткой, безмолвной, жуткой: враги катались по земле, напрягая все силы, чтобы одолеть друг друга. Но вот собака с воем разжала зубы и, обмякнув, упала подле цыганку. Пальцы женщины разомкнулись. Бледная, задыхающаяся, поднялась она с земли. Платье на ней висело клочьями, на обнаженной груди и плече зияли глубокие раны. Не чувствуя боли, женщина отпихнула ногой труп врага и, схватив отвоеванную миску, бросилась к сыну. Не замечая крови, втекавшей по ее плечу, она поднесла к губам больного ребенка воду и оказала, нежно и ласково улыбаясь:

— Пей, сыночек, пей, дорогой!

Висенте Бласко Ибаньес

1867-1928

Мусорщик

Пер. И. Лейтнер

В тот день, когда мать впервые послала Нелета в город, деревенский паренек смутно понял, что для него начинается новая жизнь. Детство кончилось.

Мать ворчала, что у мальчика день-деньской лишь игры на уме; она подвесила ему на спину плетенку и послала в Валенсию собирать мусор, — хватит прыгать через оросительные каналы да вырезать дудочки в зеленых зарослях тростника или плести венки из алых и желтых чудоцветов, густо разросшихся у порога хижины; пора взяться за ум и самому зарабатывать на кусок черного хлеба и миску риса.

Дела в семье шли неважно. Если отец не гнул спины на клочке поля, арендованного у помещика, он запрягал старую повозку и ехал в Утьель грузить бочки с вином; сестры работали на шелкопрядильной фабрике; мать целый день трудилась, как проклятая. Ну, и меньшому нечего лодырничать: в десять лет надо уже помогать семье и, взяв пример со сверстников, отправиться с плетенкой в город за удобрением, чтобы не опустела яма, вырытая во дворе для хранения драгоценного дара, придающего земле новые силы.

Мальчик вышел на рассвете, когда меж тутовых и оливковых деревьев еще лишь занималась заря, разгораясь, как далекий пожар. На спине маленького мусорщика, одетого в грубую рубаху, развевались в такт его шагам концы платка, повязанного вокруг головы, и мерно покачивалась плетеная корзина, издали казавшаяся большим горбом. В этот день на мальчике была обнова: отцовские вельветовые штаны, такие истрепанные, что они могли смело в одиночку прогуливаться по дорогам Валенсии — никто бы на них не позарился. Тетушка Паскуала укоротила их, а чтобы покрепче держались, пришила к ним крест-накрест подтяжки.

Поравнявшись с городским кладбищем, Нелет пустился бегом: а вдруг как покойникам вздумается встать из могилы и пройтись по утреннему холодку! Только оставив далеко позади себя мрачную ограду, мальчик убавил шаг и снова засеменил.

Бедняжка Нелет! Он брел по дороге, как смелый исследователь неведомых стран; а впереди, купаясь в первых лучах солнца, город вздымал в светло-голубое небо частокол алых крыш и башен.

Ему уже доводилось бывать в Валенсии, но всегда под защитой матери; он крепко цеплялся за ее юбку, чтобы не потеряться. В его памяти еще хранился страх перед шумной суетой рынка, а больше всего перед муниципальными чиновниками: гневно насупив брови и ощетинив усы, они наводили ужас на мелкий люд. Но, несмотря на ожидавшие его грозные опасности, ребенок мужественно продолжал путь, как человек готовый умереть ради исполнения долга.

У ворот Сан-Висенте Нелет оживился: мелькнули знакомые лица мусорщиков, счастливых обладателей старой клячи и повозки; им оставалось только править вожжами да покрикивать, проезжая по улицам: «Хозяйка, есть мусор?»

Был среди них и сосед Нелета; толковали, будто он влюблен в одну из его сестер, — уже два года как он собирался объясниться и сделать ей предложение; все это, однако, не помешало ему до смерти напугать Нелета.

Запасся ли мальчик разрешением? Как, он даже не знает, что это такое? Бумажка из конторы; за нее, конечно, следует уплатить, даром ее не получишь. Если же нет бумажки, нужно иметь быстрые ноги, чтобы удирать от муниципальных чиновников. А поймают — милости от них не жди.

— Так вот, малец, гляди в оба!

Подкрепленный этим утешительным наставлением, мальчуган вошел в город. Выбирая пустынные извилистые улички, он жадно поглядывал на лошадиный помет, дымившийся на брусчатой мостовой, но не решался нагнуться и подобрать это сокровище в свою плетенку, боясь, как бы ему на плечо не опустилась тяжелая рука свирепого стража в кепи.

Быть беде! Добром это не кончится!

Дойдя до небольшой площади, Нелет увидел малышей, одетых в длинные куртки; сбросив набитые книгами ранцы, юные шалопаи по дороге в школу увлеклись игрой в бой быков. Глядя на них, Нелет забыл обо всем на свете. Но внезапно раздался крик: «Беги!», возвещая появление грозного муниципального чиновника, — и вся стайка вмиг рассыпалась, точно племя дикарей, застигнутых врасплох во время тайного обряда.

Нелет также поспешил спастись бегством; право, в этом проклятом городе не оберешься страха. Плетенка на его спине моталась из стороны в сторону; впопыхах он сбил с ног старушку, мирно подметавшую у дверей своего дома.

Ну и достанется же ему, если он вернется с пустой корзинкой! Мысль эта придала мальчику мужества… С соседних улиц доносились выкрики других мусорщиков, резкие и пронзительные, как крик петуха. Робко, словно боясь, что его кто-нибудь услышит, Нелет проблеял не громче ягненка:

— Хозяйка, есть мусор?

Так прошел он ряд улиц.

— Поди сюда, мальчуган! — неожиданно позвала его добродушная женщина, показывая на кучку мусора, которую она собрала у дверей дома. До чего славная женщина! Хотя первый дар и не был ценной находкой — сор, окурки, картофельные очистки, капустные листы — словом, самые скудные отбросы, но Нелет подобрал все с удовлетворением человека, вышедшего на поиски приключений и одержавшего первую победу. Он побрел дальше, поглядывая вверх на балконы и окна «больших домов», как он их мысленно называл, где едят вволю и где можно по самый локоть запустить руку в кухонные ведра.

— Но черт побери! — тут мальчик хлопнул себя по лбу, покрытому свежими ссадинами. Он попусту теряет время! Как это он раньше не вспомнил! Ведь в городе жила Мариета, его молочная сестра, он не раз бывал с матерью у нее в доме.

После долгих блужданий и поисков Нелет попал наконец на безлюдную мрачную улицу, где неподалеку от здания суда возвышался большой нескладный дом; там, на втором этаже, проживал дон Эстебан, секретарь суда. Сквозь решетки ворот виднелся мрачный внутренний двор.

Утро выдалось незадачливым: во дворе Нелет столкнулся лицом к лицу с привратницей, — она встретила его с метлой в руке, собираясь хорошенько огреть непрошенного гостя.

Нечего тут шататься и лестницу грязнить! В каждую квартиру ходит свой мусорщик. Прочь отсюда, мошенник! И зачем его только принесло сюда? Уж не задумал ли он чего-нибудь стянуть?

Деревенский паренек оробел и попятился от этой разъяренной ведьмы, повторяя беспомощно и растерянно, что он не первый встречный, а сын тетушки Паскуалы, а ее вся Пайпорта знает, она ведь выкормила Мариету.

Но ни имя тетушки Паскуалы, ни даже сам святой дух, вздумай он сойти на землю, не могли смягчить сердце привратницы с грозной метлой в руке, и Нелет, продолжая пятиться, вскоре очутился на улице; ошалев от ее крика, он уткнулся носом в старую стену дома и принялся ковырять потрескавшуюся штукатурку, искоса поглядывая на старуху. Едва она спустилась в подвал, как мальчик шмыгнул в ворота, пробежал через двор, поднялся по лестнице, выложенной старыми плитами, и робко потянул за шнур, висевший сбоку массивной, внушительной двери второго этажа.

Ему открыла молодая служанка, разбитная теруэльская девушка, она так и прыснула со смеху, увидев на пороге карапуза, который, казалось, был меньше своей корзины.

Что ему надо? К ним уже ходит человек собирать мусор. Нелет, смущенный веселым смехом девушки, не знал что ответить.

Но вдруг перед ним отверзлось небо: из-за юбки служанки выглянула смуглая острая мордочка с непокорными вихрами, туго стянутыми на затылке; большие черные глаза горели огнем ненасытного любопытства, а худенькая, не по годам вытянувшаяся фигурка казалась нескладной.

Девочка вмиг узнала маленького мусорщика; недаром два года они провели под одной кровлей на хуторе, ночью спали в одной кроватке, а утром вместе на четвереньках добирались до оросительной канавы и там, лежа на земле, лакомились морковью. Это же Нелет, сын ее кормилицы.

Похожая скорее на переодетого мальчишку, Мариета резким движением схватила его за руку и потащила на кухню; следом за детьми пошла улыбающаяся служанка, ее забавлял оробевший и надутый мальчуган.

Нелет вернулся в село с наполовину пустой плетенкой, и все же нельзя было пожаловаться на неудачу в первый день.

Узнав, что он ни больше ни меньше как молочный брат сеньориты, молодая служанка отнеслась к нему благожелательно. Она сама опрокинула в его плетенку кухонное ведро, нимало не смущаясь тем, что их постоянный мусорщик станет ворчать, — ведь он одиннадцать лет ходил в дом. А теперь его вытеснил Нелет. В подтверждение своей благосклонности добрая девушка угостила Нелета тушеным мясом — остатками вчерашнего ужина — с большим ломтем хлеба в придачу. Мальчик усердно и сосредоточенно принялся за еду; если так пойдет и дальше, думал он, то, пожалуй, скоро он станет таким же толстым да гладким, как священник из Пайпорты.

Ну, а Мариета? О, Мариета с таким удовольствием глядела на гостя, словно не он, а она сама уписывала за обе щеки вкусное кушанье… Она даже потребовала подать ему вина, а едва мальчик сделал передышку, как она забросала его вопросами о всех обитателях хутора: как поживает кормилица, много ли у нее прибавилось скота, по-прежнему ли занимается отец извозом, жив ли Негрет, старый поджарый пес? Какой заливистый лай поднимал он, едва кто-нибудь подходил к дому, ну и блох же у него было — больше, чем шерсти! А фиговое дерево — до чего густо оно разрасталось летом! И как мягко, словно дождь черных слезинок, падали с его веток на землю нежные плоды с красной сердцевиной, распространяя вокруг сладкий аромат.

Когда Нелет досыта наелся, перед ним открылся изумительный мир чудес: он увидел множество кукол, прекрасных платьев и шляп — все, что дарил Мариете отец.

Она ведь была единственной дочерью. Мать ее умерла вскоре после родов, и старый дон Эстебан не знал другой привязанности в жизни, кроме Мариеты; на кого же было еще тратить доходы, перепадавшие ему в судебной палате?

Нелет следовал за Мариетой из комнаты в комнату, приходя в восторг от всего, что ему с нескрываемой гордостью показывала девочка. Гостиная поразила его тяжелыми старинными стульями и украшениями, купленными на аукционах; но вскоре его наивное восхищение сменилось страхом при виде приоткрытой двери, за которой с двумя помощниками работал дон Эстебан; до детей донесся его зычный бас: «Решение, принятое сеньором судьей…»

Господи Иисусе! Этот голос напугал Нелета еще больше, чем муниципальные чиновники, и мальчик поспешил назад на кухню. Все же он был очень доволен своим посещением, — как человек, которому удалось хорошо устроиться и заручиться клиентурой.

Отныне, входя по утрам в город, маленький мусорщик подбирал на улицах все, что попадалось под руку, и направлялся прямо к большому дому, точно он был одним из жильцов.

Старая ведьма привратница сменила гнев на милость и больше не грозила мальчику метлой, — напротив, она всячески расхваливала его служанкам из других квартир; а на кухне второго этажа его поджидала девушка из горного села, у нее в кладовке всегда были припасены для мальчика вчерашние остатки; раньше они предназначались кошке, теперь же их поглощал Нелет.

Чудесные утра! К приходу мусорщика в проснувшемся доме начинается шумная жизнь. В кабинете, готовясь, взяться за перья, писцы потирают руки; вот-вот придвинут чернильницы и пойдут строчить судебные решения. В спальне девушка убирает постели, яростно взбивая перины; а Мариета, непричесанная, в старенькой короткой юбке, подметает коридор, чтобы угодить отцу, который желает воспитать дочь «настоящей хозяйкой дома».

В столовой Нелет встречается с доном Эстебаном, грозным секретарем суда, олицетворяющим в глазах мусорщика правосудие: ему дано право и прибить человека и засадить его в тюрьму. Хозяин дома сидит, в большущих очках, перед чашкой дымящегося шоколада, с газетой в руках.

— Здравствуй, мальчуган! — приветствует он маленького гостя. — Как поживает тетушка Паскуала?

К счастью, страшилище вскоре исчезает за дверью кабинета, чтобы подготовить речь для сеньора судьи, и все в доме оживает. Звенит смех в комнатах, где еще не успели рассеяться ночные сновидения и где в спертом воздухе реют пылинки, поднятые уборкой. На кухне кошки играют с корзинкой маленького мусорщика, а он, ощущая прилив безмерного счастья, с усердием вьючного животного помогает служанке в работах по дому или рассказывает Мариете о таких захватывающих вещах, как последние события в Пайпорте и ее окрестностях.

Ах, девочку все еще притягивала убогая хижина и земля, на которой она впервые почувствовала, что живет на свете. О тетушке Паскуале она говорила с большим восторгом, чем о родной матери, которую знала лишь по темному портрету, висевшему в гостиной; лицо молодой женщины было печально, словно она чувствовала, что материнство несет ей раннюю смерть.

Как хорошо было в деревне! Прошло немало времени, а Мариета все еще хранила смутные воспоминания о ночах, проведенных на мягкой перинке, набитой сухими листьями, которые похрустывали при каждом движении. Малюткой она сладко засыпала на могучих руках кормилицы, согретая теплом ее огромных крепких грудей, набухших от молока; по утрам сквозь щели в ставнях пробивались солнечные лучи, а на соломенной крыше дома весело чирикали воробьи в ответ на кудахтанье и мычанье обитателей скотного двора; легкий ветерок пел в трепетной листве тутовых и фиговых деревьев; в комнату с выбеленными стенами врывался волнами смешанный запах пшеницы, полевых трав и огорода. Вставали в памяти веселые, беспечные дни под открытым небом, на зеленом лугу, по которому еще неуверенно семенили ножки двухлетних детишек, не решавшихся дойти до поворота тонкой, изрезанной глубокими бороздами дороги, — там в смутном воображении малютки Мариеты кончался мир.

Бывало, после длительной отлучки возвращался отец, занимавшийся извозом; едва зазвенят бубенцы мулов и раздастся вдали скрип колес, как все поспешно выходили ему навстречу, и по дорогам Пайпорты двигалась целая процессия жителей с тростниковыми крестами в руках.

Усевшись на краю высохшей оросительной канавы, дети плели венки из чудоцвета, а порой, смастерив из листьев тростника зеленые юбочки, они плясали, — подражая танцовщицам, которые выступали на сельских праздниках. Как-то Мариета и Нелет подрались из-за винной ягоды, а однажды, наевшись моркови, принялись кататься по красноватой глинистой земле, чумазые, как маленькие дикие индейцы; после такой возни ее дорогие вышитые платьица — подарок отца — превращались в лохмотья.

— Ах, Нелет, какой ты был тогда шалун!

Стоя на балконе, Мариета смотрела вниз на узкую улицу, недоступную солнечным лучам, и казалось, ее тоскующий взгляд пойманной птички горел желанием улететь далеко-далеко — в те поля, где ее ожидает свободная жизнь и беззаветная преданность семьи бедняков, видевших в ней существо из другого, недоступного им мира.

Но отец решительно воспротивился тому, чтобы она хоть на один день опять поехала в деревню. Все хорошо в свое время, сказал он, теперь Мариета ничему хорошему не научится среди простых и грубых людей.

Властный запрет отца напомнил Нелету то утро, когда девочку увозили в Валенсию, когда ее похитили обманом, — да, именно похитили, — пообещав, что через несколько дней она вернется; бедняжка заливалась слезами, а он, как собачонка, бежал вслед за двуколкой, жалобно умоляя жестокого секретаря не отнимать у него Мариету.

Черт возьми! Если бы это случилось теперь, когда он уже почти мужчина…

Неожиданно пробило десять часов; писцы вышли из кабинета с туго набитыми портфелями, чтобы направиться в судебную палату, а секретарь при виде маленького мусорщика нахмурил брови.

— Ты все еще здесь? Безделье не доведет тебя до добра, Берись за дело, мальчуган.

И маленький Давид[187], собиравшийся в случае чего постоять за себя, как подобает мужчине, растерялся перед великаном: то был страх, внушаемый бедняку представителем правосудия. Втянув голову в плечи, Нелет взял плетенку и, пристыженный, ушел, не решаясь даже взглянуть на Мариету, до следующего дня.

Иногда воспоминания о деревенской идиллии теряли для мальчика свое очарованье, и меж тем как Мариета завидовала жизни на лоне природы, он начинал завидовать городским удобствам, великолепию, среди которого жила его молочная сестра.

Какая роскошь! Шелковые и бархатные платьица, шляпы, похожие на острова, усеянные цветами, и множество других подарков отца, которыми Мариета с кокетством маленькой женщины хвасталась перед Нелетом, ошеломляли его; для мальчика не существовало общественных различий, мир в его воображении делился на деревенский люд и сеньоров, — вот почему дочь секретаря представлялась ему равной тем господам, что разъезжают в чудесных экипажах, или, пожалуй, стояла на еще более высокой ступени.

Мариета властвовала над ним; точно в тумане проводил он часы в этом доме, слепо покоряясь ей во всем, как тогда, в раннем детстве на хуторе, когда она была плаксивой и злой капризницей.

Время шло, и крепла привязанность, зародившаяся между детьми на заре их жизни, среди первобытной природы.

Нелет возмужал. В пятнадцать лет ему уже не пристало, как сопливому мальчишке, ходить по утрам в город с корзинкой за спиной. Он работал на арендованной земле, а для сбора мусора в Валенсии запрягал старую лошаденку, которую за негодностью уступил ему отец, — старик по-прежнему занимался извозом.

Бедная кляча, понурая и ко всему безразличная, часами стояла против дома секретаря судебной палаты, вперив мутные, остекленевшие глаза в старую привратницу, вязавшую чулок; тощие бока лошаденки ныли под тяжестью корзин, перекинутых через спину, пока ее молодой хозяин проводив время наверху, балагуря со служанкой или с рабской преданностью следуя по пятам за сеньоритой.

Нелет был настоящим мужчиной и умел себя держать как полагается. Щедрый от природы, он сторицей платил служанке за объедки, которые она приберегала для него в свое время. Теперь он никогда не приходил с пустыми руками: молодой огородник притаскивал крепкие зеленые дыни, огненно-красный перец, точно изваянный из мрамора салат-латук, кочаны капусты, похожие на огромные цветы в чаше светлых завитков, — свежие душистые дары его огорода; а не хватало овощей на своих грядках, он, не задумываясь, собирал их по дороге в Валенсию на чужих полях, с бесстыдством паренька, выросшего в деревне и привыкшего, как только научился ползать, лакомиться чужим виноградом, несмотря на щедрые подзатыльники сторожей.

Нелет по-детски радовался, что угодил служанке и заслужил ее благодарность. В Мариете он по-прежнему видел маленькую подругу, которая, бывало, безжалостно царапала его за малейшую провинность, и все еще не замечал совершавшейся в ней перемены.

