Драмы и комедии

ПАРТИЗАНЫ

Пьеса в четырех действиях, девяти картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДАНИЛА ДРЫЛЬ — командир партизанского отряда.

МАТЬ ДАНИЛЫ.

МАРЫЛЬКА — сестра Данилы, 14 лет.

РЫГОР — друг Данилы.

ДЕД БАДЫЛЬ.

НАСТУЛЯ — его внучка, 20 лет.

БАТУРА — поляк, беженец, 40 лет, говорит с акцентом.

ТОДОРА КУКСЁНОК.

КАСТУСЬ — молодой партизан.

ХАЛИМОН }

МИХАЛЬ }

АНТОН } — партизаны.

ЛОМОТЬ — подпольный работник, военком дивизии.

НАЧДИВ.

ЧАСОВОЙ.

КУЛАГИН — командир полка.

ПАНИ ЯНДРЫХОВСКАЯ — помещица.

ПАН ЯНДРЫХОВСКИЙ — ее сын, уездный начальник.

МОРГУН — кулак.

КАТЕРИНА — его дочь, возлюбленная Рыгора.

ШМИГЕЛЬСКИЙ — шляхтич, жених Катерины.

КСЕНДЗ.

СЕРЖАНТ.

СВЯЗНОЙ.

ЖЕНЩИНА С КОТОМКОЙ.

ПАРНИ, ДЕВУШКИ, ПАРТИЗАНЫ, СОЛДАТЫ.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Действие происходит во время белопольской оккупации в Белоруссии. Деревенская улица. На завалинке своей хаты, самой крайней в деревне, сидит  Р ы г о р. Рядом стоит  Д а н и л а, прикуривает от его папиросы.

Д а н и л а (провожает взглядом проходящего по улице Моргуна). Задрал нос и «здравствуйте» не скажет.

Р ы г о р. Перемену чует.

Д а н и л а. А был ведь мяконький, хоть ты его к ране прикладывай.

Р ы г о р. Целую ночь где-то пушки бухали. Я в ночном был; как ляжешь да приложишь ухо к земле, так аж страшно.

Д а н и л а. Неужто-таки наши не удержатся?

Р ы г о р. Трудно — босым да голодным. Поляков — так тех, говорят, француз кормит и одевает.

Д а н и л а. Жаль оставлять мать и Марыльку, а, видно, придется.

М о р г у н (вглядывается куда-то вдаль, потом зовет). Катя! (Манит рукой к себе.)

Р ы г о р. Тебе-то нельзя оставаться, если что такое. Как узнают, что комитетчиком был…

Д а н и л а. А тыне боишься?

Р ы г о р. Ко мне не привяжутся, я ни во что особенно не вмешивался.

Д а н и л а. Землю панскую нахал?

Р ы г о р. Я ж не сам ее брал.

Д а н и л а. Ты хочешь сказать, что твоя хата с краю?

Р ы г о р. С краю не с краю, а все же мне поспокойнее, чем тебе.

Д а н и л а. Думаешь в сторонке отсидеться?

Р ы г о р. Говорят, что и поляки землю давать будут.

Д а н и л а. Три аршина… Это, должно быть, тесть твой говорил? (Кивает на удаляющегося Моргуна.)

Р ы г о р. Какой он мне тесть? Он рад бы меня со свету сжить. Я тебе как лучшему другу, а ты смеешься надо мной.

Д а н и л а. А кто тебя знает, ты же с ней крутишь.

Р ы г о р. Она все крутит. Сижу вот и поджидаю, хочу поговорить. Пускай бы уж сказала — либо этак, либо так.

Д а н и л а. Связался черт знает с кем. Люди свет переворачивают, а ему бабья юбка все заслонила.

Р ы г о р. Пожалел бы, так он еще ругается.

Д а н и л а. И буду ругаться, потому что зло меня разбирает. Если б я тебя не знал, а то ведь вместе росли. Был хлопец как хлопец, а тут черт его знает что…

Р ы г о р. Что ж я дурного делаю? Люблю девушку, хочу на ней жениться, хочу земли кусочек, чтоб было на чем жить с ней спокойно и счастливо. Разве это такой большой грех? Я ж никого обижать не хочу.

Д а н и л а. Земли кусочек! Дали ведь тебе землю, только ее защищать надо. Пожить хочешь спокойно и счастливо? Это при панах-то? А в батраки к пану ты не хочешь? А в солдаты — голову сложить за толстопузых — не хочешь? И эта любимая твоя поглядит на тебя, голодранца, да и нос отвернет. Она только играет с тобой, как кошка с жабой: скушать гадко, а кинуть жалко.

Р ы г о р. Тише, браток, вон она идет.

Д а н и л а (машет рукой). Пропал человек. (Уходит.)

Р ы г о р. Может, еще и не пропал, зря ты меня отпеваешь. (Один.) Как кошка с жабой… Выходит, что я — жаба… На до с ной всерьез поговорить. Если я — жаба, так ну ее к черту!

Идет  К а т е р и н а. Она хочет пройти мимо, будто не замечая Рыгора.

Добрый день, Катя! И здороваться уже не хочешь?

К а т е р и н а. Я задумалась и не вижу.

Р ы г о р. О чем же ты задумалась?

К а т е р и н а. О гусях думаю. Как бы они в огород не влезли.

Р ы г о р. А может, о гусаке каком-нибудь?

К а т е р и н а. И о гусаке. Без гусака и гусыня ничего не стоит.

Р ы г о р. А ты сядь, посиди немного, поговорим. (Встает, берет ее за руку, усаживает на завалинке.)

К а т е р и н а. Отец звал.

Р ы г о р. Подождет.

К а т е р и н а. Скажут люди — сама к хлопцу пришла.

Р ы г о р. Никто и не заметит, с улицы не видать.

К а т е р и н а. Так что ты мне скажешь?

Р ы г о р (берет ее руку и перебирает пальцы). Люблю я тебя крепко.

К а т е р и н а (смеется). Это я уже знаю.

Р ы г о р. Жить без тебя не могу.

К а т е р и н а. Ты еще зимой это говорил, а все живешь.

Р ы г о р. Тебе шуточки, а я, может, и жив бы не был, если б не надеялся.

К а т е р и н а. Что же сделать, чтоб ты жил?

Р ы г о р. Я уже говорил тебе.

К а т е р и н а. Куда же ты меня приведешь? В эту хлевушку? (Показывает на хату.)

Р ы г о р. Я же с матерью тут живу!

К а т е р и н а. Так ты сроду лучшего не видел.

Р ы г о р. Разживемся. Когда-нибудь новую поставим.

К а т е р и н а. На чем это ты разживешься? На двух десятинах?

Р ы г о р. Если большевики удержатся, так и земля будет.

К а т е р и н а. Удержатся… Как же, дожидайся!

Р ы г о р. Не век же я голодранцем буду.

К а т е р и н а. Кто его знает, что потом будет. А пока — сегодня вон праздник, а ты босой сидишь, обуться не во что. Штаны латаные.

Р ы г о р. Для тебя штаны важное человека.

К а т е р и н а. Хорошо когда одно к одному. Ты сам посуди: придет престольный праздник, съедется отцова родия к нему в гости — в бричках, на холеных конях, сами разодетые. А ты придешь — вахлак вахлаком. И за стол с тобой стыдно будет сесть.

Р ы г о р. Богатого искать будешь?

К а т е р и н а. Хочу найти такого, чтоб он мне понравился, вот как ты, например, и чтоб богатый, ну… хоть бы как Шмигельский.

Р ы г о р. Я-то еще богатым могу быть, а Шмигельский красивым — шиш с маком.

К а т е р и н а. Как же это ты можешь стать?

Р ы г о р. Я еще не знаю… Зарезать разве кого… Вернутся паны, зарежу какого-нибудь тысячника…

К а т е р и н а. Тогда тебя с могилой повенчают.

Р ы г о р (теряя терпение). Так чего ж ты от меня хочешь?!

К а т е р и н а. Ничего я от тебя не хочу. Это ты от меня чего-то хочешь.

Р ы г о р. Зачем ты меня мучаешь? Не любишь, так не дразни, скажи прямо. Пускай уж один конец.

К а т е р и н а. Зачем бы я с тобой водилась, если б не любила? Может, это моя первая и последняя любовь. Неизвестно, с кем жить придется.

Р ы г о р. Народ правды ищет, люди мир переворачивают, а я хожу, как травленый таракан. Ты свет мне заслонила. Из-за тебя я ничего не вижу.

К а т е р и н а (обиженно). Заслонила? Так я и отодвинуться могу. (Порывается уйти.)

Р ы г о р (хватает Катерину за руку). Погоди, Катя. Прости, я сам не свой. Иной раз такое зло разбирает, что убить готов.

К а т е р и н а. Кого?

Р ы г о р. Тебя или себя.

Подходит  Л о м о т ь  с винтовкой, в сильно поношенном летнем красноармейском обмундировании.

Л о м о т ь. Полк тут давно прошел?

Р ы г о р. Никакой полк тут не проходил. Мы не видали.

Л о м о т ь. Так это я, должно быть, не на ту дорогу попал. (Снимает шапку и рукавом гимнастерки вытирает пот.) Кваску бы глоток, во рту пересохло.

Р ы г о р (встает). Сейчас принесу.

Л о м о т ь. И хлеба кусочек… Заодно.

Р ы г о р  идет в хату.

(Усталый садится на завалинку и ставит возле себя винтовку.) Ищи его теперь.

К а т е р и н а. Что?

Л о м о т ь. Я говорю — полк… два дня теперь искать будешь.

К а т е р и н а. А как же это вы?

Л о м о т ь. В лесу, в дозоре был… Сорокин, черт, подвел.

Г о л о с  М о р г у н а. Катя!

К а т е р и н а. Чего?

Подходит  М о р г у н.

М о р г у н. Что ты тут делаешь? Уж я зову, зову… В печи все прогорело.

К а т е р и н а. Я тут задержалась… Солдат дорогу спрашивает. (Уходит.)

М о р г у н. Какой ему дороги?

Л о м о т ь. Полк догоняю. Не видали, не проходил тут?

М о р г у н. Какой полк?

Л о м о т ь. А хоть какой… Часть какая-нибудь не проходила?

М о р г у н. Дома уже твой полк.

Л о м о т ь. Как — дома?

М о р г у н. Видел я их на большаке… вчера под вечер. Без винтовок. «Куда вы?» — спрашиваю. «Хватит, говорят, навоевались! Дома жены с детьми без хлеба сидят».

Л о м о т ь. Это, видать, не наши.

М о р г у н. Ваши… Придешь домой, как раз их застанешь.

Ломоть молчит.

(Показывает на винтовку.) А эту обузу мне оставь. Легче идти будет… Я фунта два сала дам на дорогу.

Л о м о т ь. На что она тебе?

М о р г у н. Зайцев пугать… Чтоб сад ни портили.

Л о м о т ь. Это не на зайцев.

М о р г у н. Ничего, хороша будет.

Л о м о т ь. Это на сволочей.

М о р г у н (как будто это к нему не относится). Она, должно быть, и не очень тяжелая. (Протягивает руку к винтовке.)

Л о м о т ь. Ну, ну!.. (Берет винтовку в руки.) Она кусается.

М о р г у н (отступает на шаг назад). Я поглядеть только.

Р ы г о р  выносит кружку квасу и кусок хлеба и дает Ломтю. Ломоть жадно пьет, потом принимается за хлеб.

Г о л о с. Он сюда пошел.

Появляются  Д а н и л а, е г о  м а т ь, Т о д о р а, Х а л и м о н, д е д  Б а д ы л ь, Б а т у р а, измазанный глиной, с лопаткой в руке.

Д а н и л а. Добрый день, товарищ.

Л о м о т ь. Добрый день.

Д а н и л а. За каким-нибудь делом к нам?

Л о м о т ь. Полк догоняю.

М о р г у н. Дезертир, видать.

Л о м о т ь. Еще что выдумал! Сам птица хорошая!

Д а н и л а. А документы есть?

Л о м о т ь. А ты кто такой будешь?

Д е д  Б а д ы л ь. Это наша Советская власть… комитет.

Ломоть достает из кармана документы, завернутые в грязный платок, подает Даниле. Данила рассматривает документы, остальные молча глядят, как Ломоть ест хлеб.

М а т ь  Д а н и л ы. Бедняга, сухой хлеб ест.

Л о м о т ь. Молока бы кружечку, вот он и не был бы сухой.

Д а н и л а (возвращая Ломтю документы). Погляди там, мама, может немножко найдется.

М а т ь  Д а н и л ы  уходит.

Д е д  Б а д ы л ь (сочувственно). Изголодался.

Л о м о т ь. Со вчерашнего дня крошки во рту не было.

Д е д  Б а д ы л ь. Как же ты это так, сынок?

Л о м о т ь. Отстал. В лесу мы были. Сорокин, растяпа, подвел меня.

Д е д  Б а д ы л ь. Сам, сынок, вороной не будь, так и сорока не подведет.

Т о д о р а. А поляки далеко ли?

Л о м о т ь. Недалеко… Утром чуть меня не схватили.

Т о д о р а. А не слышали, как там они?

Д е д  Б а д ы л ь. Не очень издеваются над народом?

Л о м о т ь. Издеваются… до смерти забивают.

Т о д о р а. Забивают!!

М о р г у н. Не всех же, верно? Только тех, кто заслужил.

Л о м о т ь. Скот забирают, хлеб… Что на глаза попадется, то и хватают.

Т о д о р а. Боже мой, боже! Что ж это будет?

Д е д  Б а д ы л ь. Что — беда будет.

Х а л и м о н. И с поля мы, товарищи, еще не все убрали. Овес еще, горох зеленые.

Л о м о т ь. Убирайте хоть зеленое.

Подходит  м а т ь  Д а н и л ы  с кувшином молока, подает его Ломтю.

Спасибо, тетушка!

Д а н и л а. Так не стойте же, мужики! Берите косы, грабли, запрягайте лошадей.

Поспешно расходятся.

М о р г у н. А, забегали мыши в норе! (Батуре, который тоже забеспокоился.) А тебе чего бояться? Это ж ваши… Ты ведь поляк, как будто?

Б а т у р а (загадочно подмигивая). Не узнали своих наши, березовой дали каши. (Уходит.)

За ним степенно уходит и  М о р г у н.

Л о м о т ь (вслед Даниле). Товарищ председатель!

Д а н и л а (останавливается). Что?

Л о м о т ь. Покажите-ка мне дорогу.

Данила подходит.

Не узнаешь меня, товарищ Дрыль?

Д а н и л а (вглядываясь). Лицо как будто знакомое, а вспомнить не могу.

Л о м о т ь. А я тебя помню. Мы в волостном комитете встречались.

Д а н и л а. А, это вы к нам из города приезжали! Товарищ Кузин, кажется. Но по документам…

Л о м о т ь. Я уже не Кузин. Я Ломоть… Понимаешь?

Д а н и л а. В военной форме и не узнать… В армию подались?

Л о м о т ь. Так мне удобнее. Зайдешь один в деревню, и сразу видно, кто чем дышит: кто молоком поит, а кто смекает, как бы винтовку из рук вырвать. И со своими людьми связь надо наладить. Нужно сказать кое-кому из коммунистов, чтобы не спешили уезжать отсюда.

Д а н и л а. А как же?

Л о м о т ь. А так, что оставить народ в беде без помощи, без руководства мы не можем. Народ уже узнал, что такое свобода, что такое Советская власть. Он теперь уже не захочет терпеть издевательства панов, не захочет снова идти в ярмо и подымется на оккупантов. Вести его в бой должны будем мы, коммунисты, чтобы не повел кто-нибудь другой. И мы должны идти впереди, быть готовы на муки и смерть за дело трудящихся, иначе народ за нами не пойдет. Так поступают товарищ Ленин и все лучшие люди нашей партии. А ты готов на это, не побоишься?

Д а н и л а. Бояться-то не боюсь, а вот справлюсь ли?

Л о м о т ь. Поможем. Связь я сам с тобой держать буду, назови только верного человека, который будет знать, где ты находишься.

Д а н и л а. Кого же?.. Не засыпаться бы.

М а т ь  Д а н и л ы (подходя). Сынок, о чем же ты думаешь! Весь народ прямо разрывается, чтоб припрятать хоть что-нибудь, а тебе и заботы нет.

Д а н и л а. Сейчас, мама, вот только красноармейцу дорогу укажу.

Л о м о т ь (кивнув в сторону Даниловой матери). А может, она?

Д а н и л а (немного подумав). Мама, погляди на этого человека.

М а т ь  Д а н и л ы. Да я ведь его уже видела.

Д а н и л а. Хорошенько погляди — это наш человек. Может, он когда-нибудь обо мне расспрашивать будет — так говори ему все.

М а т ь  Д а н и л ы (вглядываясь). Как же его звать-то хотя бы?

Д а н и л а. Л о м о т ь. Только смотри, мама, никому ни слова, ни-ни.

М а т ь  Д а н и л ы. Сама понимаю, не маленькая.

Л о м о т ь. Гляди, мать, хорошенько, чтоб узнала. У меня к тому времени и усы могут подрасти и борода.

М а т ь  Д а н и л ы. По глазам узнаю, глаз не переменишь. Вон они какие… Колючие да хитрые.

М а р ы л ь к а (подбегает). Мамочка, война! Война идет! Поляки на дороге. Я боюсь одна дома.

Л о м о т ь. Ну, бывайте здоровы! (Берет винтовку и уходит.)

М а т ь  Д а н и л ы (Даниле). А как же ты, сынок? Ведь домой тебе нельзя идти?

Д а н и л а. Нельзя, мама.

М а т ь  Д а н и л ы. Куда же ты?

М а р ы л ь к а. Может, опять на войну, а нас с мамой покинешь?

Д а н и л а. Пересижу хоть в лесу, а там видно будет.

М а т ь  Д а н и л ы. Разве ты с большевистским войском не уйдешь?

Д а н и л а. Говорят, что для меня и тут работа найдется.

М а т ь  Д а н и л ы. Кто говорит?

Д а н и л а. Товарищи, которые разбираются.

М а т ь  Д а н и л ы. Тут если поймают, еще страшней.

Д а н и л а. Эта напасть ненадолго.

М а т ь  Д а н и л ы. Если б хоть рожь как-нибудь посеять… Без хлеба останемся.

Д а н и л а. Я буду приходить иногда. Пусть немного уляжется.

М а т ь  Д а н и л ы. Растила я вас — горевала, думала, хоть старость покойная будет. Тогда над малыми тряслась, ночей недосыпала, а теперь… (Вытирает глаза углом платка.)

Д а н и л а. Что поделаешь? Помучаемся еще немного. Добьемся еще и лучшего!

М а т ь  Д а н и л ы. Ах, сынок ты мой! Убьют, так будет тебе лучшее.

Д а н и л а. А убьют, так не корите меня, что оставил вас одних. Не зря погибну. За это дело погибали и не такие, как я. (Марыльке.) Не плачь, Марылька. Это ведь я так: мы еще с тобой рожь сеять будем… Ну, будьте здоровы! (Поворачивается и быстро уходит.)

М а т ь  Д а н и л ы (крестит его вслед). Счастливо тебе, сынок!

Д а н и л а (оборачиваясь). Марылька, поесть мне принесешь… в лес, на Барсукову гору. А ты, мама, винтовку спрячь… Под стреху засунь. Я после заберу. (Уходит.)

КАРТИНА ВТОРАЯ

Осень. Веранда помещичьего дома.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й (сержанту). Солдат из флигеля не выпускать. В деревне не должны знать, что здесь находится отряд, — нужно захватить их врасплох.

С е р ж а н т. Слушаю, пан капитан. (Козыряет и уходит.)

Пан Яндрыховский, суровый и решительный, расхаживает по веранде. К веранде подходит  М о р г у н, неся под мышкой обернутый в простыню портрет.

М о р г у н. Добрый день, панич! Счастливо ли вернулись?

Пан Яндрыховский не отвечает.

Пришел узнать, не надо ли в чем помочь. У пана ведь теперь и слуг мало.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Вчера грабил, а сегодня помогать пришел.

М о р г у н. Видит бог, панич, ни к чему и пальцем не притронулся. Что я, голодранец какой, чтоб на панское зариться? Вы меня, может, не знаете, потому редко в имении бывали, а мамаша ваша меня хорошо знают.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. А это что у тебя?

М о р г у н. Портрет вашего покойного папаши. Зашел это я в усадьбу, когда большевики начали распоряжаться. Гляжу — валяется. Боже мой милостивый! Такое надругательство! Я тихонько под мышку, да и унес домой. Спрячу, думаю себе. Пани спасибо скажут.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й (берет портрет). За портрет спасибо, но если ты тоже грабил, это тебя от наказания не спасет.

М о р г у н. Боже милостивый… (К пани Яндрыховской, которая выходит в сопровождении ксендза.) Панечка дорогая, закиньте хоть вы за меня словечко! Панич говорит, что я вас грабил.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Нет, Моргун не такой человек. (Заметив портрет.) Портрет Вацлава! Ах, как я рада! Я так огорчена была этой потерей. (Глядит на портрет.) Милый Вацлав! В тяжкое время ты умер. Как жаль, что тебе не довелось порадоваться вместе с нами.

М о р г у н. Пусть у меня руки отсохнут, если я хоть пальцем тронул. Правда, брал кое-кто… и со двора таскали и лес рубили… Так вот же они у меня все и записаны. (Достает бумажку.)

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Покажи.

М о р г у н (подает бумагу). Только, панок, чтоб они не узнали.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Трус! А как же я, женщина, не боюсь?

М о р г у н. У пани защита сильная, у пани сын — большой начальник. Чего пани бояться?

П а н  Я н д р ы х о в с к и й (смотрит в список). Халимон Колядка — это кто?

М о р г у н. Бревна на хату из панского леса таскал.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Сколько?

М о р г у н. Бревен тридцать.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й (отмечает в списке и читает дальше) Микола Бадыль?

М о р г у н. Землю панскую пахал.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Тодора Куксёнок?

М о р г у н. Хату переложила — двадцать бревен.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Данила Дрыль?

М о р г у н. О, это птица! Комитетчиком был, землю панскую делил, лес раздавал. Да и в доме господском он же распоряжался: что под школу, а что себе под канцелярию забрал.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Где он сейчас?

М о р г у н. В лесу скрывается.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. А поймать его можно?

М о р г у н. Он от дома далеко не ушел — я выследил. Сегодня до рассвета рожь сеял на своей полосе. Только голыми руками его не возьмешь. Кабы на этот случай да солдаты.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й (свистит, Моргуну). Я твою услугу буду помнить.

На свист появляется  с е р ж а н т.

С е р ж а н т (козыряет). Что прикажет пан капитан?

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Вот список. Доставь всех ко мне я уезд.

С е р ж а н т. Слушаюсь пана.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Этого Дрыля ты должен достать хоть из-под земли.

С е р ж а н т. Слушаюсь пана.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й (указывая на Моргуна). Этот человек может тебе пригодиться.

М о р г у н. Можно уйти?

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Иди.

Моргун, не надевая шапки, спускается с крыльца.

Старостой будешь.

М о р г у н (обернувшись, низко кланяется). Очень благодарен, паночек.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Гм… Значит, тут распоряжался какой-то Данила Дрыль.

М о р г у н. Отец этого Дрыля в остроге помер, и по сыну виселица скучает.

М о р г у н  и  с е р ж а н т  уходят.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Хотелось бы мне заполучить его в свои руки. Этот хам распоряжался у меня в доме, как у себя в хлеву. В зал, который видел в своих стенах цвет польской аристократии, он напустил кучу мужицких детей, чтоб их тут обучали коммунизму. Портреты предков моих выкинули на свалку, на их место повесили портреты большевистских комиссаров.

К с е н д з. Да ведь это оскорбление всего древнего рода Яндрыховских.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Я не успокоюсь, пока не омою это оскорбление кровью негодяя.

К с е н д з. Узнаю в пане рыцаря, потомка славного рода Яндрыховских. Свою шляхетскую честь и славу отчизны предки пана ставили выше всего.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Не стоит на какого-то холопа тратить столько нервов. Холоп получит то, что он заслужил, а у тебя есть дела государственные.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Благодарю маму за напоминание. Действительно, меня в уезде ждут важные и неотложные дела.

К с е н д з. Если бы они не были важными, не сняли бы офицера с фронта и не назначили бы на эту должность.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Назначив меня уездным начальником, верховная власть возложила на меня ответственность за умиротворение уезда, и я не пожалею своих сил, я выбью из них этот большевистский дух. Я научу их почитать бога, пана и польскую власть. Буду приучать их к покорности до тех пор, пока они не станут целовать мне сапоги, как целовали отцу моему.

К с е н д з. Чернь возбуждена и развращена большевиками. Хватит ли у вас сил усмирить ее?

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Силы наши большие, и мы не одни: нас поддерживают наши друзья — Франция и Англия. Союзники наши — голод и разруха в Советской России. Пока мы ставим себе целью восстановление Речи Посполитой в границах тысяча семьсот семьдесят второго года, а там — кто знает!..

К с е н д з. Если господь бог поможет, самые несбыточные мечты осуществятся.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Ну, мамуся, как ни приятно мне в родном доме, под твоим крылышком, но должен ехать. (Подходит и прощается.)

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я (обнимая сына). Болесь, дитя мое! Не забывай меня.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Охрану в имении я оставляю — пусть мама будет спокойна. А арестованных пускай приведут ко мне в уезд.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Я должна с ними поговорить.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Зачем мамусе утруждать себя? Я сам ими займусь.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Ты займешься ими как представитель власти, а я хочу поговорить как хозяйка имения, которое они разграбили.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Как маме будет угодно, но я просил бы поберечь свое здоровье. У мамы слабые нервы и мягкое сердце. А я обещаю поговорить с ними и за маму тоже. (Ксендзу.) Оставляю свою мать под покровительством святого отца. Надеюсь, что в набожных беседах она рассеет грусть от разлуки со мной.

К с е н д з. Сделаю все, что в моих силах, чтобы пани Розалия не грустила.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. До свидания, мамуся! (Целует ей руку.) Я буду наведываться. (Выходит.)

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я (вслед сыну). Пусть даст ему господь бог разум и силу выполнить миссию, которую возложила на него отчизна. Да будет пресвятая матерь божия заступницей рода Яндрыховских и да возвеличит его во всей славе.

К с е н д з. Аминь. Как здоровье пани? Вчера пани жаловалась на боль в спине.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Благодарю, отче. Всю ночь не спала и сейчас еще не совсем хорошо себя чувствую.

К с е н д з. Я пани лекарство привез. Рад буду, если оно облегчит страдания пани.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. А что за лекарство?

К с е н д з. Это мазь из разных трав и масел, составленная по рецепту одного известного врача, моего знакомого. Пускай пани на ночь натрет спину и укроется хорошенько, так, милостью божией, к утру все как рукой снимет.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Спасибо, отче, попробую.

К с е н д з. Пани Розалия хотела, кажется, молебен отслужить?

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Да… За счастливое возвращение и за успехи нашего оружия.

К с е н д з. Когда пани прикажет?

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Прошу вас, отче, в столовую, там за чашкой кофе мы и договоримся…

Уходят.

Слышится шум, причитания, отдельные выкрики солдат. Вскоре появляются окруженные солдатами арестованные  М и х а л ь, Х а л и м о н, Т о д о р а К у к с ё н о к, д е д  Б а д ы л ь, Р ы г о р. За ними толпа родных и знакомых. С е р ж а н т, который командует конвоем, вбегает в дом и возвращается с  п а н и  Я н д р ы х о в с к о й.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я (выходя из дома). А тот, Дрыль?

Сержант шепчет ей что-то на ухо.

Это верно?

С е р ж а н т. Рассчитываю.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я (арестованным крестьянам). Слушайте, вы!.. Я вас сюда не в гости позвала. Я должна наказать бунтовщиков, которые подняли руку на мое добро. Кто хочет облегчить свою участь, пусть выйдет и как перед богом скажет всю правду — кто его подстрекал на нехорошее дело.

Все молчат.

С е р ж а н т. Пан капитан приказал сегодня же доставить их в уезд.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Это ничего. Болесь простит опоздание. (Деду Бадылю.) Ну, вот ты, старик… Подойди поближе.

Дед Бадыль подходит.

Как тебя зовут?

Д е д  Б а д ы л ь. Миколой люди кличут, а по прозвищу — Бадыль.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я (смотрит в список). Ты зачем мою землю пахал?

Д е д  Б а д ы л ь. Потому что своей не имел.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Кто тебя научил это делать?

Д е д  Б а д ы л ь. Землю пахать? (Горько засмеявшись.) Когда я еще мальчонкой был, так свекор твой на конюшне лозой учил. А потом и сама пани учила. А как пани в Варшаву выехала, я и подумал; дай-ка попробую, может, как-нибудь и без учителей сумею себе хлеба запасти.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Ты, старый пес, должен бы молодых учить.

Д е д  Б а д ы л ь. Учил как умел. «Что вы, дурачье, думаете, — говорил я им. — Грех ведь, чтоб земля пустовала. Она должна хлеб людям давать».

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Мало тебя, видно, свекор мой учил. Придется мне доучивать на той же конюшне.

Д е д  Б а д ы л ь. Другой милости я и не ждал. Так спокон веку было: где панская сила, подставляй, мужик, спину. Не хочется мне, до седых волос доживши, под твои плети ложиться, да твой верх нынче.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Я твою старость уважу. Старая шкура — жесткая. Прикажу плетей десять лишних прибавить.

Д е д  Б а д ы л ь. Пускай тебе, панечка, бог заплатит за твою доброту. (Медленно отходит под пинками солдат.)

Б а т у р а (выкрикивает из толпы). На бога надейся, да сам не плошай.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я (недослышав). Что там еще?

Б а т у р а. Так я же говорю, панечка, что мы всегда на бога надеемся.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Болван.

Г о л о с а  в  т о л п е. Данилу поймали!

— Данилу ведут!

Д в а  с о л д а т а  с винтовками наперевес ведут  Д а н и л у. Рубаха на нем разорвана, на лице запеклась кровь, за ним идут заплаканная  м а т ь  и  М а р ы л ь к а. Мать держит в руках свитку сына.

С е р ж а н т (докладывает пани). Вот он, прошу пани.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я (разглядывает Данилу в лорнет). Вот ты какой!

Д а н и л а. Как и все добрые люди.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. О твоей доброте я слышала. Это ты от большой доброты стал мое добро раздавать?

Д а н и л а. Добро народное, и народ меня для этого выбрал.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Молчи, хам!.. Народ… Взбесившийся скот, которому удалось на миг сломать ограду. Но у порядочного общества есть достаточно надежных пастухов, которые снова загонят скот на его место!

Д а н и л а. Слышите, люди! Вы — не люди! Вы — скот. Пани уже выпустила на вас своих собак, которые загонят вас в стойло. И земля, которую вы пахали, — это ее земля. Ведь пани поливала эту землю потом и слезами, это ее голодное дитя исходило плачем, лежа в борозде. И лес ее. Но пани сегодня добрая. Она сама сегодня раздает свой лес, дает, не жалея, по двадцать пять, по пятьдесят палок, только бы спина ваша выдержала. Благодарите же пани, кланяйтесь ей в ноги.

В толпе шум и движение.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Тут не большевистский митинг. Прекратить!!!

Солдаты набрасываются на Данилу и, толкая прикладами, отводят к деду Бадылю.

М а т ь  Д а н и л ы (накидывая на Данилу свитку, которую все время держала в руках). Оденься, сынок, простынешь.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Слушайте, скоты! Я женщина. У меня есть сердце, и в сердце есть бог. Бог учит нас быть милосердными и к скотине. Я хотела многое вам простить. Но вы — скоты дикие и неблагодарные. Жалеть вас — это плодить грех и преступления. Милости моей вам не будет. Кто построил из моего леса хату, тот разберет ее своими руками и бревна привезет ко мне в имение; кто собрал с моего поля хлеб, тот ссыплет его в мой амбар. (Даниле.) А с тобою, холоп, разговор будет особый.

В толпе взволнованные голоса и причитания женщин.

Т о д о р а (падает на колени, заломив руки, подползает к пани). Панечка, панечка, дорогая ты моя, смилуйся над бедною вдовой!

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Чего ты хочешь, несчастная? Говори, в чем провинилась?

Т о д о р а. Лесу… двадцать бревнышек срубила. Хатка совсем сгнила.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Получишь двадцать плетей.

Т о д о р а. Богом молю, панечка, смилуйся, хатки не разрушай. Сироты малые… зима идет.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Что ж, прикажешь мне твоих щенят воспитывать?

Тодора упала на землю и лежит некоторое время неподвижно. Ее оттаскивают солдаты.

Д а н и л а (деду Бадылю). Эх, дед! Давай, что ли, закурим. Закурим с горя.

Данила берет у деда Бадыля кисет, медленно развязывает и глядит на солдата, который подозрительно следит за его движениями. У Данилы внезапно возникает мысль: он швыряет в глаза солдату горсть махорки и бросается бежать. Второй солдат целится в него из винтовки, но мать Данилы забегает вперед, заслоняя сына.

М а т ь  Д а н и л ы (машет руками, как на бешеного быка). Куда ты целишься, гад? Куда?

Солдат делает два шага в сторону, чтобы видеть цель, но мать снова забегает вперед. Солдат стреляет — мать Данилы падает, раскинув руки. Марылька кидается к матери с отчаянным криком: «Мама! Мама!» Часть солдат бросается вдогонку за Данилой, остальные гонят на конюшню арестованных. Видя, что солдаты собираются стрелять, толпа разбегается. П а н и  Я н д р ы х о в с к а я  убежала в дом еще при первом выстреле. На сцене остается только Марылька. Она припала к материнской груди, плечи ее вздрагивают от рыданий.

М а р ы л ь к а (глядит куда-то вдаль, вытирает слезы рукавом домотканой свитки, слишком большой для нее, и голосит).

«Ой, мамочка-голубочка,

чем я тебя так прогневала,

что ты лежишь, не откликаешься?

Уста твои умолкшие,

грудь твоя застывшая.

Ой, братец мой родименький,

остались мы сиротками,

давай, братец, подумаем,

как маму нам назад вернуть.

Слезою ли горячею

согреем сердце матушке,

залечим раны страшные,

отгоним смерть постылую».

(Снова заливается плачем и припадает к материнской груди.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Хата деда Бадыля. Налево — печь. В углу напротив — стол под образами. Д е д  Б а д ы л ь  стоит у печи, опершись локтями о печной выступ, кашляет. Н а с т у л я  шьет и напевает:

«Петрова ночка коротенька,

да не выспалась молоденька.

Ягодки брала — дремала,

села перебирать — уснула,

села перебирать — уснула.

Наехал Иванка — не слыхала.

Махнул он плеткой — не домахнул,

покатил колечко — не докатил,

покатил колечко — не докатил.

Снял он кафтанчик да укрыл.

Спи, моя девочка, высыпайся,

не к батюшке едешь, а к свекру,

не к матушке едешь — к свекрови.

Они тебя нежить не будут,

они тебя раненько разбудят».

Д е д  Б а д ы л ь. Брось, дитятко. Хватит тебе глаза слепить, темно уже.

Н а с т у л я. Хотела тебе рубашку кончить сегодня.

Д е д  Б а д ы л ь. Завтра кончишь. Может, не помру еще за эту ночь.

Н а с т у л я. Я ее не на смерть тебе шью.

Д е д  Б а д ы л ь. А она, дитятко, пускай будет чистая. Дышать что-то тяжело стало. Слаб я уже.

Н а с т у л я. Не говори так, дедуля, не нагоняй на меня тоску.

Д е д  Б а д ы л ь. Хорошо, что хоть тебя вырастил.

Н а с т у л я. Заживет спина, поправишься и поживешь еще годков десять. На моей свадьбе еще спляшешь.

Д е д  Б а д ы л ь. Да оно дай боже. Бывало, как еще плясал!

Н а с т у л я. Тише! (Прислушивается.) Кто-то с бубенцами едет. (Смотрит в окно.) Дедулечка, к нам во двор заезжают!

Д е д  Б а д ы л ь. Кто заезжает?

Н а с т у л я. А кто их знает.

Д е д  Б а д ы л ь. Может, опять солдаты.

Н а с т у л я. Да нет, так какие-то… Один пожилой, а другой молодой.

Д е д  Б а д ы л ь. Так не сваты ли, гляди?

Н а с т у л я. Что ты, дедуля! К кому же бы им приезжать?

Д е д  Б а д ы л ь. Да уж не иначе, как ко мне.

Н а с т у л я. Неужто ко мне? Дедушка, что же мне делать? Не одета ведь я.

Д е д  Б а д ы л ь. Узнают нашу дочку и в простом платочке.

Входят  Л о м о т ь  и  А н т о н.

Л о м о т ь. Добрый вечер вам, рады ли вы нам? Коли рады, принимайте нас, а не рады — отсылайте нас.

Д е д  Б а д ы л ь. Добрый вечер. Да мы еще не знаем, что вы за люди, чтобы радоваться.

Л о м о т ь. Люди мы лихие, приехали грабить старика.

Д е д  Б а д ы л ь. Опоздали маленько. Нашлись такие, что раньше вас управились. Теперь, как говорится, голому разбой не страшен.

Л о м о т ь. А у самих еще клад бесценный припрятан.

Д е д  Б а д ы л ь. Говорите вы все загадками, так что мне, старику, и отгадать трудно. Пускай уж внучка отгадывает.

Настуля стыдливо опускает глаза.

Садитесь, верно устали с дороги.

Л о м о т ь. Да, устали.

Ломоть и Антон садятся у стола на лавке.

Д е д  Б а д ы л ь. Откуда же вы сами будете?

Л о м о т ь. Издалека, из-под самого города.

Д е д  Б а д ы л ь. Вон как!

Л о м о т ь. Хорошо, что у жениха конь хороший. Кабы похуже, так пристал бы по этакой дороге.

Д е д  Б а д ы л ь. Под городом, должно, люди лучше живут, чем у нас.

Л о м о т ь. Это кто как. Жених вот не жалуется: хлеб есть, слава богу, и к хлебу кое-что тоже.

А н т о н. Только едоков маловато; так приехали, может у вас раздобудем.

Д е д  Б а д ы л ь. Меня ведь ты, хлопче, не возьмешь, едок я слабый, два зуба всего во рту осталось… Хотя и тем, по правде сказать, делать нечего.

А н т о н. А мы возьмем едока с молодыми зубами.

Л о м о т ь. Так присядьте и вы с нами, отец, а то нам все кажется, что вы хотите нас выпроводить скорей.

Д е д  Б а д ы л ь. И рад бы, человече, сесть, да не могу.

Л о м о т ь (сочувственно). Ого… простудились где-нибудь. Эти чирьи как пристанут, так нет хуже беды.

Д е д  Б а д ы л ь. Чирьи, человече, чирьи… Нет хуже чирья на мужицкое тело, чем пан.

А н т о н. Так это вас…

Д е д  Б а д ы л ь. Исхлестали, сынок, всего, живого места не оставили. На животе лежу, а повернуться не могу. Стану вот так, постою опершись, и снова ложусь. Теперь-то уже заживать начало.

Л о м о т ь. За что же они вас?

Д е д  Б а д ы л ь. Кого за лес, кого за землю, а кого просто для устрашения. Вдову Дрылиху — так ту совсем застрелили.

Л о м о т ь. За что же это?

Д е д  Б а д ы л ь. Да ни за что. В сына солдат целил, а она заслонила, вот он и бахнул.

Л о м о т ь. А сын где же?

Д е д  Б а д ы л ь. Не захотел надругательства терпеть. Собрал, слыхать, таких же молодцов, как он сам, и задает панам жару. Разве вы не слышали? Данила Дрыль — о нем же за сотни верст слыхать.

Л о м о т ь. Слыхали кое-что… Так это он, значит, из вашей деревни?

Д е д  Б а д ы л ь. Да… (Настуле.) Зажги, внучка, лампу да накрой на стол… Выйдет что или не выйдет, а угостить людей надо.

Настуля задергивает занавески на окнах, зажигает лампу и накрывает на стол.

Поверите ли, и угостить как следует нечем. Хлеб весь забрали, в панский амбар свезли. Поросенка думал выкормить, так солдаты понаехали — выволокли из хлева и тут же на моих глазах распотрошили и в котел. На картошке живем. Сходи разве, Настулька, займи у кого-нибудь кусок сала.

Л о м о т ь. Да вы не беспокойтесь, мы в дорогу без припаса не ездим. У нас и сало есть и даже чарка найдется. (Антону.) Сходи, Антон, возьми там на возу.

А н т о н  выходит.

Д е д  Б а д ы л ь (словно оправдываясь). Сватам это не по нутру, конечно, что в пустую хату попали, но я врать не умею — чего нет, того нет. Девка — золото, а насчет приданого — уж извините.

Л о м о т ь. Об этом мы еще поговорим. Пускай молодые познакомятся.

Д е д  Б а д ы л ь. Горюем, добрый человек, прямо пропадаем и не знаем, откуда спасения ждать.

Л о м о т ь. Так, верно, из вашей деревни не один этот Дрыль и лес ушел?

Д е д  Б а д ы л ь. Где там! Народ в нашей деревне тихий, боязливый. Всего и злости у наших людей, что проклянет от всего сердца, закрывшись в хате. Так кому от этого вред? Как в пословице говорится: мужик пана клянет, а у пана пузо растет. Вот большевики были — о, это боевой народ!

Л о м о т ь. А про большевиков и у вас вспоминают иногда?

Д е д  Б а д ы л ь. Почему нет! Чтоб им, говорят, так и этак.

Л о м о т ь (нахмурившись). За что же это? Землю-то ведь давали они?

Д е д  Б а д ы л ь. Тогда они давали, а теперь, когда нам круто пришлось, так ни один и носа не кажет. Пускай бы приехал кто-нибудь да сказал, что делать.

Входит  А н т о н  с бутылкой и сумкой. Настуля ставит на стол тарелку и чарку. Антон нарезает сало. Настуля режет хлеб.

Л о м о т ь. Опасно им показываться. Пришел он, скажем, к вам, а вы взяли да солдатам его выдали.

Д е д  Б а д ы л ь (обиженно). Это ты уж не туда загнул. Я тебе не панский подпевало какой-нибудь.

Л о м о т ь (наливает и подносит деду чарку). Так выпьем, отец… за большевиков.

Д е д  Б а д ы л ь (настороженно). За каких большевиков?

Л о м о т ь. Ну, да за этих самых.

Д е д  Б а д ы л ь. За каких за этих? Я что-то не пойму.

Л о м о т ь. Ну, за таких, как ваш Данила.

Д е д  Б а д ы л ь. Да уж, если так решили. (Пьет.) Подай, внучка, чем душу заткнуть.

Настуля подает закуску.

Л о м о т ь. Вижу я, старик, что от тебя нечего таиться. Правду мне говорили, что человек ты свой.

Д е д  Б а д ы л ь. Как? Да разве ты…

Л о м о т ь. Простите, что мы вас немножко обманули. Приехали мы не свататься, а с народом поговорить.

Д е д  Б а д ы л ь (недовольно). То ты сват, то ты не сват, а на самом деле кто тебя знает, что ты за человек. Может, нарочно выпытываешь у меня?

Л о м о т ь. Разве я похож на такого?

Д е д  Б а д ы л ь. Бог тебя знает. Кто тебе мог про меня говорить?

Л о м о т ь. Данила. И сватовство это он придумал.

Д е д  Б а д ы л ь. А он может придумать. Так вы с ним виделись?

Л о м о т ь. Виделся. Вот и человек из его отряда. (Показывает на Антона.) Не даст соврать.

Д е д  Б а д ы л ь. Как же он там?

А н т о н. Ничего. Поклон вам передавал. Про сестру, про Марыльку, просил узнать.

Д е д  Б а д ы л ь. Живет сирота. Боится одна в хате оставаться, так по людям живет. Сообща как-нибудь мы уж доглядим ее.

Л о м о т ь. Пускай и внучка не сердится, что обманули.

Н а с т у л я. А я и рада, что так вышло. Не до свадьбы теперь. И дед болен, как бы я его оставила?.. Только вот под окнами людей набралось — на сватов пришли глазеть. Как узнают…

Л о м о т ь. А не нужно, чтоб они знали. Мы вот будем себе выпивать, пусть думают, что у нас все на лад идет. А люди пускай в хату идут. Там и с гармошкой, слышно, кто-то…

Д е д  Б а д ы л ь. Ты, мил-человек, поосторожней. К нам частенько поляки наведываются. И нынче, кажись, они тоже тут.

Л о м о т ь. Нужно, чтобы после гулянки собрались верные люди. Вы мне в этом помогите.

Д е д  Б а д ы л ь. Шепни, внучка, Батуре. Пускай Халимон придет, Михаль, из молодых, может, кто.

Н а с т у л я (выглядывая в окно). Дядька Батура! Заходите в хату. Пускай все идут.

Дед Бадыль лезет на печь. В хату входит  Б а т у р а  с гармошкой, за ним — т о л п а  х л о п ц е в  и  д е в ч а т. Батура еще за дверью начинает играть свадебную.

Д е д  Б а д ы л ь. Рано, пане музыкант, рано. Может, еще и свадьбы не будет.

Б а т у р а. Что, девку хают?

Д е д  Б а д ы л ь. Приданого много запросили.

Б а т у р а. Слышали, девчата, как над вашим братом измываются? Спойте-ка сватам, чтоб им аж тошно стало. (Играет.)

Д е в у ш к и (поют).

«Точит сватка лясы,

его губы что колбасы,

обручами голова сбита,

соломою борода сшита».

Л о м о т ь. Вот мы и хотели хоть на обручи на эти получить кое-что.

Д е в у ш к и (поют).

«Коли сват приехал по гроши,

чтоб тебе был выезд хороший:

чтоб ты в ворота не попал,

чтоб ты колеса поломал».

Л о м о т ь. Вот дают! И все свату, а жених сидит себе как у Христа за пазухой. Это ведь он женится, а не я. Чего вы ко мне пристали?

Д е в у ш к и (поют).

«Слава, слава молодому —

пасет уток возле дома,

поить водит их на речку,

надевает им уздечку.

Которая отстает,

той коленом поддает,

которая подыхает, —

за обедом уплетает».

А н т о н (Ломтю). Вот и мне попало! Давай, что ли, пощады просить.

Л о м о т ь. Девчатки! Мы люди сговорчивые, давайте помиримся.

Б а т у р а. Ага, на попятный!

Д е в у ш к и (поют).

«У нашего свата

веселая хата.

Бычки в смычки жарят,

кони на тромбоне,

бараны на органе,

а кошки на гармошке».

Л о м о т ь. Это уже малость получше.

Д е в у ш к и (поют).

«У нашего свата

хоромы — не хата.

Печь у него белёная,

честь его — хвалёная».

Д е д  Б а д ы л ь. Вот видишь, сваток: кто нам слово доброе, так мы тому два.

Л о м о т ь. А вот о невесте — забыли. Она сидит, пригорюнилась.

Д е в у ш к и (поют).

«За горою береза ветки гнет,

там наша Настенька венки вьет,

там наша Настенька венки вьет,

за нею дедушка послов шлет!

«Ты оставь, Настенька, венки вить,

приходи-ка мед со мною пить». —

«Не оставлю, дедушка, венки вить,

не пойду с тобою меда пить.

А мне венки вить — любота́,

а мне мед-то пить — сухота́».

Пока девушки поют, Настуля присаживается возле Батуры и что-то шепчет ему на ухо. Он, видимо, приятно удивлен, украдкой поглядывает на Ломтя и тихонько отвечает Настуле. Она кивком подзывает Кастуся и что-то шепчет ему. Он незаметно выходит из хаты.

Д е в у ш к и (поют).

«Знать, тебе, Настенька,

замуж хочется,

что у тебя слезыньки

да не катятся.

Хоть бы ты, Настенька,

в огород пошла,

хоть бы ты, Настенька,

луковку съела».

Н а с т у л я (поет в ответ).

«Коса моя, косынька, коса русая!

Чесала я косыньку девятнадцать лет,

чесала я косыньку девятнадцать лет,

проиграла косыньку в один вечерок.

Наехали купчики, дружки-бояре,

разделили косыньку да на две косы,

разделили косыньку да на две косы,

обмотали косыньку вокруг головы,

надели на косыньку шелковый чепец,

уж того мне чепчика вовек не скидать».

Батура грянул польку. Пары закружились в танце. Антон танцует с Настулей. Ломоть тоже нашел пару — пожилую веселую женщину.

Б а т у р а (играет и подпевает).

«Дивчиночка, люблю тебя,

не ешь хлеба — возьму тебя;

не ешь хлеба, не пей воды,

возьму тебя из выгоды.

Пошли Тодор с Тодорою,

нашли лапоть с оборою[1],

ох, я Тодор, ты Тодора,

тебе лапоть, мне обора.

Тебе лапоть — обуваться,

мне обора — разживаться.

Пляши, пляши, хлопец, смело,

пока твоя шкура цела.

Не сегодня-завтра рано

будет твоя шкура драна.

За то будешь бит кнутами,

что не можешь жить с панами».

Входят  д в а  с о л д а т а. Танцоры застывают в ожидании.

С о л д а т. Кто тут приезжие?

Л о м о т ь. Я, пане, да вот этот хлопец. (Показывает на Антона.)

С о л д а т. Документы!

Л о м о т ь. Какие же, пане, документы у свата? Вот мой документ. (Показывает на Антона.) Девке хлопец хороший нужен, а не документ.

Б а т у р а. Ну, пану свату свое, а пану сержанту свое: его обязанность такая — документы спрашивать. Это мы все знаем, что ты за человек, а пан сержант не знает.

Л о м о т ь. Да поищу, может, какой и завалялся. (Достает кошелек и долго в нем копается.) Вот пускай пан сам разберется, который тут; я неграмотный. (Подает бумажки солдату.)

Солдат долго разглядывает.

Б а т у р а. To swój człowiek, panie, grzeczny Katolik[2].

С о л д а т. A pan co — polak?[3]

Б а т у р а. Tak, panie. Od Niemców uciekłem. Wziąłem tutaj sobie kobietę… Prawdziwiej, ona mnie wzięła[4].

С о л д а т. A dla czegoż do domu nie wróciłeś się?[5]

Б а т у р а. Czekałem państwa. Spodziewałem się, że rodzimi przyidzię tutaj. Przecież cokolwiek słyszałem o namiarach pana Piłsudskiego[6].

С о л д а т. Doskonale! Tak i stało się[7]. (Ломтю.) Ну, получай. (Отдает бумажки.) Я больше человеку верю (кивает на Батуру), чем этим твоим бумажкам. (Антону.) А ты что — жених?

А н т о н. Да, пане.

С о л д а т. Чего захотел! Мы воюем, а он женится.

Л о м о т ь. Теперь только и жениться, потому при большевиках и горилки не было, не с чем было и свадьбу играть. (Наливает чарку и подносит солдату.) Прошу.

С о л д а т (отводя чарку рукой). Не пью.

С о л д а т ы  выходят. Батура снова заиграл польку, но танцы уже не ладятся.

Б а т у р а (перестав играть). Ну, сваты, верно, устали с дороги, надо им покой дать.

Д е в у ш к и (поют).

«Пора уж, гости, вам до дому.

Поели кони всю солому».

Батура играет марш.

П а р н и  и  д е в у ш к и  уходят. Б а т у р а  в дверях подмигивает Ломтю и тоже выходит.

Н а с т у л я (когда все вышли). Сейчас придут. Я Кастуся раньше послала.

Л о м о т ь. Только бы никто чужой не зашел.

Н а с т у л я. Я пойду постою у ворот. Коли что — постучу в окошко. (Выходит.)

Д е д  Б а д ы л ь. А скажи, товарищ, далеко ли большевистское войско?

Л о м о т ь. Местечко Гневань слыхали?

Д е д  Б а д ы л ь. Ага! Еще бы! Сколько раз там бывал.

Л о м о т ь. Верст, должно быть, семьдесят отсюда.

Д е д  Б а д ы л ь. Это кругом, по большаку. А лесами, напрямик, и половины не будет.

Л о м о т ь. Там же болото.

Д е д  Б а д ы л ь. Это если кто не знает, а я в этом лесу что у себя в огороде — каждую тропочку знаю.

Л о м о т ь. Ну, пешком, может, и можно…

Д е д  Б а д ы л ь. Ездили когда-то. И теперь, если б гати кое-где подправить да бурелом расчистить… Что ж, нет хозяина…

Входят  М и х а л ь  и  Х а л и м о н, молча здороваются с Ломтем за руку и садятся.

Л о м о т ь (скручивает цигарку, потом передает кисет пришедшим). Закуривайте.

Входят Б а т у р а, Р ы г о р  и  К а с т у с ь.

Б а т у р а. Вот как будто и все наши.

К а с т у с ь. Больше никого не будет. Остальных дома нет.

Л о м о т ь. Ну, хорошо… Будем знакомиться. Зовут меня Ломоть. А это вот партизан, товарищ Данилы. Документов я вам не покажу, потому что при себе их не держу, а записочка от Данилы есть. (Достает бумажку.) Может, кто знает его почерк?

Х а л и м о н. Разве что Рыгор, дружок его. С войны ведь ему Данила писал не раз.

Р ы г о р (взяв бумажку). Верно, его рука.

Б а т у р а. Ну, так читай, что он там пишет.

Р ы г о р (читает). «Поклон вам, земляки. Жду вас к себе в гости, да никак дождаться не могу. Вам, верно, панские плети сильно по вкусу пришлись».

Х а л и м о н (толкнув локтем Михаля). Слыхал? Вот это поклон!

Д е д  Б а д ы л ь. Какой заслужили, нечего обижаться.

Л о м о т ь. Поиздевались тут над вами, слышал я.

Х а л и м о н. Видели, может, едучи… Только трубы печные торчат, как после пожара, а хатами нашими пани свою мельницу паровую топит.

Л о м о т ь. А как же люди живут?

Х а л и м о н. Вот у Михаля хлеб забрали, а у меня хату, так я пришел к нему и говорю: «Мой хлеб, твоя хата — давай вместе жить». Так и живем припеваючи…

Л о м о т ь. И надолго вам этого хлеба хватит?

Х а л и м о н. Хватит на месяц. А там нацепим торбы да пойдем с детьми под окнами: «Подайте, христа ради». Тринадцать душ — тринадцать торб и торбочек — сколько за один раз насобираешь.

Л о м о т ь. Шутки твои, приятель, невеселые. От них по телу мурашки бегают.

Х а л и м о н. Пробовали плакать — не помогает, так мы давай шутить.

Л о м о т ь. Ну и как же вы все-таки жить думаете?

М и х а л ь. Думаем, товарищ, что, может, скоро перемена будет.

Л о м о т ь. А кто эту перемену сделает?

М и х а л ь. Может, красные панов прогонят.

Л о м о т ь. Красные… А вы какие же? Белые?

М и х а л ь. Мы так себе… никакие.

Л о м о т ь. Вот это-то и плохо, что никакие. Я понимаю: воевать — это тяжело, это даже страшно, но в Красной Армии разве не такие же люди, как и вы? Им тоже помирать не хочется. И жены у них есть, которые без них горюют, и детки, которых они любят и жалеют. Так почему же они могут воевать, а вы нет? Почему вы ждете, чтоб они вам свободу на тарелке поднесли?

Д е д  Б а д ы л ь. Правду человек говорит! Эх, мужички, мне бы ваши годы! Не лежал бы я на печи, не подставлял бы спину под панские плети.

Х а л и м о н. Вы, товарищ, неправильно говорите.

Л о м о т ь. Почему же неправильно?

Х а л и м о н. Потому что армия — это большая сила, а нас тут — горсточка. Попробуй сунуться против панов.

Д е д  Б а д ы л ь. Горсточка… Возьми горсть да кинь в очи, как вот Данила.

Л о м о т ь. Вас горсть да в соседней деревне горсть — вот уже и пригоршня. А сколько у нас таких деревень! И в каждой найдутся люди, у которых накипело на сердце. Я уже не говорю про город.

М и х а л ь. И вам, городским, круто теперь пришлось.

Л о м о т ь. Забота у нас с вами одна — освободиться от белопанской погани и взять обратно землю и фабрики. А разве город может с этим справиться без вас? Или вы без города? Вы жалуетесь, что о вас забыли, что никто вам не помогает, но как же можно помочь тому, кто сам ничего не делает? Расшевелитесь, не давайте себя в обиду, не забывайте, что вы — люди.

Д е д  Б а д ы л ь. Пани нас иначе как скотами и не называет.

Л о м о т ь. И обходится с вами как со скотиной. А вы поставьте себя так, чтобы никто не посмел вас пальцем тронуть. Бейте в зубы. Пусть каждая сволочь знает, что издевательства ей даром не пройдут. Вот Данила — это молодец. Действуйте, и вам помогут. Помогут рабочие, поможет большевистская партия, которая меня сюда к вам и прислала. А большевистская партия — это огромная сила, это лучшие рабочие Петрограда, Москвы и всей Советской России, это могучий разум Ленина.

Д е д  Б а д ы л ь. А скажи, товарищ, правда это, что Ленина убить хотели?

Л о м о т ь. Правда. Стреляли в него гады в прошлом году и ранили. Но это его не могло испугать. Ни царские тюрьмы и ссылки, ни пули контрреволюционеров не испугали его.

Д е д  Б а д ы л ь. Так теперь он здоров?

Л о м о т ь. Здоров.

Д е д  Б а д ы л ь. Потому в него гады и стреляли, что он твердо стоит за народ.

Л о м о т ь. Он даже когда раненый в постели лежал, все время думал о народе, о рабочих и о крестьянах.

Д е д  Б а д ы л ь. Вот кабы мы все за себя так стояли, как он за нас, так этих бы панов тут и духу не было.

Л о м о т ь. Об этом-то я и говорю. Под руководством Ленина и его соратников наша Красная Армия разбила Колчака и Деникина. Она разобьет и белополяков. Красная Армия бьет пана в лоб, а вы бейте его в затылок. Чем крепче будем бить, тем скорее наша земля и заводы снова будут нашими. Вот что я хотел вам сказать. Сегодня вы, может быть, со мной и не согласитесь, а завтра подумаете и убедитесь, что этот Ломоть был прав.

М и х а л ь. Загадал ты нам, товарищ, загадку.

Л о м о т ь. Загадку эту нетрудно разгадать. Нужно только выбрать, что лучше: надеть на плечи суму или взять винтовку в руки. По-моему, если даже и помереть придется, так уж лучше с винтовкой в руках, чем под панской плетью.

Х а л и м о н. Ну так как, Михаль?.. Торбы нацепим?

М и х а л ь (понуро). К чертовой матери!

Х а л и м о н (Батуре). А ты, беженец, что скажешь?

Л о м о т ь (Батуре). Вы что, разве не здешний?

Б а т у р а. Родился я в Бресте, с сумою вместе сюда удрал, однако и тут слышу — сума да сума.

К а с т у с ь. Должно быть, придется дядьке гармошку в сторону отложить.

Л о м о т ь. А зачем? Я заметил, что у него кроме гармошки еще и язык острый, и народ его слушает. А острый язык да еще при гармошке — это большое дело.

Х а л и м о н. Он завсегда на людях… и с гармошкой и печи людям складывает — печник.

Д е д  Б а д ы л ь. Вот только я, должно, вам не пригожусь?

Л о м о т ь. Для вас, отец, есть очень важное дело: если выполните, прямо героем будете. А только нужно мне это в штабе обсудить, а вы тем временем поправляйтесь. Я извещу вас тогда.

Д е д  Б а д ы л ь. Помирать собрался, а коли так, то придется отложить.

Б а т у р а. А ты чего молчишь, Рыгор?

Р ы г о р. Что же мне говорить?

Б ату р а. Скажи, пойдешь с нами или…

Р ы г о р. Подумаю.

Б а т у р а. Так, может, мы ошиблись, что позвали тебя сюда.

Л о м о т ь (настороженно). А что такое?

Д е д  Б а д ы л ь. Со старостиной дочкой связался, а она его с толку сбивает. Гляди, сынок, как бы ты через нее собакой не стал.

Р ы г о р (со злостью). Да отцепитесь вы от меня! Что вам до того, старостина она дочка или не старостина. Она никому вреда не сделала.

Л о м о т ь (Рыгору). Вот что, хлопец! Люби ты себе кого хочешь, но только держи язык за зубами. Запомни: если что, так мы шутить не любим. (Антону.) Ну, Антон, поехали. (Крестьянам.) Будьте здоровы. О том, что вы решите, я узнаю через Данилу.

Д е д  Б а д ы л ь. Поезжайте здоровеньки. Спасибо за науку.

Л о м о т ь. После будем друг друга благодарить, когда дело сделаем.

Л о м о т ь  и  А н т о н уходят.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Ночь. Лес. Посреди сцены шалаш из еловых веток. Немного в стороне, у костра, д в а  п а р т и з а н а — один с перевязанной рукой, другой с костылем.

П е р в ы й  п а р т и з а н. Скоро и ночи конец, а их все нет.

В т о р о й  п а р т и з а н. Сколько ее теперь, этой ночи.

П е р в ы й  п а р т и з а н. Хватит, чтоб человеку умереть.

В т о р о й  п а р т и з а н. Они около моста в ольховнике будут подстерегать, чтоб внезапно…

П е р в ы й  п а р т и з а н (ложится навзничь на мох). Эх, мама, мама… (Глядя в небо.) Кому-то суждено сегодня в последний раз глядеть на эти звезды.

В т о р о й  п а р т и з а н. Тому уже не до звезд будет. Очень ты звездами любовался, когда тебе ногу прострелили.

П е р в ы й  п а р т и з а н. Ну, это так говорится.

Пауза.

А лес как печально шумит! Словно плачет по ком.

В т о р о й  п а р т и з а н. На то он и лес, чтоб шуметь.

Первый партизан запевает, второй подхватывает. Поют вначале очень тихо, под конец во весь голос.

«Ты, дубрава, дубрава,

дубравушка зеленая!

Ах и что же ты, дубрава,

ничего не уродила?

Не родила, дубрава,

ты ни хмеля, ни пшеницы,

а родила, дубрава,

густой ельник да березник.

В этом ельнике частом

там два брата гуляли,

там два брата гуляли,

счастье-долю добывали.

Братья долю добывали,

в кандалы их заковали,

заковали, посадили,

чтоб по свету не ходили,

чтоб по свету не ходили,

чтоб народа не мутили.

Ой, скажи мне, милый братец,

как теперь нам разобраться,

когда день, а когда ночка,

когда зима, когда лето.

Коль кукушки куковали —

братья лето узнавали,

коли цепи примерзали —

братья зиму узнавали».

Конец песни идет под аккомпанемент гармошки, хотя никого не видно.

П е р в ы й  п а р т и з а н (быстро встает, берет в руки винтовку). Кто идет?

В т о р о й  п а р т и з а н. Это, должно быть, беженец.

Подходят  Б а т у р а  с гармошкой и  д е д  Б а д ы л ь  с котомкой за плечами и парой запасных лаптей.

П е р в ы й  п а р т и з а н. О, дядька Батура привел нам еще одного вояку.

Б а т у р а (здороваясь за руку). А чем не вояка?

В т о р о й  п а р т и з а н. Лежал бы ты лучше, дед, на печи.

Д е д  Б а д ы л ь. Лежал, сынок, да очень уж припекло, не улежал.

В т о р о й  п а р т и з а н. Что ж ты у нас делать будешь?

Д е д  Б а д ы л ь. А это начальству известно, на что я нужен.

Б а т у р а. Где же ваши соколы?

В т о р о й  п а р т и з а н. Полетели соколы за добычей.

Б а т у р а. А вы, как подбитые журавли, сидите да курлычете.

П е р в ы й  п а р т и з а н. Поджидаем, должны бы уж вернуться.

Б а т у р а. Как будто идут уже. Мы слышали в лесу какие-то голоса.

Все прислушиваются.

В т о р о й  п а р т и з а н. С песнями, значит — все хорошо.

Слышна далекая песня многих мужских голосов. Она постепенно приближается и крепнет. Батура подыгрывает, партизаны у костра подтягивают.

«Гляну, гляну я в оконце

против ясного солнца,

против ясного солнца,

не увижу ль черноморца.

Вот он едет с поля боя,

семь коней ведет с собою, —

«выйди, выйди, моя мила,

если верно ты любила…».

Подходят партизаны. Они несут отбитые у белополяков ящики с патронами и карабины.

Д а н и л а (подходит). А, гости! Как здоровеньки? (Здоровается за руку с дедом Бадылем и Батурой.)

Д е д  Б а д ы л ь. Здорово, сынок! Что это твои хлопцы такие веселые? Не гроши ли в этих ящичках?

Д а н и л а. Нет, это орехи, дед.

Д е д  Б а д ы л ь. Орехи?

Д а н и л а. А как же! Панов угощать будем.

Д е д  Б а д ы л ь. Так это, может, эти самые… пули или как их там?

Д а н и л а. Вот именно, патроны.

Д е д  Б а д ы л ь. Где же вы их взяли?

Д а н и л а. А у них же. Подстерегли на дороге и отобрали.

Д е д  Б а д ы л ь. Ай, молодцы! (Смеется.) Значит, их пальцем да им же в глаз.

Д а н и л а. В самый глаз. (Первому партизану.) Антон со своими хлопцами не вернулся?

П е р в ы й  п а р т и з а н. Нет.

Д е д  Б а д ы л ь. Это не тот ли Антон, что к моей внучке сватался?

Д а н и л а. Тот самый.

Д е д  Б а д ы л ь. Ах, дай ему бог здоровья! Где ж он, хоть бы повидать.

Д а н и л а. Тоже по орехи пошел, только на другую дорогу. И еще, если удастся, хлопцы сегодня такого зверя приведут, что дед только ахнет.

Г о л о с а. Гляди, беженец тут!

— Сыграй что-нибудь, дядька Батура.

— Нам сегодня весело!

Б а т у р а. А поможете?

Г о л о с. Давай!

Батура играет, партизаны пляшут.

Д а н и л а (партизанам). Будет, хлопцы! Идите готовьте ужин, и чтоб хватило на всех. Люди придут голодные, а может, и раненые будут.

Партизаны расходятся; через некоторое время на заднем плане появляются огни костров.

Ну, дядька Батура, где ты пропадаешь?

Б а т у р а. По селам похаживаю, людям правду рассказываю, где припевкою, а где шуткой с девкою.

Д а н и л а. А люди что говорят?

Б а т у р а. Панов проклинают да тебя хвалят.

Д а н и л а. Не все, верно, хвалят.

Б а т у р а. Есть такие, что и тебя проклинают, да я их и за людей не считаю.

Д а н и л а. Ну, а как там хлопцы? Рыгор как поживает? К нам не собирается? Ломоть что-то морщился, когда о нем говорил.

Б а т у р а. Как поживает? За юбку уцепился.

Д а н и л а. За Моргунихину?

Б а т у р а. Что клещ какой. А она хвостом вертит. Рыгор-то ей, видать, нравится, но если б к его лицу да хутор Шмигельского…

Д а н и л а. Что ж, хутор, верно, перетянет?

Б а т у р а. Конечно. Моргун ждет не дождется, когда Шмигельский сватать пришлет.

Д а н и л а. Ломоть даже опасался, как бы он ей чего о нас не сболтнул. Но я сказал, что знаю Рыгора с малых лет.

Б а т у р а. Да он-то наш, если б только от нее оторвать!

Д а н и л а. А как там Марылька?

Д е д  Б а д ы л ь. Мы ее не оставляем… По матери тоскует, бедняга.

Б а т у р а. Плакала очень, когда хоронили.

Данила, опечаленный, садится на ящик с патронами.

Но покойница на нас не будет в обиде — хорошо мы ее похоронили. Всем селом проводили на кладбище. Ельником зеленым дорогу устлали от деревни и до самой могилы.

Д а н и л а. Спасибо добрым людям за заботу и за сочувствие.

Д е д  Б а д ы л ь. Как тут не сочувствовать! У мертвого бы сердце разорвалось глядючи.

Д а н и л а. Она хоть не долго мучилась?

Д е д  Б а д ы л ь. Нет, сынок. Сразу, как дал в грудь, так и словечка не вымолвила.

Д а н и л а. Зачем ей было кидаться спасать меня!

Д е д  Б а д ы л ь. На то она мать… Разве она могла спокойно смотреть, как ее сына убивают?

Д а н и л а. А мне не верится, что ее нет. Кажется, приду домой, и она опять, обрадовавшись, будет суетиться у печки, а потом сядет за стол и, не отрываясь, станет смотреть на меня, пока я буду ужинать.

Пауза.

Увидишь Марыльку, дядька Батура, утешь ее, скажи, пускай не грустит, скажи, что я скоро приду домой… Мне самому хочется ее повидать… Боюсь, как бы эти гады с ней чего не сделали.

Д е д  Б а д ы л ь. Ты только осторожно, сынок, если вздумаешь в деревню идти. Там же эти живодеры везде шныряют. Они так и думают, что ты не утерпишь и наведаешься.

Д а н и л а. Я это знаю.

Б а т у р а. Не слышно ли чего хорошего с той стороны?

Д а н и л а. Есть вести, и не плохие… Недолго панам пановать осталось.

Б а т у р а. А как недолго?

Д а н и л а. Месяц или два — этого я сказать не могу, а только товарищ Ломоть передал, чтобы мы были наготове. Красная Армия ждет от нас поддержки. Готовь хлопцев.

Б а т у р а. Хлопцы готовы. Из пяти деревень, где я бываю, человек сорок наберется. Только оружия у них нет. Винтовки четыре, не больше.

Д а н и л а. У нас теперь есть немного польских. А если не хватит, товарищ Ломоть обещал подкинуть. Как только паны соберутся отступать, предупредить надо по селам, чтоб коней в лес прятали, а то забирать будут.

Д е д  Б а д ы л ь. А мне какую работу дашь? Верно, не зря звал?

Д а н и л а. А дед уже снарядился как следует?

Д е д  Б а д ы л ь. Наказывал же ты, что в долгую дорогу.

Д а н и л а. Дорога немалая, и дело важное.

Слышен далекий протяжный свист.

Д а н и л а. Вот и гостья, должно быть, едет. Халимонов свист слышен. Дядька Батура, можешь ты найти такого человека, который бы доставил одну записку уездному начальнику пану Яндрыховскому? Нужно сделать так, чтобы она незаметно оказалась у него на столе.

Б а т у р а. А когда это надо сделать?

Д а н и л а. Завтра. Как можно скорей, а то мы можем опоздать.

Б а т у р а. Есть у меня одна женщина.

Д а н и л а. Вот и хорошо.

Х а л и м о н (быстро подходит к Даниле). Так что доставили в акурате, начальник.

Д а н и л а. Давайте сюда.

Х а л и м о н. Михаль, чтоб ты засох, ты чего там копаешься?

М и х а л ь (из темноты густым басом). Идти не может со страху.

Х а л и м о н. Так неси.

М и х а л ь. Несу.

Через минуту Михаль, обхватив поперек туловища, вносит  п а н и  Я н д р ы х о в с к у ю. У нее завязаны назад руки, а рот заткнут концом шали.

Д а н и л а. Зачем рот заткнули?

М и х а л ь. Визжала как свинья недорезанная.

Д а н и л а. А руки?

Х а л и м о н. Царапается, чтоб она сдохла.

Д а н и л а. Развяжите.

Михаль развязывает ремешок и подпоясывает им свои штаны. Халимон вынимает шаль изо рта пани Яндрыховской.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Во имя отца и сына и святого духа, аминь. Матка боска, где же это я?

Д а н и л а. У меня в гостях.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. А вы — начальник?

Д а н и л а. Начальник.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Ваше лицо… Я вас где-то видела, но сейчас… ничего не помню.

Д а н и л а. Зовут меня Данила Дрыль. Мы как будто знакомы.

Пани Яндрыховская падает в обморок.

Д е д  Б а д ы л ь. Хе-хе. Видать, что знакомы.

Х а л и м о н. Михаль, давай дикалону, пани окочурилась.

М и х а л ь. Где я тебе возьму?

Х а л и м о н. Под вывороченным пнем… Целая лужа.

Михаль идет.

(Прикладывает ухо к груди пани.) Живая, сердце трепыхается.

Михаль приносит в шапке воду. Халимон обмакивает руку и брызгает пани в лицо. Она, открывает глаза и медленно садится.

Д е д  Б а д ы л ь. Попрыскать бы ее, гадюку, как она нас прыскала.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я (становится на колени и заламывает руки). Боже милосердный! Молюсь тебе, как сын твой молился в саду Гефсиманском. Если можно, пусть минует меня чаша сия. Пошли огонь небесный, пусть ударит гром и испепелит дотла негодяев, поднявших руку на верную слугу твою.

Д е д  Б а д ы л ь (замахиваясь посохом). Ах, паскуда! Вот как трахну, так будет тебе гром.

Д а н и л а. Погоди, дед. Мы все сделаем по порядку.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Болесь, дитя мое! Прощай навеки!

Д а н и л а. Не помирай, пани, ты нам еще нужна.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. На глумление? Лучше смерть.

Д а н и л а. Мы караем, но не издеваемся… Болесь — это ваш сын, уездный начальник?

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Мой сын.

Д а н и л а. То самое ваше дитятко, от которого весь уезд стонет?

Пани Яндрыховская молчит.

Вы знаете, что от него весь уезд стонет?

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Мой сын выполняет ту миссию, которую возложила на него отчизна.

Д е д  Б а д ы л ь. Погоди, мы еще припомним ему эту миссию.

Д а н и л а. А на пани отчизна тоже возложила миссию — народ истязать?

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Я слабая женщина, я никого истязать не могу.

Х а л и м о н. Ах, чтоб ты сдохла, слабая! Михаль, покажи ей, как она тебя расписала.

М и х а л ь (с серьезным видом развязывает ремешок. Глядя на Данилу). Показать?

Д а н и л а. Не надо. Пани и так хорошо помнит.

Д е д  Б а д ы л ь. Сама же как будто на конюшне была.

Д а н и л а. А без хлеба и без крова пани людей оставила, с сумой пустила — это тоже от слабости и от большой доброты?

Пани Яндрыховская молчит.

А в тюрьму сажала… Так вот что, пани… За надругательство над людьми, за истязания я вас… приговариваю к смерти.

Пани Яндрыховская закрывает лицо руками, ноги ее подкашиваются.

Х а л и м о н (поддерживая ее). Стой, чтобы ты сдохла, чего валишься до времени!

Д а н и л а. Но я помилую вас, если вы выполните одно условие.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Если это в моих силах.

Д е д  Б а д ы л ь (Даниле, взволнованно). Как это ты помилуешь? А если я не помилую? А если твоя мать, покойница, не помилует?

Д а н и л а. Не горячись, дед, дослушай до конца. Я говорю так не потому, что жалею эту гадину, а потому, что хочу спасти людей, которым грозит смерть. (К пани.) У вашего сына в лапах находятся трое моих партизан. Их ждет расстрел. Так напишите своему сыну, этому сукину сыну уездному начальнику пану Яндрыховскому, чтобы он немедленно их выпустил. Напишите также, чтобы он выпустил тех крестьян, которых вы засадили в тюрьму, и вернул им все отобранное. Не забывайте, что́ с вами будет, если я не выручу этих ладей.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Но ведь это дела государственные, сын может меня не послушать.

Д а н и л а. Напишите так, чтобы послушал. Слезу пустите. Вы это умеете, учить вас не надо. Вот вам бумага и карандаш. (Выносит из шалаша бумагу и карандаш и подает пани Яндрыховской.)

Х а л и м о н. Прошу, пани, к столу. (Берет Яндрыховскую под руку, подводит к пню и усаживает на кочку.) Кресло хотя низковатое, зато мягкое.

Д а н и л а. Пишите, я жду.

Пани Яндрыховская пробует писать, но руки у нее дрожат, карандаш скачет по бумаге, ничего не получается.

Х а л и м о н. Пани не может писать. Она очень с дороги устала.

Д а н и л а. Пускай посидит, отдохнет. Присмотри тут за ней… (Батуре и деду Бадылю.) А мы тем временем поговорим, что дальше делать.

Д а н и л а  залезает в шалаш. За ним  Б а т у р а  и  д е д  Б а д ы л ь. Там они ведут тихий разговор.

Пани Яндрыховская, как окаменевшая, сидит возле пня. Вокруг нее увивается Халимон.

Х а л и м о н. Прости, пани. Я и забыл, что из-за нас ты не поужинала сегодня. А дорога тяжелая — по камням, по корням… пани проголодалась. Михаль, там хлопцы картошку варили, тащи сюда. Да хлеба побольше захвати.

М и х а л ь. Несу. (Уходит.)

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Я не хочу есть.

Х а л и м о н. Не хочу, а сама на ногах стоять не может. Карандаша — и то в руках не удержит.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Я не буду есть.

Х а л и м о н. Не плети, пани, ерунды! Ты, может, нарочно хочешь с голоду помереть, чтоб наших хлопцев расстреляли?

М и х а л ь  приносит котелок картошки и большую краюху хлеба.

Ешь, пани, не стесняйся.

М и х а л ь. Весь век наше ела и не стеснялась.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Я не могу.

Х а л и м о н. Чего там — не могу! Умнешь этот котелок картошки, и ладно будет. И ноги крепче станут и руками владеть начнешь. Только бы письмо как-нибудь написала, а там хоть и в рот ничего не бери.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я. Оставь меня в покое.

Х а л и м о н (разочарованно). В покое, вишь ты! Должно, пани наша еда не по вкусу?

М и х а л ь. Известно, она к пшиколаду привыкши. (Придвигает к себе котелок и с аппетитом ест.)

Пани Яндрыховская глубоко вздыхает и начинает писать.

Х а л и м о н (Михалю, таинственно). Пишет. Гляди, гляди, как выкручивает.

П а н и  Я н д р ы х о в с к а я (написав еще несколько слов, складывает бумажку пополам и подает Халимону). Отдайте своему начальнику.

Х а л и м о н (разглядывая бумажку). Накрутила по-своему. Ничего не разобрать. (Кричит.) Начальник, готово!

Д а н и л а, д е д  Б а д ы л ь  и  Б а т у р а  вылезают из шалаша.

Д а н и л а. Давай сюда. (Берет бумажку, разглядывает, потом передает Батуре.) По-польски. Ты тут что-нибудь разберешь?

Б а т у р а (взяв бумажку). Если б печатное, так еще как-нибудь…

Д а н и л а. Черт его знает, что она тут написала.

Б а т у р а. Что же будем делать?

Д а н и л а. Ну что ж, подведет, так сама себя. Отнесешь это. А чтоб крепче было, мы еще от себя припишем. (Халимону.) Халимон, уложи пани спать. Подстели ей что-нибудь. (Присаживается к пню и пишет.)

Х а л и м о н. Прошу, пани, в люлечку бай. (Берет пани Яндрыховскую под руку, Михалю.) Иди нарви моху под бок.

М и х а л ь. Чирей ей под бок.

Х а л и м о н. Иди. Чирей у ней и без твоей милости сядет.

М и х а л ь  и  Х а л и м о н  уходят с  п а н и  Я н д р ы х о в с к о й.

Д а н и л а (Батуре). Вот какую ноту я ему написал. (Читает.) «Пан Яндрыховский! Если ты, собачья твоя душа, завтра же не выпустишь моих трех хлопцев и всех крестьян, так мамаше твоей будет капут. А тебе самому я все равно когда-нибудь просверлю дырку во лбу. Это пишет тебе Данила Дрыль». (Батуре.) Хватит?

Б а т у р а. Дырки во лбу одной хватит.

Д а н и л а. А писать хватит?

Б а т у р а. По-моему, ясно.

Д а н и л а. Так доставишь?

Б а т у р а. Завтра рано утром будет там. (Сворачивает бумажку и кладет в шапку.)

Д а н и л а (деду Бадылю). А тебя, дед Микола, знаешь, кто сюда вытребовал?

Д е д  Б а д ы л ь. Ну, наверно, ты?

Д а н и л а. Тот, что сватом приезжал зимой.

Д е д  Б а д ы л ь. Товарищ Ломоть?

Д а н и л а. Да, да.

Д е д  Б а д ы л ь. А он здесь?

Д а н и л а. Нет, его тут уже нет, но ты хвалился тогда, что знаешь хорошо этот лес и дорогу аж до Гневани.

Д е д  Б а д ы л ь. Я не хвалился, я и вправду знаю.

Д а н и л а. Так вот тебе работа: пройти той дорогой, которую ты знаешь, этим лесом до самой Гневани.

Д е д  Б а д ы л ь. Только и всего?

Д а н и л а. Только и всего.

Д е д  Б а д ы л ь. Так что ж это за работа! Он, что же, шуточки со мной шутит?

Д а н и л а. Это не шуточки. Там ты дойдешь до штаба дивизии, разыщешь Ломтя и расскажешь, каким путем ты шел и какова дорога. Только подробно: где можно пройти, где проехать верхом, где с кладью, а где только налегке; где топь и дорога завалена буреломом; где брод через речку и глубоко ли — по пояс тебе или по самую бороду.

Д е д  Б а д ы л ь. Ага, понимаю. Так это большевистское войско тут пройдет?

Д а н и л а. Паны считают, что через этот лес и болото войска пройти не могут.

Д е д  Б а д ы л ь. Пускай они себе считают по-своему, а мы по-своему посчитаем.

Д а н и л а. Все их силы на большаке, там они думают встретить красных.

Д е д  Б а д ы л ь. А им отсюда — в бок.

Д а н и л а. В бок. Только, дед, смотри, не проболтайся как-нибудь. Ты этим можешь много народу погубить.

Д е д  Б а д ы л ь. Что я, маленький? Да кто ко мне, старику, привяжется?

Д а н и л а. А если паны задержат?

Д е д  Б а д ы л ь. Я найду, что сказать. Праздник подходит, Вознесенье. В Гневани всегда престольный справляли. Сколько всяких нищих стекалось да богомольцев! Скажу, на богомолье иду. Смерть близко, так дал обет чудотворной иконе поклониться. Дня за три и дотопаю помаленьку.

Д а н и л а. Спешить не нужно. Пойдешь одной дорогой, увидишь, что топь, нельзя проехать, вернись назад, пройди другой, погляди.

Д е д  Б а д ы л ь. Оно так — нищему верста не круг.

Д а н и л а. Может, придется тебе там и месяц и больше пробыть. А назад — дадут тебе коня и будешь ехать впереди с командиром, дорогу показывать. В деревню свою въедешь — не узнают.

Д е д  Б а д ы л ь. Как Куропаткин…

Вдали слышны голоса партизан: «Антона… убили… убили…» Данила нахмурился.

На самодельных носилках приносят убитого и кладут перед шалашом. Сразу все собираются партизаны: и те, что вернулись из похода, — с оружием, хмурые, утомленные, — и те, что готовили ужин. Данила медленно снимает шапку. За ним и все партизаны. Глубокое молчание.

Вот и обвенчался ты, сынок, с сырой земелькой.

Д а н и л а. Погиб еще один боевой наш товарищ. Погиб он за свою родину, за свой народ, за новую жизнь, за советскую. Я вижу слезы на ваших глазах. Жаль нам Антона, и еще сильнее кипит гнев в наших сердцах. Пускай же этот гнев жжет нашу грудь, чтоб мы не знали покоя, пока наш народ стонет в неволе, чтоб мы не покорились и не пошли снова под ярмо. За насилия и пытки, за издевательства — смерть белопанской сволочи!

П а р т и з а н ы (поднимая оружие). Смерть!

Д а н и л а. За смерть наших товарищей!

П а р т и з а н ы. Смерть!

Д а н и л а. За слезы вдов и сирот!

П а р т и з а н ы. Смерть!

Д а н и л а. И если кто из нас станет подлецом и перекинется на сторону врага — пусть прольется его черная кровь и пусть волки растащат его кости!

П а р т и з а н ы. Смерть!

Д а н и л а. Похороните его на пригорке под тремя соснами, где лежат уже два наших товарища. (Батуре, который собирается уходить.) Желаю тебе удачи, дядька Батура! Спеши с запиской, чтоб мы не опоздали. И тебе, дед Микола, счастливо назад вернуться!

Партизаны подымают носилки с убитым. Б а т у р а  и  д е д  Б а д ы л ь  уходят.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ПЯТАЯ

Декорация первой картины. П а р н и, д е в у ш к и  и  Б а т у р а  с гармошкой сидят на завалинке хаты Рыгора.

Н а с т у л я. А пани что? Написала?

Б а т у р а. А что ж ей оставалось делать?

Н а с т у л я. А дальше что?

Б а т у р а. А дальше понесли эту писульку пану Яндрыховскому.

Н а с т у л я. Самому Яндрыховскому?

Б а т у р а. Самому Яндрыховскому.

Н а с т у л я. В собственные руки?

Б а т у р а. Еще чего захотела! И то хорошо, что в канцелярию.

Н а с т у л я. Ну и что?

Б а т у р а. Ну, и в девять часов утра он эту писульку уже держал в руках.

Н а с т у л я. Читал?

Б а т у р а. Еще как читал.

Н а с т у л я. Разозлился, верно?

Б а т у р а. Говорят, со злости сам себя чуть не укусил.

Н а с т у л я (довольная, хохочет). Так ему и надо. А дальше что?

Б а т у р а. Вот пристала! Почем я знаю, что дальше?

Н а с т у л я. А откуда дядя знает то, что рассказал?

Б а т у р а. Сорока на хвосте принесла.

Н а с т у л я. Так пускай бы она все уж принесла.

Б а т у р а. Хвост мал, все не уместилось. В другой раз прилетит, тогда и узнаешь.

Р ы г о р. Интересно, выпустит он партизан или нет?

Н а с т у л я. Выпустит, увидите, что выпустит!

К а с т у с ь. Черт его знает. Может, такой заядлый гад, что и матери не пожалеет.

Р ы г о р. Ну, услышим же.

Б а т у р а. Я так думаю, что выпустит. (Перебирает лады гармошки.)

К а с т у с ь (подзадоривая). Ну, ну, дядька!

Б а т у р а (играет, притопывает и поет).

«Как вылезу из-за печи,

как выйду из хаты,

поглядите-ка, девчата,

какой я богатый.

И гумно у меня,

и в жупане я,

как по улице пройдусь я —

ты не тронь меня.

Гумно с хатою,

свитка латана,

берегитеся, девчата,

вдруг посватаю.

Есть в моей хатенке

место поросенку,

и корова стоит,

будет близко доить».

Н а с т у л я. Теперь за дядьку любая пойдет.

К а с т у с ь. А как же! Все удобства в хате — корова, поросята, куры.

Б а т у р а (наигрывает и поет).

«Были куры у Батуры,

да паны поели.

Чтоб они все посдыхали

на этой неделе».

Р ы г о р. Не подохнут, нажравшись курятины.

Б а т у р а. Сами не подохнут, так надо им помочь.

Р ы г о р. Как ты им поможешь?

Б а т у р а. А так, как Данила помогает… Ну и взъелись теперь на него паны! Яндрыховский весь уезд поднял на ноги.

Р ы г о р. Пропадет он когда-нибудь.

Н а с т у л я (запевает, остальные подхватывают, Батура подыгрывает).

«В огороде расцветет

скоро георгина.

Кто за Лениным идет,

вовек не загинет».

К а с т у с ь.

«А я пану капитану

в ноги кланяться не стану.

Возьму в руки пулемет,

пана он насквозь пробьет».

Б а т у р а (играет и поет).

«Были куры у Батуры,

а теперь — на кухне.

Будут есть их панов двести,

чтоб они распухли».

(Спохватившись.) Ой, старостина дочка идет!

К а с т у с ь. Пускай идет, а мы будем себе петь. Что, уж и попеть нельзя? (Запевает.)

«У моей милашки губы

алые, как вишни:

двух милует, трех целует,

а я у ней лишний».

Пока поются частушки, подходит  К а т е р и н а  и садится на завалинке. К ней придвигается Рыгор и несмело берет ее руку. Она руки не отнимает, но не очень ласкова с ним.

Б а т у р а (запевает).

«Моя люба, как голуба,

сивая, рябая, —

молодого полюбила,

меня не ласкает.

А я, старый, не стерплю

да Настульку полюблю».

(Обнимает и целует Настулю, которая сидит рядом с ним.)

Н а с т у л я (защищается). Ой, дядька, борода колется!

Б а т у р а (проведя рукой по густой бороде). Какая там борода! Первый пушок показался.

Все смеются. Батура играет.

Н а с т у л я (поет).

«На улице весело,

аж хохочет все село;

липнет дядя с бородой

да к дивчине молодой».

Б а т у р а. Ах, вы смеяться надо мной! Не буду играть, пойте всухомятку.

Н а с т у л я. Дядечка, играй, я теперь хорошо спою.

Б а т у р а. Ну, посмотрим. (Играет.)

Н а с т у л я (поет).

«За окном гармонь играет,

меня мама не пускает;

погляжу я хоть с крыльца

На Батуру-молодца».

Б а т у р а. Во! Это мне как раз по душе. (Играет.)

К а т е р и н а (запевает, ее никто не поддерживает).

«Стол дубовый середь хаты,

на нем рушник чистый.

Меня сватает богатый,

кавалер форсистый».

К а с т у с ь (ей в тон).

«Черная, носатая,

черт тебя посватает».

Все хохочут.

К а т е р и н а (обиженная). Хорошо, что ты… безносый.

К а с т у с ь. Не гневайся, панна старостовна, из песни слова не выкинешь.

Н а с т у л я. Пан Шмигельский идет.

Все смотрят в ту сторону, откуда идет  Ш м и г е л ь с к и й. На нем френч цвета хаки, синяя шляхетская фуражка и блестящие сапоги. Катерина отнимает у Рыгора руку и слегка отодвигается. Рыгор сидит насупившись.

Ш м и г е л ь с к и й (только Катерине, не обращая внимания на остальных). Добрый день, панна Катажина!

В с е (с преувеличенной вежливостью). Добрый день, пан Шмигельский!

Ш м и г е л ь с к и й. Как поживаете? (Целует Катерине руку.)

В с е. Как сами топаете?

Ш м и г е л ь с к и й (высокомерно оглядываясь). Компания у панны Катажины хоть и не очень почтенная, зато веселая.

К а т е р и н а. Я тут случайно очутилась.

Б а т у р а. Слу-чай-но! (Подмигивает Рыгору.) Слыхал?

Ш м и г е л ь с к и й (не обращая внимания на Батуру). Почему пани на престольном не была?

К а т е р и н а. Да так, поленилась.

Ш м и г е л ь с к и й. Напрасно. Там бы панна Катажина нашла компанию более приличную. Ярмарка была большая. Свиньи ладные были, хоть и не очень много. Пан Заруба борова привез — ах, если бы пани видела, что за боров! Пудов на пятнадцать, коли не больше. Моего панна Катажина видела? Так почти такой же. Пан Халявский с молодой женой в костел приезжал. Тоже кобыла важная. Правда, чуточку пониже моей, но тоже формальная и спереди и сзади. Отца вашего видел, словом перекинулся. Имею большой интерес к нему. (С намеком.) И до панны Катажины также. Этими днями заверну. Досвиданьице! (Целует Катерине руку и, ни на кого не глядя, уходит.)

Все, кроме Катерины, провожают его насмешливыми взглядами.

Б а т у р а (кивая головой в сторону Шмигельского, словно говоря: «Видели, что за тип!»). Пан Шмигельский!

К а с т у с ь. Френч английский!

Н а с т у л я. Духи да мыло!

Р ы г о р. А сам — дурило.

Хохочут. К а т е р и н а  обижена; она встает и, ни с кем не попрощавшись, уходит.

Б а т у р а (Рыгору). Бедный Рыгорка, будет тебе горько. Теперь целую неделю будешь прощенья просить.

Р ы г о р. Либо буду, либо нет.

К а с т у с ь. Если б у него такой боров был, как у Шмигельского, так и прощенья просить не надо было бы.

Ж е н щ и н а  с  к о т о м к о й (проходя по улице). Не покажете ли, люди добрые, дорогу на Глинище?

Б а т у р а. Почему ж нет. Такой молодке я не только до Глинища, а до самой Москвы показал бы дорогу. (Встает, отводит ее от завалинки.) Иди, бабочка, вот этой дорогой. Там будет речка и мост, так ты в речку не лезь, а по мосту иди. (Тихо.) Ну, что сорока принесла?

Ж е н щ и н а  с  к о т о м к о й. Опоздала. (Оглядывается на парней и девушек и быстро что-то говорит Батуре вполголоса.)

Б а т у р а (вполголоса). Жаль… Если б чуть пораньше. (Громко.) Как пройдешь мост, так пойдешь лесом. А как выйдешь из лесу, то и Глинище недалеко. (Возвращается на завалинку, берет гармошку и тихонько наигрывает печальную мелодию.) Так вот, получил пан Яндрыховский эту писульку в десять часов, а в шесть часов утра партизан тех…

Р ы г о р. Что?

К а с т у с ь, Н а с т у л я (встревоженно). Расстреляли?

Батура не отвечает и продолжает наигрывать тот же печальный мотив. Все молчат, затем начинают петь.

«Трава полегает,

и вихрь налетает,

на свежие раны

песок насыпает.

И вечер проходит,

и ночь наступает,

а мать над сыночком

панов проклинает:

«Пускай вас могильной

накроет землею

за то, что сынка

разлучили со мною.

Пусть смертной отравой

вам сердце охватит

за то, что со мною

нет рядом дитяти.

Чтоб всех ваших деток

в гробах выносили,

чтоб вы над могилой

вот так голосили.

Чтоб вы голосили

и сна не имели

за то, что сыночка

уста онемели.

Михаль мой, Михасик,

приду я весною,

любимую песню

спою над тобою.

На свежей могиле

цветы я посею,

и, может, печаль я

и горе развею.

Каким был высоким,

вы, розы, растите,

каким был пригожим,

такими цветите.

Слезой поливать вас

горючею буду.

О сыне любимом

вовек не забуду».

Минуту все молчат.

Б а т у р а. Что ж это вы запечалились? Тоскою панов не возьмешь.

Н а с т у л я. Хлопцев жалко.

Б а т у р а. Весть эта весь уезд облетит. Всю округу. Сотни станут на их место. Мы станем…

Подходит  М о р г у н  со свертком бумаги и клеем.

Добрый день, пан староста! Вы, кажется, в управе сегодня были? Что слышно на белопольском… тьфу, чтоб ему пусто!.. На белом свете?

М о р г у н. Новости важные. Заработки вам привез. (Приклеивает к стене объявление.)

Б а т у р а. Это хорошо. Хоть на керосин копейку-другую заработать. А что, заработки большие?

М о р г у н. Вот почитайте.

Все заинтересованы, встают и подходят к объявлению.

К а с т у с ь (читает). «Уже восемь месяцев, как в уезде орудует банда атамана Дрыля, которая терроризирует самых уважаемых и почтенных жителей уезда и лучших сынов отчизны. Они произвели расправу над паном Монця, паном Дзюбецким, паном Щекало и пани Яндрыховской. Эта банда осмеливается нападать на обозы и штабы, дезорганизует тыл нашей армии, которая спасает страну от безбожников-большевиков. Всему населению уезда вменяется в обязанность: кто нападет на след банды, должен немедленно уведомить польскую власть. Кто будет знать хоть что-нибудь о банде или ее атамане и не заявит, будет строго наказан, как изменник. За голову атамана назначается награда — пятнадцать тысяч польских марок…»

М о р г у н. Вот если кто знает, где он орудует, — пятнадцать тысяч в кармане.

Б а т у р а. Это не так просто, пан староста.

Н а с т у л я. Пускай дядька сам идет на такие заработки.

М о р г у н. Если б я знал, где он скрывается!

Б а т у р а. Так и мы ж не знаем.

К а с т у с ь. Кто пойдет по Данилову голову, тот свою пускай дома оставит.

М о р г у н. Нагнал он вам страху.

К а с т у с ь. Не так нам, как панам.

М о р г у н. Трусы! (Уходит.)

Парни провожают его злыми и насмешливыми взглядами.

К а с т у с ь. Ишь чего они захотели!

Б а т у р а. Съела бы жаба орех, да бог зубов не дал.

Н а с т у л я. И неужто найдется гад, что такого человека продаст?

Расходятся.

Р ы г о р (один, еще раз читает объявление). Пятнадцать тысяч… (Стоит в раздумье.) Тогда бы Катерина и не взглянула на пана Шмигельского.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Бедная крестьянская хата. Вдоль задней стены, ближе к дверям, — полати, дальше — кровать. На столе слабо светит керосиновая лампа. Р ы г о р  один, сидит на лавке, чинит лапоть — кладет заплату на протоптанную пятку.

Р ы г о р (закончив работу, вертит лапоть в руках, с горьким смехом). Несчастье ты мое! Неужто меня доля навек с тобой поженила! (Швыряет лапоть.) Хоть бы раз обуть такие блестящие сапоги, как у пана Шмигельского. Или хоть смазные, как у Моргуна.

Слышен стук в окно. Рыгор подходит к окну и вглядывается в темноту ночи. Встревоженный, идет в сени. Слышен приглушенный разговор. Входит в хату, завешивает рядном окна, затем приоткрывает дверь в сени.

Заходи.

Входит  Д а н и л а, очень усталый.

Ну и отчаянный! Ты, верно, еще не знаешь, какую бумагу про тебя расклеили?

Д а н и л а. Знаю.

Р ы г о р. Как же ты решился прийти?

Д а н и л а. Я ведь к тебе.

Р ы г о р. Ко мне-то ко мне, да ведь мог кто-нибудь увидеть.

Д а н и л а. Я в деревню не заходил, а к твоей хате из лесу очень удобно подойти. Панов в деревне нет?

Р ы г о р. Были сегодня, не знаю, уехали или еще здесь.

Д а н и л а. А я за Марылькой пришел. Боюсь, как бы чего с ней не сделали. Они ж теперь озверели.

Р ы г о р. Как бешеные собаки.

Д а н и л а. У кого она?

Р ы г о р. Надо у Батуры спросить, он должен знать.

Д а н и л а. Так ты, может, приведешь ее сюда?

Р ы г о р. Позже, когда все спать лягут.

Д а н и л а. Ну, ладно… К тебе никто не ходит?

Р ы г о р. А кто ко мне пойдет?

Д а н и л а. Так я посплю немного. Устал очень. Прошлую ночь всю не спал.

Р ы г о р. Ложись. Не бойся, разбужу.

Д а н и л а (кладет под голову какие-то лохмотья и, не раздеваясь, ложится на полати). А к нам ты так и не собираешься?

Р ы г о р. Нельзя мне.

Д а н и л а. Почему нельзя?

Р ы г о р. Причина есть. Я могу себе все дело испортить, если дознаются.

Д а н и л а. Причина… Это длинноносая такая, чернявая?

Р ы г о р. Угадал.

Д а н и л а. Все томишься?

Р ы г о р. Томлюсь.

Д а н и л а. А она что?

Р ы г о р. Вот этой штуки боится. (Показывает на лапоть.)

Д а н и л а. Плюнул бы ты на нее.

Р ы г о р. Не могу.

Д а н и л а. Из-за нее ты от друзей отбился и с врагами связался.

Р ы г о р. С какими врагами? Ты сам не знаешь, что говоришь!

Д а н и л а. Помнишь, когда нас жандармы к пани пригнали? Она тогда в списочек глядела. А кто, по-твоему, составил ей этот списочек?

Р ы г о р. Почем я знаю! Мог и Шмигельский составить.

Д а н и л а. Шмигельский всего не знает, что кто делал. Это, не иначе, Моргуна работа.

Р ы г о р. А если и Моргуна, так разве Катя виновата?

Д а н и л а. Она, думаешь, нашего брата очень жалует?

Р ы г о р. Я от нее не слыхал ничего такого.

Д а н и л а. Еще услышишь.

Р ы г о р. Тогда и посмотрим, а теперь лучше скажи, как мне из лаптей в сапоги перебраться; тогда она моя будет.

Д а н и л а. Лапти пускай остаются. Скоро мы в них панов обувать будем.

Р ы г о р. Ой, не знаю. Что-то не похоже. Укрепились они тут.

Д а н и л а. Я тебе говорю! Скоро от них только один пух полетит.

Р ы г о р. Поживем — увидим…

Д а н и л а. Поспим, говоришь? Давай поспим; может поумнеем? (Поворачивается лицом к стене.) Не забудь же меня разбудить.

Р ы г о р. Будь спокоен. (Берется за второй лапоть, чинит его, чуть слышно что-то напевая. Встает, подходит к полатям, прислушивается, как дышит Данила.) Уже спит. Устал бедняга! (Берет дерюжку и укрывает его.) Спи, Данилка! Кто знает, сколько ночек тебе спать осталось? Может, смерть уже у тебя за спиной стоит. (Идет на прежнее место, садится и берется за лапоть.)

Со двора доносится звяканье щеколды. Рыгор настороженно прислушивается. Снова стучат.

Кого это еще несет нечистая сила? Никогда никто не приходил, а тут — на тебе, как раз. На беду огня не погасил.

Рыгор оглядывает хату, берет под лавкой корыто и ставит на край полатей, чтоб замаскировать Данилу, набрасывает на него кучу лохмотьев. Потом идет открывать дверь. Входит в хату, за ним  К а т е р и н а.

Осторожненько, тут яма возле порога, будь она неладна, доски прогнили. А я думаю, кто это ко мне идет?

К а т е р и н а. Не рад, что пришла?

Р ы г о р. Так рад, что чуть язык от радости не отнялся. Не знаю, где и посадить. Вот тут присаживайся. (Ищет, чем бы вытереть лавку, но, увидев, что все тряпье на Даниле, вытирает подолом своей рубахи.)

К а т е р и н а. Не беспокойся, лавка чистая.

Р ы г о р. Да куры иногда, чтоб они подохли… Садись. Вот хорошо, что пришла!

К а т е р и н а. Я не просто так пришла, дело есть.

Р ы г о р. Я ж понимаю, что не ради прогулки пришла. Да ну его, дело. В лес не убежит.

К а т е р и н а. Это как раз такое дело, что может в лес убежать.

Р ы г о р (садится возле Катерины и обнимает). Не отпущу тебя отсюда.

К а т е р и н а. Не удержишь.

Р ы г о р. Удержу. Силенки хватает! (Сжимает ее в своих объятиях.)

К а т е р и н а. Ой-ой-ой! Медведь!

Р ы г о р. Не сердись, золотко мое, больше не буду. (Целует ее в щеку.)

К а т е р и н а (обводит главами хату). И маленькая же хатка! Как наш свинарник.

Р ы г о р. Коль хорошо да весело, так и все ничего.

К а т е р и н а. И тараканы есть?

Р ы г о р. Есть, чтоб им пусто было. И порошком травил и что ни делал — не помогает.

К а т е р и н а. Ну, я бы в такой хате ни за что не стала жить.

Р ы г о р. Привыкла бы и жила. Это только сначала страшно.

К а т е р и н а. Не уговаривай, я знаю, куда ты гнешь.

Р ы г о р (помрачнев). А я думал…

К а т е р и н а. Что ты думал?

Р ы г о р. Раз ты сама пришла…

К а т е р и н а. Не сама, отец меня прислал.

Р ы г о р. Отец? Так, может, это он… (Не то в шутку, не то серьезно.) Хочет меня в зятья взять? (Смотрит ей в глаза.)

К а т е р и н а. Может, и захочет когда-нибудь. Это как ты заслужишь.

Р ы г о р. Как же мне заслужить эту милость?

К а т е р и н а. Раньше всего ответь мне на то, что я у тебя спрошу.

Р ы г о р. Спрашивай.

К а т е р и н а. А скажешь?

Р ы г о р. Если знаю.

К а т е р и н а. Наверно знаешь. Скажи, где теперь находится Данила?

Р ы г о р. Какой Данила?

К а т е р и н а. Ну какой же еще! Дрыль.

Р ы г о р. На что тебе?

К а т е р и н а. Отцу надо знать.

Р ы г о р. А ему зачем?

К а т е р и н а. Он же староста, с него начальство спрашивает. Если наведет на след и Данилу поймают, так ему могут даже повышение дать, старшиной могут сделать.

Р ы г о р. А тогда что?

К а т е р и н а. А тогда он ж тебя может на службу устроить. Полицейским можешь стать в местечке.

Р ы г о р. А тогда что?

К а т е р и н а. А тогда наденешь шапку с бляшкой, мундир, саблю сбоку прицепишь.

Р ы г о р. Жаль, что я не знаю, где он.

К а т е р и н а. Как не знаешь?

Р ы г о р. Не знаю. Откуда же мне знать?

К а т е р и н а (развалившись). А еще спрашивал: «А тогда что, а тогда что?»

Р ы г о р. Очень мне интересно было слушать о том, как твой отец старшиной будет, а я полицейским.

К а т е р и н а. Неужто так-таки ни разу ты его не встречал?

Р ы г о р. С тех пор как он от жандармов удрал, могу поклясться, и до сего дня ни разу не видел.

К а т е р и н а. Жаль. (Встает.) Ну, прощай!

Р ы г о р (испуганно). Ты уже уходишь?

К а т е р и н а. А что мне с тобой канителиться?

Р ы г о р (удерживая ее за руку). Катечка, золотко, не сердись, я же не виноват, что не знаю, где он. Посиди еще немножко. (Обнимает, прижимает к себе, усаживает на лавку, целует.)

К а т е р и н а (слегка отталкивая его локтем). Только и знает лизаться. Говорил когда-то, что для меня родного брата зарезал бы, а как пришлось к делу, так разбойника покрываешь.

Р ы г о р. Он мне друг с детских лет.

К а т е р и н а. Был друг, а теперь разбойник. Такие ведь только свет баламутят. Если б не они, жили бы мы спокойно и горя не знали. А пороли из-за кого, ты думаешь? Не трогал, бы он панской земли да лесу, так и не наказывали бы.

Р ы г о р. Кабы я знал, где он…

Данила захрапел во сне. Катерина, испуганная, встрепенулась, вскочила с лавки.

К а т е р и н а (встревоженно, вполголоса). Кто это у тебя спит?

Р ы г о р (стараясь быть спокойным). Нищий какой-то. Попросился переночевать. Ну, я один в хате, мать к сестре на крестины уехала. «Ночуй, говорю, места не пролежишь».

К а т е р и н а. А может, ты кого прячешь?

Р ы г о р. Еще что выдумаешь!

К а т е р и н а. Я хочу поглядеть на этого нищего.

Р ы г о р (хватает за руку). Брось! Проснется и нам только помешает.

К а т е р и н а (вырывает руку и подходит к полатям; вскрикивает). Ой! (Пятится от полатей до порога, выставив перед собой руки.) Да это он! (Нащупывает рукой щеколду.)

Р ы г о р (подбегает к ней; шепотом). Тсс! Успокойся, он крепко спит, устал сильно.

К а т е р и н а (садится на край кровати, приглушенным голосом). Ой! Не могу опомниться. Сердце чуть не выскочит! (Прикладывает руку к сердцу.)

Р ы г о р. Я придержу, чтоб оно не выскочило. (Обнимает.)

К а т е р и н а (немного успокоившись). Ну, не пес ли ты после этого! Клялся, что не видел.

Р ы г о р. Я клялся, что до сегодняшнего дня не видел, а сегодня он как раз и пришел.

К а т е р и н а. Это счастье твое само пришло к тебе в руки.

Р ы г о р. И счастье пришло. Вот я его и держу и никому не отдам. (Прижимает Катерину к себе.)

К а т е р и н а. Это богатство твое пришло к тебе.

Р ы г о р. И богатство, если отец за тобой хорошее приданое даст.

К а т е р и н а. Никто тебе не даст этого богатства, ты сам его возьмешь. Вон оно — за корытом лежит.

Р ы г о р (не веря ушам). Ты что это говоришь?

К а т е р и н а (порывисто обнимает его, целует). Милый мои, сладкий мой, глупенький мой! Неужто ты еще не понял? Теперь мне не придется идти за нелюбимого, за урода — за этого пана Шмигельского.

Р ы г о р. То есть как это? Ты что хочешь сказать?

К а т е р и н а. Читал бумажку, что у тебя на хате наклеена?

Р ы г о р. Читал.

К а т е р и н а. Пятнадцать тысяч как с неба.

Р ы г о р (ошеломлен). Продать его?!

К а т е р и н а. Разбойника, который людей убивает, это не грех.

Р ы г о р (хочет возразить). Но…

К а т е р и н а (зажимает ему рот рукой). Молчи. Ты же глупенький, ничегошеньки не понимаешь. (Клонит его на подушку). Я тебе все расскажу. Пятнадцать тысяч — это не шутка, это столько денег, что тебе, дурню, и не сосчитать.

Рыгор хочет возразить.

Молчи, молчи, я тебе еще не все сказала. На пятнадцать тысяч, ты знаешь, что мы сделаем? Да мы купим десятин сорок земли, поставим дом, коня доброго заведем, справим возок.

Рыгор начинает прислушиваться.

Как наденешь ты бурку с башлыком, сапоги хорошие обуешь, запряжешь жеребца в возок, да как поедем на ярмарку, так все местечко залюбуется, на нас глядя. Наше деревенское мужичье только шапки ломать будет перед нами. Сам Шмигельский не побрезгует с тобой водиться.

Р ы г о р. Пошел он к черту!

К а т е р и н а. А какое хозяйство мы заведем! Коров голландских, свиней английских. Нежные они, правда, присмотр нужен, зато когда откормим кабана!.. Батрачку возьмем, она и будет ходить за ними.

Р ы г о р (вдруг вскочил и сел). Ну, ты мне барыню не строй! Сама не хворая походить за ними. Батрачка еще свиней мне уморит.

К а т е р и н а (закрывает ему рот). Тихо! Чего ты кричишь? Раньше еще деньги в карман положить надо.

Р ы г о р (опомнившись). Ах… Как же это сделать?

К а т е р и н а (встает, подымает веревку от лаптя и подает Рыгору). На!

Р ы г о р (держа веревку). Зачем это?

К а т е р и н а. Вяжи! Только осторожно: заложи сначала за одну руку, потом за другую, а тогда — раз. Пока опомнится спросонок, ты его и скрутишь.

Р ы г о р (держа веревку). Одну страшную минуту пережить, и тогда ты моя, и богатство, и счастье на всю жизнь… Все равно как сон какой или сказка. А как руки у меня дрожат! (Идет к полатям, осторожно берет корыто и ставит под полати, чтоб не мешало. Стоит с веревкой в руках над Данилой.) Катя, он же проснется!

К а т е р и н а. Пускай просыпается. Связанный не страшен.

Р ы г о р. Так он же глядеть будет. Куда же я глаза свои дену?

К а т е р и н а. А ты отвернись.

Р ы г о р. Так он же говорить будет! «Гад ты, скажет, гад! Я к тебе как к лучшему другу пришел, с открытой душой, а ты вон что сделал! К сонному ко мне, как змея, подполз и связал». (Становится на колени, некоторое время колеблется.) Нет, не могу. (Отбрасывает в сторону веревку и ложится на кровать.)

Катерина подходит к нему.

К а т е р и н а. Трус, размазня! Все равно ему не жить, он и без тебя пропадет, но тебе тогда фига будет!

Р ы г о р. Не сердись. (Хочет обнять ее.)

К а т е р и н а (энергично отталкивает руку). Не трогай! Иди с ним обнимайся.

Р ы г о р. Катечка, не сегодня. В другой раз я это сделаю. Он еще придет ко мне.

К а т е р и н а. Сегодня ты должен выбрать, кто тебе дороже — я или он, хоромы или твой этот свинарник. Если сейчас ты этого не сделаешь, значит, обнимал ты меня в последний раз. Ко мне сватаются люди — не тебе чета.

Р ы г о р. Шляхтич Шмигельский?

К а т е р и н а. Да, пан Шмигельский, которого ты ноги не стоишь.

Р ы г о р. Эта дрянь? И ты будешь его женой?

К а т е р и н а. Ты у этой дряни будешь еще ручки целовать, милости просить. А я скажу — гони его вон, он не стоит твоей милости, у него у самого богатство в руках было, а он, дурак, упустил.

Р ы г о р. Не будет этого! (Обнимает.) Я никогда не допущу, чтоб эта мразь, чтоб этот старый слизняк тебя целовал. Я не пущу тебя. Я скорей сам тебя задушу, чем ему отдам. (Сжимает ее в объятиях, целует.)

К а т е р и н а (освобождаясь). Стой! Пусти, и вправду задушишь Сделай, как я говорю, и тогда обнимай меня как хочешь. Я жду тебя здесь.

Р ы г о р (сел). Но ведь он глядеть будет… Говорить…

К а т е р и н а. Сделай, чтоб не глядел и не говорил.

Р ы г о р. То есть как это?

К а т е р и н а. В бумаге сказано — пятнадцать тысяч за голову, но там не оказано, что за живую. (Встает, берет на лавке лежащий возле лаптя нож, подает Рыгору, а сама ложится на кровать.)

Р ы г о р (держа нож). Так, может быть, легче будет! Нацелиться, зажмурить глаза и… (Подходит к Даниле.) Теперь ты, Данилка, ничего мне не скажешь… Завтра пан Яндрыховский возьмет твою голову и отсчитает мне пятнадцать тысяч марок… И я поеду покупать английских свиней… Голову друга отдать за свинью — не слишком ли дорого будет?

К а т е р и н а (с кровати). Я тебе не свинья.

Р ы г о р (не обращая на нее внимания). Золотую голову… Эта голова думала и за себя и за таких дураков, как я… Все паны с облегчением вздохнут, что я им долю бедняцкую продал.

К а т е р и н а (не утерпев, встает с кровати и подходит к Рыгору). Будет тебе проповедь читать! (Толкает его под локоть.) Делай скорей, что делаешь.

Р ы г о р (поворачивается к ней). А если я не сделаю, тогда что?

К а т е р и н а (захлебываясь от злости). Тогда… тогда провались ты и с ним вместе! Догнивай тут со своими обносками.

Р ы г о р (почти успокоившись). Ну что ж… Зато душа будет чиста.

К а т е р и н а. А, ты и обрадовался! Нет, я не дам тебе тут спокойно догнивать. Я заявлю, что ты укрываешь бандита, и тебя самого возьмут как изменника. Солдаты тут, у нас в хате.

Р ы г о р (с вызовом). Заявишь? А может, пожалеешь?

К а т е р и н а. На черта ты мне нужен такой, чтоб тебя жалеть. (Идет к дверям.)

Р ы г о р. Так сдохни же лучше ты, гадюка! (Ударяет ее ножом в грудь.)

Катерина падает на пол.

(Дергая за плечо, будит Данилу.) Данила, вставай!

Д а н и л а (вскакивает и протирает глаза). Разве пора? Сладко поспал, да мало.

Р ы г о р. Идем, и я с тобой.

Д а н и л а (увидев Катерину). Что это?

Р ы г о р. Она тебя погубить хотела.

Д а н и л а. Руку, друг! Теперь я знаю, что ты наш. (Жмет руку.) Что ни день, то все больше у меня боевых товарищей. Держись, пан Яндрыховский! Держись, панская сволочь! (Уходят.)

К а т е р и н а (через силу подымается и садится на полу. Слабым голосом). Люди! Спасите! Держите! (Ползет к порогу.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Полевой штаб дивизии — землянки в срезе невысокого обрыва. Над обрывом, на заднем плане — лес. У входа в землянку — ч а с о в о й  с винтовкой. Справа подходит  д е д  Б а д ы л ь.

Ч а с о в о й. Стой!

Д е д  Б а д ы л ь (оглянувшись по сторонам). Это ты мне?

Ч а с о в о й. Пропуск есть?

Д е д  Б а д ы л ь. Мне начальника видеть надо.

Ч а с о в о й. Какого тебе начальника?

Д е д  Б а д ы л ь. Самого большого. Краюха его звать.

Ч а с о в о й. Никакой краюхи тут нет. Иди откуда пришел.

Д е д  Б а д ы л ь. А вот и не пойду. (Садится.) Буду сидеть, покуда мне начальника не подашь.

Ч а с о в о й. А зачем тебе начальник?

Д е д  Б а д ы л ь. Этого я тебе не скажу. Дело есть, да не с твоим умом в нем разобраться.

Ч а с о в о й. Идите, говорю, а то стрелять буду.

Д е д  Б а д ы л ь. Ну, ну! Ты сдуру еще и вправду бахнешь! Есть вон в кого стрелять и без меня.

Н а ч д и в (выходит из землянки). Что здесь такое? Что это за человек?

Ч а с о в о й. Нищий привязался, товарищ начдив. Хочет видеть какого-то начальника.

Д е д  Б а д ы л ь. Не какого-то, а самого большого.

Н а ч д и в. Я самый большой. Что тебе нужно, старик?

Д е д  Б а д ы л ь (меряет начдива взглядом). Самый большой, говоришь? Нет, тут другой должен быть… Краюха.

Н а ч д и в. Я такого не знаю… А что, обидели тебя?

Д е д  Б а д ы л ь. И как еще обидели, чтоб им бог не помог. Поросенка съели, жито забрали, самого отхлестали.

Н а ч д и в. Что! Не может этого быть!

Д е д  Б а д ы л ь. Как это не может быть! Что я — пустомеля какой, чтоб обманывать?

Н а ч д и в. Если это правда, так мы за такое по голове не погладим. А поросенка тебе вернем и хлеб вернем. (Про себя.) Черт знает что такое! Все рапортуют о высоком моральном состоянии бойцов, а тут такое безобразие.

Д е д  Б а д ы л ь. Безобразие, товарищ! Такое безобразие, что терпеть нельзя. Одна надежда на вас.

Н а ч д и в (зовет). Николай Петрович, подойди сюда, пожалуйста.

Г о л о с  Л о м т я. Зачем я тебе?

Н а ч д и в. Да вот тут дед жалуется, что красноармейцы у него поросенка взяли…

Д е д  Б а д ы л ь. Какие красноармейцы? Что ты, товарищ! Побойся бога!

Н а ч д и в. А кто же? Ты ведь только что говорил?

Д е д  Б а д ы л ь. Не красноармейцы, а паны жандармы, чтоб на них холера.

Н а ч д и в. Так ты оттуда, с той стороны фронта? Пришел пожаловаться нам на панов?

Д е д  Б а д ы л ь. А к кому же мне идти?

Н а ч д и в (смеется). Вот это здорово!

Д е д  Б а д ы л ь (немного обиженный). Тебе смешно, а нам там не до смеху. Народ же страдает!

Н а ч д и в. Не обижайся, дед. Я не над тобой смеюсь, а потому, что рад. Если оттуда народ идет к нам на панов жаловаться, значит, дело их — дрянь. Значит, мы их побьем…

Д е д  Б а д ы л ь. Сломают они голову! Наши хлопцы и сами их пощипывают помаленьку. Да где ж! Мало нас. К вам пришел просить — выручайте. И не имеешь права отказать, если ты за народ.

Н а ч д и в. Слыхал, Николай Петрович?

Л о м о т ь (подходя). Да мы уже с товарищем Бадылем раньше встречались. Здорово, отец!

Д е д  Б а д ы л ь (вглядываясь). Погоди! Так это ж… (Начдиву.) А вы, товарищ, сказали, что у вас Краюхи нет.

Н а ч д и в. Это наш комиссар, товарищ Ломоть.

Д е д  Б а д ы л ь. Тьфу, чтоб ты пропал! И вправду же Ломоть! А я все Краюха да Краюха. Не сердись, товарищ комиссар: Ломоть ли, Краюха — все человеку на пользу. Хе-хе-хе! Насилу признал. Совсем переменился.

Л о м о т ь (начдиву). Я тебе развивал план удара через лес. Вот человек, который может нам помочь. Это еще довод за.

Н а ч д и в. Ладно, посмотрим.

Л о м о т ь. Как там Данила?

Д е д  Б а д ы л ь. Данила — молодец, не спит. Частенько тревожит панов. Случается, наскочат где-нибудь да как дадут, так те и ружья побросают. Но и они пощады не дают. Налетят на деревню, ограбят, людей побьют, да еще и подожгут. Издеваются, обижают, не дай бог! И народ, правда, стал отчаянный. Смерть так смерть, а каждый за свое стоять готов. Не дождутся люди, чтоб Советская власть скорей вернулась. И я вас прошу, товарищи, не задерживайтесь! Теперь самая пора. А то народ не вытерпит, с голыми руками кинется на пушки и пулеметы. Крови много прольется, и все равно не одолеем сами без Красной Армии.

Л о м о т ь. Теперь уже тянуть не будем. Не по своей вине медлили. Расскажи, как ты шел и что видел?

Д е д  Б а д ы л ь. Шел я ногами и глядел глазами — так, как мне Данила велел.

Н а ч д и в. Давайте присядем. (Присаживается на траве и вынимает из полевой сумки карту. Ломтю.) У меня твой план из головы не выходит. Риск чрезвычайно велик, и мне необходимо иметь совершенно ясную картину местности, иначе от твоего плана придется отказаться.

Л о м о т ь. А зачем же я человека беспокоил? Он нам эту картину и прояснит.

Н а ч д и в. Если идти лесом, так главное направление я бы выбрал сюда. (Водит пальцем по карте.) Дом лесника…

Д е д  Б а д ы л ь. Это какого же лесника? Гаврилы?

Н а ч д и в. Тут не написано, как его зовут. Если отсюда глядеть на Цитвяны, так справа.

Д е д  Б а д ы л ь. А, этот! Да там никакого лесника нет, и дом развалился вовсе.

Н а ч д и в. Нам лесник и не нужен, а вот речка там есть, и берега у нее болотистые.

Д е д  Б а д ы л ь. Пустое. Была когда-то речка, когда мельница стояла верст на пятнадцать ниже и воду подпирала, а теперь мельницу сожгли, так и речка обмелела и болото высохло.

Н а ч д и в. Вброд перейти можно?

Д е д  Б а д ы л ь. Почему нет? Только берега высокие — не въехать, подрыть нужно!

Н а ч д и в. Отметим. (Отмечает в блокноте.) Товарищ связной!

Подбегает  с в я з н о й.

Найдите командира полка Кулагина и передайте, что я прошу его сюда сейчас же.

С в я з н о й (козыряет). Есть попросить сюда командира полка Кулагина. (Уходит.)

Н а ч д и в. Затем меня интересует урочище Волчий хвост.

Д е д  Б а д ы л ь. Знаю. Вокруг этого Хвоста я целый день протоптался, чтоб он пропал. Лощина там, да такая ж паскудная! Что ни ступишь, так все насквозь и насквозь. Чуть я там душу не сгубил и лапоть потерял в трясине. Целую ночь у костра сушился потом.

Н а ч д и в. Ну и что же?

Д е д  Б а д ы л ь. Нашел назавтра.

Н а ч д и в. Лапоть нашел?

Д е д  Б а д ы л ь. Место нашел, где пройти можно. Только ельник такой густой, что и барсук не пролезет. Вырубать надо.

Н а ч д и в. Много вырубать?

Д е д  Б а д ы л ь. Да как до той вон березы.

Н а ч д и в. Ничего, осилим как-нибудь. А дальше к Цитвянам как?

Д е д  Б а д ы л ь. И дальше осилим как-нибудь.

Н а ч д и в. Нужно, чтоб орудия могли проехать.

Д е д  Б а д ы л ь. И орудия проедут. Только дай мне молодцев с топорами да с лопатами. Может, где загатить надо будет или бурелом расчистить.

Входит  К у л а г и н.

К у л а г и н (берет под козырек). По вашему приказанию прибыл, товарищ начдив.

Н а ч д и в. А, здравствуй, товарищ Кулагин. (Здоровается. Бадылю.) Ну, спасибо, товарищ Бадыль. (Жмет руку.) Пойдешь отдохнешь теперь, а потом расскажешь все более подробно.

Л о м о т ь (зовет). Товарищ связной!

С в я з н о й (подбегает). Я, товарищ комиссар.

Л о м о т ь. Отведите этого старика к помощнику начальника штаба и передайте, что я приказал выдать ему штаны, сапоги, сводить в баню, накормить и пускай спит до распоряжения начдива.

С в я з н о й. Есть, товарищ комиссар: помыть старика, накормить, обуть в сапоги и положить спать до распоряжения.

Н а ч д и в. Да не в сапогах спать уложить.

С в я з н о й. Есть, товарищ начдив: положить спать разувши. (Уходит.)

Н а ч д и в (Кулагину). Слыхать, Сергей Михайлович, что наши гонят поляков из-под Киева. Что вы на этот счет думаете?

К у л а г и н. Я думаю, товарищ начдив, что они правильно делают.

Л о м о т ь. Есть сведения, что конница Буденного заняла Бердичев.

К у л а г и н. Тем хуже для белополяков. Очень уж большой был аппетит у Пилсудского — от моря и до моря.

Н а ч д и в. Не думаешь ли ты, Сергей Михайлович, что и нам следует взять пример с частей Юго-западного фронта?

К у л а г и н. Моя часть в полной боевой готовности, товарищ начдив.

Н а ч д и в. Надеюсь, что завтра на рассвете мы в этом убедимся. Приказ о наступлении получен, нужно его реализовать. Мы с комиссаром спорили о направлении удара. Я был за то, чтобы наступать по большаку, — может быть, меньший эффект, зато и риска меньше. Лезть в болото с завязанными глазами я не соглашался. Но сегодня комиссар выставил против меня такой козырь, как этот дед, которого ты только что видел.

Л о м о т ь. А дед и в самом деле козырный. Как ни крути, а признать это ты должен.

Н а ч д и в. Признаю и делаю выводы. Нам необходимо прорвать фронт, пройти лес и, заняв переправу возле Цитвян, отрезать полякам путь к отступлению. Справимся мы с этим за один день — наша взяла, а засядем в болоте — тут нам и крышка. Паны нас из лесу не выпустят.

Л о м о т ь. Партизанскому отряду дано задание захватить переправу и удерживать, пока хватит сил. А если мы не подоспеем и дальше держаться нельзя будет — взорвать.

Н а ч д и в. Взорвать — это крайняя мера. Думаю, что обойдется без этого. Только бы они в панике не поторопились.

Л о м о т ь. Дрыль не паникер, на него можно положиться.

Н а ч д и в. Ваш полк, товарищ Кулагин, нанесет главный удар. Вам известно, каковы силы противника на вашем участке?

К у л а г и н. Три заставы, каждая со станковым пулеметом. Штаб батальона в фольварке Подлесье, верстах в четырех.

Н а ч д и в. Оборона на широком фронте. Они не думают, что мы сами полезем в эту чертову пасть. Тем лучше. За ночь приведите полк в полную боевую готовность. Исходные позиции занять до рассвета. Свяжитесь с командиром артполка и укажите ему точно, где находятся пулеметы противника, которые будут мешать нашему наступлению.

К у л а г и н. Есть, товарищ начдив.

Н а ч д и в. Разбив заставы противника, быстро пройти лес и к вечеру занять переправу у Цитвян. Придаю вам роту саперов и проводника, старика этого.

К у л а г и н. Есть, товарищ начдив.

Л о м о т ь. Ты смотри береги старого, Сергей Михайлович. Это наш глаз, как бы нам его не выбили.

К у л а г и н. Будьте спокойны, товарищ комиссар, без нужды под пули не подставлю.

Н а ч д и в. Все остальные указания получите в приказе по дивизии. Можете идти.

Л о м о т ь. Передай комиссару полка, чтоб собрал весь политсостав, я сейчас буду говорить.

К у л а г и н  уходит.

Н а ч д и в. Ты там, Николай Петрович, долго не задерживайся, нужно будет приказ обдумать.

Л о м о т ь. Пока вы с начальником штаба его подготовите, я вернусь. В принципе ведь обо всем договорено.

Хотят идти в штаб. К ним подходит  Б а д ы л ь  в красноармейских штанах и в лаптях. За плечами у него новые красноармейские сапоги.

Ну как, товарищ Бадыль, накормили вас?

Б а д ы л ь. Спасибо. Наелся, как на пасху.

Н а ч д и в. А сапоги что ж не обуваешь?

Б а д ы л ь. Жалко, товарищ, трепать по грязи. Пригодятся в праздник когда-нибудь надеть.

Н а ч д и в. Сносишь эти, мы другие дадим.

Б а д ы л ь. Где я вас тогда найду! Вы, может, тогда за Варшавой будете.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Декорация четвертой картины. Д а н и л а  среди  п а р т и з а н.

К а с т у с ь. И дед Бадыль куда-то пропал. Как ушел, так ни слуху ни духу.

М и х а л ь. Волки где-нибудь старика заели.

Х а л и м о н. Или паны засекли.

Д а н и л а. Вот ни за что ни про что похоронили человека. А он, может быть, теперь уже в пути — Красную Армию ведет.

Х а л и м о н. Утешаешь, начальник, и нас и себя. А мы и плакать не собираемся. Знали, зачем в лес шли.

Д а н и л а. Не утешаю, а знаю наверняка, набьем панам морды. Ломоть так и передавал, чтоб ждали мы их сегодня или завтра.

К а с т у с ь. Вот если б сейчас, к примеру, — сидим мы тут, а Ломоть с дедом Бадылем — шасть! — Здрасьте, товарищи! А за ними если б целый полк. Ох, и дали бы мы панам жару.

Д а н и л а. Погоди! Чей-то голос. (Прислушивается.)

Х а л и м о н. Женский голос.

М и х а л ь. Может, девчушка какая ягоды собирала и заблудилась.

Д а н и л а. Сбегай, Кастусь, погляди. Только осторожно.

К а с т у с ь  берет винтовку и исчезает в ельнике.

М и х а л ь. А худо нам будет, мужики, если Красная Армия не ударит. И семья пропадет, и самому конец.

Х а л и м о н. А, чтоб ты провалился! И он хнычет! Хоть бы бороды своей постыдился!

М и х а л ь. Болтун ты, что ты понимаешь!

Н а с т у л я (запыхавшаяся, подбегает вместе с Кастусем). Братцы, родные, поляки в деревне!

Д а н и л а. Много?

Х а л и м о н. Что они там делают?

М и х а л ь. Беда какая случилась?

Н а с т у л я. Человек двести. Яндрыховский привел. Всех наших забрали. (Даниле.) И Марыльку забрали и Кастусевых родителей. (Михалю.) И вашу, дядечка, всю семью. (Халимону.) И вашу. Я едва убежала огородами. Всех заперли у Рыгора в хате и окна досками заколотили. Яндрыховский сказал, если хоть один партизан шевельнется, так спалит и хату и людей.

Х а л и м о н (хватает винтовку). Бежим! Бежим спасать! За мной!

Некоторые партизаны порываются бежать за ним.

Д а н и л а (кричит). Стой!.. Назад!..

Все останавливаются и слушают.

Пан Яндрыховский сказал — не шевелиться так и не шевелись… без толку. (Настуле.) Что еще паны там делают?

Н а с т у л я. Шныряют по хатам, хватают что попало. На мосту охрану поставили. Человек десять… с пулеметом.

Д а н и л а. Мужики! Паны зашевелились — по всему видно, что Красная Армия идет к нам на выручку. Но ждать нам нельзя, потому что могут подойти новые польские части, тогда мы ничего с ними не сделаем. А там ведь, у Рыгора в хате, ждут смерти близкие нам и родные люди. Их последняя надежда — мы. И мы их спасем. Так ли я говорю, мужики?

Г о л о с а. Так!

— Правильно!

— Спасем!

— Пошли!

Движение в толпе.

Д а н и л а. Стойте! Покуда стемнеет, мы выйдем из лесу. А там, полями, будем ползти по межам до самой деревни. Чтоб ни стука, ни звука, ни шепота. Ударим, как гром с ясного неба, уничтожим панов, вызволим людей и захватим мост. Только помните, если кто-нибудь попадется Яндрыховскому в лапы, так и сам погибнет, и люди, которых мы спасать идем, погибнут, и Красной Армии мы не поможем. Рыгор! К мосту, браток, пойдешь ты. Возьми с собой восемь человек и все, что я тебе приказал. Постарайся подкрасться кустами как можно ближе к мосту и взять польскую охрану на мушки. Только не стреляй, пока мы не налетим из деревни. А если в деревне утихнет стрельба и крики и ты, прождав полчаса, нас не дождешься — значит, нас нет уже в живых… Тогда дай залп, захвати мост хоть на десять минут и взорви. Встретишь Ломтя — доложи, что боевую задачу мы выполнили. Прощай. (Жмет Рыгору руку.) Пошли, мужики. Пора уже.

В толпе движение и шум. Разбирают оружие и патроны.

Тихо! Пан Яндрыховский приказал не шевелиться.

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Комната в доме Яндрыховского. П а н  Я н д р ы х о в с к и й  один — отмечает линию фронта на карте, которая висит на стене.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й (качает головой). Большую неприятность устроили нам большевики под Киевом. Неужели это конец? Неужели так позорно похороним мы свою мечту о великой польской державе? Нет, не может быть! Тут у нас фронт еще держится крепко… Прорыв под Гневанью? Ерунда, мы это ликвидируем. (Приоткрывает дверь.) Сержант!

С е р ж а н т (входя). Что прикажет пан капитан?

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Почему не доложил о выполнении приказа?

С е р ж а н т. Не посмел беспокоить пана капитана. Приказ пана выполнен: на мосту поставлен караул с пулеметом, вокруг деревни и имения расставлены парные посты, все родственники тех, кто ушел в лес, собраны в одну хату и заперты, как было приказано.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. По моему приказу пустить с дымом… к богу…

С е р ж а н т. Слушаюсь пана капитана. По сигналу — зеленая ракета. Солдаты это выполнят.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Подготовить сорок подвод, чтоб дежурили здесь, в имении.

С е р ж а н т. Отступать будем, пан капитан?

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Не рассуждать! Марш, марш!

Сержант щелкает каблуками, поворачивается и быстро идет к двери.

Стой!

Сержант поворачивается.

Об отступлении не может быть и речи, понимаешь?

С е р ж а н т. Понимаю, пан капитан.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Наша задача здесь — охранять переправу и ликвидировать банду Дрыля. Иди!

С е р ж а н т  уходит, в дверях встречается с ксендзом и уступает ему дорогу.

(Идет навстречу ксендзу и здоровается.) Рад видеть святого отца.

К с е н д з. Как пан Болесь поживает? Надолго ли бог принес сюда?

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Не бог принес, отче, а красные дьяволы пригнали.

К с е н д з. Что-нибудь неблагополучно?

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Святой отец еще ничего не знает. Большевики прорвали фронт у Гневани и имеют намерение зайти в тыл нашей дивизии.

К с е н д з. Езус Христус! Пусть господь бог милует!

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Не пугайтесь, отче. Они еще далеко. Нас с этого фронта прикрывают леса и непроходимые болота. Им придется сделать круг, а кони у них истощенные, сами голодные. Раньше чем через два дня они тут быть не могут. А за это время наша дивизия успеет отойти и укрепиться на новом рубеже, вот в этом районе.

К с е н д з. Но ведь лес кишит недобрыми людьми. Если они дознаются…

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Мы под надежной охраной. Со мной две сотни солдат. Покидая уезд, я получил от командования задание охранять здесь переправу до прихода наших частей. Вокруг деревни выставлены посты, в лес послана разведка.

К с е н д з. Благодарю пана. Теперь я спокоен. Буду день и ночь молить бога о победе над антихристами.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Должен, однако же, сказать вам, отче, по секрету, что дела у нас на фронте неважные. Наш поход на Киев закончился плачевно. Конница Буденного прорвала фронт и зашла в тыл нашим.

К с е н д з. Помилуй меня, боже!.. Нечистая сила сидит в этих людях. Антихрист им помогает. Но на нашей стороне сам господь бог.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Если бы к божьей помощи да еще пару корпусов…

К с е н д з. Пан Болесь думает…

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Что, возможно, нам придется оставить и этот район.

К с е н д з. Неужели?

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Да… Думаю, что отче, в случае чего, останется здесь.

К с е н д з. Плох тот пастырь, который оставляет стадо свое волкам на съедение.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Думаю, что отче будет верным слугой не только богу, но и отчизне.

К с е н д з. Имею честь быть патриотом своей родины.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Я был в этом уверен. Значит, если нам нужны будут некоторые сведения, отче через верных людей всегда сможет собрать их и нам доставить.

К с е н д з. Пан может быть уверен. Только при моем духовном звании мне не всегда удобно будет добывать эти сведения.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Святой отец чересчур скромен. В этих местах есть немало набожных людей, которые на исповеди охотно откроют ему душу.

К с е н д з. Это единственный доступный мне источник.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. А для других источников есть у меня в уезде человек, с которым отче должен будет познакомиться.

К с е н д з. С большим удовольствием.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Я не успокоюсь до тех пор, пока наши планы не будут осуществлены.

Стук в дверь.

Прошу.

Входят  М о р г у н  и  К а т е р и н а  в свадебном наряде.

М о р г у н. Добрый вечер, панич!

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. А, сам пан староста с дочкой! Что скажете?

М о р г у н. Пришли панича на свадьбу просить.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Дочку выдаешь?

М о р г у н. Выдаю, паничок. За пана Шмигельского.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Это та самая?

М о р г у н. Она, мученица. Благодарим панича за доктора, за помощь.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Желаю твоей дочке счастья. Она его заслужила, пострадав от руки большевика за наше дело.

К с е н д з (подходит к Катерине). Славную дочку вырастил Моргун. Жаль что не католичка. (Слегка поглаживает ее по голове.) И жениха ей за это бог хорошего дал. Шмигельский — человек приличный, хозяйственный. Живите, дети мои! Почитайте бога, почитайте отчизну, почитайте власть. Кто с нами, с тем сам бог, а кто против нас…

Широко раскрываются двери, и  д в а  с о л д а т а  вталкивают в комнату  Р ы г о р а. Одежда на нем разорвана, лицо в крови. Следом входит  с е р ж а н т.

М о р г у н (кидается к Рыгору). Вот он, разбойник. Попался!

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Погоди, староста. (Сержанту.) Зеленую ракету… К богу!

С е р ж а н т  козыряет и выходит.

М о р г у н. Это, пане, убийца моей дочки.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й (солдатам). Где взяли?

С о л д а т. Возле моста, в кустах, пан капитан, с карабином.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Что еще было при нем?

С о л д а т. Десять штук патронов, больше ничего.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Покажите.

Солдат показывает патроны.

(Разглядывает их. Рыгору.) Подойди поближе, бандит!

Солдаты подводят Рыгора к Яндрыховскому.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Подними голову! С тобой разговаривает уездный начальник. (Толкает обоймой в подбородок.) Для кого ты это носил?

Р ы г о р. Для тех, кто топчет нашу землю, кто затаптывает в грязь наш народ.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Понятно! Это патроны наши, нашей армии. Где ты их взял?

Рыгор молчит.

Значит, ты из банды Дрыля, которая нападала на наши обозы?

Рыгор молчит.

Где сейчас Дрыль?

Рыгор молчит.

Скажи, где Дрыль, — помилую.

Рыгор молчит.

Останешься живым и получишь еще пятнадцать тысяч… те, которые ты раньше хотел за него взять. Подумай.

Р ы г о р. В могиле Дрыль.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Как это — в могиле?

Р ы г о р. Умер от ран.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Банда где?

Р ы г о р. Разбрелись кто куда.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Ты что возле моста делал?

Р ы г о р. Домой шел, да наткнулся на охрану.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Брешешь.

Р ы г о р. Я не собака.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Не верю ни одному слову. Посмотри в окно — видишь огонь? Это загорается твоя хата. Знаешь, кто там заперт?

Р ы г о р. Знаю.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Еще не поздно. Ты можешь их спасти — скажи, где банда.

К с е н д з (подходит к Рыгору и кладет ему руку на голову). Не упрямься, сын мой. Из-за твоего упорства могут погибнуть люди. Этим ты берешь тяжкий грех на душу. Скажи, и отпустятся все твои грехи.

Рыгор с отвращением отталкивает руку ксендза. Ксендз чуть заметно, но выразительно кивает Яндрыховскому головой.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й (солдатам). Возьмите его!

С о л д а т. Что с ним делать, пан капитан?

П а н  Я н д р ы х о в с к и й (дает солдату патроны). Пусть он получит то… что нам приготовил. Солдаты берут Рыгора под руки и собираются уходить.

К а т е р и н а. Пан капитан, у меня к пану просьба.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Я слушаю. Чего хочет панна невеста?

К а т е р и н а (показывая на Рыгора). Это мой возлюбленный. Я прошу, чтоб его не расстреливали.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Но это невозможно!

М о р г у н. Доченька! Опомнись, о чем ты просишь!

К а т е р и н а. Я хочу, чтоб он у меня на свадьбе погулял! Повесьте его, пане, на клене перед окном нашей хаты.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й (сдержанно). Браво, браво! Эту просьбу я с удовольствием выполню. (Солдатам.) Сделайте так, как просит панна невеста. Солдаты выводят Рыгора.

Р ы г о р (в дверях). Да здравствует Советская власть!

С о л д а т. Молчи, холера! (Бьет его прикладом.)

П а н  Я н д р ы х о в с к и й (подходит к открытому окну и глядит на пожар). Светло ему будет до самого ада. Пусть святой отец помолится за меня, если я тут согрешил.

К с е н д з. Пан бог видит ту великую цель, ради которой это совершается. Сама католическая церковь очищала себя огнем.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й (прислушиваясь). Стреляют? Что такое?

Слышны далекие крики «ура!».

М о р г у н. Это Дрыль! Паничок, надо спасаться!

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Думаю, что мои солдаты не пропустят сюда Дрыля!

К с е н д з. Какой страшный, дикий крик!

К а т е р и н а (глядя в окно). Они бегут сюда.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й (кричит в окно). Сержант! Сержант! Куда его черти унесли! Эй, кто там? Лошадей, лошадей подавайте. (Выбегает из комнаты.)

За ним  М о р г у н, К а т е р и н а  и  к с е н д з.

Некоторое время сцена пуста. Крики «ура» приближаются. В окне показывается  г о л о в а  Д а н и л ы. Он влезает в комнату и спешно засовывает в карманы бумаги, брошенные паном Яндрыховским.

В дверь входит, пятясь, п а н  Я н д р ы х о в с к и й, выставив перед собой револьвер. Данила хватает его сзади и валит на пол.

Д а н и л а. Ну, пане Яндрыховский! Ты хотел получить меня за пятнадцать тысяч. Я сам пришел. Пятнадцать тысяч останутся у пана в кармане.

П а н  Я н д р ы х о в с к и й. Дрыль? Убийца моей матери?

Д а н и л а. Ты убийца тысяч людей, в тысячу раз более достойных, чем твоя мать.

В дверях, подняв руки вверх, появляются  к с е н д з, М о р г у н  и  К а т е р и н а. За ними вооруженные  Б а т у р а, М и х а л ь, Х а л и м о н, Н а с т у л я.

К с е н д з (укоризненно качая головой). И ты, Батура!

Б а т у р а. И я, Батура.

К с е н д з. На своих пошел?

Б а т у р а. Свояк нашелся! Вон твой свояк! (Показывает на Яндрыховского.) А моя родня здесь. (Показывает на партизан.)

Д а н и л а. А ты, слуга божий, тоже с нами воюешь?

К с е н д з. Я воин из армии господа бога. Мое оружие — слово божие. Не смерть я несу людям, а облегчение душе и телу.

Д а н и л а. Хорошо поёшь, поглядим, где ты сядешь.

Р ы г о р (врывается в комнату). Уж теперь я погуляю на свадьбе! (Целится из винтовки в Катерину.)

Она прячется за ксендза, который, в свою очередь, хочет спрятаться за нее.

Д а н и л а (отводит винтовку). Погоди! Не сейчас!

К а с т у с ь (вбегая). Ура! Полк пришел! Ломоть и дед Микола.

П а р т и з а н ы. Где они? (Кидаются к окнам.)

Входят  д е д  Б а д ы л ь, за ним  Л о м о т ь, н а ч д и в, К у л а г и н.

Д е д  Б а д ы л ь (грозит пальцем Яндрыховскому и другим). Я вам покажу, живодеры!

Д а н и л а (подходит к Ломтю и рапортует). Товарищ комиссар! Партизанский отряд боевую задачу выполнил: банда пана Яндрыховского разбита, переправа наша.

Л о м о т ь. От имени Красной Армии — благодарю, товарищи партизаны!

Д а н и л а. Да здравствует Красная Армия!

Д е д  Б а д ы л ь. Пусть живет и здравствует товарищ Ленин!

Л о м о т ь. Арестованных ведите за мной.

Д а н и л а. Халимон, забирай панов!

Д е д  Б а д ы л ь. Забирайте, братки. Выметайте всю эту нечисть с нашей земли, чтоб ими тут и не пахло.

Все уходят.

З а н а в е с.

1937

Перевод А. Островского.

КТО СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ

Комедия в трех действиях, шести картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ГОРЛОХВАТСКИЙ АЛЕКСАНДР ПЕТРОВИЧ — директор института геологии.

АННА ПАВЛОВНА — его жена.

ЧЕРНОУС АЛЕКСАНДР ПЕТРОВИЧ — профессор.

ТУЛЯГА НИКИТА СЕМЕНОВИЧ — научный сотрудник.

ЛЕВАНОВИЧ — секретарь парткома.

ВЕРА — младший научный сотрудник.

ЗЕЛКИН — младший научный сотрудник.

ЗИНА ЗЕЛКИНА — его жена, секретарь.

ТЕТЯ КАТЯ — уборщица.

НИКИФОР — дворник.

НЕИЗВЕСТНАЯ ЖЕНЩИНА.

ЧЕЛОВЕК В ФОРМЕ НКВД.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Вестибюль учреждения.

Т е т я  К а т я (выходит из дверей директорского кабинета. За нею Никифор). Фу!.. Хорошо, что ты вовремя подоспел, а то б я одна этот стол и не сдвинула.

Н и к и ф о р. Это, брат, стол! Кабы мне в прежнее время такой кусок земли, хозяином был бы!

Т е т я  К а т я. Новый поп — новые молитвы! У того директора, бывало, один столик, два кресла и все. А у нового этакий столище, да еще на столе финтифлюшек всяких понаставлено — тоже небось денег стоят.

Н и к и ф о р. А что ему — жалко казенных денег? Не из своего кармана платит.

Т е т я  К а т я. Два дивана кожаные, мягкие. И на что они? Неужто он лежа работать собирается?

Н и к и ф о р. Деликатной, должно быть, породы. Боится, как бы на твердом мозолей не насидеть.

Т е т я  К а т я. И вот скажи ты… Скоро год, как я на этом месте, а не могу понять, что здесь люди делают? Кузнец, скажем, кует в кузнице, — след остается, учитель детей учит — след есть, а тут люди чего-то работают, работают, а работы этой не видать.

Н и к и ф о р. Дела не делают, хоть и от дела не бегают.

Т е т я  К а т я. Может, и не бегают, да толку-то никакого. Все камни какие-то, кости перебирают, песок пересыпают.

Н и к и ф о р. Это они землю изучают.

Т е т я  К а т я. Как это — землю?

Н и к и ф о р. А так, что как поглядят на эти кости, так сразу скажут, сколько земле лет и как она выглядела, когда молодою была.

Т е т я  К а т я. Плетешь ты невесть что! Думаешь, ежели баба, так уж и поверю всякой ерунде.

Н и к и ф о р. Спроси у Черноуса. Он человек — не смотри, что сурьезный, а коли разговорится, послушать любо. Расскажет, и где когда-то море было, и почему его теперь там нет, и какие животные жили миллионы лет тому назад, и как они поедали друг друга. Так в точности расскажет, будто сам был при этом.

Т е т я  К а т я. А в том институте, что на Широкой улице, так собак полно. Там с ними всякие штуки проделывают, опыты производят. Моя соседка там уборщицей, — так рассказывает, будто не дают, чтоб эти собаки ртом ели, а просверлили дырки в боку, да и вливают пищу им туда.

Н и к и ф о р. Ну, это кто к какой науке способен. Одни землю изучают, а другие скотину.

Т е т я  К а т я. Да дырки-то зачем сверлить?

Н и к и ф о р. Как зачем? Надо же хоть одним глазом поглядеть, что там в середке творится.

Т е т я  К а т я. Так неужто ж им не хватает тех дырок, что собаке бог дал?

Н и к и ф о р. Это тебе кажется, что хватает, а им, видишь, мало… Заболтался тут с тобой, а у меня еще двор не убран.

Т е т я  К а т я. Уберешь, никуда твой двор не денется.

Н и к и ф о р. Директор придет, нахлобучку даст.

Т е т я  К а т я. Часто твой директор на двор заглядывает! У него другим голова забита. Вчера вечером с Зиночкой за город катил на такси, так аж пыль столбом.

Н и к и ф о р. С нашей Зиночкой?

Т е т я  К а т я. А то с какой же?

Н и к и ф о р. Гляди ты! У него ж и своя женка гладкая.

Т е т я  К а т я. Гладкая, видно, приелась, к шершавой его потянуло.

Н и к и ф о р. А Зелкин как же?

Т е т я  К а т я. А что Зелкин… Только ходит на цыпочках да подслушивает, кто что говорит. А что директор с его женой забавляется, так он этого не видит.

Н и к и ф о р. Видит, да виду не показывает. Что ж этакий цыпленок сделает директору? А тому приволье тут, как щуке в пруду. Все так и гнутся перед ним: «Товарищ Горлохватский! Товарищ Горлохватский!» А этот Горлохватский так задрал нос, что и не достать. Один Черноус его не боится. Этот сам понимает в науке не меньше его.

Т е т я  К а т я. Съест и Черноуса.

Н и к и ф о р. Гляди, как бы не подавился.

Т е т я  К а т я. Попомнишь мои слова. Съест, как съел уже Муравицкого. Так подстроит, что тот не будет и знать, откуда что взялось.

Н и к и ф о р. Черноуса тоже голыми руками не возьмешь. Очень ученый человек. Книжки печатает свои, студентам лекции читает, для пионеров и журнал пишет. Написал, говорят, какую-то книгу важную, так даже в Москву послал. Это, брат, голова! (Берет метлу и уходит.)

Тетя Катя кончает вытирать пол. Входит  В е р а.

В е р а. Добрый день, тетя Катя.

Т е т я  К а т я. Добрый день! Вера Михайловна! Вот ранняя пташка. Всегда первая!

В е р а. Александра Петровича еще нет?

Т е т я  К а т я. Какого вам? Ведь у нас их двое — директор и Черноус.

В е р а. Мне Черноуса.

Т е т я  К а т я. Никак вы жить без него не можете?

В е р а. Жить-то могу, а работать без него мне было бы трудно.

Т е т я  К а т я. Это вы при нем науку проходите?

В е р а. Да.

Т е т я  К а т я. И на что вам, молоденькой девушке, эти старые кости понадобились?

В е р а. Кости у него старые, а душа молодая.

Т е т я  К а т я. Кто про бобы, а кто про горох! Я про те кости, что в шкафах.

В е р а (смеется). А я думала — про Александра Петровича. Мы с Черноусом костями не занимаемся, это Горлохватский их перебирает. А наше дело — мел, глина, известь, фосфориты: Александр Петрович — главный землекоп, а я ему помогаю.

Входит  Л е в а н о в и ч.

(Шутливо.) Что, нагрузку несешь?

Л е в а н о в и ч. Несу.

В е р а. Я же знаю, что ты обо мне не забываешь. Говори скорее, в чем дело?

Л е в а н о в и ч. Дело в том, что надо в подшефной части лекцию прочитать.

В е р а. О чем?

Л е в а н о в и ч. Просят рассказать им о прошлом нашей планеты.

В е р а. Так это ты мне поручаешь?

Л е в а н о в и ч (шутливо). Хотел поручить тебе, да боюсь, что бойцы больше будут на тебя смотреть, чем слушать.

В е р а. Когда это ты научился комплименты говорить?

Л е в а н о в и ч. А это разве комплимент?

В е р а. Самый настоящий. Секретарю парткома это как будто и не к лицу.

Л е в а н о в и ч. Даю слово в дальнейшем говорить с тобою только директивами. Но кого же мы все-таки пошлем лекцию прочитать?

В е р а. Может, Горлохватского? Пусть берет своих мамонтов в мешок да идет рассказывать.

Л е в а н о в и ч. Говорил с ним. Отказывается, говорит — очень занят.

В е р а. Я бы этого не сказала.

Л е в а н о в и ч. Может, старика?

В е р а. Черноуса?

Л е в а н о в и ч. Ага! Хотя он, кажется, не очень любит выступать.

В е р а. С речами… А про землю рассказать — это он охотно. У него это получается как сказка.

Л е в а н о в и ч. Так ты передай ему, что я просил его съездить в часть. Может, не откажется?

В е р а. Поворчит немного, что от работы оторвали, а потом и сам будет доволен…

Л е в а н о в и ч. А о времени я извещу. (Собирается уходить.)

В е р а. Как твой торф?

Л е в а н о в и ч. Кончаю лабораторные исследования.

В е р а. Говорят, что ты из него чуть ли не торты собираешься делать.

Л е в а н о в и ч. Торты — что! Я собираюсь изготовлять более важные вещи.

В е р а. Например?

Л е в а н о в и ч. Например, спирт и еще много чего.

В е р а. Спирт? Так ты же самогонщик!

Л е в а н о в и ч. Приходи, угощу! (Уходит.)

В е р а. Вот, тетя Катя, молодой парень, а скоро профессором будет.

Т е т я  К а т я. А теперь все молодые — умные, на то вас и учат.

В е р а. И на чем вырос! На торфе!

Т е т я  К а т я. Всюду растут — на торфе, на глине. На песке — и то растут. Такой уж у нас климат.

В е р а. Хороший климат, тетя Катя, советский!

Т е т я  К а т я. Я же и говорю! А почему это он работает там, а распоряжаться ходит сюда?

В е р а. У нас одна партийная организация, а он секретарь, вот и ходит по партийным делам.

Т е т я  К а т я. Вон идет ваш землекоп. (Берет тряпку и отходит в сторону.)

Входит  Ч е р н о у с.

В е р а (встав в позу, говорит торжественно-шутливым тоном). Привет главному землекопу, охранителю сокровищ старушки земли. Вид у вас бодрый и вдохновенный. Не удалось ли вам взломать еще один из сундуков старой бабуси?

Ч е р н о у с. К сожалению, нет! Раньше для этого мне надо выпросить у Горлохватского две тысячи рублей.

В е р а. Ух, ведро холодной воды! А что, не даст, думаете?

Ч е р н о у с. Нужно, чтобы дал, иначе мы не закончим изысканий в районе Рудни.

В е р а. Из Москвы ничего не получили?

Ч е р н о у с. Нет! (Тете Кате.) Катерина Ивановна, почты сегодня еще не было?

Т е т я  К а т я. Нет, не было.

В е р а. Ага, задело за живое! Провалилась ваша работа.

Ч е р н о у с. Дразнится, а у самой душа в пятках.

В е р а. А мне-то что?

Ч е р н о у с. Как это — что? Ваша особа тут тоже замешана как будто.

В е р а. А я отмежуюсь. Скажу, что никакого участия в работе не принимала, что профессор хочет спрятаться за спину младшего сотрудника.

Ч е р н о у с. Нет уж, извините! Вместе работали, вместе и отвечать будем. От этого вам никак не отвертеться.

В е р а. Да, от вас-то трудно отвертеться. Вчера Зелкин вертелся, вертелся, и ничего не вышло.

Ч е р н о у с. Как он себя чувствует? Не видели его сегодня?

В е р а. Нет, еще не видела. Думаю, что неважно.

Ч е р н о у с. Выступать с таким научным докладом — это безобразие. Одни трескучие фразы и абсолютно ничего конкретного. Не использовал даже того материала, который ему дан почти полностью обработанным. И кого он хотел обмануть?

В е р а. Самого себя.

Ч е р н о у с. Наверное, злится на меня?

В е р а. Я думаю! Такую баню вы ему задали.

Ч е р н о у с. Я ведь ему добра желаю.

В е р а. Едва ли он способен это оценить.

Ч е р н о у с. Может быть, я слишком резко выступил? Надо будет поговорить с ним.

В е р а. Я считаю, что вы очень хорошо выступили, и нечего вам извинений просить.

Ч е р н о у с. Не извинений, а разъяснить ему в более спокойной обстановке.

В е р а (показывая на Тулягу, который вошел). А вот еще один уважаемый землекоп! Что с вами, Никита Семенович? Чем вы так взволнованы?

Т у л я г а. Меня так напугали, что я опомниться не могу.

В е р а. Кто же вас так напугал?

Т у л я г а. Уж и не знаю, говорить ли?

В е р а. Если вы нам не доверяете, так и не говорите.

Т у л я г а. Не в том дело, что я не доверяю…

В е р а. Так в чем же?

Т у л я г а. Скажешь — а после пойдут разговорчики, и наживешь неприятность.

В е р а. Ну, так не говорите.

Т у л я г а. Но я хотел бы посоветоваться с вами, — что делать?

В е р а. Так посоветуйтесь!

Т у л я г а. Но и советоваться небезопасно… Боюсь, что пойдут всякие слухи.

В е р а. И так страшно и этак страшно. Всегда вам чего-нибудь страшно, Никита Семенович. Лучше уж не говорите, а то еще больше бояться будете. (Черноусу.) Пойдемте Александр Петрович?

Т у л я г а. Постойте, товарищи!

Вера и Черноус останавливаются.

Я же не знаю, что мне делать… Может, все-таки посоветоваться с вами?

Ч е р н о у с (с усмешкой). Это уж вы сами решайте.

Т у л я г а (отважившись). Странное происшествие, знаете… Иду это я по улице, вдруг обгоняет меня какой-то мужчина… Обгоняет и… (Не решается сказать.)

В е р а. И… что?

Т у л я г а. Не знаю, говорить ли?

В е р а (смеется). Так вы хоть нас отпустите, Никита Семенович, если не можете решиться! (Намеревается уйти.)

Т у л я г а. Минуточку, товарищи! Я сейчас… Но я прошу, чтобы вы об этом никому пи слова.

Ч е р н о у с. Да ладно уж, Никита Семенович!

Т у л я г а. Так вот… Обгоняет он и глядит мне прямо в лицо.

В е р а (насмешливо). Ну? Неужели в лицо?

Т у л я г а. Нет, вы послушайте! Раз оглянулся, второй раз оглянулся и третий раз оглянулся. А потом остановился и спрашивает: «Скажите, говорит, ваша фамилия не Подгаецкий?» Тут я весь и затрясся. «Нет, говорю, я не Подгаецкий, я — Туляга!»

В е р а. А он что?

Т у л я г а. «Извините, говорит, очень уж похожи. Я когда-то в Воронеже, говорит, встречал такого типа!» — и пошел.

В е р а (иронически). И пошел! Скажите, пожалуйста. Это действительно страшно!

Т у л я г а. Но это еще не все. Когда я входил в институт, он еще раз оглянулся на меня.

В е р а. А если и еще раз, так чего ж тут страшного?

Т у л я г а. Нет, это-таки страшно. В Воронеже действительно был когда-то Подгаецкий — деникинский полковник.

В е р а. А вы-то тут при чем?

Т у л я г а. А я в то время тоже был в Воронеже.

В е р а. Полковником?

Т у л я г а. Нет, я был учителем гимназии.

В е р а. Так мы же это знаем.

Т у л я г а. Но вы не знаете, что этот полковник был похож на меня как две капли воды.

В е р а. Ну и что?

Т у л я г а. Этот человек может сказать, что в институте работает деникинский полковник.

Черноус и Вера смеются.

Нет, это совсем не смешно! Документов того времени у меня нет — чем я оправдаюсь?

Ч е р н о у с. Да бросьте вы! Это все пустые страхи!

Т у л я г а. Так, по-вашему, нечего бояться?

В е р а. Идите, Никита Семенович, работайте и не бойтесь.

Т у л я г а. Правда, не бояться?

В е р а. Не бойтесь. Я никому не скажу, что вы деникинский полковник.

Т у л я г а (даже присел). Тсс! Вы с ума сошли! Разве можно этим шутить!

В е р а (смеясь). Ах, трусишка вы, трусишка!

Расходятся по своим комнатам. Т у л я г а  возвращается и подходит к тете Кате.

Т у л я г а. Катерина Ивановна! Вы, пожалуйста, никому не рассказывайте про этот разговор, а то еще за правду сочтут.

Т е т я  К а т я. Разве этому кто поверит? Какой вы полковник!

Т у л я г а. Ай-яй! Не произносите этого слова! Я вас прошу!

Т е т я  К а т я. Простите, Никита Семенович! Больше не буду.

Т у л я г а  уходит. Входит  З и н а.

З и н а. Александра Петровича нет еще?

Т е т я  К а т я. Вашего еще нет!

З и н а. Почему — моего?

Т е т я  К а т я. У нас два Александра Петровича, так ведь с Черноусом вы никаких дел не имеете, а подписывает бумажки вам Горлохватский.

З и н а. Ой, тетя Катя! Я не знала, что вы такая злая.

Т е т я  К а т я. Какая же тут злость, товарищ Зелкина? Я же верно говорю: вы секретарь, а он директор, так как же вы без него можете обойтись или он без вас?

З и н а (уходя в комнату, шутливо грозит пальцем). Ладно, ладно, ехидная женщина, я вам это припомню.

Т е т я  К а т я (одна). Кто поросенка украл, у того в ушах пищит. Я и не думала ей шпильку подпускать. (Возится с чем-то в углу.)

Неслышно входит  З е л к и н. Оглядывает коридор, замечает тетю Катю.

З е л к и н (неожиданно). Добрый день, тетя Катя!

Т е т я  К а т я (испуганно). Тьфу ты, нечистая сила! Простите, товарищ Зелкин. Это вы так меня испугали…

З е л к и н. Я ведь только поздоровался.

Т е т я  К а т я. Спасибо вам за такое здоровканье! И почему вы, товарищ Зелкин, ходите вечно так, как будто у вас не ноги, а кошачьи лапы?

З е л к и н. О моих ногах вы не беспокойтесь!

Т е т я  К а т я. Я о себе беспокоюсь, а не о ваших ногах.

З е л к и н. Скажите, Александр Петрович пришел?

Т е т я  К а т я. Который вам нужен — еще нет!

З е л к и н. А какой есть?

Т е т я  К а т я. Черноус.

З е л к и н. А кто еще есть?

Т е т я  К а т я. Все есть.

З е л к и н. Верочка пришла?

Т е т я  К а т я. Пришла.

З е л к и н. Вероятно, первая?

Т е т я  К а т я. Первая.

З е л к и н. Сидела на диване и ждала Черноуса?

Т е т я  К а т я. Сидела и ждала.

З е л к и н (подмигивая). Не влюбилась ли она?

Т е т я  К а т я. Вы лучше глядите, как бы ваша жена не влюбилась!

З е л к и н. Вы за мою жену не беспокойтесь, она в хороших руках.

Т е т я  К а т я. В чьих это?

З е л к и н. В моих, конечно. Вот в этих.

Т е т я  К а т я. Ха-ха-ха!..

З е л к и н. А что вам смешно? Это какие-то неприличные намеки. Вы, если имеете что сказать, так говорите прямо.

Т е т я  К а т я. Никаких намеков! Я над вашими руками смеюсь, что они такие маленькие.

З е л к и н. Вы, может быть, намекаете на то, что моя жена вчера с кем-то на машине каталась? Так это — ложь. Вчера вечером моя жена была тут и работала. И я прошу вас сплетен не распускать!

Т е т я  К а т я. А я про машину вам и не говорила.

З е л к и н. Одним словом, бросим этот разговор. Если узнает про ваши сплетни Горлохватский, так он вас с работы выгонит.

Т е т я  К а т я. За что? Я же ничего и не говорю, это вы сами.

З е л к и н. А о чем они разговаривали?

Т е т я  К а т я. А я разве знаю? Машина только мелькнула…

З е л к и н. Да я не про то! Вера с Черноусом о чем разговаривали?

Т е т я  К а т я. Я не слушала.

З е л к и н. Нехорошо так, тетя Катя! Мы ведь с вами всегда друзьями были.

Т е т я  К а т я. Правда, я не вслушивалась, о чем они разговаривали.

З е л к и н. О директоре ничего не говорили?

Т е т я  К а т я. Нет.

З е л к и н. А обо мне?

Т е т я  К а т я. И о вас ничего.

З е л к и н. Неужели же они больше ничего не говорили?

Т е т я  К а т я. Говорю же вам, что ничего. Только Туляга рассказывал, как у него на улице какой-то мужчина спросил — не Подгаецкий ли его фамилия?

З е л к и н. А он что? Испугался?

Т е т я  К а т я. Ужас как перепугался. Говорит, что был деникинский полковник Подгаецкий, очень похожий на него.

З е л к и н. А может быть, он в самом дело какой-нибудь полковник?

Т е т я  К а т я. Кто?

З е л к и н. Туляга.

Т е т я  К а т я. Да бросьте вы! Я его знаю давно, еще до того, как он в Воронеж выехал. Он и в армии-то никогда не был.

З е л к и н (занятый какими-то своими мыслями). Интересно, интересно… Вы мне, тетя Катя, всегда рассказывайте что-нибудь такое… свеженькое. Я очень люблю слушать. (Уходит.)

Т е т я  К а т я (одна). Гляди, падкий какой до бабьих сплетен! У самого уши большие, ходи да подслушивай!

Входит  Н и к и ф о р.

Н и к и ф о р. Идет.

Т е т я  К а т я. И пусть идет.

Н и к и ф о р. Я зашел предупредить, как бы беспорядку у тебя какого-нибудь не оказалось.

Т е т я  К а т я. А какой у меня может быть беспорядок? Подметено, вытерто. Что еще нужно?

Н и к и ф о р. Да, ты баба исправная! Ну, я пошел… (Уходит.)

Входит  Г о р л о х в а т с к и й. Снимает пальто и шляпу и отдает тете Кате.

Г о р л о х в а т с к и й. Как живем, тетя Катя?

Т е т я  К а т я. Ничего, живем помаленьку.

Г о р л о х в а т с к и й. Почему — помаленьку?

Т е т я  К а т я. Ну, так говорится.

Г о р л о х в а т с к и й. Надо шибко жить.

Т е т я  К а т я. А как это — шибко?

Г о р л о х в а т с к и й. А так, чтоб аж ветер свистел в ушах. Работать надо вовсю. Вот как я, например, — отдохнуть минуты не имею.

Т е т я  К а т я (в сторону). Заработался бедный! (Горлохватскому.) Ну, вчера вы наверное отдохнули малость?

Г о р л о х в а т с к и й. Откуда вы знаете?

Т е т я  К а т я. Я видела, как вы с женой за город ехали на машине.

Г о р л о х в а т с к и й. Жена силком от стола оторвала, чтоб немножко проветрился.

Т е т я  К а т я. Мне раньше казалось, будто ваша жена черная, а она, оказывается, блондинка.

Г о р л о х в а т с к и й (смущенно). Блондинка? Как блондинка?

Т е т я  К а т я. Ну, блондинка, я же видела вчера.

Г о р л о х в а т с к и й. А может быть, и в самом деле блондинка. Значит, она это самое… (крутит рукой около волос) приблондинилась, а я и не заметил. (Смеется.) Так впрягся в работу, что даже не заметил, как жена волосы покрасила. Вот смешно! (Смеется.)

Т е т я  К а т я. И верно — смешно. Вы думали — черные, а они светлые, как у нашей Зиночки.

Оба смеются, понимая друг друга.

Г о р л о х в а т с к и й. Вы только не рассказывайте никому, что я цвет волос жены перепутал, а то смеяться станут.

Т е т я  К а т я. А мне что? Путайте себе.

Г о р л о х в а т с к и й (успокоившись). По-моему, тетя Катя, вы лишнюю площадь подметаете… сверх нормы.

Т е т я  К а т я. Измерить бы, может, и лишнюю.

Г о р л о х в а т с к и й. И не меряя видно. Напишите маленькое заявление, а я наложу резолюцию, чтоб вам зарплаты прибавили.

Т е т я  К а т я. Спасибо. Я за секреты денег не беру.

Г о р л о х в а т с к и й. Вот как! (Роется в кармане.) Папиросы забыл. Как же я работать буду?.. Тетя Катя, вот вам деньги, принесите мне две пачки папирос.

Т е т я  К а т я. Ладно! (Берет деньги и уходит.)

Г о р л о х в а т с к и й (причесываясь перед зеркалом). Ну и шельма баба! Так отрезала!

Входит  ч е л о в е к  в  ф о р м е  Н К В Д.

Ч е л о в е к  в  ф о р м е. Скажите пожалуйста, могу ли я видеть Володю Прокоповича?

Г о р л о х в а т с к и й. Володю Прокоповича? А кто он такой?

Ч е л о в е к  в  ф о р м е. Мой брат. Передайте ему, пожалуйста, что брат из района приехал, пусть он сюда выйдет.

Г о р л о х в а т с к и й. У нас такого нет.

Ч е л о в е к  в  ф о р м е. Постойте. Ведь это институт биологии?

Г о р л о х в а т с к и й. Вы ошиблись. Это — институт геологии, а институт биологии находится на Широкой улице. Номер дома я вам не могу сказать.

В одной из дверей показывается голова  З е л к и н а.

Ч е л о в е к  в  ф о р м е. Значит, на Широкой? Ну, спасибо, теперь уж я его найду. (Уходит.)

З е л к и н (подходит к Горлохватскому). Зачем он приходил?

Г о р л о х в а т с к и й (как бы нехотя). Интересуется некоторыми личностями.

З е л к и н. Кем, если не секрет?

Г о р л о х в а т с к и й. Не только секрет, а государственная тайна. (Уходит к себе в кабинет.)

З е л к и н. За кого же это берутся?.. Упоминалась Широкая улица… Кто же там живет из наших? (Наморщив лоб, старается припомнить, потом вынимает из кармана блокнот и поспешно перелистывает.) Александр Петрович Черноус — Широкая, двадцать три. Вот тебе и выдающийся ученый! Допрыгался, голубчик! Жаль только, что это случилось не перед моим докладом. (К тете Кате, вошедшей с папиросами.) Тетя Катя, новость слышали?

Т е т я  К а т я. Нет, не слышала. А что такое?

З е л к и н. Нельзя говорить.

Т е т я  К а т я. Я никому не скажу.

З е л к и н (оглядывается по сторонам, шепчет). Нашего Черноуса… (Дальнейшее говорит шепотом в самое ухо.) Приходили недавно…

Т е т я  К а т я (удивленно). Что вы говорите!

З е л к и н. Молчок! Про это знаю только я да еще один человек.

Т е т я  К а т я. Ай-яй-яй! И кто бы мог подумать! Такой, кажется, человек! Просто даже не верится. (Идет в кабинет директора.)

З е л к и н (один, берет телефонную трубку). Петя… Ты еще ничего не слышал про нашего Черноуса?.. Крышка… Еще нет, но сегодня или завтра, наверное… Ага, узнавали адрес. Это пока между нами… Будь здоров! (Набирает другой номер.) Саша, это ты? Сообщаю тебе новость… Наш Черноус засыпался… Нет, он еще на работе, но уже все равно, что и там… Если бы не знал, так не говорил бы! (Вешает трубку. Приоткрывает одну из дверей, выходящих в коридор.) Зина! Иди-ка на минутку сюда.

Входит  З и н а.

Ты это где была вчера с Горлохватским?

З и н а. Ты же знаешь — где.

З е л к и н. Я-то знаю… На машине каталась…

З и н а. Кто тебе сказал?

З е л к и н. Тот, кто видел.

З и н а. Глупости! Бабьи сплетни.

З е л к и н. Зинка, запомни. Ежели что, так я тебя задушу вот этими самыми руками… Я сейчас же пойду к Горлохватскому и устрою скандал. (Направляется к двери.)

З и н а. Пойди, пойди! Он тебе такое устроит, что и из института вылетишь!

З е л к и н (остановился). Хотел тебе рассказать интересную новость, да раз ты такая — не скажу.

З и н а. Зелочка, скажи, миленький!

З е л к и н. Государственная тайна.

З и н а. Могила, никому не скажу!

З е л к и н. Нашего Черноуса… (Оглядывается и шепчет на ухо.)

З и н а (делая большие глаза). Ну-у?!

З е л к и н. Это знаю только я и еще один человек.

З и н а. Ай! Надо же Лиде позвонить! Она с Черноусовой дочкой дружит.

З е л к и н (так, чтобы Зина слышала). А Горлохватскому я все-таки устрою скандал! (Делает вид, что направляется в кабинет.)

З и н а (махнув рукой). Иди, иди! Я погляжу, как ты пробкой вылетишь оттуда!

КАРТИНА ВТОРАЯ

Кабинет Горлохватского.

Г о р л о х в а т с к и й (закурив папиросу, говорит тете Кате, которая взялась за дверную ручку). Вы мне что-нибудь сказать хотите, тетя Катя?

Т е т я  К а т я. Я спросить хотела, да не решаюсь.

Г о р л о х в а т с к и й. О чем же вы спросить хотели?

Т е т я  К а т я. Правда ли это, Александр Петрович, что про нашего Черноуса говорят?

Г о р л о х в а т с к и й. А что про него говорят?

Т е т я  К а т я. Ну… вы же знаете. Говорят, будто его скоро у нас не будет.

Г о р л о х в а т с к и й. А кто вам сказал?

Т е т я  К а т я. Товарищ Зелкин. Говорит, уже приходили за ним.

Г о р л о х в а т с к и й. Зелкин? (Пауза.) Вероятно, он знает, если говорит.

Т е т я  К а т я. Вы же лучше знаете?

Г о р л о х в а т с к и й. Если бы я что-нибудь и знал, так вам бы не сказал. Про это говорить нельзя.

Т е т я  К а т я. Ага! Так, значит, правда! (Уходит.)

Г о р л о х в а т с к и й (один). Пошла писать! Интересно поглядеть, как этот почтенный ученый трепыхаться будет. (Встал, прошелся по комнате, подошел к столу, взял в руки одну из костей мамонта.) Кости проклятые!.. Что я с вами буду делать? Дожил, товарищ Горлохватский, нечего сказать! Костями обложился, палеонтологом стал. А раньше, бывало, Горлохватскому банкеты, Горлохватскому, овации Горлохватский мог любого в бараний рог согнуть… И вдруг — кости! Согни ее, проклятую, если хочешь! Запихнули меня приятели в эту дыру. И специальность такую удружили, с которой никуда не сунешься, — палеонтология. Это значит: сиди, Горлохватский, и не рыпайся, а то можешь и нас оскандалить. Сидеть-то тут тихо… Да Горлохватский сидеть не привык — вот в чем вся беда!

Стук в дверь.

Что ж, сделаем вид, будто мы занимаемся научной работой! (Раскладывает на столе кости, раскрывает книги.)

Входит  З е л к и н.

З е л к и н. Простите, Александр Петрович, что я вам думать помешал.

Г о р л о х в а т с к и й (будто с усилием отрываясь от работы). Я вас слушаю, товарищ Зелкин.

З е л к и н. Проворонили, Александр Петрович! Ах, как мы проворонили! Нам давно надо бы было его прощупать.

Г о р л о х в а т с к и й. Простите, я что-то не понимаю… Что проворонили? Кого прощупать?

З е л к и н. Вы меня прекрасно понимаете, Александр Петрович, и знаете, о ком я говорю. От меня трудно скрыть что-либо. Мне достаточно было услышать одно слово, как я сразу же догадался, о ком шла речь.

Г о р л о х в а т с к и й. Я вам ничего не говорил!

З е л к и н. Мне и говорить ничего не нужно, мне и так все известно. Я даже знаю причины.

Г о р л о х в а т с к и й. Какие же причины?

З е л к и н. Брат за границей — раз. (Загибает палец.)

Г о р л о х в а т с к и й. Брат?

З е л к и н. Да, родной брат.

Г о р л о х в а т с к и й. А еще что?

З е л к и н. Геологическую разведку собирается производить в пограничном районе — два! (Загибает второй палец.) К братцу тянет, понимаете?

Г о р л о х в а т с к и й. Все?

З е л к и н. Нет, не все! Книга его вредительская — три! (Загибает третий палец.)

Г о р л о х в а т с к и й. Какая книга?

З е л к и н. А та, которую он в издательство сдал.

Г о р л о х в а т с к и й. Чем же она вредительская?

З е л к и н. Залежи фосфорита показаны там, где их очень мало, и не показаны самые богатые. Приберегает для кого-то, понимаете?

Г о р л о х в а т с к и й. И вы можете это доказать?

З е л к и н. Пусть он раньше попробует доказать, что это неправда.

Г о р л о х в а т с к и й. Гм!.. Как же вы — знаете такие важные факты и молчите? Хотите, чтобы и вас потянули вместе с ним?

З е л к и н. Боялся раньше. А теперь, раз уж за него взялись, я молчать не стану. Насчет брата — у меня имеется человек, который напишет. Про фосфориты и про разведку в пограничном районе я сам шепну в издательстве и на геофаке, где он лекции читает… И в Москву ведь послал какую-то свою работу. Ждет ответа, а того не знает, что сейчас ему дадут ответ… А что он про вас говорит, если бы вы знали!.. Тулягу как ученого он ставит выше вас.

Г о р л о х в а т с к и й. Что ж, может быть, этот Туляга и в самом деле имеет большие познания.

З е л к и н. Познания-то он имеет, да что толку. За всю жизнь ни единой строчки не напечатал. Боится. Всего он боится. Ходит и трясется. Говорят, будто он был у Деникина полковником.

Г о р л о х в а т с к и й. Ну, где уж ему!

З е л к и н. Верно, верно! Сегодня на улице один человек узнал его. Так он теперь ни жив ни мертв ходит!

Г о р л о х в а т с к и й (смеется). Трусливый он, это верно! Полковник! Ха-ха-ха!..

В кабинет с ворохом всяких покупок вваливается  А н н а  П а в л о в н а. З е л к и н  исчезает.

А н н а  П а в л о в н а. Вот полюбуйся, ирод, на свою жену! Что я тебе — грузовик, чтобы это все на себе таскать?

Г о р л о х в а т с к и й. Кто ж тебя заставляет?

А н н а  П а в л о в н а. Вы слышали? Еще недоставало, чтоб меня заставляли детей своих одевать! (Кладет покупки на стол.) Жоржику пальто нужно? Нужно! Штаны ему нужны? Тоже нужны! Славику одеяло надо? И без этого не обойтись! (Ставит на стол медный таз.)

Г о р л о х в а т с к и й. Ты что, с ума сошла?

А н н а  П а в л о в н а. Как это — с ума сошла? А, что ж, я варенье в шляпе твоей варить буду?

Г о р л о х в а т с к и й. Так зачем же на стол? Тут же работать надо. Я просто не понимаю, зачем ты все это сюда принесла?

А н н а  П а в л о в н а. И еще принесу! И ванночку принесу, и примус, и посуду кухонную. Не поволоку же домой на себе.

Г о р л о х в а т с к и й. Так ты бы извозчика взяла.

А н н а  П а в л о в н а. Спасибо за совет! Как же, ты три тысячи в месяц получаешь, чтобы я на извозчиках разъезжала. И сам снесешь — не надорвешься!

Г о р л о х в а т с к и й. Если бы ты знала, Нюрочка, как ты мне мешаешь.

А н н а  П а в л о в н а. И всегда буду мешать. Я тебе давно говорю: у тебя должна быть машина.

Г о р л о х в а т с к и й. Где же я ее возьму?

А н н а  П а в л о в н а. Где хочешь! Вон Соня Спивак по всему Киеву разъезжает на мужниной машине.

Г о р л о х в а т с к и й. Нюрочка, прошу тебя, не напоминай ты мне про Киев! Я и так рад, что сухим из воды вышел. Я же тебе объяснял, что во всем этом учреждении нет ни одной машины.

А н н а  П а в л о в н а. Значит, такое учреждение! Зачем ты лез сюда? Найди такую должность, чтобы можно было жить, как люди живут.

Г о р л о х в а т с к и й. Зачем лез… Припрет, так нехотя полезешь.

А н н а  П а в л о в н а. Но теперь-то уж не припирает? Все обошлось хорошо.

Г о р л о х в а т с к и й. Надо обдумать, за что прежде взяться.

А н н а  П а в л о в н а. За ум возьмись! У тебя же какой-то диплом имеется, что ты — ученый. Так ты и добивайся по ученой линии.

Г о р л о х в а т с к и й. Диплом… Ты же знаешь, как мне эта бумажка досталась?

А н н а  П а в л о в н а. На бумажке же не написано, как она тебе досталась.

Г о р л о х в а т с к и й. Чтобы чего-нибудь добиться, как ты говоришь, по ученой линии, надо научные труды иметь, а не бумажку.

А н н а  П а в л о в н а. Так напиши труды. Кто же тебе мешает?

Г о р л о х в а т с к и й. Подумай, Нюра, что ты говоришь! Возьму я, к примеру, кости хотя бы этого мамонта. (Показывает кость.) Напишу какую-нибудь чепуху, так ведь Черноус мне слова вымолвить не даст, на смех подымет. Тогда потеряешь и ту должность, которую имеешь.