Прежняя угловатость исчезла, смуглая кожа посветлела, худенькая шея округлилась, острые ключицы сгладились, скрывшись под мягким и нежным жирком, который, точно ватой, окутал все ее тело. Пополневшие ноги уже не казались чересчур длинными. И наконец, словно замечательное превращение чудесным образом распространилось на одежду, с каждым днем на палец удлинялась юбка, торопясь прикрыть ноги, туго обтянутые чулками, которые еле сдерживали крепкие девичьи икры.

Мариета не обещала стать красавицей, но все в ней дышало здоровьем и свежестью, а огромные черные глаза уроженки Валенсии таинственно мерцали, говоря о том, что в ней просыпается женщина.

Словно чувствуя приближение чего-то важного и решающего, что станет преградой между ней и молочным братом, лишит ее права по-прежнему просто обращаться с ним, как в те времена, когда они росли вместе в деревне, Мариета стала сдержанней в разговорах, старательно избегала ребячьих шалостей и той непринужденной естественной близости, которая присуща лишь детям.

И вот однажды, войдя в дом в обычное время, Нелет замер на пороге, точно дверь ему открыло привидение.

Прежней Мариеты было не узнать, — ее словно подменили.

Перед ним стояла кукла с завитыми локонами, подобранными по моде на затылке, облаченная в гладкую длинную юбку, скрывавшую ее ноги.

Она явно гордилась своим видом взрослой женщины; наконец-то она избавилась от косы и короткой юбки — этих несносных признаков детского возраста! А Нелет едва не закричал от горя, как в тот день, когда он бежал за двуколкой, умоляя бессердечного секретаря не отнимать у него сестренки. Во второй раз он теряет Мариету.

Потом — страшно вспомнить! — безжалостная служанка, которая, казалось, потешалась над его горем, сделала ему ряд строгих предупреждений.

Сеньор велел сказать, и она охотно передает его слова, находя их вполне справедливыми, и, наконец, она сама вовсе не желает получать замечания от хозяина, — так вот, отныне всяк сверчок знай свой шесток. Никаких «ты» и «Мариета». Она единственная госпожа в доме, и зовут ее сеньорита Мариета. Ну что скажут подружки, если услышат, как мусорщик говорит с сеньоритой на «ты»? Впредь пусть не забывает: кончились братские отношения.

Невозмутимое молчание Мариеты, — извините, сеньориты Мариеты, — с которым она слушала все эти бредни, было для Нелета еще мучительнее, чем слова служанки.

Все сказанное, продолжала девушка, совсем не означает, будто перед ним хотят закрыть двери дома. Нет, на него смотрят как на своего человека, и кухня целиком к его услугам. Но каждому следует знать свое место, понятно?

Пускай зарубит это себе на носу, а приходить он может когда ему вздумается.

И он пришел. Да и мог ли он не прийти? Быть в Валенсии и не заглянуть в большой дом близ судебной палаты — черт возьми, да это просто невозможно!

Он шел туда, чтобы снова страдать, видя, как с каждым днем увеличивается расстояние между ним и той, которую ему надлежало отныне звать «сеньоритой».

Куда девалось любопытство, с которым она забрасывала мальчика вопросами о хуторе!

Нелет входил в дом по-прежнему как свой человек, но, переступив порог, ощущал вокруг себя холодное равнодушие. Он был всего-навсего мусорщик.

Еще и еще раз попытался он пробудить в сердце Мариеты былую любовь к хутору, напомнить ей о кормилице, о семье, которая ее боготворила, о деревне, где все только о ней и говорили, но молодая девушка слушала его нехотя, словно ей претили воспоминания о грубоватой простоте хуторян.

Бедняга Нелет! Положительно его Мариету подменили! Ни одна струна в сердце этой очаровательной куколки не отзывалась на воспоминания о прошлом. Казалось, с того дня, как у нее появились локоны, все мечты о деревенской жизни выветрились из ее головки.

Огорченному мальчику приходилось довольствоваться беседой со служанкой на кухне; до него доносились из гостиной монотонные упражнения на пианино — сеньорита занималась музыкой. Сбивчиво, неуверенной рукой она разыгрывала гаммы, которые проникали в душу Нелета и волновали его сильнее, чем звуки органа в сельской церкви.

В довершение всех бед служанка прожужжала ему уши рассказами о доне Аурельяно; и как-то Нелету удалось его увидеть, задержавшись у дверей кабинета дона Эстебана.

Молодой белокурый человек, бледный, тщедушный и суетливый, носил очки в золотой оправе; окончив недавно юридический факультет, он проходил практическую подготовку, собираясь стать помощником дона Эстебана, задумавшего уйти на покой, а в дальнейшем полностью заменить его в нотариальной конторе.

Да разве молодой адвокат на этом остановится! Бедняга мусорщик молчал, но ему хватало смекалки сообразить, куда метит дон Аурельяно. Мысль об этом франте, который был всего на пять лет старше Нелета, колючкой вонзилась в исстрадавшуюся душу мальчика.

Пытаясь вновь завоевать расположение сеньориты, Нелет засыпал ее подарками; он делал это, как умел, — может быть, грубовато, но от чистого сердца.

Его кляча частенько тащилась в Валенсию с корзинами, до краев наполненными фруктами или первыми овощами; огороды, раскинувшиеся по обеим сторонам дороги, трепетали при появлении юного мусорщика, совершавшего опустошительные набеги на грядки; в своем неуемном рвении угодить Мариете Нелет забывал о существовании хозяев и сторожей, которые могли задать ему хорошую взбучку. Но жертвы, на которое он шел, встречали лишь холодную улыбку и равнодушное, небрежное «спасибо», а подарки отправлялись на кухню, где их ожидало лишь одобрение служанки.

Между тем на обеденном столе или в гостиной на пианино каждое утро появлялся свежий букет цветов, и Мариета, в которой просыпалась женщина, вдыхала их тонкий аромат со страстью, словно ее опьянял не запах садов, а иное, неведомое благоухание, проникавшее прямо в сердце.

То были подношения пресловутого дона Аурельяно, этого паяца, которому никак не сиделось за конторкой, — он находил тысячу предлогов, чтобы, заложив за ухо перо, выскочить из кабинета и разыскать Марию, будь она хоть на кухне, лишь бы увидеть молодую девушку и обменяться с ней улыбкой.

И как при этом розовело ее личико… О господи!

При одной мысли о доне Аурельяно в сердце смуглого огородника закипала мавританская кровь; ведь они были почти ровесниками, их разделяла лишь принадлежность молодого адвоката к «господам».

В шестнадцать лет Нелет уже понимал, что слепая ярость может довести мужчину до тюрьмы. Его удерживала только уверенность, что грозный людоед, дон Эстебан, весьма ценивший своего помощника, придет в бешенство, если Нелет хоть пальцем тронет этого молокососа.

Порой Нелета утешала мысль, что его злость, пожалуй, лишена основания. Ну что особенного, если адвокатишка бегает за Мариетой? Она так добра и так хороша собой! Сама же девушка не очень-то много внимания уделяет дону Аурельяно. Нелет был в этом уверен, как и в том, что холодность Мариеты к молочному брату вызвана всего лишь капризом, своенравием, как частенько случалось на хуторе, когда она, малютка, мучила его своими необузданными выходками.

Ну конечно, не может же Мариета отплатить черной неблагодарностью обитателям хутора, и особенно ему, Нелету, за их горячую любовь!

Как-то утром дверь в квартиру дона Эстебана стояла открытой. Служанки на кухне не оказалось; в кабинете гудел голос хозяина дома, уткнувшего нос в протоколы, а из гостиной доносились однообразные гаммы, такие медленные и тягучие, что казалось, ленивые пальцы вот-вот замрут на клавишах.

Нелет вошел в гостиную неслышной, скользящей походкой мавра; легкие альпаргаты совсем заглушали шаги. Увидев его отражение в зеркале, Мария от неожиданности испуганно вскрикнула. Рядом с ней, низко склонившись над пианино, точно готовясь перевернуть нотную страницу на пюпитре, вертелся проклятый адвокатишка; голова его приблизилась к лицу Марии, точно он собирался проглотить девушку.

Черт возьми!.. Надавать бы ему сейчас оплеух!

Но самое ужасное было то, что Мария, та самая Мария, что еще год тому назад обращалась с ним, как с братом, и, случалось, в шутку трепала его за волосы, Мария, которую он никогда не решался сравнивать даже с матерью, боясь, что его чувство к девушке окажется сильнее сыновней любви, — взглянула на него в упор с ненавистью, молнией промелькнувшей в ее глазах, и поднялась с видом госпожи, уверенной в смирении своего раба.

Что ему здесь нужно? Служанка на кухне. Не дадут спокойно позаниматься музыкой!

Нелет никогда не мог припомнить, как он в тот день вышел из гостиной. Верно, поникнув головой и спотыкаясь, как раненый зверь. В ушах стоял звон, лицо пылало. «Боже, какой стыд!» — повторял он при мысли о другом, о том, кто по-прежнему самодовольно и невозмутимо стоял подле Мариеты.

В коридоре силы покинули Нелета, и он уткнулся лицом в стену, страстно желая, чтобы она разверзлась и поглотила его. Здесь юношу настиг последний удар кнута:

— Назойливый мальчишка! — раздался пискливый голос очкастого адвокатишки. — Он просто ненавидит меня и преследует нас всюду, как настоящий ревнивец.

— Что за вздор! Нелет сын моей кормилицы. Конечно, он груб и неотесан… но сердце у него доброе.

После минутного молчания из гостиной донесся заглушенный портьерами, еле слышный таинственный звук, как ножом полоснувший сердце Нелета. Может быть, Мария ненароком опустила пальцы на клавиши или дон Аурельяно перевернул страницу нот на пюпитре. Нелет побледнел и, сжав кулаки, кинулся было назад в гостиную, потом передумал и бросился к выходу, забыв на кухне плетенку для мусора — память о его последнем посещении. Очутившись на улице, он погнал свою клячу с пустыми корзинками по дороге к хутору.

В третий раз украли у него Мариету. Довольно. Отныне его любовь принадлежит только матери и земле; ведь стоит уделить земле лишь каплю внимания и заботы, как она в ответ на ласку покрывается зеленым бархатным ковром и одаривает его хлебом.

Нелет никогда больше не возвращался в город, возненавидев его за то, что там жила Мариета.

Одним мусорщиком стало меньше в Валенсии. Но мусорщики не платят прямых налогов, и убыль в их рядах прошла никем не замеченной.

Гробница Али-Бельюса

Пер. М. Абезгауз

История эта случилась в то время, — начал свой рассказ скульптор Гарсия, — когда я, чтобы заработать себе на хлеб, подрядился обновлять иконы и золотить алтари в церквах; я обошел таким образом почти всю Валенсийскую провинцию.

Самый выгодный заказ достался мне в деревне Бельюс: некая престарелая сеньора пожертвовала крупную сумму на реставрацию главного алтаря местной церкви. Я явился туда в сопровождении двух учеников, моих ровесников.

Жили мы в доме священника, человека поистине неугомонного. Едва отслужив мессу, он седлал мула и спешил проведать коллегу в соседнем приходе или же снимал со стены охотничье ружье и, как был в сутане и шелковой шапочке, отправлялся стрелять птиц по дорогам уэрты[188]. Пока он охотился, я забирался с товарищами на леса, подведенные к главному алтарю, замысловатому сооружению мастеров семнадцатого века. Мы обновляли потускневшую позолоту и освежали румянцем пухлые щеки ангелочков, прятавшихся в густой листве, словно стайка резвящихся сорванцов.

По утрам, после мессы, мы оставались совершенно одни в церкви. В давние времена здесь была мечеть: легкие аркады венчали боковые приделы, от белых стен храма веяло покоем и свежестью мавританских построек. В открытую дверь виднелась пустынная площадь, залитая солнцем; утренний покой нарушали лишь далекие голоса, перекликавшиеся в полях, да порой в храм забредали дерзкие куры и, кудахтая, с важностью разгуливали у алтарей, пока мы не спугивали их песней. Надо вам сказать, что, свыкнувшись с обстановкой, мы вели себя в церкви, как в мастерской, и я частенько развлекал святых, мадонн и ангелов, застывших под слоем вековой пыли, всевозможными ариями, которые мне доводилось слышать с галерки: то я славил «божественную Аиду», то повторял вкрадчивые и страстные мольбы Фауста в саду.

Но после полудня, к величайшей моей досаде, церковь наполнялась деревенскими кумушками; болтливые и назойливые, они донимали нас бесконечными расспросами и, следя за моей работой, решались даже критиковать: плохо, мол, позолотил гирлянду или мало киновари положил на лицо ангелочка. Самая смазливая и самая богатая из них — судя по тому, как она командовала остальными, — поднималась иногда на помост, где я работал. Она, видно, хотела показать мне поближе все свои деревенские прелести и часами торчала около меня наверху, так что я не мог повернуться, не задев ее.

Пол в церкви был выложен большими красными кирпичами, а посреди, в каменном квадрате, темнела огромная плита с железным кольцом. Однажды, наклонившись над этой плитой, я размышлял, что бы такое могло скрываться под ней, и в задумчивости царапал железкой окаменевшую в пазах пыль. В это время вошла сенья Паскуала, та самая бабенка, что вечно мозолила мне глаза. Она, казалось, была весьма удивлена, застав меня за подобным занятием.

Весь остаток дня Паскуала крутилась на помосте, не обращая внимания на судачивших внизу товарок; она не сводила с меня глаз, и с губ ее, казалось, вот-вот сорвется вопрос. Долго она не решалась заговорить, но наконец набралась храбрости. Ей не терпелось узнать, что я делал у той плиты в полу: ведь никто в деревне, даже самые древние старики, не запомнят, чтоб ее когда-нибудь поднимали. Мои отнекивания только сильнее распалили ее любопытство, и во мне вдруг заговорило озорное желание подшутить над ней. С увлечением школяра я взялся за выполнение задуманной проделки, и едва сенья Паскуала входила в церковь, как я уже склонялся над плитой, с притворным интересом рассматривая ее.

Наконец реставрация была закончена. Леса сняли, и алтарь засиял жарким золотом. Я окидывал последним взглядом нашу работу, когда любопытная кумушка пришла еще раз попытать счастья и выведать «мой секрет».

— Скажите, художник, — умоляла она. — Клянусь, я сохраню это в тайне.

И художник (так звали меня крестьяне), который был в ту пору юным весельчаком, решил, что ему представился удобный случай перед самым отъездом наплести назойливой красотке всевозможной ерунды. Я заставил ее тысячу раз торжественно поклясться, что она сохранит тайну, и наговорил ей всяких небылиц — все, что уцелело у меня в памяти из прочитанных романов.

Будто бы я поднял эту плиту чудодейственным способом — каким именно, я благоразумно умолчал — и увидел под ней нечто необыкновенное. Прежде всего длинную-предлинную лестницу, потом узкие запутанные проходы и повороты и наконец лампу, которая, верно, горит там уже не одну сотню лет; а неподалеку на мраморной скамье лежит дюжий детина — борода по пояс, глаза закрыты, на груди огромный меч, на голове тюрбан с полумесяцем…

— Да это, верно, мавр! — перебила меня Паскуала, в восторге от собственной догадливости.

Разумеется, мавр. Как это она так быстро смекнула? Плащ его сверкает золотым шитьем, а в ногах высечена надпись, да такими непонятными буквами, что сам священник не разберет. Но я ведь художник, а художники все знают, вот почему я без труда прочел надпись. Она гласит… гласит… ах да… Она гласит: «Здесь покоится Али-Бельюс; сей памятник воздвигнут в его честь супругой Сарой и сыном Макаэлем».

Через месяц, вернувшись в Валенсию, я узнал, какие события последовали за моим отъездом. Сенья Паскуала рассудила, что хранить молчание несколько часов кряду — неслыханный героизм, и в ту же ночь все рассказала мужу, а муж наутро повторил историю в таверне. Крестьяне были ошеломлены. Подумать только: живешь здесь всю жизнь, ходишь каждое воскресенье в церковь и не знаешь, что под ногами у тебя лежит длиннобородый мавр с тюрбаном на голове, муж Сары, отец Макаэля, великий Али-Бельюс, вне всякого сомнения основатель деревни! А какой-то заезжий молокосос не успел заявиться, как уж все это разнюхал. Господи Иисусе!

В первое же воскресенье, едва священник отправился обедать в соседний приход, как в церковь сбежалось полдеревни. Муж Паскуалы, сцепившись врукопашную с пономарем, силой отобрал у него ключи, и толпа — с алькальдом и писарем во главе — ворвалась в церковь, вооруженная кирками, ломами и веревками. Ну и попотели же они над злосчастной плитой! Лет двести лежала она неподвижно… Здоровенные парни, по плечи засучив рукава, с вздувшимися от натуги жилами на шее, бились, бились; но так и не сдвинули ее с места.

— Нажимай, нажимай! — кричала Паскуала, командуя этим сборищем болванов. — Там внизу лежит мавр!

Воодушевленные ее криками, парни удвоили усилия и провозились еще целый час, нещадно ругаясь и обливаясь потом, пока не вывернули наконец плиту, а заодно и окружавший ее каменный квадрат вместе с кирпичами. Лес рубят — щепки летят. До осторожности ли тут было!

Все взгляды устремились в мрачную бездну, разверзшуюся у них под ногами, но даже признанные смельчаки в явной нерешительности почесывали себе, затылки. Наконец один из них отважился: обвязав вокруг пояса веревку, он скользнул вниз, бормоча себе под нос молитву. Впрочем, спускаться ему пришлось недолго. Не успела еще его голова скрыться из виду, как ноги уже коснулись земли.

— Ну что? Что ты там видишь? — закидали его вопросами.

Продвигаясь ощупью, парень натыкался лишь на охапки гнилой соломы, пролежавшей в яме много лет и распространявшей невыносимое зловоние.

— Ищи, ищи получше! — отчаянно вопили крестьяне, сбившись в кучу вокруг зияющей мраком ямы.

Но незадачливый разведчик только набивал себе шишки на лбу: стоило ему сделать лишний шаг в сторону, как голова его стукалась о стену. Обвиняя товарища в бестолковости, другие парни попрыгали вслед за ним в яму, но и они убедились, что никакого подземного хода там не было и в помине.

Раздосадованные, сгорая со стыда, они вышли из церкви под свист мальчишек, задетых тем, что перед их носом захлопнули дверь, и сопровождаемые насмешливым гомоном кумушек, которые рады были случаю уязвить гордячку Паскуалу.

— Ну, как поживает Али-Бельюс? — спрашивали они наперебой с мстительным злорадством. — А сын его Макаэль?

В довершение беды священник, узнав о случившемся и увидав, как изуродован храм, пришел в неописуемую ярость; он грозил отлучить от церкви всю деревню за подобное святотатство и успокоился лишь тогда, когда перепуганные насмерть участники «раскопок» пообещали заново на свой счет вымостить пол.

— И больше вы туда не возвращались? — спросил скульптора один из его слушателей.

— Боже упаси! Мне потом случалось встречать в Валенсии кое-кого из одураченных жителей деревушки. Они весело смеялись над моей проделкой — такова уж человеческая природа! — и находили ее весьма забавной. Разумеется, сами они, предчувствуя подвох, дальше дверей не пошли, — так по крайней мере они уверяли. На прощанье меня неизменно приглашали приехать в деревню на денек-другой, повеселиться и пообедать вместе, если мне придется по вкусу домашний пилав… Но, черт возьми, я этих людей знаю! Приглашают с ангельской улыбкой, а сами уже щурят левый глаз, словно целятся в тебя из ружья!

У райских врат

Пер. Р. Похлебкин

Сидя на пороге таверны, дядюшка Бесеролес из Альборайн чертил серпом по земле. Он искоса поглядывал на валенсийских крестьян: расположившись у цинковой стойки, они усиленно запрокидывали головы, то и дело запуская руки в тарелку, на которой плавали в оливковом масле ломтики кровяной колбасы.