А н н а  П а в л о в н а. Что там у тебя за Черноус такой?

Г о р л о х в а т с к и й. Это такой Черноус, который все эти кости, может быть, знает как свои пять пальцев. Тут надо осторожно действовать, с умом.

Входит  З и н а.

З и н а. Это надо отослать, Александр Петрович. Подпишите, пожалуйста! (Подает бумагу.)

Г о р л о х в а т с к и й. Давайте! (Подписывает.)

Зина пренебрежительно оглядывает покупки, потом забирает бумаги и уходит. Горлохватский из-за спины жены посылает ей воздушный поцелуй.

А н н а  П а в л о в н а. Это что за краля такая?

Г о р л о х в а т с к и й. Так… мелочь… секретарь, Зина Зелкина.

А н н а  П а в л о в н а. Что-то ты поглядываешь на эту мелочь, как кот на сало.

Г о р л о х в а т с к и й. Это тебе показалось.

А н н а  П а в л о в н а. Смотри, как бы не оказалось! Я не погляжу, что ты ученый.

Г о р л о х в а т с к и й. Брось, Нюра! Разве я решусь на что-нибудь такое? Я ведь твой характер знаю.

А н н а  П а в л о в н а. Не решаешься, не решаешься, да наконец и решишься. Я тебя знаю. И зачем тебе вообще держать такую около себя?

Г о р л о х в а т с к и й. Как же — около себя? Просто работает в учреждении, как и все.

А н н а  П а в л о в н а. Мужчин тебе мало?

Г о р л о х в а т с к и й. А женщинам куда же деваться?

А н н а  П а в л о в н а. Куда хотят. Незачем им околачиваться возле чужих мужей.

Г о р л о х в а т с к и й. Странно ты рассуждаешь, Нюра! Неужели же всех женщин с работы прогнать?

А н н а  П а в л о в н а. В других местах как хотят, а тут я не потерплю!

Г о р л о х в а т с к и й. Ты так меня можешь оскандалить.

А н н а  П а в л о в н а. И оскандалю! Я насчет этого баба шальная. Вот расскажу, что ты в Киеве выделывал… Пусть не достанется ни мне, ни другой!

Г о р л о х в а т с к и й. Тише ты!.. (Боязливо озирается.) Я скажу лучше уборщице, чтобы она тебе помогла отнести. (Приоткрыв дверь.) Тетя Катя, подойдите-ка сюда!

Входит  т е т я  К а т я  с пакетом в руках.

Почту принесли? Положите на стол. А сейчас помогите занести ко мне на квартиру эти вещи!

А н н а  П а в л о в н а  и  т е т я  К а т я  уходят.

(Берет конверт и разрывает.) Снова напоминание. (Читает.) «Напоминаем вам в третий раз о необходимости дать о себе следующие сведения. Первое — ваша научная специальность; второе — какие печатные труды вы имеете? Третье — над чем работаете в данный момент?» Ах, черт!.. Выходит, что надо писать научную работу… Какую?.. Открыть, скажем, новый вид доисторического животного. Это было бы интересно… Сделать так, чтобы Туляга и даже сам Черноус были тут к моим услугам… на их спинах в большие ученые въехать. Хребтины у них здоровые, головы умные — пусть стараются, ежели хотят на свете жить! (Пауза.) В монастырь меня сюда сослали приятели. Не оправдал доверия. Нет, дорогие, рано вы Горлохватского в монастырь сослали!.. Я докажу, на что я способен… Я в этом монастыре так спутаю все карты, что свой своего не узнает. Тогда вы поймете, чего стоит Горлохватский!

Телефонный звонок.

(В трубку.) Слушаю… Горлохватский… Про Черноуса? А кто спрашивает? С геофака?.. Я вам ничего определенного не могу сказать… Зелкин звонил?.. Он имеет нюх на такие дела… Поинтересуюсь. Это Зелкин знает лучше меня. Проверю… Будьте здоровы! (Положил трубку.) Надо подлить масла в огонь! (Набирает номер.) Издательство? Кто у телефона? Передайте трубку лично директору. Драчик? Здорово, Ваня! Горлохватский говорит. У тебя там в кабинете, кажется, люди?.. Попроси всех выйти. Секретный разговор будет. Готово? Так вот в чем дело… Вы, кажется, издаете книгу Черноуса? А ты знаешь, что он — вредитель? Да, мой сотрудник Зелкин установил, что книга написана вредительски… Зелкин расскажет тебе все подробности. За ним и еще кое-что числится… С Черноусом говорить не стоит. Спрашивать у врага, действительно ли он враг, — это смешно… Так это между нами пока что… До свидания! (Кладет трубку.) Ну, посеял, дай бог урожай собрать! А если что-нибудь такое — Зелкин ответит. (Начинает разбирать почту. Разрывает конверты, пробегает глазами. Взяв очередной конверт, читает вслух.) Александру Петровичу Черноусу. Из Москвы. Верно, отзыв на его работу… Интересно, интересно! (Разрывает конверт и смотрит на подпись.) Так и есть, профессор Аникеев пишет. (Читает.) «Уважаемый Александр Петрович! Предварительное ознакомление с вашей работой дает нам основание заявить, что она имеет не только научное, но и глубоко практическое значение». (Все более углубляется в письмо.) «Эти наши соображения подтвердились вашей выдающейся работой…» Гм! Вишь ты! (Думает.) «Уважаемый Александр Петрович!..» А чем же я не Александр Петрович? Самый настоящий, хоть в паспорт погляди… Уважаемый? Уважаемый так уважаемый! Против этого я тоже не буду возражать. Научной работы, правда, у меня еще не имеется… но она будет… Да! Скоро будет… (Решительно складывает бумажку.) Очень благодарен вам, уважаемый профессор Аникеев. Такая бумажка мне пригодится. А Черноусу она — как мертвому кадило! (Услышав стук в дверь, поспешно прячет письмо.) Войдите!

Входит  Ч е р н о у с.

(С широким жестом.) А, милости просим, Александр Петрович!

Ч е р н о у с. Вы один? А мне показалось, что вы разговариваете с ком-то.

Г о р л о х в а т с к и й. А это, знаете, такая у меня привычка. С детства… Люблю декламировать, когда один остаюсь. «Брожу ли я вдоль улиц шумных, вхожу ль во многолюдный храм…» Помните? Здорово! Декламирую вот так сам себе, и под эту декламацию всякие такие хорошие идеи приходят в голову, легче работается… Садитесь, рассказывайте, что новенького? Как живем, работаем?

Ч е р н о у с (садится). Хорошо живем, Александр Петрович.

Г о р л о х в а т с к и й. Слышал, слышал. В Москву послали, а мне и не показали. Ах, какой нехороший.

Ч е р н о у с. Простите, Александр Петрович, как-то оно вышло, действительно, нехорошо. Мне даже совестно перед вами.

Г о р л о х в а т с к и й. Я не обижаюсь. Там, видимо, лучше меня сумеют оценить вашу работу.

Ч е р н о у с. Вот что-то ответа долго нет. Я начинаю беспокоиться…

Г о р л о х в а т с к и й. Вам-то что беспокоиться? Ваши знания и ваши способности достаточно известны. Я уверен, что ваша работа получит наивысшую оценку.

Ч е р н о у с. Потрудился я немало.

Г о р л о х в а т с к и й. Работаем мы, надо сказать, просто как лошади, извините за грубое сравнение. Порою дивишься, как человек может вынести столько работы. Жизнь так прекрасна, а мы не имеем времени ею наслаждаться. А старость не ждет. Она, подлая, помаленьку, неслышно подкрадывается. Вон и у вас уже серебро на висках.

Ч е р н о у с. Есть-таки!

Г о р л о х в а т с к и й. Пожертвовали бы вы, Александр Петрович, один вечерок да пошли бы мы с вами в ресторанчик, выпили бы там по маленькой и поговорили бы как люди. Иногда так хочется услышать теплое слово друга.

Ч е р н о у с. Где там ресторанчик! Времени нет. То университет, то для детей пиши. Ну, и своя основная исследовательская работа. Собираюсь маленькую экспедицию организовать. Хочу у вас денег просить.

Г о р л о х в а т с к и й. Целую экспедицию?

Ч е р н о у с. Не пугайтесь. Эта экспедиция будет состоять из меня и еще одной особы.

Г о р л о х в а т с к и й. Ну, это можно будет. Вы дайте заявочку, сколько это будет стоить, а я погляжу, что у нас там имеется.

Ч е р н о у с. Стоить немного будет!

Г о р л о х в а т с к и й. Да вы не скромничайте! А то я вас знаю: вы готовы пешком идти пятнадцать километров, лишь бы только на извозчике сэкономить.

Ч е р н о у с. А я боялся, что вы откажете.

Г о р л о х в а т с к и й. Ну, что вы!.. И Вера с вами поедет?

Ч е р н о у с. Без нее я как без рук!

Г о р л о х в а т с к и й. Хорошая девушка эта Верочка!

Ч е р н о у с. Славная девушка! Я просто рад, что имею такую помощницу.

Г о р л о х в а т с к и й. Глядите, Александр Петрович, не влюбитесь.

Ч е р н о у с. Что вы, батенька! Куда мне, старику!

Г о р л о х в а т с к и й. Я таких старичков знаю, которым девушки на шею вешаются.

Ч е р н о у с. У меня уже дочка такая, как она.

Г о р л о х в а т с к и й. У вас разве дочка взрослая есть?

Ч е р н о у с. Пединститут кончает.

Г о р л о х в а т с к и й. Вот как!

Ч е р н о у с. Да! Отличница.

Г о р л о х в а т с к и й. В папу уродилась.

Ч е р н о у с. Славная девчурка!

Г о р л о х в а т с к и й. Как звать вашу дочку?

Ч е р н о у с. Тамара.

Г о р л о х в а т с к и й. Хорошее имя — Тамара. Мне сразу Лермонтов вспоминается. А я, Александр Петрович, тоже работу пишу… Скоро заканчиваю.

Ч е р н о у с. Большая работа?

Г о р л о х в а т с к и й. Она не так велика, как интересна. Очень уж мне материал благодарный попался. Думаю кое-что новенькое сказать в своей области.

Ч е р н о у с. В палеонтологии?

Г о р л о х в а т с к и й. Да. Думаю организовать при институте сектор палеонтологии. Как вы смотрите на это?

Ч е р н о у с. Что ж, в добрый час!

Г о р л о х в а т с к и й. Думаю, что вы не откажетесь принять участие?

Ч е р н о у с. Смилуйтесь! Я ведь, можно сказать, профан в этой области.

Г о р л о х в а т с к и й. Как — профан? Этот же, например, материал вам знаком?

Ч е р н о у с. Ну, это кости мамонта. А покажите мне что-нибудь другое, я и не разберусь.

Г о р л о х в а т с к и й. А кто тут специалист в данной области?

Ч е р н о у с. Я таких не знаю. Специальность эта довольно редкая.

Г о р л о х в а т с к и й. Кого бы вы мне все-таки порекомендовали из работников института?

Ч е р н о у с. Затрудняюсь вам сказать. Вот разве Туляга. Раньше он увлекался палеонтологией.

Г о р л о х в а т с к и й. Жаль! Однако я от своего намерения не отступлюсь. Придется пригласить сюда на работу знакомых мне палеонтологов из других республик. Работа, которую я готовлю, будет первым кирпичиком в этом деле. Так и попрошу ее рассматривать как первую пробу.

Ч е р н о у с. Вы прямо меня заинтриговали. Если не секрет, какая тема?

Г о р л о х в а т с к и й. А вот этого я и не скажу… вам назло. Не люблю, знаете, афишироваться. Скоро кончу, зачитаю на совете, тогда критикуйте, пожалуйста! В вашем лице надеюсь увидеть судью строгого и справедливого.

Ч е р н о у с. Очень буду рад познакомиться с вашей работой.

Г о р л о х в а т с к и й. Мы с вами еще покажем себя, Александр Петрович! Головы у нас здоровые, руки сильные, знамя науки можем держать крепко.

Ч е р н о у с (вставая). Я о многом не мечтаю, Александр Петрович. Хоть немного сделать, но ценного.

Г о р л о х в а т с к и й. Скромничаете, скромничаете, дорогуша! А сами в знаменитости метите… Так заходите как-нибудь!

Ч е р н о у с. Спасибо!

Г о р л о х в а т с к и й. А деньги будут. Для вас из-под земли достану.

Ч е р н о у с. Большое спасибо! (Уходит.)

Г о р л о х в а т с к и й (один). А насчет девчурки надо все-таки позвонить… (Берет трубку.) Пединститут? Кого-нибудь из месткома… Секретарь? Очень хорошо. Я хочу предупредить вас. Там у вас учится Тамара Черноус?.. Дело в том, что ее отец замешан во вредительских делах… Как это — она при чем? Значит, при чем, если я говорю… Да… Говорят из института геологии. У нас имеются достоверные данные. Наш сотрудник Зелкин расскажет вам все подробно. Он зайдет к вам… Пожалуйста! (Кладет трубку.) Ну вот, с Черноусом полный порядок. Книга его света не увидит, с работы его, надо думать, тоже отовсюду снимут. Одно спасение он будет видеть во мне. А Горлохватский не только с работы его не снимет, а, наоборот, наилучший его друг, чуткий и великодушный. Должен он быть мне благодарен за это? Не посмеет стать мне поперек дороги? Думаю, что не посмеет. Какой бы он ученый ни был, а и ему своя шкура дорога. Теперь примемся за Тулягу. (Открывает дверь в коридор.) Кто тут есть? Никифор! Скажите товарищу Туляге, что я прошу его зайти ко мне! (Закрывает дверь.) Сейчас дадим ход его познаниям.

Робко входит  Т у л я г а.

Т у л я г а. Вы меня звали, Александр Петрович?

Г о р л о х в а т с к и й. Я, Никита Семенович, хотел сказать вам одну вещь, да не знаю — стоит ли. Собственно, я и говорить-то не имею права.

Т у л я г а (испуганно). Что-нибудь для меня неприятное?

Г о р л о х в а т с к и й. Не скажу, чтобы это было очень приятно для вас.

Т у л я г а (испуганно). Александр Петрович, родненький… Что такое?

Г о р л о х в а т с к и й. Приходили, спрашивали про вас.

Т у л я г а. Про меня?

Г о р л о х в а т с к и й. Да! Говорят, работает у вас тут некий Туляга. Человек невыясненный…

Т у л я г а (со страхом). Невыясненный?

Г о р л о х в а т с к и й. Не ведет ли он, говорят, тут какой-нибудь подрывной работы, и правда ли это, что он — деникинский полковник?

Т у л я г а. Полковник!

Г о р л о х в а т с к и й. Да!.. И фамилию полковника называли, да я позабыл.

Т у л я г а. Не Подгаецкий?

Г о р л о х в а т с к и й. Кажется, Подгаецкий.

Т у л я г а (хватаясь за голову). Ай-яй! Дошло-таки! Чтоб она провалилась со своим языком! Просил же не говорить никому.

Г о р л о х в а т с к и й. А вы кому-нибудь по секрету рассказывали свою биографию?

Т у л я г а. Поверьте, Александр Петрович, что все это выдумка от начала и до конца. Я полковником никогда не был.

Г о р л о х в а т с к и й. Ну, может, подполковником. Дело же не в этом.

Т у л я г а. И подполковником не был.

Г о р л о х в а т с к и й. А зачем же вы у Деникина были?

Т у л я г а. А я не у Деникина был, а в воронежской гимназии учителем был…

Г о р л о х в а т с к и й. А я вас, помнится, видел где-то на фотографии в полковничьей форме.

Т у л я г а. Вы, наверно, видели полковника Подгаецкого. Он был похож на меня.

Г о р л о х в а т с к и й. Иначе говоря, ваша настоящая фамилия — Подгаецкий. Вы тут под чужим именем?

Т у л я г а. Что вы, Александр Петрович! Я и на свет родился Тулягой. И деды и прадеды мои были Туляги.

Г о р л о х в а т с к и й. Значит, вы у Деникина были под чужой фамилией?

Т у л я г а. И там я был Туляга. Я ж говорю, учителем был.

Г о р л о х в а т с к и й. Как же вы из Белоруссии и вдруг там очутились?

Т у л я г а. От немцев бежал. Когда немцы в пятнадцатом году Барановичи заняли, так я и переехал.

Г о р л о х в а т с к и й. Ну, эти сказки рассказывайте своей бабушке. Никто им не поверит.

Т у л я г а. Как же мне это доказать? К кому обратиться? Научите, Александр Петрович!

Г о р л о х в а т с к и й. Докажите своей работой.

Т у л я г а. А как же с полковником быть?

Г о р л о х в а т с к и й. Это мы без вас выясним.

Т у л я г а. Значит, только работой?

Г о р л о х в а т с к и й. Работой и поведением. А что касается работы, то я предлагаю вам заняться палеонтологией.

Т у л я г а. Палеонтологией? Почему палеонтологией?

Г о р л о х в а т с к и й. Я хочу, чтобы вы работали под моим непосредственным наблюдением.

Т у л я г а. Что же я буду делать под вашим наблюдением?

Г о р л о х в а т с к и й. Мы с вами будем писать научную работу.

Т у л я г а. Мы с вами? Вдвоем?

Г о р л о х в а т с к и й. Да! Вы напишете, а я прочитаю, проверю. Потом мы ее зачитаем на совете, опубликуем…

Т у л я г а. За нашими подписями?

Г о р л о х в а т с к и й. Нет! Вы ж понимаете, что ставить свою фамилию рядом с вашей мне неудобно.

Т у л я г а. Значит, только за моей подписью?

Г о р л о х в а т с к и й. Нет, только за моей.

Т у л я г а. Значит, напишу работу я, а считаться она будет вашей?

Г о р л о х в а т с к и й. Это совсем не важно, чьей она будет считаться. Важно, чтобы эта работа не пропала для общества. Фамилия ваша может ее скомпрометировать.

Т у л я г а. Ага, понимаю… Только я хотел спросить у вас, не будет ли это… подлостью?

Г о р л о х в а т с к и й. Вы забываетесь, господин полковник!

Т у л я г а. Извините, я имел в виду не вас. Я говорю, не будет ли это подлостью с моей стороны?

Г о р л о х в а т с к и й. Ну, ваша сторона меня мало интересует. Скажите, вы согласны так работать?

Т у л я г а. Разрешите мне подумать.

Г о р л о х в а т с к и й. Две минуты! (Прошелся по комнате.) Я знаю, что вы думаете. Вы думаете: а что, если рассказать про это секретарю парткома Левановичу или же Вере? Правда, думаете так?

Т у л я г а. Признаюсь, такая мысль приходила мне в голову.

Г о р л о х в а т с к и й. Так выбросьте ее из головы. Она вас погубит. Свидетелей у вас нет, никто вам не поверит, а поверят мне. И мне нетрудно будет доказать, что это клевета, вылазка деникинца. Тогда держитесь! Стоит мне только снять трубку, позвонить — и ваша песенка спета.

Туляга сидит подавленный.

Ну как, согласны?

Т у л я г а (угнетенно). Согласен.

Г о р л о х в а т с к и й. Давно бы так! А теперь насчет работы… Я думаю, что нам эта дрянь не подойдет… (Показывает на кости мамонта.) Мамонты теперь стали чуть ли не домашними животными. Надо отыскать что-нибудь новое.

Т у л я г а. Новое тут трудно найти.

Г о р л о х в а т с к и й. Найдете, вы только поищите получше. А я объявлю, что пишу работу на тему: «Новый вид ископаемого животного». Договорились?

Т у л я г а (слабым голосом). Договорились. (Уходит угнетенный.)

Г о р л о х в а т с к и й (один). Готов! Теперь из него хоть веревки вей.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

В вестибюле  Н и к и ф о р  и  т е т я  К а т я. Ч е р н о у с  ходит взлохмаченный. Он временами жестикулирует, будто разговаривает сам с собою.

Ч е р н о у с (останавливается). А он не говорил, скоро придет?

Т е т я  К а т я. Не говорил. (Никифору, когда Черноус отошел.) Видеть не могу, как он мучается.

Н и к и ф о р. Еще бы не мучиться! Каждый бы мучился! (Уходит.)

Тетя Катя громко вздыхает.

Ч е р н о у с (останавливается против тети Кати). Что с вами, Катерина Ивановна? Почему вы так вздыхаете? Несчастье какое-нибудь случилось?

Т е т я  К а т я. Мне вас жалко, Александр Петрович.

Ч е р н о у с. Зачем же по мне вздыхать. Я ведь не умер.

Т е т я  К а т я. Умер человек, так уж один конец. Все умрем. А такого не дай бог ни одному хорошему человеку.

Ч е р н о у с. Да ведь ничего такого со мною не случилось. Я вот и на работу пришел.

Т е т я  К а т я. Не до работы вам. Я ведь вижу, не слепая…

Ч е р н о у с. Это все злые люди мне подстроили. (Снова ходит.)

Из дверей выходит  З и н а  и натыкается на Черноуса.

З и н а (отскочив в сторону). Ой! Извините, Александр Петрович!

Ч е р н о у с. А чего извинять? Вы ни в чем не виноваты.

З и н а. Нет, я… Просто я испугалась… Я не думала, что встречу вас здесь.

Ч е р н о у с. Вы думали, что больше меня не встретите? Понимаю…

З и н а. Будто покойника встретила. Брр. (Приколола к доске объявление.)

З е л к и н (входит). Что это за объявление?

З и н а. Прочитай.

З е л к и н (читает). «…состоится доклад директора института геологии А. П. Горлохватского на тему «Новый вид ископаемого животного». Вот это ученый! Сразу солидный вклад. Не то, что Черноус: десять лет все какие-то глины да фосфориты исследует.

З и н а. Вон слоняется как тень.

З е л к и н. Не понимаю, почему Горлохватский либеральничает. Давно бы пора с ним распрощаться.

З и н а. Жалеет… Чувствительная душа у Александра Петровича.

З е л к и н (ревниво). Особенно к тебе.

З и н а. Зелочка, опять ревнуешь? Вот я скажу Александру Петровичу, так он тебя отучит.

З е л к и н (сердито). Шутки эти ты на своей спине почувствуешь.

З и н а  уходит, захлопывая дверь перед его носом. Зелкин подходит к телефону, берет трубку и разговаривает, как будто ничего не произошло.

Петя?.. У нас скоро доклад интересный… Про новый вид ископаемого животного… Наш директор Горлохватский… Точно не знаю… Что-то выкопал… Человек он солидный, уж коли выкопает… Очень интересно… Ну, пока! (Уходит.)

В е р а (входит). Ну как, Александр Петрович, раздобыли деньги на экспедицию?

Ч е р н о у с. Мне не до экспедиции, Вера Михайловна!

В е р а (удивленно). Почему?

Ч е р н о у с. Меня, кажется, во вредители зачислили.

В е р а. Что это значит? Как это случилось?

Ч е р н о у с. Я и сам не знаю, как это случилось. Вчера лег как честный советский гражданин, а сегодня встал, гляжу — что-то неладное. Некоторые знакомые не узнают меня, при встрече на другую сторону улицы переходят.

В е р а. Может, это вам все кажется?

Ч е р н о у с. Сегодня меня не допустили читать лекции на геофаке. Это мне уж наверное не кажется. Декан, имевший любезность меня об этом уведомить, был не призраком, а реальным деканом, уважаемым Михаилом Денисовичем.

В е р а. Да не может быть!

Ч е р н о у с. Может быть, Вера Михайловна! Я сегодня в этом убедился. Книжку мою не пустили в печать. Тоже скажете — не может быть?

В е р а. Слушайте, это ведь не шутки!

Ч е р н о у с. Я думаю… Какие уж тут шутки!

В е р а. А причины? Вы пробовали узнать, что за причины?

Ч е р н о у с. Пробовал… Ничего не вышло… Бормочут что-то невнятное, глаза в сторону отводят… Ничего не разберу. Одно мне ясно сказал директор издательства: «Заберите рукопись, она нам не нужна!»

В е р а (расстроенная). Но вы ведь за собой никакой вины не чувствуете?

Ч е р н о у с. Какая же вина? Вот тут я сам, тут и моя работа — у всех на виду.

В е р а. И связей у вас никаких таких не было?

Ч е р н о у с. Я уже и сам старался вспомнить. Не было…

В е р а. Черт знает что такое! С этим ведь надо бороться. Нужно найти виновного.

Ч е р н о у с. А он, подлец, хитрый, — молчит и не отзывается. Как тут его найдешь?

В е р а. А найти надо.

Ч е р н о у с. О, если бы нашелся! Я бы ему, негодяю, в глаза плюнул.

В е р а. А он бы утерся и снова за свое. Нет, мы расправимся с ним более сурово.

Ч е р н о у с. Но для этого надо бросить работу и заняться этими грязными сплетнями, тратить время, трепать нервы. Мне это ужасно неприятно!

В е р а. Верно, я об этом и не подумала. Вам надо работать. Я сама за это возьмусь, а вы работайте.

Ч е р н о у с. Вы?

В е р а. Да, я! Думаю, что вы дадите на это свое согласие.

Ч е р н о у с. Не дам!

В е р а. Почему? Вам приятно быть в таком положении?

Ч е р н о у с. Неприятно, но я не желаю, чтобы и вы попали в такое же положение.

В е р а. Как это?

Ч е р н о у с. Вас могут обвинить в связях с врагом и исключить из партии.

В е р а. Так вы же не враг.

Ч е р н о у с. Но это, видите, надо доказать.

В е р а. Так выходит, что пока вы будете доказывать, я должна стоять в стороне и спокойно смотреть, как честного советского человека топят негодяи? Нет, извините!

Ч е р н о у с (растроганно). Очень благодарен вам! Я рад, что рядом со мной близкий человек, который готов мне помочь. Это для меня огромная моральная поддержка. Ибо я хоть и стараюсь быть бодрым, но мне все-таки тяжело. Я вам еще не все сказал. Враг нашел самое чувствительное место в моем сердце — он хочет с дочерью меня разлучить.

В е р а. А что такое с Тамарой?

Ч е р н о у с. Пришла сегодня из института…

В е р а. Исключили?

Ч е р н о у с. Не исключили, но, очевидно, какой-то разговор был. Пришла в слезах. Спрашивает в каких это я вражеских делах запутался? А это же дочь, Вера Михайловна. Поверьте, что это не пустое слово. Покойница оставила ее маленькой, в голод, в разруху. Я на руках ее носил. Ее детский лепет тоску от меня отгонял. Я радовался, видя, как она росла, развивалась, становилась сознательным человеком… (Умолк, расстроенный.)

З е л к и н  просовывает в дверь голову и подслушивает.

В е р а (кладет Черноусу руку на плечо). Успокойтесь, Александр Петрович. Успокойтесь, не горюйте! Я пойду к Тамаре, я ей все объясню. Я буду часто к вам приходить. Вы не только не потеряете дочери, а у вас их будет две: позвольте и мне считаться вашей дочерью.

З е л к и н (в сторону). Любовницей!

Ч е р н о у с. Вы давно для меня как дочь.

В е р а. Работая вместе с вами два года, я привыкла к вам, как к родному, полюбила вас.

З е л к и н (в сторону). Честного человека не нашла полюбить.

Ч е р н о у с. Спасибо вам за дружеское слово!

В е р а (шутливо). Так принимаете меня за дочку?

Ч е р н о у с. От всей души.

В е р а. Давайте же вашу руку, Александр Петрович, и не будем печалиться.

Ч е р н о у с. Вашу честную руку! (Горячо пожимает и неожиданно целует ей руку.)

Вера сконфузилась.

Извините — от души!

З е л к и н (в сторону). Старый распутник!

В е р а. Так вы теперь куда?

Ч е р н о у с. Думаю дождаться Горлохватского и с ним поговорить; может быть, он что-нибудь знает.

В е р а. Подождите, я сегодня же поговорю с Левановичем, вот только в лабораторию зайду. Этого нельзя откладывать. А к Тамаре забегу вечером… часов в восемь.

Ч е р н о у с  идет в комнату, Вера — к выходу.

З е л к и н (идет ей навстречу). Добрый день, Вера!

В е р а. Добрый день. (Проходит мимо.)

З е л к и н. Что же вы… Не хотите, чтоб я пожал (подчеркнуто) вашу честную руку?

В е р а (останавливаясь). Что это?

З е л к и н. Ничего. Вы же слышите.

В е р а. Подслушивали?

З е л к и н. А разве у вас секреты какие с Черноусом? Я и не знал, что вы избрали себе в доверенные такого человека.

В е р а. Не посоветуете ли мне избрать вас?

З е л к и н. Это дело вашего вкуса и… партийной совести.

В е р а. Вот как?

З е л к и н. А как же вы думали?

В е р а. Ладно, мы еще поговорим об этом! (Ушла.)

З е л к и н (один). Ясно, что поговорим. Вылетишь из партии, тогда поговоришь. К Тамаре она пойдет! Видел я, с какой Тамарой ты целовалась. (Уходит в свою комнату.)

Входит  Т у л я г а, останавливается у объявления.

Т у л я г а. Назначен день моего позора… Один подлец будет публично присваивать себе труд другого, а другой подлец, проклиная в душе, будет ему аплодировать. Позор, позор!

Г о р л о х в а т с к и й (входит). Ну как моя работа?

Т у л я г а. Ваша работа подвигается, Александр Петрович!

Г о р л о х в а т с к и й. А именно?

Т у л я г а. Материалы подбираю.

Г о р л о х в а т с к и й. Долго копаетесь. Я уже день назначил. К этому сроку должно быть готово.

Т у л я г а. Постараюсь. Только не слишком ли это смело: новый вид ископаемого?

Г о р л о х в а т с к и й. Об этом не беспокойтесь. Смелость — это уже мое дело, а ие ваше. Вы только предлог найдите!

Т у л я г а  уходит.

З е л к и н (входя). Александр Петрович, новость!

Г о р л о х в а т с к и й. Сплетня или правда, признавайтесь.

З е л к и н. За кого вы меня считаете?

Г о р л о х в а т с к и й. За Зелкина.

З е л к и н. Мне это даже обидно!

Г о р л о х в а т с к и й. И интересная новость?

З е л к и н. Пальчики оближете.

Г о р л о х в а т с к и й. Ну, выкладывайте! Только быстро, а то времени нет.

З е л к и н. Вера живет с Черноусом.

Г о р л о х в а т с к и й. Как это — живет? Я знаю, что не умерла.

З е л к и н. Ну, как вам сказать…

Г о р л о х в а т с к и й. Скажите как-нибудь.

З е л к и н. Ну… скажем, как я с Зиной.

Г о р л о х в а т с к и й. Это еще не страшно!

З е л к и н. Как не страшно? Вы хотите сказать, что я… что мы…

Г о р л о х в а т с к и й. Я хотел сказать, что это, вероятно, выдумка.

З е л к и н. Как это — выдумка? Я сам видел.

Г о р л о х в а т с к и й. Где же вы видели?

З е л к и н. Тут, в коридоре. Целовались. Свидание назначили сегодня в восемь часов вечера, когда Тамары дома не будет.

Г о р л о х в а т с к и й. И это правда?

З е л к и н. Правда. Я считаю, что ей в партии не место.

Г о р л о х в а т с к и й. Строгий вы человек… А сам беспартийный.

З е л к и н. Извините, тут тесная связь с врагами, бытовое разложение, разврат…

Входит  Ч е р н о у с. З е л к и н исчезает.

Ч е р н о у с. Я вас давно жду, Александр Петрович!

Г о р л о х в а т с к и й. Чем могу служить, дорогой Александр Петрович? Очень жалею, что заставил вас ждать. Важное совещание было, не мог уйти…

Ч е р н о у с. Я к вам с просьбой… Помогите найти выход из тяжелого положения, в которое я попал по чьей-то милости.

Г о р л о х в а т с к и й. А что такое с вами случилось? Все, что от меня зависит, я сделаю.

Ч е р н о у с. Я больше не читаю лекций на геофаке.

Г о р л о х в а т с к и й. Почему?

Ч е р н о у с. Сняли, не доверяют.

Г о р л о х в а т с к и й. Ха-ха-ха! Шутите, коллега!

Ч е р н о у с. Мне вовсе не до шуток.

Г о р л о х в а т с к и й. Значит, вы серьезно?

Ч е р н о у с. Абсолютно серьезно.

Г о р л о х в а т с к и й. Так это же безобразие!

Ч е р н о у с. Я с вами согласен. Только это еще не все безобразие: мою книжку тоже не пустили в печать.

Г о р л о х в а т с к и й. Это уж совсем свинство. Какая же причина?

Ч е р н о у с. В том-то и дело, что я ничего не могу добиться. Все окружено такой тайной, что они и сами не знают, в чем я виноват.

Г о р л о х в а т с к и й. Дорогой мой, так что же вы молчите? Позорят ваше честное имя, а вы молчите! Нет, это никуда не годится. Ведь этак сегодня вас, а завтра меня могут ошельмовать и вывести из строя.

Ч е р н о у с. Могут.

Г о р л о х в а т с к и й. И какая же, извините, сволочь могла вам такую пакость учинить?

Ч е р н о у с. Действительно! Поглядишь вокруг — кажется, все люди такие честные, сознательные… Не на кого и подумать.

Г о р л о х в а т с к и й. А может… Вы, Александр Петрович, проверили себя как следует? Во всем?

Ч е р н о у с. Как это? Я не понимаю.

Г о р л о х в а т с к и й. Я в том смысле, что, может быть, в вашей биографии имеется какая-нибудь зацепка, ну — самая такая пустяковина, которая могла бы послужить поводом для сплетен. Вы меня простите, Александр Петрович, я прямо, по-дружески говорю.

Ч е р н о у с. Десять раз передумал я всю свою жизнь и могу сказать положа руку на сердце — ни в чем не виноват.

Г о р л о х в а т с к и й. Я в этом и не сомневался. Теперь я совсем спокоен за вас и… за себя. Вы ведь сами понимаете, что и я тут рискую кое-чем. Если бы я был перестраховщиком, как другие, то мог бы предложить вам подать заявление об уходе. Но я далек от этой мысли. Мы с вами будем работать, невзирая ни на какие сплетни.

Ч е р н о у с. Я высоко ценю ваше великодушие.

Г о р л о х в а т с к и й (останавливается около объявления). Вот жду с трепетом, что вы на это скажете? (Показывает на объявление.) Надеюсь, что вы меня не угробите.

Ч е р н о у с. Думаю, что для этого не будет никаких оснований.

Г о р л о х в а т с к и й. А как ваша экспедиция, Александр Петрович?

Ч е р н о у с. Так вот, видите, заминка вышла.

Г о р л о х в а т с к и й. А вы не обращайте внимания. Неприятно все это, я сам понимаю, но за работой и неприятности забываются. Тем более что у вас такой милый помощник. Вы с нею все горе забудете.

Ч е р н о у с. Ей, бедняге, тоже неприятно все это, но держится она геройски и меня подбадривает. Славная девушка. Ну, благодарю вас за поддержку! (Уходит.)

Г о р л о х в а т с к и й (один). «Славная»! Гляди, старый черт! Губа не дура. Тебе теперь не до девушек будет, дорогуша!

Входит  Л е в а н о в и ч. Г о р л о х в а т с к и й  уходит.

Л е в а н о в и ч (тете Кате). В какой комнате Вера Михайловна?

Т е т я  К а т я. Идите вон в ту дверь.

Л е в а н о в и ч. Она там одна?

Т е т я  К а т я. Нет, там еще есть народ.

Л е в а н о в и ч. Вызовите ее сюда. Скажите, что секретарь парткома Леванович просит на минутку.

Т е т я  К а т я. Товарищ Леванович, заступитесь за Черноуса. Жаль человека. Чует моя душа, что напрасно возвели на него эту напасть. Не может быть, чтобы такой хороший человек — и против народа. Это кто-то набрехал на него.

Л е в а н о в и ч. Будьте спокойны, тетя Катя, честных людей мы в обиду не дадим. Разберемся, в чем тут дело.

Т е т я  К а т я. Так позвать сюда Веру Михайловну?

Л е в а н о в и ч. Да, да, позовите!

Т е т я  К а т я  идет за Верой. Леванович читает объявление о докладе. Входит  В е р а.

Что за доклад? Ты не знакома?

В е р а. Нет! Он пока держит в секрете.

Л е в а н о в и ч. Не мешало бы познакомиться.

В е р а. Ты за этим меня и позвал?

Л е в а н о в и ч. Нет, я хотел спросить, слышала ли ты что-нибудь про Черноуса?

В е р а. Слышала, что на него возвели какой-то поклеп, и собиралась к тебе идти.

Л е в а н о в и ч. Хорошо, если поклеп.

В е р а. Что ж тут хорошего?

Л е в а н о в и ч. Я хочу оказать — хорошо, если все это неправда.

В е р а. Что «это все»? Ему же ничего не говорят.

Л е в а н о в и ч. Говорят, что у него за границей родственники, с которыми он поддерживает связь.

В е р а. Двоюродный брат, с которым он никакой связи не имеет.

Л е в а н о в и ч. Откуда ты знаешь, что не имеет?

В е р а. Он мне говорил, и я не имею оснований ему не верить.

Л е в а н о в и ч. Еще ходят слухи, что у него в работах нашли какое-то вредительство.

В е р а. В каких работах?

Л е в а н о в и ч. Может быть, в последних.

В е р а. Я эти работы знаю. Они написаны на основании тех материалов, в подготовке которых я сама принимала непосредственное участие.

Л е в а н о в и ч. А если он и тебя вокруг пальца обвел?

В е р а. Что ж я, полено березовое? Ни бе ни ме не смыслю?

Л е в а н о в и ч. А какую оценку в Москве получила его работа?

В е р а. Ответа еще нет.

Л е в а н о в и ч. Может быть, там обнаружили что-нибудь?

В е р а. А я тебе докажу, что все это — вранье. Завтра же поеду в Москву и привезу отзыв.

Л е в а н о в и ч. Я тебя пока не посылаю.

В е р а. Сама поеду. (Запальчиво.) Что, не доверяешь? И меня во вредительстве подозреваешь?

Л е в а н о в и ч. Да не кипятись ты!

В е р а. Буду кипятиться! Обвинение во вредительстве — это не пустяки.

Л е в а н о в и ч. Вот потому-то, что дело это серьезное, надо в нем спокойно разобраться.

В е р а. По-моему, ты не с того конца начал разбираться. Надо сперва поинтересоваться, откуда идут эти сплетни.

Л е в а н о в и ч. А я хочу с двух концов сразу — быстрее будет. Вот узнал, что ты принимала участие в этой работе, и мне уже легче стало. А откуда слухи идут — тоже разузнаем. В Москву кому-нибудь действительно придется съездить. Об этом мы еще поговорим.

Входит  Ч е р н о у с.

Л е в а н о в и ч. Добрый день, Александр Петрович! (Пожимает ему руку.) А мы с Верой Михайловной о вас только что говорили. Значит, и книжку вашу не пустили в печать?

Ч е р н о у с. Не пустили.

Л е в а н о в и ч. О чем ваша книжка?

Ч е р н о у с. О фосфоритах.

Л е в а н о в и ч. Вы можете мне дать рукопись дня на два? Я хотел бы ознакомиться.

Ч е р н о у с. Пожалуйста.

Л е в а н о в и ч. Вы, говорят, в Москву послали какую-то работу?

Ч е р н о у с. Послал. О полезных ископаемых на территории БССР.

Л е в а н о в и ч. Ответа еще не получили?

Ч е р н о у с. Нет! Давно жду.

Л е в а н о в и ч. Так вы и не знаете, откуда на вас такая напасть.

Ч е р н о у с. Не знаю! Как снег на голову.

Л е в а н о в и ч. А в институте работать вам не препятствуют?

Ч е р н о у с. Нет, пожаловаться не могу.

Л е в а н о в и ч. Какие у вас отношения с Горлохватским?

Ч е р н о у с. Самые наилучшие.

Л е в а н о в и ч. Ну что ж, работайте… Я думаю, что скоро эти тучи рассеются. Выясним, в чем тут дело. А рукопись, если вас не затруднит, пришлите мне завтра в соседний корпус, шестнадцатую комнату.

Ч е р н о у с. Я прошу, товарищ Леванович, принять меры, чтобы это недоразумение поскорее разъяснилось. Дело в том, что на основании моих данных Госплан проектирует постройку новых заводов. Если работа останется скомпрометированной, строительство может сорваться.

Л е в а н о в и ч. Я это знаю. Я буду просить, чтоб назначили авторитетную комиссию, которая сможет установить ценность вашей работы и выяснить всякие иные обстоятельства.

Ч е р н о у с. Это лучше всего!

Л е в а н о в и ч  выходит на улицу. Ч е р н о у с  и  В е р а  идут в комнату. Входит неизвестная  ж е н щ и н а.

Ж е н щ и н а (тете Кате). Скажите, директор института здесь?

Т е т я  К а т я. В кабинете.

Ж е н щ и н а. Говорят, у вас есть работа для машинистки?

Т е т я  К а т я. Спросите, может, и есть.

Ж е н щ и н а (охорашиваясь перед зеркалом). Он у вас не очень строгий? Ничего, что я потревожу?

Т е т я  К а т я. Ничего!

Ж е н щ и н а. Я-то немного слышала про него. (Подходит к кабинету и собирается постучать.)

Дверь открывается, выглядывает  Г о р л о х в а т с к и й.

Можно к вам, товарищ директор? У вас, говорят, есть работа для машинистки?

Г о р л о х в а т с к и й. Извините, у меня неотложное дело. Зайдите через полчаса. Тетя Катя, скажите Зелкиной, чтобы она пришла ко мне с бумагами.

Т е т я  К а т я. Сейчас! (Идет за Зелкиной.)

Ж е н щ и н а. Зелкина… Это та, Зиночка. Поглядим, что за птица!

З е л к и н а  с бумагами проходит в кабинет директора.

Ничего особенного в ней нет. Только слава, что Зелкина.

К дверям кабинета подходит  З е л к и н.

З е л к и н (тянет дверь за дверную ручку). Заперто.

Ж е н щ и н а. Он занят.

З е л к и н. С кем это он занят?

Ж е н щ и н а. С Зелкиной. Не скоро, видно, освободится.

З е л к и н. Почему вы так думаете?

Ж е н щ и н а. Много бумаг понесла.

З е л к и н. А вы уверены, что это Зелкина?

Ж е н щ и н а. Так ее называли. А вообще, я не знаю… Слышала кое-что про нее.

З е л к и н. Что же вы про нее слышали?

Ж е н щ и н а. Глупости! Не стоит повторять.

З е л к и н. Должно быть, говорят, что она с Горлохватским гуляет?

Ж е н щ и н а. Может, это и неправда. Мало ли что говорят.

З е л к и н. А муж тут работает и ничего не знает?

Ж е н щ и н а. Почему — не знает? Он, говорят, такой шептун и сплетник, что без него ни одна кляуза не обходится. Знает, только поделать ничего не может.

З е л к и н. Это неправда. Если бы он знал, так он бы тут разнес все на свете. Я ведь его знаю… Чем они там заняты так долго? (Наклоняется и хочет поглядеть в замочную скважину.)

Ж е н щ и н а. Ну и ну! Вот этого я от вас не ожидала.

З е л к и н (огрызаясь). Чего не ожидали?

Ж е н щ и н а. Чтобы вы в щелку подглядывали.

З е л к и н. А вам-то что до этого?

Ж е н щ и н а. Некрасиво!

З е л к и н. Тьфу ты, надоедная! Вот пристала! (Уходит.)

Ж е н щ и н а. А еще мужчина! Надо иметь выдержку, гражданин!

Входит  А н н а  П а в л о в н а  и направляется к двери кабинета.

Занят, не принимает.

А н н а  П а в л о в н а. С кем же он так занят?

Ж е н щ и н а. С Зелкиной.

А н н а  П а в л о в н а. С Зелкиной?

Ж е н щ и н а. Да!

А н н а  П а в л о в н а. И давно он занят?

Ж е н щ и н а. Я минут двадцать уже сижу.

А н н а  П а в л о в н а. А что она за особа такая, что он при ней не принимает?

Ж е н щ и н а. А вы разве ее не знаете?

А н н а  П а в л о в н а. Откуда же мне знать?! Я тут не работаю.

Ж е н щ и н а. Женщина, говорят, приятная.

А н н а  П а в л о в н а. Ну и что же, что приятная?

Ж е н щ и н а. С приятной женщиной приятно и время провести.

А н н а  П а в л о в н а. Позвольте! Но ведь он женатый!

Ж е н щ и н а. Ну и что же?

А н н а  П а в л о в н а. Так ведь у него есть жена. На что же ему какая-то Зелкина?

Ж е н щ и н а. А жена, говорят, ужасная ведьма.

А н н а  П а в л о в н а. Это ложь! Я слышала, что она довольно красивая женщина.

Ж е н щ и н а. Говорят, день и ночь пилит его. А он как вырвется, так и ищет утехи с другими.

А н н а  П а в л о в н а. Ах, паскудник! Я ему такую утеху дам, что он век не забудет! (Кидается к двери.)

Ж е н щ и н а (спохватившись). Ай, что я наделала! Ведь это жена! (Убегает.)

А н н а  П а в л о в н а (стучит кулаками в дверь). Открой! Открой! Открой, бесстыжие твои глаза! Все равно я до тебя доберусь! (Стучит.) Доберусь, ирод, никуда не денешься! (Стучит в дверь изо всех сил.)

Прибегают  т е т я  К а т я, З е л к и н  и другие  с о т р у д н и к и.

Г о л о с а. Что такое? Что случилось?

А н н а  П а в л о в н а. Давайте скорее ключ! Несчастье случилось!

З е л к и н. Тетя Катя, ключ от французского замка! Скорее ключ давайте!

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Кабинет Горлохватского.

Г о р л о х в а т с к и й (мечется по кабинету). Черт возьми! Влипли мы, что называется. Слышите, как бушует моя ведьма?

З и н а. Может быть, лучше открыть?

Г о р л о х в а т с к и й. Боюсь, что от вашей завивки тогда ничего не останется.

З и н а. Неужели драться станет?

Г о р л о х в а т с к и й. Можете не сомневаться. По этой части я уже имею опыт.

З и н а. Так что же делать?

Г о р л о х в а т с к и й. А я, думаете, знаю? (Подходит к окну.) Во дворе никого нет! Попробовать в окно выскочить?

З и н а. Зимою в окно?

Г о р л о х в а т с к и й. Во время стихийного бедствия люди не разбирают — зима или лето, а опасаются кто как может.

З и н а. А я что буду делать?

Г о р л о х в а т с к и й. И вы тоже.

З и н а (в ужасе). В окно? Ни за что не полезу.

Г о р л о х в а т с к и й. Тогда оставайтесь здесь, я один полезу. (Берет портфель и направляется к окну.)

З и н а (в панике). Не останусь! Она меня съест! (Плачет.)

Г о р л о х в а т с к и й. Бросьте вы скулить! И без вас тошно! (Смотрит в окно.) Стойте! Вон Туляга идет из лаборатории. Мы, кажется, спасены! (Открывает окно и кричит.) Товарищ Туляга!.. Товарищ Туляга! Никита Семенович! Сюда на минутку! Лезьте в окно! Лезьте, лезьте, не стесняйтесь!

Появляется  г о л о в а  Т у л я г и.

Т у л я г а. В чем дело, Александр Петрович?

Г о р л о х в а т с к и й. Вы мне нужны. Лезьте сюда, в комнату.

Т у л я г а. Зачем же? Я ведь могу в дверь…

Г о р л о х в а т с к и й. Лезьте, я вам говорю!

Т у л я г а. Как-то неловко — люди увидят.

Г о р л о х в а т с к и й. Я вам приказываю, господин полковник!

Т у л я г а  послушно влезает в комнату.

Побудьте с этой женщиной, вот и все, что от вас требуется.

Т у л я г а (дрожа). Ничего не понимаю, Александр Петрович! Хоть зарежьте…

Г о р л о х в а т с к и й. Вы были с нею. Меня тут совсем не было. Закройте за мною окно… Теперь понимаете?

Т у л я г а. Признаться, не совсем.

Г о р л о х в а т с к и й (шипит). Господин полковник! Не прикидывайтесь дурачком!

Т у л я г а. Понимаю, Александр Петрович. Все понимаю!

Г о р л о х в а т с к и й. Давно бы так. (Вылезает через окно на улицу.) Туляга закрывает за ним окно.

Т у л я г а (разводит руками). Ничего не понимаю! Растолкуйте хоть вы, товарищ Зелкина.

З и н а (вытирая слезы). Сейчас вас будут бить.

Т у л я г а. Меня? За что же меня бить?

З и н а. Вон уже дверь открывают…

Широко раскрываются двери. В кабинет врывается  А н н а  П а в л о в н а. За нею  о с т а л ь н ы е. Все на мгновение остолбенели, увидев Тулягу с Зиной. Потом гнев Анны Павловны сменяется приступом смеха.

З е л к и н (Зине). Так вот ты с кем, негодница?

З и н а. Отстань! (Отталкивает его и, пробираясь сквозь толпу, уходит.)

З е л к и н. А с вами, любезный, я сейчас рассчитаюсь! (Подступает с кулаками к Туляге.)

Т у л я г а (закрыв лицо руками). Что вы от меня хотите, товарищ Зелкин?

З е л к и н. Я тебе покажу, старый развратник! (Хочет ударить его.)

Входит  Г о р л о х в а т с к и й  с портфелем.

Г о р л о х в а т с к и й. Что тут такое происходит? В чем дело?

А н н а  П а в л о в н а (подбегает к нему). Ой, Шура, если бы ты видел, что тут было!

Г о р л о х в а т с к и й. Да тут и сейчас безобразие!

А н н а  П а в л о в н а. Зелкину вот с этим (показывает на Тулягу) застали тут.

Г о р л о х в а т с к и й. Фу, какая гадость! Другого места не нашли.

А н н а  П а в л о в н а. А женщина какая-то здесь сидела в коридоре, так выдумала, что будто это ты с Зелкиной.

Г о р л о х в а т с к и й. Что это за женщина?

А н н а  П а в л о в н а. Черт ее знает, незнакомая. Такая языкастая баба. Да она тут где-то… (Оглядывается.) Нет, удрала уже…

Г о р л о х в а т с к и й. Никифор, задержи ее там! Черт знает что! С улицы сброд всякий лезет в кабинет. Сплетничают, развратничают! (Туляге.) Ну, и вы тоже… Старик ведь! Постыдились бы! В учреждении, да еще в моем кабинете, позволять себе такие вещи!

Т у л я г а. Александр Петрович!.. Это безжалостно… Вы же сами знаете…

Г о р л о х в а т с к и й (грозно). Ничего я не знаю, товарищ Туляга! Хотя мне и следовало бы знать, откуда у вас такие замашки.

Туляга часто моргает глазами и кусает губы.

Ну, ладно, товарищи. Я думаю, что мы будем великодушны и простим ему на этот раз, взяв слово, что больше он ничего подобного себе не позволит. Надеюсь, что сор из избы выносить не будете, чтобы это не легло грязным пятном на наше учреждение. Прошу спокойно разойтись и работать! (Украдкой от жены говорит Туляге, который выходит последним.) Полагаю, что у вас хватит ума не болтать об этом!

Все расходятся. Остаются Горлохватский и Анна Павловна.

Г о р л о х в а т с к и й (жене). Ну, что ты скажешь на это? Ха-ха-ха! (Хохочет все громче.)

А н н а  П а в л о в н а. Такой тихоня, размазня! Кто бы это мог подумать! Ха-ха-ха!

Г о р л о х в а т с к и й. Седина в бороду, а бес в ребро.

А н н а  П а в л о в н а. А та сплетница сказала, что это ты с Зелкиной закрылся. Я чуть весь дом не разнесла!

Г о р л о х в а т с к и й. Ах-ах-ах! Как это нехорошо! И всегда вот так… Насплетничает тебе какая-нибудь баба, а ты, не проверив, с когтями на меня кидаешься.

А н н а  П а в л о в н а. Ну, довольно! Мир! (Обнимает его и целует.)

Г о р л о х в а т с к и й (треплет ее по плечу). Бедовая ты у меня, Нюра!

А н н а  П а в л о в н а. А как твоя научная работа?

Г о р л о х в а т с к и й. Работа почти готова. Вот гляди, какой у меня тут научный аппарат.

А н н а  П а в л о в н а (нежно). А как машина? Скоро будет?

Г о р л о х в а т с к и й. Подожди… Потерпи малость. Будет тебе белка, будет и свисток.

Стук в дверь.

Войдите!

Входит  Л е в а н о в и ч.

А-а! Наконец и партийное руководство вспомнило о нас грешных. Пора, давно пора, а то мы без руководства можем тут и ошибок наделать!

А н н а  П а в л о в н а  выходит.

Ты слышал, какую штуку отмочил сейчас Туляга?

Л е в а н о в и ч. Туляга? По-моему, он не способен ни на какие штуки.

Г о р л о х в а т с к и й. И я так думал. Однако в самом деле — в тихом омуте черти водятся. Несколько минут назад его накрыли с Зелкиной в моем кабинете.

Л е в а н о в и ч. Да что ты!

Г о р л о х в а т с к и й. Вот тебе — и что ты.

Л е в а н о в и ч. Ни за что не поверю.

Г о р л о х в а т с к и й. Спроси у людей. Я тут ему при всех проборку давал, а он стоит и только глазами хлопает.

Л е в а н о в и ч. Не подозревал у него таких способностей.

Г о р л о х в а т с к и й. У нас тут разных талантов хватает.

Л е в а н о в и ч. Скажи, ты не знаешь, что такое с Черноусом?

Г о р л о х в а т с к и й. А я хотел у тебя узнать, что с ним такое.

Л е в а н о в и ч. Но ты же слышал что-нибудь?

Г о р л о х в а т с к и й. Ходят какие-то слухи. Будто вредительство в его работах обнаружили, опять же связи какие-то…

Л е в а н о в и ч. Ты не проверял, откуда эти слухи?

Г о р л о х в а т с к и й. Это значит: ничего не делай, только проверяй! А работу за меня кто будет писать? Туляга?

Л е в а н о в и ч. Удивительная беспечность! Его отовсюду с работы сняли, а тебе хоть бы что!

Г о р л о х в а т с к и й. Прикажешь и мне его снять? Я не перестраховщик! Проверим, тогда видно будет.

Л е в а н о в и ч. Как же ты мыслишь себе эту проверку?

Г о р л о х в а т с к и й. Надо назначить авторитетную комиссию, которая должна выехать на места, где он производил геологические исследования.

Л е в а н о в и ч. Так кто же, по-твоему, в эту комиссию должен войти?

Г о р л о х в а т с к и й. Боюсь, что мне, как директору института, от этого не отвертеться. Ты же меня не освободишь?

Л е в а н о в и ч. Допустим, что нет. А еще кто?

Г о р л о х в а т с к и й. Можно еще Зелкина. Ну, и Тулягу.

Л е в а н о в и ч. И сколько времени займет эта проверка?

Г о р л о х в а т с к и й. Около года.

Л е в а н о в и ч. Что?!

Г о р л о х в а т с к и й. В зимних условиях делать ничего нельзя, за лето нам только-только управиться. Придется ведь заново производить бурение.

Л е в а н о в и ч. Это значит: сорвать весь план работы института и держать целый год под подозрением Черноуса.

Г о р л о х в а т с к и й. Что ж поделаешь! Доверять ему теперь особенно не приходится. Пусть копается тут под моим наблюдением.

Л е в а н о в и ч. Я говорил с Верой. Она головой ручается, что это поклеп.

Г о р л о х в а т с к и й. На это она имеет свои причины.

Л е в а н о в и ч. Она с ним вместе работает.

Г о р л о х в а т с к и й. Больше того: ведь говорят, что она с ним живот.

Л е в а н о в и ч (недоверчиво смотрит на Горлохватского). Ты это проверил?

Г о р л о х в а т с к и й (смеется). Вот чудак? Как же я могу проверить? Они меня в это время не приглашают.

Л е в а н о в и ч (пытливо). А может быть, это выдумка?

Г о р л о х в а т с к и й. Может быть, и выдумка. За правильность слухов не ручаюсь. Наконец, ты сам можешь убедиться: сегодня в восемь часов вечера у них свидание на квартире Черноуса.

Л е в а н о в и ч (подозрительно). Откуда у тебя такие сведения?

Г о р л о х в а т с к и й. Сведения достоверные, можешь не сомневаться.

Л е в а н о в и ч. Тут у тебя такое творится, что сам черт не разберет. Натыкаешься на сюрпризы там, где их совсем не ждешь.

Г о р л о х в а т с к и й. Такое наследство я получил. Чистка нужна. С некоторыми работниками придется распрощаться.

Л е в а н о в и ч. А заменить кем?

Г о р л о х в а т с к и й. Заменим! У меня имеются на примете хорошие работники, которые охотно пойдут ко мне работать, если им обеспечить надлежащие условия. Вот я только от работы немножко освобожусь, тогда мы с тобой наведем тут порядок. Мне не первый раз этим заниматься.

Л е в а н о в и ч (в раздумье). Порядок тут и верно придется навести!

Г о р л о х в а т с к и й. Между прочим, я двадцать второго доклад читаю на ученом совете. Приходи послушать.

Л е в а н о в и ч. Я в твоих мамонтах ничего не смыслю.

Г о р л о х в а т с к и й. Я пишу так, чтобы всем было доступно. Для масс ведь пишу. Это будет пробный камень и для Черноуса. Возможно, что он попытается очернить мою работу, и скомпрометировать меня как советского ученого. Тогда мы его и разоблачим.

Л е в а н о в и ч (в сторону). Вот ты куда гнешь! (Горлохватскому.) Думаешь, что он рискнет на это?

Г о р л о х в а т с к и й. Если он в самом деле враг, то прорвется, иначе быть не может.

Л е в а н о в и ч. А мы его, шельму, за ушко да на солнышко!

Г о р л о х в а т с к и й. Как миленького!

Л е в а н о в и ч. А если он не «прорвется», а похвалит твой доклад?

Г о р л о х в а т с к и й. Так я же не утверждаю, что он обязательно враг. Может и похвалит.

Л е в а н о в и ч. А ловко ты придумал! Это же может очень здорово получиться! Любопытно! Придется прийти!

Г о р л о х в а т с к и й. Так придешь?

Л е в а н о в и ч. Обязательно! Ну, пока! (Уходит.)

Г о р л о х в а т с к и й (один). Проверяльщик выискался! Я, брат, такие очки наставлю, что тебе и черное белым покажется. Не таких за нос водили!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ПЯТАЯ

Коридор. Входят  Ч е р н о у с  и  В е р а  с газетой в руке.

В е р а. «Правду» сегодня читали?

Ч е р н о у с. Еще не читал.

В е р а. Тут вам поддержка.

Ч е р н о у с. Мне? Какая поддержка?

В е р а. Про вас говорится.

Ч е р н о у с. Про меня? Покажите!

В е р а. Вот тут.

Черноус берет газету и начинает читать.

Прочитайте вот этот абзац.

Ч е р н о у с. Тут говорится о неправильном исключении из партии коммунистов, а я, как вам известно, беспартийный.

В е р а. Честный и преданный, а таких враги народа тоже пытаются ошельмовать.

Ч е р н о у с. Это верно.

В е р а. Давайте дальше читать. Я тоже еще не все прочла.

Садятся и сосредоточенно читают.

Ч е р н о у с (прочитав). Именно. Они так и делают. Как это сразу становится понятным.

Входит  З е л к и н. Он ступает неслышно, чтобы подойти и что-нибудь подслушать.

В е р а (не оглядываясь). Не беспокойтесь, товарищ Зелкин, у нас никаких секретов нет.

З е л к и н. Я и не беспокоюсь.

В е р а. Идите лучше почитайте, что тут про вас пишут.

З е л к и н. Про меня? Где это?

В е р а. Да вот хотя бы этот абзац прочитайте.

З е л к и н (прочитав, поморщился). Шутки шутками, а у нас тоже имеются клеветники.

В е р а. Вы говорите истинную правду.

З е л к и н. Например, наша тетя Катя очень любит языком потрепать.

В е р а. «А он украдкою кивает на Петра».

Г о р л о х в а т с к и й (входит, издалека еще размахивает газетой). Приветствую, товарищи! Поздравляю с выдающимся документом! Читали?

В е р а. Читаем.

Г о р л о х в а т с к и й. Прямо пальцем показывают нам на двурушников и всяких прохвостов. Нам остается только руку протянуть и за шиворот схватить. Тут он весь, как на ладони! Вообразите теперь положение этого самого подлого двурушника! Идет он по улице, и ему кажется, что все на него пальцами показывают: «Вот карьерист! Вот двурушник! Вот клеветник!» Он старается надеть маску честного советского человека, но грозная рука возмездия уже занесена над ним, вот-вот сорвет маску и выставит его на суд, на позор, на всеобщее презрение. Круг около него сужается все больше и больше. Те люди, которые раньше перед ним боялись пикнуть, теперь поднимают голову и готовы на весь свет закричать, что он за человек. Его жалкая душонка ушла в пятки. Он ищет себе щелочку, чтобы спрятаться, но грозный голос гремит над самым его ухом: «Дудки, гражданин Зелкин! Нигде ты от нас не укроешься!»

З е л к и н (испуганно). Что вы, Александр Петрович?

Г о р л о х в а т с к и й. Ха-ха-ха!.. Не пугайтесь, я шучу…

Ч е р н о у с. Да вы прямо артист, Александр Петрович!

Г о р л о х в а т с к и й. Бросил теперь, а когда-то играл в драмкружке.

В е р а. Вы так мастерски разыгрываете, как будто и родились для этой роли.

Г о р л о х в а т с к и й (переходя на серьезный тон). Да, товарищи, за двурушников и клеветников мы теперь возьмемся по-настоящему. Если приглядеться, то и в своей среде мы найдем таких. Им теперь не поздоровится! (Направляется к двери кабинета, потом останавливается.) Александр Петрович, можно вас на минутку?

Черноус подходит к Горлохватскому, тот отводит его в сторону.

Ч е р н о у с. Чем могу служить?

Г о р л о х в а т с к и й. Я просто хотел спросить, как ваше дело, да при всех неудобно.

Ч е р н о у с. Все так же.

Г о р л о х в а т с к и й. Ничего, не падайте духом! Вот я только немного от работы освобожусь, доклад прочитаю и тогда сам займусь вашим делом.

Ч е р н о у с. Я буду вам весьма признателен!

Г о р л о х в а т с к и й. А работу свою я уже закончил, Александр Петрович.

Ч е р н о у с. Ну, поздравляю вас!

Г о р л о х в а т с к и й. Спасибо! Думаю, что вы этим не ограничитесь, а придете послушать.

Ч е р н о у с. С большим удовольствием.

Г о р л о х в а т с к и й. И покритикуете меня как следует. Признаться, я вас побаиваюсь немножко.

Ч е р н о у с. У меня к вам самые наилучшие чувства.

Г о р л о х в а т с к и й. Так поддержите?.. Ваше слово для меня много значит, хоть я и получил уже отзыв из Москвы от Аникеева.

Ч е р н о у с. Получили уже?

Г о р л о х в а т с к и й. Да! Закончил я свою работу давно, но не говорил об этом, ждал, что мне Москва скажет.

Ч е р н о у с. Ну, раз вы имеете отзыв Аникеева, тогда моя оценка для вас мало значит.

Г о р л о х в а т с к и й. Не говорите! Ваше мнение я очень высоко ценю. Итак, Александр Петрович, — дружба и взаимная помощь.

Ч е р н о у с. Благодарю За доверие! Такой момент для меня это много значит.

Г о р л о х в а т с к и й. Между прочим, вы теперь мало зарабатываете. Может быть, вы нуждаетесь в чем-нибудь?

Ч е р н о у с. Спасибо… Я к роскоши не привык.

Г о р л о х в а т с к и й. Вы меня простите, я ведь спрашиваю на правах друга: может быть, вам деньги нужны?

Ч е р н о у с. Очень благодарен, Александр Петрович! Пока что я могу обойтись, а если надо будет, тогда я к вам обращусь.

Г о р л о х в а т с к и й. А то я мог бы вам устроить какие-нибудь полтысчонки.

Ч е р н о у с. Искренне благодарю!

Г о р л о х в а т с к и й. Смотрите! Ежели что, обращайтесь прямо ко мне. Я всегда буду рад! (Уходит в свой кабинет.)

Ч е р н о у с (подойдя к Вере). Чудесный человек!

В е р а. Кто? Горлохватский?

Ч е р н о у с. Да! Он по-настоящему умеет позаботиться о живом человеке.

В е р а. Я тоже была о нем хорошего мнения.

Ч е р н о у с. А теперь разве нет?

В е р а. А теперь он мне кажется немного загадочным. Был один такой случай… Я не знаю, что и думать про него.

Ч е р н о у с. Вы чересчур строги к людям. Может быть, вас кто-нибудь в заблуждение ввел насчет него?

В е р а. Боюсь, как бы он сам не ввел нас в заблуждение.

Ч е р н о у с. Ну что вы! Я и мысли такой не допускаю!

Проходит  Т у л я г а  с «Правдой» в руках.

В е р а. А вот спросим у Туляги… Никита Семенович!

Т у л я г а. Я вас просил бы забыть о моем существовании.

В е р а. Я этого не заслужила, Никита Семенович. Извините, если так! А мы тут разговаривали с Александром Петровичем о Горлохватском и хотели спросить, что вы о нем думаете?

Т у л я г а. Что я о нем думаю?.. Чудесный человек!

Ч е р н о у с (Вере). Вот видите!

Т у л я г а. Свет обойдете, второго такого не найдете!

Ч е р н о у с. Я ей тоже говорил, что он необыкновенный человек.

Т у л я г а. Вот именно, необыкновенный! Искренний, душевный, готов с человеком последним поделиться.

В е р а. Даже?

Т у л я г а. Больше того — даже любимую женщину готов уступить другому.

В е р а. Не слишком ли вы?..

Т у л я г а. Истинную правду говорю вам, поверьте моему опыту.

В е р а (удивленно). Вашему опыту?

Т у л я г а. Да, моему опыту.

В е р а. Расшифруйте, Никита Семенович, что это значит?

Т у л я г а. Потом, в другой раз.

В е р а. А скажите, что вы думаете о нем как об ученом?

Т у л я г а. А почему это мне первому надо о нем думать? Нет уж, спасибо, думайте сами!

В е р а. Как — первому? Мы же, чтобы думать, в очередь не становимся.

Т у л я г а (показывая на объявление). Вот послушайте доклад, тогда будете думать что вам угодно.

В е р а. Вы так говорите, как будто что-то знаете про этот доклад.

Т у л я г а. Ничего не знаю! (Идет к выходу.)

В е р а (иронически). Ужасно засекреченный человек!

Т у л я г а (возвращается; искренне). Знаете что… Лучше бы я умер на то время, когда будет читаться этот доклад.

Ч е р н о у с. Странное желание, Никита Семенович!

Т у л я г а. Выступать ведь придется. А это для меня хуже самой смерти!

Ч е р н о у с. Так не выступайте! Никто же вас не принуждает.

Т у л я г а. Не выступишь, он этого не простит.

В е р а (насмешливо). Положение у вас поистине безвыходное. Остается только тут же, под этим объявлением, лечь и умереть.

Т у л я г а. Есть еще один выход.

В е р а. Какой?

Т у л я г а. Но для этого смелость нужна, а ее у меня сроду не было.

Ч е р н о у с. Что же вы раньше времени страдаете, Никита Семенович? А может быть, доклад как раз будет такой, что мы выслушаем его с удовольствием?

Т у л я г а. Какой бы он ни был, я удовольствия от него иметь не буду.

Ч е р н о у с. Какие же причины вашего мрачного настроения?

Т у л я г а. Причины есть, Александр Петрович… Поверьте мне на слово!

В е р а. Знаете, что я вам серьезно посоветую, товарищ Туляга?

Т у л я г а. Что вы мне серьезно посоветуете?

В е р а. Плюньте вы на все эти страхи и будьте советским человеком!

Т у л я г а. Говорите — плюнуть на страхи?

В е р а. Плюньте!

Т у л я г а. А скажите, вы были когда-нибудь деникинским полковником?

В е р а. Нет, не приходилось.

Т у л я г а. Это и видно… (Пошел.)

В е р а (вслед). Никита Семенович!

Т у л я г а (останавливается, не оглядываясь). Я! Что вы еще хотели сказать?

В е р а. Я ведь не верю, что это вы были с Зиночкой.

Т у л я г а (быстро повернувшись). Как это вы не верите? Это все видели.

В е р а. А я все-таки не верю. Не могу поверить.

Т у л я г а (подходит к ней). И не верьте, Вера Михайловна!.. Я всегда думал, что у вас очень чуткая и добрая душа. (Растроганно пожал Вере руку.) Благодарю, благодарю!

В е р а (удивленно). За что же, Никита Семенович?

Т у л я г а. За чистые мысли, за честность! (Еще раз пожимает ей руку и быстро уходит.)

В е р а (глядя ему вслед). Странно!

Ч е р н о у с. Эта история с Зелкиной — действительно странная история.

В е р а. Весьма странная! Я думаю, не шантаж ли тут какой-нибудь?

Ч е р н о у с. На глазах у всех? Какой тут может быть шантаж?

В е р а. И все же есть тут какая-то загадка. Это видно из его слов. Однако же надо идти собираться. Сегодня я еду в Москву.

Ч е р н о у с. Значит, вы и на докладе Горлохватского не будете?

В е р а. Может быть, успею вернуться.

Ч е р н о у с. Жаль, если опоздаете. Доклад обещает быть интересным.

В е р а. Потом познакомлюсь. Ну, пожелайте мне всего наилучшего!

Ч е р н о у с. От души желаю!

В е р а. Ждите меня с радостными известиями… До свидания! (Уходит.)

Ч е р н о у с (один). Это бы мне было поддержкой. (Уходит.)

Т у л я г а (входит с газетой в руках). Вера Михайловна!.. Ее уж нет! Что же мне делать? Я же должен кому-нибудь сказать об этом. Это же он враг, а не я, — так пускай ему и страшно будет!

Входит  Л е в а н о в и ч.

Л е в а н о в и ч. Добрый день, товарищ Туляга! (Здоровается за руку.) Как живем?

Т у л я г а. Похвастаться не могу, товарищ Леванович. Живу и сам себя не уважаю.

Л е в а н о в и ч. Что так?

Т у л я г а. Прочитал вот… (показывая газету) и стыдно мне стало.

Л е в а н о в и ч. Почему же вам стыдно?

Т у л я г а. Что я такой трусливый, никчемный человечишко, малодушный до низости.

Л е в а н о в и ч. Не слишком ли сурово вы бичуете себя?

Т у л я г а. Нет, не слишком! Вы еще не знаете, в чем дело.

Л е в а н о в и ч. Я догадываюсь, что вы хотите мне сказать, в чем это дело!

Т у л я г а. Именно хочу, да боюсь, что не поверите.

Л е в а н о в и ч. Говорите, поверю.

Т у л я г а. Если я, например, скажу, что знаю одного такого двурушника…

Л е в а н о в и ч. В чем же дело? Вы можете знать такого.

Т у л я г а. Что он — лжеученый, обманывает партию и советскую общественность, что он шельмует честных работников.

Л е в а н о в и ч. Бывают и такие! О них ведь и говорится в газете.

Т у л я г а. А если я, например, скажу, что он орудует в нашем учреждении?

Л е в а н о в и ч. Возможно, что я плохо знаю людей…

Т у л я г а. А если я скажу, например, что это наш уважаемый директор Александр Петрович Горлохватский?

Л е в а н о в и ч. Гм!.. У него, конечно, имеются недостатки, но боюсь, что вы тут немного преувеличиваете.

Т у л я г а. Ну вот, я ведь говорил, что вы не поверите! Еще меня клеветником назовете.

Л е в а н о в и ч. Вы сами понимаете, товарищ Туляга, что это — тяжкое обвинение. У вас, наверное, имеются какие-нибудь доказательства?

Т у л я г а. Конкретных доказательств нет! Я только знаю, что он неуч, в палеонтологии ничего не смыслит и не может отличить кости ископаемого от обычной коровьей кости.

Л е в а н о в и ч. А как же он работу пишет?

Т у л я г а. Не пишет он никакой работы!

Л е в а н о в и ч. Вот же объявление.

Т у л я г а. Батрака он себе нашел, тот ему пишет.

Л е в а н о в и ч. Не понимаю!

Т у л я г а. Я пишу ему работу.

Л е в а н о в и ч. Зачем же вы это делаете?

Т у л я г а. Потому что он меня принудил угрозами, а я испугался. При каких обстоятельствах, я вам потом расскажу. Теперь мне приходится или идти на подлость, или проявить мужество и разоблачить его.

Л е в а н о в и ч. Если это так, то мы его сразу же можем разоблачить. Я позову его сюда, и все разъяснится.

Т у л я г а. Э, нет! Он отопрется и глазом не моргнет. И я снова останусь виноватым.

Л е в а н о в и ч. Но вы же обязаны доказать ваше обвинение!

Т у л я г а. Вот что я вас попрошу, товарищ Леванович. Дайте мне слово, что вы не потревожите его еще несколько дней. Пусть он сделает доклад, который я для него пишу, — тогда сразу все станет ясным…

Л е в а н о в и ч (задумчиво). Гм… так… так… Что ж, пусть читает доклад… А я тем временем со своей стороны проверю некоторые факты. (Уходит.)

Т у л я г а (один, возвращается к дверям кабинета). Теперь-то я напишу научную работу! Насмеялся ты надо мной, обесславил перед людьми, посмеюсь же над тобой и я! Какое же для него придумать допотопное животное?.. Чтоб похоже было на него… (Открывает входные двери.) Товарищ Никифор, зайдите сюда на минутку.

Н и к и ф о р  входит.

У меня к вам просьба.

Н и к и ф о р. Какая?

Т у л я г а. Найдите мне какую-нибудь кость.

Н и к и ф о р. Какую же вам кость?

Т у л я г а. Любую — свиную, коровью, только большую и не очень свежую.

Н и к и ф о р. А на что вам это?

Т у л я г а. Директор просил меня достать… для сравнения. Он пишет научный труд.

Н и к и ф о р. Так, может, одной мало? Я могу больше принести.

Т у л я г а. Хватит одной. Он такой большой ученый, что только взглянет на эту кость — и ему все ясно…

Н и к и ф о р. Гляди ты! А я думал — он так себе, как и все. Так я пойду поищу. (Уходит.)

Т у л я г а (вслед ему). Получишь ты у меня ученую степень!

Дверь открывается. Туляга отскакивает в сторону и принимает обычный приниженный вид. Входит  Г о р л о х в а т с к и й.

Г о р л о х в а т с к и й. Ну как?

Т у л я г а. Все в порядке, Александр Петрович. В дополнение к моему материалу прислал мне приятель косточку, которая мне очень помогла. Благодаря ей мне удалось окончательно установить новый вид ископаемого.

Г о р л о х в а т с к и й. Что же это за ископаемое?

Т у л я г а. Это далекий предок одного нашего домашнего животного.

Г о р л о х в а т с к и й. Ну вот! А вы говорили, что ничего нового найти нельзя. Под моим руководством вы еще и не то найдете.

Т у л я г а. Однако я должен предупредить, что некоторые наши положения, наверно, будут оспариваться.

Г о р л о х в а т с к и й. Кем?

Т у л я г а. Черноусом, Левановичом и другими.

Г о р л о х в а т с к и й. Черноус мне сам признался, что он профан в этой области, а Леванович тем более: он ведь торфяник.

Т у л я г а. Вот как раз потому, что они с палеонтологией мало знакомы, им и будут казаться странными некоторые вещи.

Г о р л о х в а т с к и й. Не страшно! Мы им растолкуем. Вы выступите в прениях и рассеете все их сомнения. А что касается доклада, так от его качества зависит в первую очередь ваша судьба.

Т у л я г а. Мне напоминать об этом нет надобности.

Г о р л о х в а т с к и й. Тем лучше! Скорее кончайте, несколько дней осталось. (Уходит.)

Т у л я г а (один). Несколько дней до твоей гибели!

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Кабинет Горлохватского. За столом  Г о р л о х в а т с к и й, Л е в а н о в и ч, З е л к и н а (пишет протокол), Ч е р н о у с, Т у л я г а, З е л к и н.

Г о р л о х в а т с к и й (продолжая доклад). Земные недра храпят в себе немало таких остатков ранней флоры и фауны. Это — живая книга природы. Приведенные в систему, эти остатки представляют собой ту чудесную, ни с чем не сравнимую лестницу Дарвина, по которой на протяжении сотен миллионов лет земная жизнь поднималась шаг за шагом все выше и выше, пока не достигла венца творения, каковым является современный человек. Правда, лестница эта не так стройна, как представляют себе люди, несведущие в данной области. Иногда у этой лестницы не хватает целой ступеньки или даже двух-трех подряд. Если какому-нибудь ученому удается найти и твердо укрепить такую ступеньку, то это является целым событием в палеонтологии. Мне, скромному работнику в этой области, тоже посчастливилось если не найти, то, по крайней мере, закрепить одну из таких ступенек. Дело в том, что в нью-йоркском Музее естествознания находится челюсть неизвестного ископаемого. По колоссальным размерам этой челюсти и по клыкам, сходным с бивнями мамонта, это животное можно было бы отнести к семье слоновых, но этому препятствует совершенно и полностью развитая система зубов, чего среди слоновых не встречается. Ученые вступили в спор. Одни из них относят животное к слоновым, а другие, основываясь на системе зубов, зачисляют его в разряд нежвачных парнокопытных. Однако позиция последних была до сих пор шаткой, поскольку никому до настоящего времени не удавалось найти другие части скелета и, прежде всего, кости конечностей, которые подтвердили бы их выводы. И вот, товарищи, эта скромная кость, которую вы видите, окончательно решает спор ученых палеонтологов. Кость эту доставил нам один знакомый натуралист, а одновременно с нею и описание тех костей, которые были найдены вместе с этой.

Н и к и ф о р (просунув в дверь голову). Можно послушать?

Л е в а н о в и ч. Можно!

Н и к и ф о р  и  т е т я  К а т я  входят и усаживаются около дверей.

Г о р л о х в а т с к и й (продолжая). Нам удалось установить, что эта кость является одним суставом пальца передней конечности того животного, о котором спорят ученые. Строение ноги этого ископаемого очень похоже на то, что мы видим у нашей свиньи. Только опиралось это животное при ходьбе не на два пальца, а на все четыре, из которых два крайних были немного меньше двух средних. Такой сильной опоры требовал огромный вес массивного туловища. Со времен, когда под влиянием неблагоприятных климатических условий становилось все меньше и меньше пищи, более крупные экземпляры начали вымирать из-за недостатка корма, выживали только самые мелкие, которым меньше требовалось еды. Вес туловища из поколения в поколение уменьшался, и наконец оно утратило в весе столько, что для его поддержания достаточно стало только двух средних пальцев на каждой ноге. Два крайние стали постепенно атрофироваться. Так образовались конечности нашей современной свиньи, у которой два пальца недоразвиты. Громадное это животное было всеядным, как о том свидетельствуют его зубы. Оно питалось травой, кореньями, плодами, которые ему нетрудно было достать с деревьев благодаря гигантскому росту. А когда ему попадались живые существа, оно охотно лакомилось и ими.

Т е т я  К а т я. Может, оно и людей ело?

Г о р л о х в а т с к и й. Если они были недостаточно бдительными.

Л е в а н о в и ч. Тогда оно обходилось с ними по-свински.

Г о р л о х в а т с к и й. Совершенно верно!

Л е в а н о в и ч. Так делают, между прочим, не только допотопные свиньи, но и некоторые животные гораздо более позднего периода.

Г о р л о х в а т с к и й. Это — тема для специальных исследований.

Л е в а н о в и ч. Такие исследования кое-где ведутся, насколько мне известно.

Г о р л о х в а т с к и й. Возможно! Я не в курсе дела… Таким образом эта кость… (показывает на кость)

Черноус берет ее и разглядывает.

и другие материалы дают нам основание считать, что это гигантское животное частично похоже было на нашу свинью, а частично на мамонта, с которым, видимо, было в близком родстве.

Л е в а н о в и ч (насмешливо). Двоюродной сестрой ему доводилось!

Г о р л о х в а т с к и й (ему в тон). Возможно!.. Благодаря этому его с полным правом можно назвать исполинской или мамонтовой свиньей.

Ч е р н о у с. Как… Как вы сказали?

Г о р л о х в а т с к и й. Мамонтовой свиньей.

Ч е р н о у с. Любопытно, любопытно! (Кладет кость на стол.)

Г о р л о х в а т с к и й (настораживаясь). Что любопытно?

Ч е р н о у с. Все любопытно, от начала и до конца!

Г о р л о х в а т с к и й. На то и палеонтология!.. Так вот, товарищи, к какому выводу я пришел после всестороннего и подробного изучения этой кости.

Пауза.

(Левановичу.) Веди собрание, мне самому неудобно!

Л е в а н о в и ч. У кого будут вопросы к докладчику?

Н и к и ф о р. Можно мне взглянуть на эту кость?

Л е в а н о в и ч. Пожалуйста! (Передает кость Никифору.)

З е л к и н. Скажите, Александр Петрович, где вы нашли такой ценный материал для своей работы?

Г о р л о х в а т с к и й. Я уже говорил, кость эту доставил мне один знакомый натуралист.

Л е в а н о в и ч. Еще кто имеет вопросы?

Молчание.

Ч е р н о у с. Скажите, Александр Петрович, к какому периоду вы относите свою находку?

Г о р л о х в а т с к и й (гипнотизирует глазами Тулягу, ожидая от него помощи). К этому… как его… вот вылетело из головы. Город еще такой есть… К пензенскому!

Ч е р н о у с. Извините, к какому?

Г о р л о х в а т с к и й. К пензенскому.

Ч е р н о у с. Такого периода в геологии я не знаю. Вы, может быть, хотели сказать — к пермскому?

Г о р л о х в а т с к и й (немного сконфузившись). Видите, я считаю, что пензенский или пермский — это все равно!

Л е в а н о в и ч (с иронией). Конечно, Пермь от Пензы не так уж далеко!

З е л к и н (не поняв иронии). Это просто придирка к слову.

Ч е р н о у с. В таком случае докладчику очень повезло.

Г о р л о х в а т с к и й. Вы правы, мне попалась очень ценная находка.

Ч е р н о у с. Я в том смысле, что до этого времени ни единой свинье в пермский период проникать не удавалось.

Г о р л о х в а т с к и й. Это свидетельствует только о том, что исследованное мною животное очень древнего происхождения.

Ч е р н о у с. Для пермского периода, если я не ошибаюсь, характерны амфибии — животные, которые могли жить на суше и в воде, часто имели жабры и размножались путем кладки яиц.

Г о р л о х в а т с к и й. Вы, наверное, сами не раз наблюдали, как охотно наши свиньи валяются в грязных лужах. Это не что иное, как тяга к той самой стихии, в которой жили их давние предки. Я целиком допускаю, что у этих предков могли быть и жабры и что они могли…

Л е в а н о в и ч (иронически). Нести яйца?

Г о р л о х в а т с к и й. А тебе смешно? Сразу видно, что ты — торфяник, который глубже, чем на два метра, никогда в недра земли не заглядывал.

Л е в а н о в и ч (с усмешкой). Ты ошибаешься. Я временами так глубоко заглядываю, что могу докопаться и до мамонтовых свиней.

Ч е р н о у с. Вы еще сказали, что ваша свинья и людьми тоже питалась.

Г о р л о х в а т с к и й. Я сказал: возможно, что и лакомилась.

Ч е р н о у с. В том-то и дело, что невозможно, уважаемый Александр Петрович. Невозможно по той причине, что человек появился значительно позже. Следы его мы находим только в начале четвертичного периода. Это на много миллионов лет позже, чем жила ваша свинья.

Г о р л о х в а т с к и й. На этот вопрос я отвечу вам в заключительном слове… Вообще я вижу, что Александр Петрович относится к моим выводам с недоверием. Он находится еще в плену устарелых теорий в области палеонтологии. Но есть заслуженные люди науки, хоть и старые ученые, но с молодою душой, которые не усмехаются иронически, глядя на наши успехи, а радостно им аплодируют. Вот я имею отзыв о своей работе всем известного профессора Аникеева. Прошу ознакомиться! (Вынимает из портфеля бумажку и кладет на стол.)

Леванович читает ее внимательно, вертит в руках и кладет на стол. Бумажку берет Зелкин.

З е л к и н (читает). «Уважаемый Александр Петрович! Предварительное ознакомление с вашей работой дает нам основание заявить, что она имеет не только научное, но и глубоко практическое значение. У нас самих были подобные соображения, но мы не имели необходимых фактических данных. Тем более приятно констатировать, что эти наши соображения подтвердились вашей выдающейся работой. Есть, правда, некоторые проблемы, которые, очевидно, объясняются тем, что еще не весь необходимый материал вами собран. После детального ознакомления и сопоставления ваших данных с нашими мы пришлем вам подробную рецензию на вашу работу. С уважением к вам — профессор Аникеев».

Ч е р н о у с. Покажите, пожалуйста! (Читает про себя.) «Практическое значение»? Не понимаю. Ничего не понимаю!

З е л к и н. Тем хуже для вас!

Л е в а н о в и ч (иронически). Может быть, профессор имеет в виду разведение таких свиней в колхозах?

Г о р л о х в а т с к и й. Ну, что ты!

Л е в а н о в и ч. А что? Разве нельзя?

Г о р л о х в а т с к и й. Они ведь давно вымерли.

Л е в а н о в и ч (с иронией). Вымерли? Ах, черт возьми, очень жаль! А может быть, их можно как-нибудь снова возродить?

Г о р л о х в а т с к и й. Не думаю.

Л е в а н о в и ч. Ты в Киеве не пробовал этим заниматься?

Г о р л о х в а т с к и й (смутившись). В Киеве?.. Нет… я там в другом разрезе…

Ч е р н о у с. Странная проблема…

Л е в а н о в и ч. Да, подумайте, какая свинья! Больше слона, с жабрами и яйца несет.

Т е т я  К а т я. И людей ест!

Л е в а н о в и ч. Людей есть мы ей не позволим…

Ч е р н о у с. Тут или я сумасшедший, или кто-нибудь другой.

З е л к и н. В таких случаях надо быть самокритичным! (Левановичу.) Позвольте мне слово!

Л е в а н о в и ч. Пожалуйста!

З е л к и н. Должен прямо сказать, товарищи, что от доклада уважаемого Александра Петровича я в большом восторге. Какой полет мысли! Какое смелое проникновение в глубь седых веков сквозь аллювии, дилювии, плиоцены, миоцены и всякие прочие напластования. Какова сила конструктивного мышления у Александра Петровича, которая дала ему возможность только на базе одной маленькой кости нарисовать нам яркий образ доисторического животного. Правда, осталось еще невыясненным, размножалось оно яйцами или чем-нибудь другим. Но разве же это самое основное? Самое важное в том, что чем бы там оно ни было, но оно все-таки размножалось, и жило, и дожило до нашего времени, и сегодня мы его видим, как живое, в образе Александра… Извините… образ его мы видим я Александре… Извиняюсь!.. в докладе Александра Петровича. А что касается позиции, которую намеревается занять профессор Черноус, то она нам совершенно понятна! Мы знаем корни этих настроений, и эти выпады для нас не являются неожиданными. Я считаю, что доклад Александра Петровича — это большой вклад в нашу науку. По докладу у меня имеется только одно небольшое замечание: мне думается, поскольку это животное по своему виду является чем-то средним между мамонтом и свиньей, а ростом все же приближается к мамонту, так его лучше было бы назвать не мамонтовой свиньей, а свинячьим мамонтом.

Г о р л о х в а т с к и й. Это вопрос спорный!

З е л к и н. В заключение я хочу от души поблагодарить — и думаю, что ко мне присоединятся все присутствующие, — поблагодарить Александра Петровича за то большое удовольствие, которое он доставил нам своим докладом! (Аплодирует.)

Л е в а н о в и ч. Кто еще желает высказаться?

Молчание.

Н и к и ф о р. Можно мне, товарищи?

Г о р л о х в а т с к и й (насмешливо). Разве ты тут что-нибудь понимаешь?

Н и к и ф о р. А почему ж, я кое-что могу сказать.

Л е в а н о в и ч. Пусть высказывается! (Никифору.) Говорите!

Н и к и ф о р. Слушаю я, товарищи, да и думаю, какую голову имеет наш директор! Я ведь, если бы сто лет думал, такого бы и не выдумал. Моя б голова не выдержала! Взять, скажем, обыкновенную кость, что под ногами валяется, поглядеть на нее и сказать, какие свиньи были миллионы лет назад! На это, действительно, ум требуется! А я, ежели мне за обедом кость попадется, просто обглодаю ее, как полагается, да в помойку! У меня-то и догадки не было, что, посидевши над этой костью, можно большим ученым стать!

З е л к и н (нравоучительно). Не всякая кость для этого годится!

Н и к и ф о р. Я это понимаю: и кость надо выбрать с умом. Вот, скажем, эту кость (показывает пальцем) я тоже видел и хотел ее на помойку выбросить…

Л е в а н о в и ч. Где вы ее могли видеть?

З е л к и н. Чушь порет!

Н и к и ф о р. Не чушь, товарищ Зелкин, а действительно видел. Тут товарищ Горлохватский сказал, что эту кость доставил ему один знакомый. А этого знакомого я знаю хорошо — это Цуцик ее приволок в коридор.

Г о л о с а. Что?

— Цуцик?

— Какой Цуцик?

— Что он говорит?

Н и к и ф о р. Собаку так зовут…

Г о р л о х в а т с к и й. Да он пьян, товарищи! Разве вы не видите? Иди лучше выспись, Никифор!

З е л к и н. Безобразие! Еле на ногах держится!

Н и к и ф о р (очень обижен). Кто? Я пьяный?

Г о р л о х в а т с к и й. Конечно, уж не я.

Н и к и ф о р. Товарищ директор! Чтоб я так завтра вас видел, как я видел сегодня пол-литра. Эх! Ладно! (Идет на место.)

Л е в а н о в и ч. Что ж вы… Больше не хотите говорить?

Н и к и ф о р. А!.. (Махнув рукой.) Не с моим умом лезть в эту науку. И так уж обругали…

Л е в а н о в и ч. Кто следующий?

Молчание.

Г о р л о х в а т с к и й. А вы, товарищ Туляга, разве не желаете высказать свое мнение?

Т у л я г а (неловко подымается). Я… нет… я… собственно говоря… Может быть, Александр Петрович раньше?

Л е в а н о в и ч. А вы независимо от Александра Петровича.

Т у л я г а. Что ж, если так… Я должен сказать, что доклад Александра Петровича я прослушал с большим интересом. Очень, очень оригинальный доклад! И метод исследования совершенно новый, никем доселе не использованный, и смелость. Вот что самое главное тут… Смелость. Этой заслуги у Александра Петровича никто не отнимет! А что касается названия, то считаю, что споры тут совершенно излишни. Мое мнение — лучше всего пользоваться общепринятыми латинскими терминами. Поскольку ученые, как уведомил нас докладчик, уже полемизировали об этом животном, то соответствующий термин, наверное, существует…

Г о р л о х в а т с к и й. По-латыни его тоже называют — исполинская свинья.

Л е в а н о в и ч (насмешливо). Это еще не совсем по-латыни.

Г о р л о х в а т с к и й. В переводе.

Л е в а н о в и ч. Нет, ты дай настоящую латынь. Интересно, как это звучит.

Г о р л о х в а т с к и й (переворачивает страницу доклада и читает). Свинтус грандиозус!

Черноус хохочет. Спрятавшись за его спину, смеется и Туляга.

Что за смех? Я вас не понимаю, Александр Петрович!

Ч е р н о у с. А я вас, Александр Петрович, теперь абсолютно понимаю. До этого дня я полагал, что имею дело если не с солидным ученым, то, по крайней мере, с порядочным человеком…

Г о р л о х в а т с к и й. Что вы этим хотите сказать?

Ч е р н о у с. Я хочу сказать, что вы — проходимец!

Г о р л о х в а т с к и й. Кто? Я?

Ч е р н о у с. Да, вы!

Г о р л о х в а т с к и й. Я, директор научного института, — проходимец?!

Ч е р н о у с. Это недоразумение, что вы директор института. Вы — проходимец и авантюрист!

Г о р л о х в а т с к и й (стукнув кулаком по столу). Я этого не позволю!

Л е в а н о в и ч (берет его за руку и усаживает в кресло). Успокойтесь! А вы, профессор, спокойнее говорите. Ваших доказательств мы еще не слышали.

Ч е р н о у с. Извините, я не могу спокойно говорить! Тут разве доказательства нужны, товарищ Леванович? Вы поглядите на эту кость! Это же кость самой обыкновенной свиньи, зарезанной месяц тому назад. Раскопки нашим почтеннейшим докладчиком производились не далее, как на заднем дворе ресторана «Европа». Ассистентом при этом был не кто иной как тот самый Цуцик, про которого тут говорил Никифор.

Г о р л о х в а т с к и й. Это вы подучили Никифора, да еще и напоили для храбрости. Товарищи, я прошу обратить внимание на это обстоятельство! Так действует враг!

Ч е р н о у с. Как бы вы меня ни обзывали, я вам не позволю опошлять советскую науку!

Г о р л о х в а т с к и й. Ого, какой тон!

Ч е р н о у с. Да-да, не позволю! Я ей лучшие годы своей жизни отдал… и никакие шарлатаны меня не запугают!

Г о р л о х в а т с к и й (Левановичу). Ну, не говорил я тебе, что враг не выдержит, прорвется? Скажи — говорил?

Л е в а н о в и ч. Говорил.

Г о р л о х в а т с к и й. Так что ты теперь скажешь?

Л е в а н о в и ч. А мы его сразу за ушко да на солнышко.

Г о р л о х в а т с к и й. Вот вам, товарищи, наглядный урок. Так действует враг! Весь город знает, что он враг. Отовсюду его прогнали, последний приют у него был тут… благодаря моей слабости, признаюсь! Но теперь мы покончим с ним одним ударом, беспощадно выбьем его ядовитые зубы, чтобы они нас больше никогда не смогли укусить! (Стукнув кулаком по столу.) Довольно нянчились!

Входит  В е р а.

В е р а. Что такое? Тут какой-то скандал?

Л е в а н о в и ч. Это — прения по докладу товарища Горлохватского.

В е р а. Ничего себе прения, если до зубов дошло!

Л е в а н о в и ч. Профессор Черноус… не согласен с докладчиком.

В е р а. Так за это в зубы?

Г о р л о х в а т с к и й (Вере). Вы не в курсе дела, так и не вмешивайтесь!

Л е в а н о в и ч. А профессор Аникеев очень хорошо отзывается об этой работе. (Подает Вере бумажку.)

В е р а (взглянув на бумажку). Товарищи! Это же подлог, жульничество!

Л е в а н о в и ч. Как? Письмо фальшивое?

В е р а. Нет, но это письмо послано было профессору Черноусу. Я привезла копию. Вот — пожалуйста!

Г о р л о х в а т с к и й. Аа-а! Заговор против меня! Товарищи, это же любовница Черноуса! Товарищ Зелкин это знает.

Зелкин замялся и что-то пробормотал.

В е р а (Горлохватскому). Вы лгун и подлец!

Г о р л о х в а т с к и й. Нет, этого больше невозможно терпеть! Я позвоню, чтобы их сейчас же забрали! (Протягивает руку к трубке.)

Л е в а н о в и ч (кладет руку на трубку). Не волнуйтесь, уже звонили.

Г о р л о х в а т с к и й. Ты догадался сделать это раньше? Тем лучше!

Л е в а н о в и ч (решительно встает). Я считаю, что эту комедию пора кончать.

Г о р л о х в а т с к и й. И кончать так, чтобы она для некоторых стала трагедией!

Л е в а н о в и ч. Так оно и будет! (Остальным.) Прошу прощения, товарищи, что заключительное слово вместо докладчика придется сделать мне. Мы только что прослушали наилюбопытнейший доклад, подобного которому не слушала, вероятно, ни одна научная аудитория. В результате этого доклада перед нами во всей красе предстал образ свинячьего мамонта. Это допотопное животное оказалось весьма живучим, и некоторые его экземпляры дожили и до нашего времени. Животное это хотя и редкое у нас, но чрезвычайно вредное. Если его не взять за жабры — хорошо, что жабры, кстати, у него имеются, — если не взять за эти жабры, то такой свинтус грандиозус может наделать много вреда. Хорошо, если он один, а ведь за его спиной могут стоять еще более клыкастые. Бояться их, однако, не следует. Свинячьи мамонты могут жить только там, где им благоприятствует климат — в атмосфере трусливости, растерянности, подхалимства, политической слепоты. А там, где господствуют мужество, честность и большевистская бдительность, — они жить не могут и быстро вымирают. Пусть же знают все мамонтовые и немамонтовые свиньи: если какая-нибудь попробует пакостить в нашей советской науке, будем бить прямо по пятачку!

Горлохватский внезапно разражается хохотом.

Все удивленно смотрят на него.

З и н а. Какой ужас! Он с ума сошел!

Г о р л о х в а т с к и й. Ха-ха-ха!.. Здорово же я вас разыграл.

Т у л я г а (Черноусу). Как это — разыграл? Что он такое говорит?

Г о р л о х в а т с к и й. Ведь доклад-то я читал не свой, а вот этого деникинца. (Показывает на Тулягу.) Теперь вы убедились, что это за ученый!

Ч е р н о у с. Что такое?

З е л к и н. Я так и думал! Не может быть, чтобы вы, Александр Петрович, такую белиберду написали.

Т у л я г а. Товарищ Леванович, это же выходит совсем наоборот! Выходит, что я…

Л е в а н о в и ч. Не волнуйтесь, товарищи! Я знаю, что это не его доклад. (Показывает на Горлохватского.)

Г о р л о х в а т с к и й (осекся и завял). Ах, ты это знаешь?

Л е в а н о в и ч. Я еще и не то знаю! Я знаю, как вы пытались разложить на Украине один наркомат и оклеветать честных работников. Вам это не удалось. И тогда ваши дружки перебросили вас сюда с фальшивым дипломом. Тут, продолжая свою подлую работу, вы ошельмовали профессора Черноуса, терроризировали товарища Тулягу.

Г о р л о х в а т с к и й (говорит, чтобы прикрыть свою растерянность). Это поклеп! Я не позволю! Это поклеп!

Л е в а н о в и ч. Теперь, товарищи, вам ясно, что это за человек! О нем придется поговорить завтра более основательно. (Взгляд в сторону Зелкина.) А также и о некоторых его сподвижниках…

Гул возмущения. В с е  расходятся, выражая жестами и выкриками свое возмущение.

Горлохватский стоит, опершись руками о стол и уставившись на злополучную кость. Т у л я г а  с высоко поднятой головой проходит мимо него.

Н и к и ф о р (подходит к столу, показывая пальцем на кость). Можно выбросить?

Г о р л о х в а т с к и й (очнувшись). А?

Н и к и ф о р. Я спрашиваю — кость вам не нужна больше?

Г о р л о х в а т с к и й. К черту!

Н и к и ф о р (берет кость двумя пальцами и открывает форточку). Цуцик! Фью! Фью! Фью… На тебе назад твое добро! (Кидает кость за окно.) Притащил, сукин сын! Из-за тебя только неприятности человеку! (Хитро подмигивает тете Кате, и оба выходят.)

З а н а в е с.

1939

Перевод Е. Шварца.

ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

Драма в четырех действиях, шести картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

КОРЕНЕВИЧ НИКОЛАЙ ПЕТРОВИЧ — командир стрелкового полка, майор, 35 лет.

НАТАЛЬЯ — его жена, 28 лет.

ПЕРЕГУД БОРИС ПЛАТОНОВИЧ — лейтенант-разведчик.

ДУБОВЕЦ — заместитель политрука.

ШУМЕЙКО — заведующий библиотекой, техник-интендант второго ранга.

РЫБНИКОВ — комиссар полка, батальонный комиссар.

РОДНЫЙ — боец-разведчик.

БОНДАРЕВ — сержант-разведчик.

КОМАНДУЮЩИЙ АРМИЕЙ — генерал-майор.

КУЗНЕЦОВ — командир артдивизиона, капитан.

ВЕРА — военфельдшер.

СОЛОМАТИН — боец-разведчик.

КОВАЛЬЧУК — телефонист.

ДЕЖУРНЫЙ ПО ЧАСТИ — лейтенант.

РАНЕНЫЙ БОЕЦ.

ВРАЧ.

ПОСЫЛЬНЫЙ.

ИОГАНН — немецкий солдат.

НЕМЕЦКИЙ ОБЕР-ЕФРЕЙТОР.

БОЙЦЫ, КОМАНДИРЫ, ИХ ЖЕНЫ, НЕМЕЦКИЕ СОЛДАТЫ.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Фойе красноармейского клуба. Справа — входная дверь. Слева — маленькая — ход на сцену. В передней стене две двери для входа в зал. Когда открывается левая дверь, через нее видны часть эстрады и передние ряды стульев, на которых сидят бойцы, командиры, несколько женщин. В фойе пусто. В зале идет концерт красноармейской самодеятельности. Слышны звуки струнного оркестра.

Дверь отворяется, и из зала в фойе входит лейтенант  П е р е г у д. Он, видимо, ждет кого-то; ходит по фойе, то и дело посматривая то на часы, то на входную дверь. Входит  Н а т а л ь я. Перегуд, обрадованный, подходит к ней.

П е р е г у д. Добрый вечер, Наталья Николаевна!

Н а т а л ь я. Добрый вечер! (Здоровается.)

П е р е г у д. А я боялся — думал, вы уже не придете.

Н а т а л ь я (с иронией). Чего же вы боялись?

П е р е г у д. Вы же сегодня должны петь.

Н а т а л ь я. А вы что — распорядитель вечера?

П е р е г у д. Нет… но мне хотелось послушать вас и… повидать.

Н а т а л ь я. Ах, вот что! (Шутя.) Я не знала этого, а то пришла бы пораньше.

П е р е г у д. Смейтесь, я все стерплю.

Н а т а л ь я. Терпи, казак, атаманом будешь.

П е р е г у д. Где уж там! Хоть бы за выслугу лет вы мне когда-нибудь ефрейтора присвоили.

Н а т а л ь я. Моего тут нет?

П е р е г у д. Нет.

Н а т а л ь я. Как пошел с утра, так и до сих пор нет. Ждала, думала — придет. Из-за него и на вечер опоздала.

П е р е г у д. Днем он был на тактических занятиях в первом батальоне.

Н а т а л ь я. Что ж, пойдем послушаем.

П е р е г у д. Там теперь струнный оркестр. Вы его слышали на репетиции. Давайте лучше присядем.

Н а т а л ь я. Что же мы будем сидеть вдвоем в пустом помещении? Подумают — влюбленные. (Садятся.) Вы обещали мне книгу, молодой человек. Принесли?

П е р е г у д. Извините, Наталья Николаевна. Сегодня не имел ни минутки времени. Ее, кажется, уже вернули в библиотеку. Завтра я доставлю вам на квартиру.

Н а т а л ь я. Вы осмеливаетесь даже на такой подвиг? А как на это посмотрит майор?

П е р е г у д. Его не будет дома.

Н а т а л ь я (насмешливо). Ага, я вас понимаю.

П е р е г у д. Бессердечная вы женщина: открываете все мои хитрости. Ну, так признаюсь: мне приятно было бы встретиться с вами где-нибудь, чтобы нам никто не помешал. Я хотел бы многое вам сказать.

Н а т а л ь я. Книгу вы мне достаньте, а остальное… давайте лучше не надо.

П е р е г у д. Почему? Вам это неприятно?

Н а т а л ь я. Это опасно.

П е р е г у д. Для вас?

Н а т а л ь я. И для вас тоже. Должна вам напомнить, что майор из пистолета за двадцать метров в пятачок попадает. Что за удовольствие вам класть голову на подступах к такой старой крепости?

П е р е г у д. Неужели он и вправду ревнует вас?

Н а т а л ь я. Страшно.

П е р е г у д. К кому же он вас может ревновать?

Н а т а л ь я. Ко всем, с кем я встречаюсь и разговариваю без его разрешения.

П е р е г у д. И ко мне?

Н а т а л ь я. К вам, может, в первую очередь.

П е р е г у д. К сожалению, у него нет для этого никаких оснований.

Н а т а л ь я. Я в этом уверена: вы — мальчик скромный, и с вашей стороны ему ничто не угрожает.

П е р е г у д. Наталья Николаевна!.. Не дразните меня, а то возьму сейчас и выложу все, что у меня на душе.

Н а т а л ь я. От этого никому не будет беды. Детская душа чиста.

П е р е г у д. Вы издеваетесь надо мной… Считаете меня нахальным мальчишкой.

Н а т а л ь я. Не мальчишкой, а хорошим парнем, и хочу, чтобы вы таким остались.

П е р е г у д. Разве я предлагаю вам что-либо плохое?

Н а т а л ь я. Вы замышляете покушение.

П е р е г у д. На вас?

Н а т а л ь я. На своего командира полка.

П е р е г у д. Неужели!

Н а т а л ь я. Ну, как же… мы ведь с вами будем встречаться с глазу на глаз? Так ведь?

П е р е г у д. Допустим, что так.

Н а т а л ь я. Чтобы он не знал?

П е р е г у д. Лучше, если бы не знал.

Н а т а л ь я. Это ж и есть сговор двух против третьего. Причем этот третий — честный человек. Николай Петрович ведь честный человек, правда?

П е р е г у д. Бесспорно.

Н а т а л ь я. А если двое замышляют покушение против честного советского человека, то эти двое — плохие люди… негодяи и злоумышленники.

П е р е г у д. Это мы с вами?

Н а т а л ь я. Я-то еще нет, а вот вы подбиваете меня на это.

П е р е г у д. Но я ведь никакого злодейства не замышлял. Мне просто приятно и хорошо, когда я с вами. Вы же не всегда такая…

Н а т а л ь я. Какая это такая?

П е р е г у д. Такая… колючая. Вы умеете быть доброй и искренней, и тогда я, кажется, положил бы вам голову на колени и слушал бы вас без конца.

Н а т а л ь я. Скажите, пожалуйста! Ну ничего, это пройдет.

П е р е г у д. Никак не проходит, Наталья Николаевна. Я вас даже во сне часто вижу.

Н а т а л ь я. Я тут не виновата. Это в вас говорит ваша молодость. Только зачем вам снятся старые бабушки, когда кругом столько молодых девушек? Вы найдете себе такую, которая по-настоящему оценит ваши чувства.

П е р е г у д. Благодарю вас за совет, милая бабушка. Наиздевавшись, вы, кажется, еще и женить меня собираетесь?

Н а т а л ь я. Чтобы избавить вас от кошмарных снов. И чем скорее вы это сделаете, тем лучше. Не ждите, пока ваше сердце зачерствеет.

П е р е г у д. А это бывает?

Н а т а л ь я. Бывает с некоторыми.

П е р е г у д. А я уже раз было чуть-чуть не женился, Наталья Николаевна.

Н а т а л ь я. Чуть-чуть не считается.

П е р е г у д. И девушка была у меня. До сих пор ношу ее карточку с собой. (Достает карточку.) Вот она.

Наталья рассматривает карточку.

Хорошая девушка была.

Н а т а л ь я. И что же, она умерла?

П е р е г у д. Хуже — с ума сошла.

Н а т а л ь я. Что вы говорите!

П е р е г у д. Да. Сошла с ума и вышла замуж за другого.

Н а т а л ь я. Ах, бедный парень! У него девушку отняли. Неудачник!

П е р е г у д. И кто отнял, Наталья Николаевна? Мой лучший друг.

Н а т а л ь я. Как же это у вас получилось?

П е р е г у д. Кончали мы вместе десятилетку. Я все ей Блока да Есенина читал, а она смотрела на луну и вздыхала. А когда я в военное училище уезжал, мы поклялись перед этой самой луной, что, пока она светит на небе, будем верны друг другу.

Н а т а л ь я. Ну и дальше?

П е р е г у д. А дальше — поехал я в военное училище, а девушка осталась одна и сильно по мне скучала. Тогда ее стал утешать мой друг, студент физмата. Он был старше меня и потому более практичен: не читал ей Есенина, а убеждал математическими выкладками.

Н а т а л ь я. И что же?

П е р е г у д. Ну, и убедил.

Н а т а л ь я. Так переубедил, что она и клятву нарушила?

П е р е г у д. Нет, клятвы она не нарушила.

Н а т а л ь я. Она же клялась перед луной.

П е р е г у д. Тогда луна не светила. Это злодейство совершилось в темную осеннюю ночь. (Пряча карточку.) А хорошая была девушка.

Н а т а л ь я. Была да сплыла.

П е р е г у д. Сплыла.

Н а т а л ь я. Так вам и надо.

П е р е г у д. Почему?

Н а т а л ь я. Потому, что вы растяпа. За хорошее надо бороться.

П е р е г у д. Надо, это правда. А я пустил дело на самотек и за это сильно наказан.

Н а т а л ь я (насмешливо). Теперь я вас понимаю.

П е р е г у д. В каком смысле?

Н а т а л ь я. У вас друг девушку отбил, так вы хотите на своем командире полка отыграться?

П е р е г у д (обиженный). Вы злая. Я же к вам с открытой душой.

Н а т а л ь я. Больше не буду. Только не надо допускать, чтобы вас все обижали. Вы же, кажется, разведчик?

П е р е г у д. Разведчик.

Н а т а л ь я. Тем более. Вы должны быть дерзким и смелым. Может, не раз придется смотреть в глаза смерти.

П е р е г у д. Если бы у нее глаза были такие, как у вас, так я бы с наслаждением смотрел.

Н а т а л ь я. Кажется, мой совет пошел вам на пользу. Вы решили быть дерзким с места в карьер.

П е р е г у д. Снова не угодил?

Н а т а л ь я. У нее не такие глаза. У нее большие и черные. Вам не страшно?

П е р е г у д. Теперь нет, а там — не знаю. Когда я думаю о войне, то одного боюсь больше всего — чтобы мне не было страшно. А что, думаю, если меня на поле боя одолеет такой страх, что не хватит воли пересилить его? Я же еще не знаю, что такое свист пуль и разрывы снарядов.

Н а т а л ь я. Вот за майора я спокойна. Он родился, чтобы быть воином.

П е р е г у д. А за меня?

Н а т а л ь я. Вы также честно умрете, если понадобится, но вам тяжелее будет расставаться с жизнью — вы ее больше любите.

П е р е г у д. И вам было бы жаль меня?

Н а т а л ь я. Немножко.

Перегуд берет ее руку и целует.

А порохом пахнет. У меня такое ощущение, как бывает в летний день перед грозой. Солнце жжет, жара, а из-за горизонта уже движется синяя туча, и ухо уже ловит глухой, далекий рокот. Сердце тогда замирает в тревоге.

П е р е г у д. Это в деревне, когда сено убирают.

Н а т а л ь я. У вас из родни есть кто-нибудь?

П е р е г у д. Есть мать и сестра замужняя. В колхозе под Борисовом.

Н а т а л ь я. У вас, должно быть, хорошая мать?

П е р е г у д. Разве мать может быть плохой?

Н а т а л ь я (с грустью). А я не помню своей матери. При мачехе росла.

Из двери, ведущей на сцену, выходит  Ш у м е й к о.

Ш у м е й к о. Куда вы пропали, Наталья Николаевна? Вам выступать сейчас.

Н а т а л ь я. Еще не пропала, товарищ Шумейко. Вы как раз пришли вовремя и спасли.

Ш у м е й к о. Это все он (взглянув на Перегуда) виноват. Придется доложить командиру полка, что срывает вечер. Пожалуйста, Наталья Николаевна. Ваш партнер там страшно волнуется. (Берет ее под руку и ведет за кулисы.)

П е р е г у д  идет в зал, не закрыв за собой дверь, видны передние ряды стульев и угол эстрады. В фойе входят  К о р е н е в и ч  и  Р ы б н и к о в. За ними лейтенант — д е ж у р н ы й  п о  ч а с т и.

К о р е н е в и ч (дежурному). Усилить патруль — от четвертой роты. Сами не спите, чаще проверяйте.

Р ы б н и к о в. Сосед не дремлет, и нам спать не положено.

К о р е н е в и ч. Передайте всем командирам рот и начальникам команд, что я приказал получить на складе полный комплект боеприпасов.

Д е ж у р н ы й. Занятий завтра не будет?

К о р е н е в и ч. Нет, будет выходной. Все подразделения должны привести себя в полную готовность на случай, если будет подана команда «шагом марш».

Д е ж у р н ы й. Есть, товарищ майор.

Р ы б н и к о в. Всем политрукам и их заместителям завтра в десять ноль-ноль собраться тут, в клубе.

Д е ж у р н ы й. Есть, товарищ комиссар. Можно идти?

К о р е н е в и ч. Ступайте.

Д е ж у р н ы й  поворачивается и, отбивая шаг, идет к двери.

А сюда мы, кажется, попали к шапочному разбору.

Р ы б н и к о в. Что, концерт окончен? Не беда, танцы будут.

К о р е н е в и ч. Как раз работа для нас с тобой.

Р ы б н и к о в. А что мы — старики? (Заглядывает в дверь.) Народ сидит, чего-то еще ждет.

К о р е н е в и ч. Шумейко вышел. Сейчас что-нибудь отколет.

Ш у м е й к о (с эстрады). Товарищи, мы подошли к последнему номеру нашей программы. Последнему по порядку, но не по качеству. Вы сами знаете, что на десерт подают самые вкусные вещи.

Р ы б н и к о в (вполголоса). Давай компот.

Ш у м е й к о. Сейчас Наталья Николаевна и заместитель политрука Дубовец споют белорусскую песню «Не щебечут пташки».

Аплодисменты.

Р ы б н и к о в. Войдем послушаем?

К о р е н е в и ч. Я уж дома наслушался.

Р ы б н и к о в. Твоя ж родная, белорусская, и певица не чужая.

К о р е н е в и ч. Я люблю народную песню в натуре. А это уже не то: под рояль поют, под аплодисменты, взявшись за ручки, кланяются. Бывало, с девушками на завалинке — вот это были песни.

Р ы б н и к о в. Не представляю тебя певцом да еще с девушками на завалинке.

К о р е н е в и ч. Пел, брат. И песни были, и девушки были. А какие замечательные песни были! Давай послушаем здесь.

Р ы б н и к о в. Боишься, чтобы Наталья Николаевна с тона не сбилась, увидав тебя? Ну, не будем ее конфузить.

Садятся возле открытой двери. На сцену выходят  Н а т а л ь я  Н и к о л а е в н а  и  Д у б о в е ц.

Н а т а л ь я  и  Д у б о в е ц (поют).

«Не щебечут пташки,

лес молчит сурово,

друг промолвил другу

на прощанье слово».

Р ы б н и к о в. А неплохо.

Н а т а л ь я  и  Д у б о в е ц (поют).

«Ох, как тяжело мне —

свет я покидаю,

у меня жена есть,

есть и мать родная…

Есть и та сторонка,

край хороший, милый,

только головы мне

приподнять нет силы».

Р ы б н и к о в. Совсем неплохо.

К о р е н е в и ч. Похоже на панихиду.

Р ы б н и к о в. Ты же муж, разве ты можешь оценить?

Н а т а л ь я  и  Д у б о в е ц (поют).

«Матушку жалею

и жалею женку,

а еще мне жалко

милую сторонку.

Мать — та погорюет

и в могилу ляжет,

жена погорюет,

с другим руки свяжет.

А земля родная

счастья не узнает,

пока подлый ворог

бьет ее, терзает.

Родине любимой

будь же верным сыном,

будь ты ей защитой

в тяжкую годину!»

Песня окончилась. В зале громкие аплодисменты, возгласы: «Браво! Бис!» Вместо певцов выходит  Ш у м е й к о.

Ш у м е й к о. Уважаемая публика напрасно волнуется. Певцы так ошеломлены вашими аплодисментами, что не опомнятся до следующего раза. Ваши руки достаточно поработали, теперь дадим работу вашим ногам. Через пять минут танцы.

Счастливая и взволнованная, выходит из-за кулис  Н а т а л ь я. Из зала в фойе быстро входит  П е р е г у д. Он не заметил, что тут сидят майор и комиссар, и идет навстречу Наталье Николаевне.

П е р е г у д (пожимает ее руку). Поздравляю… Поздравляю, Наталья Николаевна. Я слушал с большим наслаждением. Хорошо, очень хорошо.

Н а т а л ь я (чувствует себя неловко от похвал Перегуда и от взгляда мужа, губы которого сложились в ироническую усмешку). Ну, вы тут не беспристрастны. Все знают, что вы любите белорусские песни.

П е р е г у д (не выпуская ее руки). Но особенно, когда их поете вы.

Р ы б н и к о в (выручая Наталью). Руку оторвешь.

Перегуд быстро поворачивается на голос комиссара, сконфуженно выпускает руку Натальи и издали здоровается с командиром полка и комиссаром. Наталья подходит к Кореневичу.

Ах, Наталья! Ах, разбойница! А до сих пор скрывала. (Здоровается.)

Н а т а л ь я. Что я от вас скрывала?

Р ы б н и к о в. Талант.

Н а т а л ь я. Вы вот моего мужа скрывали от меня, и я его целый день не видела.

Р ы б н и к о в. Ваш муж никуда от вас не убежит. Вы подали голос, и он сразу же тут как тут.

Н а т а л ь я (Кореневичу). Неужели ты и в обед не мог хоть на минуту прийти?

К о р е н е в и ч. Должно быть, не мог, если не пришел.

Н а т а л ь я (трогает его за плечо). А мне думается, что ты это нарочно делаешь, мне назло.

К о р е н е в и ч. Я ж целый день только и думаю, как бы причинить тебе какую-нибудь неприятность.

Н а т а л ь я. Ты знаешь, Коля, какая это тоска! Сиди целый день и смотри в окно, скоро ли он появится.

К о р е н е в и ч. Пора уже тебе привыкнуть к этому.

Н а т а л ь я. Слышите, что он говорит! Привыкнуть… Я ведь не думала, что к этому нужно привыкать. Я ждала, что это как-нибудь изменится.

К о р е н е в и ч. Как это оно может измениться? Наивная ты женщина.

Входит  д е ж у р н ы й  п о  ч а с т и.

Д е ж у р н ы й. Товарищ майор, вас вызывает командир дивизии. (Комиссару.) И вас, товарищ батальонный комиссар.

Р ы б н и к о в (встает). Вот мы с тобой и потанцевали.

К о р е н е в и ч. Хватит тут и без нас любителей натирать пол. (Взгляд в сторону Перегуда.) Ноги легкие, голова такая же — почему им не прыгать!

Н а т а л ь я. Коля, ты не зайдешь за мной?

К о р е н е в и ч. Я не знаю, когда освобожусь.

Н а т а л ь я. Тогда я тебя ждать не буду, пойду одна.

К о р е н е в и ч. Чего же тебе ждать? Я, может, и до утра задержусь. (Пошел.)

Н а т а л ь я (направилась было за ним). Коля!

Кореневич остановился.

Ну как я… не очень плохо? Тебе не было стыдно за меня?

К о р е н е в и ч. Это ты о чем?

Н а т а л ь я. О моем выступлении.

К о р е н е в и ч. Тебя же на бис вызывали, руки пожимали, почему ты у меня спрашиваешь?

Н а т а л ь я. А может, мне твое слово дороже всяких бисов.

К о р е н е в и ч. Прости, у меня нет времени. Видишь, вызывают. (Пошел.)

Н а т а л ь я (вслед, чуть не со слезами). Даже доброго слова пожалел для меня (садится), потому что для этого у него нет времени.

П е р е г у д (подходит). У кого это нет времени?

Н а т а л ь я. У майора Кореневича.

П е р е г у д. У него действительно нет времени. Командовать полком…

Н а т а л ь я. Вот и адвокат нашелся.

П е р е г у д. Извините.

Н а т а л ь я. А мне будто легче оттого, что он хороший командир полка? Я тоже мечтала о каком-то своем, хоть и небольшом месте в жизни. (Словно сама с собою.) И как еще мечтала. Целую ночь не спишь, бывало, и мысли унесут тебя далеко-далеко в будущее. И в такой роли себя представляла и в этакой… И о славе мечтала. Думаете, нет? Мечтала. Какой бы, думала, подвиг совершить, чтобы меня не забыли люди, чтобы и после моей смерти вспоминали меня с почетом и благодарностью? Человек ведь хочет жить и после смерти… в своем потомстве, в своих делах. Счастлив тот, кому это удается… (Смолкла в задумчивости.)

П е р е г у д (тихо). Говорите.

Н а т а л ь я. И о нем мечтала, о моем спутнике. Старалась представить себе черты его лица, его голос, его походку. Среди многих тысяч мужчин старалась угадать того, кто будет мне ласковым другом и опорой в жизни; с кем плечо к плечу пойду к какой-то еще не ясной мне, но большой цели. И вот я встретила его, тогда еще командира роты. Наивная девушка, у которой в голове одни лишь грезы, представила, что это он, тот самый герой, который поведет меня к желанной цели. За его сдержанностью, мне казалось, кроется большая душа, которая не хочет раскрываться перед каждым, которая раскроется только мне одной, когда между нами не будет никаких преград. И вот прошла я с ним уже значительный отрезок жизненного пути… Правильнее — не с ним, а за ним, как его тень. Я стала придатком своего мужа, командира полка. Мне страшно, когда я подумаю, что до самой смерти должна жить вот так, отблеском его света. Где же мои идеалы? Что сталось с моими мечтами? Они осыпались, как пустоцвет… (Пауза.) Простите. Наболтала я вам, сама не знаю чего.

П е р е г у д. Мне вас жаль, Наталья Николаевна.

Н а т а л ь я. Не надо, Борис Платонович. Это так, минута слабости. Не с кем мне поделиться, вот я и выбрала вас своей жертвой.

П е р е г у д. Я никогда не думал, что вы так страдаете. Мне казалось, что он вас любит.

Н а т а л ь я. Может, и любит, разве его поймешь? Он никогда не говорит об этом. Может, это любовь такая странная. Он, должно быть, считает, что поскольку жена, так сказать, проведена приказом и зачислена на все виды довольствия, то никакие разговоры больше не нужны. Ей остается лишь исполнять свои обязанности. Вот я и выполняю эти обязанности. Выполняю терпеливо и добросовестно, стараясь не нарушить статута семейной службы. Больше, кажется, от меня ничего и не требуется.

П е р е г у д. Вы можете заняться своим любимым делом. Если я не ошибаюсь, вы мединститут окончили?

Н а т а л ь я. Не окончила. Только перешла на четвертый курс, как его сюда перевели.

П е р е г у д. А разве нельзя продолжить учебу?

Н а т а л ь я. Поехать без него? Он не разрешит.

П е р е г у д. А без разрешения?

Н а т а л ь я. Пойти на разрыв?

Входят  Ш у м е й к о  и  Д у б о в е ц.

Вы нам танцы обещали, товарищ Шумейко, где ваш духовой оркестр?

Ш у м е й к о. У духового оркестра не хватает духу начинать без вас.

Н а т а л ь я. Выдумываете. Вы всегда так: что не доделаете, так языком договорите.

Ш у м е й к о. А я вам сейчас докажу, Наталья Николаевна, что оркестр давно готов и только вас ждет.

Н а т а л ь я. Докажите.

Шумейко открывает дверь в зал. Зал подготовлен для танцев. Вдоль стен на стульях сидят военные и женщины. К а п е л ь м е й с т е р  стоит перед оркестром, готовый взмахнуть палочкой.

Ш у м е й к о (Наталье). Ну, разве я не правду сказал? (Капельмейстеру.) Товарищ капельмейстер! Наталья Николаевна танцевать хочет.

Н а т а л ь я. Хватит вам болтать.

Капельмейстер кивнул головой и взмахнул палочкой. Полились мерные звуки вальса.

Ш у м е й к о (кланяясь). Пожалуйста, Наталья Николаевна!

Взгляды всех, кто сидит в зале, направлены на Наталью. Ей неловко.

Н а т а л ь я (Перегуду). Что ж, примем вызов этого насмешника?

П е р е г у д  и  Н а т а л ь я  пошли в зал.

Ш у м е й к о (Дубовцу). Как ты думаешь, до чего этот парень допляшется?

Д у б о в е ц. А что ты видишь в этом особенного?

Ш у м е й к о. Особенного ничего, но как на это посмотрит майор?

Д у б о в е ц. Майор может спокойно командовать полком.

Ш у м е й к о. Значит, плохо ты знаешь майора. Он не знает покоя с того времени, как женился.

Д у б о в е ц. Она не такая женщина.

Ш у м е й к о. Как раз такая.

Д у б о в е ц. Что это значит?

Ш у м е й к о. Это значит — красивая, умная. А он ревнив. Этого достаточно, чтоб отравить себе жизнь.

Д у б о в е ц. Странно.

Ш у м е й к о. Как ни странно, а факт.

Д у б о в е ц. Отсюда вывод?

Ш у м е й к о. А вывод такой: если хочешь спокойно прожить на свете, не бери красивой жены. С ней одни неприятности. Возьми какого-нибудь крокодила, чтоб на него и глянуть никто не захотел, и будешь самым счастливым мужем на свете: и она тебя будет любить, и ее — никто.

Д у б о в е ц. Ты и вправду нашел секрет семейного счастья. Надеюсь, что как старший товарищ ты мне в этом и пример покажешь.

Ш у м е й к о. Все, брат, крокодила никак не найду. Глянь вот (показывает в зал), кого ты тут возьмешь? Все красавицы, одна в одну. Был один крокодил, так и того взял командир второй роты. (Смеются.)

Входят  Н а т а л ь я  и  П е р е г у д.

Что ж вы, Наталья Николаевна?

Н а т а л ь я. Хватит. Домой пора.

Ш у м е й к о. Повеселитесь еще. Тем временем, может, и товарищ майор вернется.

Н а т а л ь я. Он, видно, задержится.

П е р е г у д. Позвольте вас проводить.

Н а т а л ь я. Благодарю. Я сама дойду. Вы еще потанцуйте.

П е р е г у д. Как прикажете.

Н а т а л ь я (подчеркнуто). Вот так и приказываю.

П е р е г у д (грустно). Есть — потанцевать.

Н а т а л ь я (подает руку Перегуду, потом Шумейко). До свиданья.

Ш у м е й к о (прощаясь). Мне Перегуд говорил, что вы интересуетесь одной книжкой.

Н а т а л ь я. Борис Платонович обещал мне достать ее.

Ш у м е й к о. Эта книжка в библиотеке.

Н а т а л ь я. Так ее можно получить?

Ш у м е й к о. Библиотека сейчас закрыта.

Н а т а л ь я. А ключ-то, вероятно, у вас?

Ш у м е й к о. Ключ-то у меня. (Достает из кармана ключ.) Вот он.

Н а т а л ь я. Что ж, может, вы сделаете такую любезность и принесете мне эту книжку?

Ш у м е й к о. Извините, Наталья Николаевна, разве попозже немного. Теперь я не могу отлучиться. А то, если хотите, вот вам ключ… Можете сами взять.

Н а т а л ь я. Я не найду.

Ш у м е й к о (в сторону Перегуда). Он вам поможет.

Н а т а л ь я (берет ключ). Благодарю. (Перегуду.) Помогите, Борис Платонович.

П е р е г у д  с радостью идет за ней.

Ш у м е й к о. Видел, как он засиял?

Д у б о в е ц. А это хорошо, когда человек любит.

Ш у м е й к о. А если напрасно?

Д у б о в е ц. Даже если напрасно. Тогда, знаешь…

Ш у м е й к о. Знаю. Давай не будем. Давай лучше потанцуем.

Идут в зал, приглашают дам и присоединяются к танцующим. В разгар танцев откуда-то с улицы донесся сигнал боевой тревоги. Танцоры, прислушиваясь, неподвижно застыли. Глядя на них, замер с поднятой палочкой капельмейстер и стих оркестр. Тогда звуки тревоги наполнили фойе и зал. Б о й ц ы  и  к о м а н д и р ы  ринулись в дверь. За ними стали поспешно выходить  ж е н щ и н ы. Через минуту зал опустел. Входит  К о р е н е в и ч. Он остановился в дверях и прислушался к тишине. Хотел уйти, потом передумал, вошел в зал. Заглянул на сцену. Вернулся в фойе.

К о р е н е в и ч (про себя). Что за черт!

Входит  Ш у м е й к о, издали козыряет майору.

Вы Натальи Николаевны не видели?

Ш у м е й к о. Она где-то здесь. Пальто ее на вешалке.

К о р е н е в и ч. Одна? Что ж она тут делает?

Ш у м е й к о. Там еще плащ какого-то лейтенанта.

К о р е н е в и ч. Найдите мне ее.

Ш у м е й к о  выходит за дверь. Кореневич поворачивается к плакату, который висит на стене, и смотрит в одну точку. С улицы доносятся торопливая команда и топот сапог. В фойе входит  Н а т а л ь я  с книжкой в руках, за нею  П е р е г у д. Кореневич резко поворачивается и впивается глазами в Перегуда. Перегуд вытягивается и опускает руки по швам.

К о р е н е в и ч. Вас, товарищ лейтенант, сигнал боевой тревоги не касается?

Перегуд молчит.

Почему вы не в подразделении?..

П е р е г у д. Виноват, товарищ майор. Я с Натальей Николаевной… Я не хотел ее одну оставлять.

К о р е н е в и ч. Та-ак. Причина весьма уважительная. Вам поручено охранять этот важный объект, и вы не могли сойти с поста.

П е р е г у д (обиженный). Я без поручения…

К о р е н е в и ч. Что же, это вполне по-рыцарски. Только рыцарство лучше всего показывать на поле боя, а не возле юбки.

Н а т а л ь я (укоризненно). Коля!

П е р е г у д (оскорбленный). Есть показывать рыцарство на поле боя. Разрешите идти?

К о р е н е в и ч. Идите.

Перегуд поворачивается и, отбивая шаг, идет к двери.

Рыцарь…

Н а т а л ь я. Зачем ты его так?

К о р е н е в и ч. Прошу в мои служебные дела не вмешиваться.

Н а т а л ь я. Это дела житейские.

К о р е н е в и ч. Я прошу объяснить, что все это значит.

Н а т а л ь я (зло иронизируя). Виновата, товарищ майор. Это значит, что я без вашего разрешения поговорила с человеком.

К о р е н е в и ч. Позоришь меня перед всем полком.

Н а т а л ь я. Никак нет, товарищ майор.

К о р е н е в и ч. Хахаля себе завела.

Н а т а л ь я. Никак нет, только приятеля, товарищ майор. Разрешите идти? (Идет к дверям.)

К о р е н е в и ч (разгневанный). Стой!

Наталья останавливается.

Дрянь!

Н а т а л ь я. Рыцарство лучше всего показывать на поле боя.

К о р е н е в и ч. Говори, что ты тут с ним делала?

Н а т а л ь я. Попросила, чтобы зашел со мной в библиотеку, помог книжку найти.

К о р е н е в и ч. Так я тебе и поверил.

Н а т а л ь я (мягко). Глупый, потому и не веришь.

К о р е н е в и ч. Глупый — это правда. Обманутый муж всегда дурак. (После паузы.) Проститься пришел… Вот и простился… Обняла меня жена на дорогу…

Н а т а л ь я (встревоженно). Что, эта тревога… это серьезно?

К о р е н е в и ч. Полк выступает, значит — серьезно.

Н а т а л ь я (подходит к Кореневичу и берет за рукав). Так что же мы делаем? Коля! Прости мне, глупой.

К о р е н е в и ч. Отойди. Противна ты мне!

Н а т а л ь я. Не как жена прошу я у тебя прощенья. Как жена я не виновата перед тобой. Я виновата в том, что, зная твой несчастный характер, не остереглась и дала тебе повод для подозрения.

К о р е н е в и ч. Что ж, может, еще встретимся когда-нибудь… Тогда разберемся во всех тонкостях… А теперь — не время. (Собирается уходить.)

Н а т а л ь я. Так и уйдешь? И… не попрощаешься? И не скажешь ничего?

К о р е н е в и ч. Не могу я говорить с тобою.

Н а т а л ь я. Мы не должны так расстаться. Я пойду с тобой… Мы поговорим. Я же люблю тебя…

К о р е н е в и ч (твердо). Не надо. Я хочу оставить здесь и твою любовь и свой позор. Там я хочу быть свободным от всего этого. (Идет к двери.)

Н а т а л ь я (с болью). Безумец… Несчастный… Несчастный безумец.

К о р е н е в и ч  уходит.

Какой нелепый и печальный конец! Неужели конец? (Кидается к двери, открывает, кричит.) Коля, Коля! (Уходит.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ВТОРАЯ

Землянка — командный пункт командира полка. Справа — вход, завешенный плащ-палаткой. В углу возле двери — железная печь. Вдоль стен — две кровати. В левой половине — стол на вбитых в землю сосновых кольях. Возле стола — узенькая скамейка. На столе горит свеча.

На кровати за столом сидит комиссар  Р ы б н и к о в. Перед ним разостлана топографическая карта и лист исписанной бумаги. Перед Рыбниковым стоит заместитель политрука  Д у б о в е ц.

Р ы б н и к о в (оторвавшись от бумаги). Присядь, товарищ Дубовец, я сейчас.

Д у б о в е ц. Ничего, товарищ комиссар. (Подходит к печке и, присев, поправляет дрова.)

Комиссар снова наклоняется над бумагой. Время от времени слышны глухие удары орудий. Иногда эти звуки более сильны, тогда с потолка землянки на стол сыплется песок, и комиссар смахивает его рукавицей или сдувает с бумаги и карты.

Р ы б н и к о в (зовет). Ковальчук!

К о в а л ь ч у к (входит). Я вас слушаю, товарищ комиссар.

Р ы б н и к о в. Связался с командиром полка?

К о в а л ь ч у к. Первый батальон не отвечает.

Р ы б н и к о в. А его после боя видел кто-нибудь?

К о в а л ь ч у к. После боя — не знаю, а когда шел бой, он был с первым батальоном. Сам звонил сюда, спрашивал, где вы. Я сказал, что на левом фланге.

Р ы б н и к о в. Обязательно надо связаться.

К о в а л ь ч у к. Телефонист пошел на линию. Еще не вернулся.

Р ы б н и к о в. Как свяжетесь, доложите мне.

К о в а л ь ч у к. Есть, товарищ комиссар.

Р ы б н и к о в (взглянув на Ковальчука). Все. Можете идти.

К о в а л ь ч у к. Говорят, товарищ комиссар, что в первом батальоне много раненых.

Р ы б н и к о в. Кто это говорил?

К о в а л ь ч у к. Ездовой второй роты. Он тоже раненых возил. Санитарные машины не справлялись.

Р ы б н и к о в. Есть раненые, товарищ Ковальчук.

К о в а л ь ч у к. А деревню не взяли?

Р ы б н и к о в. Возьмем, товарищ Ковальчук… Не сегодня, так завтра.

К о в а л ь ч у к (вздыхает). Лучше бы сегодня, товарищ комиссар. (Выходит.)

Р ы б н и к о в. Как в вашей роте настроение, товарищ Дубовец?

Д у б о в е ц. Спрашивают, почему так случилось.

Р ы б н и к о в. А вы что отвечаете на это?

Д у б о в е ц. Я говорю, что немец тут сильно укрепился и его сразу не возьмешь.

Р ы б н и к о в. Сегодняшнее наступление — это фактически разведка боем. Сегодня многое прояснилось, завтра будет легче.

Д у б о в е ц. Некоторые немного приуныли.

Р ы б н и к о в. Это понятно. Чаще говорите с людьми. Расскажите о наших успехах на других участках фронта. Вот свежие газеты. Тут перечисляются трофеи наших войск на Калининском фронте. Приятные цифры. И эпизоды яркие. В своем полку также найдете немало примеров героизма. Надо немедленно выпустить боевой листок. Только никаких слез, никаких жалостливых слов. Смерть героя не угнетает живых, а зовет их к новым подвигам. Вот как это надо подать.

Д у б о в е ц. Понимаю, товарищ комиссар.

Р ы б н и к о в. Идите, работайте. Когда вернется политрук, скажите, чтобы пришел ко мне.

Д у б о в е ц  уходит. Входит  К о р е н е в и ч  с рукой на перевязи, за ним  В е р а.

А, наконец… Я уже беспокоился. Звонили из штаба дивизии. Предупреждали, что к нам едет командующий армией. Да ты что? Ранен?

К о р е н е в и ч. Немного зацепило… Чепуха.

Р ы б н и к о в. Это правда, Вера?

В е р а. У товарища майора сквозное пулевое ранение левого предплечья.

К о р е н е в и ч. А ты по-латыни загни, так оно еще страшнее будет. (Комиссару.) Врет. Никакого сквозного ранения. Под кожей прошла. (Вере.) Ты свободна.

В е р а. Начальник санчасти приказал мне доставить вас на медпункт.

К о р е н е в и ч (строго). Товарищ военфельдшер! Я вам приказываю: отправляйтесь на свое место!

В е р а (прикладывает руку к головному убору). Есть отправиться на свое место!

К о р е н е в и ч. Идите!

В е р а  поворачивается и уходит.

Иначе от тебя не отвяжешься. (Садится возле стола и приспосабливает раненую руку.)

Р ы б н и к о в. Тебе, может, в самом деле следовало бы лечь в госпиталь?

К о р е н е в и ч. Ну, а как же! Натворил, так теперь самый раз смываться. Пускай другой расхлебывает.

Р ы б н и к о в. А в чем там дело?

К о р е н е в и ч. На дзоты напоролись.

Р ы б н и к о в. Что ж эти дзоты… сегодня выросли?

К о р е н е в и ч. Были и раньше, но нам с тобой немец не сказал об этом.

Входят  к о м а н д у ю щ и й  а р м и е й  и его  а д ъ ю т а н т.

К о м а н д у ю щ и й. Здравствуйте!

К о р е н е в и ч  и  Р ы б н и к о в (встают). Здравствуйте!

К о м а н д у ю щ и й. Вы — командир полка?

К о р е н е в и ч. Я, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. Докладывайте, товарищ майор, как вы выполнили приказ командования.

К о р е н е в и ч. Боевая задача полком не выполнена, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. Почему вы не выполнили?

Кореневич молчит.

Что, у противника здесь много сил?

К о р е н е в и ч. Деревню защищают два батальона эсэсовцев, усиленные артиллерией и тяжелыми минометами.

К о м а н д у ю щ и й. А у вас что?

К о р е н е в и ч. У меня полк, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. Плюс?

К о р е н е в и ч. Плюс дивизион артиллерии.

К о м а н д у ю щ и й. Плюс?

К о р е н е в и ч. Плюс рота танков.

К о м а н д у ю щ и й. Значит, дело не в силе. Силы у вас хватает. Может, фашисты храбрее наших бойцов? Может, у них чувство ответственности выше, чем у нас?

К о р е н е в и ч. Бойцы бились храбро.

К о м а н д у ю щ и й. Значит, дело не в бойцах. Тогда, выходит, в командирах? Но вы, я слышал, сами подымали людей в атаку.

К о р е н е в и ч. Подымал.

К о м а н д у ю щ и й. А как же это могло случиться? Полк крепкий и полного состава, бойцы и командиры храбрые, в атаку их ведет сам командир полка — и вдруг такой конфуз!

Кореневич молчит.

Да вы садитесь… Может, майор Пфуль, который командует эсэсовцами, более способен и опытен, чем вы? Может, он какой-нибудь особенный талант проявил в этом бою?

Кореневич молчит.

Я вижу, что вы готовы признать превосходство майора Пфуля.

К о р е н е в и ч. Нет, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. Это было бы обидно и несправедливо. Майор Пфуль никакого особенного таланта не проявил. Он бил вас так, как бил бы каждый дурак на его месте.

К о р е н е в и ч. Я понимаю, в чем моя ошибка, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. Это хорошо… Жаль только, что вы поздно поняли. А чтобы вам было яснее, я вызвал еще одного участника этого боя. (Адъютанту.) Командир дивизиона пришел?

А д ъ ю т а н т. Он здесь, ждет, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. Пусть войдет.

А д ъ ю т а н т  выбегает из землянки и через минуту возвращается с  К у з н е ц о в ы м.

К у з н е ц о в. Товарищ генерал-майор, командир артдивизиона капитан Кузнецов по вашему приказанию явился.

К о м а н д у ю щ и й. Это ваша артиллерия грохочет, капитан?

К у з н е ц о в. Моя, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. Сколько снарядов сегодня выпустили?

К у з н е ц о в. Полтора боекомплекта.

К о м а н д у ю щ и й. Поработали, значит?

К у з н е ц о в. Поработали, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. По кому же вы стреляли?

К у з н е ц о в (немного удивленный таким вопросом). По противнику, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. Я думаю, что не по своим.

К у з н е ц о в. По переднему краю обороны противника.

К о м а н д у ю щ и й. Результат?

К у з н е ц о в. Противнику нанесен значительный урон.

К о м а н д у ю щ и й. Вы в этом уверены?

К у з н е ц о в. Уверен.

К о м а н д у ю щ и й. Какие же огневые точки вы уничтожили?

К у з н е ц о в. Этого я не могу сказать.

К о м а н д у ю щ и й. Почему?

К у з н е ц о в. Местонахождение огневых точек было установлено только приблизительно.

К о м а н д у ю щ и й. Ага, значит, вы воюете сегодня только приблизительно. Стреляете в белый свет. Думаете, что от одного вашего грохота противник побежит. Что же вы командира полка не попросили, чтобы он более точно указал вам местонахождение огневых точек?

Кузнецов смущенно посмотрел на Кореневича.

К о р е н е в и ч. Многие огневые точки выявились только во время боя.

К о м а н д у ю щ и й. Значит, вы наступали…

К о р е н е в и ч. Не имея точных данных о противнике.

К о м а н д у ю щ и й. Ну и наступили… собаке на хвост… А она кусается. Где же ваши глаза были? Ваша разведка?

К о р е н е в и ч. Мои глаза на этот раз подвели меня.

К о м а н д у ю щ и й (Кузнецову). Вы свободны, капитан. Надеюсь, что из нашей беседы вы сделаете для себя некоторые выводы.

Кузнецов поворачивается и направляется к дверям.

А вы не сделаете, так мы сделаем.

К у з н е ц о в (в дверях). Понятно, товарищ генерал-майор. (Уходит.)

К о м а н д у ю щ и й. Тычетесь, как слепые котята, в передний край обороны противника. А он вас бьет. И будет бить, покуда не научитесь воевать по-настоящему. Довоенный шаблон надо забыть. Это не маневры, майор. Тут пулеметы противника не обозначаются трещотками. И посредник не приедет с белой повязкой на рукаве, чтобы объявить, что вы победили. Тут посредником между вами и противником является сама смерть. Она подводит итоги боя.

Кореневич молчит.

Сколько людей вы сегодня вели в атаку?

К о р е н е в и ч. Батальон… Шестьсот человек.

К о м а н д у ю щ и й. Сколько вернулось?

К о р е н е в и ч. Четыреста восемьдесят.

К о м а н д у ю щ и й. А сто двадцать?

К о р е н е в и ч. Выбыли из строя, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. Выбыли из строя… Родина доверила вам жизнь тысяч людей не для того, чтобы вы загубили их понапрасну. Кто ходил в разведку?

К о р е н е в и ч. Лейтенант Котельников.

К о м а н д у ю щ и й. Трус, должно быть?

К о р е н е в и ч. Я бы этого не сказал.

К о м а н д у ю щ и й. Значит, дурак. Гнать к чертовой матери! Подыскать для этого дела людей храбрых и способных. Есть у вас такие?

К о р е н е в и ч. Найдутся, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. Надеюсь, что найдутся… Завтра вы должны иметь совершенно ясную картину обороны противника. Достать «языка»! О результатах доложить мне лично завтра в восемь ноль-ноль.

К о р е н е в и ч. Есть, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. Командующий фронтом спрашивал у меня про ваш полк. Я сказал, что полк боевую задачу выполнит. Правильно я сказал?

К о р е н е в и ч  и  Р ы б н и к о в. Правильно, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. Расскажите всем бойцам, что вы дали слово выбить завтра противника из укрепленного пункта.

Р ы б н и к о в. Будет выполнено, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. А может, вам будет тяжело командовать? Вы, кажется, ранены?

К о р е н е в и ч. Позвольте мне остаться, товарищ генерал-майор.

К о м а н д у ю щ и й. А то подлечились бы.

К о р е н е в и ч. Обидно будет, если полк вступит на белорусскую землю без меня.

К о м а н д у ю щ и й. А вы — белорус?

К о р е н е в и ч. Белорус.

К о м а н д у ю щ и й. Вы еще успеете вернуться в строй.

К о р е н е в и ч. Могу не успеть.

К о м а н д у ю щ и й. Что ж, оставайтесь. Рад буду поздравить вас на белорусской земле. Будьте здоровы.

К о м а н д у ю щ и й  и  а д ъ ю т а н т  уходят.

Р ы б н и к о в. Понятно?

К о р е н е в и ч. Понятно: мы с тобой — убийцы.

Р ы б н и к о в. Ну, это ты напрасно. Никто тебя убийцей не называет.

К о р е н е в и ч. Командир, который не все сделал, чтобы обеспечить успех боя, — убийца.

Р ы б н и к о в. Ты ж этого не хотел.

К о р е н е в и ч. Ты знаешь, чего я хотел. Я хотел бы нанести им такой удар, чтобы у них волосы стали дыбом. Я ведь каждый день вижу следы их кровавых злодеяний. Я представляю, что они делают там, на моей родине.

Р ы б н и к о в. Оказывается, и святое чувство ненависти к врагу надо уметь держать в рамках, дать ему разумное направление. Пар может и локомотив двигать и котел взорвать.

К о р е н е в и ч. Да, я поторопился, не проверил данных разведки. Положился на человека, а он оказался дрянью.

Р ы б н и к о в. Паршиво вышло, что и говорить. Но зачем терзать себя словами? Слова тут не помогут.

К о р е н е в и ч. Что же, я — болтун, по-твоему?

Р ы б н и к о в. А ты чего обиделся? Разве ты один отвечаешь за неудачу? А я кто ж, по-твоему? Полковой поп? Мне проповеди говорить, а тебе воевать? Мне больно не меньше твоего. И вина наша одинаковая.

Кореневич сидит понурый и суровый. Рыбников наблюдает за ним.

Вот что, Николай Петрович… Ты часок отдохни, а я пройду в первый батальон. Потом обмозгуем, как и что.

К о р е н е в и ч. Какой там отдых… Надо браться за работу. Ты иди, а я с начальником штаба займусь.

Р ы б н и к о в. Кого ты думаешь послать в разведку? Надеюсь, не Котельникова?

К о р е н е в и ч. Пошел он к черту. Я его и близко не подпущу к этому делу. Лучше сам пойду.

Р ы б н и к о в. Ты это не в бреду говоришь?

К о р е н е в и ч. А что? На себя я могу надеяться больше, чем на кого-либо.

Р ы б н и к о в. А полком кто будет командовать завтра?

К о р е н е в и ч. Я и командовать буду.

Р ы б н и к о в. Ты не будешь командовать.

К о р е н е в и ч. Почему?

Р ы б н и к о в. Тебя убьют в разведке.

К о р е н е в и ч. Так и каждого могут убить.

Р ы б н и к о в. Каждого не убьют, а тебя убьют.

К о р е н е в и ч. Почему как раз меня? Не понимаю.

Р ы б н и к о в. Там же ползать надо, а ты разве поползешь?

К о р е н е в и ч (вспомнив про раненую руку). Тьфу ты, черт!

Р ы б н и к о в. Да и ни к чему тебе лезть туда, где и без тебя обойдется. В полку найдутся для этого люди.

К о р е н е в и ч. Кого ты предлагаешь?

Р ы б н и к о в. Лейтенанта Перегуда.

К о р е н е в и ч. Ты думаешь?

Р ы б н и к о в. А почему нет? Разведчик. И, по-моему, неплохой. Каждый день бывает на переднем крае и постоянно ведет наблюдение за противником. Я не знаю, почему ты не даешь ему более важных поручений.

К о р е н е в и ч. Видишь… Я считаю его человеком недостаточно серьезным. Может, я ошибаюсь. В моем положении такая ошибка возможна.

Р ы б н и к о в. А какое твое положение?

К о р е н е в и ч. Была одна глупая история, про которую мне не хочется говорить.

Р ы б н и к о в. Что за история?

К о р е н е в и ч. Я из-за этого человека потерял любимую женщину.

Р ы б н и к о в. Какую женщину? Когда это было?

К о р е н е в и ч. Я из-за него жену потерял.

Р ы б н и к о в. Вот это для меня новость! Насколько я помню… Нет, ты что-то выдумываешь.

К о р е н е в и ч. Потерял, брат. Вот и писать не хочет.

Р ы б н и к о в. Не знает, куда писать. Теперь многие не пишут.

К о р е н е в и ч. Не потому… Расстался я с ней плохо… Чуть ли не навсегда. Оскорбил, обругал.

Р ы б н и к о в. Жаль, очень жаль. Наталья Николаевна — золотая женщина.

К о р е н е в и ч. Золото нравится и другим.

Р ы б н и к о в. Разве между ними что-либо было?

К о р е н е в и ч. Не знаю. Довольно того, что могло быть. Тогда, под горячую руку, я не сдержался и сделал глупость.

Р ы б н и к о в. Он может подумать, что ты его из ревности затираешь.

К о р е н е в и ч. А если его убьют в разведке, что она может обо мне подумать? Но дело не в этом. Личные соображения тут не могут иметь места. Дело идет о чести полка.

Р ы б н и к о в. Так я вызову Перегуда.

К о р е н е в и ч. Если ты считаешь, что это наилучшая кандидатура…

Р ы б н и к о в (подходит к двери). Посыльный! К командиру полка.

В дверях появляется  п о с ы л ь н ы й.

П о с ы л ь н ы й. Я слушаю вас, товарищ майор.

К о р е н е в и ч. Позовите мне из разведроты лейтенанта Перегуда.

П о с ы л ь н ы й. Есть позвать лейтенанта Перегуда. (Уходит.)

К о р е н е в и ч. Глупо все вышло.

Р ы б н и к о в. Ты мне никогда ничего не говорил.

К о р е н е в и ч. Разве об этом приятно говорить? Да и время не такое, чтобы жаловаться на свои болячки. Это сегодня так пришлось, что нельзя было не сказать. Обиднее всего, что ни разу и не поговорил с ней по-человечески. Она и не знает, что я за человек. Так и будет думать, что прожила восемь лет с бревном.

Р ы б н и к о в. Поговоришь еще, Николай Петрович.

К о р е н е в и ч. Жива ли, неизвестно. Ты же знаешь, где я ее оставил. А если и жива, так говорить со мной не захочет.

Р ы б н и к о в. А я убежден, что и она вот так где-то о тебе вспоминает. Поссорились… Подумаешь, дело большое! Мало ли что бывает. Почему вам снова не помириться?

К о р е н е в и ч. Может, и вспоминает. Она добрая, могла и простить!

Р ы б н и к о в. Сына бы вам или дочь. Они бы вас и помирили!

К о р е н е в и ч. Да все не до того было. Казалось, дети будут мешать, отрывать от работы. После войны умнее будем жить.

Р ы б н и к о в. Бесспорно. За это время люди много пережили и передумали. То, что раньше представлялось важным, разделяло людей, оказалось пустяком. Самое главное в человеке и для человека раскрылось теперь. Ну, я пошел, Николай Петрович.

К о р е н е в и ч. В первом батальоне… там комиссара нет?

Р ы б н и к о в. Я встретил, когда его везли.

К о р е н е в и ч. Возьми связного первого батальона. Он хорошо знает дорогу.

Р ы б н и к о в. Хорошо. (Уходит.)

Г о л о с  П е р е г у д а. Разрешите войти, товарищ майор!

К о р е н е в и ч. Входите!

П е р е г у д (входит). Товарищ майор, лейтенант Перегуд по вашему приказанию явился.

К о р е н е в и ч. Хорошо. Вы обстановку на участке полка знаете?

П е р е г у д. Знаю.

К о р е н е в и ч. Хорошо знаете?

П е р е г у д. У меня все занесено на схему.

К о р е н е в и ч. Она при вас?

П е р е г у д. При мне.

К о р е н е в и ч. Покажите.

Перегуд достает из полевой сумки схему. Кореневич рассматривает.

Тут не все. Сегодня выявились новые точки. Зайдите к начальнику штаба и уточните.

П е р е г у д. Есть.

К о р е н е в и ч. Сегодня пойдете в разведку.

П е р е г у д. Слушаю.

К о р е н е в и ч. Задача — достать «языка». Срок — завтра шесть ноль-ноль. В восемь ноль-ноль я буду докладывать о результатах вашей разведки командующему армией. Задача трудная, но надеюсь, что вы с ней справитесь.

П е р е г у д. Справлюсь, товарищ майор.

К о р е н е в и ч (посмотрел на Перегуда внимательно и несколько иронически). Мне нравится ваша уверенность, если это не легкомыслие.

П е р е г у д. Постараюсь справиться, товарищ майор.

К о р е н е в и ч. От успеха разведки зависит успех завтрашнего наступления.

П е р е г у д. Понимаю.

К о р е н е в и ч. И честь полка.

П е р е г у д. Понимаю.

К о р е н е в и ч. И ваша, товарищ Перегуд!

П е р е г у д. Это я тоже понимаю.

К о р е н е в и ч. Людей подберите себе в разведроте. Продумайте план операции и через три часа доложите мне.

П е р е г у д. Есть, товарищ майор. (Смотрит на часы.)

Г о л о с  Ш у м е й к о. Разрешите войти, товарищ майор.

К о р е н е в и ч. Войдите.

Ш у м е й к о (входит). Товарища комиссара нет?

К о р е н е в и ч. Нет.

Ш у м е й к о. Ему письмо. (Подходит ближе к свету и перебирает пачку писем.)

К о р е н е в и ч. Ты все комиссару носишь. Хоть бы одно принес мне.

Ш у м е й к о. Вам еще пишут, товарищ майор.

К о р е н е в и ч. Чего врешь! Вон же оно. (Протягивает руку, чтобы взять письмо.)

Ш у м е й к о. Это не вам, товарищ майор.

К о р е н е в и ч. Как это не мне? Я ж по почерку вижу.

Ш у м е й к о. Это… товарищу Перегуду. (Отдает письмо Перегуду.)

К о р е н е в и ч (смущенный от неожиданности). Что же ты меня подводишь! Сказал — мне, а… выходит, ему.

Ш у м е й к о. Я не говорил, товарищ майор.

К о р е н е в и ч. Ладно, иди.

Ш у м е й к о  уходит, Кореневич как бы рассматривает карту. Перегуд, взглянув на конверт, также смутился и положил письмо в карман.

П е р е г у д. Разрешите идти?

К о р е н е в и ч. Вы задачу поняли?

П е р е г у д. Все понял, товарищ майор.

К о р е н е в и ч. Задача трудная и… опасная. Придется рисковать жизнью.

П е р е г у д. Я знаю.

К о р е н е в и ч. Может, не слава, а смерть ждет вас там.

П е р е г у д. Что бы меня ни ждало, ваш приказ будет выполнен, товарищ майор.

К о р е н е в и ч. Если вы не готовы к этому, я даю вам право отказаться от выполнения моего приказа. Я пошлю другою.

П е р е г у д. Вы даете мне право быть трусом?

К о р е н е в и ч. Об этом никто не будет знать.

П е р е г у д. Может, вы дадите мне право быть предателем Родины?

К о р е н е в и ч. Я не хотел вас оскорбить, и волноваться вам не надо… особенно сегодня.

П е р е г у д. Можно идти?

К о р е н е в и ч. Идите.

Перегуд поворачивается и идет к двери. Кореневич секунду колеблется.

Минуточку, товарищ Перегуд.

П е р е г у д. Я вас слушаю, товарищ майор.

К о р е н е в и ч. Вы не скажете мне, где Наталья Николаевна?

П е р е г у д. Я не знаю.

К о р е н е в и ч. Не хотите сказать? Она вам пишет. Это письмо от нее.

П е р е г у д. Я еще не читал.

К о р е н е в и ч. Мне тяжело вас просить об этом, но я хотел бы знать, где она и что с нею.

П е р е г у д (вынимает письмо и смотрит на конверт). Тут указана полевая почта.

К о р е н е в и ч. Что же она… на фронте, что ли?

П е р е г у д. Видимо, на фронте.

К о р е н е в и ч. Та-ак…

Оба стоят в неловком молчании.

П е р е г у д. Сейчас… Может, я смогу сказать более точно. (Разрывает конверт.)

К о р е н е в и ч. Будьте добры.

П е р е г у д (пробежав глазами письмо). Она работает сестрой в прифронтовом госпитале.

К о р е н е в и ч. Обо мне не спрашивает?

П е р е г у д. Просит передать вам привет.

К о р е н е в и ч. А сама небось не напишет.

П е р е г у д. Она удивляется, что бы не отвечаете ей на письма.

К о р е н е в и ч. На письма? Да я их и в глаза не видал. Может, этот шалопут Шумейко теряет их где-нибудь. (Повеселев.) Значит, писала? Позвольте я запишу адрес.

П е р е г у д. Пожалуйста. (Дает ему конверт без письма.)

К о р е н е в и ч (записывает адрес). А замечательно она пела в тот вечер. Помните?

П е р е г у д. Помню, товарищ майор.

К о р е н е в и ч. Очень хорошо пела. И песня такая… душевная. (Отдает конверт.) Спасибо. Идите, готовьтесь! И… (пожимает руку) желаю вам успеха. Дела пойдут хорошо, так скоро на белорусской земле будем.

П е р е г у д. Скорее бы, товарищ майор. По знакомым стежкам легче будет продвигаться.

К о р е н е в и ч. У вас кто-либо остался там?

П е р е г у д. Мать и сестра.

К о р е н е в и ч. Ждут нас там. Ну, еще раз желаю вам успеха.

П е р е г у д  козыряет и уходит.

К о р е н е в и ч. На славу или на смерть послал я паренька? Я должен был так поступить… А вместе с тем осадок на душе, как будто я сделал что-то плохое. Что ж, будь что будет. А парня заело. Теперь он на рожон полезет… Если умрет, мне ее тем более не вернуть… Он в ее глазах будет страдальцем и героем. И мертвый надо мной, живым, возьмет верх… Я думал, что рана совсем зажила, а разбередил — и снова больно. Однако надо взять себя в руки. Завтра бой. (Зовет.) Посыльный!

Входит  п о с ы л ь н ы й.

Позовите ко мне начальника штаба.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Землянка Перегуда. Д у б о в е ц  сидит возле самодельного столика, готовит боевой листок. Р о д н ы й  подкладывает в железную печку дрова.

Р о д н ы й. Надо лейтенанту хлеб подогреть.

Д у б о в е ц. Подогрей, он сейчас должен прийти.

Р о д н ы й (достает из чехла лопатку, берет на нарах буханку хлеба и рубит ее лопаткой). Вот замерз! (Рубит.) Как камень.

Д у б о в е ц. С утра было тридцать пять градусов.

Р о д н ы й (кладет кусок хлеба на печку). Как только люди выдерживают! Нам если приходится переночевать на морозе, так мы же одеты… И валенки, и ватники, и подшлемники. А как же тому погорельцу, у которого ни хлеба, ни одежды, ни угла? И дети маленькие… Много людей погибнет.

Д у б о в е ц. О семье ничего не слышно?

Р о д н ы й. Пятьсот километров за фронтом — что о ней услышишь.

Д у б о в е ц. Многие вышли.

Р о д н ы й. Куда ей с ребенком! Жила в деревне. Пока поняла, что происходит, так и убегать некуда. Может, уже в земле.

Д у б о в е ц. У тебя кто — сын или дочь?

Р о д н ы й. Сын был… Павлик. Теперь ему было бы три года.

Пауза. Дубовец пишет.

Испортил он мне жизнь, чтоб ему пусто было.

Д у б о в е ц. Кому это?

Р о д н ы й. Адольфу Гитлеру. Я уже совсем было на дорогу выбился. Построил хату, сын подрос — жене можно было выходить в поле. И в колхозе дела пошли лучше. Можно жить по-человечески. А тут — на тебе, эта бешеная собака. Ох, если бы, кажется, он в мои руки попался!

Д у б о в е ц. Какую бы ты ему кару придумал?

Р о д н ы й. Расстрелять — это для него мало. Мучить — только себя поганить. Я бы его, сукина сына, в клетку посадил и — в зверинец. Пусть бы люди смотрели, как на чудовище, пока не подох бы.

Д у б о в е ц. Рядом с тигром.

Р о д н ы й. Тигру обидно будет. Что ж тигр — зверь как зверь. Ему так определено природой — кормиться мясом. Ему другого выхода нет. А когда человек становится зверем, это страшнее. Разве какой зверь пролил столько крови? А еще бросает листовки: переходите на нашу сторону, у нас новый порядок. Провались ты со своим порядком, гад поганый!

Д у б о в е ц. Наш порядок, выходит, лучше?

Р о д н ы й. Наш — это наш. Мы сами его установили. Если нехорошо, мы сами и поправить можем. А тут нашелся черт лысый со своим порядком.

Д у б о в е ц. Раньше некоторые и не чувствовали, как дорога им Советская власть.

Р о д н ы й. Мало ли чего раньше не чувствовал. Раньше по своей земле ходил и тоже ничего не чувствовал. Земля и земля, что тут такого? А теперь, если бы вернулся, так, кажется, целовал бы эту самую землю.

Входит  П е р е г у д.

П е р е г у д. Что ты делаешь, Костя?

Д у б о в е ц. Готовлю боевой листок. Надо написать про героев.

П е р е г у д. Поручи кому-нибудь. Дело есть.

Р о д н ы й. Может, обедать будете, товарищ лейтенант?

П е р е г у д. Потом. Пойди позови ко мне Бондарева.

Р о д н ы й. Вот ваш паек, товарищ лейтенант. (Ставит на стол четвертинку водки.) Суп и хлеб на печке.

П е р е г у д. Ладно.

Р о д н ы й  уходит.

Д у б о в е ц. Зачем тебя вызывал майор?

П е р е г у д. Ночью в разведку. Надо достать «языка».

Д у б о в е ц. Дело серьезное.

П е р е г у д. Если б ты только знал, от кого я сегодня получил письмо!

Д у б о в е ц. От девушки — по глазам вижу.

П е р е г у д. От Наташи.

Д у б о в е ц. От какой Наташи? Я такой не знаю.

П е р е г у д. От Натальи Николаевны.

Д у б о в е ц. Ах, вот что!

П е р е г у д. Вспомнила, понимаешь, не забыла. И слушай, что она пишет! (Достает письмо и читает.) «Работаю в госпитале. От одного раненого узнала ваш адрес. Рада, что вы живы-здоровы. Писала Николаю Петровичу, но он мне не ответил. Напишите мне о нем. Должно быть, он со мной распрощался навсегда. Бог с ним! Вы сами знаете, что я перед ним не виновата. Желаю вам счастья и здоровья. И ему также. Наталья Кореневич». (Дубовцу.) Вот, брат, какое письмо!

Д у б о в е ц. Письмо важное.

П е р е г у д. А дурень Шумейко дал мне его перед майором. Того словно кипятком ошпарили. И мне было страшно неловко.

Д у б о в е ц. Ну и что ж он?

П е р е г у д. Я думал, взорвется. Нет, сдержался. Но я видел, как это было ему трудно.

Д у б о в е ц. Все-таки он тебе зла не сделает.

П е р е г у д. Он честный человек. Но если бы я проявил какую-либо слабость, ему, вероятно, было бы приятно почувствовать свое превосходство: я, говорит, даю вам право отказаться от выполнения моего приказа… Нет, товарищ майор. Кровь из носа, а приказ ваш я выполню! И не потому, что затронута моя честь мужчины и воина, а потому, что это приказ Советской Родины; потому, что это приказ моей Белоруссии — измученной, окровавленной, которая борется из последних сил; потому, что это приказ моей старой матери, которую, может, в это время фашисты вздергивают на виселицу. Знаешь, Костя, ночами я часто думаю о ней. И тогда она является передо мною, как живая. Я вижу ее морщинистое лицо, вижу протянутые ко мне дрожащие руки. А за ней я вижу тысячи, десятки тысяч старческих и детских рук. Все они тянутся ко мне. Я вижу посиневшие губы, которые шепчут мне: «Спаси! Мы погибаем!» И мне тогда становится нехорошо. Мне очень больно, что я так мало сделал, почти ничего не сделал для их спасения. Просто страшно, Костя. Эти протянутые дрожащие руки, эти посиневшие губы — они готовы благословить нас, но они готовы и проклясть нас страшным предсмертным проклятием, если мы не придем к ним на помощь. Перед их лицом, перед их великими му́ками бледнеют все наши обиды, все наши личные переживания и чувства, как бы сильны они ни были.

Д у б о в е ц. Ты хорошо говоришь, Боря. У меня, знаешь, даже мурашки пошли по телу. Но ты очень возбужден. Тебе надо спокойно обдумать все, как следует.

П е р е г у д. Ничего. Это мне поможет. По дороге сюда я прикинул уже, как буду действовать. Ты мне тоже поможешь.

Д у б о в е ц. Всем, чем могу.

П е р е г у д. Только ты туда, за проволоку, не поползешь. Я сам пойду. Возьму с собою Родного и Бондарева. А ты возьми человек десять лучших хлопцев, я тебе покажу место, где расположишься, и будешь наготове. Если фашисты станут нас преследовать, выручай.

Д у б о в е ц. Хорошо. Так я могу идти готовить людей?

П е р е г у д. Обожди, вместе пойдем. Ты еще вот что не забудь сделать. От того места, где ты будешь, до немецкого блиндажа метров полтораста. Прикинь, сколько времени пройдет, пока мы доползем, и тогда постарайся привлечь чем-либо внимание часового. Так нам легче будет справиться с ним.

Д у б о в е ц. Будет сделано.

П е р е г у д. Только не надо стрелять. А то подымешь тревогу, провалишь все дело.

Д у б о в е ц. Я что-нибудь придумаю. Спою что-либо.

П е р е г у д. Возьми ракетницу. Как услышишь выстрелы в нашей стороне, дай сигнал: красная ракета — «Иду на помощь», синяя — «Веду бой, не могу прийти».

Д у б о в е ц. Хорошо, буду помнить.

Входят  Р о д н ы й  и  Б о н д а р е в.

Б о н д а р е в. По вашему приказанию явился, товарищ лейтенант.

П е р е г у д. Кто это явился?

Б о н д а р е в. Я, сержант Бондарев.

П е р е г у д. А-а, Бондарев. Есть дело, товарищ Бондарев. Ты мне нужен.

Б о н д а р е в. Я слушаю вас, товарищ лейтенант.

П е р е г у д. Пойдешь со мной в разведку?

Б о н д а р е в. Как прикажете.

П е р е г у д. Приказывать не буду. Хочешь сам — иди, а то буду искать другого.

Б о н д а р е в. Зачем же другого? Разве я отказываюсь?

П е р е г у д. Дело серьезное. Надо достать фашиста.

Б о н д а р е в. Живого?

П е р е г у д. А дохлый зачем нам нужен?

Б о н д а р е в. Да они все еле живые: замерзли.

П е р е г у д. Нам лишь бы языком ворочал, а там — черт с ним. Командующий приказал: достать «языка». Спрашивает командира полка: «Есть у вас такие орлы, которые доставят мне живого немца?» «Есть», — отвечает командир полка. А орлы эти, выходит, мы: я да вы. Нам доверили это дело. Что ж, мы пойдем и доложим: товарищ майор, мы не орлы?

Б о н д а р е в (смеется). Орлы и есть.

П е р е г у д. Не боишься? Нам придется лезть в самое логово.

Б о н д а р е в. Если бояться, то и воевать нечего. Тогда ложись и лапки кверху. Пусть фашист делает с тобой что хочет.

П е р е г у д. Правильно.

Б о н д а р е в. Он, бандит, пришел в чужой дом и не боится, а я в своем должен его бояться? Нет, в своем доме я уж ему морду набью.

П е р е г у д. А ты, землячок, что скажешь на это?

Р о д н ы й. У землячка и спрашивать нечего. Ему и бог велел.

П е р е г у д (Дубовцу). Борисовский, белорусская бульба.

Р о д н ы й. Хоть бы одним глазком глянуть, что там теперь делается.

П е р е г у д. Плохо там, браток. Очень плохо.

Р о д н ы й. Хоть бы остались живы.

П е р е г у д. Разобьем врага и вернемся в свою родную Борисовщину. А друзьям своим споем:

«Бывайте здоровы, живите богато,

А мы уезжаем до дому, до хаты».

Родный украдкой смахивает слезинку.

Б о н д а р е в. А хаты-то и нет: фашист спалил.

Р о д н ы й. Будем мы, будет и хата. Только одно — вернуться бы.

П е р е г у д. Ну, хлопцы, теперь за дело! Подготовиться как следует. Проверить гранаты, чтоб были наготове. Затворы в винтовках промыть керосином и насухо вытереть, чтобы не застывали. Взять ножницы для резки проволоки, взять палаточную веревку и кусок какой-нибудь тряпки — фашисту на соску. Может, санки взять? Как вы думаете?

Б о н д а р е в. А зачем, товарищ лейтенант?

П е р е г у д. На плечах тяжело будет тащить.

Р о д н ы й. Приволокем, лишь бы взять. А с санками будет неудобно.

П е р е г у д. Тогда все. Как только стемнеет — пойдем. Ночи теперь светлые. Надо хорошо маскироваться. Идите к старшине и получите у него пятнадцать маскхалатов.

Б о н д а р е в. Есть, товарищ лейтенант.

Р о д н ы й  и  Б о н д а р е в  уходят.

П е р е г у д. Ну, теперь надо подкрепиться. Подай мне эту слезу.

Дубовец подает четвертинку.

Тебе налить немного?

Д у б о в е ц. Не хочу, я пообедал уже.

П е р е г у д. Чокнуться же я должен с кем-нибудь?

Д у б о в е ц (подставляя чашку). Тогда чуть-чуть.

П е р е г у д. Да я много не дам, не бойся. (Наливает в чашки Дубовцу и себе.) Выпьем, Костя!

Д у б о в е ц. За что пить будем?

П е р е г у д. За женщин, которые нас помнят.

Д у б о в е ц. Которые нас любят.

П е р е г у д. Постой, не забегай вперед. Я еще этого не сказал. Воздержимся пока что от этого слова.

Д у б о в е ц. Как хочешь. Тебе виднее. Одним словом — за Наталью Николаевну.

П е р е г у д. За милую, чуткую, добрую Наталью Николаевну. И еще за одну женщину, которая меня помнит, и любит, и никогда не забудет: за мою маму! (Пьет и закусывает куском сала. Достает из сумки письмо.) На, брат! Только тебе доверяю. Если что, напиши ей, Наталье Николаевне. Напиши, что… Ну, да ладно… Ты меня понимаешь, сам напишешь, что надо. Вот еще карточка… Не надписана… Это ей тоже. Сам надпишешь… Эх, друг! (Хлопает Дубовца по колену.) Хороший ты хлопец. Давай мы с тобой поцелуемся. Потом некогда будет. (Целуются.) А теперь пошли!

Надевают шапки и выходят.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Зима. Светлая ночь. Опушка леса. Деревья, изуродованные артиллерийским огнем. Справа — немецкий блиндаж. Зрителю видна его задняя часть. В перспективе — снежное поле с черными пятнами воронок, обрывки проволочных заграждений. Кое-где угадываются очертания неубранных трупов. Из трубы блиндажа вьется едва заметный дымок. Возле блиндажа — ч а с о в о й. Он закутан в лохмотья, из-под которых видно немецкое обмундирование. Уши обвязаны платком, сверху — пилотка. Часовой ходит от блиндажа к дереву, что посредине сцены. Ему, видимо, холодно, он постукивает ногой об ногу, иногда пробует пробежать, потом останавливается, какое-то время прислушивается. Успокоившись, снова начинает ходить от блиндажа к дереву и обратно. Вот он взошел на перекрытие блиндажа, склонился над трубой, и его лицо расплывается в улыбке: тепло. Дым лезет в глаза, он жмурится и отворачивает лицо в сторону.

Слева выползает белая фигура. Это  П е р е г у д. Он остановился, припал к земле и слился с ней. Видно лишь, как от частого дыхания приподымаются его плечи. Осторожно поднял голову и осмотрелся. Заметил часового и не сводит с него глаз. Улучив удобный момент, он по-пластунски ползет к воронке и исчезает в ней. Осторожно высунул голову. Приоткрылась дверь блиндажа, из нее показалась  г о л о в а  о б е р - е ф р е й т о р а  в пилотке. Он смотрит вверх.

О б е р - е ф р е й т о р. Ты, свинья! Так ты караулишь?

Ч а с о в о й. Очень холодно, герр обер-ефрейтор.

О б е р - е ф р е й т о р. Я тебя сейчас согрею!

Часовой сбегает с блиндажа вниз.

О б е р - е ф р е й т о р  скрывается за дверью блиндажа. Часовой снова начинает ходить от блиндажа к дереву.

Перегуд машет рукой своим бойцам, чтобы шли к нему, а сам берет часового на мушку. Б о й ц ы  ползут. Р о д н ы й  влезает к Перегуду в воронку, а  Б о н д а р е в  становится за деревом. Часовой дошел до блиндажа и повернулся назад. Вдруг среди морозной ночи послышались звуки песни:

«Не щебечут пташки,

лес молчит сурово,

друг промолвил другу

на прощанье слово:

«Ох, как тяжело мне —

свет я покидаю,

у меня жена есть,

есть и мать родная…

Есть и та сторонка,

край хороший, милый,

только головы мне

приподнять нет силы…»

Часовой остановился и прислушался. Перегуд встает во весь рост и слушает, стоя за спиной у часового; потом подает знак, и Бондарев намеревается броситься на часового. Но часовой начал медленно поднимать винтовку к плечу. Не целясь, он стреляет в ту сторону, откуда слышится песня. Разведчики притаились в своих укрытиях.

Из дверей блиндажа выбегает  о б е р - е ф р е й т о р.

О б е р - е ф р е й т о р (с тревогой в голосе). Кто тут стреляет?

Ч а с о в о й. Я, герр обер-ефрейтор.

О б е р - е ф р е й т о р. Почему?

Ч а с о в о й. Русс поет. (Показывает винтовкой в ту сторону, откуда слышится песня.)

О б е р - е ф р е й т о р. Дурак. Ты хочешь попасть в песню?

Ч а с о в о й (берет винтовку к ноге). Сколько мне осталось еще стоять, герр обер-ефрейтор?

О б е р - е ф р е й т о р (вынимает часы). Десять минут. (Еще с минуту прислушивается и, сплюнув, идет в блиндаж.)

Часовой идет к дереву, приставляет к нему винтовку и начинает греть руки, хлопая одну о другую. Потом он делает бег на месте, чуть подымая ноги в эрзац-валенках.

Песня, которая после выстрела умолкла было, вновь разлилась над снежной равниной:

«Матушку жалею

и жалею женку,

а еще мне жалко

милую сторонку».

Часовой прислушивается, потом передразнивает песню: «Тю-лю-лю-лю-лю, тю-лю-лю-лю-лю… Русс капут!» В это время Бондарев выскакивает из-за дерева и валит его на землю. Часовой пробует сопротивляться, но Бондарев уже схватил его за горло, крепко прижал к земле.

Б о н д а р е в. Врешь, сволочь! Русс не будет капут.

П е р е г у д. Тише, Бондарев!

К Бондареву подбегает  Р о д н ы й. Он затыкает часовому рот и связывает ему руки. Перегуд наставил винтовку на дверь блиндажа, готовый уложить каждого, кто оттуда выйдет.

П е р е г у д (шепчет). Тащите! (Машет рукой в нужном направлении.)

Р о д н ы й  и  Б о н д а р е в, взяв часового под мышки, волокут его. Перегуд остается в воронке, готовый прикрывать их огнем.

Родный за сценой: «Товарищ лейтенант!»

Перегуд оглядывается, машет рукой, что означает «тащите дальше». Сам он еще минуту остается в воронке, а потом ползет за бойцами.

Через минуту из блиндажа выходит  г и т л е р о в е ц  с винтовкой. Это смена часового. Он также закутан в лохмотья; на минуту останавливается и присматривается, но ничего не видит.

Г и т л е р о в е ц (зовет). Иоганн! Где ты, Иоганн?

Он обошел кругом блиндажа, подошел к дереву и увидел что-то на снегу. Поднял — это пилотка Иоганна. Гитлеровец посмотрел на следы и все понял. С пилоткой, в руках он бросился в блиндаж, и через минуту оттуда выскочили с автоматами и винтовками  с о л д а т ы  во главе с  о б е р - е ф р е й т о р о м. Они побежали по следу наших разведчиков.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Неровная местность, редкие кусты, ямы. Слышны автоматные и отдельные винтовочные выстрелы. Входит  Р о д н ы й, с  ч а с о в ы м  на плечах. Он сильно устал.

П е р е г у д (за сценой). Ложись!

Родный кладет часового на снег, сам ложится за куст и изготовляется к стрельбе. Отстреливаясь, на сцену выбегает  П е р е г у д, за ним Б о н д а р е в.

Смотри, Бондарев, чтобы не обошли слева. (Выбирает удобное место для стрельбы и ложится.)

Б о н д а р е в (всматривается). Куда прешь, гад! (Целится и стреляет.)

П е р е г у д. Ты, Родный, береги пленного, чтобы не убили. Оттяни его в лощину.

Родный подползает и оттягивает часового в лощину. Тот крутит головой и что-то мычит.

Р о д н ы й. Ну, ну, свинья вшивая! Чего еще? Тебя на руках носят, а тебе не нравится. Вот как пырну сейчас! (Нацеливается штыком.) Лежи камнем. (Ползет на свое место).

П е р е г у д. Бондарев, много их там?

Б о н д а р е в. Не могу сосчитать, товарищ лейтенант, они движутся. Мертвых сосчитаем. (Стреляет.) Вот уже два.

П е р е г у д. Держись, хлопцы! Сейчас подмога будет.

Б о н д а р е в. Нам бы только до лесочка добраться, а там мы дома.

Р о д н ы й. Справа синяя ракета, товарищ лейтенант.

П е р е г у д. Наша. Это Дубовец. Костя, Костя…

Б о н д а р е в (приподнимается и всматривается). Видишь ты, какой прыткий! Вот я тебя успокою. (Целится с колена и вдруг выпускает из рук винтовку, валится на землю.)

Перегуд и Родный не замечают этого.

Р о д н ы й. Вот они… Хотят обойти справа.

П е р е г у д. Бей их, Родный! Пришпиливай к земле.

Р о д н ы й. Залегли.

П е р е г у д. Вот и хорошо… Сейчас понесешь, а мы с Бондаревым будем прикрывать. Фашиста обязательно надо доставить в штаб.

Р о д н ы й. А тяжелый, чтоб он подох. Сразу взял — ничего как будто, а потом как протащил по снегу, так аж дух захватило.

П е р е г у д. Говорил я санки взять… Как у тебя там, Бондарев?

Ответа нет.

Бондарев! Ты жив или нет? Посмотри, Родный, что с ним.

Родный подползает к Бондареву и трогает его за ногу.

Р о д н ы й. Бондарев… Бондарев… Братец мой, чего же ты молчишь? (Заглядывает ему в лицо.) Товарищ лейтенант!

П е р е г у д. Ну что там?

Р о д н ы й. Нет Бондарева.

П е р е г у д. Как нет? А где же он?

Р о д н ы й. Мертв.

П е р е г у д. Может, только ранен?

Р о д н ы й. Нет, товарищ лейтенант, не дышит. (В сторону фашистов.) Гады проклятые! Сволочи! (Стреляет.)

П е р е г у д. Не зарывайся, осторожно, товарищ Родный. Мы за Бондарева еще отомстим. Возьми у него патроны и гранаты.

Родный снимает с Бондарева ремень с подсумками, берет гранаты, целует мертвого друга и отползает.

Вдвоем мы остались с тобой, Родный.

Р о д н ы й. Вдвоем, товарищ лейтенант.

П е р е г у д. Что будем делать?

Р о д н ы й. Будем держаться, покуда не подойдет Дубовец.

П е р е г у д. А ракета была синяя?

Р о д н ы й. Синяя.

П е р е г у д. Это нам не подходит, Родный.

Р о д н ы й. Мы еще можем и отойти, покуда они нас не окружили.

П е р е г у д. А как же фашист? С ним мы не отойдем.

Р о д н ы й. Фашиста я сейчас прикончу.

П е р е г у д. Подожди! Не надо… С чем же мы придем к командиру полка? Бондарева потеряли, «языка» не привели, боевой задачи не выполнили… Что он нам скажет? Скажет: «Трусы вы! Убежали и приказа не выполнили!» Ты хочешь, чтобы тебя считали трусом?