Каждый день дядюшка Бесеролес выходил из дому с твердым намерением отправиться на работу в поле. Но, как назло, дьявол всегда подсовывал ему по дороге какого-нибудь дружка из таверны Ратата. Стаканчик за стаканчиком, рюмочка за рюмочкой — глядишь, уже к обедне звонят, а тут и вечер наступил; вот дядюшка Бесеролес так и не вышел из села.

Бесеролес сидел на корточках с видом старого завсегдатая и выжидал случая завязать беседу с посетителями; он надеялся, что его пригласят пропустить стаканчик-другой и окажут прочие знаки внимания, как pro и подобает людям обходительным.

Дядюшка Бесеролес, вообще говоря, был человеком стоящим, хотя таверна и привлекала его больше, чем работа в поле. Бог мой, чего только он не знал! А какой это был мастер рассказывать разные истории — недаром прозвали его Бесеролес![189] И уж если в руки к нему попадал клочок газеты, то он не упускал случая прочитать его по складам от начала до конца.

Посетители таверны, слушая рассказы старика, покатывались со смеху, особенно когда речь заходила о священниках и монашках. Даже сам Ратат, величественно возвышавшийся за своей стойкой, довольно посмеивался, то и дело откупоривая новые штофы по просьбе щедрых гуляк, желавших вознаградить рассказчика. Вот и сейчас дядюшка Бесеролес в благодарность за угощение собирался начать очередную историю, но, услышав, что кто-то упомянул монахов, поспешил вмешаться в разговор:

— Да, это хитрющий народ. Их на мякине не проведешь. Как-то один монах обвел вокруг пальца самого апостола Петра. — И дядюшка Бесеролес, воодушевленный любопытством присутствующих, начал свой рассказ.

— То был наш, здешний монах, из монастыря Сан-Мигель де Лос Рейес, — отец Сальвадор, почитаемый всеми за ум и веселый нрав. Я лично его не знал, но мой дед еще помнил, как отец Сальвадор навещал его матушку. Он, бывало, стоял возле дома, скрестив пальцы на толстом брюхе, и ожидал, когда ему вынесут чашку шоколада.

— Ну и здоров же он был! Арроб десять весил, не меньше! А на его сутану шла целая штука материи. За день он обходил домов десять и в каждом выпивал по чашке шоколаду, а когда приходил к моей прабабке, она его спрашивала:

— Что вам больше по вкусу, отец Сальвадор, глазунья с жареной картошкой или кровяная колбаса под соусом?

А монах в ответ хрипел:

— И то и другое, и то и другое.

Вот оттого-то он и был такой толстый и гладкий! И всюду, где бы он ни появлялся, он точно всех одаривал своим здоровьем; ребятишки, что рождались у нас в округе, все как две капли воды были похожи на него: такие же пухлые и толстенькие, с розовыми, как у поросят, мордочками.

Но на этом свете не знаешь, что хуже: объедаться или околевать с голоду. Как-то раз под вечер отец Сальвадор, возвращаясь с крестин (младенец был вылитый его портрет), вдруг так захрипел, что поднял на ноги всю округу. И лопнул, как бурдюк, — да простят мне такое непотребное сравнение.

И вот уж наш отец Сальвадор летит прямехонько в рай: ведь он не сомневался, что именно туда должен попасть любой монах.

Подлетев к золотым воротам, усыпанным жемчужинами, — точно такими, какие сверкают на шпильках у дочки нашего старосты, когда она принарядится на девичник, — отец Сальвадор громко постучал: тук, тук, тук.

— Кто там? — раздался из-за ворот старческий голос.

— Отворите, апостол Петр!

— А кто ты такой?

— Я отец Сальвадор из монастыря Сан-Мигель де Лос Рейес.

В воротах приоткрылось окошечко; апостол Петр высунул голову и грозно грянул из-под большущих очков. (Надо вам сказать, что апостол весьма преклонного возраста и потому слаб глазами.)

— Ах ты бесстыдник этакий! — заорал он в страшном гневе. — Да как ты смел сюда явиться? Куда ты прешься, нахальная рожа, тебе разве здесь место?

— Ну, ну, полегче, апостол Петр! Откройте ворота; на дворе уже ночь, а вам бы только шутки шутить.

— Шутки? Вот я сейчас хвачу тебя засовом, и ты, пакостник этакий, увидишь, какие я шутки шучу! Ты что же — думаешь, я тебя не узнал, чертова перечница в клобуке?

— Будь так милостив, апостол Петр, сжалься надо мной! Грешник я, оно точно, но ты все-таки подыщи мне какое-нибудь местечко, пусть хоть у самых ворот.

— Убирайся вон! Вы посмотрите, что за наглец! Тебя лишь пусти, ты все наши запасы медовых пряников сожрешь! Ангелы и святые перемрут с голоду! А потом, у нас тут немало праведниц, еще довольно хорошо сохранившихся, и мне на старости лет придется бегать за тобой и следить, — этого только не хватало… Убирайся в ад или пойди проспись на какой-нибудь тучке. Больше мне не о чем с тобой разговаривать.

И апостол Петр с шумом захлопнул окошечко, а наш монах остался в кромешной тьме. Вдалеке тренькали на гитарах и наигрывали на флейтах ангелочки, ублажая своими серенадами хорошеньких святых дев.

Время шло, и отец Сальвадор уже подумывал, как бы ему побыстрее добраться до ада: авось там его примут радушнее. Вдруг из-за туч медленно выплыла толстая, дородная, под стать ему, бабища. Она шла, переваливаясь с боку на бок, и точно катила перед собой свой огромный живот.

Это была монахиня, которая только что преставилась, объевшись сластей.

— Отец мой, — сладким голосом проговорила она, нежно оглядывая монаха, — что, уже поздно и не открывают?

— Погоди немножко, сейчас войдем.

Эх, на какие только выдумки не был способен наш отец Сальвадор! Вмиг созрела у него в голове хитрая затея.

— Вы, конечно, знаете, — прервал тут свой рассказ дядюшка Бесеролес, — что солдаты, погибшие на поле брани, попадают в рай без задержки. А если не знали, так вот знайте. Солдат пускают туда даже в сапогах со шпорами. Да разве их подвиги не стоят такой поблажки?

— Задери юбки на голову, — скомандовал отец Сальвадор.

— Но, отец мой, — зардевшись, возразила монашка.

— Делай что тебе велят и не будь дурой! — прикрикнул на нее монах. — И не смей спорить со мной, невежда ты этакая! Разве ты знаешь, как попадают в рай?

Пристыженная монашка повиновалась; и в темноте, точно огромная луна, засверкала необъятная белая округлость.

— А теперь держись! — крикнул отец Сальвадор и одним махом оседлал свою товарку.

— Ох, и тяжелый же вы, отец мой, — прохрипела, задыхаясь, бедняга.

— Терпи; да скачи галопом, здесь недалеко.

Апостол Петр отвязал от пояса ключи и уже собирался отправиться на покой, как вдруг услышал стук в ворота.

— Кто там еще? — крикнул он.

— Бедный солдат-кавалерист, — раздался в ответ печальный голос. — Меня только что укокошили в битве с неверными, лютыми врагами господа, и я прямо прискакал сюда на моем коне.

— Въезжай, въезжай, голубчик, — промолвил апостол, отворяя половинку ворот. В сумерках он едва различил кавалериста: тот яростно пришпоривал пятками своего скакуна, а скакун так и танцевал под ним!

— Ну и бешеный же у тебя конь!

Апостол пытался найти у коня голову, но это ему никак не удавалось: конь нервно перебирал ногами и все подставлял небесному привратнику свой круп. Опасаясь, как бы его не лягнули, апостол Петр поспешно проговорил, нежно похлопав коня по широким и мягким бокам.

— Проезжай, проезжай, солдатик, и утихомирь свою лошадку.

И пока отец Сальвадор верхом на монашке въезжал в рай, апостол Петр, закрывая на ночь ворота, удивленно бормотал:

— Черт побери, ну и дерутся же там внизу! Так дубасят друг друга, что у бедной кобылки не осталось даже… хвоста!

Печальная весна

Пер. Н. Поляк

Старик Тофоль и его девчурка влачили жизнь рабов; они были рабами своего сада, истощенного беспрерывным плодоношением. И сами они были точно два дерева, что вросли корнями в этот клочок земли — чуть побольше носового платка, как говорили соседи.

Словно земляные черви, весь день копошились они между грядок, и малорослая, слабенькая девочка работала, как батрак.

Ее прозвали «Бордой»[190], потому что покойная жена дядюшки Тофоля, тщетно мечтавшая о детях, которые внесли бы радость в ее жизнь, взяла девочку на воспитание из сиротского приюта. Борда выросла в этом саду. Ей было уже семнадцать лет, но на вид казалось не больше одиннадцати: так мало женственного было в этом хилом ребенке с торчащими вперед худенькими плечами, впалой грудью и сутулой спиной.

Борда была дурнушкой; своим беспрерывным надсадным кашлем она пугала соседок, когда ей случалось торговать вместе с ними на рынке в Валенсии. Но все ее любили. Такая старательная девчушка! Задолго до рассвета, дрожа от утреннего холода, она уже собирала на грядках клубнику или срезала цветы в саду и первая входила в ворота Валенсии, торопясь занять место на городском рынке. В те ночи, когда приходила очередь дядюшки Тофоля поливать огород, она бестрепетно бралась за тяжелую мотыгу и, подоткнув юбку, помогала старику прорывать канальцы в насыпи оросительной канавы; ржавая вода разливалась по иссохшей земле, которая всасывала влагу с жадным бульканьем. А когда собирались обозы для отправки в Мадрид, Борда вихрем носилась по всему участку, опустошая гряды и принося целые охапки гвоздики и роз, в то время как упаковщики укладывали их в большие корзины.

Кто хочет прокормиться с такого маленького участка, должен работать не разгибая спины; ни на минуту нельзя забывать о земле. Они бились с ней, как с упрямой скотиной, которая без кнута ни за что не тронется с места. Огород дядюшки Тофоля был частицей обширного монастырского сада, конфискованного во время революции и разбитого на арендные участки. Город, разраставшийся с каждым днем, грозил поглотить всю округу, и, как ни бранил старый Тофоль свой огородишко, он дрожал при мысли, что хозяин может не устоять перед соблазном и распродать землю под застройку.

Старик вложил сюда всю свою жизнь: шестьдесят лет труда. Ни одна пядь земли не пустовала у дядюшки Тофоля.

И как ни был мал его сад — стоя посредине, нельзя было увидеть ограды, так густо разрослись деревья и кустарники. Заросли кизила и магнолий, розовых кустов, жасмина, грядки гвоздики и страстоцвета — все имело цену, все было товаром, за который платили деньги чудаки горожане.

Равнодушный к красоте своего сада, старик думал только о выручке. Он хотел бы косить цветы, как траву, — снопами; хотел бы нагружать нежными плодами целые возы; и, одержимый жадностью, он безжалостно мучил бедную Борду: стоило ей, закашлявшись, на минуту прервать работу, как раздавалось гневное ворчанье или в спину ей летел ком земли, призывавший к порядку, словно грубый окрик.

Соседки негодовали. Да он загубит девчонку! Ведь она кашляет с каждым днем все сильнее и сильнее! Но у старика был один ответ: работа не ждет. Пусть-ка поговорят с хозяином в Иванов день или на рождество, когда надо вносить арендную плату. А если девчонка кашляет, значит уж такая уродилась; ведь она сыта, без хлеба и риса не остается, а иной раз ей перепадает и лакомство — кровяная колбаса с луком. По воскресеньям он не мешает ей веселиться: отпускает в церковь, словно какую-нибудь сеньору; еще и года не прошло, как он дал ей три песеты на юбку. Да и в конце концов — отец он ей или не отец? Подобно всем крестьянам латинской расы, дядюшка Тофоль понимал отцовство, как древний римлянин: в руках отца и жизнь и смерть детей, а любовь, скрытую в тайниках своей души, он проявляет грозными взглядами из-под насупленных бровей, а то и подзатыльниками.

Бедная Борда не жаловалась. Она сама старалась работать как можно больше, лишь бы у них не отняли сада: ей казалось, что на тропинках еще мелькает заплатанная юбка старой огородницы, которую она звала матерью, когда та ласкала ее своими заскорузлыми руками. Здесь было все, что она любила в жизни: деревья, знавшие ее ребенком; и цветы, пробуждавшие в ее девственной душе чувство, похожее на материнскую любовь; это были ее дети, единственные куклы убогого детства. Каждое утро все с тем же изумлением она видела, как из бутонов рождаются новые цветы. Она следила шаг за шагом, как сначала они стыдливо сжимают свои лепестки, будто хотят укрыться от чужих глаз, и наконец, внезапно решившись, взрываются, словно маленькие пестрые бомбочки.

Сад пел для нее нескончаемую песню, в которой музыка красок сливалась с шелестом листьев и ровным журчаньем воды в илистой, населенной головастиками канаве, бегущей под зеленым сводом, словно сказочный ручей.

В знойный полдень, пока старик отдыхал, Борда обходила сад, восхищаясь красотой своих питомцев, надевших самые лучшие наряды, чтобы отпраздновать весну. Что за дивная весна! Верно, сам господь бог, прогуливаясь в небесной вышине, спустился поближе к земле!

Белые лилии изящно и томно покачивались на высоких стеблях, словно девушки в бальных платьях, какими Борда много раз любовалась на картинках; бледно-розовые камелии вызывали в воображении теплую наготу красавицы, которая безмятежно раскинулась на ложе, не скрывая тайн своего прелестного тела; кокетливые фиалки прятались среди листьев и выдавали себя лишь тонким ароматом; ноготки желтели в траве, как пуговицы червонного золота; лавины гвоздик, словно армии революционных солдат в красных кепи, заполняли гряды и осаждали тропинки. Над ними магнолии покачивали свои белые чаши, похожие на кадильницы из слоновой кости, источавшие благоухание сладостнее церковного ладана; а анютины глазки, лукавые маленькие гномы в лиловых бархатных шапочках, поднимали из травы бородатые личики и, казалось, шептали:

— Борда, Бордета!.. Жарко… Ради бога! Воды!..

Да, да, они это шептали: она ясно слышала! И пусть у нее все кости ломило от усталости, она торопливо бежала к канаве, чтобы наполнить лейку и дать напиться своим малышам; освеженные дождем из лейки, они благодарно кивали ей головками.

Не раз у Борды дрожали руки, когда она срезала нежные стебли. С какой радостью она оставила бы цветы красоваться на грядках, пока они сами не засохнут! Но ради заработка приходилось наполнять цветами корзины и отсылать их в Мадрид.

Борда завидовала цветам, отправлявшимся в далекий путь. Мадрид! Какой же он? Ей рисовался фантастический город с пышными, как в сказке, дворцами, — просторные залы, сияющие фарфоровыми стенами, а кругом зеркала, в которых отражаются тысячи огней и нарядные дамы с цветами в волосах.

Эти картины вставали перед ней так живо, словно она это уже видела когда-то, давным-давно, может быть еще раньше, чем родилась на свет.

Там, в Мадриде, жил сеньорито, сын хозяина. В детстве они часто играли вместе; а прошлым летом, когда он — взрослый и красивый юноша — зашел к ним в сад, Борда в смущении убежала. Волнующие воспоминания! Она заливалась румянцем, думая о том, как они, бывало, сидели на краю оросительной канавы и он рассказывал ей про бедную, угнетенную Золушку, которая вдруг превратилась в красавицу принцессу.

И неизменная греза всех покинутых детей осеняла ее своими золотыми крыльями: перед калиткой останавливается великолепная карета, из нее выходит красивая сеньора и восклицает: «Дочь моя! Наконец-то я нашла тебя!»

Совсем как в сказке; а потом богатые наряды, счастливая жизнь во дворце и в заключение (не всегда же можно найти принца, готового жениться на тебе!) она соглашается выйти замуж за сеньорито.

Как знать! И когда она всей душой отдавалась мечтам, в спину ей летел ком земли, возвращая ее к действительности.

— Эй, хватит зевать! — раздавался сердитый окрик.

И снова за работу, снова терзать и мучить землю, которая, казалось, стонет, покрываясь цветами.

Солнце раскаляло сад; трескалась кора на деревьях; в ранний утренний час, обычно такой прохладный, Борда обливалась потом, как в полдень, и все больше худела, все сильнее кашляла.

Казалось, цветы, которые она целовала с неизъяснимой печалью, отнимали у нее жизнь, стирали краски с ее лица.

Никому и в голову не приходило позвать врача. К чему? Докторам надо платить, а дядюшка Тофоль не верил в медицину. Вон, к примеру, животные — отлично обходятся без докторов и аптек.

Однажды утром Борда заметила, что соседки шушукаются, глядя на нее с состраданием. Обостренный болезнью слух девушки уловил сказанные шепотом слова: «Ей не пережить осеннего листопада». Мысль эта стала неотступно преследовать ее.

Умереть!.. Что ж, пусть так… Жаль только бедного старика, ведь он останется один, без всякой помощи. Но если суждено расстаться с жизнью, то хотя бы так, как рассталась ее мать, — в разгар весны, когда весь хоровод красок устремляется ввысь, словно взрыв счастливого смеха; только не осенью, только не в эту печальную пору, когда обнажается земля и оголенные деревья стоят точно метлы, а на грядках уныло покачиваются зимние цветы.

Когда опадут листья!.. Борда возненавидела деревья, которые превращались осенью в мрачные скелеты; она сторожила их, точно они несли смерть, и страстно полюбила пальму, посаженную лет сто тому назад монахами, — стройное, высокое дерево, увенчанное султаном трепетных перьев. Они никогда не опадут!

В глубине души она знала, что это неразумно, но склонность к чудесному вселяла в нее надежду, и бедная Борда в минуты отдыха искала убежища под сенью остролистых ветвей, подобно тому как иные верующие ищут исцеления у ног чудотворной мадонны.

Под этой пальмой прошло ее последнее лето; она глядела, как солнце, которое не могло уже согреть ее зябнущее тело, исторгает пар из земли, точно там в недрах клокочет вулкан; здесь Борду застали первые холодные ветры, срывавшие с деревьев осенние листья. Она таяла на глазах и с каждым днем становилась все печальнее; слух ее обострился, и она явственно слышала самые неприметные шорохи сада.

Белые мотыльки, порхая над головой Борды, прикасались крылышками к ее влажному лбу, точно желая унести ее отсюда в иной мир, где чудесные цветы, наполняясь ароматом и соками, не отнимают жизни у тех, кто ухаживает за ними.

Зимние дожди уже не застали Борду в саду. Тяжелые капли падали на согнутую спину старика, как всегда сжимавшего в руках мотыгу; глаза его были устремлены в землю.

Он шел предназначенным ему путем с тупым безразличием покорного солдата нищеты. Работать, работать, чтобы купить горсть риса и вовремя внести арендную плату.

Теперь он один; девочка ушла вслед за женой. У него нет ничего, кроме этой жестокой земли, которая высасывает из людей жизнь и когда-нибудь доконает и его, — цветущая, душистая, плодородная, точно над ней никогда не проносилось дыхание смерти. Ни один куст не погиб, чтобы проводить бедную Борду в ее далекий путь!

В семьдесят лет ему приходится работать за двоих. Он долбит землю еще упорнее, чем раньше, не поднимая головы, не видя окружающей его обманчивой красоты. Дядюшка Тофоль знает, что она плод его рабского труда, он одержим лишь одним желанием — продать подороже красоту Природы. И старик косит цветы с таким же равнодушием, с каким косил бы полевую траву.

В море

Пер. М. Абезгауз

В два часа ночи у дверей хижины кто-то позвал:

— Антонио! Антонио!

Антонио вскочил с постели. Сосед, с которым он обычно вместе рыбачил, зашел за ним, — пора выходить в море.