Р о д н ы й. Не хочу, товарищ лейтенант.

П е р е г у д. И я не хочу.

Р о д н ы й. Но что же делать?

П е р е г у д. Бери фашиста и волоки в штаб.

Р о д н ы й. А вы как же?

П е р е г у д. А я останусь. Я буду вести огонь, чтобы дать тебе дойти до леса.

Р о д н ы й. Одного вас они наверняка убьют.

П е р е г у д. Это не скоро будет. (Раскладывает вокруг себя гранаты.) Ты успеешь выйти из-под огня. Доложишь майору, что его приказ выполнен.

Р о д н ы й. Они вас возьмут в плен и замучают.

П е р е г у д. Я им живой не дамся.

Р о д н ы й. Выйдут патроны и гранаты, тогда они и возьмут.

П е р е г у д. У меня еще наган есть. (Достает из кобуры наган и кладет за пазуху.) Живым они меня не возьмут.

Пауза.

Слышны винтовочные выстрелы немцев.

Почему ты не идешь, Родный?

Р о д н ы й. Я не могу бросить вас одного.

П е р е г у д. Ты должен это сделать, иначе мы не выполним боевого задания.

Р о д н ы й. Променять вас на этого паршивого фашиста?

П е р е г у д. Фашист должен быть на командном пункте. От этого зависит успех завтрашнего наступления.

Р о д н ы й. Гад я буду, если брошу на погибель своего командира.

П е р е г у д. Я тебе приказываю, товарищ Родный!

Р о д н ы й. Не могу я выполнить такой приказ.

П е р е г у д. Я тебя застрелю, если не выполнишь.

Р о д н ы й. Лучше я умру.

П е р е г у д. Ты умрешь как изменник, который на поле боя не выполнил приказа своего командира.

Р о д н ы й. Товарищ лейтенант! Братец мой родной! Не приказывай ты мне этого! (Плачет.)

П е р е г у д. Так надо, Родный. Иди, а то поздно будет.

Р о д н ы й (вытирает слезы). Нате вам и мои гранаты. (Подползает к Перегуду и кладет возле него свои гранаты.) Прощайте, товарищ лейтенант!

П е р е г у д. Прощай, Родный!

Р о д н ы й (подползает к часовому). Ты смеешься, гад поганый? Рад, что я плачу? Смейся, сволочь! Все равно все вы подохнете. Гитлер капут! Геринг капут! Фашист капут! (Пригибаясь, тянет часового в кусты.)

П е р е г у д (один, всматривается). Ползут… Смерть моя ползет… Опоздали. Теперь ты можешь взять только мою жизнь.

Н е м е ц (кричит). Русс, сдавайся!

П е р е г у д. Погоди, не спеши. (Бросает гранату, в ответ раздается несколько выстрелов. Припадает к земле и берет следующую гранату.)

Н е м е ц (кричит). Русс, бросай оружие!

П е р е г у д. Сейчас брошу. (Кидает гранату.)

Тишина. Фашисты больше не стреляют.

Не вкусно?

К Перегуду слева сбоку ползет  г и т л е р о в е ц. Он подполз совсем близко и, когда Перегуд стал на колено, чтобы снова бросить гранату, кидается на него сзади и валит на спину. Перегуд старается выбраться из-под него, но тот крепко лег ему на грудь.

Г и т л е р о в е ц (хрипло в сторону). Вальтер, скорее сюда!

Перегуд, выхватив штык из ножен гитлеровца, ударил его в бок. Сбросив с себя обмякшего часового, он вскочил на ноги. Вбегает  в т о р о й  с о л д а т  и стреляет, Перегуд оседает на землю. С о л д а т, оглянувшись, стреляет куда-то влево и убегает.

Вбегают  б о й ц ы  во главе с  Д у б о в ц о м. Они преследуют фашистов. За сценой слышны крики «ура» и шум боя.

Дубовец входит с автоматом в руках. За ним боец.

Д у б о в е ц. Мы опоздали. Вон там кто-то лежит. Должно быть, наш. Посмотри, Соломатин, кто это.

Б о е ц (подходит и смотрит мертвому в лицо). Бондарев.

Д у б о в е ц. Убит?

С о л о м а т и н (припадает ухом к груди). Убит.

Д у б о в е ц (идет дальше). А вот еще двое… Один фашист и один наш. Это Перегуд. (Наклоняется над Перегудом.) Боря, ты жив?

Перегуд не отвечает.

С о л о м а т и н. Где уж там! У них рукопашная была. (Поднимает штык.) Штыком орудовал фашист.

Д у б о в е ц (всматривается в Перегуда). Рана огнестрельная.

С о л о м а т и н. Так это лейтенант пырнул его. А где же наш третий? Должно быть, остался там, за проволокой.

Д у б о в е ц. Такие люди погибли! И зря. Придем с пустыми руками.

Перегуд тихо застонал.

Он жив. (Наклоняется над Перегудом.) Боря! Что же ты, друг? Плохо тебе?

П е р е г у д (шепчет). Плохо.

Д у б о в е ц. Потерпи, братец. Сейчас мы тебя доставим… Подвел я тебя, Боря. Опоздал. Прости. Мне и самому туго было.

П е р е г у д. Костя!

Д у б о в е ц. Что, Боря?

П е р е г у д. Жить хочу.

Д у б о в е ц. Ты и будешь жить.

П е р е г у д. Не умру я?

Д у б о в е ц. Что ты, Боря! Зачем тебе умирать? Мы с тобой еще повоюем.

Входит  К о р е н е в и ч.

К о р е н е в и ч (машет рукой назад). Стой там! Подготовиться к отражению контратаки.

К Кореневичу идет Дубовец, чтобы доложить.

(Предупреждая Дубовца.) Что у вас тут?

Д у б о в е ц. Немцев отбросили, товарищ майор.

К о р е н е в и ч. Я уж роту прислал вам на выручку. Слышу — стрельба. Напоролись, думаю, надо выручать. Что еще?

Д у б о в е ц. Есть потери… боевая задача не выполнена.

К о р е н е в и ч (машет на него рукой). Ничего вы не знаете. Где Перегуд?

Д у б о в е ц. Тяжело ранен. Вон он.

Кореневич направляется к Перегуду. Перегуд видит командира полка и хочет приподняться.

К о р е н е в и ч. Лежите, не шевелитесь. (Становится на колени и наклоняется над Перегудом.) Как вы себя чувствуете?

П е р е г у д (шепчет). Товарищ майор, ваш приказ выполнен.

К о р е н е в и ч. Родный мне доложил. Спасибо. (Наклоняется и целует Перегуда. Зовет.) Вера!

В е р а (за сценой). Я вас слушаю, товарищ майор.

К о р е н е в и ч. Носилки сюда!

Подбегают  В е р а  и  д в а  с а н и т а р а  с носилками.

Возьмите лейтенанта на перевязочный пункт. Сами доставите его в госпиталь. Вы мне отвечаете за него.

В е р а. Есть, товарищ майор.

Санитары кладут Перегуда на носилки.

К о р е н е в и ч. Осторожно!

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Палата в прифронтовом госпитале. В палате человека четыре  б о л ь н ы х. Посреди палаты стол и стулья. На одной из кроватей сидит  р а н е н ы й  с перевязанной ногой. Рядом с ним костыли, в руках газета. На соседней кровати  П е р е г у д  в халате.

П е р е г у д. Стонет все.

Р а н е н ы й. Это тот, в углу.

П е р е г у д. У него, кажется, кость раздроблена.

Р а н е н ы й. Да. А я тоже думал — останусь без ноги, но обошлось. Доктор говорит, что, может, даже и хромать не буду. Вот на фронт вряд ли попаду снова. Жалко. Хотел бы я видеть их последние судороги.

П е р е г у д. Я-то еще надеюсь увидеть.

Р а н е н ы й. У тебя другое дело. Через какие-нибудь две недели ты будешь совсем здоров.

П е р е г у д. Скорее бы на фронт. Там у нас пошли теперь неплохие дела. Даже в армейской газете пишут про наш полк. Читали сегодня?

Р а н е н ы й (просматривая газету). Это где же тут?

П е р е г у д. Вот здесь. (Показывает пальцем.)

Р а н е н ы й (читает). «Часть, которой командует майор Кореневич, безостановочно гонит врага на запад. Вчера неожиданным налетом подразделения товарища Кореневича снова выбили фашистов из двух населенных пунктов. На поле боя противник оставил более четырехсот трупов и много оружия. В этом бою майор Кореневич был ранен, но не оставил командного пункта, пока операция не была закончена».

П е р е г у д. Это мой командир полка.

Р а н е н ы й. Видно, боевой.

П е р е г у д. Боевой.

Р а н е н ы й. С боевым командиром и воевать легче.

Входит  Н а т а л ь я.

Н а т а л ь я. Ну, больной, собирайтесь, машина ждет.

Р а н е н ы й. Уже?

Н а т а л ь я. Уже.

Р а н е н ы й. А что тут собираться? Я готов…

П е р е г у д. Мне тоже собираться?

Н а т а л ь я. Хотите поскорее вырваться из моих рук? Нет, вы еще подождите.

П е р е г у д. Есть подождать.

Н а т а л ь я. У меня с вами еще разговор будет.

П е р е г у д. Серьезный?

Н а т а л ь я. Очень.

Р а н е н ы й (подходит на костылях к Наталье). Прощайте, сестра! (Жмет руку.) Благодарю вас за все хлопоты… Надоедал я вам часто…

Н а т а л ь я. Счастливо… Поправляйтесь поскорее и возвращайтесь добивать фашистов…

Р а н е н ы й. Обязательно. (Задерживает ее руку.) Эх, сестрица! Знаете, что я вам хочу сказать?

Н а т а л ь я. Что?

Р а н е н ы й. Завидую я вашему мужу.

Н а т а л ь я. Разве вы его знаете?

Р а н е н ы й. Я знаю его жену.

Н а т а л ь я. У вас получше будет.

Р а н е н ы й. Навряд ли. (Подходит к Перегуду.) Прощай, товарищ.

П е р е г у д. Прощай, браток.

Прощаются. Р а н е н ы й  уходит.

И он тоже…

Н а т а л ь я. Ведь хочется человеку сказать на прощанье что-либо приятное. Подымите руку. (Ставит термометр.) Раненые — они капризны, как дети: и жалуются и ругаются, бывает. А обижаться на них нельзя. Иной переносит страшнейшую боль, вот и не сдержится, скажет грубое слово. А выписывается — благодарит, слезы на глазах. И эти слезы дороже мне всякой похвалы. Чувствуешь, что ты в самом деле была нужна человеку.

П е р е г у д. И он до самой смерти будет помнить вас. Глянет на следы своих ран и вспомнит.

Н а т а л ь я. Странное чувство у меня к моим раненым. Мне кажется, что мать должна чувствовать что-то похожее. Они ведь беспомощны, как дети. Его надо и покормить, и накрыть, и на другой бок перевернуть, и заговорить как-нибудь, чтобы он хоть на момент забыл о своей боли. А что у него борода и усы, так от этого еще больше жаль его.

П е р е г у д. У вас доброе сердце.

Н а т а л ь я. Не знаю. Мне самой приятно, что могу помочь.

П е р е г у д. Вы чувствуете себя счастливой?

Н а т а л ь я. Счастлива тем, что я нужный человек, что могу нести хоть крупинку тяжести, которая легла на плечи народа. Сначала очень было страшно. Наш военный городок разбомбили. Выскочила я ночью в одной рубашке и очутилась на большой дороге среди толпы людей… Несчастная среди несчастных. Ни родни, ни знакомых. У каждого свое горе, и всякому не до тебя. Триста километров прошла пешком, об одном думала: чтобы только выйти. А потом опомнилась — куда же я иду? Зачем? У меня же ни детей, ни семьи — одна. Неужели я не могу быть полезной на фронте? Тут я вспомнила, что когда-то училась в мединституте… И вот мне кажется, что я нашла свое настоящее место.

В р а ч (приоткрывая дверь). Наталья Николаевна, у вас сколько кроватей свободных?

Н а т а л ь я. Одна, да вот еще одна должна освободиться.

В р а ч. Прибывают раненые. Подготовьтесь.

Н а т а л ь я. Все будет готово, Михаил Борисович. (Перегуду.) Может, и знакомые будут. Все тяжелые с вашего участка попадают к нам. Это наш поток. Только они обычно в таком состоянии, что с ними и поговорить нельзя. Ну-ка, какая у вас температура? (Смотрит на термометр.) Все в порядке. Я думала, можно ли вас отправлять…

П е р е г у д. А вы не отправляйте, мне и тут хорошо. Оставьте меня здесь, Наталья Николаевна. При вас я скорее поправлюсь.

Н а т а л ь я. Не имею права.

П е р е г у д. Попросите начальника госпиталя.

Н а т а л ь я. Не позволит. Нам нужно принимать новых раненых. А вы поедете дальше, в тыл. Там быстрее поправитесь.

П е р е г у д. Не прогоняйте меня. Мне тяжело будет перенести…

Н а т а л ь я (шутя). Вам ничего переносить не придется. Санитары перенесут, что надо.

П е р е г у д. Разлуку с вами.

Н а т а л ь я. Ну, это пустяки. Это не угрожает вашей жизни. Тем более что температура у вас нормальная.

П е р е г у д. Вы снова начинаете издеваться, как когда-то.

Н а т а л ь я. Я и так долго терпела, пока поставила вас на ноги. Теперь хочу отвести душу.

П е р е г у д. Но так вы можете снова свалить меня с ног.

Н а т а л ь я. Если вы от немецкой пули не погибли, то от моих слов тем более.

П е р е г у д. Вы хотите быстрее избавиться от меня. Как выздоровею, тогда я сам поеду и даю слово больше не попадаться вам на глаза.

Н а т а л ь я. Я от вас такого слова не требую. С хорошими людьми не для того встречаешься, чтобы ими бросаться.

П е р е г у д. Спасибо. Вы мне хотели что-то сказать.

Н а т а л ь я. Хотела… (Пауза. Думает, как лучше начать этот деликатный разговор.)

П е р е г у д (обождав). Через час мы уже не поговорим.

Н а т а л ь я. Я хотела спросить: когда вы в последний раз видели его?

П е р е г у д. На поле боя, когда был ранен. Как сквозь сон помню, что он подходил ко мне.

Н а т а л ь я. Какой он теперь? Я даже представить не могу. Плохо мы с ним расстались в тот вечер.

П е р е г у д. А он вас любит.

Н а т а л ь я. Откуда вы знаете?

П е р е г у д. Когда Шумейко при нем отдал мне ваше письмо, ему это было очень больно. Жаль было смотреть на него. Ну, и я чувствовал себя так, будто украл у него что-то, а он поймал меня за руку.

Н а т а л ь я. Вы кое-что все-таки украли у него.

П е р е г у д. Что?

Н а т а л ь я. Частицу того чувства, которое принадлежало только ему.

П е р е г у д. Частицу… Мелкий воришка.

Н а т а л ь я. А совесть все-таки мучит?

П е р е г у д. Напрасно мучит. Я не могу вернуть украденное. Это не в моей воле.

Н а т а л ь я. Как бы я хотела примирить вас!

П е р е г у д. Мы помирились. Мне кажется, что он даже поцеловал тогда меня.

Н а т а л ь я. Это родина помирила вас. Я бы хотела вас помирить так, чтобы вы оба были в моем сердце и чтобы ни одному не было обидно.

П е р е г у д. Это невозможно.

Н а т а л ь я. Да, невозможно.

П е р е г у д. Значит…

Она молчит.

Я понимаю.

Н а т а л ь я. Не осуждайте меня, Борис Платонович. Вы хороший человек, и я вам благодарна за ваши добрые чувства ко мне.

П е р е г у д. Я хороший, но любите вы его.

Н а т а л ь я. Одно время мне казалось, что я смогу его не любить. Я старалась убедить себя, что не люблю его.

П е р е г у д. И что любите другого.

Н а т а л ь я. Да.

П е р е г у д. Вам это не удалось. Вы видно полюбили его еще сильнее.

Н а т а л ь я. Я знаю, что вам больно. Люди в таких делах большие эгоисты. Они заняты только собою и не замечают, что причиняют боль другим. Все пройдет, все заживет. Дайте руку и будем друзьями. (Берет его руку.)

П е р е г у д. Благодарю и за это. (Длинная пауза.) Он — герой, а я мальчишка. Он действительно герой. Сегодня снова пишут о нем в газете.

Н а т а л ь я. Что пишут?

П е р е г у д. Снова выбил немцев из двух населенных пунктов.

Н а т а л ь я. Я рада за него. (Берет газету и пробегает глазами. Встревоженная.) Он ранен!

П е р е г у д. Да.

Н а т а л ь я. Может, и тяжело.

П е р е г у д. Видно, не тяжело. Там говорится, что командовал до конца боя.

Н а т а л ь я. А только вчера я получила от него письмо. Оно меня взволновало и обрадовало. Тут он настоящий, такой, о каком я когда-то мечтала, каким угадывала в первые наши встречи. Он лучше, чем о нем думают, чем я думала, чем вы думаете. Я прочту вам. Я хочу, чтобы вы знали, что это за человек, и не думали о нем плохо. Можно?

П е р е г у д. Читайте.

Н а т а л ь я (читает письмо). «Прости, Наташа! Прости меня за хамство, за оскорбление, за муки, какие ты терпела из-за меня и которых я не замечал. Я считал себя человеком идейным, передовым, борцом за счастье людей — и проглядел живого человека, который жил, любил и страдал рядом со мной. Страдал от моего тяжелого характера, от моей нечуткости, часто нарочитой и напускной. Я тебя любил, но не умел сказать тебе теплого, ласкового слова, которое ты жаждала услышать от меня. Я теперь понимаю, как тебе тяжело и больно. За это время я многое понял. Душа твоя тянулась к теплу и ласке, а натыкалась на холодную стену. Тогда ты отвернулась от меня и пошла на случайный огонек. А я посчитал это за женское легкомыслие, за позор и оскорбление для себя. Я краснею, когда вспоминаю о нашем прощании. Если можешь, прости и забудь. Сегодня у меня радостный день: я ступил на родной порог, на нашу белорусскую землю, которая нас с тобою взрастила, на которой умирают в фашистской неволе родные и близкие нам люди. Я хотел бы, чтобы этот памятный день был днем нашего с тобою примирения. Если нам еще суждено жить вместе, мы будем жить так, чтобы жизнь была для нас в радость, а не в тягость. С этой надеждой в сердце я пойду дальше по своей родной земле, вырывая ее из рук врага. А если упаду, так буду падать так, чтобы как можно больше обнять ее своими руками. Вспомяни тогда меня добрым словом». (Вытирает набежавшие слезы.)

П е р е г у д (после паузы). Ясно, я тут лишний! А раз лишний, так и незачем болтаться у людей под ногами. Погрелся немножко у чужого тепла и топай дальше…

Н а т а л ь я. Я виновата перед вами, Борис Платонович. Простите меня, если можете. (Пауза.) Если тяжело ранен, он попадет к нам в госпиталь. (Смотрит в газету.) Это было вчера. Сегодня его могут привезти. (Волнуется.) Он может сейчас приехать.

П е р е г у д. Я понимаю: мое присутствие может его взволновать. (Уходит.)

Н а т а л ь я. Боже, как я волнуюсь! Мне думается, что с ним случилось что-то страшное. Командовал до конца боя. Значит, после боя не командовал. Значит, не мог. Хоть бы живым доехал. Я бы его выходила. Ночей бы не спала… Что ж я сижу? Кровати не готовы, а я сижу. Белье надо переменить. (Идет к дверям.)

Дверь раскрывается. Д в а  с а н и т а р а  держат носилки с раненым.

С а н и т а р. Куда положить больного?

Н а т а л ь я. Несите вон на ту кровать.

Санитары вносят  р а н е н о г о. Его небритое лицо вытянулось, неподвижно. Наталья идет за носилками.

Н а т а л ь я. Нет, это не он… (Всматривается.) Он… Боже, как изменился! Он спит?

С а н и т а р. Должно быть, потерял сознание. Только что говорил, просил пить.

Н а т а л ь я (подходит к носилкам). Коленька, родной мой! Одолели они тебя, проклятые. (Прикладывает руку ко лбу.)

К о р е н е в и ч (раскрывает глаза). Наташа… Вот как… встретились… (Смолк.)

Н а т а л ь я. Что ж ты, родной мой? Тяжело тебе? (Берет руку, щупает пульс.) Он умирает… (Медленно оседает на кровать и припадает к груди умершего.)

Как виноватые, выходят на цыпочках  с а н и т а р ы.

Вошел  П е р е г у д, одетый в дорогу. Он стоит неподвижно и с грустью смотрит, как вздрагивают плечи Натальи.

П е р е г у д (тихо, после долгой паузы). Прощайте, Наталья Николаевна!

Н а т а л ь я (подняла голову, не понимая). Куда же вы? А-а… в тыл… Вас эвакуируют…

П е р е г у д. Туда, на его место.

Н а т а л ь я (хватает его за руку, страстно). Идите! Отомстите им, проклятым! За Родину! За него! За мое убитое счастье!

П е р е г у д. Я не могу заменить тебя, командир мой. Но пока сил моих хватит, я буду идти дальше по той земле, за которую ты отдал свою жизнь. Я не опозорю знамени полка, которым ты командовал. Клянусь тебе в этом. Прости и прощай навеки. (Целует умершего в лоб и выходит.)

З а н а в е с.

1943

Перевод Л. Раковского.

МИЛЫЙ ЧЕЛОВЕК

Комедия в трех действиях, шести картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕМЬЯН ДЕМЬЯНОВИЧ ЖЛУКТА (он же ЧАРСКИЙ).

КЛАВДИЯ ПЕТРОВНА — его жена.

ЯЗВА — драматург-комедиограф.

ЛУЧЕЗАРНЫЙ — бывший драматург и будущий поэт.

АНТОН МАКАРОВИЧ КОНЯГИН — не очень ответственный работник.

СТЕПАН АНДРЕЕВИЧ — помощник Жлукты.

АЛЕКСАНДРА МИХАЙЛОВНА — клиентка Жлукты.

АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ — зав. базой.

ДЕВУШКА — секретарь Конягина.

ПЕРВЫЙ КЛИЕНТ.

ВТОРОЙ КЛИЕНТ.

ГОСТИ.

ПОВАР.

ЧЕЛОВЕК С ПАКЕТАМИ И КУЛЬКАМИ.

ПЕРЕД ЗАНАВЕСОМ

Я з в а  и  Л у ч е з а р н ы й  входят на сцену одновременно с разных сторон.

Л у ч е з а р н ы й. Привет Шекспиру!

Я з в а. Здравствуй, братец Мольер!

Л у ч е з а р н ы й. Откуда?

Я з в а. Из театра.

Л у ч е з а р н ы й. Что там слышно?

Я з в а. Говорят, зритель смеяться хочет.

Л у ч е з а р н ы й. Он хочет смеяться, а нашему брату — хоть ты плачь. Трудное это дело.

Я з в а. Некоторые драматурги с этой задачей легко справляются.

Л у ч е з а р н ы й. Я знаю, они показывают зрителю палец. Считают, что если зрителю очень уж посмеяться захочется, так он и над пальцем посмеется.

Я з в а. Смеется, смеется, да наконец обидится. За кого вы меня, скажет, принимаете? Что я вам — несмышленыш, что вы мне палец показываете?

Л у ч е з а р н ы й. И отчего такое? Может быть, это оттого, что в нашей действительности нет тартюфов, простаковых, фамусовых и им подобных.

Я з в а. Короче говоря, ты хочешь сказать, что комедия отжила свой век?

Л у ч е з а р н ы й. В самом деле, кого нам высмеивать? Кого бы ни взял, так это будет или рабочий, или колхозник, или интеллигент — словом, человек советский. Пошутить над ним еще можно, но попробуй его осмеять. Попробуй вывести на сцену современного недоросля или современного чинушу.

Я з в а. Ну что ж, и попробуй.

Л у ч е з а р н ы й. Да ведь обидится.

Я з в а. Кто?

Л у ч е з а р н ы й. Советский зритель.

Я з в а. Напрасно ты такого мнения о советском зрителе. Если мы будем высмеивать подлинные недостатки, он охотно с нами посмеется. Конечно, здесь надо иметь зоркий глаз и чувство такта, а не махать куда попало. А недостатков у нас хватит, чтобы их высмеивать.

Л у ч е з а р н ы й. Недостатков… Мелкие недостатки — это не тема для большого искусства. Блох ловить наловчишься, но Гоголь из этого не вырастет.

Я з в а. А может, все-таки попробуешь?

Л у ч е з а р н ы й. Нет. Я дал себе слово не иметь больше дела с этим неблагодарным жанром.

Я з в а. А что же ты собираешься делать?

Л у ч е з а р н ы й. Думаю переключиться на лирику. Там всякие тонкие переживания, возвышенные чувства — это всегда нравится читателю. И придраться трудно. А если не выйдет, что ж, пойду хоть в дворники.

Я з в а. Так знаешь что, друг… Иди лучше сразу в дворники.

Л у ч е з а р н ы й. А ты?

Я з в а. А я попробую.

Л у ч е з а р н ы й. Что, нашел подходящий объект для осмеяния?

Я з в а. Чтобы долго не искать, я просто хочу показать зрителю своего соседа.

Л у ч е з а р н ы й. Большой негодяй?

Я з в а. Очень милый человек.

Л у ч е з а р н ы й. Блоха какая-нибудь. Желаю тебе ловкости поймать ее. Прощай.

Я з в а. Иди, запасайся метлой, а я попрошу, чтобы подняли этот занавес и показали зрителю моего соседа.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Комната скромной городской квартиры: пожелтевшие обои, стол, два-три стула, старый платяной шкаф.

Входят  Ж л у к т а  с двумя чемоданами и  К л а в а  с узлами.

Ж л у к т а (ставит чемоданы на пол). Фу, ты. Ну, катавасия! Еще немножко и кукиш бы мы имели, а не комнату. Видела, как он наскочил. Да не на того напал.

К л а в а (в изнеможении опускается на стул). Еще сто метров, и я бы не дошла.

Ж л у к т а (ставит чемоданы к стенке). Думал ли я месяц тому назад, что черт меня занесет сюда. (Осматривает комнату.) Ну, как тебе нравится комната?

К л а в а (безучастно). А, уж какая есть. Снявши голову, по волосам не плачут.

Ж л у к т а. Вот это ты зря. Голову могли бы снять, это верно, но мы своевременно позаботились о том, чтобы ее сохранить. Даже с волосами. (Гладит волосы Клавы.) А если голова есть на плечах, так все нипочем.

К л а в а. Людей горе заставило. Города их немец сжег. Сами они еле живые ушли, в чем стояли. А наш ведь город от фронта еще далеко.

Ж л у к т а. Ну, знаешь… Береженого бог бережет. Прилетит, бахнет, — вот тебе и далеко.

К л а в а. Все же остались. Даже заводы не эвакуировались.

Ж л у к т а. Это их дело. У меня насчет этого свой взгляд.

К л а в а. Бросить работу, квартиру, все имущество и ехать неизвестно куда. И что мы здесь делать будем?

Ж л у к т а. Подождем, посмотрим.

К л а в а. Работу нужно искать.

Ж л у к т а. С этим можно не торопиться.

К л а в а. А есть что будем? Без работы хлеба не получишь. Все должны работать.

Ж л у к т а. Так я же — не все. Ты разве не заметила этого, когда выходила за меня замуж?

К л а в а. И мама… Бедная мама! Как она там жить будет одна?

Ж л у к т а. Как-нибудь проживет.

К л а в а. Тебе что… Это ведь не твоя мама.

Ж л у к т а. А что я мог сделать?

К л а в а. С собой взять.

Ж л у к т а. Она сама не захотела.

К л а в а. Ты же ей не сказал, что от немцев удираешь.

Ж л у к т а. Я тогда и сам не знал, куда я еду. А брать в этакую поездку такие цимбалы, как твоя мама…

К л а в а. Тебе цимбалы, а мне мама. И ты не смей так говорить.

Ж л у к т а (обнимает ее за плечи). Ну, не сердись. Ничего ей там не станется. Будет жить да квартиру караулить, чтобы не обокрали. Вернемся, все равно что найдем… маму твою.

К л а в а. Ты сам говоришь, что могут прилететь и бахнуть.

Ж л у к т а. Ну что поделаешь. Она уже старенькая, пожила. Дай бог нам столько пожить.

К л а в а (отталкивает его). Уходи, не говори мне этого!

Ж л у к т а. Тут, брат, держи ухо востро. А то и не заметишь, как голову потеряешь. Пуф… и нет Демьяна Демьяновича. Но Демьян Демьянович не дурак, чтобы вот так взять да и умереть ни за что ни про что. Он еще жизнью не насладился, а ему говорят — умирай. Нет, погодите! Я еще жить хочу. (Садится на стул.)

К л а в а. Все хотят жить.

Ж л у к т а. Хотят — так пусть живут. Какое мне дело до них? Мне бы себя уберечь, и того хватит с меня.

К л а в а. Как будто твоя жизнь самая драгоценная?

Ж л у к т а. Слушай, Клава… Мне это надоело. Я хочу поговорить с тобой серьезно.

К л а в а. Что это значит?

Ж л у к т а. Чтобы не объяснять тебе каждый раз, почему я поступаю так, а не иначе, я хочу изложить тебе принципы, которых я придерживаюсь. Если ты их запомнишь, тогда тебе каждый мой поступок будет понятным.

К л а в а. Что-то ты раньше не говорил мне о своих принципах.

Ж л у к т а. Не было надобности. А теперь такое время, что без принципов нельзя, пропадешь.

К л а в а. Ну, я слушаю.

Ж л у к т а. Первый принцип — я хочу жить.

К л а в а. Ты уже это говорил.

Ж л у к т а. Я повторяю, чтобы до тебя дошло: жить, несмотря ни на что. Отсюда правило: уходи оттуда, где ты можешь погибнуть. Уходи от бомбежки, от фронта, от мобилизации.

К л а в а. А если все так будут делать, кто же будет Родину защищать?

Ж л у к т а (с досадой). Опять она мне — все!.. Все — пожалуйста, пускай защищают. Я их приветствую. Но самому погибать считаю абсурдом. Это противоречит моему принципу. Погиб — так и все, крышка. Больше никакой жизни нет. Так или нет?

К л а в а. Не совсем так.

Ж л у к т а. Нет, именно так. Поэтому я и уехал. Бронь ведь мне не дали, и я остался только вот с этим документом (вынимает из кармана военный билет), который, между прочим, меня сильно компрометирует.

К л а в а. Военный билет? Чем же он тебя компрометирует?

Ж л у к т а (смотрит в билет). Начсостав, ВУС — двадцать восемь, годен к строевой службе — это все улики против меня. Лучше, если их совсем не будет. (Хочет порвать билет.)

К л а в а. Ай, с ума сошел! (Хватает Жлукту за руку.)

Ж л у к т а. Не бойся, я знаю, что делаю. (Открывает дверцу и бросает билет в печку.)

К л а в а. А как же если спросят?

Ж л у к т а. Нет, сгорел. И вообще я был снят с учета. Туберкулез, рак печени, грудная жаба — мало ли что может быть (Вынимает папироску, прикуривает от зажигалки.) На чем мы остановились? Да. Таким образом, я остался жить А раз уж я живу, так я хочу жить по-человечески. Понимаешь?

К л а в а. Ну, понимаю: жить так, как люди живут…

Ж л у к т а. Э, нет, не то. Люди живут по-разному, и редко кто живет по-человечески. Я хочу по-человечески одеваться, по-человечески есть, по-человечески пить, по-человечески любить. Пока я ничего этого не имею.

К л а в а. Благодарю за откровенность.

Ж л у к т а. Ах, извини. Что касается любви, так я это имею в достаточном количестве и надлежащего качества. А все остальное придется наживать…

К л а в а. Каким образом?

Ж л у к т а. Ну, уж конечно, не работой, которую ты имеешь в виду.

К л а в а. Тогда что же? Преступление?

Ж л у к т а. О, нет! Я не такой дурак, чтобы рисковать жизнью или свободой.

К л а в а. Я не знаю, как можно, не работая, добиться честным путем того, о чем ты говоришь.

Ж л у к т а. Нам надо договориться о том, что мы называем честным. Я считаю честным все то, что не подходит под статью Уголовного кодекса.

К л а в а. Хотя бы и так, все равно я не вижу, каким способом…

Ж л у к т а. Есть такой способ. Если умело взяться, так и из этой зажигалки можно кадило раздуть.

К л а в а. Ты меня просто заинтриговал.

Ж л у к т а. Надеюсь, что ты будешь моим союзником.

К л а в а. Что я должна буду делать?

Ж л у к т а. Главное — не мешать мне.

К л а в а. И все?

Ж л у к т а. Пожалуй, и все.

К л а в а. Постараюсь, если это не будет слишком противно.

Ж л у к т а. Тут особенно разборчивой быть не приходится.

К л а в а. С чего же ты думаешь начинать?

Ж л у к т а. С визитов. Прежде всего нужно представиться начальству. При этом надо дать понять, что я что-то такое-эдакое, о чем я скромно умалчиваю, но о чем они могут догадываться. Тут многое зависит от первого впечатления, которое ты произведешь: как войдешь, как поклонишься, как будешь себя держать. Вот не знаю, как это у меня получится. Сядь, пожалуйста, за стол, как будто ты начальник, а я войду.

К л а в а. Еще что выдумал!

Ж л у к т а. Сядь, что тебе — трудно?

Клава садится за стол. Ж л у к т а  выходит из комнаты, стучит в дверь.

К л а в а. Войдите.

Ж л у к т а  входит со шляпой в руках, важный и скромный в одно и то же время, и неторопливо идет к столу.

Ж л у к т а (с легким поклоном). Здравствуйте, Иван Иванович.

К л а в а (скороговоркой). Здравствуйте. Садитесь. Что скажете?

Ж л у к т а. Моя фамилия — Чарский. Может быть, слышали?

К л а в а (удивленно смотрит на него). Почему Чарский? Был Жлукта и вдруг Чарский.

Ж л у к т а. Не твое дело. Ты ведь не знаешь, что я Жлукта.

К л а в а. Как это я не знаю? Хорошее дело! Чтобы я не знала, как мужа зовут.

Ж л у к т а. Глупая. Ты же видишь меня впервые. И вообще ты не умеешь быть начальником. Когда я войду, делай вид, что занята весьма важными делами и не сразу меня замечаешь. Когда говоришь, не тарахти так быстро. Говори тихо, медленно, по одному слову в минуту, чтобы дать мне возможность почувствовать, оценить и взвесить каждое твое слово. Смотри мимо меня, вдаль, как будто ты видишь там те важные государственные дела, которые тебе поручено вершить. А Чарский — это, скажем, мой псевдоним. Может быть, я выдающийся артист, может быть, художник или композитор. Эта фамилия должна производить впечатление. Ну, начнем сначала. (Выходит.)

Клава принимает соответствующее положение. Стук в дверь.

К л а в а. Войдите.

Ж л у к т а  входит как и прежде, стараясь произвести впечатление.

(Она так «углубилась» в дела, что даже не ответила на приветствие. Подняла голову и отсутствующим взглядом посмотрела на него.) Чем могу служить?

Ж л у к т а. Прибыв в ваш город, я счел своим долгом засвидетельствовать вам свое почтение. Моя фамилия — Чарский.

К л а в а. Очень приятно. (Протягивает руку.) Садитесь, товарищ… Чарский. Так, кажется?

Ж л у к т а. Да, Чарский Демьян Демьянович.

К л а в а. Ну что ж, это не плохо звучит. Чарский! Ха-ха-ха!

Ж л у к т а (с досадой). Дура! Ну что за смех! Давай сначала.

Выходит и в дверях сталкивается с  Я з в о й. Язва входит в шинели без знаков различия, прихрамывая, опираясь на палку.

Я з в а. Простите.

Ж л у к т а. Пожалуйста. (Выжидающе смотрит на Язву.)

Я з в а. Пришел познакомиться. Ваш сосед — Язва Михаил Александрович.

Ж л у к т а (протягивает руку). Чарский Демьян Демьянович. Это — моя жена.

К л а в а (подавая руку). Клавдия.

Ж л у к т а. Вы здесь близко живете?

Я з в а. В соседней комнате.

Ж л у к т а. Вот как! Давно вы здесь живете?

Я з в а. В городе — лет шесть, а в этой квартире месяца два, как с фронта вернулся.

Ж л у к т а. Так вы и на фронте были?

Я з в а. Был, да мне не повезло. (Указывает на ногу.)

Ж л у к т а. Я бы сказал, что вам повезло. Этот самый кусок металла мог бы попасть и немного повыше. Что же вы теперь — в отпуске после госпиталя?

Я з в а. Нет, совсем уволен. Работаю в местной газете.

Ж л у к т а. Слышишь, Клава! Опасный у нас сосед. Того и гляди, на перо подденет.

Я з в а. Было бы за что поддевать.

Ж л у к т а. У, щелкоперы, либералы проклятые! (Хлопает Язву по плечу.) Вы комедий, случайно, не пишете?

Я з в а. Случайно пишу.

Ж л у к т а. Ну, Клавдия Петровна! Совсем мы с тобой пропали.

Я з в а. Неужели мне такое счастье бог послал, что герой комедии сам под руку подвернулся?

Ж л у к т а. Ну, нет. Мы люди хотя и не святые, однако и не такие плохие, чтобы нас в комедию вставлять. Надеюсь, что мы будем жить по-соседски. Кто со мной дружит, тот никогда не раскаивается. Вот вам моя рука… на дружбу.

Я з в а. Охотно жму вашу руку. Иметь лишнего друга никогда не вредно.

К л а в а. Вот вам и моя рука, товарищ драматург.

Ж л у к т а. Рука и сердце, хочет она сказать.

К л а в а. Пока рука, а насчет сердца посмотрим.

Я з в а (пожимая руку). Позвольте рассчитывать и на сердце. Конечно, только на тот уголок, где помещается дружба, так как остальное пространство, где помещаются прочие нежные чувства, целиком занято Демьяном Демьяновичем.

Ж л у к т а. О, не беспокойтесь, у нее эта половина довольно просторная. Боюсь, что она и вас может впустить в качестве моего субквартиранта.

К л а в а. Дима! Как тебе не стыдно! Товарищ писатель бог знает что может подумать.

Ж л у к т а. Он и так подумает. Писатели — это такой народ… Фантазия у них богатая. Садитесь, пожалуйста. Кстати, вы знаете город и его обитателей?

Я з в а. Город знаю, а обитателей много — разве можно всех знать?

Ж л у к т а. Меня интересуют только некоторые, с которыми мне придется встречаться.

Я з в а. Например?

Ж л у к т а. Например, есть такой известный вам гражданин Бывалов Павел Антонович.

Я з в а. Что же о нем сказать? Мужик умный и знает себе цену. Неплохой работник. Знакомства близкого ни с кем не водит, кроме двух-трех человек. Все его побаиваются.

Ж л у к т а. На близкое знакомство рассчитывать не приходится?

Я з в а. Пожалуй.

Ж л у к т а. А Конягин Антон Макарович?

Я з в а. Это человек совсем иного склада. Простой, почти без образования, всячески старается скрыть свою необразованность. По натуре человек добрый и чуткий; многим нравится. Работает много и неплохо, но без особого блеска. Любит выпить втихомолку, а когда выпьет, начинает высказывать свои обиды.

Ж л у к т а. Спасибо. На сегодня хватит. (Клаве.) Я думаю сейчас же отправиться в поход.

К л а в а. Может быть, на завтра отложишь?

Ж л у к т а. Отклад не идет на лад. Тем более что и есть же надо что-нибудь. (Смотрит на часы.) Два часа. Еще можно застать на месте.

К л а в а. Надо о кровати подумать, комнату в порядок привести.

Ж л у к т а. Попроси вот соседа, он тебе поможет.

Я з в а. С удовольствием, только к себе зайду на минуту. (Уходит.)

К л а в а. Куда же ты пойдешь?

Ж л у к т а. Я думаю начать с тетерева, с Конягина. По описанию дичь эта мне нравится. Простаку легче пыль в глаза пустить. Ну, пожелай мне успеха. (Целует жену и уходит.)

К л а в а (подходит к печке и вынимает военный билет). Дурак, в печку бросил. Он ему еще понадобиться может. (Рассматривает билет.) Вуса какого-то испугался… Что это за вус такой? А, вот он ВУС — двадцать восемь… А что это значит? Спрячу. Если мой Жлукта начнет дурить, так я за этот вус и вцеплюсь.

Стук в дверь. Не успев спрятать билет, Клава бросает его обратно в печку и захлопывает дверцу.

Войдите!

Я з в а (входит). Ну, теперь я в вашем распоряжении.

К л а в а. Хорошо, сейчас я дам вам работу. Извините, что только не по специальности. Прежде всего давайте займемся этим шкафом.

Я з в а. Это почти что по специальности. (Подходит к шкафу.) Куда вам переставить эту декорацию?

К л а в а. Вот сюда давайте.

Я з в а. Раз, два — взяли!

КАРТИНА ВТОРАЯ

Кабинет Конягина.

К о н я г и н. Много там еще людей в приемной?

Д е в у ш к а. Много, человек двадцать.

К о н я г и н. По каким вопросам?

Д е в у ш к а. По разным: одежда, обувь, столовка. Больше всего эвакуированные.

К о н я г и н. Беда мне с ними… Что день, то больше наплыв… И принять я их сейчас не могу… Товарищ Бывалов вызывает. Объясните им, что сегодня больше приема не будет. Извинитесь от моего имени. Пусть завтра приходят в десять часов.

Д е в у ш к а. Там один гражданин просит принять его вне очереди.

К о н я г и н. Кто такой?

Д е в у ш к а. Какой-то, видно, приезжий. В шляпе, важно так держится.

К о н я г и н (смотрит на часы). Не могу, товарищ Бывалов ждет. Завтра в десять часов.

Д е в у ш к а. Говорит, назовите ему мою фамилию, так он сразу примет.

К о н я г и н. А какая его фамилия?

Д е в у ш к а. Чарский.

К о н я г и н (силится вспомнить). Подождите… Что-то в самом деле как будто знакомое. Чарский, говорите?

Д е в у ш к а. Да, Чарский.

К о н я г и н. Нет, такого не припомню. Может быть, Луначарский?

Д е в у ш к а. Нет, он сказал — Чарский. (Неуверенно.) А может быть, и Луначарский.

К о н я г и н. Хотя Луначарский, кажется, умер. Вы не помните?

Д е в у ш к а. Не помню.

К о н я г и н. Ничего вы не помните. Вот черт возьми, как бы это узнать?

Д е в у ш к а. Может быть, товарищ Бывалов знает?

К о н я г и н. Он-то знает, да звонить ему по такому делу неудобно. Говорите, важно держится?

Д е в у ш к а. Очень важно. Насчет меня, говорит, должны были из Москвы звонить.

К о н я г и н (глядит на часы). Ладно, пусть зайдет.

Д е в у ш к а  выходит. Конягин «углубляется» в бумаги. Входит  Ж л у к т а — точно так же, как он входил дома на репетиции.

Ж л у к т а (подойдя к столу). Здравствуйте, Антон Макарович!

К о н я г и н (подняв голову, смотрит вдаль мимо Жлукты). Здравствуйте! Чем могу служить?

Ж л у к т а. Прибыв в ваш город, я счел своим долгом засвидетельствовать вам свое почтение. Моя фамилия (невнятно) Чарский.

К о н я г и н (протягивает руку). Очень приятно. Прошу садиться, товарищ… Извините, вы, кажется, сказали — Луначарский?

Ж л у к т а. Да… То есть не совсем. Чарский Демьян Демьянович. Вам из Москвы не звонили насчет меня?

К о н я г и н. Нет, не звонили.

Ж л у к т а. Тогда не удивительно, что моя фамилия вам ничего не говорит.

К о н я г и н. Может быть, товарищу Бывалову звонили? Я сейчас узнаю. (Берет телефонную трубку.)

Ж л у к т а. Не стоит… Не звоните, я вас прошу. Выходит, что я набиваюсь протекцией.

К о н я г и н (кладет трубку). Как вам угодно.

Ж л у к т а. Я думаю, что и без этого вы разрешите мне проживать в вашем городе.

К о н я г и н. Милости просим.

Ж л у к т а. И не оставите без внимания.

К о н я г и н. Наш долг заботиться о таких людях.

Ж л у к т а. Хоть вы и не слышали моей фамилии.

К о н я г и н. Фамилию-то мы слышали. Как же! В газетах не раз встречали. А вот лично не приходилось… Скажите, пожалуйста, вы не родственник случайно?

Ж л у к т а. Анатолия Васильевича Луначарского? Двоюродный племянник.

К о н я г и н. Я смотрю, что фамилия схожая. Вот только насчет луны у меня было сомнение. Это, видимо, для красоты, для поэзии прибавлено?

Ж л у к т а. Покойный любил все красивое. Он и мне привил любовь к искусству.

К о н я г и н. Вы надолго к нам приехали?

Ж л у к т а. На некоторое время. Это зависит от обстоятельств.

К о н я г и н. Чем вы у нас думаете заняться?

Ж л у к т а. Да у меня много разных планов.

К о н я г и н. Творческих?

Ж л у к т а. Преимущественно.

К о н я г и н (протягивает коробку с папиросами). Курите.

Жлукта берет папиросу, вынимает зажигалку, дает прикуривать Конягину и сам прикуривает.

Оригинальная у вас зажигалка.

Ж л у к т а. Старинная. Еще со времен гражданской войны.

К о н я г и н. Вот как!

Ж л у к т а. Да. Подарок Анатолия Васильевича.

К о н я г и н. Интересно. Можно взглянуть?

Ж л у к т а. Пожалуйста.

К о н я г и н (берет зажигалку). Очень оригинальная зажигалка.

Ж л у к т а. Вам нравится? Возьмите ее себе.

К о н я г и н. Как? Не понимаю.

Ж л у к т а. Возьмите как подарок от меня.

К о н я г и н. Не смею вас обижать. Это ведь память.

Ж л у к т а. Пусть и вам будет память… О гражданской войне, которой вы были участником, и о нашем с вами знакомстве.

К о н я г и н. Мне даже неудобно воспользоваться вашей любезностью.

Ж л у к т а. Да что там… У меня это не единственная вещь, подаренная Анатолием Васильевичем.

К о н я г и н (сдаваясь). Ну, если так… Спасибо.

Ж л у к т а. Пожалуйста.

К о н я г и н. Как вы устроились у нас?

Ж л у к т а. Да кое-как. Война, ничего не поделаешь.

К о н я г и н. Вы уж извините. В городе такая теснота. Воинские части, эвакуированные. Двадцать тысяч эвакуированных.

Ж л у к т а. Двадцать тысяч и еще двое.

Конягин вопросительно смотрит на него.

Я и жена.

К о н я г и н. Разве вы тоже?

Ж л у к т а. Да. Держался до последней возможности. Наконец и знакомых почти никого не осталось. Кто уехал, кто под развалинами погиб. Ну, вижу, больше некуда.

К о н я г и н. Несчастные люди. Некоторые в одном белье ушли. Зима подходит, а у них ни одежды, ни обуви. И мы не в состоянии всех обеспечить. Видели, как штурмуют? И так каждый день с утра до ночи. Сил нет. Я согласен лучше на фронт. Там бы я знал свою боевую задачу, и все.

Ж л у к т а. Вон чего вы захотели! Это каждый бы из нас согласился — на фронт. Я уж несколько раз просился, не пускают. «На фронте, говорят, вас есть кому заменить, а вот здесь…». Раз уж было совсем вырвался, так врачи… Начали крутить, вертеть и нашли что-то такое внутри… Не то рак печени, не то грудная жаба. «Вам, говорят, на фронт никак нельзя. И без фронта, говорят, вы недолго протянете, если не будете себя беречь. Вам, говорят, нужна спокойная обстановка и хорошее питание». Ну и сняли совсем с учета. Вот только документ погиб в огне, и я хожу теперь как дезертир.

К о н я г и н. Это можно оформить. Как вы с питанием устроились?

Ж л у к т а. Пока никак. В городе, вероятно, есть какая-нибудь столовая.

К о н я г и н. Столовая-то есть, да обеды там неважные. С вашим здоровьем вы на таких харчах совсем зачахнете. (Пишет и дает ему листок.) Вот, пожалуйста. По этой записке вам кое-что отпустят. А там посмотрим, как вас лучше устроить.

Ж л у к т а (берет записку). Спасибо. Хотел бы я еще зайти к товарищу Бывалову. Обидится, когда узнает, что я в городе и не зашел.

К о н я г и н. Разве уж завтра. Сегодня у него совещание. Я вот тоже туда должен идти.

Ж л у к т а. Передайте ему от меня привет. Скажите, что приехал сякой-такой немазаный.

К о н я г и н. Обязательно передам.

Ж л у к т а. Вы, видно, торопитесь?

К о н я г и н. Извините. Очень жалею, что не имею возможности побеседовать с вами. Не часто встречаешься с такими людьми. (Вдруг ему пришла в голову счастливая мысль.) Знаете что… Приходите в субботу вечером ко мне на пельмени. Это единственный мой свободный вечер.

Ж л у к т а. Большое спасибо, Антон Макарович. В свою очередь буду рад видеть вас у себя в доме. Будьте здоровы.

К о н я г и н. Всего хорошего. Извините.

Ж л у к т а  уходит.

(В телефонную трубку.) Павел Антонович! Это Конягин. Извините, пожалуйста, меня здесь задержали. Чарский… Вы должны его знать… Не слыхали? Племянник Луначарского… Передавал вам привет… Точно не знаю — художник, режиссер, композитор — что-то в этом роде… Ну, нет… Очень милый человек… Иду, уже иду. (Кладет трубку и направляется к двери.)

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Комната Жлукты, которую Клава и Язва привели в порядок.

К л а в а (входит с охапкой дров). Вот… Десять полен заняла у соседки. (Кладет дрова у печки.) Пойду еще воды принесу, и будет все. (Берет чайник и уходит.)

Я з в а  подходит к печке и открывает дверцу, чтобы положить дров.

Я з в а (вынув из печки военный билет, рассматривает его). Ты… Кто-то сам себя с учета снял… Жлукта… Странно. Здесь никогда никакого Жлукты не было. Демьян Демьянович… (Кладет билет на стол и накладывает дрова. Вдруг.) Постой! Не сосед ли это новый? (Берет билет.) Он ведь тоже Демьян Демьянович. Но почему же Жлукта? Если он Чарский? Может быть, в самом деле герой для моей комедии. Эту загадку надо разгадать. (Рассматривает билет.) Военкомат известен… Отсюда и начнем. (Кладет билет в карман.) А пока придет ответ, будем наблюдать да записывать… собирать материал для комедии. (Вынимает блокнот и записывает.) «Действующие лица…» Первое: «Демьян Демьянович Жлукта, он же Чарский». Неплохо звучит. Второе (пишет): «Клавдия Петровна, его жена». Бабенка, кажется, пустая. Сейчас мы ее разыграем. Третье (пишет): «Михаил Александрович Язва», то есть я собственной персоной. Ну вот, завязка есть. Дальнейшее будет развиваться по мере выяснения личности моего героя. (Кладет блокнот в карман и растапливает печку.)

К л а в а (входит с чайником). Ай, что вы делаете!

Я з в а. Печку растапливаю. А что? Холодно ведь в комнате.

К л а в а. В печке ничего не было?

Я з в а. Какие-то бумажки. Что было, то сгорело.

К л а в а. Ладно, уж, пусть горит. Теперь давайте сядем да побеседуем. (Ставит стулья совсем близко к печке.) Мы ведь еще почти незнакомы. Правда, я вам кое-что болтала о себе.

Я з в а. Что ж, давайте побеседуем. (Садятся.)

К л а в а. Скажите, Язва — это ваша настоящая фамилия?

Я з в а. Настоящая.

К л а в а. Даже не верится.

Я з в а. Что у меня такая фамилия?

К л а в а. И фамилия странная. Я представляла себе писателей совсем не такими. Я думала, что они какие-нибудь особенные и ничего больше не делают, только пишут. А если говорят, так красиво, умно и больше всего стихами.

Я з в а. Может быть, и есть такие где-нибудь. Я ведь провинциал.

К л а в а. Вы стихов не пишете?

Я з в а. Нет.

К л а в а. Конечно, ваша фамилия для стихов не подходит. А пьес вы много написали?

Я з в а. Одну.

К л а в а. И в театре ее ставили?

Я з в а. Ставили.

К л а в а. Напишите обо мне что-нибудь.

Я з в а. Теперь, как видно, вы решили использовать меня по специальности?

К л а в а. Напишите, чтобы я была главной героиней в пьесе и чтобы мне все аплодировали. Я сама бы тогда сидела в зале и тоже аплодировала себе.

Я з в а. Хорошо, я напишу.

К л а в а. Серьезно?

Я з в а. Только я ведь пишу комедии. Вам, может, не понравится, как я о вас напишу.

К л а в а. А как вы напишете?

Я з в а (фантазируя). Я напишу о том, как жила-была Клавочка, хорошая девочка с синими глазками и синими лентами в косах. Все ею любовались, называли красавицей и умницей.

К л а в а (мечтательно). И в самом деле называли.

Я з в а. А мама в ней души не чаяла, баловала и не позволяла ей ничего делать. Она даже одевала и раздевала Клавочку.

К л а в а. Мама у меня очень хорошая.

Я з в а. Наконец умница Клавочка пошла в школу. Здесь мама не могла за нее все делать и ей пришлось учиться самой. Это было трудно и скучно. Кое-как она все-таки доползла до десятого класса…

К л а в а. А вот и неправда. Окончив семилетку, я поступила в балетную студию.

Я з в а. Да, я ошибся. Клавочка не доползла до десятого класса. Однажды она увидала, как балерины грациозно выделывают ножками, задирая их выше головы. Это было так легко, так красиво и так заманчиво — показать со сцены красоту своих ножек, что Клавочке захотелось на сцену. По просьбе мамаши ее приняли в балетную студию.

К л а в а. Ну-ну, врите дальше.

Я з в а. Но там Клавочке пришлось изучать трудную азбуку балетного искусства: по десять раз повторять одни и те же па и выслушивать окрики старика балетмейстера, который однажды обозвал даже Клавочку коровой.

К л а в а (смеется). Неправда, он так не ругался. Это вы уж сочиняете.

Я з в а. Я все сочиняю… Клавочка кончала репетиции вся в мыле, как впервые запряженная кобылица.

К л а в а. Фи, какое сравнение!

Я з в а. Словом, Клавочка увидела, что балетная красота добывается по́том и тяжелым трудом, а трудиться она не привыкла. Ей опротивел балет, и она начала горько раскаиваться. Но на ее счастье тут подвернулся товарищ Жжж… Чарский.

К л а в а. Да. Ну и что же?

Я з в а. Так вот, этот самый Чарский увидел однажды на репетиции красивые Клавочкины ножки и решил ими завладеть. Надо признаться, что Клавочка недолго и сопротивлялась.

К л а в а (добродушно). Нахал, как вы смеете!

Я з в а. Не мешайте мне фантазировать… Одним словом, поцелуи моей героине пришлись по вкусу гораздо более, чем балетные па. Это занятие ее нисколько не утомляло. В результате она скоро превратилась из Клавочки в Клавдию Петровну и стала… стала мадам… Жжж… Чарская. Мадам Чарская.

К л а в а. Ну, и дальше что? Врите уж до конца.

Я з в а. Вы хотите знать, каков будет конец этой комедии? Возможно, что он будет благополучным… Это значит, что мой герой будет благополучно продолжать свою деятельность и Клавочка будет благополучно есть, пить, сплетничать. Когда она постареет, а может быть, и гораздо раньше, он начнет гулять с другими. Но она должна будет с этим примириться, так как не захочет расстаться с сытой, беспечной жизнью.

К л а в а. Ничего себе перспектива!

Я з в а. Вам это не нравится?

К л а в а. Я думаю! Выставил меня такой паразиткой, да еще спрашивает!

Я з в а. Я с вами согласен, конец для комедии неподходящий: скучно, неинтересно. Можно сделать, чтобы Клавочка из ревности отравилась.

К л а в а (с ужасом). Вы с ума сошли! Я никогда этого не сделаю.

Я з в а. Верно, это не годится. Во-первых, как вы правильно заметили, моя героиня этого не сделает, это не в ее характере; во-вторых, я здесь выбиваюсь из своего жанра: это уже будет драма, а не комедия. И вообще благополучный конец здесь вряд ли возможен.

К л а в а. Отравиться — это, по-вашему, благополучный конец?

Я з в а. Я имею в виду главного героя. Скорее всего, он все-таки попадется. Тогда Клава, пока она молода и красива…

К л а в а. Наконец-то вы мне сказали комплимент.

Я з в а. В том-то и беда, что она красива. Если бы она не надеялась на свою красоту как на средство к жизни, так она бы научилась трудиться. Но вы прервали ход моих мыслей… Тогда Клава, пока она молода и красива, может попасть к другому такому же Чарскому, потом к третьему и так далее.

К л а в а (возмущенная). Идиот! Как вы смеете меня так оскорблять!

Я з в а. При чем здесь ваша личность? Вы же видите, что я сочиняю, пишу комедию и мучаюсь с этой несчастной Клавой. Это такое ничтожное существо, что с ней никак эффектной концовки не сделаешь. Чтобы вас не расстраивать, я больше не буду думать вслух.

К л а в а (после длинной паузы, поворачивается к нему). А почему бы вам не сделать такую концовку: Клаве осточертела ее пустая жизнь, постылым стал ее сытый, самодовольный муж; она оставила свою душную комнату, хлопнула дверью и пошла навстречу свежему ветру.

Я з в а. Куда же она пошла?

К л а в а. На фабрику, на завод, на фронт… И в конце пьесы мы видим ее стахановкой или Героем Советского Союза.

Я з в а. Такая концовка зрителю понравилась бы… Но поймите же вы, что за человек моя Клава! Она ведь не любит и боится труда, не способна ни на какое усилие. Это же абсолютно безвольное существо.

Пауза. Язва сидит, погруженный в размышление, из которого его выводит всхлипывание Клавы.

(Оборачивается и глядит на нее.) Да, плакать Клава может, это в ее характере. Но со сцены это будет выглядеть некрасиво: нос красный, в носу хлюпает.

К л а в а (сквозь слезы). Какой вы беспощадный, жестокий человек!

Я з в а. Не человек, а автор комедии. Тут я действительно беспощаден.

К л а в а. Я думала, с вами приятно время провести, а вы мне всю душу вымотали вашими концовками.

Я з в а. Найти хорошую концовку для комедии — это большое дело.

К л а в а. Развлекли вы меня, нечего сказать. (Стук в дверь.) Войдите!

Входит  Л у ч е з а р н ы й.

Я з в а. Вот идет мой друг, он поправит дело.

Л у ч е з а р н ы й. Здравствуйте!

К л а в а. Здравствуйте!

Л у ч е з а р н ы й (Клаве). Вы меня извините! (Язве.) А я тебя ищу. Соседка сказала, что ты здесь.

Я з в а. Кому я понадобился?

Л у ч е з а р н ы й. Редактор приказал быть в четыре часа в редакции.

Я з в а. Что там случилось?

Л у ч е з а р н ы й. Нужно спешно полосу готовить.

Я з в а. Вот это мне совсем не по душе! Я собирался дома посидеть да поработать.

Л у ч е з а р н ы й (собираясь уходить). Так будешь?

Я з в а. Постой, постой… Вот, Клавдия Петровна, мой лучший друг, бывший драматург и будущий поэт Анатолий Лучезарный. Прошу любить и жаловать.

Лучезарный и Клава обмениваются рукопожатиями.

Л у ч е з а р н ы й. Лучезарный.

К л а в а. Чарская.

Я з в а. Правда, я еще не могу сказать, чем он с большим совершенством будет владеть — поэтическим пером или метлой дворника, но одно из этих дарований у него несомненно есть.

Лучезарный показывает ему за спиной кулак.

К л а в а. Вы даже на своего друга клевещете. Я уверена, что он прекрасный поэт, а вы ему завидуете.

Л у ч е з а р н ы й. Ведь это же Язва.

К л а в а. Я уже в этом убедилась. Садитесь, пожалуйста!

Л у ч е з а р н ы й. Благодарю. Я должен идти в редакцию.

К л а в а. Стихи писать?

Л у ч е з а р н ы й. Да уж там что придется.

К л а в а. Вы лирик, правда?

Л у ч е з а р н ы й. Да, я работаю в этом жанре.

К л а в а. Я по глазам узнала.

Я з в а. По глазам-то он лирик, а в остальном разбойник. Вы его остерегайтесь.

К л а в а. Хватит вам злословить. (Лучезарному.) Когда вы почитаете мне свои стихи?

Л у ч е з а р н ы й. Когда напишу хорошие.

Входит  Ж л у к т а, за ним  ч е л о в е к  с пакетами и кульками.

Ж л у к т а. Вот и я! У тебя, я вижу, большой успех, Клавдия Петровна. Оставил я тебя с одним кавалером, а застаю с двумя.

К л а в а. Это друг товарища Язвы, поэт.

Ж л у к т а. Значит, нашего полку прибыло. Чарский.

Л у ч е з а р н ы й. Лучезарный.

Ж л у к т а (человеку). Кладите это сюда. Это ставьте на стол. Это сюда давайте. Теперь подождите минутку. (Откупоривает бутылку и наливает водку в стакан.) На дорогу.

Ч е л о в е к (берет стакан). За ваше здоровьице. (Выпивает, вытирает губы рукавом и уходит.)

Ж л у к т а. Надеюсь, товарищи, вы без меня не скучали?

Я з в а. Мы скучали без вашей водки.

Ж л у к т а (разворачивая пакеты). А без колбаски вы тоже, должно быть, скучали? А без икорки? А без сырку?

Я з в а. Визит ваш, как видно, был удачным.

Ж л у к т а. Очень удачный. Клава, нарежь, пожалуйста. Подходите, товарищи, поближе. Выпьем по рюмочке ради нашего знакомства. (Наливает.) За ваши успехи, товарищи!

К л а в а (Лучезарному). За лирику!

Ж л у к т а (Язве). За комедию. Только чтоб веселая была. Выведите такого типуса, чтобы зритель за живот хватался.

Я з в а. Есть такой типус, наклевывается.

Ж л у к т а. Значит, посмеемся. (Выпивает.)

К л а в а (Язве). За хорошую концовку!

Я з в а. Над концовкой придется еще подумать. (Выпивает.)

Ж л у к т а. Балычку возьмите. Чудесный балык. Закусывайте, не стесняйтесь. Вам небось такая закусь не часто попадается. Больше под воблу пьете.

Я з в а. И под воблу и на воблу — как придется.

Л у ч е з а р н ы й (поддев кусок ветчины). Мы в этом отношении народ не привередливый.

Ж л у к т а. Вы, друзья, держитесь поближе ко мне. Со мной не пропадете. Сегодня я уже сделал небольшую вылазку. Завязал несколько знакомств. Оказывается, ничего, можно жить. И люди есть неплохие. Ну, давайте еще по одной. (Наливает.) За то, чтобы мы жили по-человечески!

Я з в а. И были бы людьми.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Городской сад в начале лета.

На скамейке сидят  Л у ч е з а р н ы й  и  К л а в а.

К л а в а. Вы ведь мне давно обещали.

Л у ч е з а р н ы й. Прошу отсрочки… до другого раза.

К л а в а. Нет-нет, не выйдет. Сегодня вы от меня не отделаетесь.

Л у ч е з а р н ы й. Я не могу.

К л а в а. Можете, только не хотите. Думаете, что я не сумею оценить их прелести.

Л у ч е з а р н ы й. Ну, как вы это могли подумать! Я не хочу потому, что они плохие.

К л а в а. Кто вам сказал, что плохие?

Л у ч е з а р н ы й. Я сам знаю.

К л а в а. Это от чрезмерной скромности вам так кажется.

Л у ч е з а р н ы й. И Язва говорит, что плохие.

К л а в а. Нашли кого слушать! Это же человеконенавистник. Он мне такое наговорил при нашем первом знакомстве, что я три дня плакала.

Л у ч е з а р н ы й. Он любит посмеяться над человеческими недостатками.

К л а в а. А я совсем не такая, какой он меня считает. Правда, я — паразитка, живу на всем готовом, не занимаюсь полезным трудом, но я чувствую красоту жизни. Мне нравится все возвышенное и благородное.

Л у ч е з а р н ы й. Вы недовольны своим положением?

К л а в а. Как вам сказать… Есть много женщин, которые мне завидуют. Муж меня не обижает; ем я, что хочу, сплю, сколько хочу; одеваюсь, как хочу. И это в то время, когда люди недоедают и недосыпают, работают по двенадцати часов в сутки. Но мне душно и как-то тревожно на душе. А по ночам меня мучают кошмары. Вот и сегодня приснилось, будто Язва гонится за мной с топором и кричит: «Отдай концовку!»

Л у ч е з а р н ы й. Вы же можете изменить свою жизнь.

К л а в а. Одна не могу. Опереться мне не на кого.

Л у ч е з а р н ы й. Если бы я мог послужить вам хоть какой-нибудь опорой…

К л а в а. Зачем вам эта обуза? Вы поэт, у вас крылья должны быть свободными. Ну, почитайте! Я вас прошу.

Л у ч е з а р н ы й. Если вы уж так настаиваете. (Вынимает из кармана рукопись.) Песня девушки. (Читает.)

«Помню, помню я те росы,

ивы над рекою,

расплетал мне милый косы

ласковой рукою.

Где теперь ты, мой соколик?

Где ты, сокол ясный?

Иль в лесу, иль в чистом поле

бой ведешь опасный.

Бьешься с ворогом поганым

за свою отчизну?

Вспомни, вспомни, мой желанный,

русую дивчину.

Может, взор твой вспыхнет разом,

как молния в тучах,

и врага повергнет наземь

твой удар могучий.

Пусть истлеет он, проклятый!

Сгинет на чужбине!

Ты исполнишь долг солдата

и придешь к дивчине.

Вспомним снова мы те росы,

ивы над рекою,

расплетешь ты, милый, косы

ласковой рукою».

Клава молчит взволнованная.

Л у ч е з а р н ы й. Что же вы загрустили? Плохо, правда?

К л а в а. Когда слушаешь такие стихи, грустно становится.

Л у ч е з а р н ы й. Значит, плохо.

К л а в а. Грустно оттого, что я не эта девушка, что никто мне косы не расплетал.

Л у ч е з а р н ы й. Вот это несколько иного характера. (Читает.)

«В огне сражений и в дыму пожарищ

я вспоминаю о тебе, товарищ,

я вижу милый образ твой

в сиянье славы боевой;

я вижу…»

(Переменив тон.) Я вижу шляпу Демьяна Демьяновича. (Прячет рукопись.) Скройся, поэзия, проза идет.

К л а в а. Какая досада! Идемте. Я не хочу, чтобы он видел меня с вами. (Уходят.)

Входят  д в а  к л и е н т а, останавливаются, закуривают.

П е р в ы й  к л и е н т (кивает в сторону Клавы). Это ведь жена Демьяна Демьяновича?

В т о р о й  к л и е н т. Да, подцепила себе какого-то писаришку.

П е р в ы й  к л и е н т. А что ей делается? Жрет что хочет, ничего не делает… Небось если бы постояла у станка с утра до вечера, так не думала бы о кавалерах.

В т о р о й  к л и е н т. Умудряются же люди так жить, как будто и войны никакой нет на свете. Взять хоть бы этого Демьяна Демьяновича… Живет себе припеваючи. И в армию его не берут. А здоровый как бык.

П е р в ы й  к л и е н т. Какая там армия! На нем, брат, такая бронь, что и снарядом не прошибешь.

В т о р о й  к л и е н т. И каждому сумеет услужить. Так поставил себя, что без Демьяна Демьяновича как без рук. Кто он такой?

П е р в ы й  к л и е н т. Художник, что ли!

В т о р о й  к л и е н т. Да, уж подлинно художник. В городе ни один блат без него не обходится.

П е р в ы й  к л и е н т. На днях нужно было мне вагон достать. Как я ни добивался, ничего не вышло. И разговаривать не хотят. Я тогда к нему: «Демьян Демьянович, так и так, мол, помогите». Пообещал ему кое-что. «Сколько, спрашивает, вагонов нужно?» «Хотя бы один», говорю. «Идите, говорит, завтра будет вам вагон». «Что там сказать?» — спрашиваю. «А ничего, говорит, не говорите… Скажите, что вам нужен вагон». Я думал, издевается, но все-таки пошел. Так что же вы думали? Прихожу, а вагон уже стоит и меня ждет.

В т о р о й  к л и е н т. Ловок, стервец, ловок. И так это у него все легко выходит. Кажется, только пальцами перебирает, как хороший гармонист.

П е р в ы й  к л и е н т. И не попадется ведь!

В т о р о й  к л и е н т. Хитрый жук.

П е р в ы й  к л и е н т. Тсс, идет.

Входит  Ж л у к т а — в шляпе, в светлом костюме, румяный и бодрый. Оба клиента снимают шапки и подобострастно кланяются.

Ж л у к т а. Что, товарищи, я вам очень нужен?

П е р в ы й  к л и е н т. Очень нужны, Демьян Демьянович.

Ж л у к т а. А зачем я вам так понадобился?

В т о р о й  к л и е н т. Без вашей помощи нашему брату никакого разворота нет.

Ж л у к т а. Я же не снабженец, вы не по адресу обращаетесь. Я творческий работник.

П е р в ы й  к л и е н т. Мы это знаем, что вы этими делами не занимаетесь, но сделайте уж такое одолжение!

В т о р о й  к л и е н т. Помогите, а мы не постоим… Что надо, то надо.

Ж л у к т а. Товарищи! Я совсем не хочу, чтобы обо мне говорили, что я блатмейстер какой-нибудь.

П е р в ы й  к л и е н т. Кто это скажет про вас?

В т о р о й  к л и е н т. У кого это язык повернется так сказать?

Ж л у к т а. Бывает, поможешь иногда человеку, но это же не значит…

П е р в ы й  к л и е н т. Ну, конечно, это ничего не значит!

В т о р о й  к л и е н т. Абсолютно ничего не значит. Человек только поблагодарит за это.

Ж л у к т а. А какой вы помощи хотели от меня?

П е р в ы й  к л и е н т. Пять бочек цементу… Нужно дозарезу.

Ж л у к т а. И такой мелочи вы сами достать не можете?

П е р в ы й  к л и е н т. А где же его достанешь?

Ж л у к т а. У Пузырева спрашивали?

П е р в ы й  к л и е н т. Спрашивал…

Ж л у к т а. У Бляхмана?

П е р в ы й  к л и е н т. Тоже спрашивал.

Ж л у к т а. У Круглозадова?

П е р в ы й  к л и е н т. И у Круглозадова спрашивал.

Ж л у к т а. И что же?

П е р в ы й  к л и е н т. Нет.

Ж л у к т а. Так пойдите и скажите, что Демьян Демьянович просит.

П е р в ы й  к л и е н т. И будет?

Ж л у к т а. Если вы думаете, что я бросаю слова на ветер, так зачем вы ко мне обращаетесь?

П е р в ы й  к л и е н т. Извините, Демьян Демьянович! Большое вам спасибо!

Ж л у к т а. Только, вы сами понимаете, такие услуги…

П е р в ы й  к л и е н т. Это — пожалуйста!

Ж л у к т а. Не для меня, конечно. Мне не много нужно…

П е р в ы й  к л и е н т. Я понимаю. (Уходит.)

В т о р о й  к л и е н т. Выручайте, Демьян Демьянович.

Ж л у к т а. В чем дело?

В т о р о й  к л и е н т. Бухгалтер нас зарезал.

Ж л у к т а. Какой бухгалтер?

В т о р о й  к л и е н т. Главный.

Ж л у к т а. Не понимаю.

В т о р о й  к л и е н т. Нашего бухгалтера в армию взяли.

Ж л у к т а. Ну?

В т о р о й  к л и е н т. Так вот месяц ищем, никак найти не можем.

Ж л у к т а. Так он же в армии, как же вы ищете?

В т о р о й  к л и е н т. Не того. Того уже не вернешь. Другого на его место.

Ж л у к т а. Так вы хотите, чтобы я пошел к вам бухгалтером работать?

В т о р о й  к л и е н т. Нет, что вы! Помогите нам найти его.

Ж л у к т а. Где же я вам его найду?

В т о р о й  к л и е н т. Где-нибудь найдите. Вы уж знаете, где.

Ж л у к т а. Это для кого? Для промкооперации?

В т о р о й  к л и е н т. Да.

Ж л у к т а. Условия?

В т о р о й  к л и е н т. Оклад тысяча рублей да по совместительству пятьсот; литерное питание, столовка, квартира.

Ж л у к т а. Это для бухгалтера, а за бухгалтера?

В т о р о й  к л и е н т. Вот уж не знаю… Я думал…

Ж л у к т а. Вы думали, даром?

В т о р о й  к л и е н т. Нет, но мне никогда не приходилось…

Ж л у к т а. И вы не знаете цены на них? Ну, я вам помогу. У вас, кажется, есть лишний электрический двигатель?

В т о р о й  к л и е н т. Есть движок.

Ж л у к т а. Ну, так вот…

В т о р о й  к л и е н т. За бухгалтера движок? Что вы, Демьян Демьянович!

Ж л у к т а. А что? Много?

В т о р о й  к л и е н т. Конечно! Движок — это все-таки вещь.

Ж л у к т а. Бухгалтер — тоже вещь. Да еще же вы хотели главного.

В т о р о й  к л и е н т. Обязательно главного.

Ж л у к т а. Вот видите.

В т о р о й  к л и е н т. Я даже не знаю, как это и оформить — обмен человека на движок.

Ж л у к т а. А это очень просто. Движок возьмет у вас одна организация по государственной цене, а бухгалтер сам придет к вам наниматься. Он и знать ничего не будет.

В т о р о й  к л и е н т. А без движка он не придет?

Ж л у к т а. А без движка он и с места не сдвинется: его не отпустят с места работы.

В т о р о й  к л и е н т (подумав). Все-таки это дорого.

Ж л у к т а. Не хотите, не надо. Пусть вам движок балансы подводит. (Кричит.) Андрей Семенович! Что же это вы знакомых не узнаете?

В т о р о й  к л и е н т. Куда движок доставить?

Ж л у к т а (пишет в блокноте, вырывает листок и дает второму клиенту). Вот по этому адресу.

В т о р о й  к л и е н т  берет листок и уходит. Входит  А н д р е й  С е м е н о в и ч.

(Фамильярно сует ему руку.) Хотел потихоньку прошмыгнуть, чтобы я и не заметил? Нет, брат! Я тебя увидел, как только ты в сад вошел.

А н д р е й  С е м е н о в и ч. Рыбак рыбака видит издалека.

Ж л у к т а. От меня брат, как от судьбы, никуда не уйдешь.

А н д р е й  С е м е н о в и ч. Что, опять?

Ж л у к т а. Да, понимаешь, нужно пополнить.

А н д р е й  С е м е н о в и ч. Зашибаешь ты здорово, Демьян Демьянович.

Ж л у к т а. Не для себя. Я ведь больной человек, мне нельзя.

А н д р е й  С е м е н о в и ч. А что такое?

Ж л у к т а. Рак или жаба… Врачи никак не разберут.

А н д р е й  С е м е н о в и ч. Ну, если жаба, тогда понятно: она влагу любит. Рак тем более.

Ж л у к т а. Для товарища Конягина. Ты ведь знаешь, он любит иногда рюмку выпить, организм его требует. Дома одному неудобно, вот он и приезжает ко мне по субботам. Он, конечно, тебе не скажет — дай водки! А у меня тоже нет своих запасов. Ты сам это должен понимать.

А н д р е й  С е м е н о в и ч. Белой — пожалуйста.

Ж л у к т а. А коньячку?

А н д р е й  С е м е н о в и ч. Нет.

Ж л у к т а. И как тебе не стыдно врать, Андрей Семенович! Вчера только я пил твой коньячок у одного приятеля.

А н д р е й  С е м е н о в и ч. Был, да уже нет. Несколько бутылок осталось для больных.

Ж л у к т а. Больным — киселек, молочко, манная кашка. Да если уж на то пошло, так мы тоже больные.

А н д р е й  С е м е н о в и ч. Жаба, говоришь?

Ж л у к т а. Жаба, чтоб ей пусто было.

А н д р е й  С е м е н о в и ч. Что с тобой сделаешь… Для жабы придется поискать. (Уходит.)

Ж л у к т а (снимает шляпу). Лучезарному мое почтение!

Л у ч е з а р н ы й (входит). Мое почтение выдающемуся деятелю искусства!

Ж л у к т а. Что, пришли в сад вдохновения набираться?

Л у ч е з а р н ы й. Уже набрался, иду домой.

Ж л у к т а. Понимаю: вы хотите сразу на бумагу и в редакцию.

Л у ч е з а р н ы й. Вы угадали.

Ж л у к т а. По рублю за строчку.

Л у ч е з а р н ы й. Нам хотя бы по рублю. Правда, у некоторых творческих работников размах гораздо более широкий, но нам за ними не угнаться.

Ж л у к т а. Уел! Ах, уел! Ха-ха-ха! (Хлопает Лучезарного по плечу.) А признайтесь, с кем это вы тут вдохновения набирались?

Л у ч е з а р н ы й. Да вот, на лоне природы.

Ж л у к т а. А не было ли здесь еще какого-нибудь лона?

Л у ч е з а р н ы й. Вас это очень интересует?

Ж л у к т а. Очень. Дело в том, что к этому лону я тоже имею некоторое касательство.

Л у ч е з а р н ы й. Например?

Ж л у к т а. Злые языки говорят, что вы приударяете за моей женой.

Л у ч е з а р н ы й (смутившись). Так что вы от меня хотите?

Ж л у к т а. Я мог бы вызвать вас на дуэль, но мне это невыгодно. Если я прострелю вашу гениальную башку, так потомки заклеймят меня проклятием за то, что я загубил молодой талант в самом его расцвете. Если вы меня застрелите, так опять же мне худо. Поэтому я не требую от вас удовлетворения.

Л у ч е з а р н ы й. Благодарю, что вы даровали мне жизнь.

Ж л у к т а. Единственно, что я могу сделать из ревности, это распить с вами бутылку коньяку.

Л у ч е з а р н ы й. Моего, конечно? Это очень любезно с вашей стороны.

Ж л у к т а. Коньяк должен быть ваш, но поскольку у вас его нет и достать вы его не можете, то, так и быть, приходите ко мне. Где мое не пропадало.

Л у ч е з а р н ы й. Я ошеломлен вашим великодушием! Где это видано, чтобы протори — убытки возмещал сам потерпевший!

Ж л у к т а. Насчет убытков я спокоен. Насколько я могу судить, дело ограничивается одной поэзией и никогда не дойдет до…

Л у ч е з а р н ы й. До прозы.

Ж л у к т а. До драмы.

Я з в а (который подошел незаметно). Но оно может дойти до комедии.

Ж л у к т а. А, Мольер явился! Вот вам сюжет для комедии под названием «Напрасные потуги». Этот пламенный юноша хочет отбить у меня мою жену. И чем же? Худосочными стишками. Что вы на это скажете?

Я з в а. Я тоже скажу — напрасные потуги. Клавдию Петровну стишками не возьмешь.

Ж л у к т а. Чудак человек! Он думает, что женщины питаются поэзией. Спросите у меня, чем они питаются. Ты ее сначала мясом накорми, дай выспаться, да выгуляться вволю, одень хорошо, тогда ее и на поэзию потянет. Тогда она и над стихами может повздыхать. А пока вы ничего этого дать ей не можете, так вы для меня не соперник.

Л у ч е з а р н ы й. Не слишком ли вы уверены в себе?

Ж л у к т а. Могу пари держать, что вы останетесь с носом. Вот Язва свидетелем будет.

Я з в а. Не знаю, как кто, а я наверняка буду в выигрыше. Он ли останется с носом, вы ли с рогами, рюмка мне будет.

Ж л у к т а. Вот что значит сатирик! Он сразу в корень глядит, а не парит в облаках, как некоторые лучезарные поэты. Как наша комедия?

Я з в а. Пишется.

Ж л у к т а. Скоро будем смотреть?

Я з в а. Жду, когда мой главный герой потерпит крах.

Ж л у к т а. Все в ваших руках. Вы, как автор, можете вмешаться и ускорить этот крах.

Я з в а. Видно, придется, а то эта свинья еще пять лет будет жить да похрюкивать. Ему наплевать, что мне нужно скоро комедию заканчивать, что я давно уже аванс проел.

Ж л у к т а. Бедняга.

Я з в а. Как ваши дела? Я вас уже несколько дней не видел.

Ж л у к т а. Слава богу.

Я з в а. Правда, взглянув на вас, сразу можно сказать, что дела у вас — слава богу.

Ж л у к т а. Разве я так хорошо выгляжу?

Я з в а. Как бутон.

Л у ч е з а р н ы й. Я думаю, что вам с такой довоенной физиономией неудобно даже по улице ходить!

Ж л у к т а (проводит рукой по лицу). А чего? Ничего. Напрасно вы так…

Л у ч е з а р н ы й. Люди на фронтах умирают, война, трудности, а вы как будто из иного мира прибыли.

Ж л у к т а. Не всем же умирать, кому-нибудь и жить нужно. А уж если жить, так жить по-человечески. Это мое правило, которого я придерживаюсь при всех обстоятельствах.

Я з в а. Меня удивляет не столько ваше правило, сколько блестящее проведение его в жизнь. В чем секрет вашего успеха, я так и не могу понять.

Ж л у к т а. Никакого секрета здесь нет. Есть способность ответить на запросы жизни. Я — маленькая поправка в системе распределения. Правда, из-за этого мне пришлось отложить свои творческие замыслы.

Я з в а. Поправка к системе распределения. Это уже целое теоретическое обоснование того, что мы называем…

Ж л у к т а. Блатом, вы хотите сказать?

Я з в а. Может быть, и так. Не объясните ли вы нам более популярно, какая такая поправка?

Ж л у к т а. Пожалуйста, товарищи, заходите вечерком ко мне, я вам все объясню. А пока до свидания. Тороплюсь, дела. (Уходит.)

Л у ч е з а р н ы й. Видал, каков фрукт!

Я з в а. Чудесный. И притом совсем уже зрелый. Тряхнуть, он и упадет. И я его тряхну! (Вынимает блокнот и записывает.) «Поправка к системе распределения. Блатбюро. Жлукта и компания». (Лучезарному.) Слушай, насчет Клавочки у тебя в самом деле есть какие-нибудь намерения?

Л у ч е з а р н ы й. А знаешь, она мне нравится!

Я з в а (имея в виду новый сюжетный ход). Ну-ну! Кажется, наклевывается. (Записывает.)

Л у ч е з а р н ы й. Красивая женщина. И совсем не такая пустая, как может показаться на первый взгляд.

Я з в а. Да так оно и есть. (Записывает.)

Л у ч е з а р н ы й. Ты согласен? И как глубоко чувствует поэзию!

Я з в а. Чудесно! Это нам и нужно.

Л у ч е з а р н ы й. Назло этой самодовольной свинье возьму и отобью.

Я з в а. Прекрасный ход! Лучшего не придумаешь.

Л у ч е з а р н ы й (мечтает вслух). Научится работать, будет мне хорошим помощником в жизни… Будет и у меня жена — прекрасная чуткая женщина… А там и ребятишками обзаведемся…

Я з в а (срывается с места). Друг! Дай я тебя поцелую! (Обнимает.)

Л у ч е з а р н ы й. Ты одобряешь мое решение?

Я з в а. Всей душой.

Л у ч е з а р н ы й. Нет, в самом деле?

Я з в а. Ну как же! Ты понимаешь, что ты меня выручил?! Я с этой несчастной Клавой вожусь уже несколько месяцев, не знаю, что с ней делать. Ни богу свечка, ни черту кочерга. А тут нашелся олух…

Л у ч е з а р н ы й. Какая же ты свинья после этого!

Я з в а. Извини, пожалуйста… Нашелся благородный юноша, прекрасный поэт, который силой своего вдохновения вырвал несчастное создание из рук этого отвратительного паука. Из паразита сделал человека полезного для общества. И притом заметь: порок в лице Чарского наказан, добродетель в лице Клавы восторжествовала. Лучшей концовки и не придумаешь. Скажи правду, ты поэзией покорил сердце этой женщины?

Л у ч е з а р н ы й. Только поэзией.

Я з в а. Тогда ты настоящий поэт, и я даю торжественное обещание не называть тебя больше дворником. Никогда не думал, что твои стихи имеют такую неотразимую силу. Почитай, пожалуйста! Это, должно быть, чудесные стихи.

Л у ч е з а р н ы й (чувствуя себя неудобно). Ничего особенного, обыкновенные стихи.

Я з в а. Ты уж не скромничай, давай читай!

Л у ч е з а р н ы й. Что тебе читать, ты ведь не девушка.

Я з в а. Никаких отговорок! Я не отстану, пока стихи не покажешь.

Л у ч е з а р н ы й. Да знаешь…

Я з в а. Ничего не знаю! Давай сюда!

Л у ч е з а р н ы й. Тебе эти стихи уже знакомы.

Я з в а. Откуда? Нет, ты мне читал только плохие свои стихи.

Л у ч е з а р н ы й. Дело в том, что я ей читал стихи не свои.

Я з в а. А чьи же?

Л у ч е з а р н ы й. Занял для такого случая у одного известного поэта. Вот они!

Я з в а (рассматривая рукопись). Здорово! Ха-ха-ха! Ей-богу, ловко! Чужими стихами соблазнить чужую жену — это не всякий сумеет. И чью жену! Самого Демьяна Демьяновича. Жулик жулика обжулил. Мольер. Настоящий Мольер! (Записывает в блокнот.)

Л у ч е з а р н ы й. Ты не подумай в самом деле вплести меня в свою комедию.

Я з в а. А как же ты думал?

Л у ч е з а р н ы й. Убирайся ты к черту!

Я з в а. А что же я, одного Чарского выводу? Надо же для этой свиньи создать подходящее окружение.

Л у ч е з а р н ы й. Я категорически протестую!

Я з в а. А это уж от тебя не зависит!

Л у ч е з а р н ы й. Тогда я отказываюсь от своих намерений в отношении Клавдии Петровны.

Я з в а. Слушай, будь другом, не порть мне комедию! Уже все так хорошо наладилось, а ты начинаешь артачиться. Черт с тобой, я не напишу, что ты ей читал чужие стихи. Это останется между нами. Что ты вообще никудышный поэт…

Л у ч е з а р н ы й. Категорически протестую!

Я з в а. Нет-нет, я этого тоже не напишу. Я выведу тебя гениальным поэтом и благородным юношей. Имею же я право на творческий вымысел? Только обещай, что план свой ты доведешь до конца.

Л у ч е з а р н ы й. Ну, если так…

Я з в а. Дай руку!

Л у ч е з а р н ы й. Вот тебе рука.

Я з в а. Теперь я вижу финал комедии.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Квартира Жлукты.

Ж л у к т а  сидит за столом без пиджака. Перед ним с папкой в руках сидит его помощник  С т е п а н  А н д р е е в и ч.

Ж л у к т а. Ну, как наши дела, Степан Андреевич? У вас что-то вид усталый.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Заморился, Демьян Демьянович. С утра до вечера мотаюсь по городу.

Ж л у к т а. Но не зря же.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Конечно, результаты есть.

Ж л у к т а. Вы на мою новую квартиру не заходили?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Заходил.

Ж л у к т а. Ну, что вы скажете?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Здесь ничего не скажешь.

Ж л у к т а. Неплохая, правда?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Ну! Не плохая! Игрушка!

Ж л у к т а. Жить можно. Думаю к именинам выехать из этой конуры. Гостей принимать буду уже в новой квартире. Только полы высохнут ли?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Высохнут. Такая погода стоит… Два-три дня, и высохнут.

Ж л у к т а. Да… Ну, как наши дела?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Ничего. Несколько операций из тех, о которых мы вчера говорили, я провел удачно.

Ж л у к т а. И в результате?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Десять тысяч рублей (вынимает из кармана пачку денег и кладет на стол), два пуда пшеничной муки и пуд меду.

Ж л у к т а. Хороший мед?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Попробуйте. Плохого я не взял бы.

Ж л у к т а. Медок — это хорошо… К именинам.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Ну, на завтрашний день у меня здесь…

Ж л у к т а (перебивая). Минуточку… Я хотел сказать вам несколько слов…

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Я вас слушаю, Демьян Демьянович.

Ж л у к т а. Скоро месяц, как вы работаете у меня помощником, и уже более или менее освоились со своими обязанностями. Теперь запомните несколько правил, которых вы должны придерживаться. Первое: никогда не отказывайте клиенту.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Я так и делаю.

Ж л у к т а. Мы все можем — вот наш девиз. Из-под земли достать, а дать клиенту то, что он хочет. Второе: проведя операцию, умейте остаться в стороне. Мы являемся только посредниками между клиентами, и ни за что не отвечаем. Юридическую и материальную ответственность несут они сами.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Не беспокойтесь. Демьян Демьянович, насчет этого я стреляный воробей.

Ж л у к т а. Третье: не путайте меня во всякие мелкие дела. Делайте все сами, только давайте мне отчет. Меня знают только некоторые клиенты. Для всего остального человечества я — творческий работник. Понятно?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Все понятно, хоть бы вы даже и не говорили.

Ж л у к т а. Тем лучше. Значит, я не ошибся, взяв вас к себе в помощники. Теперь докладывайте, что у вас на завтрашний день?

С т е п а н  А н д р е е в и ч (раскрывая папку). На завтрашний день у нас имеются следующие предложения… Клиент номер один — берет бензин, дает пиломатериалы.

Ж л у к т а. Можем.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Клиент номер два — берет легковую машину, дает грузовую.

Ж л у к т а. Можем, с придачей.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Хорошо. Клиент номер три — берет аборт, дает что угодно.

Ж л у к т а. Сама обращалась к вам?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Нет. Ее доверенное лицо говорило под большим секретом. Я даже не знаю фамилии клиента.

Ж л у к т а. Что вы ответили?

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Советовал обратиться непосредственно к вам.

Ж л у к т а. Правильно.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Клиент номер четыре — берет козу, дает плюшевый диван.

Ж л у к т а. Ну, это мелочь. Посмотрите там сами.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Клиент номер пять — берет фанеру, дает театральные контрамарки.