Спал Антонио в эту ночь совсем мало. До одиннадцати он протолковал с женой: бедняжка Руфина беспокойно ворочалась в кровати, обдумывая, как свести концы с концами. Дела шли из рук вон плохо. Ну и лето же нынче выдалось! В прошлом году тунец в Средиземном море шел сплошным косяком! Меньше чем двести — триста арроб в день тогда и не ловили — это уж на худой конец. Деньги так и сыпались на рыбаков, словно манна небесная; и тот, кто, подобно Антонио, не был гулякой и умел беречь копейку, мог купить лодку и стать сам себе хозяином.

Маленькая гавань теперь была забита до отказа. Целая флотилия выстраивалась там на ночь — не повернешься! Да, лодок стало больше, но рыба почти совсем пропала. Одни водоросли в сетях да мелкая рыбешка, от которой на сковородке ничего не остается. Тунцы, видно, выбрали в этом году другой путь, и никто не мог похвастать, что поймал хоть одного.

Руфина была в полном отчаянии: в доме ни гроша, задолжали и в булочную и в лавку, а тут еще сеньор Томас, отставной шкипер, ростовщик, державший в руках всю деревню, донимает непрерывными угрозами — требует хоть небольшого взноса в счет тех пятидесяти дуро, которые они заняли под проценты, чтобы достроить лодку; статная и легкокрылая красавица поглотила все их сбережения…

Одеваясь, Антонио разбудил сына, девятилетнего «юнгу», выполнявшего в море работу взрослого мужчины.

— Может, хоть сегодня повезет, — пробормотала, не вставая, Руфина. — Корзинка с едой на кухне. Вчера в лавке мне уже не хотели в долг давать… О господи, да что ж это за собачье ремесло такое!

— Замолчи, жена! Море свирепо, да бог милостив. Вчера, говорят, видели такого тунца, что один потянет арроб тридцать с лишним. Вот бы поймать его — шестьдесят дуро, это уж как пить дать?

И рыбак, заканчивая сборы, рисовал в своем воображении громадную, отбившуюся от стаи рыбину, которая в силу привычки пришла в те же воды, что и в прошлом году.

Маленький Антоньико, уже вполне готовый, стоял посреди комнаты, серьезный и гордый сознанием, что зарабатывает себе на хлеб в том возрасте, когда другие дети еще играют. На плече он держал корзину с провизией, а в руке — плетенку с мелкой рыбешкой, лучшей приманкой для тунцов.

Отец и сын вышли из дому и зашагали вдоль берега моря прямо к пристани. Сосед, поджидая их в лодке, уже готовил паруса.

Рыбачья флотилия выходила в море. В темноте покачивался лес мачт, мелькали черные силуэты матросов, с глухим шумом ударялись о палубу снасти, слышался визг веревок в блоках, и, словно огромные простыни, взмывали кверху и реяли по ветру паруса.

Прямые улицы деревушки выбрасывали к самой воде свои беленькие домики, где селились приезжавшие на лето к морю горожане. Вблизи мола ярко освещенные окна большого дома пылали, как раскаленные горны, заливая бухту красноватыми потоками света. Казино! Антонио посмотрел на него с ненавистью. Вот как проводят ночи эти господа! Играют в карты на деньги! Им небось не приходится вставать чуть свет, чтобы добыть себе кусок хлеба!

— Живей, живей! Вон сколько народу уже отчалило! — поторапливал Антонио.

Рыбаки взялись за веревки. Большой латинский парус медленно пополз вверх, надулся и заполоскался по ветру.

Сначала лодка тихо плыла по спокойной глади бухты, затем миновала мыс, закачалась на волнах и вышла в открытое море.

Впереди — бескрайняя тьма ночи, озаряемая лишь мерцанием звезд; а вокруг — лодки, со всех сторон остроконечные лодки, точно призраки, скользящие по темным волнам.

Сосед поглядел на горизонт.

— Антонио, ветер-то меняется.

— Я и сам вижу.

— Похоже, буря собирается.

— Ничего! Так держи! Уйдем подальше от этих трусов.

И лодка, вместо того чтобы повернуть и идти вдоль берега, как другие, продолжала держать курс в открытое море.

Рассвело. Багровый блин солнца отражался в море огненным треугольником, и волны пылали, точно зарево чудовищного пожара. Антонио сидел на руле, сосед около мачты, а мальчуган на носу пристально вглядывался в море. С кормы и бортов свешивалось в воду множество крючков с нацепленной приманкой. Время от времени леска дергалась, и рыбка, как оживший кусочек олова, взлетала и переворачивалась в воздухе… Но клевала одна мелюзга — улов никудышный!

Так прошло несколько часов. А лодка все неслась вперед и то ложилась на борт, то взлетала на гребень волны, обнажая свое красное брюхо. Становилось жарко, и Антоньико все чаще спускался в тесный трюм, чтобы напиться воды из бочки.

К десяти часам утра берег совсем исчез из виду, и лишь вдалеке, словно плавники фантастических белых рыб, маячили паруса других лодок.

— Послушай-ка, Антонио, — взмолился наконец сосед, — да что мы, в Оран, что ли, идем? Уж коль здесь рыба не клюет, так, сколько ни плыви, все проку не будет.

Антонио довернул руль и повел лодку правым галсом, вдоль берега, не приближаясь к нему.

— Давай закусим, — сказал он весело. — Тащи сюда корзину, куманек. А там, глядишь, и рыба клевать надумает.

На завтрак каждый получил большую краюху хлеба и луковицу…

Между тем ветер усилился, и лодку бросало на крутых волнах. Вдруг на носу раздался крик Антоньико:

— Пап, рыба! Да большущая какая! Тунец!

Луковицы и хлеб покатились по палубе; мужчины перегнулись за борт. В самом деле — тунец! Огромный, жирный, пузатый! Черная бархатная спина его виднелась почти у самой поверхности воды. Наверно, тот самый «холостяк», о котором без конца толковали рыбаки!

Легкими взмахами сильного хвоста гигантская рыбина быстро передвигалась, показываясь то у одного, то у другого борта лодки, исчезала в глубине и снова всплывала.

Покраснев от волнения, Антонио поспешно забросил леску с крепким, толщиной в палец, крючком.

Вокруг лодки тотчас образовался водоворот, и она резко накренилась, словно кто-то со страшной силой вцепился в киль, пытаясь остановить и опрокинуть суденышко. Палуба качалась, уходила из-под ног, мачта трещала под напором ветра… Но вдруг — толчок, лодка подскочила и снова понеслась по волнам.

Леска, натянувшаяся было до отказа, обмякла и безжизненно повисла. Вытащили крючок; как ни был он крепок, рыба перекусила его пополам.

Сосед с огорчением покачал головой.

— Антонио, — сказал он, — эта рыба нам не по зубам. Пусть себе уходит. Скажи еще спасибо, что она крючок перегрызла. Чуть ко дну не пошли.

— Бросить такого тунца? — закричал хозяин лодки. — Да ты что, с ума сошел? Знаешь ли ты ему цену? Нет, черт возьми, тут уж трусить да раздумывать не приходится! За ним!

И, повернув лодку, он направил ее снова туда, где повстречался им «холостяк».

Опять спустили в море леску с громадным крюком и насадили на него сразу несколько живцов. Не выпуская руля, Антонио схватил острый багор. Уж он ее угостит на славу, глупую здоровенную тварь, пусть только покажется на глаза!

Леска за кормой натянулась почти отвесно. Лодка содрогнулась и угрожающе затрещала. Тунец на этот раз зацепился крепко, и, пытаясь избавиться от крюка, тянул на себя лодку; словно обезумев, плясала она на волнах.

Вода, казалось, кипела. Мутный водоворот выбрасывал столбы шипящей пены, и море клокотало, точно в глубинах его сражались не на жизнь, а на смерть свирепые великаны.

Внезапно лодка, будто схваченная незримой рукой, легла набок, вода хлынула на палубу и наполовину затопила ее. От резкого толчка рыбаков свалило с ног. Антонио выпустил руль и едва не полетел за борт. Но в эту минуту что-то затрещало, и лодка выпрямилась. Оборвав леску, тунец всплыл у самого борта, поднимая могучим хвостом фонтаны брызг. Ах разбойник! Теперь уж тебе несдобровать! С бешеной яростью, словно перед ним был заклятый враг, Антонио обрушился на тунца с багром. Железо вонзилось в клейкую чешую, и, обагрив волны кровью, раненое животное камнем ушло под воду — в глубокую красную воронку.

Антонио перевел дух. Просто чудом спаслись! Всего несколько секунд это продолжалось, но еще немного — и быть бы им на дне!

Он окинул взглядом мокрую палубу. Сосед, вцепившись в мачту, сидел у ее подножья, побледневший, но по-прежнему спокойный.

— Уж я думал, конец нам, Антонио, — сказал он. — Ну и наглотался же я воды! Проклятая рыбища! Но ты молодцом — здорово ее пристукнул. Сейчас всплывет, вот увидишь…

— А где малыш? — в вопросе отца прозвучала тревога. Он словно страшился ответа.

На палубе мальчика не было. Антонио соскочил в люк, надеясь найти его в трюме. Вода доходила до колеи: лодка сильно зачерпнула. Но до того ли было сейчас? Впотьмах он торопливо обшарил крохотное помещение, но наткнулся лишь на бочонок с водой да запасные снасти. Как безумный выскочил он на палубу.

— Мальчик мой! Антоньико! Сыночек!

Сосед только безнадежно развел руками. Да разве не были они на волосок от гибели? Оглушенный неожиданным толчком, мальчуган, верно, разом пошел ко дну. Однако рыбак промолчал, затаив эти мысли про себя.

Вдали, там, где чуть было не потонула лодка, что-то темнело на поверхности воды.

— Это он! — закричал Антонио и, бросившись в воду, поплыл изо всех сил. Сосед стал поспешно зарифлять паруса.

Когда несчастный отец убедился, что темный предмет был всего лишь веслом, которое слизнула с палубы волна, силы едва не покинули его. Поднимаясь на гребень волны, бедняга рывком выбрасывал вверх свое тело, чтобы окинуть взглядом море как можно дальше. Но кругом — только вода. На ее бескрайней поверхности лишь он да плывущая к нему лодка…

Но вот из морской пучины поднялась черная туша, судорожно корчась в окрашенной кровью воде. То был издыхавший тунец… Дорого же он ему обошелся! Жизнь единственного сына, жизнь его Антоньико — за эту тварь! Боже праведный, да разве добывают хлеб такой ценой?!

Больше часу провел Антонио в море. Он все плыл и плыл. При каждом всплеске волны ему казалось, что вот-вот из-под ног его всплывет тело сына. Оно, чудилось ему, качается вон там, совсем близко, между двух высоких валов. Но то были лишь темнеющие волны.

Антонио так бы и остался в море, умер бы вместе с сыном. Приятелю пришлось силком вытаскивать его из воды, как строптивого ребенка.

Уложив беднягу на палубу, он спросил:

— Что будем делать, Антонио?

Тот не отвечал.

— Нельзя так убиваться, дружище. Это наша жизнь, ничего не поделаешь. Мальчик погиб в море — там, где погибли наши деды и прадеды, где и мы умрем в один прекрасный день. Раньше или позже — не все ли равно? А сейчас надо дело делать. Не забывай — мы бедняки.

И, захватив двумя веревочными петлями тяжелую тушу, он потащил ее на буксире среди пены, окрашенной кровью…

Ветер дул попутный, но отяжелевшая лодка шла с трудом, и двое мужчин, истые моряки, словно забыв о страшном несчастье, с черпаками в руках, скрючившись в три погибели, откачивали воду. За этим занятием время шло незаметно. Тяжелый труд действовал на Антонио отупляюще, затуманивал его мозг, но слезы все текли и текли по его лицу и, смешиваясь с водой на дне трюма, летели вместе с ней в море — могилу Антоньико.

Избавляясь от зачерпнутой воды, лодка быстро набирала скорость. Уже показался берег с белыми домами в золотых лучах заходящего солнца.

При виде земли боль и страх с новой силой пробудились в душе Антонио.

— Что скажет моя жена, моя Руфина? — восклицал он со стоном.

Мысль о встрече с женой повергала его в дрожь: как все сильные и отважные мужчины, в семье он был рабом.

Лаская слух, разносилась над морем мелодия веселого вальса. Ветер, дувший с берега, подхватывал стремительные, ликующие звуки и, точно приветствие, нес их навстречу лодке. Оркестр играл на набережной, против казино. Вдоль подстриженных пальм аллеи проплывали, похожие издали на цветные бусины четок, шелковые зонтики, соломенные шляпы, светлые и яркие наряды развлекающихся дачников. Дети в белых и розовых платьицах прыгали, гонялись за мячами или кружились в веселых хороводах, сливаясь в сплошное цветное колесо.

А на молу столпились рыбаки; их зоркие глаза, привыкшие к безбрежным просторам океана, уже успели различить, какую добычу тащила на буксире лодка Антонио. Но хозяин лодки видел одну лишь фигуру у края волнореза: высокая женщина, смуглая и простоволосая, стояла на прибрежном утесе, и ветер трепал подол ее юбки.

Лодка пришвартовалась. Ее встретили бурей восторга. Всем хотелось поближе взглянуть на огромного тунца. Рыбаки бросали на добычу Антонио завистливые взгляды, а голые, кирпичного цвета сорванцы-ребятишки прыгали в воду, чтобы потрогать могучий хвост рыбы.

Растолкав зевак, Руфина подбежала к мужу, который выслушивал поздравления друзей, понурив голову и тупо уставившись в землю.

— А мальчик? Где наш мальчик?

Бедняга опустил голову еще ниже, втянул ее в плечи, словно желая провалиться сквозь землю, исчезнуть, ничего не видеть и не слышать.

— Да где же Антоньико?

Впившись горящими глазами в лицо мужа, Руфина схватила его за ворот и изо всех сил встряхнула, но тут же отступила и, всплеснув руками, разразилась отчаянным воплем:

— Господи Иисусе! Утонул мой Антоньико! Умер! Остался в море!

— Да, жена, — медленно проговорил наконец несчастный отец, запинаясь и с трудом выговаривая слова. Слезы душили его. — Беда с ним стряслась. Мальчик утонул. Утонул, как его дед, как утону когда-нибудь и я. Море нас кормит, оно же нас и пожирает. Что поделаешь! Не все рождаются, чтобы стать епископами.

Но жена не слушала его. В припадке отчаяния она каталась по земле, обнажая в корчах худое, жилистое, как у рабочей скотины, тело, рвала на себе растрепавшиеся волосы, царапала ногтями лицо.

— Сыночек мой! Антоньико!

Соседки, жены рыбаков, подбежали к Руфине. Почти все они сами испытали такое же горе… Сильными руками они подняли ее и понесли к дому.

Кто-то из рыбаков дал безудержно рыдающему Антонио стакан вина. А сосед, весь во власти житейского эгоизма, уже бойко торговался с перекупщиками рыбы, зарившимися на необычайный улов…

Сгущались сумерки; Море, отсвечивая золотом, тихо плескалось у берега. Издалека все глуше доносились отчаянные крики несчастной, обезумевшей от горя матери, которую рыбачки тащили на руках домой:

— Антоньико! Мой мальчик!

А под пальмами мелькали нарядные платья и улыбались счастливые люди. Они даже не заметили несчастья, случившегося так близко от них, не кинули ни единого взгляда на трагедию нищеты!

Мелодия томного вальса, гимн веселому безумию, плыла над заливом, лаская своим страстным дыханием вечную красоту моря.

Стена

Пер. М. Абезгауз

Каждый раз, как внукам дядюшки Рабоса случалось повстречаться с сыновьями вдовы Каспорра на улицах Кампанара или на дорогах уэрты, вся округа только об этом и толковала: «Заметили, какими взглядами они обменялись? Так бы и кинулись друг на дружку!» — «Нет, это добром не кончится! В один прекрасный день на село обрушится новое несчастье».

И алькальд с наиболее уважаемыми гражданами приходил мирить задиристых юнцов, и старый священник не раз напоминал им, что бог велит прощать обиды, — все напрасно!

Уже тридцать лет вражда между двумя семьями не давала покоя жителям Кампанара. В благодатном мирном селе, что приютилось близ Валенсии и с другого берега реки смотрит на нее круглыми окошками своей остроконечной колокольни, эти варвары, злопамятные, как мавры, повторяли кровавую историю насилий и преступлений знатных итальянских родов средневековая. А ведь когда-то они были закадычными друзьями! Дома их выходили на разные улицы, но дворы примыкали друг к другу, разделенные лишь невысокой- глинобитной стеной.

Как-то ночью, повздорив во время поливки, один из Каспорра ружейным выстрелом наповал уложил сына дядюшки Рабоса. Младший брат убитого решил доказать, что в семье еще не перевелись мужчины: целый месяц подстерегал он убийцу и наконец всадил ему пулю в лоб. С тех пор обе семьи жили, казалось, только затем, чтобы истреблять друг друга. Мысли у них были заняты не полевыми работами, а планами мести. Одного пуля настигала среди бела дня на улице, другого враг выслеживал в сумерках после работы, прячась в густых зарослях тростника, за холмами или на дне оросительной канавы. Словом, то один, то другой из семьи Рабоса или Каспорра, наглотавшись досыта свинца, отправлялся на кладбище. Жажда мести не угасала — напротив, с каждым новым поколением она все сильнее разгоралась. И в обоих домах едва дети успевали появиться на свет, как руки их уже, казалось, тянулись к оружию.

Теперь, спустя тридцать лет, в доме Каспорра осталась вдова с тремя сыновьями, рослыми и мускулистыми молодцами, — а рядом, за стеной, восьмидесятилетний дядюшка Рабоса, прикованный параличом к плетеному креслу, неподвижный, точно морщинистая статуя Мести, да два его внука, которые поклялись деду защищать честь семьи.

Времена, однако, изменились. Теперь уж не затеешь перестрелки на церковной площади после воскресной мессы, как, бывало, делали их отцы. Жандармы не спускали глаз с враждующих семей, да и соседи следили за каждым их шагом, — так что стоило одному из них хоть на минуту задержаться за углом дома или на уединенной тропинке, как откуда ни возьмись появлялись люди, обступали парня со всех сторон и уговаривали не затевать ссоры. Этот надзор, переходивший в преследование, так надоел враждующим, что они перестали искать встреч и даже избегали друг друга, когда случай сводил их вместе.

Стремление врагов обособиться, не попадаться на глаза друг другу было настолько сильным, что глинобитная стена, разделявшая их дворы, показалась нм слишком низкой. Куры прыгали на вязанки хвороста, лежавшие у стены, и, как добрые соседи, по-братски усаживались на самом верху. А в это время их хозяйки грозили друг другу кулаком из окон. Они делали это по привычке, платя дань семейной традиции. Наконец вдова Каспорра приказала своим сыновьям надстроить стену на целую вару[191]. Соседи не замедлили доказать свое презрение с помощью камней и извести, к стена поднялась еще на несколько вершков. Так она все росла и росла — немое воплощение глухой, затаенной ненависти; сперва она заслонила окна, а затем; и крыши домов. Отныне бедные птицы прозябали в мрачной тени, отнимавшей у них полнеба. Приглушенным печальным кудахтаньем перекликались они через стену, сложенную, казалось, из костей, на крови погибших.

Обе семьи не нападали больше друг на друга в открытую, но и не забывали старых обид; они словно окаменели в своей ненависти.

Но вот однажды, после полудня, на колокольне ударили в набат; дом дядюшки Рабоса был охвачен пламенем. Внуки работали в поле, жена одного из них пошла полоскать белье. Густой черный дым пробивался сквозь щели окон и дверей. Адское пламя рычало, стараясь вырваться из тесного помещения… Там, внутри, несчастный дядюшка Рабоса был пригвожден к своему креслу. Прибежавшая с речки невестка рвала на себе волосы и вопила, что пожар случился по ее вине, она недосмотрела. Возле дома толпился испуганный народ, не решаясь помочь в беде. Некоторые смельчаки рванули было дверь, но отступили перед столбами искр и черного дыма.

— Дедушка! Бедный дедушка! — кричала в отчаянии невестка и тщетно искала взглядом спасителя.

Перепуганные соседи пятились от огня в каком-то суеверном ужасе, точно на них вдруг двинулась сельская колокольня.

Но вот в пылающий дом ринулись трое юношей. То были сыновья вдовы Каспорра. Они успели лишь переглянуться и без дальних слов бросились в огонь, точно саламандры. Когда они снова появились, неся высоко над головой дядюшку Рабоса, застывшего в кресле, словно святой на престоле, толпа встретила их бурей восторга. Братья опустили кресло на землю и, даже не взглянув на старика, снова исчезли в дыму.

— Остановитесь, куда вы! — кричали соседи.

Юноши в ответ только улыбнулись. Они хотели спасти хоть что-нибудь из имущества своих врагов. Если бы внуки паралитика находились здесь, то, разумеется, ноги Каспорра не было бы в горящем доме! Но сейчас речь шла о дряхлом, больном старике, а помочь беззащитному — дело чести всякого мужчины.

Точно демоны огня, сновали юноши взад и вперед, вынося домашний скарб. Бесстрашно ныряли они в самую гущу пламени и снова выбегали, стряхивая с себя искры и раскаленные уголья.

Вот они опять появились. Но что, это? Двое старших несут младшего на руках! Рухнувшая балка придавила ему ногу.

— Тащите стул! Живее!

Обезумевшая толпа выхватила из-под старого Рабоса плетеное кресло, чтобы усадить в него раненого.

Волосы паренька обгорели, лицо почернело в дыму, но он через силу улыбался и кусал губы, стараясь скрыть от окружающих мучительную боль. Чьи-то дрожащие заскорузлые руки вцепились в него.

— Сынок мой! Сыночек! — простонал дядюшка Рабоса, с трудом подползая к своему спасителю.

И не успел смущенный парнишка опомниться, как паралитик, рыдая, прильнул запавшим беззубым ртом к его рукам.

Дом старика Рабоса сгорел дотла. Когда пришли каменщики строить новый, они взялись было расчищать участок, заваленный щебнем и головешками. Но внуки остановили их. Прежде всего — и это самая неотложная работа — долой проклятую стену! И, схватив кирку, они сами нанесли ей первые удары.

Двойной выстрел

Пер. М. Абезгауз

Отворив утром дверь, Сенто обнаружил в замочной скважине записку — анонимное письмо, в котором от него с угрозой требовали сегодня же, едва стемнеет, положить сорок дуро в печь, что стоит против дома…

Эти бандиты держали в страхе и трепете всю округу. Откажешь им — вытопчут поля и урожай уничтожат, да и сам того гляди проснешься ночью среди огненных языков, в клубах удушливого дыма. Хорошо еще, если унесешь ноги из-под охваченной пламенем соломенной крыши!

Гафарро, самый рослый и храбрый парень во всей русафинской уэрте, поклялся подкараулить негодяев. Целые ночи проводил он в засаде среди зарослей тростника или с ружьем обходил дозором поля. Но однажды утром его нашли в оросительной канаве с распоротым животом и раскроенным черепом. Поди тут дознайся, чьих рук это дело!

Даже валенсийские газеты писали о событиях в уэрте, где с наступлением ночи двери хуторов крепко-накрепко запираются и хозяева, охваченные животным страхом, заботятся лишь о своем добре, позабыв про соседей.

Дядюшка Батист, местный алькальд, метал громы и молнии, когда власти провинции, весьма надеявшиеся на его поддержку во время выборов, предлагали ему свою помощь. Он клялся, что он и его верный альгвасил Сигро сами справятся с этой напастью.

Сенто, однако, и не подумал обратиться к алькальду. Зачем? Очень ему надо выслушивать пустое бахвальство да лживые обещания!

Но с него требовали сорок дуро — никуда от этого не денешься. Если он не положит их в печку, его хутор спалят. Как на любимого сына, которому грозит гибель, поглядел Сенто на свой домик: ослепительно белые стены кажутся еще белее под шапкой почерневшей соломенной крыши; оконные наличники выкрашены голубой краской; дикий виноград, точно зеленый ковер, покрывает входную дверь, и солнечные лучи расплавленным золотом сверкают о его гроздьях; за тростниковой изгородью герань и ночные фиалки цветущей каймой окружают дом, а чуть дальше, позади старой смоковницы, — печь, сложенная из глины и кирпичей, круглая и приплюснутая, словно гигантский муравейник. Вот все его достояние, его гнездо, приютившее самые дорогие существа: жену, трех ребятишек, пару старых кляч — верных помощниц в повседневной битве за хлеб, да белую с рыжими пятнами корову, что проходит каждое утро по улицам села и будит людей унылым перезвоном бубенцов; ее большое вымя безотказно дает молока на шесть реалов в день…

Сколько сил пришлось ему положить, вскапывая клочок земли, политый кровью и потом его отца, деда и прадеда, чтобы скопить пригоршню дуро, зарытых в глиняном горшочке под кроватью!

А теперь отдать их вот так, за здорово живешь!

Сенто был человек мирный, это могла подтвердить вся уэрта. Никогда он не затевал ссор из-за поливки, не торчал в кабачке, не шатался по дорогам с ружьем. Работать в поте лица для Пепеты и тррх малышей — вот его единственная радость. Но раз уж его собрались ограбить, он сумеет постоять за себя, черт побери! В простодушном добряке заговорила кровь арабских торговцев, которые безропотно сносили побои бедуинов, но когда дело касалось их имущества, они защищали его с яростью льва.

Надвигалась ночь, и Сенто решил отправиться за советом к соседу. Дряхлый старик нынче только и годится, что хворост собирать, но в молодости, говорят, не одного врага уложил наповал, гниют теперь их косточки в сырой земле!

Старик выслушал соседа, не поднимая глаз от толстой сигареты, которую скручивал дрожащими заскорузлыми руками. Сенто прав, что не желает отдавать деньги. Рисковать своей шкурой и грабить на большой дороге и открытую — на это у вымогателей не хватает смелости. То-то оно и есть! Ему вот семьдесят лет, но пусть-ка попробуют взять его на такую удочку. А как Сенто, достанет у него духу защищать свое добро?

Спокойная твердость старика передалась Сенто: да он готов на все, лишь бы спасти хлеб для своих малышей!

Торжественно, словно священную реликвию, старик достал из-за двери пистонное ружье, похожее скорее на мушкет, и благоговейно погладил изъеденный червями приклад.

Уж он сам его зарядит, — это ведь его давнишний дружок! Старые руки уже не дрожали. Вот сюда надо насыпать пороху целую пригоршню, не жалея! Затем нащипать пыжей — любая веревка годится. Пять-шесть пуль помельче, горсточку дроби да еще картечи подсыпать и хорошенько забить все это пыжом. Не разорвало бы ружье от эдакого дьявольского заряда — ну да ничего, бог милостив!

Итак, Сенто сказал жене, что в эту ночь пришла его очередь поливать поля. Ничего не заподозрив, она спозаранку улеглась с детьми спать, а Сенто, выйдя из дому и хорошенько заперев за собой дверь, при свете звезд увидел под смоковницей старика соседа, который проверял заряд.

Старик хотел дать Сенто последние наставления, чтобы тот, упаси бог, не промахнулся. Надо целиться прямо в шесток печи и спокойно ждать. Когда негодяи нагнутся и полезут за «подкидышем» — пали! Проще простого — сумеет и ребенок.

По совету старика Сенто укрылся в кустах герани, что росли перед домом. Тяжелое ружье покоилось на тростниковой изгороди, глядя прямо в отверстие печи. Промахнуться невозможно. Главное — спокойствие и вовремя спустить курок. Ну, с богом, сосед! Ему лично эти дела очень по вкусу, но у него ведь внуки, да и легче выпутываться одному из таких передряг.

И старик удалился крадучись, как человек, привыкший обходить дозором уэрту, выслеживая врага на каждой тропинке.

Сенто казалось, что он совсем один на свете, что единственные живые существа на бескрайней равнине, вздрагивающей под дыханием бриза, — он и те, что должны прийти. Ох, хоть бы они не пришли! Ружье позвякивало в развилке изгороди. Сенто дрожал — не от холода, от страха. Что сказал бы старик, будь он сейчас здесь? Ноги Сенто касались глиняной стены дома, и когда бедняга подумал, что по ту сторону спят Пепета и трое беззащитных малышей, сердце его вновь наполнилось яростью.

В воздухе загудело, словно далеко, очень далеко раздался в вышине голос певчего: пробило девять часов на колокольне Мигелете. И опять тишина. Только где-то вдалеке слышен скрип телеги да от хутора к хутору несется заливистый лай собак. В соседней канаве квакают лягушки; время от времени то жаба, то водяная крыса глухо шлепается с берега в камыши…

Снова бьет колокол… Сенто считает удары, чтобы преодолеть сонное оцепенение, в которое повергает его неподвижность ожидания. Уже одиннадцать! Может, они не придут? Может, бог смягчил их сердца?

Лягушки неожиданно смолкли. На тропинке показались две неясные тени, которые Сенто принял сперва за огромных собак. Но тени выпрямились: это были люди, они крались пригнувшись, чуть не ползком.

— Они, — пробормотал Сенто, и зубы его застучали от страха.

Пришельцы воровато оглядывались по сторонам, словно боясь, что их застигнут врасплох. Они подошли к изгороди, внимательно осмотрели ее, потом приложились ухом к замочной скважине. Два раза они прошли совсем близко от Сенто, но распознать их он не мог. Где уж тут? Закутаны в плащи с головы до пят, только ружья торчат из-под полы!

Опасность придала мужества Сенто. Это, верно, те самые, что убили Гафарро. Промахнешься — пощады от них не жди, бить надо наверняка!

Вот они уже у печки. Один наклонился и стал шарить внутри руками — отличная мишень, прямо под выстрел встал! Но ведь их двое…

На лбу Сенто выступил холодный пот, сердце сжалось от страха. Если он убьет одного, то, совсем безоружный, попадет в лапы к другому. Если же он даст им уйти несолоно хлебавши, они в отместку подожгут его дом.

К счастью, тот, что стоял на страже, выведенный из себя медлительностью товарища, решил прийти ему на помощь. Их тела слились в одну темную массу, загородив от Сенто отверстие печи. Вот так удача! Держись, Сенто! Спускай скорее курок!

Страшный грохот всполошил всю уэрту; крики, лай собак, беготня… Ворох искр ослепил Сенто, лицо его обожгло огнем… ружье отлетело в сторону, и крестьянин изо всех сил замахал руками, словно желая убедиться, что они целы. «Дружка» разорвало, вот оно что!..

Около печи ничего не было видно. Успели, верно, удрать. Теперь надо поскорее уходить самому, пока цел. Но в это время дверь дома отворилась, и показалась Пепета, в нижней юбке, с ночником в руке. Выстрел разбудил ее, и она вскочила с постели в смертельной тревоге за мужа.

Красноватое трепещущее пламя ночника осветило печь. На земле подле нее, крест-накрест, лежали, один поверх другого, два человека; они были настолько слиты, точно невидимый клинок пронзил их и кровью спаял друг с другом.

Нет, Сенто не промахнулся. Старое ружье уложило на месте сразу двоих.

И когда Сенто и Пепета, замирая от ужаса и любопытства, осветили лица убитых, они отпрянули с возгласом изумления.

То были дядюшка Батист — алькальд, и его верный альгвасил Сигро.

Уэрта лишилась своих властей, но зато обрела спокойствие.

«Людоед»

Пер. М. Абезгауз

Этого ломового извозчика — сущего черта — знал весь Тихий квартал: вечно он пугал людей своими криками и бешеным щелканьем бича.

Дурной его славе способствовали обитатели большого дома, в подвале которого он жил. Не человек, а чудовище, и ругатель, каких мало. А еще пишут в газетах, будто полиция сажает за сквернословие! Да этот Пепе заслужил, чтоб ему отрезали язык, а глотку залили расплавленным свинцом, как в добрые старые времена святой инквизиции. Ведь он не щадит ни людей, ни самого господа бога! И святцы-то наизусть выучил, чтоб сподручнее было ругаться! Как разозлится на своих мулов да взмахнет кнутом, так только держись: помянет всех святых, даже самых захудалых, и всех грязью обольет! Словом, ужасный человек! А самое скверное, что все уличные мальчишки сбегаются послушать этого виртуоза брани и восторгаются его неистощимой фантазией, когда он не столько кнутом, сколько языком погоняет своих упрямых животных.

Соседи, вынужденные и днем н ночью выслушивать неиссякаемый поток отборной ругани, не знали, как избавиться от извозчика. Они обратились было к старому скопидому, который жил в первом этаже и, за неимением других охотников, сдавал Пепе каретный сарай.

— Стоит ли обращать внимание на такие пустяки, сеньоры, — отвечал тот. — Ведь он ломовой извозчик, его ремесло не требует хороших манер. На язык он остер, что верно, то верно, но человек честный и платит всегда в срок. Будьте же к нему снисходительны, сеньоры!

Жену проклятого сквернослова жалел весь дом.

— Что вы! — возражала она со смехом. — С чего вы взяли, что мне от него достается? Добрей моего муженька никого на свете нет. Пошуметь он любит, но это еще полбеды, ведь недаром говорится: в тихом омуте черти водятся. Сердце у него золотое. И в рот лишнего не берет. Ну, бывает выпьет рюмочку, чтобы согреться, но торчать весь день у стойки, как другие бездельники, — это уж нет, избави боже! Пепе отдает мне всю выручку, ни сентимо себе не оставляет, — даром, что у меня нет детей, а ему так хотелось бы иметь ребятишек!

Но бедной женщине никого не удавалось убедить в доброте мужа. Достаточно только взглянуть на этого урода. Ну и рожа! На каторге и то не всегда такую сыщешь! Жилистый, приземистый, руки и грудь волосатые, как у обезьяны, лицо медно-красное, в шишках и глубоких морщинах, глаза налиты кровью, нос приплюснутый, весь в угрях и багровых разводах, а из ноздрей торчит жесткая щетина, точно иглы ежа, засевшего в черепе, где у всех, как известно, помещается мозг.

Для него не было ничего святого. Своих кормильцев-мулов он звал не иначе как «преподобными», а в часы досуга усаживался у ворот сарая и вслух по складам читал свои любимые газеты — самые возмутительные листки, которые только издавались в Мадриде. При этом его зычный бас доносился до верхних этажей, и обитательницы их с ужасом косились на газету, словно на бочку с динамитом.

И этот человек, столь жаждавший переворотов, мечтавший о «грозном часе», по иронии судьбы жил в квартале, именовавшемся «Тихим».

Случайная стычка его жены с соседской прислугой выводила Пепе из себя. Проклятья сыпались тогда, как из бездонной бочки: он грозил подняться наверх и свернуть шеи всем жильцам, а дом поджечь. Стоило капле воды упасть на него с балкона, как из зачумленной его пасти вылетала мрачная вереница опороченных святых под аккомпанемент устрашающих предсказаний.

— Придет день, — кричал он, — когда все встанет на свое место: бедняки окажутся наверху, как им и положено быть, а богачи — внизу.

Ненависть извозчика распространялась, впрочем, только на взрослых. Если же мимо него пробегал какой-нибудь мальчишка, Пепе улыбался, широко разевая рот, как людоед из детской сказки, и тянулся погладить сорванца своей огромной лапой.

Словно дав зарок не оставлять никого в покое, Пепе привязывался даже к бездомной кошке, что добывала себе пропитание набегами на кухни и кладовки. (Жильцы терпели ее лишь потому, что она избавляла их от крыс и мышей.)

Окотившись, эта бродяжка в белой шелковой шубке вздумала, точно в насмешку, поселиться со своим потомством прямо под окнами Пепе.

Надо было послушать, какую лавину ругани обрушил на ее голову извозчик! Да разве у него тут хлев, чтобы всякая тварь пачкала его двор своими ублюдками? Когда-нибудь он обозлится не на шутку, и тогда этой, твари не поздоровится: вон об ту стену размозжит он голову и ей и ее отродью!

«Людоед» орал и по сто раз на день угрожал кошке страшной карой, а котята между тем спокойно дремали в углу двора, сбившись в пушистый черно-рыжий клубок, или поглядывали на извозчика и хором мяукали в ответ на все угрозы; глаза их светились холодным фосфорическим блеском.

Ну и лето в тот год выдалось! Работы мало, а тут еще эта адская жарища. Она портила настроение Пепе и доводила до кипения котел с проклятиями, которые извергались стремительно, как лава.

Люди «со средствами», видите ли, благоденствуют в Биаррице и Сан-Себастьяне, освежая свою шкуру в море, а он должен жариться в этом пекле. Хоть бы море вышло из берегов и поглотило всех этих паразитов! Разъезжают по курортам, а ты из-за них сидишь без работы. Целых два дня повозку не запрягал! Если так будет продолжаться, придется сожрать «преподобных» с вареной картошкой или наложить руку на «домашнюю птицу», — так Пепе окрестил кошку с котятами.

Как-то в августе, часов в одиннадцать утра, Пепе предстояло перевезти с Южного вокзала мебель.

Проклятая жара! На небе ни облачка, солнце печет невыносимо, кажется, искры из стен домов высекает, а плиты тротуаров чуть не плавятся.

— Но, но, любезные! Что тебе здесь нужно, негодница? — Погоняя мулов, извозчик отшвырнул ногой кошку, которая, жалобно мяукая, так и лезла под колеса.

— Да что, черт возьми, тебе тут понадобилось? Брысь, а то раздавлю!

И, словно делая доброе дело, он так огрел бедняжку кнутом, что она с жалобным визгом забилась в угол.

Поработай-ка в этакую жару! Куда ни глянешь, солнце бьет в глаза, Земля горит, ветер такой раскаленный, будто весь Мадрид охвачен пламенем, пыль обжигает лицо, язык и глотка пересохли, а мухи, ошалев от зноя, ползают по губам и лезут в поисках прохлады в пасть задыхающихся мулов.

Спускаясь вниз по крутому откосу, «людоед» все больше распалялся гневом и, цедя сквозь зубы ругательства, подстегивал кнутом «преподобных». Бедные животные понуро плелись, опустив морды почти до самой земли.

Проклятое солнце! Настоящий кровопийца! Ну погоди! Придет «грозный час», бедняки и с тобой сведут счеты. Зимой небось носу не кажет из-за облаков, так что у рабочих коченеют руки и ноги; того и гляди сверзишься с лесов или угодишь под колеса повозки. А теперь, летом, ишь как рассиялось, когда его не просят! Печет себе да печет, словно хочет всю мадридскую бедноту изжарить, как цыплят на вертеле. Подлый лицемер! Небось тех, кто валяется на модных пляжах, оно так не допекает!

И вспомнив прочитанное недавно в газете сообщение о смерти трех андалусских жнецов от солнечного удара, Пепе принялся грозить солнцу кулаком, тщетно пытаясь взглянуть на него в упор: «Убийца! Реакционер! Жаль, что нелегко будет к тебе дотянуться, когда пробьет наконец „грозный час“».

Добравшись до товарной станции, Пепе остановился передохнуть. Он снял картуз, утер потное лицо ладонью и, усевшись в тени, окинул глазом проделанный путь. Ну и пекло! С ужасом подумал он о возвращении: каково-то будет ему тащиться в гору под отвесными лучами солнца, нещадно погоняя изнемогающих от зноя мулов! Не бог весть как далеко до дома, но сейчас он не согласился бы повернуть, поджидай его у ворот сарая хоть сам папский нунций. И знай он даже, что, вернувшись, немедленно накличет на головы богачей «грозный час», он и тогда еще подумал бы, взобраться ли по косогору в такую жару.

— Ну ладно! Довольно побасенок — и за работу!