Ж л у к т а. Можем.

С т е п а н  А н д р е е в и ч. Клиент номер шесть…

К л а в а (просовывает голову в дверь). Дима, ты скоро освободишься?

Ж л у к т а. Я тебе нужен?

К л а в а. Тебя хочет видеть Александра Михайловна.

Ж л у к т а. Для Александры Михайловны я свободен. (Кладет деньги в ящик стола; Степану Андреевичу.) Мы с вами завтра докончим. (Надевает пиджак.)

С т е п а н  А н д р е е в и ч, закрыв папку, поспешно уходит. Входят  А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а  и  К л а в а.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Здравствуйте!

Ж л у к т а (идя ей навстречу). Здравствуйте, Александра Михайловна! (Целует руку). Как поживаете? Вы как будто переменились.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Нездоровится. Пришла просить вас, Демьян Демьянович, может быть вы помогли бы мне в одном деле.

Ж л у к т а. Все, что могу.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Клавочка, вы меня извините! Я хочу поговорить с Демьяном Демьяновичем с глазу на глаз. (Через силу улыбнувшись.) Думаю, что вы ревновать не будете.

К л а в а (с обидой в голосе). Пожалуйста! (Уходит.)

Александра Михайловна опускается на диван и закрывает лицо руками.

Ж л у к т а. Что с вами? Может воды дать?

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Не надо!

Ж л у к т а. Вам нехорошо?

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. У меня большое несчастье.

Ж л у к т а. Дома что-нибудь случилось?

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Мне стыдно вам говорить.

Ж л у к т а. Что за глупости! Что мы — первый день знакомы с вами?

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Я влипла.

Ж л у к т а. Как это понимать?

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Забеременела.

Ж л у к т а. Господи боже мои! Так чего же вы волнуетесь? Для замужней женщины это вполне нормальная вещь.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а (в отчаянии). Я не могу рожать! Вы понимаете? Не могу!

Ж л у к т а. Ну, пожалуйста! Организуем вам справку, что вы не можете рожать по состоянию здоровья, и ложитесь в больницу. Я только не знаю, почему вы ко мне обращаетесь. Иван Данилович и сам бы мог это устроить.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Он не должен знать. Это случилось без него.

Ж л у к т а. А, понимаю… Тогда ваше положение действительно щекотливое.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Спасите меня!

Ж л у к т а. Постойте, постойте… Что же нам тут придумать? Он в командировку никуда не едет?

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Никуда!

Ж л у к т а. Родственников у вас в соседнем городе нет?

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Нет.

Ж л у к т а. Нужно их выдумать и поехать к ним в гости.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. И что же — в чужом городе?.. К кому я там могу обратиться? Кто мне поможет?

Ж л у к т а. С вами поедет мой помощник.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. О, нет! Он разболтает.

Ж л у к т а. Не беспокойтесь, я знаю, кого посылаю. Только это связано с некоторыми расходами.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. У меня есть золотые часы, летнее пальто, туфли… Я скажу мужу, что в вагоне украли. Что хотите возьмите, только спасите.

Ж л у к т а. Завтра я вам скажу, в каком городе у вас есть родственники и когда поехать в гости.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а (встает). Спасибо! (Протягивает руку.) Век не забуду вашей услуги.

Ж л у к т а (целует ее руку, потом подносит к уху). Тикают… Хорошие часики. (Не выпуская руки.) Это вам в наказание за нашу строптивость.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Грешно вам издеваться надо мной.

Ж л у к т а. А вы надо мной издевались?

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Давайте лучше не вспоминать.

Ж л у к т а. А может быть, я сам с вами поеду в гости к вашим родственникам? Вдвоем мы как-нибудь убережем от воров ваши часы и пальто.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Я в ваших руках, но не требуйте от меня этого.

Ж л у к т а. Я вас провожу, и мы обсудим этот вопрос всесторонне.

Ж л у к т а  надевает шляпу, уходит вместе с  А л е к с а н д р о й  М и х а й л о в н о й.

К л а в а (входит). Ушли… Что у них за секрет такой, что даже меня из комнаты выставили? Не нравится мне это.

Ж л у к т а (входит, вынимает из ящика стола пачку денег, кладет их в комод и запирает на ключ). Ты не забыла, что сегодня суббота?

К л а в а. Обед почти готов.

Ж л у к т а. А закусочка и все прочее?

К л а в а. Все готово.

Ж л у к т а. Если Антон Макарович придет без меня, скажи, что я буду через полчасика.

К л а в а. А куда ты?

Ж л у к т а. Надо проводить, неудобно.

К л а в а. Если ты каждого клиента будешь провожать, так и дня не хватит.

Ж л у к т а. Ты говоришь глупости. Не все клиенты одинаковы.

К л а в а (язвительно). Ну, конечно. Зачем она приходила?

Ж л у к т а. Так, по одному делу.

К л а в а. Достать что-нибудь хочет?

Ж л у к т а. Она уже достала.

К л а в а. Так в чем же дело?

Ж л у к т а. Теперь бы рада избавиться, да не знает как.

К л а в а. А что такое?

Ж л у к т а. Золотые часы и еще кое-что. Извини, она там ждет. (Уходит.)

К л а в а (одна). Часы! Подумаешь, секрет какой! Ради этого надо было вдвоем запираться! Нет, здесь дело нечисто. И какое нахальство — на глазах у меня! А я, дура, все берегусь да остерегаюсь. Третьего дня поцеловать хотел, так и то не разрешила. А он тоже растяпа… Сразу видно, что поэт. Другой бы добивался, а он и руки опустил. Только вздыхает да стихи читает. Даже раскаиваюсь, что была так неласкова с ним. Теперь неизвестно, когда еще такой случай представится. Посмотрит, что такая недотрога, да и плюнет. А жалко, парень хороший… И поэт все-таки. (Поет.)

«Помню, помню я те росы,

ивы над рекою,

расплетал мне милый косы

ласковой рукою…».

А дальше слов не знаю, забыла.

Л у ч е з а р н ы й (входит). Можно?

К л а в а (в испуге). Ой!

Л у ч е з а р н ы й (смущенный). Я, видно, некстати… Тогда извините. (Хочет уйти.)

К л а в а. Да нет, пожалуйста! Только так неожиданно…

Л у ч е з а р н ы й. Я вас испугал?

К л а в а. Нет, ничего.

Л у ч е з а р н ы й (оправдываясь). Это я к Язве шел, да его дома нет, так я думал, он у вас.

К л а в а. Нет. Никого нет.

Л у ч е з а р н ы й. Тогда извините! (Хочет уйти.)

К л а в а (в отчаянии). Подождите! А стихи?

Л у ч е з а р н ы й (задерживаясь в дверях). Какие стихи?

К л а в а. У вас, наверно, новые стихи есть?

Л у ч е з а р н ы й. Новые? Нет. Какие были, я вам все прочитал.

К л а в а. Знаете, какая досада… Я забыла ту песню про косы. Она с вами?

Л у ч е з а р н ы й. Со мной.

К л а в а. Прочтите, пожалуйста! Я хочу запомнить.

Л у ч е з а р н ы й (нерешительно). Так у вас же, наверно, времени нет?

К л а в а. Ничего, прочтите.

Л у ч е з а р н ы й (опасливо). Я на улице встретил вашего мужа.

К л а в а. Он вернется только через полчаса. Прочитайте. (Садится на диван, приготовившись слушать.)

Лучезарный вынимает тетрадь и собирается читать стоя.

А вы садитесь.

Лучезарный садится на стул.

Сюда, на диван. Лирика теплее звучит, если ее слушать вблизи.

Лучезарный садится на диван.

Ближе подвиньтесь. Вот так, чтобы и я могла читать. Так мне легче будет запомнить. Теперь читайте.

Л у ч е з а р н ы й (читает).

«Помню, помню я те росы,

ивы над рекою,

расплетал мне милый косы

ласковой рукою».

К л а в а. Замечательно. (Склоняет голову Лучезарному на плечо.)

Л у ч е з а р н ы й (читает еще с большим воодушевлением).

«Где ж теперь ты, мой соколик?

Где ты, сокол ясный?

Иль в лесу, иль в чистом поле

бой ведешь опасный?»

К л а в а. Подождите минутку… (Про себя повторяет строфу.) Так. Теперь буду помнить. Скажите, а прозой вы тоже пишете?

Л у ч е з а р н ы й. Приходится иногда.

К л а в а. Скажите мне прозой что-нибудь!

Л у ч е з а р н ы й. Что же вам сказать?

К л а в а. Скажите обо мне что-нибудь.

Л у ч е з а р н ы й. Ничего не выйдет.

К л а в а. Почему?

Л у ч е з а р н ы й. О вас я могу только стихами.

К л а в а. А вы попробуйте. Скажите, например, думаете ли вы когда-нибудь обо мне?

Л у ч е з а р н ы й. Я думаю о вас день и ночь. Даже когда сплю, вы являетесь мне во сне.

К л а в а. Ну, и… что же вы тогда делаете?

Л у ч е з а р н ы й. Я целую ваши руки, ваши губы, ваши чудесные глаза.

К л а в а. А как вы это делаете?

Л у ч е з а р н ы й. Я не могу вам этого выразить словами.

К л а в а. Вообразите, что это во сне.

Л у ч е з а р н ы й. Во сне я вас обнимаю вот так (обнимает) и целую вашу розовую щечку — вот так. (Целует.)

К л а в а. А вы говорили, что прозой у вас не выйдет.

Л у ч е з а р н ы й. Потом я вас во сне обнимаю вот так и целую в самые губки — вот так. (Целуются.)

Стук в дверь, которого Лучезарный и Клава не слышат. Входит  Я з в а.

К л а в а (увидев Язву). Ай! (Высвобождается из объятий.) Как вам не стыдно! Не постучались даже.

Я з в а. Не волнуйтесь, комедия развивается нормально. Пока неверный муж устраивает свидание с одной из своих любовниц, его верная жена… и так далее. (Вынимает блокнот и записывает.)

К л а в а. Что вы там царапаете? Это мне товарищ Лучезарный свой сон рассказывал, а вы напишете черт знает что.

Я з в а (пишет). Отметим: «Акт второй, картина пятая — сон поэта Лучезарного».

Л у ч е з а р н ы й. Это свинство — вмешиваться в чужие интимные дела! Ты не имеешь на это никакого права.

Я з в а. Как?! Автор комедии не имеет нрава показывать интимную жизнь своих героев? И вообще это не твое дело. Какой-то второстепенный персонаж хочет учить автора, что ему показывать и что нет.

Л у ч е з а р н ы й. Твое нахальство меня возмущает.

Я з в а. Хватит! Давай не будем. Скажи лучше, каковы твои ближайшие намерения в отношении Клавдии Петровны. Как автор, я должен это знать.

Л у ч е з а р н ы й. Это я скажу самой Клавдии Петровне.

Я з в а. Только не тяни, пожалуйста. А у вас, Клавдия Петровна, какие намерения в отношении этого моего героя?

К л а в а. У меня нет никаких намерений.

Я з в а. А если он скажет, что страшно вас любит?..

К л а в а. Так он же этого не говорит.

Я з в а. Что он жить без вас не может?

К л а в а. Я этого от него не слышала.

Я з в а. Если он захочет вырвать вас из лап аспида и василиска Демьяна Жжж… Чарского и сделать вас подругой жизни, постоянным источником своего поэтического вдохновения?

К л а в а. Не сватать ли вы меня собираетесь?

Я з в а. Автору приходится быть и сватом по совместительству.

К л а в а. Я вам на это ничего не скажу.

Я з в а. Почему?

К л а в а. Я должна подумать.

Я з в а. Понимаю: вы хотите свое последнее слово сказать в последнем акте. Что ж, пусть будет так. Но там я вам уже развяжу языки. Хватит! Пора кончать эту комедию. Иначе будет топтание на месте, чего зритель терпеть не может. Между прочим, я слышал, что скоро именины Демьяна Демьяновича?

К л а в а. Через две недели.

Я з в а. Вот это и будет финалом комедии. Только вы, Клавдия Петровна, постарайтесь, чтобы мы с ним (указывает на Лучезарного) тоже были приглашены.

К л а в а. Он сам приглашает своих гостей.

Я з в а. Скажите, что мы ему сюрприз готовим.

К л а в а. Хорошо, скажу. Только чтобы без скандала.

Я з в а. Даю слово, что мы будем вести себя, как сознательные граждане.

К л а в а (спохватившись). Ай, у меня же курица пережарится.

Я з в а. Автор разрешает вам выйти за кулисы.

Клава убегает.

Л у ч е з а р н ы й. Ты в самом деле пишешь эту комедию, или только дурачишься?

Я з в а. Я уже к финишу подхожу, а он — дурачишься.

Л у ч е з а р н ы й. По-моему, ничего у тебя не выйдет.

Я з в а. А по-моему, выходит.

Л у ч е з а р н ы й. Выйти-то, может быть, и выйдет, только что это будет за пьеса? Что ты в ней покажешь? Возишься все время с этим блатняком и его клиентами.

Я з в а. Моя задача — показать те болячки, которые иногда появляются на нашем здоровом теле. Показать для того, чтобы скорее от них избавиться.

Л у ч е з а р н ы й. Слишком уж сгущены краски.

Я з в а. Это в отношении Жлукты краски сгущены? Ну, знаешь… В этой бочке пакости так густо перемешены жадность, подлость, цинизм, нахальство, что больше сгустить и невозможно. Нет, я с наслаждением вонзаю острие своего пера в эту отвратительную тушу.

Л у ч е з а р н ы й. Ну, пусть Жлукта-Чарский, а эти все, что пользуются его услугами?

Я з в а. А эти все пусть не обижаются, если я сгоряча задену кого-нибудь из стоящих вблизи него.

Л у ч е з а р н ы й. Но их у тебя много. Что скажет на это зритель?

Я з в а. Зритель? А вот спроси у зрителей: много ли среди них найдется таких, которые ни разу не пользовались услугами какого-нибудь Жлукты? Им и в голову не приходит, что иногда они сами своими необдуманными поступками помогают жлуктам расти и плодиться. Так пусть же посмотрят на себя со стороны да посмеются, а посмеявшись — подумают. Кроме того, ты еще не знаешь, чем все кончится, и не можешь судить, удалась комедия или нет.

Л у ч е з а р н ы й. Что ни говори, а в ней нет почти ни одного положительного героя.

Я з в а. Как! А мы с тобой?

Л у ч е з а р н ы й. Тоже мне герои!

Я з в а. А чем ты не герой? Хороший газетный работник, бывший драматург и будущий поэт. Образ, правда, бледноватый немного. Единственное своеобразие тут то, что ты чужими стихами соблазняешь чужих жен.

Л у ч е з а р н ы й. Тсс, услышит.

Я з в а. Молчу, молчу… А я уже тем герой, что взялся за написание этой комедии, рискуя поскользнуться и сломать себе ногу.

Входит  К л а в а.

Те же и Клавдия Петровна.

К л а в а. Муж идет.

Я з в а. Уйдем и освободим сцену для центрального героя. (Уходит.)

Л у ч е з а р н ы й, задержавшись в дверях, целует Клаву. Уходит.

К л а в а (шепчет). Приходите завтра.

Входит  Ж л у к т а.

Ж л у к т а. Ко мне никто не приходил?

К л а в а. К тебе? Нет, никто.

Ж л у к т а (глядя на Клаву). Какая ты розовая!

К л а в а. От плиты.

Ж л у к т а. Выходит, тебе полезло стоять у плиты.

К л а в а. Ну, устроил ты ей?

Ж л у к т а. Устрою, это мелочь. Есть поважнее дела.

К л а в а. Какие?

Ж л у к т а. Нужно к именинам готовиться.

К л а в а. Переедем на новую квартиру, тогда уж.

Ж л у к т а. Пироги там и прочее, что по твоей линии, рано, конечно. А по моей линии пора начинать. Нужно общественное мнение подготовить. По городу должны пойти слухи что Чарский собирается именины справлять.

К л а в а. Подумаешь, важное событие!

Ж л у к т а. Гм… А ты, пожалуй, права: именины — это маловато. Давай объявим, что Чарский готовится юбилей свой праздновать.

К л а в а. Какой юбилей?

Ж л у к т а. Двадцатилетней деятельности.

К л а в а. Какой деятельности?

Ж л у к т а. Какой-нибудь… Ну, скажем, художественной, сценической.

К л а в а. А если скажут: покажи свое творчество?

Ж л у к т а. Нет, все сгорело, война.

К л а в а. А зачем тебе это нужно?

Ж л у к т а. Я хочу пригласить на банкет начальство. Лишняя заручка никогда не помешает. Просто на именины могут и не пойти — хоть бы тот же Бывалов. А если юбилей, тут уж, другое дело — должны уважить. Хорошо бы, в печати статейка появилась. Язва мог бы это сделать, а не догадается, шельмец.

К л а в а. Он говорил, что готовят с Лучезарным тебе какой-то сюрприз.

Ж л у к т а. К именинам?

К л а в а. Да. Только нужно, чтобы ты их на вечер обязательно пригласил.

Ж л у к т а. Начальство будет, неудобно. Может быть, послать им домой пол-литра и закуски, пусть выпьют?

К л а в а. Обидятся.

Ж л у к т а. Пригласить, говоришь? Разве в качестве представителей прессы? А что, это, может быть, и неплохо. Солидно даже. Поставим им отдельный столик… Лучезарный мог бы мне ведь и стихи посвятить. Ты ему намекни при случае об этом.

К л а в а. Почему я должна ему намекать?

Ж л у к т а. Потому, что он тебе свои стихи читает, а не мне.

К л а в а. Выслеживаешь?

Ж л у к т а. Клиенты мне говорят.

К л а в а. Шпионов завел?

Ж л у к т а. Чепуху ты говоришь. Вообще меня это мало тревожит, но ты должна держать себя приличнее.

К л а в а. Чья бы корова мычала, а твоя бы и помолчала.

Ж л у к т а (угрожающе). Смотри! Я мычу, мычу, да и зареветь могу.

Стук в дверь.

Пожалуйста!

К о н я г и н (входит). Добрый день!

Ж л у к т а (быстро идет ему навстречу). Добрый день, Антон Макарыч!

К о н я г и н (подходит к Клавдии Петровне). А вы все цветете, Клавдия Петровна.

К л а в а. Весна, Антон Макарыч.

К о н я г и н. Молодость, Клавдия Петровна, а не весна. Молодость человека красит. Мне уже и весна не помогает.

К л а в а. Вы совсем еще не старик, Антон Макарыч. За вами еще девушки будут ухаживать.

К о н я г и н. Где уж там! Сама небось не взяла старика, а вон какого орла себе облюбовала. (Дружески хлопает Жлукту по плечу.)

Ж л у к т а. Садитесь, Антон Макарыч. Клава, подай нам, что у тебя там есть.

К л а в а  уходит.

К о н я г и н (садится). Устал я, Демьян Демьянович. До двенадцати, до двух часов каждый день. Вернее — ночь.

Ж л у к т а. Отдыхать нужно, Антон Макарыч. Вы себя совсем не бережете.

К о н я г и н. Какое там отдыхать! Тысячи дел разных. Ляжешь, а они из головы не выходят. Из кожи вылезь, а сделай.

К л а в а  возвращается, ставит на стол бутылку коньяку, рюмки, закуску.

(Берет в руки бутылку, рассматривает этикетку.) «Арарат». Где это вы достали?

Ж л у к т а. Друзья из Москвы прислали. (Наливает.) Выпьем, Антон Макарыч… чтобы скорее пережить нам все эти невзгоды. (Чокаются.)

К о н я г и н (выпивает). А-а-ах! Хорош коньячок! (Закусывает.) Прет окаянный. Ростов опять взял, на Кубань пробирается. Обидно, Демьян Демьянович! До слез обидно. Но свернет он себе башку. Мы ему свернем. Есть еще сила у нас. Соберемся и ударим. Все поднимемся на окаянного. Я пойду, вы пойдете.

Ж л у к т а. Пойдем, Антон Макарыч. Я давно об этом мечтаю, да вот врачи проклятые…

К о н я г и н. Да, я и забыл. У вас ведь рак или жаба, вы говорили.

Ж л у к т а. В том-то и дело, что они и сами не разберут. (Наливает.) Давайте еще по маленькой. (Выпивают.)

К о н я г и н. Замечательный коньячок!

Ж л у к т а. Скоро мы с вами не так еще выпьем, Антон Макарыч.

К о н я г и н. А что такое?

Ж л у к т а. Собираюсь юбилей праздновать.

К о н я г и н. Вот как!

Ж л у к т а. Да. Двадцатилетней деятельности.

К о н я г и н. Тут уж ничего не поделаешь, придется выпить.

Ж л у к т а. Хочу Павла Антоновича пригласить. Как вы посоветуете?

К о н я г и н. А почему же? Надо пригласить.

Ж л у к т а. Не придет ведь.

К о н я г и н. Придет. Занят он, правда, но ради такого случая…

Ж л у к т а. Разве вы замолвите словечко.

К о н я г и н. Я поговорю. Думаю, что придет. Разве уж никак нельзя будет. Ох, вы нас обкормить собираетесь, Клавдия Петровна, посидите с нами.

К л а в а. Я сейчас, Антон Макарыч. (Уходит.)

К о н я г и н. Хорошая у тебя жена, Демьян Демьянович.

Ж л у к т а. Да и вас бог не обидел.

К о н я г и н. Нет, я на Авдотью Карповну ничего не скажу. Она тоже хорошая женщина. Только скучно ей. Я все время занят. Она одна да одна дома… Только с дочкой. «Хоть бы ты, говорит, поговорил с нами». «После войны, говорю. Тогда уж мы отведем душу». (Закуривает.)

Ж л у к т а. У вас новая зажигалка? Ту, должно быть, потеряли?

К о н я г и н. Нет, что вы! Такой дорогой подарок и потерять! Я ее берегу. Пользуюсь только в особо торжественных случаях. А эта у меня так, для повседневного употребления. (Клаве.) Хватит вам носить, Клавдия Петровна. Присядьте с нами да выпейте рюмочку. (Наливает.) Выпьем, Демьян Демьянович, за наших подруг. За твою Клавдию Петровну и за мою Авдотью Карповну. За их заботы о нас, за верность семейному очагу.

Ж л у к т а (поднимая рюмку). Чтобы они и в дальнейшем были нам (выразительно смотрит на Клавдию Петровну) верными женами и хорошими помощницами. (Все трое чокаются и пьют.)

К о н я г и н. Чудесный напиток! (Закусывает.) У тебя я душой отдыхаю, Демьян Демьянович. Никто меня здесь не осудит, не осмеет. С тобой я обо всем могу поговорить. А больше мне не с кем. Товарищей много, а друга нет. И люди они неплохие. Павел Антонович — прекрасный работник. Образованный, умный, а душа не лежит. Начальство он мне. Подчиненного видит, а человека не видит. Николай Андреевич — этот всегда с шуточками, с издевкой. Насмешник. Не так скажешь, сейчас подхватит. А я человек простой, университетов не оканчивал. Хоть и не по-ученому скажу, но от души. Хорошо им, что они имели возможность университеты оканчивать. Обидно, Демьян Демьянович!

Ж л у к т а. Не огорчайтесь, Антон Макарыч. Бог с ними! Вашу работу увидят и оценят. Давайте выпьем за нашу дружбу. (Наливает.)

К о н я г и н (встает). Друг!.. Дай, я тебя поцелую! (Тянется через стол к Жлукте.) Единственный ты у меня друг. (Целуются.) За это выпьем! Клавдия Петровна! За нашу дружбу! Дайте вашу ручку! (Целует ей руку, пьет. Не рассчитав, садится мимо стула, Клава подхватывает его под руку.)

К л а в а. Осторожно! Вы не ушиблись? (Усаживает Конягина на стул.)

К о н я г и н (заплетающимся языком). А я им докажу, что я — это я. И не имеете права смеяться надо мной. Университеты за моей спиной оканчивали…

К л а в а. Закусите, Антон Макарыч.

К о н я г и н. Клавдия Петровна!.. Вашу ручку! (Ловит и целует руку Клавдии Петровны.) Ты, Демьян Демьянович, не гляди на меня так сердито.

Ж л у к т а. Что вы, Антон Макарыч! Я знаю, что вы Клавдии Петровне такой же друг, как и мне.

К о н я г и н. И не обижайся. Я старик, на меня обижаться грех. (Поет.) «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет…» Вашу ручку, Клавдия Петровна! Я хотел поцеловать вашу ручку, а вы не дали.

К л а в а. Вы же поцеловали.

К о н я г и н (удивился). Уже? Смотри ты, какой прыткий! А какую я поцеловал?

К л а в а. Вот эту, правую.

К о н я г и н. А теперь дайте левую, а то ей обидно будет. А ты не гляди, Демьян Демьянович.

Ж л у к т а. Я ничего не вижу. Вот даже отвернулся.

К о н я г и н (держа в своих руках руку Клавдии Петровны). Ты — талант. Ты — гений, Чарский! О, я знаю, кто такой Чарский! Луна? Нет, не луна. Одним словом… Ты твори себе, твори… И не обращай на нас внимания.

Ж л у к т а. Вы меня извините, Антон Макарыч, я на минутку отлучусь. (Уходит.)

К о н я г и н. Ушел?

К л а в а. Ушел.

К о н я г и н. Обиделся?

К л а в а. Нет. Чего ему обижаться?

К о н я г и н (догадывается). А-а, творить ушел. (Не выпуская руки Клавдии Петровны, кладет голову на стол.) Я им докажу, что я — это я. (Затих.)

Ж л у к т а (в дверях.) Готов?

Клава утвердительно кивает головой.

К о н я г и н (поднимает голову). Всегда готов! Налей, друг!

Ж л у к т а. Браво! Налей нам, Клава, по хорошей чарке.

Клава наливает. Конягин тем временем снова положил голову на стол и захрапел.

Угомонился.

К л а в а. Давай положим на диван.

Они поднимают Конягина со стула и кладут на диван.

Сапоги надо бы снять.

Ж л у к т а. Пусть дрыхнет так.

К л а в а. Зачем ты его всегда спаиваешь?

Ж л у к т а. Мое дело дать клиенту то, чего он хочет. Хочет пить, пусть пьет; хочет в жилетку поплакать, пусть поплачет. Жилетка высохнет, а мне такого клиента иметь выгодно. Да и где же ему напиться, как не у меня?

К л а в а. А мне его жаль. Хороший человек, и такое несчастье — выпить любит.

Ж л у к т а. Нам такие и нужны.

Оба уходят.

К о н я г и н (с трудом поднимается и садится). Так это, значит, я — клиент! Угостил, сволочь! Целовался еще… иуда… Клиент. Ему такие нужны… А ты кто такой? Чарский… А кто такой Чарский? Это мы еще посмотрим.

Я з в а (входит). Добрый вечер, Антон Макарович! А где хозяин?

К о н я г и н (манит пальцем). Иди сюда.

Язва подходит.

Скажи, кто я такой?

Я з в а. Заместитель председателя горсовета, насколько мне известно.

К о н я г и н. Это там. (Машет рукой.) Здесь кто я?

Я з в а. А здесь вы, по-моему, гость.

К о н я г и н. А он говорит, что я — клиент.

Я з в а. Вот как! Может быть, для него вы и клиент.

К о н я г и н. Нет, сволочь! Я не клиент, я — человек. Человек я или нет?

Я з в а. Человек.

К о н я г и н. Честный?

Я з в а. Абсолютно.

К о н я г и н. А он?

Я з в а. О нем я этого не скажу.

К о н я г и н. А кто он?

Я з в а. Вы оденьтесь, Антон Макарович. (Натягивает на него пальто.) Вот ваша шапочка. А кто он, это мы уже выяснили. Я вас провожу и расскажу. (Берет под руку и ведет к двери.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Новая квартира Жлукты. Свежие обои, новая мебель, трюмо. Посредине комнаты длинный стол, уставленный бутылками и тарелками с закуской.

К л а в а (раскладывая приборы, считает). Раз, два, три… (про себя) семнадцать, восемнадцать. Кажется, все.

Ж л у к т а (смотрит в бумажку). Павел Антонович — раз, Конягин с женой — два.

К л а в а. Три.

Ж л у к т а. Два и три. (Пробегает глазами список.) Семнадцать, восемнадцать — правильно. Плюс два представителя печати. На их столик пол-литра хватит. (Берет со столика бутылку вина и ставит на большой стол. Повару, который входит с тарелками.) Это телятинка? Ставьте сюда.

К л а в а. Может быть, на тот конец?

Ж л у к т а. Здесь будет сидеть Павел Антонович. Он любит телятинку.

Повар ставит тарелки и уходит.

Ну, вот, кажется, и все. Как стол выглядит? По-моему, ничего.

К л а в а. Совсем хорошо.

Ж л у к т а. Хотел бы я знать, кто еще в городе может закатить такой банкет. (Любуется.) А помнишь, Клава, как мы приехали сюда? Бедные были, как церковные мыши. Ты еще хотела на работу идти… не верила в мои способности. А теперь что ты скажешь?

К л а в а. Недаром тебя называют всемогущим.

Ж л у к т а. Я такой и есть. Если бы кто-нибудь из клиентов попросил у меня трон абиссинского негуса, я бы ему не отказал.

К л а в а. А мне почему-то кажется, что все это могущество держится на волоске.

Ж л у к т а. Ну что ты! Сегодняшний банкет доказывает, что ты не права. Подумай только, кто будет!

К л а в а. Ты думаешь, все придут?

Ж л у к т а. Обязательно. Если уж сам Бывалов обещал быть, так я что-нибудь значу. (Стук в дверь.) Вот уже кто-то идет. Да, да! Пожалуйста! (Идет встречать.)

Входят  Я з в а  и  Л у ч е з а р н ы й.

Я з в а. Поздравляю, поздравляю, поздравляю!

Л у ч е з а р н ы й (становится в позу).

«Прими поздравленье, любезный наш Чарский!

Творишь ты чудесно, живешь ты по-царски,

и, как ни верти здесь и этак и так,

а ты в своем деле, ей-богу, мастак.

Тебе по заслугам воздастся за это.

Многие лета! Многие лета!»

Ж л у к т а (Клаве). Слыхала? (Лучезарному.) Вы бы приберегли это для тоста.

Я з в а. Для тоста мы найдем что-нибудь похлеще.

Ж л у к т а. Спасибо, друзья! (Жмет руки.) Большое спасибо!

Я з в а. Клавдии Петровне мое почтение! И вы сегодня сияете отражением славы, как спутник этого великого светила.

Л у ч е з а р н ы й. Поздравляю! (Жмет Клаве руку и заглядывает ей в глаза; она слегка кивает головой.)

Я з в а. Мы, кажется, не опоздали?

Ж л у к т а. Наоборот, вы явились весьма аккуратно.

Я з в а. Мы боялись пропустить хоть один момент из этого великого торжества.

Ж л у к т а. Вот ваш столик, товарищи. Будьте как дома. Извините, если мы на минутку вас оставим.

Ж л у к т а  и  К л а в а  уходят.

Я з в а (подходит к столику). Хватим по маленькой, пока суд да дело.

Л у ч е з а р н ы й. Давай. Больше вряд ли придется.

Я з в а (наливает). Ты ее предупредил?

Л у ч е з а р н ы й. Да… более или менее.

Я з в а. За успех нашего предприятия!

Пьют и закусывают.

(Клаве, которая вошла в комнату.) Вы, моя героиня, готовы к развязке?

К л а в а (испуганно). Ой! Так скоро?

Я з в а. Роковой час приближается.

К л а в а. Что я должна делать?

Я з в а. Что подскажет вам ваше сердце. Ситуация такова, что любой ваш поступок пригодится мне для финала.

К л а в а. Страшно мне.

Я з в а. Это нормально. В таких случаях всегда бывает страшно.

К л а в а. Он будет преследовать.

Я з в а. У меня есть средство от страха. (Вынимает военный билет Жлукты.) Вот этот талисман. Возьмите, он мне уже сослужил службу.

К л а в а (удивленно). Военный билет! Он у вас?

Стук в дверь. Клава идет встречать гостей.

К о н я г и н (входит). Добрый вечор, Клавдия Петровна! Поздравляю!

К л а в а. Спасибо, Антон Макарович.

К о н я г и н. А где же сам виновник торжества? А вот он. (Жлукте, вышедшему из другой комнаты.) Юбиляру мое почтение! Поздравляю. Желаю долгих лет и всего такого.

Я з в а (тихонько, Лучезарному). Долгих лет пребывания в тюрьме.

Ж л у к т а. Спасибо, Антон Макарович. Большое спасибо, что пришли, не побрезговали.

К о н я г и н. Ну что вы! Такая честь! Разве можно брезговать!

Ж л у к т а. Вы для меня самый дорогой гость.

К о н я г и н. Что там гость! Был бы юбиляр, а гости всегда найдутся.

Ж л у к т а. Только я Авдотьи Карповны что-то не вижу.

К о н я г и н. Болеет, бедняга. Печень ее мучит.

Ж л у к т а. Как жаль! Хоть бы немножко посидела с нами.

К о н я г и н. Не может. Никак не может.

Ж л у к т а. Что ж, придется нам выпить за ее здоровье.

К о н я г и н. Да уж придется. (Оглядывает комнату.) А квартирка у вас неплохая.

Ж л у к т а. Жить можно. В такое время роскошествовать не приходится.

К о н я г и н. А это что у вас за портрет?

Ж л у к т а. Фамильный, можно сказать, Анатолий Васильевич Луначарский.

К о н я г и н. Дядя, значит?

Ж л у к т а. Да.

К о н я г и н. А вы-таки здорово похожи на него. (Подмигивает Язве.)

Я з в а (тихонько, Лучезарному). Как свинья на лебедя.

Ж л у к т а. Как-никак родня все-таки.

К о н я г и н. Сразу видно.

Ж л у к т а. Давно вы у нас не были, Антон Макарович.

К о н я г и н. Очень занят был. Да и Авдотья Карповна хворает.

К л а в а. А мы думали, обиделись на что-нибудь.

К о н я г и н. Ну что вы!

К л а в а. Последний раз ушли от нас так, что мы и не заметили.

Ж л у к т а. Пришли в столовую, смотрим…

К о н я г и н. А клиента и след простыл.

Ж л у к т а (обеспокоенный). Какого клиента?

К о н я г и н. Тьфу ты! Взбрело же! Гостя, хотел я сказать.

К л а в а. А мы уж боялись, как бы с вами чего не случилось в пути.

К о н я г и н. А что может случиться. Невелика дорога. Не дойдешь, раком доползешь.

Ж л у к т а. Шутник вы, Антон Макарович.

П о в а р (высовывает голову из дверей кухни). Можно вас на минутку, Клавдия Петровна?

К л а в а (Конягину). Извините. (Уходит.)

Ж л у к т а (отводит Конягина в сторону). С Павлом Антоновичем говорили?

К о н я г и н. Он просил извинить.

Ж л у к т а (помрачнев). Не захотел приехать.

К о н я г и н. Занят. Ждет звонка из Москвы. Поручил мне поздравить вас.

Ж л у к т а. Хоть не забыл обо мне, и то хорошо.

К о н я г и н. Он про таких людей не забывает.

К л а в а (высунув голову из дверей кухни). Дима, на минутку! Извините, Антон Макарович.

Ж л у к т а (Конягину). И там без меня не обойдутся. (Уходит.)

Я з в а. Может, пока суд да дело, возьмем маленькую, Антон Макарович? (Указывает на рюмку.)

К о н я г и н (отрицательный жест рукой). Нет, кончено! С того самого дня и в рот не беру. Как вспомню, что из-за нее, проклятой, в клиенты попал…

Я з в а. Сегодня мы его будем чествовать как следует.

К о н я г и н. Только ради этого я и пришел.

Я з в а (хлопает рукой по записной книжке). Тут у меня вся его подноготная.

К о н я г и н. А вы передайте это в соответствующие органы.

Я з в а. Органы им займутся само собой. Сначала мы сами устроим ему бенефис. Вы только нам помогите.

Входит  Ж л у к т а, за ним — К л а в а.

Ж л у к т а. Еще раз прошу извинить, Антон Макарович, что оставили вас одних.

К о н я г и н. А мы и не скучали.

Входят  г о с т и, здороваются, поздравляют Жлукту. Женщины окружили его.

П е р в а я  г о с т ь я. Дайте хоть взглянуть на него.

В т о р а я  г о с т ь я. Зажмурься, глаза испортишь.

П е р в а я  г о с т ь я. Цветет. Просто цветет.

В т о р а я  г о с т ь я. Чтобы все искусство так процветало.

П о ж и л а я  г о с т ь я. Уютное гнездышко! Правда, Сеня?

П о ж и л о й  г о с т ь. Какая птичка, такое и гнездышко.

П о ж и л а я  г о с т ь я. Здравствуйте, Клавочка! Как вы мило сегодня выглядите! А какое у вас платье красивое! Когда это вы сшили?

К л а в а. Это мне Демьян Демьянович к юбилею подарил.

П о ж и л а я  г о с т ь я. Чудесное! (Мужу.) Правда, Сеня, красивое платье?

П о ж и л о й  г о с т ь. Не только платье.

П о ж и л а я  г о с т ь я. Хоть бы раз ты мне подарил такое.

П о ж и л о й  г о с т ь. Ты у меня и так хороша.

Жлукта встречает в дверях  А л е к с а н д р у  М и х а й л о в н у  и выходит с ней на авансцену.

Ж л у к т а. Как вы себя чувствуете, Александра Михайловна?

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Благодарю. Я здорова.

Ж л у к т а. Побледнели.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Я думаю.

Ж л у к т а. Но это вам идет. Я очень рад, что все в порядке. (Целует руку, потом подносит ее к уху.) Тикают.

П е р в ы й  г о с т ь (проходя по сцене). Я уже не прочь бы и за стол сесть.

В т о р о й  г о с т ь. Да вот не приглашают.

П е р в ы й  г о с т ь. Должно быть, ждут кого-то.

В т о р о й  г о с т ь. Бывалова, что ли.

П е р в ы й  г о с т ь. Разве он будет?

В т о р о й  г о с т ь. Говорят, обещал.

П е р в ы й  г о с т ь. Кто он такой, этот Чарский?

В т о р о й  г о с т ь. Понятия не имею.

П е р в ы й  г о с т ь. Если бы пришлось тост провозгласить, так неизвестно, что и говорить.

В т о р о й  г о с т ь. В этом без нас разберутся. Наше дело выпить да закусить как следует.

П е р в ы й  г о с т ь. А выпить, кажется, есть что.

Я з в а (Лучезарному). Жаль мне этих ребят. Придется им уйти, не солоно хлебавши.

Ж л у к т а. Товарищи, прошу к столу! Антон Макарович, сюда, пожалуйста.

Гости рассаживаются.

(Увивается возле Конягина.) Вам коньячку?

К о н я г и н. Все равно. Можно и коньячку.

Ж л у к т а. Товарищи, прошу налить!

Я з в а. Я предлагаю выбрать тамаду. Хозяин пусть будет только хозяином.

Ж л у к т а. Тогда попросим Антона Макаровича.

Г о л о с а. Антона Макаровича! Товарища Конягина!

П о ж и л о й  г о с т ь. Он у нас человек бывалый и выносливый. Ему и чарку в руки.

К о н я г и н. Спасибо за доверие. Постараюсь его оправдать. (Встает.) Я предлагаю первый тост за нашего славного юбиляра, за…

Я з в а (встает). Товарищ тамада! Прошу слова для внеочередного заявления.

Г о л о с а. Как это бестактно!

— Выскочил некстати. Кто он такой?

Я з в а. Я понимаю, товарищи, ваше нетерпение и законное возмущение, но прошу минуту внимания.

К о н я г и н. Говорите, что у вас там.

Я з в а. Мы с товарищем Лучезарным приготовили сюрприз и хотели бы преподнести его юбиляру раньше, чем будут выпиты первые бокалы.

Г о л о с а. После! После!

— Чего же вы опали до сих пор?

К о н я г и н. Товарищи! Давайте не будем обижать юбиляра. Доставим ему удовольствие получить сюрприз, а товарищам, которые готовили, преподнести его.

Г о л о с а. Ну вот еще!

— Выдумали бог знает что.

Я з в а. Демьян Демьянович и Клавдия Петровна! Прошу вас выйти на минутку в соседнюю комнату. Когда я крикну «можно», тогда вы и зайдете.

Ж л у к т а  и  К л а в а  уходят.

Я з в а. Мы написали поздравление в стихах и хотим зачитать его, как только юбиляр войдет в комнату. Но вот беда, — мы не знаем, в какой области товарищ Чарский работает. Может быть, нам кто-нибудь подскажет?

Все молчат.

К о н я г и н. Ну что ж, давайте выручать хлопцев.

П е р в ы й  г о с т ь. По-моему, он художник.

Я з в а. Где вы видели его картины? В Третьяковской галерее?

В т о р о й  г о с т ь. Картины я не видел, но кто-то мне говорил, что он художник.

К о н я г и н. Вот здорово! Празднуем юбилей и не знаем, чей.

П е р в ы й  г о с т ь. Может быть, вообще липа?

Ж е н с к и е  г о л о с а. Что вы!

— Такой милый человек.

— Такой культурный.

П о ж и л а я  г о с т ь я. А я знаю, кто он такой.

Все с надеждой смотрят на нее.

П о ж и л о й  г о с т ь. Знаешь, а молчишь.

П о ж и л а я  г о с т ь я. Он артист.

К о н я г и н. Вы в этом уверены?

П о ж и л о й  г о с т ь. Ты видела его на сцене?

П о ж и л а я  г о с т ь я. Нет, но он такой приятный, такие у него манеры…

П о ж и л о й  г о с т ь (в самое ухо пожилой гостье). Дура.

П е р в ы й  г о с т ь. Я слыхал, что он выдающийся деятель искусства.

К о н я г и н. В какой области?

В т о р о й  г о с т ь. Вот этим я не поинтересовался.

Ж л у к т а (кричит из дальней комнаты). Можно?

Я з в а (кричит). Еще нельзя.

П о ж и л о й  г о с т ь. Это материал для «Крокодила».

Я з в а. Материал уже использован. Есть фельетон.

П е р в ы й  г о с т ь. Где?

Я з в а. У нас в редакции. Называется «Жлукта всемогущий».

В т о р о й  г о с т ь. Жлукта? Почему Жлукта?

Я з в а. Это настоящая фамилия нашего юбиляра.

П о ж и л а я  г о с т ь я. Слышишь, Сеня!

Я з в а. Выяснено, что он никакой не деятель, а…

П о ж и л о й  г о с т ь. Жулик?

Я з в а. Беглый завхоз одного учреждения.

Все ошеломлены.

П е р в ы й  г о с т ь. Вот так штука!

Я з в а. Сбежал сюда от мобилизации в армию.

П е р в ы й  г о с т ь. Вот тебе и племянник Луначарского.

П о ж и л о й  г о с т ь. Так-так-так. И про кого же там говорится в фельетоне?

Я з в а. Про всех, кто пользовался его услугами. Так что не волнуйтесь, товарищи, никого не забыли.

Все забеспокоились. Празднично-банкетное настроение сразу погасло.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Это кошмар!

Я з в а. Относительно вас, Александра Михайловна, там только легкий намек на какие-то деликатные услуги.

А л е к с а н д р а  М и х а й л о в н а. Ах! (Встает и уходит.)

К о н я г и н. Ну вот, слышали? Поздравляю вас, уважаемые коллеги! Дождались праздничка.

Г о л о с а. И вас, Антон Макарович! И вас.

— Коньячок-то вы с ним пили.

К о н я г и н. Не отрицаю, дорогие коллеги… Коллеги по позору. И я оказался в числе клиентов Жлукты. Как же мы попали в такое скверное положение? Кто по глупости, у кого твердости не хватило, а у кого и совести. И люди мы как будто неплохие, и дело поручили нам важное. Здесь я вижу и заведующих базами, и бухгалтеров, и торговых работников. Каждому из нас он оказал какие-то услуги, а выходит, что мы ему служили. Вот и помогли созреть такому фрукту. Жлукта — это же страшный тип. Эта пасть, мило улыбаясь, слопает вас так, что вы и опомниться не успеете. Для него нет ничего святого, кроме своего брюха. В то время, как люди переживают огромные трудности, когда проливается святая кровь нашего народа, этот отвратительный паразит жиреет на нашей беде. Посмотрите вы на эту комнату, на эту обстановку, на этот стол — разве все это нажито честным трудом? А кто ему помогал? Мы. А чего мы сегодня здесь собрались? Чтобы выразить свое глубокое уважение подлецу, пить ворованный коньяк и есть ворованную колбасу.

В т о р о й  г о с т ь. Кому она теперь в горло полезет?

К о н я г и н. Одно могу сказать в утешение честным людям: он свое получит сполна. Нет на советской земле такого места, где бы негодяй торжествовал. (Решительно уходит.)

Не глядя друг другу в глаза, уходят остальные  г о с т и.

П о ж и л а я  г о с т ь я. Такой милый человек… Кто бы мог подумать?..

П о ж и л о й  г о с т ь. Брр… Какая гадость. Словно меня в помойную яму окунули.

Через минуту комната опустела. Остались только Язва и Лучезарный.

Я з в а. Концовка есть. Осталось только точку поставить. (Кричит.) Можно!

Ж л у к т а  входит с широкой улыбкой на лице, готовый к приятной неожиданности. За ним — К л а в а.

Ж л у к т а (улыбка все такая же широкая, но растерянная). Это такой сюрприз? (Оглядывается по сторонам, как будто ожидает нападения из засады.) Что это они — попрятались? (Он еще пытается улыбаться, но на лице уже видны тревога и страх.) Что это им вздумалось в прятки играть?.. Ничего не понимаю. (Заглядывает в коридор.) Ушли? (Поворачивается и злыми глазами глядит на Язву.) Это вы все подстроили!

Я з в а. Я должен был окончить как-нибудь комедию.

Ж л у к т а (разъяренный). Вон отсюда! Убирайтесь вон!

Я з в а (спокойно). Подождите, еще не все. По доброму старому обычаю я еще должен поженить вот эту пару. (Указывает на Лучезарного и Клаву.)

Ж л у к т а (подступает к Язве с кулаками). Убирайтесь сейчас же, или я сделаю из вас котлету!

Лучезарный берет со стола бутылку и угрожающе замахивается. Жлукта отступает, в изнеможении опускается на диван.

Ушли. Чарский им не компания… Идите, идите… Все уходите… Чарский без вас обойдется. Посмотрим, как вы без него обойдетесь.

Я з в а. Длинного монолога не нужно.

Ж л у к т а (злобно взглянув на Язву, берет телефонную трубку). Два тридцать пять… Вокзал? Начальника станции. Да… Сергей Михайлович? Это Чарский говорит. Чарский… Добрый вечер. Мне нужно два мягких до Ташкента.

Л у ч е з а р н ы й. Один мягкий.

Ж л у к т а. Два мягких… Да, на завтрашний день… Спасибо. (Кладет трубку.) Собирайся, Клава, завтра едем в Ташкент. Здесь нам больше делать нечего.

К л а в а. Я не поеду.

Ж л у к т а (взбешенный). Что?

Л у ч е з а р н ы й. Она не поедет. (Становится рядом с Клавой.)

Ж л у к т а. Ты решила променять меня на этого стихоплета?

К л а в а. Я поступаю так, как мне велит мое сердце.

Ж л у к т а. А жрать твое сердце что будет?

К л а в а. Это не твое дело.

Л у ч е з а р н ы й. Вы думаете, что женщины питаются краденой колбасой? Спросите у меня, чем они питаются. Они питаются поэзией. (Тычет пальцем себе в грудь.)

Ж л у к т а (Клаве). Ты так легко от меня не отделаешься. Я тебе устрою штуку.

К л а в а (вынимает из-за пазухи военный билет). А вот это видел? ВУС — двадцать восемь.

Ж л у к т а (протягивает руку). Дай сюда!

К л а в а. Нет, ты так легко от меня не отделаешься. (Лучезарному.) Я сейчас. (Уходит.)

Я з в а. Ну, как себя чувствует поправка в системе распределения? Выходит, на поправку есть управка.

Ж л у к т а (злобно). Чернильная душа! (Выходит.)

Я з в а (вслед ему). Да, вы можете уйти со сцены. Ваша роль сыграна. (Лучезарному.) Ну, отхватил кусок счастья?

Л у ч е з а р н ы й. Спасибо, друг, что помог мне склонить на свою сторону эту чудесную женщину.

Я з в а (в тон ему). Спасибо, друг, что помог мне написать эту комедию. (Жмут друг другу руки.)

Л у ч е з а р н ы й. Что касается комедии, так я еще сомневаюсь.

Я з в а. Что касается твоего счастья, так я тоже не уверен.

К л а в а (выходит в пальто с небольшим чемоданчиком в руках). Я готова.

Я з в а (соединяя их руки). Благословляю вас, дети мои! Целуйтесь, черти!

Лучезарный и Клава медлят в нерешительности.

Под занавес это необходимо. Я категорически требую.

Лучезарный и Клава целуются.

Ж л у к т а  появляется в дверях с раскрытым чемоданом и с мрачной злобой смотрит на них.

Я з в а. Точка! (За кулисы.) Можно опускать.

Занавес опускается.

1945

Перевод автора.

С НАРОДОМ

Драма в семи картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ГУДОВИЧ ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ — композитор, 50 лет.

ГАННА ЯКОВЛЕВНА — его жена.

БРОНИСЛАВА АДАМОВНА (БРОНЯ) — племянница Ганны Яковлевны, 32 лет.

ЮЛЯ МУРАВИЦКАЯ — партизанка.

ШКУРАНКОВ АНТОН ЕВДОКИМОВИЧ — композитор, 60 лет.

МАРФА ПЕТРОВНА — соседка Брониславы Адамовны, 55 лет.

МАКСИМЕНЯ АНТОН ИВАНОВИЧ — сосед Гудовича, партизан.

МИГУЦКИЙ — заведующий отделом искусств.

ЛЮДВИГ ШУФТ — офицер гестапо.

СТРОКАЧ — переводчик в гестапо.

НИЩИЙ.

КОМАНДИР ПАРТИЗАНСКОГО ОТРЯДА.

КОМИССАР ПАРТИЗАНСКОГО ОТРЯДА.

ГОРОЖАНЕ, ПАРТИЗАНЫ, НЕМЕЦКИЕ СОЛДАТЫ, ПОЛИЦЕЙСКИЕ.

Действие происходит в 1941—1942 гг. в одном из оккупированных городов Белоруссии.

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Летнее утро. Большая комната в квартире Гудовича. В задней стене — дверь в коридор. В левой — дверь в соседнюю комнату. Окна открыты. Косые лучи солнца ложатся на пол, на покрытый цветной скатертью стол. Легкий ветерок колышет фикусы. Г у д о в и ч  в халате дремлет, сидя в кресле. Г а н н а  Я к о в л е в н а  входит с ведром и ковшиком. Она на мгновение задерживается в дверях, глядит на Гудовича, потом на цыпочках подходит к фикусам.

Г у д о в и ч (не поворачивая головы). Это ты, Аня?

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Прости, я тебя разбудила.

Г у д о в и ч. А я и не спал… Так, подремывал немножко.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. А ты лег бы в постель.

Г у д о в и ч. В восемь часов утра? Кто же это ложится?

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Тот, кто до восьми не спал.

Г у д о в и ч. Ко мне это не относится.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. А кто ж это ночью вставал?

Г у д о в и ч. А ты и это видела?

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Видела.

Г у д о в и ч. Ну, значит, ты и не спала до восьми часов. Тебе и нужно лечь в постель.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Правда, и я не спала. Наволновалась вчера.

Г у д о в и ч. Чего же волноваться? Все обошлось хорошо.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Приятные волнения тоже спать не дают. Ты же знаешь, как я всегда переживаю и твои успехи и твои неудачи.

Г у д о в и ч. Одно место в арии все никак мне не давалось. А тут вдруг пришло в голову. Прийти-то пришло, а уйти никак не уходит. Я и так, я и этак ворочался — не могу уснуть, и крышка. Пришлось встать, записать. Записал, лег и сразу уснул.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Отдохнуть тебе надо, Павлуша. Не бережешь ты себя.

Г у д о в и ч. Закончу, тогда отдохну.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Когда это будет? И лето пройдет. В дождь и холод — что за отдых.

Г у д о в и ч. Ты не забывай, что у меня договор с театром. К первому августа я должен сдать клавир.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Сдашь на месяц позже, подождут.

Г у д о в и ч. Теперь это мне не к лицу. Читала в газете: «Заслуженный деятель искусств композитор Гудович работает над новой оперой «Счастливая доля». Советская общественность с интересом ожидает новое произведение талантливого композитора». Слышала? (Проникновенно, с ударением.) Советская общественность ожидает. Народ ожидает. Так скажи, разве я могу подводить людей, которые вчера так тепло меня принимали?

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Вот как свалишься с ног, так и подведешь.

Г у д о в и ч. Отчего это я буду валиться с ног?

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Оттого, что ты болен.

Г у д о в и ч. Что-то я этого не замечаю.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. А давно ли ты жаловался, что у тебя сердце болит?

Г у д о в и ч. Сердце — это не в счет. Да когда это было, что я жаловался? Тогда, когда не работал. От этого оно и болело. А теперь я здоров, матушка. Здоров как бык.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Храбришься.

Г у д о в и ч. Вот закончу оперу, а тогда и отдохнуть можно. В Крым или на Кавказ. В Кисловодске хорошо осенью. В горах чистый воздух, у тебя чистая совесть, — отдыхай сколько душе угодно. Заодно и в нарзанчике помокнем, сердце подлечим.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. А Шкуранков в Сочи собирается. Путевку уже получил.

Г у д о в и ч. Шкуранков мне не указ. У него свой «Призрак счастья», а у меня своя «Счастливая доля».

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Не любит он тебя.

Г у д о в и ч. Знаю. Вчера поздравил, словно подал три гроша.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Сидя в зале, все реплики бросал во время действия. «Агитка, говорит. Не признаю такой музыки». Я едва сдержалась.

Г у д о в и ч. А ты не волнуйся. Пускай не признает, лишь бы меня признавал народ.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Тебе, может быть, стоило бы изменить название. Он говорит, что ты у него тему украл и даже название заимствовал.

Г у д о в и ч. Пускай говорит, что хочет. Тема счастья не ему принадлежит, это извечная народная тема. Он написал оперу о том, как народ мечтал о счастье, но не нашел его, а моя опера о том, как народ добыл это счастье благодаря Советской власти. Это не призрачный цветок папоротника, а реальные плоды, питающие тело и душу народа.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Все это хорошо, но об отдыхе надо все-таки подумать. Не нравится мне твой вид.

Г у д о в и ч. Про вид мы подумаем немного погодя, а теперь — работать. (Напевая что-то под нос, идет в соседнюю комнату.)

Г а н н а  Я к о в л е в н а (качает вслед ему головой). Ну, пошел… (Стирает пыль с фикусов.)

Из соседней комнаты доносятся звуки музыки. Повторяются варианты одной и той же мелодии. Гудович работает. Легкий стук в дверь. Ганна Яковлевна, не откликаясь, идет к дверям, открывает. На пороге появляется  Б р о н я.

Б р о н я. Добрый день, тетя.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Тсс… (Кивает головой в сторону соседней комнаты.) Рано что-то в гости пришла.

Б р о н я. На работу иду. Забежала узнать, как вы себя чувствуете после вчерашнего.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Да как чувствуем… Павел Андреевич не спал всю ночь.

Б р о н я. Переволновался, верно, вчера.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Конечно. Некоторые шептуны провал пророчили, а тут — успех.

Б р о н я. Да еще какой успех!

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Вот нервы и расходились.

Б р о н я. На сердце не жаловался?

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Храбрится, не сознается.

Б р о н я. А я ему порошки принесла.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Уговариваю, чтоб в отпуск шел, так и слушать не желает.

Б р о н я. А куда отдыхать?

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Еще не внаем. Закончит оперу, тогда подумаем.

Б р о н я. Возьмите и меня с собой.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Да уж… возьмем тебя, сироту.

Б р о н я. Не могу я без вас. С тех пор как овдовела, дня не могу прожить, чтоб не заглянуть.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. А куда же тебе идти, как не к нам. Ведь я же тебе не чужая. И Павел Андреевич тебя тоже любит.

Б р о н я. Он для меня что отец родной.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Отец — отцом, а замуж бы тебе надо. Помрем мы, и останешься ты одна-одинешенька.

Б р о н я. За первого попавшегося я не пойду, а такой, какого хотела бы, — не встречается.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Встретится еще… Молодая, красивая…

Входит  Г у д о в и ч.

Г у д о в и ч. Кто это тут молодой и красивый? Ну, конечно, Бронислава Адамовна.

Б р о н я (идет ему навстречу). Здравствуйте, Павел Андреевич!

Г у д о в и ч. Погоди, погоди минуточку! (Разглядывает Броню издали, как картину.) Та-ак…

Б р о н я. Что — так, Павел Андреевич? Вы меня заставляете краснеть.

Г у д о в и ч. В самом деле — опять похорошела.

Б р о н я. Серьезно?

Г у д о в и ч. Довольно серьезно: процентов на пятьдесят.

Б р о н я. Ой! Какая же я уродина была раньше!

Г а н н а  Я к о в л е в н а (смеется). Не удался твой комплимент.

Г у д о в и ч (треплет Броню по плечу). Ничего, она меня и так полюбит.

Б р о н я. Давно люблю, Павел Андреевич.

Г у д о в и ч. Доказательства?

Б р о н я. Пожалуйста! Вот порошки вам принесла. (Достает из сумки порошки.)

Г а н н а  Я к о в л е в н а (насмешливо). Чтоб старик не кашлял.

Б р о н я (с укором). Ну что вы, тетя! Это для сердца.

Г у д о в и ч. О нет, нет! Ни за что не буду принимать.

Б р о н я. Почему?

Г у д о в и ч. Это, верно, какое-нибудь приворотное зелье.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Станет она такое дорогое зелье тратить на старика.

Б р о н я. Серьезно, Павел Андреевич, принимайте! Это очень хорошие порошки.

Г у д о в и ч. Ах, серьезно? Если серьезно, тогда знаешь что?

Б р о н я. Что?

Г у д о в и ч. Неси их обратно.

Б р о н я. Да что вы, Павел Андреевич!

Г у д о в и ч. Неси, неси, чтоб я их не видел! (Выходит.)

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Давай сюда.

Б р о н я. Два раза в день. (Отдает порошки.) Ну, я пошла в больницу. Дежурю сегодня. (Кричит.) До свидания, Павел Андреевич!

Г у д о в и ч (выглянув). Прощай, чаровница! Заходи почаще, только без порошков. Так ты меня скорей приворожишь. (Уходит.)

Б р о н я  уходит. В окне появляется конец удилища, затем  г о л о в а  М а к с и м е н и.

М а к с и м е н я. Добрый день, Ганна Яковлевна!

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Добрый день, соседушка!

М а к с и м е н я. Хозяин на рыбалку не собирается?

Г а н н а  Я к о в л е в н а. А вы его подбейте.

М а к с и м е н я. Вот я и думаю. Пошел бы проветрился. А то от этой музыки у него уже, наверно, в голове гудит.

Входит  Г у д о в и ч.

Г у д о в и ч. Антону Ивановичу привет!

М а к с и м е н я. Доброго утра, Павел Андреевич!

Г у д о в и ч. За рыбкой собрались?

М а к с и м е н я. За рыбкой, Павел Андреевич.

Г у д о в и ч. Да, верно, поздно уже. Это нужно до зари.

М а к с и м е н я. До зари я не могу. Только что с работы.

Г у д о в и ч. А сейчас какая же рыба?

М а к с и м е н я. Какая? Обыкновенная.

Г у д о в и ч. Серьезная рыба днем обычно отдыхает где-нибудь в холодке.

М а к с и м е н я. Ой, не скажите! В то воскресенье высмотрел я одно местечко. Язи во какие ходят.

Г у д о в и ч. И поймали?

М а к с и м е н я. Боятся, не привыкли еще. Но я их славно приманил, картошки накидал. Сегодня должны быть покладистые.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. А хорошо бы свежей рыбки на обед нажарить.

Г у д о в и ч. Со сметанкой. Язь — вкусная рыба, если хорошо приготовить.

М а к с и м е н я. Одного я все-таки взял. Фунтов этак на… не меньше, чем на семь.

Г у д о в и ч. Ого! И удочка выдержала?

М а к с и м е н я. Я его притомил как следует. Он на глубину тянет, а я к себе заворачиваю; он под корягу, а я его снова к себе. Минут, может, пятнадцать так водил. Потом он все-таки сдался: перевернулся пузом кверху и только пасть разевает. Вот я его сачком подцепил, и пожалуйте сюда!

Г у д о в и ч. Приятно такого дядю подцепить.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Так я приготовлю тебе чего-нибудь с собой.

Г у д о в и ч. Приманили, говорите?

М а к с и м е н я. Приманил, Павел Андреевич. Очень хорошо приманил.

Г у д о в и ч. Ну, ловите на здоровье.

М а к с и м е н я (разочарованно). А вы?

Г у д о в и ч. В другой раз. И рад бы в рай, да грехи не пускают.

М а к с и м е н я. Вот приволоку торбу язей, так будете раскаиваться. А вам назло и понюхать не дам. (Уходит.)

Г у д о в и ч (высунувшись в окно). Отойдете, сердце не камень. Моя чарочка, ваша рыбка, как-нибудь и поладим. (Ганне Яковлевне.) Вот любитель! Целую ночь работал, не спал, а все равно — на рыбалку.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Характер такой.

Г у д о в и ч. Живой характер. Все на свете его интересует. С ним и поговорить приятно.

Стук в дверь.

Пожалуйста!

Входит  Ю л я.

Ю л я (с порога; волнуется). Здравствуйте! Извините, Павел Андреевич, что я вас беспокою с самого утра.

Г у д о в и ч. Пожалуйста, Юленька, я рад вас видеть. Заходите, присаживайтесь.

Ю л я. У нас в школе сегодня выпускной вечер, так очень просим вас с Ганной Яковлевной прийти.

Г у д о в и ч. Значит, вас сегодня можно поздравить с окончанием школы?

Ю л я. Вечером, Павел Андреевич.

Г у д о в и ч. И куда же потом?

Ю л я. Не знаю, нужно подумать. Может быть, на юридический.

Г у д о в и ч. Совсем не представляю себе вас прокурором. Я думал… Как будто вы театром увлекались. И голос у вас недурной.

Ю л я. Таких голосов сколько угодно.

Г у д о в и ч. Это как сказать. Если бы вы занялись как следует… Я слышал, как вы пели в кружке.

Ю л я. Сегодня мы выступаем, и мне поручили просить вас… Правда, это нахальство… Вы заняты творческой работой…

Г у д о в и ч (смеется). Простите меня за это нахальство.

Ю л я (совсем сконфуженно). Я, кажется, сказала глупость. Нахальство, что мы вас беспокоим.

Г у д о в и ч. Уж беспокойте, что поделаешь.

Ю л я. Может, вы пришли бы чуточку пораньше и послушали, как мы поем. Посоветовали бы, с чем нам стоит выступать, а с чем не стоит.

Г у д о в и ч. За это с вас взятка.

Ю л я. Если не очень большая…

Г у д о в и ч. Сейчас увидите. (Идет в соседнюю комнату и выходит оттуда с нотами.) Это песня из моей оперы. Вы с ней уже знакомы.

Ю л я (читает). «В поднебесье сокол кружит, в поднебесье сокол кружит, а по нем дивчина тужит…» Да, знакома.

Г у д о в и ч. Я хочу послушать ее в вашем исполнении.

Ю л я. Боюсь, что не справлюсь.

Г у д о в и ч. Попробуйте. Это нетрудно. (Поет срывающимся голосом первые строки песни.) Вот так!

Юля сдерживает улыбку.

Не так, конечно, — лучше. Голос у меня не ахти.

Ю л я (становится в позу, откашливается). Наверно, ничего не получится.

Г у д о в и ч. Получится, получится. (Идет в соседнюю комнату, оттуда слышна музыка.)

Ю л я (начинает петь).

«В поднебесье сокол кружит,

в поднебесье сокол кружит,

а по нем дивчина тужит».

(Поет сначала неуверенно, потом голос понемногу крепнет.)

«Ой ты, сокол, мой соколик!

Иль не видишь: в чистом поле

по тебе подружка тужит».

(Уже совсем овладела собой и поет с вдохновением.)

«Вижу, милая, и знаю,

вижу, милая, и знаю —

ворон нам беду вещает.

За мою страну родную,

в бой за Родину лечу я —

ей погибель угрожает».

Вдруг в мелодичные звуки песни врывается резкий вой сирены. Юля замолкает, тревожно прислушивается.

Г у д о в и ч (бросил играть, выходит из соседней комнаты). Чего вы испугались?

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Тревога.

Г у д о в и ч. Осоавиахим людей пугает.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Кто его знает… В такое время…

Г у д о в и ч. А что — время? В праздник самый раз тренироваться.

Ю л я. Мне нужно на сборный пункт.

Г у д о в и ч. Это куда же?

Ю л я. На Комаровку.

Г у д о в и ч. Ну, милая! Покуда вы добежите, уже отбой будет. Давайте кончать. Пусть только реветь перестанет.

Г а н н а  Я к о в л е в н а (прислушивается). Будто жилы из меня тянет.

Сирена смолкает.

Г у д о в и ч. Ну, вот я все. (Идет к роялю.)

Снова слышны звуки музыки.

Ю л я (поет).

«Черным вихрем туча вьется,

черным вихрем туча вьется…».

(Ее не покидает беспокойство. Сбивается с такта, кусает губы, замолкает.)

Г у д о в и ч. Еще раз это место, Юленька, и я перестану вас мучить.

Ю л я (усилием воли овладевает собой, поет).

«Черным вихрем туча вьется,

с черной птицей сокол бьется, —

за советскую отчизну.

За тебя, красу-дивчину,

кровь горячая прольется».

Без стука входит  М и г у ц к и й. Все удивленно смотрят на него.

М и г у ц к и й. А тут тишь да гладь.

Г а н н а  Я к о в л е в н а (зашикала на него, замахала руками). Не мешайте.

Ю л я (поет).

«Храбро бейся, сокол ясный…»

Мигуцкий слушает с иронической улыбкой.

«Храбро бейся, сокол ясный,

чтобы мрак наш день не застил,

чтоб не каркал ворон боле

над счастливой нашей долей, —

храбро бейся, сокол ясный!»

Г у д о в и ч (Мигуцкому). Во-первых, с добрым утром.

М и г у ц к и й. Сегодня это не обязательно.

Г у д о в и ч. А во-вторых, совсем у нас не тишь. Мы здесь шумим.

М и г у ц к и й. Завидую вашим нервам.

Г у д о в и ч. А что нервы? Нервы как нервы.

М и г у ц к и й. Война, а вы песнями забавляетесь.

Г у д о в и ч. Что вы выдумали! Какая война?

М и г у ц к и й. Настоящая, с немцами.

Г у д о в и ч. Хотя бы раз вы, Анатолий Захарович, пришли с приятной вестью! Вы отворяете двери, и я уже дрожу: знаю, что вы что-нибудь ужасное сообщите. Кто это вам сказал про войну?

М и г у ц к и й. Молотов, Вячеслав Михайлович.

Г у д о в и ч. Вам одному?

М и г у ц к и й. Всем, по радио. (Включает репродуктор.) Да у вас и радио не работает.

Г у д о в и ч (с упреком). Аня, я же просил позвонить на радиоузел.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Звонила. Обещали починить и не пришли.

Снова слышен вой сирены.

М и г у ц к и й. Вот, пожалуйста.

Гудович, Ганна Яковлевна и Юля тревожно прислушиваются к сирене.

Ю л я. Побегу. Мне на сборный пункт нужно. До свидания! (Убегает.)

Г у д о в и ч. Прощайте, Юленька. Мы, по-видимому, сегодня не встретимся.

Ю л я. Вечер, наверно, отложат.

Г у д о в и ч. Вот оно — самое страшное.

М и г у ц к и й. Дело серьезное.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. А вы так спокойно говорите.

М и г у ц к и й. Не имеет смысла волноваться.

Г у д о в и ч. Я тоже не сомневаюсь, что мы победим, однако…

М и г у ц к и й. Я-то не совсем в этом уверен.

Г у д о в и ч (не верит своим ушам). Как! Вы думаете…

М и г у ц к и й (спокойно). Немец ударил неожиданно. Он не даст нам провести мобилизацию.

Г у д о в и ч. И что тогда?

М и г у ц к и й. А тогда… Сами можете догадаться. Вы не маленький.

Г у д о в и ч (с внезапным возмущением). Вы снова меня пугаете? Ужасный вы человек! Лучше бы вы не приходили.

М и г у ц к и й. Я не пугаю. Но ведь я не страус, чтобы прятать голову под крыло.

Г у д о в и ч. Вы не страус, вы — ворон.

М и г у ц к и й. Ворон — трезвая птица.

Г у д о в и ч. Так почему же эта трезвая птица, черт бы ее побрал, так спокойно каркает, если она чует гибель?

М и г у ц к и й. А чего нам волноваться, Павел Андреевич? От нас тут ничто не зависит. Все решится без нас.

Г у д о в и ч. Как это без нас? Судьба страны решается, а мы сложа руки будем стоять в сторонке?

М и г у ц к и й. Она решается там, на фронте. Если вы такой вояка, берите винтовку или пулемет и решайте ее.

Г у д о в и ч. Не обязательно же на фронте. На фронте я, конечно, не воин.

М и г у ц к и й. А как же вы думаете решать судьбу страны?

Г у д о в и ч. Я еще не знаю. Но я спрошу, мне скажут, что нужно делать.

М и г у ц к и й. Пока вы соберетесь, фашист сцапает вас, как куропатку.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Типун вам на язык!

Г у д о в и ч. Ну нет, дудки! Как вы ни каркайте, сюда они не дойдут. А если б уже случилось такое несчастье, так я не дурак оставаться здесь, чтобы они издевались надо мной.

М и г у ц к и й. А зачем им над вами издеваться? Вы — человек искусства, никакой не политик, человек глубоко беспартийный.

Г у д о в и ч. Но ведь я — советский человек. (Спохватившись.) Да вы что? Уговариваете меня остаться?

М и г у ц к и й (деланно смеется). Чудак вы, Павел Андреевич.

Слышны отдаленные взрывы.

Г а н н а  Я к о в л е в н а (встревоженно). Что это?

М и г у ц к и й. Зенитки… А может быть, бомбы.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Неужто бомбы?

М и г у ц к и й. На рассвете бомбили Севастополь, Каунас, Брест. Дошла очередь и до нас.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Павлуша, может быть надо что-нибудь делать?

Г у д о в и ч. А что делать?

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Что-то же делают в таких случаях. Помню, по радио передавали. Мы этим никогда не интересовались, а вот и пришлось.

М и г у ц к и й (подходит к окну). Горит где-то. Как будто вокзал.

Все смотрят в окно.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Что ж это такое? Почему наши не отгоняют?

Взрывы становятся слышней.

М и г у ц к и й. Отойдите от окна. (Садится у стены.)

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Окно нужно закрыть.

Г у д о в и ч. Пускай, разве это поможет.

Г а н н а  Я к о в л е в н а. Я и в грозу всегда закрываю. (Закрывает окно.)

Сильный взрыв, она падает, схватившись за грудь.

Г у д о в и ч (подбегает к Ганне Яковлевне, испуганно). Аня, что с тобой? Анечка! (Осматривает.) Должно быть, волной ее.

М и г у ц к и й (подходит и тоже осматривает). А вот, видите? Вероятно, небольшой осколок.

Г у д о в и ч. Боюсь, что легкие задеты. Анечка! (Мигуцкому, в отчаянии.) Неужто конец?

М и г у ц к и й (щупает пульс). Пульс бьется.

Г у д о в и ч. Вы умеете перевязки делать?

М и г у ц к и й. Давайте бинт.

Г у д о в и ч. Бинта нет.

М и г у ц к и й. Так что-нибудь. Скорее!

Гудович мечется по квартире, наконец приносит простыню, но не знает, что с ней делать.

Г у д о в и ч. Вот разве это.

М и г у ц к и й (берет простыню, рвет ее). Какой же вы растяпа! (Взглянув в окно, бросает простыню и бежит к дверям.)

Г у д о в и ч. Куда же вы, Анатолий Захарович?

М и г у ц к и й. Дом горит, моя квартира занялась. (Выбегает.)

Г у д о в и ч (подбегает к окну, из которого виден пожар). Эй, люди! Товарищи! Помогите кто-нибудь! Никто не слышит… (С усилием поднимает Ганну Яковлевну на руки.) Родная моя! Куда же мы теперь? (Стоит в нерешительности, освещенный заревом пожара.)

КАРТИНА ВТОРАЯ

Бедно обставленная комната городской квартиры. Г у д о в и ч  один. Он сильно изменился — осунулся, похудел. На нем поношенный костюм, по-видимому, с чужого плеча. Он записывает что-то на нотной бумаге, потом берет скрипку, играет. Это отрывки из оперы «Счастливая доля», которые мы слышали уже в первой картине.

Входит  Б р о н я.

Б р о н я. Заждались, Павел Андреевич?

Г у д о в и ч. А мне не показалось долго. (Откладывает скрипку.)

Б р о н я. Есть, верно, хотите?

Г у д о в и ч. Да как тебе сказать?.. За работой так оно и не заметно.

Б р о н я. А меня сегодня задержали. Да еще забежала на рынок.

Г у д о в и ч. Может, что-нибудь хорошее слышала?

Б р о н я. Не слыхать хорошего, Павел Андреевич. Сводку их слышала. Гитлер победами хвастает.

Г у д о в и ч. Чем же он хвастает?

Б р о н я. Кричит, что через два дня возьмет Сталинград.

Г у д о в и ч. Не слишком ли рано кричит? В прошлом году тоже хвастался, а потом и поперли его от Москвы. Как бы и под Сталинградом не было того же.

Б р о н я. Все этого ждут. Профессора Калиновского видела. Привет передавал. «Скажите, говорит, Павлу Андреевичу, чтоб не падал духом. Скоро должны быть добрые вести». А какие — не сказал.

Г у д о в и ч. Народ верит в победу. А вера — это великая сила. Гляди, какой шум подняли фашисты насчет партизан. Значит, народ за оружие взялся. Вот что такое вера!

Б р о н я. И сегодня какого-то начальника хоронили. Говорят, где-то у Рудзенска партизаны ухлопали.

Г у д о в и ч. Ну вот! А ты говоришь, нет добрых вестей.

Б р о н я. Так этого мало.

Г у д о в и ч (вновь берется за скрипку). Ночь пройдет, еще весть придет.

Б р о н я. Как вам сегодня работается?

Г у д о в и ч. А знаешь — ничего. Голова как будто ясней стала. Я сегодня порядочный кусок второго акта восстановил.

Б р о н я. Мучение это, а не работа. Тесно, неуютно, инструмента нет. Скрипка — это все-таки не то.

Г у д о в и ч. Я привык уже.

Б р о н я. Сесть бы вам, как бывало, за рояль, да чтоб тепло да светло.

Г у д о в и ч. Давай лучше думать о будущем: о том, как эту мою оперу будут слушать советские люди. Как ты думаешь, будет это?

Б р о н я. Будет, Павел Андреевич. Только… придется немного подождать.

Г у д о в и ч. Вот я и боюсь, дождусь ли. Не хотелось бы, чтобы замыслы мои легли вместе со мной в могилу.

Б р о н я (встревоженно). Вы себя плохо чувствуете?

Г у д о в и ч. Как обычно.

Б р о н я. Так зачем же такие речи?

Г у д о в и ч. Ты же знаешь, что такое сердце. Это может случиться внезапно. Так вот я и прошу тебя…

Б р о н я. Давайте ваш пульс. (Садится возле Гудовича и берет его руку.) Никаких изменений я не замечаю. С вашим сердцем можно еще сорок лет прожить.

Г у д о в и ч. Я постараюсь. Но ты, Бронечка, все-таки дай мне слово, что сохранишь это (показывает на ноты) для наших людей.

Б р о н я. Об этом меня просить не нужно, Павел Андреевич. Мне дорого все, что к вам относится.

Г у д о в и ч. Спасибо.

Б р о н я. Но самый лучший способ сохранить ваши произведения — это сберечь вас. И я постараюсь это сделать.

Г у д о в и ч. Как же ты меня будешь оберегать? Я ведь не малое дитя, сам уберегусь как-нибудь.

Б р о н я. Вы человек взрослый, но за вами порой и приглядеть нужно и предостеречь.

Г у д о в и ч. Я человек не очень практичный, это верно. Покойница все мелкие хлопоты брала на себя.

Б р о н я. Я хотела бы заменить вам ее… насколько это в моих силах. У вас должен быть близкий человек, который любил бы вас и берег.

Г у д о в и ч. Тебе и самой тяжело, а ты еще лишнюю обузу хочешь взять на себя.

Б р о н я. А может, это для меня как раз и не обуза. Может, это облегчение.

Г у д о в и ч. Ну уж и облегчение!

Б р о н я. Вы себе шутите, а я свою задачу знаю. Меня и тетя перед смертью об этом просила.

Г у д о в и ч. Покойница знала, кого просила. Да только мне неловко. Я и так у тебя на шее сижу: твой хлеб ем и в твоем доме живу.

Б р о н я. Как вам не стыдно, Павел Андреевич! Вы меня просто обижаете. Или вы меня за чужую считаете?

Г у д о в и ч. Тише! Молчу, молчу.

Входит  Ш к у р а н к о в.

Ш к у р а н к о в. Здравствуйте, Павел Андреевич!

Г у д о в и ч (откладывает скрипку). Здравствуйте, Антон Евдокимович!

Б р о н я  выходит.

Ш к у р а н к о в. Что это вас нигде не видно? Я думал, не захворал ли?

Г у д о в и ч. Да вот, работаю помаленьку.

Ш к у р а н к о в. Заказ получили?

Г у д о в и ч. Какой там заказ! Хочу восстановить свою оперу.

Ш к у р а н к о в. «Счастливую долю»?

Г у д о в и ч. Свою «Счастливую долю», которую фашист загубил.

Ш к у р а н к о в. «Счастливая доля»… Не слишком ли иронически это звучит сегодня?

Г у д о в и ч. Даже дерзко, если хотите. Несчастный нищий, потерявший все на свете, отваживается жить своей «Счастливой долей». Разве это не нахальство? А как хорошо, что есть такой уголок, куда не дотянутся грязные руки оккупантов! Это мои творческие мечты. Тут я полный хозяин. Могу делать хороших людей счастливыми, сколько захочу, могу благословлять все честное, благородное, могу проклинать звериное и подлое. И даже сам паршивый Гитлер ничего со мной не поделает.

Ш к у р а н к о в. Простите, Павел Андреевич, но все это самообман, детская забава, которая не имеет никакого практического значения. Счастливой-то доли все-таки нет.

Г у д о в и ч. Была. И будет. Она еще будет.

Ш к у р а н к о в. Будет, когда нас не станет.

Г у д о в и ч. А это не важно. Я в это верю, значит, я заранее, уже сегодня, переживаю эту счастливую долю в своих творческих мечтах. Я ею живу. Она — эта вера — спасает меня от отчаяния, дает мне силу и мужество быть человеком.

Ш к у р а н к о в. Это опять-таки все только мечты. Я думаю, что нам с вами пора стать на реальную почву и более четко определить линию своего поведения.

Г у д о в и ч. Вот в этом вы правы — ближе к жизни. Мы со своими мечтами слишком замкнулись в своей скорлупе. Народ не только мечтает, но и борется. И мы должны ему помочь чем можем. Я уже и сам об этом думал.

Ш к у р а н к о в. Вы меня не так поняли, Павел Андреевич. Я совсем не собираюсь идти в партизаны. Боже меня сохрани! Несерьезно это все.

Г у д о в и ч. Что несерьезно?

Ш к у р а н к о в. Да вот эта игра в партизанскую войну. Разве можно что-нибудь поделать против такой силы? Ну, убьют сотню-другую фашистов, разве это решит судьбу войны? Ведь вот где оказались уже: к Грозному подходят. Сталинград не сегодня-завтра будет у них. И нет такой силы, которая могла бы их остановить.

Г у д о в и ч. Такая сила есть.

Ш к у р а н к о в. Где она?

Г у д о в и ч. В народе, в Советском государстве.

Ш к у р а н к о в. По-видимому, мы с вами переоценили мощь Советского государства. Не вижу, Павел Андреевич, никакой силы.

Г у д о в и ч. Должно быть, не через те очки вы смотрите, Антон Евдокимович, если не видите.

Ш к у р а н к о в. Через какие же очки я, по-вашему, гляжу?

Г у д о в и ч. Не через берлинские ли начинаете смотреть?..

Ш к у р а н к о в. А мы давайте скинем очки: я — берлинские, которые вы мне приписываете, а вы — московские, и давайте взглянем на вещи трезво. Ну, где эта сила, покажите мне ее?

Г у д о в и ч. Кто потерял способность видеть, тому не покажешь.

Ш к у р а н к о в. Напрасно вы меня, Павел Андреевич, Берлином попрекаете. Я, кажется, никуда не лез, воздерживался от каких бы то ни было политических тем, писал невинные вещи. Но это уже становится опасным. Нас начинают обвинять в саботаже. Это до добра не доведет.

Г у д о в и ч. В наших условиях опасно быть честным человеком Значит — долой совесть?

Ш к у р а н к о в. Ну, и против рожна тоже не попрешь Хочешь не хочешь, а приходится считаться с реальной обстановкой.

Г у д о в и ч. И это говорит тот самый композитор Шкуранков, которого прославил советский народ?

Ш к у р а н к о в. И не зря: я все-таки кое-что сделал для народа.

Г у д о в и ч. Вы кое-что делали тогда, в спокойные времена, когда вам это ничего не стоило. А теперь, когда народ в беде, вы готовы отречься от него. А именно теперь ему нужен ваш голос протеста.

Ш к у р а н к о в. Какой протест? О чем вы говорите, Павел Андреевич? Это ненужное и опасное донкихотство. Никому оно не поможет, а нас погубит. Исход борьбы уже предрешен.

Г у д о в и ч. Жаль мне вас, Антон Евдокимович. Вы человек без веры.

Ш к у р а н к о в. Была у меня вера, да не на что ей больше опереться.

Г у д о в и ч. Не было у вас настоящей веры. Очень уж короткие крылья у вашей веры: они не удержали вас на высоте, и вы шлепнулись в болото, прямо к ногам палача. Из безверия родилась трусость, а от трусости недалеко и до подлости.

Ш к у р а н к о в. Ну уж это вы хватили через край, Павел Андреевич. Никакой подлости я еще не сделал.

Г у д о в и ч. Я говорю — недалеко.

Ш к у р а н к о в. Я вижу, что нам недалеко до ссоры. (Встает.) С вами сегодня невозможно разговаривать. Думаю, что при следующей встрече мы лучше поймем друг друга. (Уходит.)

Г у д о в и ч (один). Я тебя и так хорошо понял.

Входит  Б р о н я.

Б р о н я. Что это он хмурый какой-то ушел? Вы тут уж не поссорились ли?

Г у д о в и ч. Да как же! Пришел выведать, не составлю ли я ему компанию подымать лапки вверх. До сих пор сидел и выжидал, чья возьмет, а теперь решил, что все уже ясно, и поэтому можно не стесняться.

Б р о н я. А вы не волнуйтесь. Мало ли кто какую околесицу несет. Неужто вам все это к сердцу принимать?

Г у д о в и ч. Слышать мерзко.

Б р о н я. Может, перекусите немного?

Г у д о в и ч. А знаешь, это бы не вредно.

Б р о н я (разворачивая сверток). Вот хлеб и огурцы. Перекусите пока, а я пойду суп сварю.

Г у д о в и ч (берет в руки хлеб). Где достала?

Б р о н я. Огурцы — на рынке, а хлеб — там, в больнице.

Г у д о в и ч. А ты? Обедала без хлеба? (Отодвигает хлеб.) Нет, я не буду есть этот хлеб.

Б р о н я. Вот и зря. Хлеб вкусный.

Г у д о в и ч (берется за скрипку). Завтра и я пойду хлеб зарабатывать.

Б р о н я. Каким это способом?

Г у д о в и ч. Честным. Я людям поиграю, а люди мне заплатят.

Б р о н я. Где это вы будете играть?

Г у д о в и ч. Это я тебе потом скажу.

Б р о н я. Дайте слово, что вы не сделаете никакой глупости.

Г у д о в и ч. Глупости? Нет. Даю слово, что глупости не сделаю. (Настраивает скрипку.)

Б р о н я. Ну, смотрите же! (Выходит.)

Г у д о в и ч. Поглядим, что у меня за репертуар. (Потихоньку наигрывает белорусские и русские песни, из каждой по куплету. Иногда у него не сразу выходит, повторяет. Остановился. Отщипнул хлеба. Ест. Наигрывает: «А в поле верба».)

Стук в дверь.

Войдите!

Входит  М и г у ц к и й, хорошо одетый, выбритый.

М и г у ц к и й. Наконец-то я вас нашел. Здравствуйте, Павел Андреевич.

Г у д о в и ч (холодно). Здравствуйте.

М и г у ц к и й. И совершенно случайно. Иду, слышу — кто-то играет: «А в поле верба». Ну, думаю, это кто-нибудь из наших.

Г у д о в и ч. А оказалось…

М и г у ц к и й. Так оно и оказалось. (Вглядывается в Гудовича.) Вы сильно изменились. Давно я вас не видел.

Г у д о в и ч. Я вас тоже. С того дня, как вы бросили меня с тяжело раненной женой на руках.

М и г у ц к и й. Да-а… Это уж больше года будет. Я слышал, что Ганна Яковлевна умерла.

Г у д о в и ч. Через две недели после того. А я вот… остался здесь.

М и г у ц к и й. И у меня тогда тоже… почти все сгорело. Мало что успел вытащить.

Гудович молчит. Неловкая пауза.

Как вы животе, Павел Андреевич?

Г у д о в и ч. Ничего, хорошо живу.

М и г у ц к и й (скептически, даже брезгливо оглядывает комнату, самого Гудовича). Я бы не сказал… Черный хлеб с огурцами…

Г у д о в и ч. Надоело: каждый день белый да белый. Велел черного принести.

М и г у ц к и й. Шутник вы, Павел Андреевич. Это хорошо, что вы не теряете чувства юмора, но так жить… Работаете где-нибудь? Я слышал, вы работали в оркестре… рядовым оркестрантом.

Г у д о в и ч. Второй скрипкой.

М и г у ц к и й. Смеха достойно! Лучший белорусский композитор… В искусстве вам принадлежит первая скрипка.

Г у д о в и ч. А мне и второй не доверили. Прогнали.

М и г у ц к и й. За что?

Г у д о в и ч. Да вот за это самое. Говорят, слишком много чести для нас.

М и г у ц к и й. А знаете, я бы тоже вас прогнал. Нечего глупостями заниматься. Я хочу вам предложить настоящее дело… по вашим силам и таланту.

Г у д о в и ч. А вы… Это в ваших возможностях?

М и г у ц к и й. Я — заведующий отделом искусств.

Г у д о в и ч. А-а, тогда понятно.

М и г у ц к и й. Третий месяц. Все хотел с вами поговорить, да вас нигде не видно. Я хочу подписать с вами договор.

Г у д о в и ч. На что?

М и г у ц к и й. На оперу.

Г у д о в и ч. На какую?

М и г у ц к и й. На «Счастливую долю».

Г у д о в и ч. Вы… издеваетесь?

М и г у ц к и й. Нисколько. Опера на ту же тему: как белорусский народ нашел свое счастье. Только там речь шла о счастье советском, а тут…

Г у д о в и ч (перебивая). О немецком?

М и г у ц к и й. Белорусском.

Гудович молчит.

Подумайте. Либретто готово. Гонорар — тридцать…

Г у д о в и ч (подхватывает). Сребреников.

М и г у ц к и й (после долгой паузы). Вы — человек советский, я это знаю. Вы мне заявили об этом еще в первый день войны. Но с тех пор многое переменилось. Вы тогда назвали меня вороном. Вы видите теперь, что ворон этот правильно каркал. Я не хочу насиловать вашу совесть, но давайте рассуждать серьезно. Ну что из того, что вы советский человек? Кому это может понадобиться сегодня иди, скажем, на протяжении ближайших пятидесяти лет? Немцы если уж что делают, так делают основательно. А вы же знаете, где они сейчас. Советская власть доживает последние дни.

Г у д о в и ч. Вы опять пришли меня пугать?

М и г у ц к и й. Но ведь вы со мной согласны?

Г у д о в и ч. Я не хотел бы дискутировать с вами на эту тему.

М и г у ц к и й. Можете смело говорить все, что думаете. Я в гестапо не побегу… Так вот, мы договорились, что Советская власть…

Г у д о в и ч. Я с вами не договаривался относительно Советской власти.

М и г у ц к и й. Все равно, это без вас произойдет. Ну, а белорусский народ? Он-то ведь остается. Какова бы ни была его психика, немцы не будут приспособлять к ней свою политику. Значит, нужно белорусскую психику приспособить к политике немцев. Иначе получится разлад, который плохо кончится для белорусского народа. Вот тут-то искусство и может сыграть огромную роль.

Г у д о в и ч. Белорусскую психику приспособлять к фашистской политике… Вы свою уже приспособили?

М и г у ц к и й. Я всегда рассуждаю трезво.

Г у д о в и ч. Однако ваш пример может оказаться неубедительным. Народ скажет, что он не согласен приспособлять свою спину к фашистской палке и свою шею к фашистской петле.

М и г у ц к и й. Зачем же петля? Петля — это на случай разлада.

Г у д о в и ч. Вы мне пока что предлагаете палку?

М и г у ц к и й. Я вам предлагаю тридцать тысяч.

Пауза.

Что вы на это скажете?

Г у д о в и ч. К сожалению, я должен вас поблагодарить…

М и г у ц к и й. Отказываетесь?

Г у д о в и ч. Совершенно независимо от теории приспособления. Я человек нетрудоспособный. После всех несчастий, которые на меня свалились…

М и г у ц к и й. А вы бы попробовали.

Г у д о в и ч. Пробовал, ничего не выходит. Ни мыслей, ни чувств — полная прострация.

М и г у ц к и й (недоверчиво). Скажите пожалуйста! Вот несчастье!

Г у д о в и ч. Олух-олухом стал. Как будто никогда и не бывало таланта.

М и г у ц к и й (с ударением). Я надеюсь, что это пройдет.