С этими словами Пепе приподнял крышку большой плетеной корзины, привязанной к передку повозки, чтобы достать веревки, которые он припас для работы. Но его мозолистая ладонь вдруг наткнулась на мягкий живой комочек с коготками.

Загрубевшими пальцами Пепе вытащил из корзины белого котенка, а тот отчаянно барахтался и отбивался лапками, поджав от страха хвост и так жалобно мяукая, словно просил пощады.

Проклятая кошка! Мало того, что она превратила в хлев его двор, она еще завладела его повозкой. Засунула в корзину свое потомство, чтобы укрыть от солнца! Нет, эта последняя капля переполнила чашу его терпения! Заграбастав волосатыми ручищами всех пятерых котят, «людоед» швырнул их себе под ноги. Сейчас он их растопчет, черт побери! Провалиться ему на этом месте, если он не сделает из них яичницу!

Ругая на чем свет стоит несчастных котят, «людоед» достал из-за пояса цветастый платок, расстелил его на земле, положил сверху мохнатую мяукающую кучку и, завязав концы платка узлом, пошел с ним в гору, оставив внизу повозку.

Бегом пустился он по раскаленной дороге, задыхаясь и низко пригибая голову под палящими лучами солнца. А ведь за минуту до этого он божился, что не станет взбираться на гору даже ради папского нунция!

Он, верно, задумал что-то ужасное, и злорадное предвкушение мести придало ему силы. Не хочет ли он залезть как можно выше и швырнуть котят вниз с самой вершины холма?

Но нет, он направился к дому. В воротах его встретила белая кошка, — радостно подпрыгивая, она тыкалась носом в тугой узелок, где барахтались и пищали ее котята.

— Бери, негодница, — сказал «людоед», задыхаясь от жары и усталости, — получай своих гаденышей! На первый раз я тебе прощаю: ты ведь животное и не знаешь, с кем имеешь дело. Но в другой раз… смотри у меня, плохо тебе тогда придется!

Больше он не мог вымолвить ни слова: проклятия так и распирали его. Повернувшись спиной к кошке, «людоед» снова побежал вниз к своей повозке, призывая всех дьяволов преисподней на голову солнца, заклятого врага бедняков.

И хотя жара все усиливалась, бедному «людоеду» показалось, будто на него повеяло свежестью.

«Заяц»

Пер. М. Абезгауз

— В этой газете, — сказал Перес приятелям, сидевшим с ним за столиком в кафе, — я только что прочел о смерти знакомого человека. Мне довелось повстречаться с ним всего лишь раз, во встреча эта надолго сохранилась в моей памяти. Да, необыкновенный был человек!

Я познакомился с ним однажды ночью в почтовом поезде Валенсия — Мадрид. У меня было место в вагоне первого класса; мой единственный попутчик сошел в Альбасете, и я остался один в купе; накануне ночью я плохо спал и теперь, взглянув на серые подушки диванчика, с наслаждением потянулся: все они в моем распоряжении! Устроюсь поудобнее и отлично высплюсь до Алькасара де Сан-Хуан!

Я задернул зеленую занавеску у лампы, и купе погрузилось в мягкий полумрак. Укрывшись пледом, я лег на спину и вытянулся во весь рост, с блаженным сознанием, что никого не потревожу.

Поезд шея по равнинам Ламанчи, пустынным и безотрадным. Станции попадались редко. Паровоз набирал скорость, и вагон качался и скрипел, точно старый дилижанс. Меня встряхивало и бросало из стороны в сторону, бахрома подушек крутилась, как в вихре, подпрыгивали на багажных сетках чемоданы, дрожали стекла в оконных переплетах, а снизу доносился оглушительный скрежет старого железа — лязг колес и тормозов.

По по мере того как глаза мои слипались, я улавливал в этих звуках новые оттенки, и то мне казалось, будто я качаюсь на волнах, то грезилось, что вновь вернулось раннее детство и меня баюкает чей-то хриплый голос.

Погруженный в эти бессвязные думы, я так и уснул под немолчный грохот колес: поезд шел не останавливаясь. Проснулся я от холода. У меня было такое ощущение, словно в лицо мне плеснули ледяной воды.

Я открыл глаза; дверь у меня в ногах была заперта. Однако я вновь почувствовал холодное дыхание ночи: в купе врывался настоящий ураган, поднимаемый быстрым ходом поезда. Повернув голову, я увидел, что другая дверь распахнута настежь, и на пороге сидит человек; съежившись и свесив ноги на подножку, он глядел на меня, и глаза его лихорадочно блестели на темном лице.

От неожиданности я не сразу собрался с мыслями. Сознание мое еще было затуманено сном, и в первую минуту меня охватил суеверный ужас. Этот человек, внезапно появившийся в купе во время хода поезда, казался привидением из страшных сказок моего детства.

Но тут же в памяти моей всплыли рассказы об ограблениях на железных дорогах, о нападениях и убийствах в вагонах — все, о чем случалось читать в газетах. Я один, у меня нет под рукой даже звонка, чтобы позвать на помощь пассажиров из соседних купе, а человек этот несомненно бандит!

Инстинкт самозащиты, или, вернее, слепой страх, привел меня в ярость. Я бросился на незнакомца и стал руками и ногами выталкивать его из купе. Он отчаянно цеплялся за край двери, а я все толкал и толкал, стремясь разжать ёго судорожно стиснутые пальцы и сбросить непрошенного гостя на рельсы.

В этой борьбе все преимущества были на моей стороне.

— Ради бога, сеньор, — жалобно пробормотал он наконец сдавленным голосом. — Пощадите меня, сеньор! Я честный человек!

И такая робкая, тоскливая мольба прозвучала в его голосе, что я устыдился своей жестокости и отпустил его.

Весь дрожа, с трудом переводя дыхание, он уселся на прежнее место: я же встал посреди купе под лампой, отдернул на ней занавеску. Теперь я мог рассмотреть его. Малорослый, тщедушный крестьянин, в заплатанной, засаленной куртке и светлых штанах; он с тупым удивлением поглядывал на меня и улыбался, обнажая крепкие желтоватые зубы жвачного животного. Черная шапка на темных волосах сливалась с лоснящимся смуглым лицом, на котором светились большие кроткие глаза.

Взгляд его выражал благодарность спасенной собаки, а между тем руками он все время шарил по одежде. Я готов был уже раскаяться в своем великодушии и, пока незнакомец рылся в карманах, осторожно нащупал револьвер. Уж не думает ли он застать меня врасплох?

Вот он вытащил что-то из-за пояса… Я потянул было револьвер из кобуры, но вовремя рассмотрел, что бедняга с довольным видом протягивает мне замусоленный и продырявленный кусочек картона.

— У меня тоже есть билет, сеньор.

При виде этого «билета» я не мог удержаться от смеха.

— Да ведь он старый, — возразил я. — Он был годен разве что много лет тому назад. И ты считаешь, что этот огрызок картона даёт тебе право на ходу прыгать в поезд и пугать пассажиров?

Видя, что его незатейливый обман не удался, он насторожился: не попытаюсь ли я снова сбросить его на рельсы? Мне стало жаль его, и, стараясь скрыть свой испуг, я сказал добродушно и весело:

— Ладно, залезай сюда совсем и закрой дверь.

— Нет, сеньор, — возразил он твердо, — я не имею права ехать в купе, точно богач. Я уж посижу здесь, и на том спасибо; ведь денег-то у меня нет.

И упрямец остался на прежнем месте. Я сидел почти рядом: мои колени касались его спины. Поезд мчался на всех парах, и ветер бешено врывался в купе. По голому песчаному откосу насыпи скользило багровое пятно — отсвет из открытой двери нашего купе, — и в нем две сгорбленные тени: незнакомца и моя. Телеграфные столбы пролетали мимо, точно желтые мазки, проведенные гигантской кистью на черном фоне ночи; а на холмах, подобно огромным светлякам, вспыхивали и гасли искры от паровоза.

Мой бедный спутник никак не мог успокоиться, словно удивляясь, что я не гоню его. Я дал ему сигару, и он понемногу разговорился.

Каждую субботу он путешествовал таким образом: вскакивал на подножку отходящего от Альбасете поезда, а потом, рискуя попасть под колеса, обегал снаружи вагоны в поисках пустого купе; когда поезд приближался к станции, он спрыгивал, а затем вновь садился на ходу, все время меняя вагоны, чтобы не попадаться на глаза кондукторам. Бездушные это люди, заклятые враги бедняков!

— Но куда же ты едешь? — спросил я. — Ради чего рискуешь жизнью?

Он ехал провести воскресенье со своей семьей. Такова уж участь бедняков! Он работает в Альбасете, а жена в деревне — их разлучила нищета. Вначале он ходил домой пешком, всю ночь шагал без передышки и добирался к утру совсем измученный, без сил; не было охоты ни приласкать жену, ни поиграть с детьми. Но теперь он приноровился, не боится больше железной дороги и отлично ездит в вагоне. Работаешь всю неделю как проклятый, только и утешенья, что повидаться с малышами! Их у него трое; меньшой совсем еще крошка, вот этакий, и двух пядей росточку не будет, но отца узнает — так и кидается к нему на шею!

— А ты не боишься, — спросил я, — что в одну из таких поездок твои дети останутся сиротами?

Он самоуверенно улыбнулся. Теперь-то уж он в этом деле мастак! Поезд нисколько не путает его, хоть и мчится, как огнедышащий конь. Главное — сноровка и выдержка. Прыжок — и ты уж на подножке, а когда соскакиваешь, так не беда, коли и ушибешься иной раз о насыпь, — только бы не попасть под колеса!

Он боялся не поезда, а пассажиров и норовил вскочить в вагон первого класса — там чаще попадались пустые купе. Сколько с ним приключалось историй! Однажды он по ошибке открыл дверь женского отделения; сидевшие там монахини закричали: «Воры, воры!» Перепугавшись, он спрыгнул на полном ходу и закончил свой путь пешком.

Два раза он был на волосок от гибели: пассажиры, напуганные, как и я, внезапным появлением незнакомца, едва не сбросили его на рельсы. А однажды ему пришлось совсем круто: в поисках пустого купе он столкнулся с пассажиром, который, ни слова не говоря, стукнул его тростью и сбросил с подножки. В ту ночь он и впрямь думал, что умрет.

И бедняга показал мне шрам, пересекавший его лоб.

Да, скверно с ним обращаются; однако он не жалуется. Эти господа вправе дорожить своей жизнью и защищать ее. Быть может, он заслуживает и худшего, но что поделаешь — денег на билет не хватает, а повидать ребятишек чертовски хочется!

Поезд замедлил ход; по-видимому, мы приближались к станции. Спутник мой забеспокоился и вскочил.

— Оставайся, — сказал я ему, — тебе ведь надо ехать до следующей станции. Я возьму для тебя билет.

— Нет, нет, что вы, сеньор! — возразил он с простодушным лукавством. — Кондуктор приметит меня, выдавая билет. Не раз они гнались за мной по пятам, но рассмотреть меня вблизи им так и не удалось. Не хочу я, чтоб они в лицо меня запомнили. Счастливого пути, сеньор! Добрее вас я еще никого в поездах не встречал!

И, держась за поручни, он спустился по ступенькам и исчез в темноте, несомненно намереваясь перебраться в другой вагон, чтобы продолжать свое путешествие.

Поезд остановился у маленькой тихой станции. Едва я собрался улечься и заснуть, как на перроне послышались возбужденные голоса.

Кондукторы, станционные служащие и два жандарма суетливо бегали но платформе, точно пытаясь кого-то окружить.

— Воя туда!.. Наперерез бегите!.. На ту сторону двое, а то улизнет… Смотри, он на крышу взобрался… Держи его!

И в самом деле, через минуту крыша у меня над головой задрожала от бешеного топота ног. Моего нового приятеля, видимо, заметили, и, спасаясь от погони, он бросился на крышу вагона. Я стоял у окошка со стороны, противоположной перрону, и вдруг увидел, как с крыши соседнего вагона — с тем поразительным бесстрашием, какое появляется лишь в минуту опасности, — спрыгнул человек.

Он ничком упал на землю и пополз на четвереньках, точно не в силах был подняться, но все же встал наконец на ноги и пустился наутек. Скоро белесое пятно его штанов совсем исчезло в темноте.

Начальник поезда, размахивая руками, что-то говорил своим подчиненным, преследовавшим «зайца», Послышался смех.

— В чем дело? — спросил я кондуктора.

— Да тут один бродяга повадился без билета ездить, — отвечал он негодующе. — «Заяц» проклятый! Давно уж мы за ним гоняемся. Ну да ничего, пропади я пропадом, если в конце концов не изловим! Не миновать тогда ему тюрьмы!

Больше я не видел бедного «зайца». Я часто вспоминал горемыку, особенно зимой; мне живо представлялось, как он стоит близ станции под проливным дождем или колючим снегом и поджидает несущийся вихрем поезд, чтобы бесстрашно броситься на него, как бросается смельчак на штурм траншеи.

И вот теперь я прочел, что близ Альбасете найден труп раздавленного поездом мужчины. Это он, мой бедный «заяц». Мне не нужно никаких подробностей, — сердце подсказывает мне, что это он. «Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сложить». Быть может, ловкость вдруг изменила ему или какой-нибудь пассажир, менее сострадательный, чем я, столкнул его с перепугу под колеса. Как знать? Одна лишь ночь была тому свидетелем…

— С тех пор, как я познакомился с несчастным, прошло четыре года, — заканчивая свой рассказ, добавил Перес, — все эти годы я много разъезжал и при виде людей, путешествующих из прихоти или от скуки, неизменно вспоминал бедного батрака, которого нужда разлучила с семьей; его преследовали и травили, как дикого зверя, только за то, что, желая приласкать своих детей, он с бесстрашием героя бросал вызов смерти.

Морские волки

Пер. И. Лейтнер

Удалившись от «дел» на покой после сорока лет плавания и опасных приключений, капитан Льовет стал одним из наиболее уважаемых граждан Кабаньяля, приморского поселка с белыми одноэтажными домиками американского типа и прямыми широкими уликами, залитыми солнцем.

Жители Валенсии, приезжавшие провести здесь лето, с любопытством поглядывали на старого морского волка, который сидел в удобном кресле у дверей своего дома, в тени полосатого брезента. Сором лет его жизни прошло на палубе корабля, под открытым небом; брызги волн и ливни, казалось, проникли до самых костей капитана; пригвожденный ревматизмом к креслу, он часами молча и недвижно сидел, лишь иногда, неудобно повернувшись, вскрикивал от боли и разражался проклятиями. Высокий, мускулистый, с большим отвислым животом, с тщательно выбритым, бронзовым от загара лицом, напитан походил на добродушного, мирно отдыхающего священника. И только пристальный повелительный взгляд его серых глаз говорил о привычке командовать, напоминая о «славном» прошлом капитана Льовета и оживляя в памяти соседей все мрачные были и небылицы, витавшие вокруг его имени.

Капитан провел жизнь в беспрестанной борьбе с английским королевским флотом, обманывая бдительность крейсеров, охотившихся за его неуловимым бригом, который перевозил «живой товар» с побережья Гвинеи на Антильские острова. Дерзкий, невозмутимо хладнокровный, капитан действовал всегда решительно, не зная колебаний.

Матросы передавали о нем страшные вещи. Ему ничего не стоило бросить за борт всю партию негров, лишь бы уйти от гнавшегося за ним крейсера; тщетно протягивались из воды руки, молившие о спасении: акулы, взметая пену мощными хвостами, стаями кидались на добычу и разрывали несчастных рабов, окрашивая кровью волны Атлантики. Восстания команды на своем бриге Льовет усмирял один, не зная иных помощников, кроме ружья и топора. Порой на него находили приступы слепой ярости, и он, словно дикий зверь, метался по палубе. Рассказывали о красивой женщине, сопровождавшей его в плавании, — как-то в припадке ревности капитан бросил ее с мостика в море.

И наряду с этим — порывы великодушия: не раз он щедрою рукой сыпал золото семьям своей команды. Ослепленный гневом, капитан мог убить близкого друга, — но если на его глазах смывало шквалом матроса с палубы, капитан, не раздумывая, кидался за ним в воду, не страшась ни моря, ни хищников. Случалось, он приходил в бешенство, заметив, что скупщик негров пытается обмануть его на несколько песет, — и в ту же ночь мог выбросить три-четыре тысячи дуро на одну из тех бесшабашных оргий, которыми так прославился в Гаване. «Капитан сперва ударит, потом слово скажет», — говорили о нем матросы. Однажды в открытом море, заподозрив, что помощник готовит заговор, Льовет тут же выстрелом размозжил ему череп.

И все же, несмотря на суровое лицо и мрачный взгляд, капитан был самым веселым человеком в поселке. Усевшись в кружок на берегу, в тени лодок, моряки от души смеялись, вспоминая проделки капитана. Однажды он устроил на бриге обед в честь африканского князька, продававшего ему рабов; когда негритянское величество и сопровождавшие его сановники перепились, капитан поступил как работорговец в рассказе Мериме: поднял паруса и продал своих гостей в рабство. А в другой раз, когда Льовета преследовал британский крейсер, он в одну ночь до неузнаваемости изменил свой бриг: перекрасил и поставил новую оснастку. У английских капитанов не было недостатка в приметах, чтобы опознать бриг дерзкого работорговца, а тут все приметы исчезли. Капитан Льовет, говорили береговые жители, настоящий морской цыган; обращается со своим судном, как барышник с ослом на ярмарке, прибегая к самым чудесным превращениям.

Жестокий и великодушный, не щадивший ни своей, ни чужой жизни, расчетливый в делах и безрассудный в часы забав — таков был капитан Льовет, которого торговцы на Кубе прозвали «великолепным»; и этим именем продолжали звать капитана немногочисленные матросы его прежней команды, которые еще таскали по земле больные ноги, охая и надрываясь от кашля.

Почти вконец разоренный темными сделками, капитан бросил «торговлю» и прочно засел в Кабаньяле, равнодушно наблюдая с порога своего дома, как мимо него проходит жизнь, и проклиная все на свете, когда ревматизм уж очень досаждал ему. Восторженные почитатели не забывали капитана; в былое время они беспрекословно выполняли его приказания и частенько сносили побои; теперь же, сидя по-стариковски рядом, с грустью вспоминали «большую дорогу», как капитан называл Атлантику, и подсчитывали, сколько раз они перешли с одной стороны «дороги» на другую — из Африки в Америку, борясь со штормами и обманывая бдительность океанских стражей. Летом, когда боль на время отпускала и ноги держали их крепче, старики шли на берег; там, воодушевленный видом родной стихии, капитан облегчал душу признанием, что ему ненавистна Англия, чьи ядра не раз свистели над его головой; и ненавистны пароходы, оскорбляющие святость моря. Темнеющие на горизонте клубы дыма несут смерть морскому флоту. Нет больше моряков! Вода принадлежит кочегарам.

В ненастные зимние дни капитана Льовета можно было нередко увидеть на берегу; ноздри его раздувались, точно он по-прежнему стоял на капитанском мостике и, чуя приближение бури, готовился сразиться с нею.

Как-то дождливым утром, заметив, что люди бегут к морю, капитан поспешил вслед за ними, недовольно отмахиваясь от близких, которые пытались его удержать. Среди вытащенных на берег темных лодок, на фоне мертвенно-серого моря с трепещущими белыми гребешками волн, сновали рыбаки в синих куртках и, накрывшись подолом верхней юбки от дождя, толпились женщины. Вдали, в густом тумане, застилавшем горизонт, точно обезумевшие овцы, рассыпались рыбачьи лодки; намокшие, потемневшие паруса были убраны, и лодки то беспомощно зарывались носом, то вздымались на гребне разъяренных волн. У входа в порт высилась гряда красных скал, отполированных морским прибоем; среди камней клокотала мутная пена, словно разлившаяся желчь взбешенного моря.

Впереди всех шел парусник с разбитыми мачтами; как мяч, прыгал он с волны на волну, несясь прямо на зловещие скалы. Матросы уже не боролись за жизнь; оцепенев от страха перед близостью смерти, они ничком лежали на палубе. Столпившиеся на берегу рыбаки кричали, что нужно, мол, выручить парусник из беды, бросить ему канат, на буксире привести в гавань; но даже самые отважные умолкали при виде огромных валов, которые то вздымались, то с ревом падали вниз, разбиваясь на тысячи брызг. Стоит сейчас выйти в море, как лодка опрокинется, — не успеешь и за весла взяться.

— Их надо спасти! Кто со мной? — прозвучал вдруг резкий, повелительный голос капитана Льовета. Он выпрямился, забыв о боли, глаза его дико сверкнули, руки задрожали от гнева, как бывало на бриге в минуту грозной опасности. Женщины испуганно переглянулись, а мужчины невольно попятились, образовав вокруг него широкий круг. Капитан выругался и поднял сжатые кулаки, готовый кинуться на весь этот трусливый сброд. Молчание толпы привело его в бешенство, словно перед ним стояла взбунтовавшаяся команда брига.

— С каких это пор капитан Льовет не находит людей, готовых выйти с ним в море? — загремел он, как властелин, привыкший к повиновению подданных, как бог, оскорбленный неожиданным бегством верующих из храма. Он говорил по-кастильски[192], что было для него признаком слепой ярости.

— Здесь капитан! — раздалось одновременно несколько старческих голосов.

И, проложив себе дорогу, на середину круга вышли пять стариков, пять живых мертвецов, истощивших свои силы в борьбе с морем, — последние матросы капитана Льовета. Нависшая опасность и привычка к слепому повиновению вдохнули в них прежнее мужество. Одни тяжело волочили ноги, другие смешно семенили и как-то по-птичьи подпрыгивали, а у шедшего последним мутные зрачки широко открытых угасших глаз были недвижно устремлены вдаль. Старики дрожали от холода, несмотря на доверху застегнутые желтые байковые куртки и теплые шапки, надетые поверх вдвое сложенных головных платков. Старая гвардия шла на смерть. Из толпы бросились к ним женщины и дети.

— Дедушка! — кричали внуки.

— Отец! — стонали дочери.

Но, подобно дряхлым клячам, оживающим при звуке боевой трубы, старики молодцевато выпрямились и оттолкнули цеплявшихся за них детей и внуков.

— Здесь, капитан! — повторили они в ответ на зов командира.

Во главе со своим кумиром старые морские волки проковыляли сквозь толпу к берегу, чтобы спустить лодку. Лица их покраснели от натуги, в бессильной ярости вздулись жилы на шее, но все усилия были напрасны. Раздраженные своей немощностью, они готовы были совершить еще одну попытку, но на них уже бросилась толпа, негодуя против ненужной жертвы, и стеной отгородила стариков от моря.

— Пустите меня, трусы! Не троньте, убью! — рычал капитан Льовет.

Впервые люди, восторженно почитавшие его, решились на подобное. насилие. Они крепко держали старого безумца, глухие к его мольбам, безразличные к проклятьям.

Меж тем покинутый на произвол судьбы парусник несся, прыгая по волнам, навстречу своей гибели. Еще мгновение — и он разобьется о скалы среди водоворота клокочущей пены; а человек, который презирал жизнь ближних и мог скормить акулам целое племя негров, грозный капитан, чье имя гремело, как мрачная легенда, молил, проклинал и рвался из цепких рук, чтобы отдать свою жизнь для спасения чужих, неведомых людей. Когда же иссякли последние силы, капитан Льовет зарыдал, как ребенок.

Покинутый парусник

Пер. И. Лейтнер

Морской берег в Торресалинас, усеянный множеством лодок, был излюбленным местом сборищ окрестного населения. Выбрав тенистое место, ребятишки, лежа на животе, играли в карты, а старики, покуривая привезенные из Алжира глиняные трубки, вели беседу о рыбной ловле или вспоминали былые рейсы к берегам Гибралтара и Африки в те счастливые времена, когда сатане еще не пришло в голову изобрести то, что люди называют нынче: Табачное управление.

Вереница легких парусных лодок, окрашенных в белый или голубой цвет, чуть подавшись вперед мачтой, вытянулась у берега там, где плескались волны, набегая на гладкий, отполированный до блеска песок. За ними, чернея просмоленным брюхом, стояли попарно рыбачьи лодки, готовые выйти в море и распластать в его волнах широкий веер сетей; и наконец последними шли старые ветхие посудины; вокруг них суетились конопатчики и горячим варом смолили им бока, чтобы они вновь могли пуститься в скучное и утомительное плаванье по Средиземному морю: перебросить груз соли на Балеарские острова или корзины с душистыми фруктами из валенсийских садов к алжирским берегам, а чаще всего арбузы и картофель для военного гарнизона в Гибралтаре.

В течение года постояльцы на побережье менялись; старые посудины выходили после починки в море, вслед за ними покидали свое место суда с рыболовными снастями, — и только одна лодка, без паруса, без мачты, словно брошенная на произвол судьбы, по-прежнему грустно темнела на берегу, все глубже уходя в песок; лишь сидящий в тени карабинер разделял ее печальное одиночество.

Трещали рассохшиеся доски, линяла под солнцем краска, горячий ветер заносил песком оголенную палубу. Но горделивые и стройные очертания покинутой лодки, ее тонкий профиль и строгие подобранные бока — все говорило о том, что еще совсем недавно она была легким, смелым и быстроходным судном, презирающим все морские опасности. Грустный отпечаток уходящей красоты лежал на ней. Разве не так гибнет на арене цирка некогда гордый боевой конь?

У покинутой лодки не осталось даже имени. На корме и на бортах не было ни одной надписи, ни одного знака или номера, как полагается по морским законам. Неведомое судно умирало среди других парусников, с гордостью носивших свои прославленные имена, — так погибают иные люди, упорно, до самой смерти, оберегающие тайну своей жизни.

Но в действительности все было иначе. Люди в Торресалинас отлично знали лодку, и если кому приходило в голову завести о ней разговор, все кругом, лукаво подмигивая, усмехались, точно вспоминали при этом необыкновенно забавный случай.

Однажды утром, когда морские волны сверкали и переливались под солнцем, точно темная лазурь ночного неба, затканная мириадами звезд, старый рыбак, усевшись в тени покинутой лодки, поведал мне ее историю.

— Этот парусник, — начал оп, любовно похлопывая по рассохшемуся, полузасыпанному песком остову, — был самым дерзким и отважным судном на побережье между Аликанте и Картахеной. Пресвятая дева! Кучи денег загребал этот удалой смельчак! Из трюма его рекой текли монеты. Десятка два рейсов — никак не меньше — сделал «Забияка» от Орана и обратно, и всякий раз брюхо его было до отказа набито тюками.

«Забияка»! Меня поразило это странное, редко встречающееся название.

— Так ведь это его прозвище, кабальеро, — заметил рыбак. — Здесь у нас любят давать клички и людям и лодкам. Священник на то он и ученый — может по всем правилам окрестить человека, но настоящее имя даст ему только народ. Меня, к примеру, назвали при крещении Фелипе, но если вам вздумается вдруг разыскивать меня, спросите лучше, где живет Кастелар, — такое уж прозвище я получил от людей за то, что люблю поболтать с приезжими, — да и в таверне вы, кроме меня, не найдете пи одного грамотного, чтобы газету вслух почитал. Вон того паренька, что несет корзину с рыбой, прозвали Чиспас, а хозяина его — Капо; и так мы окрестили каждого. Рыбак ломает себе голову, как бы покрасивее назвать свою новую лодку и вывести ее имя на корме; наконец придумал: «Беспорочное зачатие», а то, скажем, «Роза морей» или «Два друга»; но за дело взялся народ с его страстью давать прозвища — и смотришь, лодки уже зовутся «Индюшкой», «Попугаем» и «Голышом». И пусть рыбаки еще скажут спасибо, что никто не придумал словечка покрепче. У моего брата самая красивая лодка в округе; мы ее покрасили в желтый и белый цвет и назвали Камилой, по имени моей дочки. Но в день спуска на воду какому-то мальчонке на берегу взбрело в голову, будто новая лодка смахивает на яичницу. И — хотите верьте, хотите нет, — но все ее знают только под этим прозвищем.

— Ну, а как было с «Забиякой»?

— Видите ли, по-настоящему парусник звался «Решительный», но за то, что он быстро носился по волнам и яростно воевал с бурей, мы его прозвали «Забиякой», — как неугомонного, драчливого человека… А теперь послушайте, в какую беду попал наш «Забияка», возвращаясь из Орана в последний раз, — тому минуло уж год с лишним.

Старик огляделся по сторонам и, убедившись, что никого поблизости нет, продолжал с добродушной улыбкой:

— Знаете, я ведь тоже был в тот рейс на паруснике, но, не будь мы сейчас одни, я бы в этом ни за что не признался. Конечно, вы меня не выдадите. Черт возьми! Никто не считал для себя зазорным плавать на «Забияке». Все эти таможни, карабинеры и шлюпки Табачного управления придуманы не богом, а нашим правительством с одной целью — народ обирать. Никогда не поверю, будто грешно заниматься контрабандой. Что ж поделать, коли нет другой возможности на хлеб заработать? Разве мы не рискуем своей шкурой в море и свободой на суше? Контрабанда — занятие смелых и частных бедняков, и господь с нас за это не взыщет.

Неплохо мне жилось в те времена! Мы делали по два рейса в месяц, и люди в поселке жили так, что прямо сердце радовалось. Хватало на всех: и на нас, береговых жителей, и на бедняг, что носят военную форму, да все равно не знают, как на две песеты в день семью прокормить.

Однако дела пошли на убыль; «Забияка» все реже и реже выходил в море, надо было соблюдать осторожность: капитану шепнули, что «Забияку» взяли на мушку и готовятся вот-вот наложить на нее лапу.

В последнем рейсе нас было восемь человек на борту. Из Орана мы вышли с рассветом, а в полдень когда мы были близ Картахены, на горизонте появилось черное облачко; вскоре оно превратилось в судно, отлично знакомое каждому моряку: за нами гналась канонерка из Аликанте. Уж лучше бы в открытом море буря разыгралась! Мы шли при свежем попутном ветре на всех парусах. Но что толку от парусов, если при всех новшествах и выдумках даже настоящий моряк больше никому не нужен.

Не то чтобы они нас догоняли, — нет, сеньор. Уж поверьте, «Забияка» никогда не даст себя догнать при свежем ветре. Парусник мчался, как дельфин, зарывшись носом в воду, только волны перекатывались через палубу. Но ведь на канонерке машины и кочегар работал на славу; с каждым часом все яснее различали мы гнавшегося за нами врага. Расстояние, впрочем, сокращалось не так-то быстро. Конечно, случись это под вечер — темнота наступила бы раньше, чем таможенники успели бы нас настичь; а сцапать нас в темноте не так просто! Но впереди еще был целый день, мы шли вдоль берега, — словом, всё говорило за то, что нас поймают, прежде чем стемнеет.

Капитан не выпускал из рук руля; он понимал, что от одного неосторожного поворота может погибнуть все дело. Вдруг белый дымок отделился от борта канонерки, и мы услышали грохот пушечного выстрела. Ядра нам увидеть не пришлось, и мы весело расхохотались, гордясь, что враг так необычно и шумно нас приветствует.

Грянул новый пушечный выстрел, только на этот раз с канонерки целились похитрее. Свистящее ядро огромной птицей пролетело над парусником — и мачта рухнула, угодив по ноге одному из команды; взметнулись обрывки канатов, поникли клочья паруса. Тут, признаюсь, мы малость струсили. Впереди маячила тюрьма… Черт возьми! Попасть за решетку наравне с грабителями лишь за то, что ты честным трудом зарабатываешь кусок хлеба для семьи, — это, пожалуй, пострашней, чем выдержать ночную бурю! Однако капитан «Забияки» стоил не меньше своего парусника.

— Не робей, ребята! Доставай запасной парус. Шевелись проворней — и будет порядок.

Повторять дважды нам не пришлось, а проворства у нас было хоть отбавляй. Бедняга со сломанной ногой корчился на корме, как ящерица, громко охая и умоляя ради всех святых подать хоть глоток воды. Но нам было не до него и, прикинувшись глухими, мы молча распутывали снасти; не прошло и десяти минут, как новый парус уже взвился вверх.

Капитан изменил курс. Бесполезно было в море бороться против врага, который идет под парами и плюется ядрами. К берегу, а там что бог даст!

Мы шли на Торресалинас, в наш родной поселок, где у каждого из нас было полно друзей. Увидев, что мы повернули к берегу, канонерка прекратила стрельбу. Враг считал нас погибшими и, уверенный в победе, больше не торопился. Толкавшийся на берегу народ заметил нас, и весть о том, что «Забияка» идет к берегу, а за ним гонится канонерка, вмиг облетела поселок.

Надо было видеть, что тут поднялось! Настоящая буря, поверьте, кабальеро. Ведь половина поселка с нами в родстве, а остальные так или иначе кормились от нашего «дела». Берег кишел людьми, как муравейник. Мужчины, женщины и дети с тревогой следили за нами. Когда же «Забияка», напрягая последние силы, устремился вперед, оставив далеко позади себя канонерку, раздался громкий крик торжества: было ясно, что мы выиграли у противника не меньше, чем полчаса времени.

Сам алькальд вышел на берег, чтобы оказать нам поддержку и помощь. А карабинеры, отличные парни, жившие среди нас почти как свои, отошли в сторонку, — они понимали, в чем дело, и не хотели идти против бедняков.

— К берегу, ребята! — закричал наш капитан. — Выбрасывайся на берег! Самое важное — спасти тюки и людей. А наш «Забияка» уж как-нибудь выпутается из беды.

И, почти не убирая парусов, мы с ходу врезаемся в берег и зарываемся носом в песок. Ну, тут закипела работа! Господи, как вспомню, просто не верится, что все происходило наяву. Поселок скопом набросился на парусник и взял его приступом; мальчишки, как мышата, скользнули в трюм.

— Живее! Шевелись! Не то сейчас придут солдаты!

Тюки летели из трюма на палубу, падали в воду, их на лету подхватывали разувшиеся мужчины и высоко подобравшие подол женщины. Тюки мелькали в воздухе, исчезая из глаз, точно их никогда н не было. Весь груз пропал, как сквозь землю провалился. Лишь облако табачной пыли носилось над Торресалинас, проникая в щели домов.

Но тут выступил с отеческим словом алькальд.

— Дружище, так не годится, — сказал он капитану. — Народ все расхватал, карабинеры вправе жаловаться. Надо же хоть пару тюков на палубе оставить, а то непонятно, чего они за вами гнались.

Капитан не спорил.

— Ладно, давайте сюда два мешка с табаком подешевле. Хватит им и этого.

И он зашагал к поселку, унося с собой все бумаги парусника. Потом внезапно обернулся — сатана, а не человек, никогда не растеряется.

— Все стереть, чтобы ни одного знака не осталось!

У лодки — ну точно ноги выросли. Выйдя из воды, она потащилась по песку среди облепившей ее толпы. Люди трудились, подбадривая себя веселыми шутками:

— Вот так незадача для таможенников! Остались бедняги с носом!

Жена и мать на руках отнесли домой пострадавшего моряка. По дороге, охая от боли при каждом резком толчке, он глотал слезы и вместе с другими смеялся, глядя, как соседи спасают груз. Ну и забава!

Когда за дверями домов исчезли последние тюки с табаком, принялись за судно. Люди вмиг растащили паруса, якорь, весла, даже мачту сняли, и ватага мальчишек на плечах потащила ее на другой конец поселка. Словом, как следует общипали парусник, превратили его в старую, негодную рухлядь.

А конопатчики тем временем знай себе мажут «Забияку», и тот на глазах меняется — ну точь-в-точь цыганский осел на ярмарке. Раз-другой кистью взмахнули — и уж в помине не осталось ни имени, ни этих проклятых реестровых номеров да записей на бортах, что служат ярлыком для каждого судна.

Канонерка бросила якорь в ту самую минуту, когда за околицей исчезли последние канаты с парусника. Я остался на берегу: уж очень мне хотелось поглядеть, чем все кончится; а чтобы не бросаться в глаза таможенникам, взялся помочь приятелю, выходившему в море на рыбачьей лодке.

Канонерка спустила на воду военный шлюп, и на берег выскочила кучка солдат с ружьями наперевес. Шедший впереди боцман отчаянно чертыхался, глядя на «Забияку» и на карабинеров, завладевших судном.

Все население Торресалинас втихомолку смеялось над нашей проделкой, а я хохотал пуще всех. Да и было с чего: видели бы вы, как вытянулись рожи у таможенников, когда вместо ценного груза они нашли в лодке всего-навсего несколько пачек дешевого табаку.

— Ну, а как потом все обошлось? — спросил я старика. — Никто не поплатился?

— А кто мог поплатиться? Разве что наш бедный «Забияка». Верно, его взяли под арест. Горы бумаги извели, половину поселка на допрос вызывали, но оказалось, что никто ничего не знает. «Матрикул лодки?» — Молча пожимают плечами, — надписи-то на ней нет. «А из кого состояла команда?» — «Из каких-то неведомых людей; вытащили лодку на берег, да и пустились наутек». Так ничего и не добились.

— Ну а груз? — спросил я.

— Мы его весь продали. Вы не знаете бедняков. Едва «Забияка» пристал к берегу, каждый подхватил свой тюк и давай бежать, чтобы поскорее его припрятать. А на другой день все было отдано в руки капитана, — пачка табаку не пропала! Тот, кто рискует своей шкурой ради куска хлеба да частенько глядит в лицо смерти, не боится искушений…

— И вот с тех пор, — продолжал старик, — бедный наш «Забияка» попал в пленники. Но не беда! Скоро он выйдет в море со своим капитаном. Похоже на то, что писанина кончилась, лодку пустят с аукциона, а купит ее прежний владелец и даст цену, какую ему вздумается.

— А если кто-нибудь даст больше?

— Кто ж на это пойдет? Нечто мы разбойники? Весь поселок знает, кто настоящий хозяин парусника. У кого же хватит совести стать ему поперек дороги? Мы честные люди. Пусть каждый владеет своим добром. А море — оно божье, и нам, беднякам, положено кормиться от него, хоть это и не по вкусу нашему правительству.

Примечания

1

К. Маркс и Ф. Энгельс, Об искусстве, изд. «Искусство», М. — Л. 1937, стр. 243.

2

К. Маркс и Ф. Энгельс, Собрание сочинений, т. X, стр. 726.

3

Олья подрида — национальное испанское блюдо: горячий винегрет из мяса и овощей.

4

Вакх — бог вина; Церера — богиня плодородия (миф.).

5

Конкинерос — прозвище жителей Пуэрто де Санта Мария, происходящее от названия ракушек. (Прим. автора.)

6

Лима — столица Перу.

7

Перогрульо — персонаж испанской народной сказки.

8

Беги, скройся, молчи! (лат.)

9

Перико — простак (исп.).

10

Мари-Кастанья — персонаж испанской народной сказки.

11

Очаранский силач был настоящим Геркулесом, и о его подвигах я рассказал в «Главах одной книги». (Прим. автора.)

12

Фанега — мера емкости, равная 55,5 л.

13

Столицу Кастилии (лат.).

14

Добродетель незыблема (лат.).

15

Паралипоменон — греческое название двух последних книг Ветхого завета, излагающих события, о которых не упоминается в предыдущих книгах.

16

Куахадо — блюдо из рубленого мяса с овощами, яйцами и сахаром.

17

Мария де Агреда (XVII в.) — испанская монахиня, славившаяся своими «видениями».

18

Метод рассуждений — один из методов схоластического богословия.

19

Непосредственное постижение — богословский термин, означающий постижение сущности бога без участия разума.