Г у д о в и ч. Я тоже надеюсь, что когда-нибудь пройдет.

М и г у ц к и й. Вы просто ослабели без питания. Вот получите аванс, немного подкормитесь.

Г у д о в и ч. От аванса я воздержусь. Я могу его не оправдать.

М и г у ц к и й. Будем считать, что это не последнее ваше слово. Подумайте, а потом мы встретимся.

Входит  Б р о н я.

Б р о н я. Здравствуйте!

Г у д о в и ч. Это племянница жены… и хозяйка.

Б р о н я. Мы с Анатолием Захаровичем знакомы.

Г у д о в и ч. Нет, ты еще не знакома, Бронечка. Это господин Мигуцкий, заведующий отделом искусств.

Б р о н я. А-а, понимаю. (Не знает, как к этому отнестись, и вопросительно смотрит на Гудовича.)

Г у д о в и ч. Господин Мигуцкий так добр, что предлагает мне тридцать тысяч за оперу.

Б р о н я. За какую?

Г у д о в и ч. За «Счастливую долю».

Броня удивлена.

Не вообрази чего-нибудь плохого: за счастливую долю под немцем. Подумай, какая куча денег!

Б р о н я. Но ведь вы же больны.

Г у д о в и ч (Мигуцкому). Вот видите. Я вам правду сказал — болен. Не так телом, как духом.

М и г у ц к и й. А в чем же дух этот будет держаться? Вы, Бронислава Адамовна, получше присматривайте за Павлом Андреевичем, тогда он скорей поправится. Зайдите ко мне, я вам записку дам на паек.

Г у д о в и ч. Не поможет. Ничто не поможет.

М и г у ц к и й. Ну, это мы посмотрим. Нечего заранее себя отпевать. (Броне.) Так вы зайдите. (Гудовичу.) Желаю вам поскорей поправиться. Мы еще поговорим. (Прощается и уходит.)

Г у д о в и ч (с возмущением). Подлец!

Б р о н я. Добирается до вашей совести.

Г у д о в и ч. Тридцать тысяч мне сует. Подавись он ими!

Б р о н я. Успокойтесь, Павел Андреевич.

Г у д о в и ч. Ведь я правильно сделал, что отказался?

Б р о н я. Совершенно правильно. Но на этом дело не кончится. Нужно быть осторожным.

Г у д о в и ч. Не жаль тридцати тысяч?

Б р о н я. Связаться с фашистами — значит погибнуть.

Г у д о в и ч. Молодец ты у меня. Дай-ка я тебя поцелую за это. (Целует.)

Б р о н я  выходит. Гудович берет скрипку и продолжает прерванную работу — готовит репертуар на завтрашний день. В нем не улеглось еще негодование, и он с особенным нажимом, почти со злостью играет: «Чего ж мне не петь».

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Городская площадь. Г у д о в и ч  со скрипкой в руках стоит на углу небольшого сквера. У ног лежит перевернутая шляпа. Холодный осенний ветер развевает седые волосы. Лицо его словно окаменело. Он играет народные песни: «А в поле верба», «Зеленый дубочек» и другие. Проходят люди. Некоторые не обращают на музыку внимания. Другие останавливаются, слушают, кидают в шляпу рублевую бумажку и идут по своим делам. Иные не останавливаются. Они кидают деньги, стараясь не глядеть Гудовичу в лицо. По всему видно, что это его знакомые.

М у ж ч и н а. Это ведь Гудович.

Ж е н щ и н а. Он самый.

М у ж ч и н а. До чего довели человека, сволочи!

Ж е н щ и н а (оглядывается на Гудовича). У него, бедняги, руки закоченели.

Д е в о ч к а. Дядя, а «Осень» умеешь?

Гудович, ничего не отвечая, играет «Осень».

П е р в а я  ж е н щ и н а. Песня какая грустная.

В т о р а я  ж е н щ и н а. Как наша жизнь.

Подходят  т р и  н е м е ц к и х  с о л д а т а. Люди расходятся и с опаской поглядывают издали. Солдаты с видом хозяев покуривают сигареты, самодовольно ухмыляются. Потом, как по команде, кидают окурки в шляпу и, хохоча, идут дальше. Гудович не обращает внимания на эту наглость, лицо его неподвижно, как и раньше.

П е р в а я  ж е н щ и н а (быстро подходит и выбрасывает из шляпы окурки). Чтоб вы пропадом пропали, злыдни проклятые!

Подходит  М и г у ц к и й.

М и г у ц к и й. Что это вы делаете, Павел Андреевич?

Г у д о в и ч. Хлеб зарабатываю.

М и г у ц к и й (заглядывает в шляпу). Не много ж вы заработали.

Г у д о в и ч. Зато честно.

М и г у ц к и й. Опасный это хлеб.

Г у д о в и ч. Разве он кому-нибудь поперек горла?

М и г у ц к и й. Это демонстрация. Вы нарочно выставляете напоказ свои страдания: «Вот смотрите, мол, до чего меня довели!»

Г у д о в и ч. Я ничего страшного не делаю: играю людям песни. Если и это пугает кого-нибудь, значит, плохи их дела.

М и г у ц к и й. Вы играете с огнем. Бросьте эту опасную глупость. Пока вам протягивают руку помощи, примите ее. Это вам советует ваш истинный друг.

Г у д о в и ч. Друг мой истинный! Не мешайте мне зарабатывать свой хлеб. Вы отпугиваете от меня публику.

М и г у ц к и й (отходит). Сумасшедший старик.

Входит  М а р ф а  П е т р о в н а, она с базарной кошелкой.

М а р ф а  П е т р о в н а. Нет, он не сумасшедший. Он хороший человек.

М и г у ц к и й. А вы откуда знаете, что он хороший?

М а р ф а  П е т р о в н а. А это мой сосед. Мы с ним через коридор живем.

М и г у ц к и й. Этот ваш хороший человек плохо делает.

М а р ф а  П е т р о в н а. А что ж тут плохого? Песни неплохие. Вот только нехорошо, что с протянутой рукой пошел. Ну да, видно, горе заставило.

М и г у ц к и й. Горе заставило. Вот тебе и соседка. Через коридор живет, а ничего не знает.

М а р ф а  П е т р о в н а (заинтригованная). А что такое?

М и г у ц к и й. Идите-ка сюда. (Отводит ее в сторону.) Как вас зовут?

М а р ф а  П е т р о в н а. Марфа Кульбацкая.

М и г у ц к и й. А отца как звали?

М а р ф а  П е т р о в н а. Петрусь.

М и г у ц к и й. Так вот, Марфа Петровна. Ваш сосед действительно хороший человек. Мало того — он выдающийся человек, и мне его жаль. Он может погибнуть.

М а р ф а  П е т р о в н а. Через это, что играет?

М и г у ц к и й. Вот именно. Видите ли, он тут играет не просто так. Его кто-то подговаривает на это. Немцы если узнают…

М а р ф а  П е т р о в н а. Кто ж его подговаривает?

М и г у ц к и й. Мало ли теперь всякой дряни. Может, кто-нибудь нарочно хочет под монастырь подвести. Вы там никого не замечали?

М а р ф а  П е т р о в н а. Приходит к нему иногда один, тоже музыкант… Шкуранков или как там его. А больше я никого не замечала.

М и г у ц к и й. Вы, должно быть, не очень присматривались.

М а р ф а  П е т р о в н а. Ну, известно. Разве у меня то на уме! Как уйду на рынок, так, бывает, что и целый день там протолкаюсь.

М и г у ц к и й. Жаль человека. Еще на виселицу угодит. Вы все-таки приглядывайте.

М а р ф а  П е т р о в н а. А что толку, что я буду приглядывать? Чем я тут помогу?

М и г у ц к и й. А вы, если кто к нему будет приходить, скажите мне. Больше вам и делать ничего не нужно. Ну, можете иногда подслушать, о чем будут говорить. Вот вам мой адрес. (Вынимает блокнот, записывает и дает ей адрес.) И немного денег… за беспокойство.

М а р ф а  П е т р о в н а. А за что же деньги? Невелико беспокойство. Для доброго человека я и без денег послушаю.

М и г у ц к и й. Вы только ему, соседу, ничего не говорите, а так, потихоньку. Он сам станет куда-нибудь ходить. Это еще хуже.

М а р ф а  П е т р о в н а. Что ж, мне не трудно. Через коридор живучи. Я раз пять на день бываю у них.

М и г у ц к и й. Ну, вот и хорошо. Я хотел бы знать, кто там его подбивает на такие дела. Значит, договорились. Я вас буду ждать. (Отходит.)

Г у д о в и ч (играет и поет охрипшим голосом).

«Ой, осень, осень,

откуда взялася?

Горем, слезами

ты разлилася.

Бедные люди

в хатах ютятся, —

страшно им, страшно

с холодом знаться.

Тяжко, ой тяжко

в черной неволе…».

Вдруг чистый девичий голос подхватывает песню.

«Надо искать им лучшую долю…».

Люди оглядываются на девушку. Это  Ю л я, одетая в серый ватник, обмотанная теплым платком. Гудович встретился с ней взглядом и узнал ее. Губы его задрожали, лицо просветлело. Маскируя волнение, он закашлялся. Пение оборвалось. Люди щедро кидают в шляпу рубли, делятся впечатлениями, расходятся. Улучив момент, Юля бросает в шляпу бумажку и быстро отходит. Гудович осторожно кладет на землю скрипку, берет в руки шляпу и вынимает из нее рубли. На деньги с завистью смотрит сидящий рядом нищий.

Н и щ и й. Ты, господин, меня ограбил.

Гудович с недоумением глядит на него.

Мои деньги загреб. Это все было бы в моей шапке, а попало к тебе в шляпу. Пришел на мое место и разрешения не опросил. У нас, нищих, так не водится.

Г у д о в и ч. Я и в самом деле тебя обидел. На! (Кладет рубли ему в шапку.)

Н и щ и й. Оставь себе что-нибудь. Ты же все-таки пиликал тут и горло драл.

Г у д о в и ч. Мне не нужно.

Н и щ и й. И мне твоего не надо. Нищий нищему не дарит. На, забирай. (Кладет часть денег Гудовичу в карман.)

Не вынимая из шляпы, Гудович разворачивает и читает бумажку. Оглядывается вокруг. Прячет бумажку в карман. Людей возле него нет, все отхлынули в противоположный конец сквера. С той стороны доносится приглушенный гул. На сцену входит  г и т л е р о в е ц  с автоматом в руках. За ним, со связанными назад руками, спотыкаясь, идут  м у ж ч и н а  и  ж е н щ и н а. Одежда на них висит клочьями, сквозь дыры видно истерзанное тело, на лицах следы побоев. У женщины глаза опухшие. У каждого на груди фанерная дощечка с надписью. У мужчины: «Я стрелял в немецких солдат», у женщины: «Я помогала партизанам». За арестованными с автоматами наперевес идут  г и т л е р о в ц ы. Поодаль, по сторонам и сзади, — т о л п а  л ю д е й. В толпе приглушенный гул возмущения и слова сочувствия.

Г о л о с а. Их на виселицу гонят. — Бедные! Что же вы попались этим палачам в руки? — И женщина, бедняга! Может, дети-сироты остались. — Не плачьте. Им и так тяжело. — Родина вас не забудет!

П а р т и з а н к а. Смерть фашистским…

Удар приклада сбивает ее с ног. Двое солдат снова поставили ее на ноги и пинками принуждают идти дальше.

Г о л о с а. Выродки проклятые. Звери. — А наши — герои. На смерть идут с поднятой головой. — Герои. Шапки перед ними снимать надо.

Все, как по команде, снимают шапки.

Г и т л е р о в е ц (резко поворачивается и наставляет автомат). Цурюк!

К о н в о й  с  а р е с т о в а н н ы м и  удаляется. Люди, угнетенные виденным, стоят понуро и молчаливо. У женщин на глазах слезы. У одной нервы не выдержали — она заплакала навзрыд.

Гудович стоит на том же месте. Все о нем забыли. Вот он поднимает скрипку к плечу и тихо, чуть слышно играет: «Широка страна моя родная»… Будто электрический ток прошел по толпе. Поднялись головы, распрямились плечи. Люди минуту слушают, как зачарованные, а затем тихо, как заговорщики, начинают петь. Поют мужчины, держа шапки в руках, поют женщины с мокрыми от слез глазами. Опустился занавес, а песня все еще звучит, как победа несокрушимого духа.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Декорация второй картины. Б р о н я, в пальто, стоит у окна. На пороге — соседка  М а р ф а  П е т р о в н а.

Б р о н я. Вы хорошо видели, что это он?

М а р ф а  П е т р о в н а. Хорошо, вот так, как тебя вижу.

Б р о н я. На площади?

М а р ф а  П е т р о в н а. Ага. Там, где нищие сидят.

Б р о н я. Что это ему на ум взбрело?

М а р ф а  П е т р о в н а. Взбредет и не то еще — голод не тетка.

Б р о н я. Я думала, работа нашлась. Сказал вчера, что пойдет хлеб зарабатывать.

М а р ф а  П е т р о в н а. Сказал, вот и пошел. Тебе же легче будет. И чего ты над ним трясешься? Что он — дитя малое? Гляжу я на вас и дивлюсь. Ни батька он тебе, ни дядька — чужой человек, а ты куска не съешь, все ему.

Б р о н я. Он мне родней родного.

М а р ф а  П е т р о в н а. Родней родного только муж бывает. Но как будто… А впрочем, кто вас знает.

Б р о н я. Что за глупости вы говорите, Марфа Петровна.

М а р ф а  П е т р о в н а. Староват, правда. Но кабы добрый харч, так он бы еще поправился. Молодого — где ж его взять в нынешнее время?.. Да еще вдове.

Б р о н я. Душа у него чудесная, за это я его и люблю. А больше мне ничего от него не нужно.

М а р ф а  П е т р о в н а. При теле и душа хороша.

Б р о н я. О нем нельзя так говорить. Он — замечательный талант.

М а р ф а  П е т р о в н а. Вот и держись! Обеими руками держись. Раз уж послал тебе бог такой талант, так не упускай. Придут наши, он снова в почете будет. Ты за ним еще покрасуешься.

Б р о н я. Ой, Марфа Петровна! С вами разговаривать нельзя. Вы все не с той стороны подходите. Разве я об этом думаю?

М а р ф а  П е т р о в н а. А ты думай и об этом. Никто за тебя не подумает. Я, милая, свой век прожила, знаю, к кому с какой стороны подойти, и тебе плохого не посоветую.

Б р о н я (глядит в окно). Идет, кажется. Да, идет. (Обрадованная, снимает пальто и начинает приводить в порядок комнату.)

М а р ф а  П е т р о в н а. Отлегло? Ну, так я пойду. Ты ему не говори, что я тебе тут наболтала. А держать — держи.

Броня машет на Марфу Петровну рукой. Та выходит.

Входит  Г у д о в и ч. Он прозяб и чувствует себя перед Броней немного виноватым, но собой доволен.

Б р о н я. Ну, подойдите, подойдите поближе! Сейчас будет вам баня.

Г у д о в и ч. А и не за что. Напрасно ты заняла боевую позицию.

Б р о н я. Как — не за что? Вы сегодня очень провинились.

Г у д о в и ч. Я работал. Вот и заработок. (Выкладывает на стол рубли.)

Б р о н я. Вы попрошайничать ходили? Может быть, там еще где-нибудь торба с кусками? (Заглядывает в переднюю.)

Г у д о в и ч. А зачем торба, когда у меня есть шляпа.

Б р о н я. На улице? И как вам не стыдно?

Г у д о в и ч. Ни капельки. Это чистые деньги. Их мне народ дал. Они не запятнаны ни кровью, ни предательством. Смело бери. (Берет со стола деньги и дает Броне.)

Б р о н я (беря деньги). А руки — как лед.

Г у д о в и ч. Руки озябли, а душа согрелась. Целый день с нашими людьми. Я видел их глаза, слышал, чем они дышат.

Б р о н я. А вы там глупостей никаких не натворили?

Г у д о в и ч. Нет, я только играл.

Б р о н я. Что вы играли?

Г у д о в и ч. Песни наши народные: «Перепелочку», «Вербу», не важно — что, важно — где играл, для кого — вот что важно!

Б р о н я. Я вас прошу, не делайте этого больше.

Г у д о в и ч. Зря ты это просишь.

Б р о н я. Родненький! Поберегите себя! Боюсь я за вас.

Г у д о в и ч. Почему? Я же не с бомбой ходил, а вот (берет в руки скрипку) только со скрипкой.

Б р о н я. Все равно. Не ходите больше.

Г у д о в и ч. Вот страху нагнал! Не такой я герой, как тебе кажется.

Б р о н я. И не нужно. Вы дороги народу таким, какой вы есть.

Гудович вешает пальто на вешалку, шляпу кладет на окно. Потирает руки и дышит на них.

Г у д о в и ч. Видел я сегодня героев.

Б р о н я. Где?

Г у д о в и ч. На виселицу их вели… замученных. Люди плакали, и я… (дышит на руки) чуть не заплакал. А они… Гимны таким слагать нужно. (Прикладывает руки к печке.)

Пауза.

Жив буду — сложу.

Б р о н я. Я слышала, повесили их.

Г у д о в и ч. И женщина там была. Молодая еще.

Пауза.

Броня, где та листовка?

Б р о н я. Какая?

Г у д о в и ч. Со стихами Янки Купалы, которую мне профессор Калиновский принес.

Б р о н я. Я спрятала.

Г у д о в и ч. Дай-ка мне ее сюда.

Б р о н я  выходит и быстро возвращается.

Б р о н я. Вот она.

Г у д о в и ч (читает).

«Партизаны, партизаны,

белорусские сыны!

Бейте ворогов поганых,

режьте свору окаянных,

свору черных псов войны!»

Это слова патриота! Вот и я напишу. Музыку напишу. Пускай люди поют, сердце гневом разжигают.

Б р о н я. Только с листовкой осторожно.

Г у д о в и ч. Я на память выучу. А листовку ты снова спрячешь. (Прикладывает руки к печке.)

Пауза.

Б р о н я. У нас в больнице сегодня облава была. Кругом оцепили гестаповцы.

Г у д о в и ч. Ловили кого-нибудь?

Б р о н я. Партизана искали. Всех больных переполошили.

Г у д о в и ч. Нашли?

Б р о н я. Нет, не нашли. Когда подошли к койке, я ни жива ни мертва стояла. Но наш ординатор — он говорит по-немецки — сказал им что-то, они закивали головами, посмотрели историю болезни и пошли дальше.

Г у д о в и ч. Значит, партизан все-таки был?

Б р о н я. Он в нашей палате лежит. Гнойный аппендицит у него.

Г у д о в и ч. Он тебе сказал, что он партизан?

Б р о н я. Нет, мне никто не говорил. Я дежурила, когда его привезли под видом полицая. Один только врач Антон Филиппович знает об этом. Но я тоже догадалась.

Г у д о в и ч. И никому не сказала?

Б р о н я. Нет. Даже ему самому. Пускай думает, что я считаю того полицаем. Так ему спокойней будет.

Г у д о в и ч. Выходит, что ты его покрываешь.

Б р о н я. Ну и что ж такого? Наш же человек.

Г у д о в и ч. Такого ничего, только за это гитлеровцы вешают. Так, может быть, и мне просить тебя, чтобы ты этого не делала?

Б р о н я. Мне можно, я человек обыкновенный.

Г у д о в и ч. А мне нельзя, потому что я, по-твоему, необыкновенный.

Б р о н я. А вы должны себя беречь.

Г у д о в и ч. Благодарю за такую привилегию.

Б р о н я (мягко). Ну, хватит, успокойтесь. Мы об этом поговорим потом. А сейчас я схожу к соседке, спрошу, нет ли у нее кипятку. Вам необходимо согреться. (Мимоходом берет с окна шляпу и относит на вешалку. Выходит.)

Г у д о в и ч (берет с вешалки шляпу и снова кладет на окно. Вынимает из кармана бумажку, смотрит). В шесть часов. (Смотрит на часы.) Сейчас должна быть. Тоже конспирация! Шляпу ей положи на окно. На тебе шляпу. Посмотрим, что ты мне скажешь. Верно, ноты просить будет. А у меня и у самого ничего нет.

Б р о н я (входит со стаканом чая, ставит перед ним на стол). Согревайтесь.

Г у д о в и ч. Спасибо. (Прихлебывает.) Чаёк как раз кстати.

Б р о н я (смотрит на шляпу). Я ж ее как будто повесила.

Г у д о в и ч. Это ты, должно быть, собиралась повесить.

Б р о н я  пожимает плечами, снова вешает шляпу на вешалку и выходит.

(Снова несет шляпу на окно.) Конспирация так конспирация.

Он еще не дошел до окна, как входит  Б р о н я.

Б р о н я. К вам пришли, Павел Андреевич.

Г у д о в и ч. А-а… Проси, проси. (Застегивает пиджак, поправляет галстук.)

Входит  Ю л я.

Ю л я. Добрый вечер. (На мгновение задерживается в дверях.)

Г у д о в и ч. Добрый вечер, Юленька.

Идут друг другу навстречу.

Ю л я. Дорогой Павел Андреевич! Как я рада! (Протягивает ему обе руки.)

Г у д о в и ч (взволнованно). Я тоже рад, Юленька. Увидел вас на площади и обрадовался. (Все еще держит ее руки.) Только я заметил, что вы там не хотели со мной разговаривать. Спасибо, что зашли навестить старика. (Глядит ей в лицо.) Такая же ясная, как и была. Словно луч из прошлого. Как славно, как хорошо мы жили.

Пауза.

Раздевайтесь. (Помогает ей раздеться.)

Юля разматывает платок, снимает ватник, остается в скромном поношенном платье. Они совсем забыли о Броне, которая наблюдает за ними со стороны, как чужая.

Ю л я. Слышала я о вашем горе, Павел Андреевич.

Г у д о в и ч. Горе, Юленька, большое горе. И не у одного меня.

Ю л я. Как увидела я вас на холоде, без шапки и песню эту услышала, у меня прямо сердце защемило. Забыла всякую осторожность и подтянула вам.

Г у д о в и ч. Очень кстати подтянули.

Ю л я. А потом пошла и немножко поплакала.

Г у д о в и ч. А вот это уж некстати. Как же вы живете, Юленька? Где бываете, в каком обществе вращатесь?

Ю л я (взглянув на Броню). Везде, Павел Андреевич. Где я только не бываю!

Г у д о в и ч. Простите, я забыл вас познакомить. Это племянница моей покойной жены, хозяйка, строгий опекун, лучший друг. При ней можете говорить смело, как при мне.

Б р о н я. Иногда и друг может быть лишним.

Г у д о в и ч. Это — моя бывшая ученица и добрая приятельница Юля Муравицкая.

Броня и Юля пожимают друг другу руки.

Бронечка, может быть, ты раздобудешь еще стаканчик чаю?

Б р о н я  выходит.

Садитесь, Юленька, расскажите мне что-нибудь.

Ю л я (садится). Расскажу. Я к вам пришла не с пустыми руками.

Г у д о в и ч. Ну-ну, я слушаю.

Ю л я. Прежде всего привет вам от ваших искренних друзей, которых вы даже не знаете, но которые хорошо знают и любят вас.

Г у д о в и ч. Благодарю. От кого же это?

Ю л я. Не могу вам перечислить — их много… Одного из них вы знаете. Шлет вам низкий поклон бывший сосед… рыболов, который язей ловил.

Г у д о в и ч. Антон Иванович?

Ю л я. Максименя. Ждет вас к себе в гости.

Г у д о в и ч. Зайду, обязательно зайду. Где же он живот?

Ю л я. А живет он… против лиха на пригорочке.

Г у д о в и ч. Ну, это, как видно, далековато. Где лихо — это я знаю, а вот где пригорочек… Без вас я туда не попаду.

Входит  Б р о н я. Ей неприятно, что Гудович так увлечен разговором с Юлей. Недружелюбно взглянув на Юлю, она ставит перед ней чай. Юля благодарит кивком головы. Б р о н я  выходит. На кухне гремит ведрами, собираясь по воду.

Ю л я. Это вам одна загадка. А теперь вторая: угадайте, от кого вам письмо?

Г у д о в и ч. Подождите, подумаю.

Ю л я. От замечательного человека, вашего друга и товарища по работе.

Г у д о в и ч. Здесь у меня таких нет. Все мои друзья и товарищи по работе там, на свободной земле. Один я остался здесь, как подбитый журавль.

Ю л я (вынимает из кармана письмо, показывает конверт, прикрывая обратный адрес). Узнаете, чей это почерк?

В дверях появляется  г о л о в а  М а р ф ы  П е т р о в н ы. Она внимательно прислушивается.

Г у д о в и ч. Погодите, погодите. Я этот почерк где-то видел. Этот почерк напоминает мне… напоминает мне почерк нашей дорогой Александры Потаповны, нашей народной артистки. Но ведь этого же быть не может. Она ведь там…

Ю л я (отдает ему письмо). Прочитайте обратный адрес.

Г у д о в и ч (читает). «Москва, Пушечная девять, ЦДРИ, Александре Потаповне Гаевской». Юленька, скажите, я не сплю? Как же это? Откуда? Где вы взяли это письмо?

Ю л я. С неба свалилось. И прямо мне в руки.

Г у д о в и ч (показывает пальцем вверх). С неба? Так, так, понимаю. Только с неба оно и могло свалиться. (Разрывает конверт, читает.) «Дорогой Павел Андреевич! Горячий привет вам с Большой земли от ваших друзей. Не думайте, что мы о вас забыли. Мы все вас помним и любим по-прежнему. Принимаются меры, чтобы вы были с нами. Приезжайте, мы вас встретим с распростертыми объятиями. Ваш талант снова расправит свои могучие крылья, скованные фашистской неволей. А пока это осуществится, просим, не откладывая, прислать нам клавир вашей «Счастливой доли». Театр приступает к работе, и мы хотели бы открыть сезон вашей оперой. Желаю вам мужества, здоровья и счастливого пути. До скорой встречи в Москве. Ваша Алеся». Погодите, погодите. Дайте опомниться. (Взволнованный, ходит по комнате.)

М а р ф а  П е т р о в н а  исчезает.

Москва!.. Неужели это возможно? И какие меры? Кто их принимает?

Ю л я. Центральный Комитет и наше правительство. Насчет вас давно был запрос — где находится, что делает.

Г у д о в и ч. Помнят! В такое время! Об одном человеке хлопочут. Если бы еще, скажем, генерал был, а музыка — разве до нее теперь?

Ю л я. Считают, что и музыкой можно бить врага.

Г у д о в и ч. Они просят, чтобы я сразу клавир прислал. А как же я его пошлю?

Ю л я. Дайте мне.

Г у д о в и ч. Вам?

Ю л я. Не беспокойтесь, дойдет по назначению.

Г у д о в и ч. Так вот вы кто!

Ю л я. Почтальон, только и всего.

Г у д о в и ч (открывает ящик стола). Да, но он у меня в таком виде… На клочках, карандашом… Тут никто ничего не разберет. Да и не окончен еще. Мне нужно не меньше месяца, чтобы привести все это в порядок. Я аккуратно, меленько перепишу в одну тетрадку, чтоб меньше места занимало.

Ю л я. А сами вы разве не собираетесь?

Г у д о в и ч. Я рад бы, но как? Каким образом?

Ю л я. Таким же образом, каким у нас оказался доктор Данилович.

Г у д о в и ч. А с ним что? Я его неделю назад видел в городе.

Ю л я. А теперь он там.

Г у д о в и ч. Значит, и я могу?

Ю л я. Конечно, можете. У меня есть на этот счет предложение.

Г у д о в и ч. У вас?

Ю л я. Да. …Не мое, конечно. Мне поручили привести вас в партизанский отряд.

Г у д о в и ч. Вы оттуда?

Ю л я. Да. Послали к вам меня, потому что кому-нибудь другому вы могли бы и не поверить.

Г у д о в и ч. Вот так Юленька!

Ю л я. Вы и мне не верите?

Г у д о в и ч. Да что вы, что вы! Я себе, своим ушам не верю. Старик Гудович — партизан. Немножко не вяжется. Это такие люди!.. Я их видел сегодня на улице. И женщина там была. Может быть, такой же почтальон, как вы. Только не дай бог увидеть вас в таком положении.

Ю л я. Так как же, Павел Андреевич? Вам у нас будет хорошо. Будете сидеть в землянке и работать над «Счастливой долей». А придет самолет, сядете — и через три часа в Москве.

Г у д о в и ч. Вы мне сказку рассказываете.

Ю л я. Которая станет былью. А тут вам оставаться опасно.

Г у д о в и ч. Что ж, я согласен. Только ведь это не сегодня?

Ю л я. Нет, я вам скажу когда. Мы сфабрикуем вам пропуск, приготовим подводу Тут один шофер собирается к нам перейти… с немецкой машиной. Я с ним держу связь. С ним бы очень удобно было. Вы будьте наготове и ведите себя осторожно. На улицу играть больше не ходите.

Г у д о в и ч. Не пойду. С этого дня считаю себя партизаном.

Ю л я. От души приветствую вас! (Жмет Гудовичу руку.)

Г у д о в и ч. А что на фронте слышно? У вас же вести верные.

Ю л я. Под Сталинградом страшные бои.

Г у д о в и ч. Наши держатся?

Ю л я. Тяжело им, но держатся. Поклялись стоять насмерть.

Г у д о в и ч. Молодцы, дай им бог силы. Ну, а как там настроение, на Большой земле?

Ю л я. Летчики рассказывают, настроение одно: победить. Будет и на нашей улице праздник.

Г у д о в и ч. Хотелось бы дожить до этого праздника.

Ю л я. А мы и доживем.

Г у д о в и ч. Нужно дожить, Юленька. Дожить во что бы то ни стало! А тогда мы попразднуем. Весь мир наш праздник услышит. (Ходит взволнованный.)

Ю л я. И ваша «Счастливая доля» будет идти в Минском оперном театре. Ну, мне пора. В нашем положении засиживаться в гостях не приходится. (Встает.)

Г у д о в и ч. Спасибо, Юленька, за добрые вести. Передайте привет своему начальству и поблагодарите за хлопоты.

Ю л я. Так готовьтесь, Павел Андреевич. Я думаю, не позднее, чем дней через пять, я к вам зайду.

Г у д о в и ч. Да уж буду готовиться. (Снимает с вешалки Юлии ватник, из которого на пол падает финка. Поднимает ее.) О-го-го! Даже с оружием.

Ю л я (сконфузившись, прячет финку в карман). Это так… на всякий случай. Бывайте здоровы, Павел Андреевич.

Г у д о в и ч. Прощайте, Юленька. Желаю вам счастливо топтать ваши тропки. (Целует ее в лоб.)

Ю л я  уходит. Гудович сразу же начинает приводить в порядок свои записи. Входит  Б р о н я.

Г у д о в и ч. Ушла она?

Б р о н я. Ушла. Что это за девочка?

Г у д о в и ч. Это золотое дитя. Она открыла мне окно в другой мир.

Б р о н я (настороженно). Что это за мир такой?

Г у д о в и ч. Мир, где нет фашистской ночи.

Б р о н я. У вас праздничное настроение.

Г у д о в и ч. Для настроения есть причина.

Б р о н я. Какая?

Г у д о в и ч (таинственно). Меня зовут в Москву.

Б р о н я (смотрит на него, как на ненормального). В Москву?

Г у д о в и ч. Да. К партизанам, а потом в Москву.

Б р о н я. Кто зовет? Эта девчонка?

Г у д о в и ч. Александра Потаповна Гаевская. Принимают меры.

Б р о н я. И вы поверили?

Г у д о в и ч. Вот ее письмо.

Б р о н я (берет письмо и рассматривает). И вы согласились?

Г у д о в и ч. Да, я дал согласие.

Броня, угнетенная услышанным, садится на стул.

Ты что? Не рада?

Б р о н я. А чему же мне радоваться? Что вы рассудок потеряли?

Г у д о в и ч. Почему я потерял рассудок? Оказаться на свободной советской земле, творить для советских людей — разве это не разумное желание?

Б р о н я. Пока вы с этой девчонкой доберетесь до партизан, вас десять раз подстрелят. Это в лучшем случае.

Г у д о в и ч. А в худшем что же, если это лучший?

Б р о н я. А в худшем вас схватят здесь, дома, и повесят. За связь с партизанами.

Г у д о в и ч. Откуда они будут знать?

Б р о н я. Вы уверены, что это почерк Гаевской?

Г у д о в и ч. По-моему, ее.

Б р о н я. А по-моему, такое письмо можно и здесь написать.

Г у д о в и ч. Зачем же и кто будет его писать?

Б р о н я. Чтоб подстроить вам ловушку.

Г у д о в и ч. По-твоему, и Юля хочет меня в ловушку заманить?

Б р о н я. А почем вы знаете, что нет?

Г у д о в и ч (смеется). Ишь куда хватила! Нет, голубка, измена такими глазами не смотрит.

Б р о н я. Вас никто не видел, когда вы играли на улице?

Г у д о в и ч. Мигуцкий видел. Все протягивал мне свою грязную руку помощи.

Б р о н я. Вот он и мог подослать.

Г у д о в и ч. Чепуха, чепуха! (Закрывает уши.) Не хочу слышать. Ты сама со страху рассудок потеряла.

Входит  Ш к у р а н к о в.

Ш к у р а н к о в. Обиделся было на вас, думал не заходить, да не утерпел. Мы все же люди одной профессии и находимся в одинаковом положении… Мне нужно с вами посоветоваться.

Г у д о в и ч. Это о чем же?

Ш к у р а н к о в. Очень интересная история. Только вам и могу рассказать об этом. (Оглядывается на Броню.)

Б р о н я  выходит.

Знаете, от кого я получил письмо?

Г у д о в и ч. От кого?

Ш к у р а н к о в. Из Москвы.

Г у д о в и ч (сильно заинтересованный.) Из Москвы?

Ш к у р а н к о в. Да, из Москвы. От Александры Потаповны.

Г у д о в и ч. Что вы говорите!

Ш к у р а н к о в. Представьте себе. Просто глазам своим не верю.

Г у д о в и ч. И что же она пишет?

Ш к у р а н к о в. Глупости пишет, конечно. Только бабья голова может до этого додуматься. В Москву меня приглашает. Им там, как видно, очень меня не хватает.

Г у д о в и ч. А вы что на это?

Ш к у р а н к о в. Да что вы спрашиваете? Разве это возможно? Абсурд, конечно. Не это меня волнует. Письмо принесла партизанка — вот что меня беспокоит. Вы понимаете мое положение?

Г у д о в и ч. Прекрасно понимаю.

Ш к у р а н к о в. Это ж головы нужно не иметь, чтобы подвергать меня такой опасности. Что там за командиры безголовые! Я ведь им не какой-нибудь первый попавшийся, который если и погибнет, так невелика беда.

Г у д о в и ч. Они считают, что большим людям присуще и большое мужество.

Ш к у р а н к о в. Ерунда. Они не имеют права подводить меня под удар.

Г у д о в и ч. И что же вы сказали девушке?

Ш к у р а н к о в. Я ее прогнал. Сказал, что если еще раз придет, я позову полицию.

Г у д о в и ч (иронически). Тут вы проявили большое мужество.

Ш к у р а н к о в. Я считаю, что поступил разумно. А она — такая дура! «Я, говорит, не верю, вы не такой. Это вы нарочно пугаете полицией, думаете, что я подослана. Все равно, говорит, я к вам еще приду». Ну, меня еще больше зло разобрало.

Г у д о в и ч. Тут действительно зло разберет. Это очень обидно, когда тебя считают порядочным человеком, а ты вовсе не таков.

Ш к у р а н к о в. Вам хорошо иронизировать. Посмотрел бы я, как бы вы поступили на моем месте.

Г у д о в и ч. На вашем месте я поступил бы, может быть, как раз наоборот.

Ш к у р а н к о в. Дай бог глазу видеть, что ухо слышит. Поглядел бы я, какой вы герой. А я не претендую на геройство. Мне и письмо не дает покоя. (Вынимает из кармана письмо.) Хотел уничтожить, да передумал: а вдруг как-нибудь узнают! Скажут — покажи, а у меня его нет. Значит, конспирация, сговор.

Г у д о в и ч. А вы… снесите его в гестапо.

Ш к у р а н к о в. А что, это, пожалуй, самое разумное. Ей никакого вреда не будет, и я не виноват.

Г у д о в и ч. Несите… Только руки я вам больше не подам.

Ш к у р а н к о в. Что поделаешь. Жаль потерять приятеля, но жизнь мне дороже вашей руки.

Г у д о в и ч (возмущенный ходит по комнате). И вот придет день, святой день освобождения, которого ждут все честные люди… Как вы тогда народу в глаза взглянете?

Ш к у р а н к о в. А мне и глядеть не придется. Я уже вам говорил: пока этот день придет, нас с вами черви съедят.

Г у д о в и ч (останавливается). А знаете что, Антон Евдокимович… Мне кажется, что вас уже черви съели. Они источили вашу совесть, все лучшее, что в вас было, и в вас осталось только самое гнусное, что и черви есть не станут, — подлость.

Ш к у р а н к о в (возмущенно). Как вы смеете? Да я вас!..

Гудович ходит по комнате.

Да я вас знать больше не хочу. (Выходит, хлопнув дверью.)

Б р о н я (входит и некоторое время молча наблюдает за Гудовичем). Павел Андреевич! Умоляю вас, одумайтесь! Не идите навстречу своей гибели!

Г у д о в и ч. Напрасно просишь. Я уже твердо решил. (Сжигает письмо, одевается.)

Б р о н я (кидается к нему). Куда вы?

Г у д о в и ч. Не бойся, не в партизаны еще. Хочу пройтись по улице, собраться с мыслями.

Броня садится и начинает плакать.

(Подходит и кладет руки ей на плечи.) А это ты напрасно. Радоваться нужно, а не плакать. Все складывается как нельзя лучше. Я скоро приду, и мы все спокойно обсудим. (Выходит.)

Броня, опершись на стол, громко всхлипывает. В комнату заглядывает  М а р ф а  П е т р о в н а.

М а р ф а  П е т р о в н а. Что это у вас тут случилось? Он ушел, а ты плачешь. Уж не поссорились ли?

Броня не отвечает.

Ты, милая, видать, втрескалась-таки.

Б р о н я. Оставьте меня, Марфа Петровна.

М а р ф а  П е т р о в н а. А это кто такая приходила?

Б р о н я. А вам зачем?

М а р ф а  П е т р о в н а. Как это — зачем? Нужно мне знать, кто там у моего порога шляется.

Б р о н я. Знакомая Павла Андреевича.

М а р ф а  П е т р о в н а. Что за знакомая? Что ей тут нужно?

Б р о н я. Не знаю.

М а р ф а  П е т р о в н а. Не знаешь? А чего ж ты плачешь?

Б р о н я. Должно быть, за нотами приходила.

М а р ф а  П е т р о в н а. Гляди, милая, как бы по этим нотам тебе петь не довелось.

Б р о н я. Что вы хотите сказать?

М а р ф а  П е т р о в н а. Сведут они его с пути. Это уж как пить дать.

Б р о н я. Вы так говорите, как будто что-нибудь о ней знаете.

М а р ф а  П е т р о в н а. Может, и знаю.

Б р о н я (заинтересованно). Что же вы знаете, Марфа Петровна?

М а р ф а  П е т р о в н а. А то, что я эту твою знакомую с немецким офицером видела.

Б р о н я (сильно обеспокоенная). А вы не ошибаетесь?

М а р ф а  П е т р о в н а. Не ошибаюсь. Ты мой глаз знаешь.

Б р о н я. Это очень опасно, если так.

М а р ф а  П е т р о в н а. Так вот, гляди, милая, я тебя предупредила. (Выходит.)

КАРТИНА ПЯТАЯ

Комната в гестапо. За столом лейтенант  Л ю д в и г  Ш у ф т. Перед ним в кресле  М и г у ц к и й. Оба курят.

Ш у ф т (говорит с сильным акцентом). Скоро здесь будет ваш подшефный — композитор Гудович. Я хотел бы до его прихода получить от вас информацию.

М и г у ц к и й. Вы его арестовали?

Ш у ф т. Нет, пригласил побеседовать. Вы с ним говорили?

М и г у ц к и й. Говорил, господин Шуфт.

Ш у ф т. И что же?

М и г у ц к и й. Упрямый старик.

Ш у ф т. Деньги?

М и г у ц к и й. Не берет.

Ш у ф т. Идеи? Служение народу? Говорили с ним на эту тему?

М и г у ц к и й. Говорил. У него на этот счет свои взгляды.

Ш у ф т. Советская закваска?

М и г у ц к и й. Да, еще держится.

Ш у ф т. Значит, разговоры с ним окончены?

М и г у ц к и й. У меня пока что окончены. Может быть, у вас найдутся другие средства, чтобы его переубедить.

Ш у ф т. У нас средства весьма радикальные. Вы их знаете.

М и г у ц к и й. Для них еще нет оснований, господин Шуфт.

Ш у ф т. А эта девушка с письмом? Содержание письма вам известно?

М и г у ц к и й. Нет. Эта глупая баба — его соседка — ничего определенного не выяснила.

Ш у ф т (показывает Мигуцкому письмо). Может быть, такое письмо? Это мне принес Шкуранков.

М и г у ц к и й (просматривает письмо). Возможно, что и такое. Очень возможно.

Ш у ф т. Вот вам и основания.

М и г у ц к и й. Если даже так, ведь роль Гудовича тут, по-видимому, пассивная.

Ш у ф т. Все в наших руках. Мы сделаем ее активной.

М и г у ц к и й. И что же, вы его… повесите?

Ш у ф т (затягивается). А вы как бы поступили на нашем месте, господин Мигуцкий?

М и г у ц к и й. Я бы на вашем месте не спешил, господин Шуфт.

Ш у ф т. Вы его жалеете?

М и г у ц к и й. Не жалею, а преждевременно.

Ш у ф т. Ваши соображения?

Мигуцкий Принимая во внимание его популярность, нам выгодней было бы иметь его живым… на нашей стороне. За ним пошли бы и другие.

Ш у ф т. Есть еще шансы?

М и г у ц к и й. Я думаю, что у него этой закваски ненадолго хватит. В особенности если вы нарисуете перед ним перспективу в виде перекладины с петлей. (Затягивается.) А потом я еще с ним поговорю.

Ш у ф т (кладет окурок в пепельницу). Хорошо. Мы над вашим предложением подумаем. (Встает.) Заходите, господин Мигуцкий.

М и г у ц к и й (встает). С удовольствием, господин Шуфт. (Кланяется.) Будьте здоровы! (Выходит.)

Шуфт нажимает кнопку. Входит  е ф р е й т о р - г е с т а п о в е ц.

Ш у ф т. Ist Gudowitsch bereits gekommen?[8]

Е ф р е й т о р. Jawohl, Herr Leutnant[9].

Ш у ф т. Holen sie ihn hier[10].

Е ф р е й т о р  выходит. Шуфт вынимает из ящика пистолет и кладет на стол. Через минуту входит  Г у д о в и ч  и останавливается на пороге.

Ш у ф т. Здравствуйте, господин Гудович! Подойдите сюда.

Гудович подходит.

Садитесь.

Г у д о в и ч. Постою. Ведь не в гости пригласили.

Ш у ф т (настойчиво указывая рукой на стул). Setzen Sie sich![11]

Гудович медленно опускается на стул.

Говорите по-немецки?

Г у д о в и ч. Нет.

Шуфт нажимает кнопку. Входит  е ф р е й т о р.

Ш у ф т. Ich brauche den Dolmetscher![12]

Е ф р е й т о р  выходит.

Курите?

Г у д о в и ч. Не курю.

Входит переводчик  С т р о к а ч.

Ш у ф т (Гудовичу). Извините, что я вас побеспокоил.

Г у д о в и ч. Ваше дело такое — людей беспокоить.

Ш у ф т. Как вы себя чувствуете?

Г у д о в и ч. Как в гестапо.

Ш у ф т. Чем вы теперь занимаетесь?

Г у д о в и ч. По милости господина лейтенанта и его фюрера я теперь отдыхаю.

Ш у ф т (к Строкачу). Was?[13]

С т р о к а ч. Er erholt sich jetzt[14].

Ш у ф т. Почему вы отказываетесь работать?

Г у д о в и ч. Я потерял способность к творческому труду.

Ш у ф т. Как это?

Г у д о в и ч. Стал круглым идиотом.

Ш у ф т. Я этому не верю.

Г у д о в и ч. Мне неудобно вам доказывать, что я идиот.

Ш у ф т. Вы все же кое-что делаете.

Г у д о в и ч. Например?

Ш у ф т. Например, играете песни на улице.

Г у д о в и ч. Для этого не требуется больших способностей.

Ш у ф т. Для этого нужна… Frechheit…

С т р о к а ч. Дерзость нужна.

Г у д о в и ч. Песни самые невинные, народные.

Ш у ф т. Мне эти песни не нравится.

Г у д о в и ч. Народ наш не знал художественного вкуса господина лейтенанта, когда слагал эти песни.

Ш у ф т. Это есть протест. Вы …einen Dornenkranz… на голову положили и вышли на улицу, wie auf Golgotha.

С т р о к а ч. Вы возложили на голову терновый венец и вышли на улицу, как на голгофу.

Г у д о в и ч. Я не Христос: не могу своими страданиями избавить от них свой народ.

Ш у ф т (запальчиво). Да, вы никакой Христос, и если с вами случится такая неприятность, как с ним, воскреснуть вам не удастся. Для вас лучше было бы найти с нами общий язык. Мы гарантирэн вам хорошие условия.

Г у д о в и ч. Если я не Христос, это не значит, что я — Иуда.

Ш у ф т. Вы объявляете нейтралитет? Вы свой нейтралитет уже нарушили.

Г у д о в и ч. Каким образом?

Ш у ф т. Вы пошли к партизанам.

Г у д о в и ч. Новый анекдот.

Ш у ф т. Не будем тратить лишних слов. (Вертит в руках пистолет.) К вам два дня назад приходила девушка.

С т р о к а ч (тихо). Не признавайтесь.

Г у д о в и ч. Два дня назад? (Делает вид, что вспоминает.) Не помню.

Ш у ф т. Вспомните, кто вам принес письмо?

С т р о к а ч (тихо). Письма не было.

Г у д о в и ч. Письмо было.

Ш у ф т. От кого?

Г у д о в и ч. От народной артистки Гаевской.

Ш у ф т. Что она пишет?

Г у д о в и ч. Она просит у меня клавир оперы «Счастливая доля».

Ш у ф т. Вы послали ей клавир?

Г у д о в и ч. Даже если бы хотел, я не мог бы этого сделать — труд мой сгорел.

Ш у ф т. Что еще она пишет?

Г у д о в и ч. Ничего.

Ш у ф т. А не приглашает она вас в Москву?

Г у д о в и ч. Приглашает.

Ш у ф т. И что же, вы собираетесь?

Г у д о в и ч. Если вы возьметесь меня туда доставить.

Ш у ф т. Вас туда доставит тот, кто доставил оттуда письмо.

Г у д о в и ч. Письмо мне принесла девочка. Меня доставить ей не под силу.

Ш у ф т. Та самая девочка, которую вы не могли вспомнить?

Г у д о в и ч. Я вспомнил: письмо принесла девочка.

Ш у ф т. Где это письмо?

Г у д о в и ч. Я его сжег.

Ш у ф т. Зачем вы это сделали?

Г у д о в и ч. Я решил, что его лучше сжечь: письмо все же московское.

Ш у ф т. Таким образом, мы установили, что вы имели сношения с партизанами.

Г у д о в и ч. Я партизан и в глаза не видел.

Ш у ф т. А девушка кто, по-вашему? Ангелок божий?

Г у д о в и ч. Не знаю. Я не успел у нее спросить, кто она.

Ш у ф т. Вы помните ее в лицо?

Г у д о в и ч. Нет, не помню.

Ш у ф т. А если мы вам ее покажем? Узнаете?

Г у д о в и ч. Не узнаю. Это было в сумерки, и лица ее я не разглядел. Я еще не успел распечатать письмо, как она ушла.

Е ф р е й т о р (входит). Herr Leutnant! Herr Oberst ruft Sie[15].

Ш у ф т (кивнув Гудовичу головой). Извините.

Ш у ф т  выходит.

С т р о к а ч (меняя тон). В неприятную историю попали вы, Павел Андреевич. Я вам искренне сочувствую. Вы, конечно, имеете основания мне не доверять. Вы не знаете, кто я, зачем я здесь и кто меня сюда поставил.

Г у д о в и ч. А вы меня откуда знаете, что так со мной разговариваете?

С т р о к а ч. Боже мой! Кто же вас не знает?! Я помню еще премьеру вашей первой оперы. Это был триумф. Буря оваций. И видеть вас сейчас в таком положении — душа болит.

Г у д о в и ч. Я не совершил никакого преступления. Мне нечего бояться.

С т р о к а ч. Они на это иначе смотрят. Напрасно вы так откровенно с ним говорили. Нужно было все отрицать: девушка не приходила, письма не было, с партизанами никакой связи не имеете. До них дошли какие-то слухи, вот они и берут вас на бога.

Г у д о в и ч. Я не считал нужным что-нибудь скрывать.

С т р о к а ч. Нет, это опасно. Они могут вас запутать. Я вам вот что посоветую. (Таинственно оглядывается на дверь.) К вам придет женщина.

Г у д о в и ч (заинтересованно). Да?

С т р о к а ч. Так вы заявите сюда.

Г у д о в и ч. А кто она такая?

С т р о к а ч. Тсс…

Входит  Ш у ф т. Строкач сразу придает лицу официальное выражение.

Ш у ф т. Итак, мы выяснили, что вы установили связь с партизанами.

Г у д о в и ч. Я не устанавливал никакой связи.

Ш у ф т. Партизаны установили, а вы не заявили. Это помощь партизанам. Вы знаете, как мы поступаем в таких случаях?

Г у д о в и ч. Знаю.

Ш у ф т. Но с вами мы не спешим. Мы даем вам время обдумать свое положение. Надеемся, что мы найдем общий язык. А повесить вас, господин Гудович, мы всегда успеем. (Хлопает его по плечу.)

Г у д о в и ч. Благодарю за приятную перспективу.

Ш у ф т. Будем считать, что условие между нами заключено, мы вас не вешаем, а вы обещаете вести себя лояльно и подумать о перспективе. Auf Wiedersehen[16]. (Протягивает Гудовичу руку.)

Г у д о в и ч  делает вид, что не замечает ее, и тяжелым шагом направляется к двери.

(Строкачу.) Оказали ему о женщине?

С т р о к а ч. Говорил. Кажется, клюнуло.

Ш у ф т (подмигивает Строкачу). А повесить его все-таки придется. Как вы думаете?

С т р о к а ч. Думаю, что придется. И довольно скоро.

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Декорация второй картины.

Г у д о в и ч  один в комнате. Он пишет музыку на слова Янки Купалы. Берет скрипку, играет и напевает: «Партизаны, партизаны».

Входит  Б р о н я. Она, одетая, останавливается в дверях. Закусывает губы, выходит. Через минуту входит уже без пальто, и теперь Гудович ее замечает. Он откладывает скрипку.

Б р о н я. Никто не приходил?

Г у д о в и ч. Нет. Мне страшно думать об этом. И не думать тоже не могу.

Б р о н я. Хоть бы он намекнул, кто она.

Г у д о в и ч. Кто она, кто он сам — ничего не знаю.

Б р о н я. Давайте возьмем себя в руки и спокойно обсудим все по порядку. Прежде всего — кто он? Тот, который намекнул о женщине? Друг или враг?

Г у д о в и ч. Что делать другу в гестапо?

Б р о н я. Может быть, его туда наши послали… чтобы предостерегал людей. Фашисты ловушку подстраивают, а он спасает вас, предупреждает, что к вам подошлют провокатора.

Г у д о в и ч. А я думаю, что он сам провокатор. Хочет, чтобы я выдал им партизанку, если она придет. Тогда мне одна дорога — к ним. Среди честных людей мне места не будет.

Б р о н я. Вот тут и угадывай, кто придет: партизанка или провокатор.

Г у д о в и ч. А не угадаешь — смерть.

Б р о н я. Неужели смерть?

Г у д о в и ч. Если придет провокатор, а я не заявлю, — смерть мне, а если партизанка придет, и я заявлю, — ей смерть.

Б р о н я. Если придет незнакомая женщина, тогда ясно: подослали.

Г у д о в и ч. Ничего не ясно, скорее всего придет именно незнакомая. Я боюсь, что Юлю они уже схватили.

Б р о н я. Почему вы так думаете?

Г у д о в и ч. Немец спрашивал, узнаю ли я ту девушку, которая принесла письмо.

Б р о н я. Очной ставки все же не было.

Г у д о в и ч. Может быть, она в таком состоянии, что этого нельзя было сделать.

Б р о н я. Может быть, она и в самом деле там, но…

Г у д о в и ч. Что «но»? Договаривай, чего же ты молчишь?

Б р о н я. Но не на положении заключенной.

Г у д о в и ч. Что ты этим хочешь сказать?

Б р о н я. Я вам говорила, что Марфа Петровна видела ее с немецким офицером.

Г у д о в и ч. Вранье, этого не могло быть.

Б р о н я. А если не вранье?

Г у д о в и ч. Это подлость — думать так о человеке, которого, может быть, истязают сейчас в фашистском застенке.

Б р о н я. Так это не вранье, Павел Андреевич. Я сейчас сама видела ее с немецким офицером.

Г у д о в и ч. Ты это только что выдумала.

Б р о н я. Не выдумала, а видела собственными глазами.

Г у д о в и ч. Значит, тебе просто показалось.

Б р о н я. Я не могла ошибиться — это была она. Вдвоем вышли из машины и зашли в какой-то дом.

Г у д о в и ч. Не верю, не верю и не верю. Не могло этого быть.

Б р о н я. А почему вы так в ней уверены?

Г у д о в и ч. Я ее знаю: это моя лучшая ученица, честная девушка, комсомолка.

Б р о н я. Разве нет таких, которые были как будто хорошими девушками, а теперь с немецкими офицерами крутят?

Г у д о в и ч. Ты не смеешь так думать о ней.

Б р о н я. Я убеждена, что она — провокатор.

Г у д о в и ч. Ты толкаешь меня на подлость.

Б р о н я. Я вас спасаю от смерти.

Г у д о в и ч. Уже слышал. Шкура тебе дороже всего.

Б р о н я (очень обиженная). Тяжело мне слышать это от вас, Павел Андреевич. (Всхлипывает.) Если б они согласились взять мою шкуру… за вашу жизнь… я с радостью дала б ее содрать с себя.

Г у д о в и ч. Ну, не твоя, моя шкура тебе дороже всего. Это все равно.

Б р о н я. Будущее ваше мне дороже всего.

Г у д о в и ч. У предателя нет будущего. Через нее Родина руку мне протягивает, чтобы спасти, а я ее под виселицу…

Б р о н я. Глядите, как бы она вас под виселицу не подвела.

Г у д о в и ч (страшно возмущенный). Не смей! (Замахивается папкой.)

Броня тихо плачет.

(Подходит к ней.) Прости. Я измученный, больной человек.

Б р о н я (обнимает его за плечи). Родной мой! Ведь я хочу посоветовать вам, как лучше. Если я и чушь какую-нибудь скажу, не сердитесь. Ведь от большой любви к вам глупею. Вы же погибнете! И я погибну. За что! Из-за провокаторши. Если уж так суждено, так пусть лучше она. Ведь она же предательница, а вы… Вы творить должны.

Г у д о в и ч. Кому нужно творчество, на котором лежит каинова печать? Разве могу я воспевать героизм людей, которых сам подвел под виселицу?

Б р о н я. Значит, смерть?

Г у д о в и ч. Геройская смерть — это не смерть. Жизнь, купленная подлостью, — вот это смерть.

Б р о н я. Я не хочу! Вы должны жить. Я не допущу!

Г у д о в и ч. Ты, неразумная, хочешь стать у меня на пути в самый решающий момент моей жизни?

Б р о н я. Я не только стану — трупом лягу, а спасу вас.

Г у д о в и ч. У меня хватит силы перешагнуть и через это; я пойду туда, куда зовут меня мой народ и моя совесть.

Б р о н я. Вы не дойдете, смерть перехватит вас на пути. Но я перехвачу ее.

Из прихожей доносится стук кружки о бидон. Голос из прихожей: «Молочка не возьмете?»

Г у д о в и ч. Кто там?

Голос. Молочка, говорю, не возьмете?

Б р о н я. Нет, милая, денег нет.

Ю л я (входит с бидоном в руках). А я с деньгами обожду.

Г у д о в и ч (всматривается). Юленька! Дорогая моя! (Идет ей навстречу.) У меня тут душа за вас переболела. (Целует ее в лоб; Броне.) Ну, взгляни ты на нее. Чей она посланец?

Броня хмуро и неприветливо глядит на Юлю.

А мы тут черт знает каких страхов себе понавыдумывали. Раздевайтесь, Юленька.

Ю л я. Спасибо, Павел Андреевич, некогда. Я пришла за вами.

Г у д о в и ч (взволнованный неожиданностью). Уже?

Ю л я. Все готово, Павел Андреевич.

Г у д о в и ч. Ну вот! А я и не собрался. А все ты, Бронечка…

Ю л я. Никаких сборов не нужно. Одевайтесь и идемте.

Г у д о в и ч. А клавир?

Ю л я. Клавир возьмите обязательно.

Г у д о в и ч. А он у меня спрятан. (Выходит.)

Б р о н я. Девушка, милая! Я не знаю, кто вы, но хоть какое-нибудь сердце есть же у вас в груди. Я вас умоляю — оставьте этого человека.

Ю л я. Не понимаю, чего вы хотите.

Б р о н я. Оставьте, не губите старика. Во имя вашего отца, если он у вас есть.

Ю л я. Меня прислали спасти его, а не губить.

Б р о н я. Нет, вы пришли, чтобы его погубить. А он невинен, как голубь, доверчив, как дитя. Вы тащите его в петлю, и он послушно идет за вами.

Ю л я. Вы преувеличиваете опасность. Поверьте, это не так страшно.

Б р о н я. Прошу вас, сжальтесь, не трогайте его. Скажите тому, кто вас послал, что он прогнал вас, что он и слышать не хочет о партизанах.

Ю л я. Я этим очень опечалила бы того, кто меня послал. Я не могу этого сделать.

Б р о н я. Молю вас: не отнимайте его у меня.

Ю л я. Признайтесь: вы очень его любите?

Б р о н я. Вы же видите.

Ю л я. Я вас понимаю: вы хотите сохранить его для себя. А я пришла, чтобы сохранить его для Родины. Моя цель выше, и я не могу вам уступить.

Б р о н я (встает). Вы хотите видеть его на виселице?

Ю л я. С чего вы это взяли?

Б р о н я. Я знаю, кто вас послал.

Ю л я. Кто же, по-вашему?

Б р о н я. Гестапо.

Ю л я. Ха-ха-ха! Вы, должно быть, с ума сошли.

Б р о н я. Да, не притворяйтесь. Я видела вас с немецким офицером. Я не ошиблась — это были вы. Только, конечно, не в этом платье.

Ю л я. Я не притворяюсь — вы могли меня видеть с человеком в офицерской форме. Я легко могла бы рассеять ваши подозрения, но я не имею права говорить, что это за человек и зачем я с ним была.

Б р о н я. Понятно, что же вам еще сказать. При вашей профессии правду говорить не полагается.

Г у д о в и ч (входит с папкой в руках). А меня тут, Юленька, вызывали в гестапо.

Ю л я (встревоженно). В гестапо? Зачем?

Г у д о в и ч. Про письмо узнали.

Ю л я. Как же они могли узнать?

Г у д о в и ч. Я думал, что вас они схватили. А Броня уже черт знает что о вас подумала.

Ю л я. Я знаю: она меня считает провокатором.

Г у д о в и ч. Вы извините ее, Юленька. Это она за меня так боится, что ей чудится невесть что.

Ю л я. Ну что ж, стерплю как-нибудь. С нашей сестрой и не такое бывает. Позавчера подругу мою гестаповцы схватили. Есть подозрение, что ее выдал Шкуранков.

Г у д о в и ч. Ах, какой подлец! Он мог это сделать. Помнишь, Броня, я тебе говорил?

Ю л я. Он, конечно, не признается.

Г у д о в и ч. Если его, мерзавца, когда-нибудь судить будут, я бы хотел быть свидетелем.

Ю л я. Это будет тогда, когда мы призовем к суду всех предателей, а сейчас…

Г у д о в и ч. Я готов, Юленька. Только оденусь.

Ю л я. Я пойду вперед, а вы осторожно, следом за мной.

Г у д о в и ч. Хорошо. (Прислушивается.) Там, кажется, кто-то вошел. Я не запер дверей.

Б р о н я  выходит в переднюю, и сразу же в дверях появляется  М и г у ц к и й.

М и г у ц к и й (остановившись в дверях). Здравствуйте, Павел Андреевич! Зашел вас проведать. Говорят, с вами произошла маленькая неприятность. (Следит глазами за Юлей.)

Г у д о в и ч. Какая неприятность?

М и г у ц к и й. Говорят, вызывали вас куда-то?

Г у д о в и ч. С кем этого теперь не бывает.

М и г у ц к и й. И меня из--за вас побеспокоили: «Это, говорят, ваши кадры». (Внезапно обращаясь к Юле.) Почем молочко?

Ю л я. Двадцать рублей.

М и г у ц к и й. Дорого, дорого.

Ю л я (хочет пройти к двери). Позвольте!

М и г у ц к и й (загораживая ей путь). Может, уступите немного по знакомству?

Ю л я. Я вас не знаю.

М и г у ц к и й (напевает песню, которую пела Юля в первой картине). Помните?

Ю л я. А что это такое? Вы меня, наверное, за кого-нибудь другого принимаете. (Хочет пройти.)

М и г у ц к и й (выхватывая револьвер). Минуточку.

Юля подается назад.

Отойдите в угол. Еще дальше!.. Вот так. (Гудовичу.) А я еще заступался за вас! От петли спасал.

Г у д о в и ч. Я что-то не помню.

М и г у ц к и й. Ну как же! Вас ведь повесить хотели.

Г у д о в и ч. Так этим я вам обязан?

М и г у ц к и й. Только мне.

Г у д о в и ч (иронически). Душевно благодарен. Но при чем тут молочница?

М и г у ц к и й. А вот мы сейчас выясним, при чем тут она. (Зовет.) Марфа Петровна!

Входит  М а р ф а  П е т р о в н а.

Эта приходила с письмом?

М а р ф а  П е т р о в н а. Эта, эта самая.

М и г у ц к и й. Сбегайте в полицию, скажите, что я ее задержал. Пускай придут, заберут.

М а р ф а  П е т р о в н а (раскрыла рот от удивления). В немецкую полицию?

М и г у ц к и й. А в какую же еще?

М а р ф а  П е т р о в н а. Ну, ладно… Сейчас сбегаю. (Выходит.)

М и г у ц к и й. Что же нам делать, Павел Андреевич?

Г у д о в и ч. Вы-то знаете, что вам делать.

Б р о н я. Павел Андреевич ее не звал. Она сама привязалась.

М и г у ц к и й. В таких случаях нужно заявить. Вон объявления…

Б р о н я. Да она только что пришла.

М и г у ц к и й. Жаль мне вас, Павел Андреевич. В неприятную историю вы влипли.

Г у д о в и ч. Не нужны мне ваши сожаления.

М и г у ц к и й. Мне жаль, что пропадает творческий работник. Связавшись с агентами Москвы, вы изменили белорусскому делу. (Показывает на Юлю.) Она — причина всех бедствий. Если бы не ей подобные, белорусский народ спокойно жил бы под покровительством великой Германии.

Г у д о в и ч. Ваша «великая Германия» оказывает покровительство только таким большим подлецам, как вы, которые готовы продать ей свой народ.

М и г у ц к и й. Напрасно вы так. Как бы не пришлось раскаяться.

Б р о н я. Простите старика, Анатолий Захарович. Он упрямый и норовистый, но ничего дурного не делает.

М и г у ц к и й. Как я могу прощать? Не я буду разбирать это.

Б р о н я. Вы, если захотите, можете его спасти.

М и г у ц к и й. Конечно, я мог бы, например, сказать, что это не я послал за полицией, а он сам, — и все. Больше ничего не нужно. Но мне пришлось бы покривить душой. А ради чего? На это я мог бы пойти только ради белорусского дела: если бы, скажем, Павел Андреевич дал слово, что он будет с нами сотрудничать.

Г у д о в и ч. Какое вы имеете право называть белорусским делом подлое предательство? Белорусское дело — это то, что делает белорусский народ, а не его палачи.

М и г у ц к и й. Вот, слышите! Как ты его вызволишь, если он сам в петлю лезет?

Б р о н я. Это он в запальчивости, не знает, что говорит. Дайте ему одуматься, все взвесить, и он будет с вами. Да вы присядьте, Анатолий Захарович.

М и г у ц к и й. Не беспокойтесь. (Смотрит на часы.) Сейчас должны прийти.

Б р о н я (приносит стул). Садитесь. Что ж вам стоять, как на часах. Никуда она не денется.

М и г у ц к и й. Благодарю. (Не сводя глаз и револьвера с Юли, медленно опускается на стул.)

Броня рывком выхватывает стул и толкает Мигуцкого в грудь, тот падает. Броня обеими руками схватила правую руку Мигуцкого и прижала ее к полу.

Б р о н я (кричит). Бегите через окно!

Юля вонзила финку в грудь Мигуцкому, тот упал и выпустил револьвер. Броня и Юля оказываются друг против друга.

Ю л я. Спасибо.

Б р о н я. Прости, что обидела.

Отворяются двери, и на пороге показывается  М а р ф а  П е т р о в н а. Юля хватает револьвер Мигуцкого и наводит на дверь, ожидая полицию.

М а р ф а  П е т р о в н а. Не бойтесь! Я не была в полиции. Уходите скорей!

Ю л я. Пошли, Павел Андреевич!

М а р ф а  П е т р о в н а. А я ничего знать не знаю, ведать не ведаю.

Ю л я, Г у д о в и ч  и  Б р о н я  уходят.

(Проходя мимо трупа Мигуцкого.) А, ирод! Обдурить хотел. Приятелем прикидывался! (Выходит.)

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Поздняя осень. Вечереет. Лесная полянка. Где-то неподалеку то начинает гудеть, то снова смолкает мотор самолета. Через полянку проносят раненых, очевидно для погрузки на самолет. Видны добротно построенные партизанские землянки. Из леса доносится многоголосая песня.

Песня приближается.

На полянку выходят: Г у д о в и ч — в полушубке, валенках, шапке-ушанке, с чемоданчиком в руках; к о м а н д и р  и  к о м и с с а р  отряда, г р у п п а  п а р т и з а н  и  п а р т и з а н о к, среди них  Ю л я  и  М а к с и м е н я.

П а р т и з а н ы (поют).

«Партизаны, партизаны,

белорусские сыны!

Бейте ворогов поганых,

режьте свору окаянных,

свору черных псов войны!»

К о м и с с а р (становится на пенек). Товарищи! Сегодня от нас на Большую землю, в родную Москву улетает наш друг, наш лучший партизан Павел Андреевич Гудович.

Г у д о в и ч (качает головой). Ну и шутник!

К о м и с с а р. Да, наш лучший партизан. Правда, он не стреляет из пулемета, но у него есть свое мощное оружие, с которым он встал на защиту Родины. Мы гордимся, что вырвали такого человека из фашистских когтей. Сегодня мы передаем его с рук на руки нашим боевым товарищам — советским соколам, которые доставят его живым и здоровым в родную Москву. Давайте признаемся, товарищи: жаль нам отпускать Павла Андреевича. Мы все его крепко полюбили за то, что он настоящий советский человек. Наш, родной. Но мы не должны быть эгоистами. Наш отряд — слишком узкое поле деятельности для такого таланта. Там, на Большой земле, его оперы будут слушать тысячи, десятки тысяч советских людей. Его произведения будут вдохновлять их на геройские подвиги. Пожелаем же ему дальнейших творческих успехов. Надеемся, Павел Андреевич, скоро встретимся с вами на освобожденной белорусской земле, при счастливой доле.

Долгие аплодисменты.

Г у д о в и ч (взволнованный). Спасибо, друзья мои… Боевые мои друзья! Я горжусь том, что вы называете меня партизаном. Это значит, что как советский гражданин, как советский художник я нашел правильный путь. От души благодарю вас за спасение. Говорят, что я тоже владею оружием, которым можно бить врага. Обещаю вам, что я использую это оружие в полную его мощь, сколько сил моих хватит. А насчет встречи мы уже договорились: на освобожденной родной белорусской земле. И скоро. Желаю вам, друзья мои, боевых успехов и всего наилучшего. (Целуется с командиром, потом с комиссаром, подходит к Юле.) Ну, Юленька! Спасибо тебе, голубка, за все.

Юля обхватила его за шею и крепко поцеловала.

(Подходит к Максимене.) Ну, соседушка, спасибо и тебе.

Они обнимаются и трижды целуются.

(Броне, которая подошла к нему с санитарной сумкой через плечо.) Вот видишь, Бронечка, ты боялась за меня. Одна хотела меня уберечь. А Родина всех нас бережет… И меня и тебя. И мы должны ей послужить. Вот и ты партизанкой стала. Надеюсь, что ты будешь боевой партизанкой. Не плачь, чего же ты?

Б р о н я. Это я от радости, Павел Андреевич.

Г у д о в и ч. Ну, от радости можно. Прощай! Не горюй, скоро увидимся. (Целуется с ней.)

М а к с и м е н я. Привет Москве…

Г у д о в и ч (кланяется, растроганный, всем в пояс). Спасибо вам всем, славные люди. (Ищет на земле чемоданчик, но его уже взял комиссар.)

Г у д о в и ч, к о м а н д и р  и  к о м и с с а р  направляются к самолету. Партизаны провожают их до края полянки, вновь поют «Партизаны, партизаны». Гудят моторы. Партизаны следят за стартом. Скоро на фоне вечернего неба показывается силуэт самолета. Партизаны машут ему руками.

М а к с и м е н я. Счастливого пути, сосед!..

П а р т и з а н ы (поют). «Широка страна моя родная…»

З а н а в е с.

1948

Перевод А. Островского и П. Кобзаревского.

ПОЮТ ЖАВОРОНКИ

Комедия в четырех действиях, шести картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

НАСТЯ ВЕРБИЦКАЯ — передовая колхозница, агротехник.

АВДОТЬЯ ЗАХАРОВНА ВЕРБИЦКАЯ — ее мать.

ИВАН МИХАЙЛОВИЧ ТУМИЛОВИЧ — председатель колхоза «Светлый путь».

МАКАР ФИЛИППОВИЧ ПЫТЛЕВАНЫЙ — председатель колхоза «Новая нива».

МИКОЛА ВЕРАС — бригадир.

СИМОН МАКСИМОВИЧ ВЕРАС — его отец.

ПАВЛИНА БОХАН — колхозница, вдова лет под сорок.

ТИМОФЕЙ ПЕТРОВИЧ ПАЛАНЕВИЧ — второй секретарь обкома.

КРУГЛИК — заместитель председателя облисполкома.

ВЕРА ПАВЛОВНА МОРОЗОВА — начальник областного Управления сельского хозяйства.

ЗДОРОВЕНЯ — колхозный бухгалтер.

БОНДАРЧИК — счетовод.

МАША — техсекретаръ областного Управления сельского хозяйства.

ЛИДА }

КАТЯ } — колхозницы, Настины подруги.

РОМАН }

ВОЛОДЯ } — шоферы.

ОФИЦИАНТКА СТОЛОВОЙ.

СВАДЕБНЫЕ ГОСТИ.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Хата Авдотьи Вербицкой.

Слева — входная дверь. Влево от двери — русская печь. От печи через всю хату дощатая перегородка с дверью в спаленку. В правой стене — окно на улицу. В правом углу — стол, покрытый скатертью.

Март. Сквозь окно льются лучи яркого весеннего солнца. А в д о т ь я  хлопочет у печи. Н а с т я  собирается на работу: надевает ватник, берет в руки топор, пробует пальцем его лезвие.

Н а с т я. Мама, где наш брусок?

А в д о т ь я. Поищи за печкой.

Н а с т я. Я тебя просила мой инструмент за печку не забрасывать. Вот его место, на полке. (Берет из-за печки брусок.)

А в д о т ь я. Тебя ж в балаторию назначили, а ты опять за топор берешься.

Н а с т я. Лаборатория пока не оборудована, а с кустарником еще много возни. Неудобно мне гулять, когда все девчата на работу идут. И трудодень будет записан.

А в д о т ь я. Кабы жив был Миша, не дал бы он тебе этого инструмента. Как он, мой сынок, радовался, что у него такая сестричка растет. (Готова заплакать.)

Н а с т я. Не надо, мама.

А в д о т ь я. Восемь денечков не дожил до конца войны.

Н а с т я. Ты опять себя расстроишь на целый день. Он не любил слез.

Авдотья, сдерживаясь, вытирает слезы. Настя начинает точить топор.

А в д о т ь я. Еще бы блинок съела.

Н а с т я. Не хочу больше.

А в д о т ь я. Может, сальца возьмешь с собой?

Н а с т я. Нет, домой приду обедать.

А в д о т ь я. Придешь, когда стемнеет. Я тебя знаю.

Н а с т я. Сегодня раньше приду.

А в д о т ь я. Может, вам не надо в воскресенье на работу идти? Недаром же Советская власть установила выходной день… Для того ведь, чтобы люди отдыхали.

Н а с т я. Жалко день такой потерять. Скоро земля оттает.

А в д о т ь я. Скоро, скоро уже. Жавороночки начинают петь. Слышала сегодня, когда пойло несла. Несмело так, будто еще учатся.

Н а с т я. Вот и надо опешить. Низина же там. Зальет водой, так и не подступишься.

А в д о т ь я. Понимаю, да тебя мне жаль. Ты ведь девушка: тебе и погулять и повеселиться нужно.

Н а с т я. Поработаю, тогда и погуляю весело.

А в д о т ь я. Замуж выйдешь, уже так не погуляешь.

Н а с т я. Где еще тут замуж.

А в д о т ь я. И матери не признаешься.

Н а с т я. Не в чем.

А в д о т ь я. А я все знаю.

Н а с т я. Что ты знаешь?

А в д о т ь я. Председатель мне говорил, что тебя добивается какой-то бригадир из другого района.

Н а с т я. Добивается, да никак не добьется.

А в д о т ь я. Разузнавал о тебе у председателя. Говорил — свататься приедет.

Н а с т я. Приедет — тогда и посмотрим.

А в д о т ь я. А ты будто ничего не знаешь?

Н а с т я. Немного знаю. Еще зимой был у нас с ним разговор.

А в д о т ь я. Ждешь, значит? Дай же бог тебе счастья. Хоть бы человек хороший попался.

Входят с топорами  П а в л и н а, К а т я  и  Л и д а.

П а в л и н а. День добрый в хату!

А в д о т ь я. День добрый.

П а в л и н а. В самый раз на блины поспели.

Л и д а (декламирует). Воскресный день; чтоб стал он краше — блины пекли хозяйки наши…

А в д о т ь я. А вы садитесь да съешьте по блинку. Быстрей с кустами управитесь.

К а т я. Спасибо, тетенька. Мы дома поели.

П а в л и н а. Вы как хотите, девчата. Вам, конечно, и не стоит много есть — фигуру испортите. А я так съем горяченький.

А в д о т ь я (кладет на тарелку горячий блин и подает Павлине). Подкрепись малость.

П а в л и н а (берет блин). Спасибо, матушка. Я своих сегодня не пекла.

Н а с т я (шутливо). На чужие надеялась?

П а в л и н а. Не объем вас, бедненьких. Пшенички пудов двадцать, кажется, получили.

А в д о т ь я. А может, съели бы, девчата, и вы? За фигуру-то, если что, я уж буду отвечать. Лида, ты чего стесняешься?

Л и д а. Не стесняюсь, а вправду не хочу, тетенька. Мы же не на прогулку идем: заправились как следует!

А в д о т ь я. Ну, не хотите, как хотите.

За окном слышна песня. Это хлопцы, идя на работу, поют частушки:

«Ой, полна у Насти хата:

пляшут там, поют девчата.

А ивняк себе растет,

а бригада отстает».

Д е в ч а т а (бросаются к окну. Отвечают хлопцам).

«Ах, какой там лежебок

в нас словечко бросить мог?

Сам воюет с ивняком

только длинным языком!»

А в д о т ь я. Я уже Насте говорила: может, и не надо вам сегодня идти на работу. Все же воскресенье. Бог, и тот, как нас раньше учили, шесть дней работал, а на седьмой должен был отдохнуть.

Л и д а. Ему не с кем было соревноваться, а нас вон Мартынова бригада обгоняет.

П а в л и н а (доедая блин). Нынче, девчатки, нам нужно поднажать, чтоб с работой управиться да еще и погулять. Вечером кино, хлопцы зареченские придут, так что держи фасон. Я вдова, и то думаю не подкачать. (Ставит тарелку на стол.) Спасибо, матушка. Теперь хоть дубы ворочать.

Лида включает репродуктор. Слышна песня на слова Янки Купалы «В колхозе вечеринка…» Катя и Лида подпевают.

Н а с т я (встает, топор в руке). Ну, девчата, кончайте песни.

П а в л и н а. Кончайте, девчата, на это вечер будет. Катя, выключай!

Катя хочет дослушать песню. Павлина подходит и выключает репродуктор. Взглянула в окно.

Ой-ой-ой! Что за важные гости в наш колхоз пожаловали?

К а т я. Где?

П а в л и н а. Да вот идут по улице с нашим председателем.

А в д о т ь я. Может, из района кто?

Л и д а (глядит в окно). Нет, в районе таких, кажется, нет.

П а в л и н а. А хлопец какой фартовый! В пальто, в шляпе. Налетай, кому замуж пора, а я подожду.

К а т я. Фартовый, да в нашу сторону глядеть не хочет.

Н а с т я. Может, какой корреспондент?.. (Подходя к окну, взглянула и немного смутилась.) А, этот…

Все оборачиваются и испытующе смотрят ей в лицо.

П а в л и н а. Ты разве его знаешь?

Н а с т я (нехотя). Немного знаю… Это бригадир из колхоза «Новая нива». А тот, постарше, наверное их председатель.

К а т я. Бригадир? А я думала — профессор какой.

Л и д а. Больно молод для профессора.

П а в л и н а. Откуда же ты его знаешь?

Н а с т я. Вместе на агротехнических курсах были.

П а в л и н а (подозрительно). Что-то ты, дивчина, покраснела. Какие вы там курсы проходили — бог вас знает.

Н а с т я (шутливо-начальническим тоном). Приказываю прекратить неуместную болтовню. Слушай мою команду. В ружье! За мной, шагом марш! (С топором в руках направляется к двери.)

Лида и Катя идут за ней.

П а в л и н а (взглянув в окно). Подожди, подожди. Честное слово, во двор завернули.

А в д о т ь я. В самом деле… (Вытирает о фартук руки, поправляет головной платок.)

Девушки топчутся возле двери.

П а в л и н а. Ну, Настя, держи фасон! Смотри, чтобы ты эти курсы окончила на круглые пятерки.

Л и д а (растерянно смотрит на свою рабочую одежду). Фасон — нечего сказать!

П а в л и н а. А вас, девчата, никто тут на выставку не выставляет. Пошли в курятник!

П а в л и н а  с топором, а за нею  Л и д а  и  К а т я  торопливо уходят в спаленку. Настя тоже хочет пойти за ними.

А в д о т ь я. Ты уж не прячься. Может, и вправду к тебе какой интерес имеют.

Входят  Т у м и л о в и ч, П ы т л е в а н ы й, М и к о л а  и застают Настю посредине хаты с топором в руках.

Т у м и л о в и ч. Добрый день.

М и к о л а. Доброе утро.

П ы т л е в а н ы й. День добрый.

А в д о т ь я. День добрый.

Все обмениваются рукопожатиями.

Т у м и л о в и ч (подходит к Насте). Вот как у нас! Пусть попытается подступиться какой-нибудь агрессор. (Кивает на Миколу.)

М и к о л а. А мы с мирными намерениями. (Здоровается с Настей, как с хорошей знакомой.) Как живем-поживаем, Настасья Рыгоровна?

Т у м и л о в и ч. А если с мирными, тогда предлагаю разоружиться (берет из рук Насти топор) и сесть за круглый стол.

А в д о т ь я. Стол хоть и не круглый, но добрые люди за ним еще не были обижены.

Т у м и л о в и ч. Позвольте нам тогда и раздеться, Авдотья Захаровна: наши гости хотят посидеть да побеседовать.

А в д о т ь я. Милости прошу, раздевайтесь. Мы сами рады побеседовать с добрыми людьми. Настя, возьми одежду.

Настя берет бекешу Пытлеваного и вешает на вешалку. Тумилович и Микола сами вешают свою одежду. Микола в хорошем, аккуратно сшитом костюме; Тумилович в кителе военного покроя.

(Смахивает фартуком пыль с табуретки, пододвигает стулья.) Садитесь, пожалуйста.

Т у м и л о в и ч. Сидели на этой неделе. (Садится первый, за ним Пытлеваный.)

Микола подает стул Насте, которая стоит, опершись плечом о печь, садится рядом с ней. Они тихо разговаривают.

П ы т л е в а н ы й. Может, Авдотья Захаровна не знает, что мы за люди. Так уж ты, Иван Михайлович, отрекомендуй нас.

Т у м и л о в и ч. Это такие люди, Авдотья Захаровна, что с ними надо держать ухо востро. Может, слышали — есть такой богатый колхоз «Новая нива»?

А в д о т ь я. Слышали, как же. Хорошее далеко слышно.

Т у м и л о в и ч. Так вот — председатель того колхоза Макар Филиппович Пытлеваный. А это — его лучший бригадир Микола Верас.

А в д о т ь я. И имена эти нам известны.

Т у м и л о в и ч. А вы знаете, почему этот колхоз богат?

А в д о т ь я. Видно, хорошо работают, вот и богат.

Т у м и л о в и ч. Для себя-то они хорошо работают. Ездят по колхозам, высматривают, где что получше, и забирают. Вот почему они богаты.

А в д о т ь я. Они, видно, стоят того, коли им отдают. Для добрых людей и самого лучшего не жаль.

Т у м и л о в и ч. Легко вам так-то говорить, коли вас не трогают. А мне что делать, если они хотят забрать у меня агротехника — Настасью Рыгоровну Вербицкую.

А в д о т ь я (смотрит на дочь). Так она же и мне немножко родней доводится.

Т у м и л о в и ч. Вот как! Тогда мы с вами союзники. Какой же у нас будет план?

А в д о т ь я. Попробуем сопротивляться.

М и к о л а. Вот нас и отрекомендовали, Макар Филиппович. Выходит, что мы какие-то грабители: только тем и живем, что у людей отбираем, а мы, между прочим, и свое кое-что имеем.

П ы т л е в а н ы й. А коль уж берем у людей, так и их не обижаем. Против чужого добра не худшее свое выставляем. А хорошее к хорошему — так и выйдет самое лучшее.

Т у м и л о в и ч. А кому оно достанется, это самое лучшее?

П ы т л е в а н ы й. А это уж согласно закону… как у людей, так и у нас. Обычай ломать мы не собираемся.

Н а с т я. Смотря какой обычай. Мы многое сломали. И обычай, если он устарел, также можно сломать.

П ы т л е в а н ы й (подмигивая Миколе). Противник оказывает упорное сопротивление.

А в д о т ь я. А у нас позиция крепкая — на печь опираемся.

Т у м и л о в и ч. И оружия хватает. (Выразительно показывает на ухваты.)

П ы т л е в а н ы й. Шутки шутками, Авдотья Захаровна, а коли говорить всерьез, так мы приехали не грабить вас, а просить вашей милости, чтобы вы отдали нам свою дочку. Хорошая она у вас, и правду ваш председатель сказал, что мы на нее виды имеем.

А в д о т ь я. Хорошую-то и отдавать жалко.

П ы т л е в а н ы й. Что поделаешь. Такая уж доля материнская: чем лучше дочка, тем скорей с ней расстаются. Этот хлопец жизни мне не дает. «Может, говорю, на май отложим?» Где там! «Нам с ней, говорит, и в марте будет май». А хлопец, я вам не хвалясь скажу, — неплохой. Лучший бригадир в моем колхозе. А колхоз наш, как вы сами слышали, не последний в области. К награде представили. Хлопец должен орден получить.

М и к о л а. Ой, дядя Макар! Я аж покраснел. Расхваливаете меня, как на ярмарке.

П ы т л е в а н ы й. Может, тебе и жениться рано, раз ты такой стыдливый? Надо же людям знать, с кем они дело имеют. А может, я проходимца какого привез? (Авдотье.) Так что вы нам на это скажете, Авдотья Захаровна?

А в д о т ь я. Что ж я могу сказать? Хорошему человеку я рада, а там уж их дело. Отдать силой я не отдам и держать не держу. Ее доля, ее и воля.

П ы т л е в а н ы й. Спасибо вам и за это, что не перечите. А их мы спросим само собою. (Смотрит на Миколу и Настю.) Покуда мы тут то да се, так они, может, уже и поладили. Молодой скорее уговорит, чем старый.

М и к о л а. По одному вопросу никак к согласию не придем.

П ы т л е в а н ы й. Что, отказывают?

Н а с т я. Отказывать-то не отказываю! Мы с Миколой Семеновичем не первый раз встречаемся. И уже говорили об этом.

М и к о л а. И согласие у нас было.

Н а с т я. Согласие было, но мы же тогда не обо всем договорились.

М и к о л а. Я считаю, что Настасья Рыгоровна должна в наш колхоз переехать.

П ы т л е в а н ы й. А как же, обязательно.

Н а с т я. Почему — обязательно?

П ы т л е в а н ы й. А чем вам наш колхоз не нравится?

Н а с т я. Я вашего колхоза еще не видела.

П ы т л е в а н ы й. Видать, маму покинуть жалко? Так мы и маму заберем.

Т у м и л о в и ч. Ты, сват, на чужой каравай рта не разевай. Мало того, что агротехника у меня забираешь, так еще хочешь лучшую телятницу забрать.

А в д о т ь я. У дочки хоть согласия спрашивают, а меня так и не опрашивая забирают. Милость оказывают. А я еще, может, и не приму такой милости.

М и к о л а. Простите, Авдотья Захаровна. Мы думали, что вам приятно будет жить вместе с Настей.

А в д о т ь я. Меня тут люди уважают за мою работу, а на каком я положении буду у вас, этого я не знаю. Может, я у вас на последнем месте буду.

П ы т л е в а н ы й. Да вам у нас совсем работать не придется. Вы уж и отдохнуть имеете право. Будете внуков нянчить. А телятниц у нас хватит.

А в д о т ь я. Вот видите! У вас уж и работы для меня не находится.

П ы т л е в а н ы й (нервничает). Опять не к месту сказал.

А в д о т ь я. Мое тут дело десятое. Дочку сватаете, не меня. А я уж соображу, как мне сподручней.

Н а с т я. От мамы мне, конечно, не хочется уходить, но дело не в этом. Я спрашиваю: почему я обязательно должна идти к нему, а не он ко мне?

П ы т л е в а н ы й. Смешно вы спрашиваете — почему!

Н а с т я. Ну все же — почему?

П ы т л е в а н ы й. Да так оно ведется спокон веку.

Н а с т я. Мало ли что было спокон веку. Спокон веку и социализма не было, а мы его построили.

П ы т л е в а н ы й. Умница моя, да при чем же тут социализм?

Н а с т я. Очень даже при чем. Спокон веку женщина рабой была в семье, а я свободная советская женщина.

М и к о л а. Вы и будете свободной.

П ы т л е в а н ы й. Мы вас за решетку не посадим и на барщину не погоним.

Н а с т я. А плясать под свою дудку заставите. Этого от вас можно ждать.

М и к о л а. Почему вам так кажется, Настасья Рыгоровна?

Н а с т я. Настроение у вас уж очень такое… мужское.

П ы т л е в а н ы й. Будь у нас женское настроение, мы бы сватать не поехали.

Н а с т я. И на старинку очень нажимаете. Может, вы во всем отсталых взглядов держитесь?

П ы т л е в а н ы й. Пусть мы люди отсталые, лишь бы наш колхоз был передовым. А что касается ваших женских прав, то никто их от вас не отнимает.

Н а с т я. А я все же думаю не идти в ваш колхоз.

Пытлеваный удивленно смотрит на Миколу. Тот пожимает плечами.

М и к о л а. Кому-нибудь все же придется идти: или вам ко мне, или мне к вам. А иначе как же мы поженимся?

Н а с т я. Вот вы и переходите.

Т у м и л о в и ч. Правильно, Настя. Пусть лучше нашему колхозу прибыль будет.

П ы т л е в а н ы й (с иронией). А может, мы так сделаем: отмеряем от каждого колхоза по пятнадцать километров, да и построим посередине вам дом, чтобы, значит, вашего женского равноправия не нарушать.

Н а с т я. Вы смеетесь, а я вот не пойду к вам, и что вы мне сделаете?

П ы т л е в а н ы й. Да это вы серьезно?

Н а с т я. Принципиально.

П ы т л е в а н ы й. Век, можно сказать, прожил, такой упрямой дивчины не встречал.

А в д о т ь я. Оно и в старое время бывало, что хлопец шел к дивчине.

П ы т л е в а н ы й. Если ему дома нечем было жить, тогда он шел в примаки. Это бывало. Из бедного хозяйства в более богатое. А чтоб из богатого да в бедное — такого никогда не бывало. Нет.

М и к о л а. Что ж, раз на то пошло, я готов и в примаки…

П ы т л е в а н ы й. Что! Ты — в примаки?.. Тогда ты не уважаешь ни себя, ни своего колхоза.

Т у м и л о в и ч. Разве это такой позор — перейти в наш колхоз?

М и к о л а. Подождите, я не кончил. Я готов в примаки, но в лучшее хозяйство, как говорит Макар Филиппович.

П ы т л е в а н ы й. Ну, это другое дело. Это принцип правильный: рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше. Если уж вам обязательно принцип нужен, так лучшего и не придумаешь. (Насте.) Что вы на это теперь скажете, принципиальная дивчина?

А в д о т ь я. Что ж, доченька, видно, с этим надо согласиться. Как ты думаешь, Ваня?

Т у м и л о в и ч. Не знаю, может, мы тут и проиграем, но предложение, по-моему, справедливое.