20

Амадис, Ориана — персонажи рыцарского романа «Амадис Галльский» (XVI в.).

21

Эгерия — (миф.) нимфа, с которой советовался один из первых римских царей, Нума Помпилий.

22

Новена — девятидневное богослужение (исп.).

23

Святой Иероним — деятель римской церкви (330–419), — автор латинского перевода библии.

24

Хуан де ла Крус — испанский монах (XVI в.), основал вместе с Тересой де Хесус монашеский орден кармелитов.

25

Царственный пророк — библейский царь-пророк Давид.

26

Нимврод — легендарный библейский царь; искусный охотник.

27

Фиваида — область в древнем Египте, куда удалялись на покаяние христианские отшельники.

28

Иоанн Златоуст (347–407) — известный греческий церковный деятель и писатель.

29

Фанега — здесь: мера площади, приблизительно равная 2/3 га.

30

Эней — (миф.) легендарный царь, сын богини Афродиты.

31

Каллимах — греческий порт и ученый (III в. до н. э.).

32

Либуша — легендарная правительница древней Чехии.

33

Согласно библейской легенде, ангелы явились Аврааму и предсказали ему рождение Исаака.

34

Гиппокентавр — (миф.) дикий обитатель гор и рощ, изображавшийся в виде полуконя-получеловека.

35

Бабьека — легендарный конь Сида, героя испанских сказаний.

36

Буцефал — конь Александра Македонского.

37

Согласно мифологии, бог Солнца разъезжает по небу в колеснице, запряженной огненными конями.

38

Гарроча — копье пикадора (участника боя быков).

39

Романсы — испанские стихотворные героические сказания.

40

Католические короли — Фердинанд Арагонский и Исабелла Кастильская; в их царствование произошло образование единого испанского государства.

41

Боабдил — последний мавританский король Гранады.

42

Львиный двор — двор в Альгамбре, резиденции мавританских королей в Гранаде.

43

Иньиго (Игнатий) де Лойола (начало XVI в.) — основатель ордена иезуитов, причисленный католической церковью к лику святых.

44

Оглашенный — обращенный в христианство, которому предстоит церемония крещения.

45

Елеосвящение (или соборование) — помазание больного елеем перед смертью.

46

Цирцея — волшебница, персонаж «Одиссеи» Гомера.

47

Федра — (миф.) жена царя Тезея, влюбившаяся в своего пасынка Ипполита.

48

Изречение из псалмов Давида; здесь означает: одна беда рождает другую.

49

Амнон (библ.) — старший сын царя Давида. Фамарь — дочь царя Давида от второй жены.

50

Дина (библ.) — дочь патриарха Иакова.

51

Патмосский орел. — Имеется в виду легендарный автор апокалипсиса — Иоанн Богослов, по преданию написавший эту книгу на острове Патмос в Эгейском море.

52

Юдифь (библ.) — легендарная героиня, умертвившая полководца ассирийцев Олоферна.

53

Сисара (библ.) — ханаанский полководец, предательски убитый во время сна в шатре у Иаили.

54

Свирепый гиббелин — Данте, принадлежавший к партии гиббелинов — сторонников власти императоров.

55

Пигмалион — легендарный греческий скульптор, влюбившийся в изваянную им статую, которая была оживлена богами.

56

Бонавентура — итальянский церковный деятель XIII века.

57

Первый и последний — так апостол Иоанн Богослов называет в евангелии Иисуса Христа.

58

Иоав (библ.) — племянник царя Давида, один из его полководцев.

59

Амессай (библ.) — племянник царя Давида, один из его полководцев, предательски убитый Иоавом.

60

Катулл — древнеримский поэт-лирик (I в. до н. э.).

61

Арроба — мера веса, равная 11,5 кг.

62

По библейской легенде, Исав продал младшему брату Иакову свое первородство за чечевичную похлебку.

63

«Новый человек» (еванг.) — человек, свободный от грехов, в отличие от «ветхого человека», отягощенного грехами.

64

Матильда, Малек-Адель — персонажи из романа французской писательницы Коттень (конец XVIII в.) «Матильда, или Крестовые походы».

65

Храмовник, Ревекка, леди Ровена, Айвенго — персонажи романа Вальтера Скотта «Айвенго».

66

Де Лавальер — любовница французского короля Людовика XIV.

67

Алькальд — городской голова, староста (в деревне); коррехидор — представитель центральной судебной власти, наделённый обширными полномочиями.

68

Инфанта Микомикона — героиня рыцарских романов, упоминаемых в «Дон Кихоте» Сервантеса.

69

Артемисия — царица Карии, в древности считавшаяся образцом супружеской любви и преданности.

70

Диспенсация — разрешение папы римского сделать исключение из каких-либо церковных постановлений иди правил.

71

Исаия — один из библейских пророков.

72

Эдом — горная страна на юге Палестины.

73

Энона — сводня; кормилица Федры в трагедии Расина «Федра». Селестина — сводня; персонаж испанского романа Ф. Рохаса «Селестина» (XV в.).

74

«Ангел господень» — католическая молитва (лат.).

75

Плектр — тонкая пластинка, употреблявшаяся при игре на струнных инструментах.

76

Дафнис, Хлоя — персонажи пастушеского романа греческого писателя Лонга «Дафнис и Хлоя».

77

Невестка Ноэмини — Руфь, героиня библейской книги «Руфь».

78

Лаура, Беатриче, Джульетта, Маргарита, Элеонора — женские образы, воспетые великими поэтами Петраркой, Данте, Шекспиром, Гете, Тассо.

79

Цинтия (Кинфия), Гликера, Лесбия — имена возлюбленных, прославлявшихся греческими и римскими поэтами.

80

Вашти — жена библейского царя Агасфера. Эсфирь — вторая жена Агасфера.

81

Суламифь — возлюбленная Царя Соломона («Песнь песней»).

82

Ревекка (библ.) — жена Исаака, мать Иакова.

83

Аспазия — знаменитая греческая гетера времен Перикла (V в. н. э.); славилась своим умом.

84

Гипатия — женщина-философ в Александрии (V в. н. э.).

85

Стола — длинное просторное платье римских женщин.

86

Пеплос — просторное женское платье (греч.).

87

То есть святому Иосифу. Пепита — уменьшительное от Хосефа (женская форма имени Хосе — Иосиф).

88

Дон Родриго Кальдерон — фаворит герцога Лермы, фактического правителя государства при Филиппе III; был казнен после смерти Филиппа III и отставки Лермы.

89

«Анабасис» — произведение Ксенофонта (IV в. до н. э.), описывающее отступление десятитысячного греческого отряда от Месопотамии к Мраморному морю, в этом походе участвовал и Ксенофонт.

90

Ямвлих (II в.) — греческий писатель.

91

Аполлоний Тианский (I в.) — греческий философ-мистик.

92

Краузисты — последователи вульгарного немецкого философа-идеалиста Краузе (XIX в.), более известного в Испании, чем на его родине.

93

Санса дель Рио — испанский философ-идеалист XIX века.

94

«Золотая легенда» — собрание легенд о святых, написанных Якобом де Ворагине (XIII в.).

95

Викентий (Висенте) Феррер — доминиканский проповедник (XIV–XV вв.).

96

Филемон и Бавкида (миф.) — счастливая супружеская чета.

97

Фьерабрас — храбрый великан, персонаж рыцарских романов.

98

Перикито — уменьшительное от Педро.

99

И ничего без тебя на божественный свет не родится.

Радости нет без тебя никакой и прелести в мире (лат.).

100

Гарсиа де Паредес — знаменитый испанский воин (XV—XVI вв.).

101

2 мая 1808 года в Мадриде произошло вооруженное восстание против французских захватчиков, жестоко подавленное наполеоновскими войсками.

102

Милон Кротонский — древнегреческий атлет.

103

Квиринал — папский дворец в Риме.

104

Искаженное французское dites-donc — скажите.

105

Намек на подавление восстания 1831 года в Варшаве,

106

Абен-Умейя — предводитель восстания мавров в царствование Филиппа II.

107

Альгвасил — полицейский; судебный пристав.

108

Синдик — лицо, уполномоченное сельской общиной вести судебные дела.

109

Аюнтамьенто — муниципалитет.

110

Пепе Бутылка — прозвище, данное испанцами Жозефу Бонапарту.

111

Агустин Дуран (1793–1872) — испанский критик и поэт, составитель капитального сборника испанских народных романсов.

112

Эстебанильо Гонсалес — герой одноименной плутовской повести (1648) анонимного испанского автора.

113

Декан — старшина церковного капитула.

114

Сайнеты, ауто — драматургические жанры малых форм, распространенные в Испании.

115

Даю, чтобы и ты дал (лат.).

116

Рехидор — член городского совета.

117

Ховельянос Гаспар Мельчор (1744–1811) — испанский политический деятель и литератор, крупнейший представитель испанского Просвещения.

118

«Школа „офранцуженных“» — последователи французских просветителей.

119

Сенья — краткая форма обращения «сеньора».

120

Франсиско Гомес де Кеведо-и-Вильегас (1580–1645) — известный испанский писатель-сатирик.

121

Альпаргаты — плетеная веревочная обувь.

122

Совершенно своеобразная (лат.).

123

Гардунья — хорек (исп.).

124

Памплона — главный город Наварры. Во время многочисленных войн с Францией Памплона неоднократно подвергалась длительным осадам.

125

Десятина — налог в размере одной десятой части урожая, примиция — налог на первые плоды урожая, выплачиваемые натурой. До конца XVIII века оба эти налога собирались в пользу церкви. Ко времени описываемых событий десятина была передана в разряд государственных налогов.

126

Ты сказал; вот именно (лат.).

127

Непрошенное оправдание доказывает виновность. Каков человек, такова и речь его. Достаточно уже сказано, прекратим разговор (лат.).

128

Амфитрион — гостеприимный хозяин.

129

Католический заупокойный псалом.

130

Арчена — городок в провинции Мурсия. Мурсийцы пользовались в Испании репутацией хитроватых и проницательных людей.

131

Пардо — одна из резиденций испанских королей, расположенная вблизи Мадрида.

132

Коррехимьенто — резиденция коррехидора.

133

Фраза из романа Кеведо «История жизни пройдохи по имени дон Пабло…», которую произносит главный герой романа и которая значит: «Будь осторожен!» Эта фраза стала нарицательной.

134

Буквально: «После туч… Диана» (то есть луна). Аларкон обыгрывает известное латинское выражение Post nubila Phoebus —«После туч — Феб» (то есть солнце), что означает: мрачные времена сменяются светлыми. Под Дианой здесь подразумевается супруга коррехидора.

135

Имеется в виду первая карлистская война за престолонаследие (1833–1840) между сторонниками малолетней Исабеллы, дочери Фердинанда VII, и ее дядей, доном Карлосом.

136

Смысловая фамилия; в переводе означает: три участка земли и большая дорога.

137

Майорат — родовое дворянское поместье, которое передавалось из поколения в поколение старшему сыну, наследующему родовой титул.

138

Слова «жрать Конституцию» — намек на получившую широкую известность во время революции 1820–1823 годов народную песню: «На, жри, собака!», обращенную к дворянам, которые вынуждены были признать демократическую конституцию 1812 года.

139

Сумалакарреги Томас — полковник, командовавший войсками дона Карлоса, претендента на испанский престол.

140

Пусть читатель сам заполнит многоточие названием деревушки в области Гор, которое он считает подходящим к случаю, ибо я не осмелюсь этого сделать на свой собственный риск, хорошо зная крайнюю щепетильность моих земляков из числа благородных идальго. (Прим. автора.)

141

Сан-Кинтин (Сен-Кентен) — город во Франции, близ которого испанские войска Филиппа II в 1557 году одержали победу над французской армией.

142

Дон Пелайо, Инфансон де ла Вега — астурийский король, в битве при Ковадонге (718 г.) остановивший дальнейшее продвижение мавров на север Пиренейского полуострова.

143

Подлинные слова дона Робустьяно. (Прим. автора).

144

Смысловая фамилия; в переводе означает: кукурузный початок.

145

Xандало — кличка, которой горцы Северной Испании наделяют андалусцев или своих земляков, отправившихся в Андалусию на заработки.

146

Бандерилья — небольшой дротик с загнутым наконечником, который во время боя быков вонзают в шею животного, чтобы возбудить его ярость.

147

Прелестная женщина (франц.).

148

Смысловая фамилия; в переводе означает: шесть канав и две калитки на лугу.

149

Тирант Белый — герой каталонского рыцарского романа Жоаннэ Мартореля «История славного рыцаря Тиранта Белого» (XV в.).

150

Во веки веков! (лат.)

151

Куканья — мачта с подвешенными наверху призами.

152

Обычай воспевать подобным образом жениха и до сих пор довольно распространен в области Гор; но чаще всего эти песни исполняют не в честь женихов, а в честь юношей, когда они после долгого отсутствия возвращаются домой, приобретя богатство; а также в честь местного святого во время процессии. Стихи, вложенные в уста второго хора, в подобных случаях исполняются всегда в качестве припева, причем в первой строке соответственно подставляется имя святого, покровителя данного селения. (Прим. автора.)

153

Произведя необходимые замены (лат.).

154

Тарин — староиспанская мелкая серебряная монета.

155

Смысловая фамилия: Кануто — доносчик, наушник; просодия — наука о стихосложении; болтун (исп.).

156

Хвала господу! (лат.)

157

Народная поговорка, Саламанка в старину славилась своим университетом.

158

Дом в виде замкнутого четырехугольника, обнесенного галереей, на которую выходят двери квартир.

159

Имеется в виду революция 1868 года в Испании.

160

Мус — карточная игра.

161

Глаголом и мечом (лат.).

162

Саладеро — тюрьма в Мадриде.

163

Центральная площадь в Мадриде.

164

С самого начала (лат.).

165

В крайних обстоятельствах (лат.).

166

Модница (англ.).

167

На чашку чая (англ.).

168

Косидо — блюдо из мяса и овощей.

169

«Рамаяна» — древнеиндийская эпическая поэма.

170

Корраль — загон для скота.

171

Под знаком вечности (лат.).

172

Индианцы — так называли в Испании людей, отправлявшихся в Новый Свет (Вест-Индию) в надежде разбогатеть.

173

Вполне, целиком (лат.).

174

У католиков существует поверие, будто святой Антоний, если ему помолиться, помогает найти потерянное.

175

Народная песня времен французской революции, конца XVIII века.

176

Фалес, Парменид — древнегреческие философы, Мишле Карл-Людвиг — немецкий философ (XIX в.).

177

Не живите! (лат.)

178

Престолы, господства — ангельские чины в католической теологии.

179

Отрицаю сию посылку (лат.).

180

Томист — последователь философии Фомы Аквинского, средневекового теолога и философа-схоласта.

181

По библейскому преданию, бог, желая испытать Иова, наслал на него нищету и болезни, — тело его покрылось струпьями, которые он счищал черепком.

182

Дунс Скот Иоанн (он. 1270–1308) — английский философ-схоласт. Эспартеро Бальдомеро — испанский генерал и государственный деятель XIX в.

183

Консультативная комиссия — орган законодательной власти, который избирался кортесами (испанским парламентом) и представлял их в промежутке между сессиями.

184

Колома Луис (1851–1915) — испанский писатель, член ордена иезуитов. Имеется в виду его фраза из романа «Ничтожества» «Pequeñeces» о том, что на четырнадцать распутниц приходится сто двадцать порядочных женщин.

185

Нежелательным лицом (лат.)

186

Так поднимаются к звездам! (лат.)

187

По библейской легенде, иудейский царь Давид победил в единоборстве великана Голиафа.

188

Уэрта — орошаемая плодородная равнина в провинциях Валенсия и Мурсия.

189

Бесеролес — азбука (валенсийское наречие).

190

Борда — незаконное дитя, подкидыш (просторечье).

191

Вара — мера длины, равная 83,5 см.

192

По-кастильски — то есть на чисто испанском языке; коренные жители провинции Валенсии говорят на местном наречии.

Content

Испанские повести и рассказы

Испанские повести и рассказы XIX века

Испанские повести и рассказы

Фернан Кабальеро 1796-1877

Теща дьявола Пер. Р. Похлебкин

Долог век, да недолговечно счастье Пер. И. Лейтнер

Антонио де Труэба 1819-1889

Компот Пер. Н. Фарфель

Примерный урок Пер. Н. Фарфель

Златоуст Пер. Н. Фарфель

Ослиные уши Пер. Н. Фарфель

Хуан Валера 1824-1905

Пепита Хименес Nescit labi virtus Пер. А. Старостин

I Письма племянника

II Паралипоменон

III Эпилог

Педро Антонио де Аларкон 1833-1891

Предатель Пер. Н. Медведев

Угольщик-алькальд Пер. Н. Медведев

Сельское происшествие Пер. Н. Трауберг

Треугольная шляпа Правдивая повесть о событии, воспетом в романсах и переданном здесь так, как оно произошло Пер. Н. Медведев

От автора

Глава I О том, какое тогда было время

Глава II О том, как тогда жили люди

Глава III Do ut des

Глава IV Жена

Глава V Муж

Глава VI Таланты супружеской четы

Глава VII Основа счастья

Глава VIII Человек в треугольной шляпе

Глава IX Но-о, серая!

Глава X С крыши виноградной беседки

Глава XI Осада Памплоны

Глава XII Десятины и примиции

Глава XIII Один другого стоит

Глава XIV Советы Гардуньи

Глава XV Прозаическое прощание

Глава XVI Зловещая птица

Глава XVII Деревенский алькaльд

Глава XVIII, Из которой читатель узнает, что у дядюшки Лукаса был очень чуткий сон

Глава XIX Глас вопиющего в пустыне

Глава XX Сомнения и действительность

Глава XXI Защищайтесь!

Глава XXII Гардунья лезет вон из кожи

Глава XXIII Снова пустыня и уже знакомые голоса

Глава XXIV Король того времени

Глава XXV Звезда Гардуньи

Глава XXVI Внезапное решение

Глава XXVII Именем короля!

Глава XXVIII «Пресвятая Богородица, спаси нас! Половина первого, все спокойно»

Глава XXIX Post nubila… Diana

Глава XXX Знатная сеньора

Глава XXXI Мера за меру

Глава XXXII Вера и гору с места сдвинет

Глава XXXIII Ну, а ты?

Глава XXXIV А ведь коррехидорша тоже недурна!

Глава XXXV Приказ повелительницы

Глава XXXVI Заключение, мораль и эпилог

Хосе Мариа де Переда 1833-1905

Герб и мошна Пер. З. Плавскин и Г. Степанов

Бенито Перес Гальдос 1843-1920

Торквемада на костре Пер. М. Абезгауз

Леопольдо Алас 1852-1901

Прощай, Кордера! Пер. Р. Похлебкин

Опротестованный вексель Пер. М. Абезгауз

Доктор Пертинакс Пер. М. Абезгауз

Двойным путем Пер. М. Абезгауз

Кукурузный хлеб Пер. М. Абезгауз

Хоакин Дисента 1863-1917

Воробьиное гнездо Пер. Н. Трауберг

Разрыв Пер. Н. Трауберг

«Храбрецы» Пер. Р. Похлебкин

Мадроньо Пер. Р. Похлебкин

Подвиг матери Пер. Р. Похлебкин

Висенте Бласко Ибаньес 1867-1928

Мусорщик Пер. И. Лейтнер

Гробница Али-Бельюса Пер. М. Абезгауз

У райских врат Пер. Р. Похлебкин

Печальная весна Пер. Н. Поляк

В море Пер. М. Абезгауз

Стена Пер. М. Абезгауз

Двойной выстрел Пер. М. Абезгауз

«Людоед» Пер. М. Абезгауз

«Заяц» Пер. М. Абезгауз

Морские волки Пер. И. Лейтнер

Покинутый парусник Пер. И. Лейтнер

Примечания