Все смотрят на Настю, ожидая, что она скажет. Напряженное молчание.

Н а с т я (волнуясь). Я… я согласна.

М и к о л а (обрадованно). Вот так оно лучше будет.

П ы т л е в а н ы й (вздыхает с облегчением). Ну, как говорится, слава богу. Тронулось с места.

П а в л и н а (высунув голову из спаленки так, чтоб сваты не заметили). Эх, ты!.. Не выдержала.

П ы т л е в а н ы й. Значит, суждено вам жить в нашем колхозе.

Н а с т я. Почему в вашем?

П ы т л е в а н ы й. Да вы же дали согласие.

Н а с т я. Не в вашем, а в лучшем.

П ы т л е в а н ы й. Так это же и есть в нашем.

Н а с т я. Это еще неизвестно.

П ы т л е в а н ы й (Миколе, с иронической улыбкой). Слышал? Они еще сомневаются.

А в д о т ь я. Ну, тут уже спорить нечего…

П ы т л е в а н ы й (перебивая). Правильно, все ясно.

А в д о т ь я. Вы посмотрите наш колхоз, а мы ваш, и будет все ясно.

П ы т л е в а н ы й. А я считаю, Авдотья Захаровна, что такие смотрины ни к чему. Мы это дело можем решить тут же, не сходя с места. Выкладывайте вы свои козыри на стол, а мы свои. Чьи побьют, того и верх.

Т у м и л о в и ч. Начинайте, ваш ход.

П ы т л е в а н ы й (Миколе). Как, Микола, с туза ударим?

М и к о л а. Не прокозыряйтесь, Макар Филиппович.

П ы т л е в а н ы й (не допуская такой мысли). Ну! (Стучит ладонью по столу.) Четыре килограмма зерна на трудодень и восемь рублей деньгами. (Смотрит на всех с видом победителя.)

В лагере противника некоторое замешательство.

Т у м и л о в и ч (после паузы). У нас меньше… Три килограмма и четыре рубля.

П ы т л е в а н ы й. Вот то-то же! Идем дальше. (Стучит ладонью по столу.) Двадцать центнеров озимых с гектара вкруговую!

Т у м и л о в и ч. Малость не дотянули: восемнадцать и две десятых.

П ы т л е в а н ы й. Может, больше и ходить не стоит?

Т у м и л о в и ч. Нет, мы еще не сдались.

П ы т л е в а н ы й. Не сдались! Так мы вас сейчас доконаем. (Стучит по столу с азартом.) Герой Социалистического Труда!

Н а с т я. Кто же это такой?

П ы т л е в а н ы й. Вот этот молодой человек, ваш жених.

Настя с любопытством смотрит на Миколу.

Т у м и л о в и ч. Когда присвоили звание?

П ы т л е в а н ы й. Присвоят. Списки в районе уже утверждены.

Т у м и л о в и ч. Этого еще мало. У нас вот Настя также к ордену представлена, а мы не хвастаемся. Возьмите ход назад.

П ы т л е в а н ы й. Это вам не козырь? Тогда вы ходите!

Т у м и л о в и ч. Сто двадцать домов построили на пепелище — это козырь?

П ы т л е в а н ы й. Кое-какой козырь.

Т у м и л о в и ч. Конюшня, два коровника, свинарник, птичник.

П ы т л е в а н ы й. У нас скотина тоже не под открытым небом стоит, так что это козырь слабый.

Т у м и л о в и ч. Школа, медпункт, клуб…

П ы т л е в а н ы й. Клуб — это нам ни к чему. Город под боком. Захотел в кино или в театр — на машину, и через полчаса ты уже там.

Не утерпев, из спаленки с топором в руках стремительно выходит  П а в л и н а. За нею — Л и д а  и  К а т я. Сваты даже растерялись от неожиданности.

П а в л и н а (Тумиловичу). Позволь мне, председатель. Не все козыри выставляешь. (Пытлеваному.) А это у вас есть? (Включает электрическую лампочку.)

П ы т л е в а н ы й. Ого! Тут целая засада на нас.

Л и д а. А это есть? (Включает репродуктор.)

Слышится песня: «И кто его знает, чего он моргает…»

П ы т л е в а н ы й (с досадой). Брось баловаться! (Вырывает штепсельную вилку.) Дай поговорить с людьми.

Т у м и л о в и ч. И еще у нас один серьезный козырь есть, Макар Филиппович.

П ы т л е в а н ы й. Какой же это, интересно?

Т у м и л о в и ч. Это наш трехлетний план.

П ы т л е в а н ы й. Ого! Просто не колхоз, а целое государство!

Н а с т я. Государство — не государство, а социалистическое хозяйство. А оно, как вам известно, плановое.

П ы т л е в а н ы й (иронически). Вот как! Что ж у вас там за планы такие?

Т у м и л о в и ч. Такие планы, что, когда через три года приедете к нам за другой дивчиной…

К а т я. Может, уже на Лидой?

Л и д а (застеснявшись). За тобой, может быть.

П а в л и н а. За мной. И я подрасту к тому времени.

Т у м и л о в и ч. Приедете, так не узнаете нас.

К а т я. Подумаете, что заблудились да в город приехали.

Т у м и л о в и ч. Дома будут у нас кирпичные. Правление, амбары, школа. Нынче кирпичный завод достроим. Клуб этот тоже временный у нас. Новый поставим. С хорошей сценой, чтобы и городской театр мог к нам приехать.

П ы т л е в а н ы й. А хлеб-то будет?

Т у м и л о в и ч. Будет. У нас есть хорошие союзники, которые помогут нам его вырастить.

П ы т л е в а н ы й. Каких же это таких союзников вы заимели?

Т у м и л о в и ч. А вы спросите у Настасьи Рыгоровны. Она их хорошо знает.

Н а с т я. Вильямс, например.

П ы т л е в а н ы й. Он такой же союзник ваш, как и наш.

Т у м и л о в и ч. Тем лучше. Значит, союз наш крепкий.

Л и д а. Вы про сад забыли, Иван Михайлович.

Т у м и л о в и ч. И сад. Двадцать гектаров засадим. Пчелки — само собой.

П ы т л е в а н ы й. Красивый план. Кто же это его выдумал?

Т у м и л о в и ч. Коллективно составляли. Настасья Рыгоровна помогала правлению. А потом на общем собрании обсудили, дополнили.

П ы т л е в а н ы й. Та-ак. Красивая бумажка, что и говорить.

Т у м и л о в и ч. Почему бумажка?

П ы т л е в а н ы й. А план — что же это такое? Пока бумажка. Это еще — либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет.

Т у м и л о в и ч. Мы уже его начали в жизнь проводить.

П ы т л е в а н ы й. Вы что-то такое еще начали, а у нас оно уже в руках. Возьмешь в руки четыре килограмма да наверх восемь рублей, так это вес имеет. (Словно взвешивает в руках.) Не то что какая-то там бумажка.

П а в л и н а. Слышали мы уже про эти четыре килограмма. Больше, видно, и похвалиться нечем. Что у вас еще хорошего есть, кроме четырех килограммов?

П ы т л е в а н ы й (рассерженный тем, что его припирают к стенке). Все у нас есть, молодка.

П а в л и н а. Так уж и все? Ну и хвастун же ты, сват!

П ы т л е в а н ы й. Все как полагается. Вот только пугала хорошего нет в огород поставить.

Всем неловко, что разговор начинает переходить в ссору.

Н а с т я. Так вы за этим приехали к нам?

М и к о л а. Что вы, Настасья Рыгоровна! Упаси вас бог принимать это на свой счет.

П а в л и н а. Это сват в меня метит, глядя на мою одежду. Нет, сваток, нас таким козырем не убьешь. Мы посильней, чем ты думаешь.

М и к о л а. Макар Филиппович погорячился, просим не обижаться.

П ы т л е в а н ы й (оправдываясь). Да как же! Тут серьезный разговор, а они меня электричеством тыкают, игрушками удивить хотят.

Н а с т я. Это не игрушки, а культурная колхозная жизнь.

Т у м и л о в и ч. Эта игрушка на нас работает.

П ы т л е в а н ы й. Электричество — это не факт. Трудодень — вот факт. Если человек получил (показывает на Миколу) сто двадцать пудов зерна да на книжке лежит тысяч десять, так тут сразу видать, какой колхоз и какой колхозник. Так что сомневаться в нашем колхозе нечего. Вы, верно, газет не читаете. (Вынимает из кармана газетную вырезку.) Вот же черным по белому написано: «Выдающиеся достижения передового колхоза «Новая нива».

Н а с т я. Читали.

П ы т л е в а н ы й. Так чего же вам еще?

Н а с т я. Желаем сами убедиться.

П ы т л е в а н ы й. Ну что ж, убеждайтесь, ваше дело. (Встает обиженный.)

Т у м и л о в и ч. И я приеду, если позволишь, Макар Филиппович. Хочу поучиться у передового колхоза.

П ы т л е в а н ы й (одевается). Не помешало бы. (Не то шутя, не то серьезно.) А то не могут себе хлеба наработать, а еще задаются. Поехали, Микола!

П а в л и н а. И я приеду. Погляжу хоть на тот огород, в котором мне стоять придется. Есть ли там что караулить.

П ы т л е в а н ы й. Бывайте здоровы! Простите, коли что не так. (Выходит.)

За ним с улыбкой, которая означает: «Вот чудак!», выходит  Т у м и л о в и ч.

М и к о л а (одевается). Горячий он у нас — беда! Особенно если кто про колхоз не так скажет.

П а в л и н а. Бесноватый старик.

А в д о т ь я. С гонором человек.

М и к о л а. Прошу не обижаться. Старику можно и простить. (Подходит к Насте.) Так когда же вас ждать, Настасья Рыгоровна?

Н а с т я. Ждать не надо. Мы как-нибудь ненароком.

М и к о л а. Можно и ненароком. Только как бы поскорее это было. До сева бы и свадьбу сыграли. (Отходит с Настей на авансцену.) Что случилось, Настя? Какая тебя муха укусила?

Н а с т я. Та, что вы с собой привезли.

М и к о л а. Я ждал, что ты поласковее меня встретишь.

Н а с т я. Ты ждал, что я сразу тебе на шею брошусь. Как же — герой приехал!

М и к о л а. Ну а если и герой, так что тут для тебя обидного?

Н а с т я. Больно уж вы уверены в своей победе. А у меня тоже гордость есть. Ты не думал, что мне, может быть, обидно от этого? И за себя и за свой колхоз.

М и к о л а. Я не хотел тебя обижать. Не знаю, почему тебе так показалось.

Н а с т я. Если хочешь знать, так меня и этот костюм твой обижает. И тут ты словно верх берешь.

М и к о л а. Я ж не виноват, что ты в рабочей одежде. Не в заплатах же мне свататься ехать. Да глупости все это. Мне кажется, что ты просто ищешь повода. Может, уже раскаиваешься, что слово дала?

Н а с т я. Слова назад я не беру, но хочу больше приглядеться к тебе. И на колхоз хочу взглянуть. Может, у вас такие порядки, что мне там муторно будет.

М и к о л а. Что ж, приезжай, погляди. Только зря ты, Настя, лишние помехи придумываешь. Если я ненароком чем-нибудь обидел тебя, прости. (Подходит к Авдотье.) Простите, Авдотья Захаровна. Может, мы чего лишнего тут наговорили.

А в д о т ь я. Кажется, ничего лишнего не было.

М и к о л а. Может, и вы к нам приедете?

А в д о т ь я. Пускай уж она сама. Я только могу дело испортить. Мне ведь кажется, что такой красоты, как у нас, нигде нет. Речка, лес…

М и к о л а. И у нас тоже красиво. Ну, простите еще раз. Бывайте здоровы. (Целует Авдотье руку.) Бывайте здоровы, девчата. (Прощается.)

Настя провожает его до дверей. В дверях он тихо говорит ей что-то ласковое. Она с теплой улыбкой кивает ему головой. М и к о л а  выходит.

П а в л и н а. Ну, Настя, вот что я тебе скажу… Муштровать-то ты муштруй, а хлопца не упускай. Хлопец хороший.

А в д о т ь я. Мне он тоже понравился.

Н а с т я. Вот новость мне сказали! Я давно знаю, что он хороший. Но и себя надо немножко уважать. Пусть сразу почувствует, что я под его дудку плясать не собираюсь. (Задумалась. С легкой грустью.) И колхоз жалко покидать. Только размахнулись как следует… И планы наши… Сколько я об этом мечтала!.. А тут нужно все это оставлять… Просто зло берет.

П а в л и н а. Дивчине досадно, что замуж надо идти.

А в д о т ь я. Гляди, доченька, думай, чтоб после не раскаиваться. Я тебя принуждать не хочу. Как сердце и ум тебе говорят, так и делай.

Н а с т я (встрепенувшись). Ну, ладно! Еще поглядим да подумаем. Пошли, девчата! Замуж собирайся, а жито сей. (Берет топор.)

П а в л и н а  и  д е в у ш к и  выходят.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ВТОРАЯ

Канцелярия правления колхоза «Новая нива».

Бухгалтер  З д о р о в е н я  и счетовод  Б о н д а р ч и к  за работой. Здоровеня диктует по ведомости цифры. Бондарчик откладывает на счетах.

З д о р о в е н я. Две тысячи четыреста тридцать два… Тысяча шестьсот сорок… Две тысячи сто шестьдесят восемь… Две тысячи двести двадцать четыре… Четыреста пятьдесят шесть.

Б о н д а р ч и к. У кого же это так мало?

З д о р о в е н я. У Тодоры Белокопытской. Хворает все.

Б о н д а р ч и к. Хвороба — мигрень: есть охота, а работать лень.

З д о р о в е н я. Ты, Бондарчик, мог бы хорошим доктором быть. Очень уж правильный диагноз ставишь.

Б о н д а р ч и к. Мне это не трудно. Она мимо наших окон что ни день в город на базар ходит.

З д о р о в е н я (диктует). Две тысячи восемьсот сорок… Тысяча семьсот пятьдесят два… Сколько там всего?

Б о н д а р ч и к. Четыреста девяносто девять тысяч ноль двадцать четыре рублика.

З д о р о в е н я (сверяет с ведомостью). Правильно. Полмиллиона без одной тысячи наши колхозники положили себе в карман. А эти приезжие не верили.

Б о н д а р ч и к. Зачем они приехали из «Светлого пути»?

З д о р о в е н я. Говорят, опыт перенимать.

Б о н д а р ч и к. Слава про наш колхоз гремит на всю область.

З д о р о в е н я. Гремит, брат, гремит… Только от великого грома иногда малый дождик бывает.

Б о н д а р ч и к. Четыре килограмма — это немало.

З д о р о в е н я. Разве дело в одних килограммах? Ты слышал, что я на собрании говорил?

Б о н д а р ч и к. Слышал, Антон Левонович. А все же с вами не согласились.

З д о р о в е н я. Кто глядит назад, а не вперед, тот не согласился.

Б о н д а р ч и к. Зачем им глядеть вперед, если некоторые по сто пудов и больше получили?

З д о р о в е н я. Ну и что из этого? Поел — а дальше?

Б о н д а р ч и к. Поел, поспал и опять на том же месте стал.

З д о р о в е н я. Так оно и выходит. Вот приехали люди учиться, а мне стыдно.

Б о н д а р ч и к. А в газетах ведь хвалят.

З д о р о в е н я. Хвалят!.. Подсунули корреспонденту четыре килограмма и восемь рублей, так у него и глаза на лоб полезли. А что к чему — разве он разобрался? Вот тут оно все видно как на ладони. (Показывает на бумаги.)

Б о н д а р ч и к. Потому они сразу и начали рыться в бумагах.

Входит  П а в л и н а. Она в другой одежде, ее трудно узнать.

П а в л и н а. Добрый день.

З д о р о в е н я. День добрый.

П а в л и н а. Товарища Пытлеваного нет?

З д о р о в е н я. Нет.

Б о н д а р ч и к. Пеклеванный весь вышел, один черный остался.

З д о р о в е н я. А вам обязательно председатель нужен?

П а в л и н а. Я хотела коровку привести.

З д о р о в е н я. Вы из города?

П а в л и н а. Ага.

З д о р о в е н я. Завтра с утра можете приводить.

П а в л и н а. Говорят, вы дорого берете.

З д о р о в е н я. Сто пятьдесят рублей.

П а в л и н а (ужаснувшись). Сто пятьдесят?

З д о р о в е н я. Такая у нас расценка.

Б о н д а р ч и к. Зато уж коровка ваша…

З д о р о в е н я (грозно). Товарищ Бондарчик!

Бондарчик прикрывает рот рукой.

П а в л и н а. Уступили бы малость.

З д о р о в е н я. Не имею права, таково постановление правления.

П а в л и н а. С рабочего человека так драть.

З д о р о в е н я. Скоро придет председатель, поговорите с ним — может, уступит. Только вряд ли. Он у нас хозяйственный.

П а в л и н а. Скряга, видать. И это вы со всех так лупите?

З д о р о в е н я. Со всех. Весь город к нам водит.

П а в л и н а. Так вот от чего ваш колхоз богатый!

Входит  П ы т л е в а н ы й и, не обращая внимания на Павлину, направляется к столу.

П ы т л е в а н ы й. Ну, что у вас тут, товарищ Здоровеня?

З д о р о в е н я. Ничего особенного, Макар Филиппович.

П ы т л е в а н ы й. Микола поехал на подкормку?

З д о р о в е н я. Поехал. А больше удобрения не отпускают. Машина пришла порожняя.

П ы т л е в а н ы й. Почему?

З д о р о в е н я. Денег не перевели.

П ы т л е в а н ы й. Почему же вы не перевели?

З д о р о в е н я. Нечего переводить, на счету ничего нет.

П ы т л е в а н ы й. Как нет?

З д о р о в е н я. Нет. Все на трудодни роздали.

П ы т л е в а н ы й (подумав). Надо будет бурт картошки раскрыть и на базар свезти.

С т а р ы й  В е р а с (вошедший за минуту перед этим). На семена не хватит, Макар Филиппович. Там ее уж не так и много.

П ы т л е в а н ы й. Хватит. А не хватит, достанем. Ты смотри, чтоб лошади были в порядке.

С т а р ы й  В е р а с. Лошади в порядке. Только вот Афроди… Тьфу ты! Вот имя дали животному! Никак выговорить не могу.

Б о н д а р ч и к. Афродита. Это я придумал. Богиня такая была.

С т а р ы й  В е р а с. Вот богиню эту самую… опять бригадир под навоз взял, а ей скоро жеребиться пора. Прикажи, чтоб не трогали.

П ы т л е в а н ы й. Приказываю: если кто вздумает запрягать, гони вон из конюшни.

С т а р ы й  В е р а с. Ты бригадиру скажи.

П ы т л е в а н ы й. Ладно, скажу.

З д о р о в е н я. Макар Филиппович, к нам гости приехали. Вы, наверное, не знаете?

П ы т л е в а н ы й. У кого это время есть по гостям ездить в такую пору?

З д о р о в е н я. Из колхоза «Светлый путь».

П ы т л е в а н ы й. А, эти… Кто там приехал?

З д о р о в е н я. Говорят, их трое приехало, но сюда заходили двое. Председатель и дивчина молодая — не знаю, кто она.

С т а р ы й  В е р а с. Правда, трое. Я сам-то не видел, но говорили, что трое. Одна куда-то к родне пошла.

П ы т л е в а н ы й. Что они тут делали?

З д о р о в е н я. Знакомились с делами.

Б о н д а р ч и к. Все перерыли, словно ревизия какая.

П ы т л е в а н ы й. А зачем же вы их к бумагам допустили?

З д о р о в е н я. Говорят — приехали опыт перенимать, как же их не допустить?

П ы т л е в а н ы й. Я знаю, зачем они приехали. Не обязательно им в дела лезть. Каждый дурень будет копаться в моих бумагах.

Павлина при этих словах даже подскочила на скамейке. Хотела что-что сказать, но вовремя сдержалась.

З д о р о в е н я (вспомнил о ней). Вот тут гражданка пришла насчет быка.

П ы т л е в а н ы й (неприятно пораженный сообщением о гостях, плохо слушает, что ему говорит Здоровеня). Какого быка?

П а в л и н а. Обыкновенного, какие бывают быки.

П ы т л е в а н ы й (не глядя на нее). У нас обыкновенного нет, у нас только породистые. Обыкновенные — это в других колхозах.

П а в л и н а. Породистый еще лучше. Только уж больно дорого — сто пятьдесят рублей.

П ы т л е в а н ы й. Сколько стоит, столько и берем.

П а в л и н а. Это же мне полмесяца работать нужно.

П ы т л е в а н ы й. За молоко выручишь и заплатишь.

П а в л и н а. Не так легко выручить. Молоко теперь два рубля литр. Это семьдесят пять литров молока нужно.

П ы т л е в а н ы й. А без быка не будет и молока.

П а в л и н а. Иной специалист и то столько не зарабатывает, сколько ваш бык.

П ы т л е в а н ы й. Твоему специалисту яичко разбил на завтрак, так он и сыт, а быку нужно полпуда овса дать, да клевер, да пойла.

С т а р ы й  В е р а с. Она думает, бык святым духом живет.

П а в л и н а. Не могу я столько платить.

П ы т л е в а н ы й. Нет так нет. Пусть корова яловой ходит.

П а в л и н а  выходит.

С т а р ы й  В е р а с. Оно, может, и правда дороговато, Макар Филиппович. Мы же эту таксу установили еще в сорок пятом году. А с того времени уж три раза снижение цен было, а наши быки все в одной цене ходят.

П ы т л е в а н ы й. Приведет, никуда не денется. В городе быков не держат. (Здоровене.) Так где же они теперь?

З д о р о в е н я. Кто?

П ы т л е в а н ы й. Гости эти самые.

З д о р о в е н я. Пошли хозяйство осматривать.

П ы т л е в а н ы й. Одни?

З д о р о в е н я. С заведующим фермой.

П ы т л е в а н ы й. Ну, этот покажет… то, что не надо. Почему же вы меня не позвали?

Б о н д а р ч и к. Я бегал, вас дома не было.

П ы т л е в а н ы й. Выставили меня голого напоказ.

З д о р о в е н я. Что ж тут плохого, Макар Филиппович? Люди хотят хорошее перенять — пускай перенимают. Не первый же раз люди к нам приезжают.

П ы т л е в а н ы й. Приезжали, да не такие. Эти увидят то, что другим не увидеть. Показывать надо умеючи, что и как… Часом и растолковать надо.

З д о р о в е н я. Они люди опытные, сами во всем разберутся.

П ы т л е в а н ы й. Еще бы! Больше, чем надо, разберутся. Надо самому идти. (Направляется к двери.)

В это время входят  Т у м и л о в и ч, Н а с т я  и  П а в л и н а.

Т у м и л о в и ч. Добрый день, Макар Филиппович! А мы уж все твое хозяйство оглядели. (Здоровается с Пытлеваным за руку, за ним — Настя.)

П ы т л е в а н ы й. Добрый день. На ревизию приехали?

Т у м и л о в и ч. А так, как было договорено. Приехали убедиться, что ваш колхоз лучше.

П ы т л е в а н ы й. Ну и что ж?

П а в л и н а (подходит к Пытлеваному и тоже протягивает руку). Добрый день!

П ы т л е в а н ы й (не подавая руки). Как же, как же… Давно ли виделись?

П а в л и н а. Неласково же вы сватов принимаете.

П ы т л е в а н ы й. Подожди, молодка… (Присматривается.) Это ведь ты мне голову тут морочила с быком?

П а в л и н а. Я хотела проверить, правда ли то, что о ваших доходах люди говорят.

П ы т л е в а н ы й. Вот с какими хитростями вы подъезжаете!

Т у м и л о в и ч. Это она по старой партизанской привычке — в разведку ходила.

П ы т л е в а н ы й. По твоему заданию?

Т у м и л о в и ч. Нет, по своей инициативе.

П ы т л е в а н ы й. А теперь начнется атака?

Т у м и л о в и ч. Похоже на это.

П ы т л е в а н ы й. Что ж, начинайте, будем отбиваться.

Т у м и л о в и ч. Нам думается, что вас немного перехвалили, Макар Филиппович.

П а в л и н а. Не немного, а здорово перехвалили.

П ы т л е в а н ы й. Вот как. Перехвалили, значит? Кто же меня перехвалил?

Т у м и л о в и ч. И то, что ты говорил, когда приезжал к нам…

П ы т л е в а н ы й. Все брехня?

Т у м и л о в и ч. Да как тебе сказать… Может, оно и правда…

Н а с т я. Да не вся…

Т у м и л о в и ч. Да, далеко не вся…

П ы т л е в а н ы й. Выкладывайте тогда всю.

Т у м и л о в и ч. Трудодень у вас немалый — это правда.

П ы т л е в а н ы й (подсказывает). Колхозники живут зажиточно — это тоже правда.

Т у м и л о в и ч. А вот колхоз ваш бедный!

Здоровеня подмигивает Бондарчику: «Слушай!»

П ы т л е в а н ы й. Вот тебе и на! Как же это выходит: колхозники богаты, а колхоз бедный!

Т у м и л о в и ч. Так и выходит. Во всяком случае, беднее нашего.

Н а с т я. Мы тут с Иваном Михайловичем прикидывали. Выходит, что наше общественное хозяйство покрепче вашего.

Т у м и л о в и ч. Трудодень-то вы подняли, а общественное хозяйство запустили.

Н а с т я. Этак и у нас бы вышло около четырех килограммов. А мы вон сколько хлеба на строительство отдали.

Т у м и л о в и ч. Да и в МТС шестьдесят семь тонн, а вы всего тридцать.

П ы т л е в а н ы й. Я добром не бросаюсь. Вы хотите, чтобы МТС за вас всю работу делала, а я стараюсь своими силами управиться.

Т у м и л о в и ч. Фермы мы осматривали… Они-то укомплектованы, да это еще телята да поросята. Им еще расти и расти.

П ы т л е в а н ы й. Вырастут. Мы много скота продали в прошлом году.

П а в л и н а. Я и то гляжу, что всю свиноферму можно в подол забрать.

П ы т л е в а н ы й. Широкий у тебя подол, молодка.

Т у м и л о в и ч. Телят закупили по контрактации, а ставить их некуда. Так они и остались зимовать в хлевах колхозников. Вид у них неважный.

Н а с т я. Известно, какое же им удобство в худом хлеву.

П а в л и н а. Зато у них бык миллионер.

П ы т л е в а н ы й. Пристала ты к этому быку, как пьяный к забору.

Т у м и л о в и ч. Быки важные, ничего не скажешь. Берешь ты за них, Макар Филиппович, полной горстью. Но и деньги — все по карманам распределили.

П ы т л е в а н ы й. А что? Имеем право. С государством рассчитались полностью. Теперь своим добром распоряжаемся, как хотим.

Т у м и л о в и ч. Бухгалтер вот жалуется, что не на что удобрения выкупить.

П ы т л е в а н ы й. Давай, давай, критикуй. Я уже разом на все отвечу.

Н а с т я. И живете некультурно. Клуба нет, радио нет, электричества тоже…

П ы т л е в а н ы й. Дорогие все это игрушки.

П а в л и н а. Рассказывают, когда-то шляхта так жила: насыплет шляхтич закром жита, напихает чулок денег, а дети неграмотные и сам мякину ест.

П ы т л е в а н ы й. Ты моего хлеба еще не пробовала, может, он без мякины.

П а в л и н а. Не больно тут и попробуешь.

П ы т л е в а н ы й. Ну, вы все выложили?

Т у м и л о в и ч. Да, пожалуй, что и все.

П ы т л е в а н ы й. Выходит — мой колхоз вам не нравится?

Т у м и л о в и ч. Ты же слышал нашу критику.

П ы т л е в а н ы й. Ваш лучше?

П а в л и н а. Есть о чем говорить!

Н а с т я. Я-то не променяю своего на ваш.

П ы т л е в а н ы й. Ну что ж, не меняете, не надо. Останемся при своих. Давайте лучше пойдем ко мне да попробуем моей мякины. А этот напрасный разговор кончим. Каждому свой лучше.

Н а с т я. Как это кончим! Я не согласна, Макар Филиппович. Не для того мы этот разговор начинали, чтобы вот так ничем окончить. Для меня — это разговор о моей судьбе, о том, буду ли я жить с любимым человеком. Да и не только меня касается этот разговор. Он всех нас касается. Он и вас касается, Макар Филиппович. Человеку нужны крылья, чтобы он мог взлетать все выше и выше. А вы со своими взглядами, своими порядками подрезаете ему эти крылья. План — это для вас бумажка, клуб — игрушка. Человек стремится к свету, а вы говорите — сало ешь. Вот приехала я к вам и как в глухую стену уперлась. Нет здесь простора для моей мечты. А без этого разве можно быть счастливым?

Т у м и л о в и ч. Я тоже не собираюсь кончать этот разговор.

П ы т л е в а н ы й. А чего ты еще хочешь? Жениха? Забирай. Только прямо скажу: дурень будет, если пойдет. От добра добра не ищут.

Т у м и л о в и ч. Жених меня мало беспокоит. Это их милое дело — где хотят, там и живут. А спор этот мне с тобой, Макар Филиппович (с ударением), обязательно нужно довести до конца.

П ы т л е в а н ы й. Не знаю, на что это тебе нужно.

Т у м и л о в и ч. Крайне нужно. Я должен знать, кто из нас на правильной дороге и кому у кого учиться надо.

П ы т л е в а н ы й. Мы с тобой все равно ни до чего не договоримся. Ты мне будешь говорить — общественное хозяйство, а я — трудодень. Ты мне клуб будешь выставлять, а я тебе колхозника, который получил сто пудов хлеба. По-моему, человеку сначала надо дать поесть да одеться, а тогда и про клуб можно подумать.

Т у м и л о в и ч. Конечно, клуб надо строить на базе крепкого общественного хозяйства. Но ты же говоришь, что оно у тебя крепкое.

П ы т л е в а н ы й. Потому и крепкое, что я берегу, не разбрасываюсь. Отдай хлеб на строительство клуба, а потом и сиди голодный в этом клубе.

С т а р ы й  В е р а с. Да вот ведь у них клуб, а не видно по ним, чтобы они голодными были.

П а в л и н а. Это я — голодная?.. (Со смехом.) Высохла — кожа да кости!..

Т у м и л о в и ч. Три килограмма на трудодень — это не голод, Макар Филиппович.

С т а р ы й  В е р а с. А клуб-то не мешало бы нам иметь. Я старик, а тоже люблю и радио послушать и газету почитать. Много интересного на свете.

П ы т л е в а н ы й. Ты, Симон Максимович, тоже за свою невестку тянешь.

С т а р ы й  В е р а с (смотрит на Настю). А это — моя невестка?

П ы т л е в а н ы й. Ага. Это ж к ней твой сын свататься ездил.

С т а р ы й  В е р а с. Уж боевая больно!

П ы т л е в а н ы й. Подожди, она тебя возьмет за бороду.

С т а р ы й  В е р а с (подходит к Насте). Здорово, невестка! (Протягивает руку.)

Н а с т я (пожимает руку). Здравствуйте, Симон Максимович.

С т а р ы й  В е р а с. Так с клубом, говоришь, веселей на свете жить?

П ы т л е в а н ы й. По-ихнему — хоть есть нечего, да жить весело.

П а в л и н а. Все только есть да есть. Это скотина — поела, так ей больше ничего и не надо. И то нынче скотина любит, чтобы у нее в хлеве и окно было, чтобы и электричество горело ночью. А человеку куда больше света нужно, чем корове.

П ы т л е в а н ы й. Это все в мой огород? Ну и взъелась ты на меня, молодка. Все за то пугало не можешь простить.

П а в л и н а. А я вот приглядываюсь, кто из нас больше подходит к этой должности.

П ы т л е в а н ы й. А меня куда ни поставь, так я всюду хорош. В огород поставишь, и там порядок будет: ни одна ворона у меня не поживится.

Т у м и л о в и ч. Как я вижу, Макар Филиппович, ты уж и говорить с нами серьезно не хочешь.

П ы т л е в а н ы й. А что толку от этих разговоров? Упремся, как два козла, лоб в лоб и будем стоять каждый на своем.

Н а с т я. Тогда пусть народ разрешит наш спор. Проведем собрание, мы свою думку про ваш колхоз скажем, а вы про наш.

П ы т л е в а н ы й. Какая хитрая! Созвать собрание, чтобы натравить моих колхозников на меня. Давайте уж лучше я сам буду говорить со своими колхозниками.

Т у м и л о в и ч. Что ж, раз мы не пришли к согласию сами, так пусть нас рассудит тот, кто лучше нас разбирается.

П ы т л е в а н ы й. Рассудили уже, ты чуток опоздал, Иван Михайлович. Если бы колхоз был плохой, так нас бы не представили к такой высокой награде.

Т у м и л о в и ч. У вас, видать, и вправду есть люди, что заслужили награду, — урожай хороший собрали, но…

П ы т л е в а н ы й. Но председатель неправильную линию гнет? Договаривай уж, не робей.

Т у м и л о в и ч. Пожалуй, что и так.

Входит  М и к о л а  В е р а с. Он только что с поля: на одежде пыль от минерального удобрения.

М и к о л а (взволнованный и немного растерянный от неожиданности). Добрый день, дорогие гости!

П а в л и н а. День добрый, дорогой хозяин.

М и к о л а. Так вот кто к нам пожаловал! А я гляжу, чья это машина стоит. Простите, руки у меня… и поздороваться нельзя. Только что с поля, рожь подкармливали.

Н а с т я. Не церемоньтесь, сами такими бываем.

М и к о л а. Хоть бы предупредили, мы бы подготовились да встретили как полагается. А то даже неловко.

Н а с т я. Вы как будто и не рады, что мы приехали.

М и к о л а. Что вы говорите, Настасья Рыгоровна? Вы же знаете, что я всегда рад вас видеть.

П ы т л е в а н ы й. Ты-то рад, да они не рады.

М и к о л а (обеспокоенный). А что такое? Обидел их кто-нибудь у нас?

П ы т л е в а н ы й. Порядки наши им не нравятся. Распатронили наш колхоз вконец… Так что забирай, жених, манатки да отправляйся в их самый лучший колхоз.

М и к о л а. Ну не так же вдруг. Мы еще поговорим, может, и у нас не так плохо.

П ы т л е в а н ы й. Куда там! Пуд соли съешь, не договоришься.

Т у м и л о в и ч. Ну тут мы не виноваты. Бывайте здоровы.

П ы т л е в а н ы й. Так вы уже и ко мне не хотите зайти?

Т у м и л о в и ч. Времени нету, Макар Филиппович. В город обязательно надо заехать. На обратном пути разве…

П ы т л е в а н ы й. Ну как хотите.

М и к о л а. Настасья Рыгоровна! Я вас так не отпущу, вы должны у меня дома побывать.

Н а с т я. Я с удовольствием зашла бы, но никак не выходит.

С т а р ы й  В е р а с. Гордая невестка. И в хату зайти не хочет.

Н а с т я. Не могу, Симон Максимович. Я ж по делу в город еду.

Т у м и л о в и ч. А то оставайся. Мы за тобой заедем.

Н а с т я. Что вы, Иван Михайлович! Мне ж химикаты нужно получить.

М и к о л а. Тогда на обратном пути заезжайте.

Н а с т я. Ладно, заедем, если управимся.

П ы т л е в а н ы й. По всему видать, что не управятся.

М и к о л а. Обязательно заезжайте, а то обижусь.

Т у м и л о в и ч. Заедем. А пока бывайте здоровы.

Уходят.

П ы т л е в а н ы й. Натворил ты мне тут с этим сватаньем…

М и к о л а. А что такое?

П ы т л е в а н ы й. Какого черта я согласился на эти смотрины? Приехали, облазили все… Это им не так, то им не этак.

М и к о л а. Ну, это не страшно.

П ы т л е в а н ы й. Страх небольшой, но и приятного мало.

М и к о л а. Вот беда будет, если дивчина не захочет идти к нам.

П ы т л е в а н ы й. Кабы больше хлопот не было!.. Эта не пойдет, так другая пойдет.

М и к о л а. Легко сказать. Такую не сразу найдешь.

П ы т л е в а н ы й. Хватит этого добра. Хуже то, что они теперь раззвонят на всю область: Пытлеваный неправильно хозяйство ведет.

С т а р ы й  В е р а с. А они много дельного говорили.

П ы т л е в а н ы й. И ты туда же?

С т а р ы й  В е р а с. Я туда, где лучше.

З д о р о в е н я. Может, мне с ними поехать, Макар Филиппович? Надо с сельхозснабом счета сверить.

П ы т л е в а н ы й. Со мной поедешь. (Бондарчику.) Выскочи да погляди, где там Роман. Пусть сюда зайдет.

З д о р о в е н я. Я на минутку домой забегу.

П ы т л е в а н ы й. Давай, только не мешкай.

З д о р о в е н я (одевается). А дивчина правильно говорила: следовало бы обо всем этом на собрании потолковать. Пускай бы и гости сказали свое слово. Это бы не повредило.

П ы т л е в а н ы й. Было же недавно собрание. Кто сказал, что я неправильно руковожу?

З д о р о в е н я. Многие говорили. Я тоже говорил.

П ы т л е в а н ы й. Тебе что! Ты человек пришлый: сегодня тут, а завтра в другом месте будешь костяшками стучать. А я столько силы положил, чтобы эти четыре килограмма людям дать. До орденов довел. Вот человек (показывает на Миколу), может, орден Ленина получит. Да и мне не мешало бы какую-нибудь медаль иметь за мою работу.

З д о р о в е н я. Я не бродяга, Макар Филиппович, а член партии, как вам известно.

П ы т л е в а н ы й. А кто говорит, что ты бродяга?

З д о р о в е н я. И где бы я костяшками ни стучал, я считаю, что там и есть мое кровное дело. Вы тут боролись за колхоз, а я боролся за него еще тогда, когда партия меня на хлебозаготовки посылала и в меня кулаки из обреза стреляли.

П ы т л е в а н ы й. Ну, закипел…

З д о р о в е н я. Я этот вопрос на парторганизации буду ставить.

П ы т л е в а н ы й. Ставь, пожалуйста, только не кричи на весь район.

З д о р о в е н я  выходит.

Дома между собой мы хоть и поругаемся, беды не будет, а вот меня беспокоит: поехали в город, наплетут там чего-нибудь… Меня больше всего наградные списки тревожат: утвердили их уже или нет. Если отослали в Москву, то все: назад возвращать не будут.

Входит  Р о м а н.

Р о м а н (прикладывает к козырьку запачканную в масле руку). Шофер Роман по вашему приказу тут как тут, товарищ председатель.

П ы т л е в а н ы й. Брось дурачиться, заводи машину.

Р о м а н. Куда ехать?

П ы т л е в а н ы й. В город.

Р о м а н. Разве часа через полтора, Макар Филиппович. Я машину разобрал.

П ы т л е в а н ы й. На черта ты мне нужен через полтора часа!

С т а р ы й  В е р а с. Вот тебе и тут как тут.

М и к о л а. Завтра будем в городе и все разузнаем.

П ы т л е в а н ы й. Нет, этак я ночь спать не буду. Мне сегодня знать надо. (Старому Верасу.) Запрягай, Симон Максимович, буланого.

С т а р ы й  В е р а с. Ладно.

П ы т л е в а н ы й. Только поскорее!

С т а р ы й  В е р а с. В момент. Я свою машину не разбирал.

С т а р ы й  В е р а с  и  Р о м а н уходят.

П ы т л е в а н ы й. Совсем не в пору затеял ты это сватанье. Не мог подождать, когда героем станешь.

М и к о л а. Каким героем?

П ы т л е в а н ы й. Ну, орден получишь. Это тоже герой.

М и к о л а. Вы на сватанье как загнули про героя, так мне черт знает, что и говорить. Я чуть не сгорел от стыда.

П ы т л е в а н ы й. На сватанье — как на торгу: каждый цыган свою кобылу хвалит.

М и к о л а. И с орденом этим… Еще неизвестно, как с ним будет. Меня даже немного совесть мучает.

П ы т л е в а н ы й. Ну, не дури. Собрал же ты ржи сколько надо? Собрал!

М и к о л а. А тимофеевка?

П ы т л е в а н ы й. Ну, это мелочь.

М и к о л а. Это не мелочь, а невыполнение плана.

П ы т л е в а н ы й. Самое пустяковое. Велика важность — тимофеевка! Буяк обещал поговорить в районном отделе.

М и к о л а. Я своей совестью живу, а не Буяковой.

П ы т л е в а н ы й. Ну и что? Может быть, от ордена откажешься?

М и к о л а. Может, и откажусь.

П ы т л е в а н ы й. Ну, это ты врешь. Никто себе не враг.

М и к о л а. А вот мы с вами себе враги. Довели колхоз до того, что нас люди чураются.

П ы т л е в а н ы й (с сожалением смотрит на Миколу). А ведь правду говорят, что люди от любви глупеют. (Уходит.)

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Комната областного Управления сельского хозяйства. М а ш а  подшивает бумаги и напевает: «Соловьи, соловьи…»

В е р а  П а в л о в н а (входит). У тебя, Маша, настроение сегодня хорошее.

М а ш а. Хорошее, Вера Павловна. Сегодня жаворонка слышала… Первый раз… И солнце так хорошо светит…

В е р а  П а в л о в н а (немного озабоченно). Весна, Маша, совсем весна. Скоро сев начнется. Придется нам с тобой опять поработать.

М а ш а. Мне что, Вера Павловна. Немного больше бумажек будет — только и всего. А вот вам действительно… Где только задержка какая, в областное Управление звонят. Звонки сверху, звонки снизу — голова разваливается. Подать Веру Павловну! А где я ее возьму, если Вера Павловна уже в районе и неизвестно, когда вернется. И все также в районе, и я одна на все учреждение. Ну, еще когда надо собрать сведения о ходе сева, так это я сама могу нажать от вашего имени.

В е р а  П а в л о в н а (любуясь ее жизнерадостностью). Молодец, ты меня выручаешь.

М а ш а. Плохо, когда у человека мало работы. Разленится, так ему и делать ничего не хочется. Признаюсь, Вера Павловна, и я было немного разленилась. Взглянула сегодня, ой, мамочка! Бумаг полон стол. Не разнесены, не разложены. Ну, я им и дала жару. Последние бумажки подшиваю.

В е р а  П а в л о в н а (с хитроватой теплой улыбкой). Говоришь — жаворонок?

М а ш а. Жаворонок, Вера Павловна. Да какой звонкий, словно кто к небу колокольчик прицепил.

В е р а  П а в л о в н а. Видать, у тебя в душе жаворонок поет.

М а ш а (застенчиво). Там соловушка, Вера Павловна.

В е р а  П а в л о в н а. Слышала, слышала.

М а ш а. Неужто и вам слышно?

В е р а  П а в л о в н а. У меня на это ухо чуткое.

М а ш а. Вам, наверное, наговорили обо мне больше, чем надо.

В е р а  П а в л о в н а. Гнездышко вить собираетесь?

М а ш а (застенчиво). Сплетни, Вера Павловна. Мы еще и не думаем об этом. Я еще в институт собираюсь поступить. Отпустите?

В е р а  П а в л о в н а. Там поглядим — дело не срочное… Вот что, соловушка… Вызови мне Боровицкий район.

М а ш а. Кого просить? Сельхозотдел?

В е р а  П а в л о в н а. Да, Семенчика.

М а ш а (подходит к телефону, крутит ручку). Надюша. Дай мне, пожалуйста, Боровицкий райисполком… Сельхозотдел… Товарищ Семенчик?.. Здравствуйте… Сейчас с вами будет говорить Вера Павловна… Ага, она хочет у вас что-то узнать относительно жаворонков… Не заморозков, а жаворонков… Она вам сейчас сама объяснит. (Передает трубку Вере Павловне.)

В е р а  П а в л о в н а. Здравствуйте, товарищ Семенчик… Да, я хочу узнать, поют ли у вас жаворонки… Слышали? Очень хорошо. А знаете ли вы, что это значит? Это значит, что пришла весна и что санной дороги ждать не приходится. Вероятно, ждете, потому что ваши полтораста тонн удобрения еще на станции лежат… Да, ваших колхозов… Выясните, в чем дело, и примите меры. Имейте в виду: если удобрение не будет вывезено, у нас с вами будет серьезный разговор… Да, беспокоюсь. Мы почему-то на разных языках говорим… Я говорю — жаворонки, а вы — заморозки… Ну-ну, посмотрим… Жду вашего звонка… Прислушивайтесь к жаворонку, товарищ Семенчик. (Вешает трубку и собирается уходить.)

М а ш а. Вы далеко, Вера Павловна?

В е р а  П а в л о в н а. Недалеко. Секретарь обкома вызывает.

М а ш а. Второй?

В е р а  П а в л о в н а. Да, Тимофей Петрович. (Уходит.)

Маша снова углубляется в бумаги, напевая: «Соловьи, соловьи…» Входит  П ы т л е в а н ы й.

П ы т л е в а н ы й. Добрый день.

М а ш а. Добрый день. (Опять садится за бумаги и мурлыкает себе под нос песню. Пытлеваному.) Что вы нам хорошего скажете?

П ы т л е в а н ы й. Сам зашел узнать, что у вас хорошего слышно?

М а ш а. Жаворонки поют.

П ы т л е в а н ы й. Поют, чтоб они здоровы были. Поют и нам спать не дают.

М а ш а. Выспались за зиму, хватит.

П ы т л е в а н ы й. Не очень-то выспишься… Зимою к лету готовимся, а летом к зиме. Всегда забот хватает.

М а ш а. А вы… из колхоза?

П ы т л е в а н ы й. Ага… из «Новой нивы».

М а ш а. А-а… Не Пытлеваный ли вы будете?

П ы т л е в а н ы й. Он самый. А вы разве что слышали про меня?

М а ш а. А как же. Про вас ведь в газете писали.

П ы т л е в а н ы й. Да, писали малость.

М а ш а. А приятно, когда в газете пишут.

П ы т л е в а н ы й. Смотря как пишут. Другой раз так напишут, что и не обрадуешься.

М а ш а. А если так, как про вас?

П ы т л е в а н ы й. Конечно, уважение и все такое… Но я вам скажу — нелегко это дается. Много труда надо положить.

М а ш а. Понятно, это надо заслужить, сделать что-нибудь выдающееся. Про меня вот не напишут, если я сижу да бумажки подшиваю.

П ы т л е в а н ы й. Подождите, напишут. Вы еще молоденькая.

М а ш а. Я из вашего колхоза одного человека знаю.

П ы т л е в а н ы й. Кого же?

М а ш а. Бригадира. Он тут на курсах был.

П ы т л е в а н ы й. А-а, это Верас. Ну, понятно, кого же вам еще знать? Молодого да красивого.

М а ш а. А он мне и про вас рассказывал.

П ы т л е в а н ы й. Что же он рассказывал?

М а ш а. Говорил, что вы хороший хозяин.

П ы т л е в а н ы й. А, вот как…

М а ш а. Только уж больно твердый.

П ы т л е в а н ы й. Без этого нельзя… дисциплина. Стань мягким, так тут тебе все и расползется.

М а ш а. И, говорит, немножко… старосветский.

П ы т л е в а н ы й. Старосветский… видишь ты!.. Вот разбойник! Но ничего, он хлопец неплохой. Лучший, можно сказать, бригадир. А скажите, гражданочка, Веру Павловну я могу видеть?

М а ш а. Можно, конечно, можно. Только она теперь у секретаря обкома.

П ы т л е в а н ы й. Может, мне подождать?

М а ш а. Как хотите.

П ы т л е в а н ы й. Она, верно, там долго не задержится?

М а ш а. Кто ее знает. А что вы хотели?

П ы т л е в а н ы й. Да вы, должно быть, не знаете… Видите ли, мы наградные списки представляли… Вот и этого самого бригадира представили… Так хотел я узнать, как там… прошли ли. Из района их как будто сюда, в область, переслали.

М а ш а. Это я могу вам сказать — прошли ваши списки.

П ы т л е в а н ы й (обрадованно). Прошли, говорите!

М а ш а. Ага, прошли.

П ы т л е в а н ы й. И вы своими глазами видели?

М а ш а. А как же… Сама переписывала.

П ы т л е в а н ы й. И там есть наш колхоз?

М а ш а. Есть, есть, не беспокойтесь. И вы и ваш бригадир. Так что шейте новый костюм и готовьте себе вот тут местечко. (Показывает на грудь.)

П ы т л е в а н ы й. За костюмом дело не станет, был бы орден… А скажите, драгоценная, где они теперь могут быть?

М а ш а. Кто?

П ы т л е в а н ы й. Ну, списки эти самые.

М а ш а. Пошли уже.

П ы т л е в а н ы й. Вы это хорошо знаете?

М а ш а. Сама отсылала.

П ы т л е в а н ы й (с надеждой). Так что они, может, уже и в Москве?

М а ш а. Может, и не в Москве, но недалеко от Москвы.

П ы т л е в а н ы й (удовлетворенно). Ну, большое вам спасибо. Спасибо.

М а ш а. За что же мне? Разве я вас представляла?

П ы т л е в а н ы й. Благодарность за хорошие вести. Ну, я пойду. Если позволите, могу передать от вас поклон своему бригадиру.

М а ш а. Пожалуйста, передайте… Скажите — от Маши.

П ы т л е в а н ы й. Женится, разбойник.

М а ш а (не проявляя особенного интереса). Да ну? И кого же он берет?

П ы т л е в а н ы й. Там одну… из «Светлого пути».

М а ш а. Хорошая девушка?

П ы т л е в а н ы й. Дивчина ничего, только с мухами.

М а ш а. С какими мухами?

П ы т л е в а н ы й. Много о себе думает… Что бы ему взять такую милую дивчину, как вы?

М а ш а. А вы бы меня приняли в колхоз?

П ы т л е в а н ы й. Почему же нет? За милую душу.

М а ш а. Я же городская, колхозной работы не знаю.

П ы т л е в а н ы й. Ничего, научились бы. Никто умелым не родится. Еще какой бы ударницей стали.

Входит  В е р а  П а в л о в н а.

Добрый день, Вера Павловна.

В е р а  П а в л о в н а. Здравствуйте, товарищ Пытлеваный. Хорошо, что я вас увидела. Двенадцатого состоится совещание у секретаря обкома товарища Паланевича. Там стоит ваш отчет.

П ы т л е в а н ы й (немного обеспокоенный). О чем?

В е р а  П а в л о в н а. О подготовке к севу… И вообще о состоянии колхоза. Подготовьтесь, чтобы могли дать ответ на все вопросы.

П ы т л е в а н ы й. А что бы это могло значить, Вера Павловна?

В е р а  П а в л о в н а (уклончиво). Не знаю. Наверное, хотят изучить опыт вашего колхоза и распространить на другие.

П ы т л е в а н ы й (успокоенный). А, это можно. Это мы сделаем.

В е р а  П а в л о в н а. Маша, дай мне списки, Тимофей Петрович требует.

М а ш а. Да у меня их нет.

В е р а  П а в л о в н а. Как нет?

М а ш а. Я их отдала одному человеку, который повезет их в Минск.

В е р а  П а в л о в н а. Вот тебе и на!

М а ш а. Вы же сами сказали.

В е р а  П а в л о в н а. Немного поторопились мы с тобой.

М а ш а. Да как же медлить с такими делами? Вот человек ордена ожидает.

П ы т л е в а н ы й (смутившись). Не так уж я жду… Просто поинтересовался.

В е р а  П а в л о в н а. Когда поезд отходит?

М а ш а. В пять часов. Он еще дома. Можно сбегать.

В е р а  П а в л о в н а. Сбегай, Маша, и возьми списки. (Выходит.)

П ы т л е в а н ы й (обеспокоенный). Это те самые списки?

М а ш а (одевается). Те самые.

П ы т л е в а н ы й. Зачем их понадобилось возвращать?

М а ш а. Наверное, еще раз хотят просмотреть, что-нибудь исправить. Семь раз отмерь, а один отрежь. Может, кому-нибудь еще награду повысят. Вот я не помню — вы к какому ордену представлены?

П ы т л е в а н ы й. Говорили — к ордену Трудового Красного Знамени.

М а ш а. Вот возьмут и дадут вам Героя.

П ы т л е в а н ы й. Героя — нет… Малость не дотянул. А орден не грех было бы. Проработал все-таки немало. Пример, можно сказать, на всю область. (Выходит вслед за Машей.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Кабинет второго секретаря обкома партии. П р е д с е д а т е л ь  к о л х о з а «Н о в а я  н и в а» отчитывается о деятельности колхоза.

П а л а н е в и ч. Мы бы хотели более основательно познакомиться с достижениями вашего колхоза — что у него можно перенять другим. А то хвалят вас, а мы даже толком не знаем, за что. Может, вас не хвалить, а ругать надо.

П ы т л е в а н ы й. Не знаю как хвалить, а ругать нас, Тимофей Петрович, не за что.

П а л а н е в и ч. Посмотрим… Если не за что, то и не будем.

П ы т л е в а н ы й. Что же мне еще добавить? Разве о том, как мы урожай поднимали… Коли позволите, то я начну просто с земельки. Пустая она осталась после фашистов. Почва песчаная, ей каждый год надо чего-нибудь подбросить, а тут она четыре года ничего в глаза не видела. Первым нашим делом было землю направить. А как ты ее направишь, коли скотины нету, навоза нету?.. Ну, я твердый курс взял: что бы там ни было, а землю направить нужно. Получили мы восемь лошадей из воинской части, сделали несколько бочек и, простите меня, как золотари, целую зиму и весну, день изо дня таскали из города то, что ему непотребно. Ну, оно для нас действительно золотом обернулось. Сразу обозначилось на поле. Вот так мы и начали на ноги становиться. Увидели люди, что труд на пользу пошел, еще охотней работать стали. Тут уже одно за другое стало цепляться: лучше работаешь — больше получаешь, больше получаешь — еще лучше работать хочется. Ну, теперь у нас порядок: и свой навоз есть, и из города привезти есть на чем. Так что земля теперь у нас исправная. Урожай в прошлом году был, как в старину говорили, дай бог каждому. Убрали вовремя, обмолотили — само собой, с государством рассчитались полностью. И колхозники наши не жалуются, по четыре килограмма зерновых, по полпуда картошки да денег по восемь рублей получили…

К р у г л и к. Как у вас с травопольным севооборотом?

П ы т л е в а н ы й. Заводим.

П а л а н е в и ч. Я думал, в передовом колхозе он уже давно заведен.

П ы т л е в а н ы й. Мы, признаться, с этим не очень спешили, Думали — что ж, трава она трава и есть. Дохода от нее не очень-то. Лучше на этом участке пшеницу посеять или огурчики посадить.

У Паланевича поднялись брови, и он внимательно посмотрел на Пытлеваного. Круглик иронически улыбнулся. Морозова резко повернулась в кресле.

(Спохватившись.) Это мы раньше так думали. Ну, а если уж такой порядок, что всем надо траву сеять, то посеем и мы.

П а л а н е в и ч. Только потому, что такой порядок? А сами вы, видимо, считаете это пустой забавой!

К р у г л и к. Вы знаете, что после травы и пшеничка лучше растет?

П ы т л е в а н ы й. Она у вас и так растет, товарищ Круглик.

П а л а н е в и ч. Собрал по сто пудов с гектара и зазнался. Думает, что уже всего достиг, больше и расти некуда.

П ы т л е в а н ы й. Я этого не думаю.

П а л а н е в и ч. У кого еще будут вопросы к товарищу Пытлеваному?

В е р а  П а в л о в н а. У меня вопрос к бригадиру. Вы, товарищ Верас, кажется, были на курсах?

М и к о л а. Был.

В е р а  П а в л о в н а. Почему же не растолкуете вашему председателю, что такое агротехника, травопольный севооборот, структурная почва?

М и к о л а. Я говорил Макару Филипповичу.

П ы т л е в а н ы й. Бригадир не виноват. Тут моя вина. Мне было жалко хорошую землю травой занимать.

П а л а н е в и ч (Миколе). Вы, товарищ Верас, член партии?

М и к о л а. Кандидат.

П а л а н е в и ч. И, может быть, член правления?

М и к о л а. Да.

П а л а н е в и ч. Так почему же вы разрешаете своему председателю самовольничать? Что это — его единоличное хозяйство? А где правление? Где общее собрание колхозников? Где, наконец, партийная организация? Что вы говорили, этого мало. Коммунист должен бороться за внедрение передовой сельскохозяйственной науки. Если ваш председатель не хочет учиться, вызовите его на партийное собрание и разъясните ему как следует, чего от него требует партия и Советская власть… Слово имеет товарищ Морозова.

В е р а  П а в л о в н а. Товарищ Пытлеваный охотно говорил здесь о достижениях своего колхоза, а когда речь зашла о недостатках, так из него каждое слово надо клещами тащить. Небось не похвалился, что у него телята до сих пор стоят в хлевах у колхозников. Бедненький колхоз, никак телятника построить не может. Вообще постановление о животноводстве товарищ Пытлеваный выполняет, я бы сказала, формально. Был бы лишь счет хвостов такой, как в плане записано, а какая польза от этих хвостов, это его мало волнует. Скажите, товарищ Пытлеваный, сколько ваша корова дала за год молока?

П ы т л е в а н ы й (несколько удивленный). Моя собственная?

В е р а  П а в л о в н а. Да, ваша собственная.

П ы т л е в а н ы й. Литров тысячи три с половиной.

В е р а  П а в л о в н а. А ваша, товарищ Верас?

М и к о л а. Тоже около трех тысяч.

В е р а  П а в л о в н а. А фермовые?

П ы т л е в а н ы й. Тысяч около двух… Это вот товарищ Здоровеня точно может сказать.

З д о р о в е н я (раскрывает папку). На каждую фуражную корову приходится в среднем одна тысяча пятьсот двадцать литров.

В е р а  П а в л о в н а. А почему такая разница?

П ы т л е в а н ы й. Не знаю.

В е р а  П а в л о в н а. И вы не знаете, товарищ Верас?

М и к о л а (смущен). Не знаю. Может, коровы не такие.

В е р а  П а в л о в н а. Наивные люди — они не знают. Может, вы знаете, товарищ Здоровеня?

З д о р о в е н я. Знаю. Потому что корова председателя барду ест и картошку, а фермовые редко что видят кроме сена. Да и сено лучшее на трудодни распределено, а для фермы осоку оставили.

В е р а  П а в л о в н а. Еще один вопрос, товарищ Пытлеваный… Каков ваш денежный доход за прошлый год?

П ы т л е в а н ы й. Тысяч шестьсот.

З д о р о в е н я (раскрывает папку). Шестьсот тридцать две тысячи сто восемьдесят пять рублей сорок шесть копеек.

В е р а  П а в л о в н а. А сколько на строительство выделили?

П ы т л е в а н ы й. Тридцать тысяч.

В е р а  П а в л о в н а. Это много или мало для вашего колхоза?

П ы т л е в а н ы й. В меру.

З д о р о в е н я (с иронической улыбкой). Это как раз столько, сколько нам дали доходу два наших бычка.

П а л а н е в и ч. Слышали мы про этих бычков. Народ грабите.

З д о р о в е н я. Наш председатель — человек хозяйственный. Где может взять, так он возьмет, не постесняется.

П а л а н е в и ч. Не только возьмет, но и сорвет.

В е р а  П а в л о в н а. А большей суммы вы на строительство не могли выделить?

З д о р о в е н я. Могли, если бы захотели. По рублику с трудодня снять — вот шестьдесят две тысячи. На эти деньги многое можно построить. А на трудодень и семи рублей хватило бы. Это тоже не бедно. Мы говорили об этом председателю, да он не очень-то любит слушать советы. «Ты, говорит, меня не учи. Мою работу в районе хвалят, в области знают».

П а л а н е в и ч. Плохо знали. Теперь будем лучше знать.

В е р а  П а в л о в н а. Все эти факты говорят о том, что товарищ Пытлеваный не заботится об укреплении общественного хозяйства колхоза, неправильно понимает личные интересы колхозника. У него на каждом шагу проявляются собственнические настроения. Он еще не избавился от психологии единоличника.

П ы т л е в а н ы й. Я уже двадцать лет в колхозе.

В е р а  П а в л о в н а. И несмотря на это, факт остается фактом. Оказывается, настроения эти еще живучи.

П а л а н е в и ч. А что вы, товарищ Тумилович, думаете о «Новой ниве»?

Т у м и л о в и ч. О «Новой ниве» я слышал много хорошего. И в газете читал. А тут пришлось и самому побывать. Ехал я туда поучиться, как правильно хозяйство вести, а приехал и…

П а л а н е в и ч. И разочаровался?

Т у м и л о в и ч. Не то что разочаровался, а, признаться, даже испугался. Если, думаю, такой колхоз хвалят, так, значит, одобряют его порядки. А что же мне делать, если у меня порядки совсем иные? Это ж мои колхозники поглядят-поглядят, а потом скажут: пошел-ка ты к чертовой матери со своим общественным хозяйством. Дели нам все на трудодни, как делает лучший колхоз «Новая нива».

П а л а н е в и ч. Ваши колхозники этого не скажут.

Т у м и л о в и ч. Все-то не скажут, а некоторые отсталые могут и сказать. Поверьте, Тимофей Петрович, аж в пот меня бросило от этой мысли… Не может быть, думаю! А что будет, если все колхозы станут на такой путь? И я сразу поехал сюда просить, чтобы мне растолковали, что это такое делается. Ну, тут у меня начинает немного проясняться.

П а л а н е в и ч (Вере Павловне). Меня интересует вот что, товарищ Морозова… Колхоз представляли к награждению, а кто-нибудь из областного Управления выезжал на место?

В е р а  П а в л о в н а. Выезжать-то выезжали… Мы Буяка туда посылали.

П а л а н е в и ч. Так в чем же дело?

К р у г л и к. Дело, видимо, в том, что Буяк отнесся к своим обязанностям несерьезно.

П а л а н е в и ч. Я слышал, что он на выпивку падок?

К р у г л и к. Да, не отодвинет, если кто поставит.

П а л а н е в и ч. Зачем же вы посылали пьяницу на такое дело?

В е р а  П а в л о в н а. Сколько раз мы его прорабатывали. Клялся, что больше на водку и смотреть не будет.

К р у г л и к. Он и не смотрит. Когда пьет, так глаза закрывает.

П а л а н е в и ч (Пытлеваному). Угощали Буяка?

П ы т л е в а н ы й. Поставили чарку.

П а л а н е в и ч. Тогда понятно. В таких случаях все начинает двоиться. Вот и ваши достижения показались ему вдвое большими.

П ы т л е в а н ы й. У меня уже так заведено, что я гостя, не угостив, не отпускаю.

П а л а н е в и ч. Он же не в гости к вам приезжал, а по делу.

Пытлеваный молчит.

Тумиловича вы, наверное, так не угощали?

П ы т л е в а н ы й. Предлагал, но у него времени не было: торопился в город — донос на меня везти.

П а л а н е в и ч. Вот как! По-вашему, это донос?

П ы т л е в а н ы й. Иначе не назовешь.

П а л а н е в и ч. Ну, говорите. Что вы еще скажете в ответ на выступления?

П ы т л е в а н ы й. Я не понимаю, как это получается, товарищ Паланевич. Был лучший колхоз почти что на всю область, а теперь, выходит, он уже и не лучший и линия его неправильная. А чем я эту линию искривил? Тем, что у меня колхозники богатый трудодень получили? Ведь ясно сказано, что колхозники должны быть зажиточными.

П а л а н е в и ч. А колхозы большевистскими. Вы об этом не забывайте.

П ы т л е в а н ы й. А чем же мой не большевистский?

П а л а н е в и ч. Вот мы вам и разъясняем, почему он не большевистский.

П ы т л е в а н ы й. Вышло тут не искривление линии, а искривление совести у товарища Тумиловича. Из-за чего все это началось? С глупости началось. С того, что я с бригадиром поехал к ним сватать одну колхозницу.

К р у г л и к. Не такая уж это и глупость. Все хорошие люди ездят свататься.

П ы т л е в а н ы й. С моей стороны это было глупостью. Не надо было связываться с такими людьми. Там зашел у нас спор, чей колхоз лучше. Ну, Тумиловичу ж трудно было доказать, что его лучше, так он решил доказать, что мой ничего не стоит. (Тумиловичу.) Но напрасно ты надеешься, Иван Михайлович, что тебе таким образом удастся моего бригадира перетянуть. Теперь он твой колхоз будет далеко объезжать.

М и к о л а. Это уже, Макар Филиппович, мое дело, как я буду его объезжать.

П ы т л е в а н ы й (вполголоса). Молчал бы уж, жених недопеченный.

П а л а н е в и ч. Больше вы ничего не считаете нужным сказать?

П ы т л е в а н ы й. Тут, видно, нужно ошибки признавать? Ну, насчет бычков, это я признаю — дороговато. Насчет телятника тоже… построим в этом году. Травы этой всякой, что там обозначено, насеем. Семена я достану.

Т у м и л о в и ч. Я могу одолжить, если у тебя нет.

П ы т л е в а н ы й (неприязненно взглянув на Тумиловича). А вот насчет линии — извините, Тимофей Петрович. Уж больно тяжелое обвинение. Не могу сразу согласиться, дайте подумать.

П а л а н е в и ч. Подумать вам есть о чем, товарищ Пытлеваный, Крепко надо подумать. (Остальным.) Действительно, товарищи, как это случилось? Хвалили колхоз три года подряд, ставили в пример другим, представляли к награде, а теперь увидели, что у него неправильная линия. А случилось это потому, что сами мы, руководители колхозного дела в области, еще отстаем от жизни. Мы часто не знаем, что делается на местах, и по инерции считаем лучшим то, что перестало уже быть лучшим, стало тормозом для дела. Особенно непростительно это вам, товарищ Морозова. Тем более что колхоз-то под носом.

В е р а  П а в л о в н а. Я все внимание уделяла более слабым колхозам.

П а л а н е в и ч. Я знаю, что вы часто бываете в колхозах, но вы занимались мелкими хозяйственными делами, а политику проглядели. Все мы помним, как товарищ Пытлеваный работал первые годы после войны. Неплохо работал. Колхоз первый освоил довоенную посевную площадь, первым добился хорошего урожая. С удобрением вы тогда хорошо обернулись, но теперь этого мало. Надо двигаться дальше, вперед, а вы не можете. У вас нет для этого крепкой базы. Вы ее не создали, товарищ Пытлеваный. Вы строите благосостояние колхозника не на базе общественного хозяйства, а за счет его. Вы противопоставляете личные интересы колхозника общественным интересам. Вы хвастались тут богатым трудоднем. Богатый трудодень и мы приветствуем. Рады были б, если б в каждом колхозе был такой же. Но богатый он у вас потому, что много урвали от общественного хозяйства. Это вредная практика, и мы должны ее осудить. Есть у нас колхозы, которым становиться на ноги было куда тяжелей, потому что они начали восстанавливать хозяйство на пепелище. И они вас уже обогнали. Что вы качаете головой? Возьмите хотя бы колхоз «Светлый путь», с которым вы ведете спор. Сравните их общественное хозяйство с вашим. Я уже не говорю о планах на дальнейшее, которых у вас вовсе нет. Они строят колхозную зажиточную жизнь правильно — на базе крепкого общественного хозяйства. Вы не смотрите, что у них сегодня трудодень меньше. Завтра они обгонят вас и по урожайности и по трудодню. А по культурности вы далеко отстали от них. Просто стыдно, чтобы в таком колхозе не было клуба, радио, электричества. А если уж коснуться личных дел, то я должен сказать, что ваше неудачное сватовство, о котором мне рассказывали, это тоже вам урок. Приехали вы со спесью, а уехали с конфузом. Девушка-то — наша, советская, активный строитель колхозной жизни. Она сразу распознала, что не с той стороны к ней сваты подъезжают. И действительно, зачем ей, передовой колхознице, идти в ваш отсталый, некультурный колхоз? Вот пусть теперь жених со сватом и подумают, как им к такой девушке подступиться. Теперь вам понятно, товарищ Пытлеваный, в чем ваша основная ошибка?

П ы т л е в а н ы й. Понятно, товарищ Паланевич.

П а л а н е в и ч. Или еще собираетесь думать?

П ы т л е в а н ы й. Нет.

П а л а н е в и ч. Так что же будем делать?

П ы т л е в а н ы й. Будем выправлять.

П а л а н е в и ч. Честно?

П ы т л е в а н ы й. Честно, товарищ Паланевич.

М и к о л а. А если честно, так давайте, Макар Филиппович, начнем тут же, в обкоме партии.

Пытлеваный долго смотрит на него, вопросительно и недоверчиво.

Пауза напряженного ожидания.

П а л а н е в и ч. Мы вас слушаем, товарищ Верас.

М и к о л а (волнуясь). Мне стыдно и тяжело признаться, но я виноват перед партией. (Пауза. Ему действительно тяжело говорить.)

П а л а н е в и ч. Так. В чем же дело?

М и к о л а. Меня неправильно представили к награде, а я молчал.

П ы т л е в а н ы й. С ума сошел!

К р у г л и к. Разве вы не собрали двадцати трех центнеров с гектара?

М и к о л а. Ржи-то я собрал, но не выполнил плана по травосеянию.

П а л а н е в и ч. Не досеял этой разной травы, как говорит товарищ Пытлеваный?

М и к о л а. Да. И мне было бы стыдно носить орден, которого я не заслужил.

П а л а н е в и ч. Это хорошо, что вы как коммунист сказали нам об этом. Но не беспокойтесь — мы уже выяснили все и наградные списки пересмотрели. С орденом придется подождать, пока колхоз станет действительно передовым и будет выполнить все планы и все взятые на себя обязательства. Какие будут предложения по отчету товарища Пытлеваного?

К р у г л и к. Указать товарищу Пытлеваному на вредность его практики и предложить выправить ошибки.

П а л а н е в и ч. Дело тут не ограничивается одним только Пытлеваным. Мы сами допустили грубую ошибку, поднимая на щит колхоз, в котором проводится эта вредная практика. Надо прежде всего выправить положение в самом колхозе. Вам, товарищ Морозова, придется выехать туда и разъяснить колхозникам сущность грубых ошибок товарища Пытлеваного, которые проявились в недооценке общественного хозяйства. Второе — нам необходимо развеять миф о якобы лучшем колхозе «Новая нива», чтобы другие не брали с него примера. Надо противопоставить ему колхоз такого типа, как «Светлый путь». Мы предложим областной газете выступить с развернутой статьей по этому вопросу. Что касается вас, товарищ Пытлеваный, то мы надеемся, что вы сделаете правильный вывод из того, что тут говорилось. У вас есть способность и вкус к хозяйственным делам. Если вы поймете до конца ваши ошибки и научитесь на практике проводить политику партии, то из вас еще может выйти неплохой председатель колхоза. На этом наше совещание объявляю закрытым.

Все выходят.

П ы т л е в а н ы й (Тумиловичу, при выходе). Ну что, ябеда, теперь твоя душа успокоилась?

Т у м и л о в и ч. Успокоилась, Макар Филиппович. Теперь все не место стало. А про ябеду это ты зря… (Вынимает портсигар, но он пустой.) Потом поблагодаришь.

П ы т л е в а н ы й. Оно вроде и положено благодарить… (Предлагает папиросу.) Только что-то язык не поворачивается… Ты уж потерпи пока, не требуй сегодня.

Т у м и л о в и ч. Да мне не к спеху. Я могу и потерпеть… (Прикуривает.) Год, два, пока ты в себя придешь.

П ы т л е в а н ы й. Ладно уж, подковыривай… (Прикуривает.) Знаешь, когда я тебя поблагодарю?

Т у м и л о в и ч. Ну, когда?

П ы т л е в а н ы й. Когда ты снова будешь позади меня плестись.

Т у м и л о в и ч. Так я могу и умереть, не дождавшись твоей благодарности.

П ы т л е в а н ы й (хлопает Тумиловича по плечу). Не унывай, дождешься. Выходят.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Столовая в областном центре.

Слева входная дверь. В задней стене — дверь в кухню. В зале несколько столиков, накрытых клеенкой. На переднем плане за столиком  Н а с т я, П а в л и н а, шофер  В о л о д я  пьют чай.

П а в л и н а. Совещание уже кончилось?

В о л о д я. Кончилось… только что.

П а в л и н а. А где же ваш председатель?

В о л о д я. Пошел в сельхозснаб. Сказал, потом сюда зайдет.

П а в л и н а. Как там, на совещании — не спрашивал?

В о л о д я. Спрашивал. Ну он же мне всего рассказывать не будет. Сказал: наше взяло.

П а в л и н а. Наш колхоз лучше?

В о л о д я. А ты разве не знала?

П а в л и н а. Я-то знала, да другие не знали.

Н а с т я. Я очень рада.

П а в л и н а. Чему?

Н а с т я. Что наше взяло.

П а в л и н а. Наше взяло, а твое-то еще неизвестно.

Н а с т я. Если наше, что и мое.

П а в л и н а. Может, твой жених с тобой теперь и говорить не захочет.

Н а с т я. Разве он такой глупый?

П а в л и н а. Глупый не глупый, а обида большая. Наверно, и ему там попало.

В о л о д я. Да, видать, дали жару и свату и жениху.

П а в л и н а. В герои метил, а тут на тебе.

В о л о д я. Какой там герой. Я слышал, что всю «Новую ниву» из списков вычеркнули.

П а в л и н а. Это им не по нутру.

В о л о д я. Говорят, сам Верас заявил, что его неправильно представили.

Н а с т я. Неправильно?

В о л о д я. Ага. План недовыполнил.

П а в л и н а. Стало быть, задели за живое, коли сам в этом признался.

В о л о д я. Видел я Пытлеваного.

П а в л и н а. Как он выглядит? Нос по-прежнему вздернут али немного опустился?

В о л о д я. Вышел из обкома как туча.

П а в л и н а. Жалко, что меня там не было, я бы ему еще подсыпала. Припомнила бы и бычка, и теляток, и огородное пугало.

Входит  Р о м а н.

Р о м а н (подойдя к соседнему столику, бросает сверток на стол). Эх-ма!

В о л о д я. Что так, Роман Иванович?

Р о м а н. Да, понимаешь, дала жена сала с собой, а оно мне в горло не лезет. Приелось, понимаешь, каждый день то сало, то масло, то масло, то сало. Вот и зашел — дай, думаю, меню переменю. (Официантке.) Эй, золотце!

О ф и ц и а н т к а (из кухни). Сейчас.

В о л о д я. Как же ты его переменишь?

Р о м а н. Вот как возьму сто грамм, так это сало у меня аж закрутится. (Подошедшей официантке.) Сто грамм, золотце!

О ф и ц и а н т к а. Закуска?

Р о м а н. Со своей вот не знаю, что делать.

В о л о д я. Видать, хорошо живешь, ежели без горилки сало в рот не лезет!

Р о м а н. А что мне… живу, не горюю.

П а в л и н а. Что это — в вашем колхозе все такие задаваки?

Р о м а н. Нет, только я один. Лучший шофер лучшего колхоза: вот и задаюсь.

П а в л и н а. Председатель ваш тоже порядочный задавака.

Р о м а н. Лучший председатель лучшего колхоза. Пытлеваный — это вам не кто-нибудь!

В о л о д я. Всыпали сегодня твоему Пытлеваному.

Р о м а н. Ну-ну, полегче! Кто это ему посмел всыпать?

В о л о д я. Нашлись добрые люди.

Р о м а н. Не говори глупости, а то все смеяться будут.

В о л о д я. И так все смеются. Вышел из обкома мокрый, как мышь.

Р о м а н. Ты, брат, меня не разыгрывай. Я знаю, для чего его вызывали.

В о л о д я. Для чего?

Р о м а н. Опыт перенимать. Пример для всей области.

П а в л и н а. Пример, как не надо делать.

Р о м а н. Нет, это вы серьезно?

В о л о д я. Вот чудак! Спроси у него самого.

Р о м а н (официантке, принесшей ему стопку водки). Не нужно, золотце. Возьмите назад.

Официантка пожала плечами и убрала водку.

В о л о д я. Что так вдруг передумал?

Р о м а н. Заметит хозяин, с требухой съест. «Обрадовался, скажет, сукин сын, что меня взгрели».

Входит  М и к о л а. Павлина толкает Настю в бок. Ни на кого не глядя, Микола проходит в дальний угол и садится за столик.

П а в л и н а (вполголоса, Роману). И этот, видно, из вашего лучшего колхоза?

Р о м а н. А что?

П а в л и н а. Тоже задается. Пришел и не поздоровался.

Н а с т я (вполголоса Павлине). Зачем ты его трогаешь?

М и к о л а (подошедшей официантке). Сто грамм и бутерброд.

В о л о д я (вполголоса). Решил геройство свое замочить.

Н а с т я (с упреком). Володя, как тебе не стыдно!

П а в л и н а. Жалеешь? А он и в твою сторону не глядит. Я тебе говорила, что обидится.

Входит  П ы т л е в а н ы й. Пройдя в глубину зала, садится за столик против Миколы.

П ы т л е в а н ы й (официантке). Двести грамм.

О ф и ц и а н т к а. Что закусить?

П ы т л е в а н ы й. Не нужно.

Официантка подает водку Пытлеваному и Миколе.

Р о м а н (вполголоса, Володе). Какая же, ты говорил, мышь? Тот же человек.

В о л о д я. Тот, да не тот. Разве он пил когда горилку, не закусывая?

П ы т л е в а н ы й (поднимает стакан, Миколе). Будь здоров, герой! Поздравляю с наградой.

М и к о л а (поднимая стакан). С тем же и вас, Макар Филиппович!

П ы т л е в а н ы й. Уважили нас с тобой как следует.

М и к о л а. Какова заслуга, таково и уважение.

П ы т л е в а н ы й. Скажи спасибо своей невесте. (Кивает в сторону Насти.) Она все это затеяла.

М и к о л а. Прежде всего — вам, Макар Филиппович. Ваших заслуг тут больше всего.

П ы т л е в а н ы й (залпом выпивает стакан водки и вытирает губы тыльной стороной ладони). Ничего, не горюй, мы свое возьмем. Поглядим еще, угонятся ли за нами эти передовые? (Бросает на стол деньги.) Роман, заводи машину!

Р о м а н. Есть заводить машину!

П ы т л е в а н ы й  выходит. Роман вопросительно смотрит на Миколу. Тот машет ему рукой: «Поезжай». Р о м а н  уходит.

П а в л и н а. Не пора ли и нам, Володя?

В о л о д я. Нет еще Ивана Михайловича.

П а в л и н а (кивает в сторону Насти и Миколы, давая понять, что их надо оставить одних). Ты же собирался машину заправлять?

В о л о д я (сообразив). Правда же, а я и забыл.

П а в л и н а. А мне еще нужно в магазин забежать. (Насте.) Ты посиди тут, я зайду за тобой. (На ухо.) Развесели его немного. Совсем раскис.

В о л о д я  и  П а в л и н а  выходят. Настя мешает ложечкой в стакане и украдкой поглядывает на Миколу. Он неохотно жует бутерброд и в свою очередь поглядывает на нее. Время от времени их взгляды вот-вот встретятся, тогда они торопливо отводят глаза в сторону. Микола мрачный и настороженный. Настя украдкой улыбается. Наконец Настя не вытерпела и громко рассмеялась.

М и к о л а. Неужто я так смешон, Настасья Рыгоровна?

Н а с т я. Очень смешон.

М и к о л а. Понятно, теперь вы надо мной можете смеяться.

Настя хохочет.

Надо ж нечеловеческое сердце иметь: сама это дело затеяла, сама и издевается.

Н а с т я. И чего человек надулся? Вошел — даже не поздоровался.

М и к о л а. А я вас и не заметил сначала. И вообще думал, что для вас это неинтересно.

Н а с т я. Наоборот, очень интересно.

М и к о л а. Интересно поиздеваться?

Н а с т я (серьезным тоном). Глупости все это, Коля. Никто над тобой издеваться не собирается. Брось свои обиды и давай лучше поговорим по-хорошему, по-прежнему.

М и к о л а. Не знаю, выйдет ли у нас по-прежнему.

Н а с т я. У меня выйдет, а у тебя… Я бы хотела, чтобы и у тебя тоже.

М и к о л а. Это от души?

Н а с т я. От всей души.

М и к о л а (подходит к Насте). Прости, Настенька. Я это больше не от обиды, а от стыда. И не поздоровался потому; тяжело мне было в глаза взглянуть, заговорить.

Н а с т я. Гордости много. По этому больному месту тебя и стукнули: ничего, до свадьбы заживет.

М и к о л а. Я думал, ты на меня теперь и смотреть не захочешь.

Н а с т я (с ласковым упреком). Ты думал, я только на героев смотрю, которые передо мной нос задирают.

М и к о л а. Никакой я не герой. Все это Пытлеваный выдумал.

Н а с т я. Чтобы меня соблазнить.

М и к о л а. Ордена ждал, да и того не будет.

Н а с т я. Слышала… Может, теперь задаваться не будешь?

М и к о л а. А когда я задавался перед тобой? Что-то не помню.

Н а с т я. А я помню… Приехал свататься с таким гонором, что куда там мне еще артачиться. Подожди же, думаю, Миколка, так легко ты меня не возьмешь!

М и к о л а. Не этот бы твой каприз, давно поженились бы.

Н а с т я. Не могла бы я жить в вашем колхозе. Ни за что не могла бы. Я чувствовала бы себя, как у сердитого свекра. Пришлось бы мне делать то, что мне не мило, к чему душа моя не лежит.

М и к о л а. Тебе очень не понравилось у нас?

Н а с т я. Очень. Даже не хотелось верить, что там бригадиром тот самый Микола Верас, с которым мы столько мечтали, когда были на курсах. Помнишь, как мы мечтали? Какие мы планы строили! И какие богатые урожаи собирали мы с тобой! А какие мичуринские сады цвели у нас! И как хорошо пчелы в них жужжали. А карпы какие в прудах плавали! Помнишь? А в клубе нашем — кино, спектакля, лекции. И вдруг приезжаю и что же вижу? Одно издевательство над всеми нашими планами и мечтами. Мне так обидно стало, что я чуть не заплакала. За тебя обидно стало. Как же это получилось, Коля? Объясни ты мне.

М и к о л а. Сам не пойму, как это случилось. Сначала я пытался повернуть его в свою сторону, но он же, черт, такой напористый… Трудоднем этим ошеломил меня. И верно — насыплешь закром зерна, думаешь, и все хорошо. А тут еще к ордену представил. Долго ли с панталыку сбиться.

Н а с т я. А я как взглянула — нет, думаю, завянут тут мои мечты.

М и к о л а. И махнула на меня рукой?

Н а с т я. Нет, не махнула. Спасать тебя принялась. Бывает же так, что близкого человека кладут под нож. Да еще просят врачей, чтобы скорей его резали. Вот и я… надеялась на операцию. Сегодня она состоялась.

М и к о л а. И ты старалась, чтобы меня скорей под нож?

Н а с т я. Старалась сколько могла. Уговаривала Ивана Михайловича, чтобы он скорее в обком ехал.

М и к о л а. И теперь рада?

Н а с т я. Конечно.

М и к о л а. А что мне больно, это тебе ничего?

Н а с т я. Поболит и перестанет. Зато наши мечты… Они ведь сбудутся! Правда, Коля?

М и к о л а. Теперь сбудутся, когда ты будешь в нашем колхозе…

Н а с т я. А я еще не сказала, в каком колхозе.

М и к о л а. Когда же ты скажешь?

Н а с т я. Когда время придет.

М и к о л а. Ты насчет свадьбы? Я готов хоть завтра.

Н а с т я. Кто же это женится в самый сев? Хочешь план сорвать?

М и к о л а. Но когда же?

Н а с т я. Посеем, уберем — тогда.

М и к о л а. Испытание? Хочешь поглядеть, что с нашим колхозом будет к осени?

Н а с т я. Какой ты догадливый!

М и к о л а. Испытывай, Настенька, как хочешь, только дай слово, что от меня не откажешься.

Н а с т я. Слово я уже дала, а ты и не заметил.

М и к о л а. Твердо?

Н а с т я. Твердо.

Микола порывисто обнимает Настю и целует в губы.

(Поправляет волосы.) Давно бы так… А то надулся…

О ф и ц и а н т к а, вошедшая из кухни, застыла на месте.

О ф и ц и а н т к а (переждав). Вам еще чего-нибудь подать?

М и к о л а (отмахивается). Ничего не надо.

О ф и ц и а н т к а (про себя, с улыбкой). Оно и видно, что вам больше ничего не надо. (Уходит.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Изба Авдотьи Вербицкой.

Перегородка, раньше отделявшая спаленку, снята. Посередине избы свадебный стол. За столом — гости: по одну сторону стола сидят  Н а с т я  и все ее  п о д р у г и, по другую сторону — М и к о л а  со своими  д р у ж к а м и. Настя, в белом платье. На груди у нее орден Трудового Красного Знамени, с правой стороны — букетик цветов. У Миколы в петлице тоже букетик белых цветов.

Гости уже слегка подвыпили, в избе стоит веселый гул. Гармонист играет свадебную песню.

Д е в у ш к и (поют).

«Ой, летели гусыньки через сад,

крикнули, гукнули на весь сад,

крикнули, гукнули на весь сад:

пора тебе, Настенька, на посад[17].

Брат сестру на посад ведет,

брат сестру на посад ведет,

а сестрица брата спрашивает:

братец, братец ты мой родненький,

братец, братец ты мой родненький,

чем же я тебе наскучила:

то ль походкой, то ль собою,

то ль походкой, то ль собою,

то ли русою косою?»

Лида склонила голову на Настино плечо, словно прощаясь. Она целует Настю в щеку и что-то шепчет ей на ухо. Настя ласково улыбается и кивает Лиде головой.

П ы т л е в а н ы й (перевязанный традиционным вышитым полотенцем, встает). Дорогие гости! Родные, близкие, друзья, приятели и все добрые люди! У нашей молодой есть богатый свадебный каравай. Что в этом каравае, я уж и сам не знаю: семи полей пшеничка, семи криниц водичка, десяти коров масло да яиц полтораста. Сама сеяла, сама веяла, сама выпекала, сама гостей скликала, чтобы каравай отведали, счастья-доли пожелали. Просим позволенья каравай делить.

Г о л о с а. Позволяем. Просим.

П а в л и н а. Дели, сват, дели, только линии не искриви, а то мы тебя знаем.

П ы т л е в а н ы й. Мы свою линию выправляем, а у старшей дружки как мотался язык до ушей, так и теперь…

М и к о л о в ы  д р у ж к и (поют, отвечая на реплику Павлины).

«Бросьте свои шуточки-нападки,

у нашего сватушки — порядки:

тракторами пашенку пахали,

комбайнами пшеницу убрали.

Не смотри ты, Настенька, тоскливо —

будет твоя долюшка счастлива:

не замлеет спинушка за серпом,

не смахнешь слезиночки рукавом».

П ы т л е в а н ы й (поющим). Благодарю, дружки, что не даете в обиду меня и наш колхоз. С вашей подмогой мне легче речь вести. (Возвращаясь к роли свата.) Есть в этой хате мать нашей молодой, что ночей не спала, дочку растила, добру учила, — Авдотья Захаровна Вербицкая. Мы ее поздравляем — караваем наделяем. (Ставит на тарелку чарку подкрашенной водки и кладет ломоть каравая.)

Д р у ж к и (поют).

«Выгребай, мать, жар, жар,

будет тебе дочки жаль, жаль,

выгребай, мать, с золою,

заберем мы дочку с собою».

А в д о т ь я (встает). Вот тут почти что все люди молодые. Многие из вас не помнят, какой такой раньше каравай был. Теперь это, можно сказать, забава, чтобы людей добрых словом уважить, стол украсить. А в старые годы так молодой приданое собирали. Каждый клал на тарелку что-нибудь, а отец — сколько сторговался при сватанье. Вот и на моей свадьбе было: положил отец на тарелку тридцать рублей, а свекор пересчитал: «Э, говорит, сват, ты мне десяти рублей недодал. Тряси, говорит, карман, а то ничего не будет». А отец и эти едва собрал. Так что же вы думаете? Свадьба расклеилась. Свекрова родня из-за стола встала. Как мой покойник Рыгор ни упрашивал свекра, а к тому и не подступись. Так уж дядя мой, кузнец, сбегал домой и доложил за отца десять рублей. Тогда только свекор опять за стол сел. Хорошо, дивчата, что вам теперь не нужно никакого приданого. Были бы руки золотые да совесть чистая. Прости, доченька, что и я тебе приданого на тарелку не кладу. Вот твое приданое — на груди у тебя. К нему никакой приплаты не надо. Живи, доченька, красуйся. Да будет славной и счастливой доля твоя женская, как была девичья. А я хочу одного: кабы мне еще немного пожить да деток твоих понянчить.

Настя встает и целует матери руку, а мать целует ее в лоб, целуются в губы, и, расчувствовавшись, обе вытирают глаза платочками.

За счастливую долю молодых! (Выпивает, берет свой ломоть каравая и идет на место.)

Микола встает и целует ей руку.

П ы т л е в а н ы й. Есть у нашей молодой отец посаженый.

Д р у ж к и (перебивают).

«Заплакала Настенька в садочке:

нет моего батюшки в рядочке».

(На другой мотив.)

«Поднимитеся, буйные ветры, на море,

разнесите желтый песочек по полю.

И разбейте дубовые доски на крошки,

да подымите скорей батюшку на ножки!»

А в д о т ь я. Не надо жалобных песен, не омрачайте праздника.

П ы т л е в а н ы й. Есть у нашей молодой отец посаженый, человек заслуженный, с каким она урожай подымала, славу добывала, — председатель лучшего в районе колхоза «Светлый путь» Иван Михайлович Тумилович. Мы его поздравляем — караваем наделяем.

Т у м и л о в и ч (подходит к Пытлеваному и берет с тарелки чарку). Я еще не заслужил чести стать отцом такой дочки. Просто не дорос… годами не вышел. Но если мне уж выпала такая честь, то я от всего сердца желаю счастливой доли этой моей дочке, как своим родным детям. Позволь, Настенька, поцеловать тебя, как родную сестру. Пусть уж жених не обижается. Коль не может перенести, пусть отвернется на время.

М и к о л а. В самом деле, обидно сидеть да глядеть, как чужие дядьки возле молодой увиваются.

Г о с т ь я. И правда, разве это не насмешка! Напротив посадили и столом отгородили.

П а в л и н а. Близок локоть, да не укусишь!

Тумилович подходит к Насте и целует ее. Потом выпивает чарку, берет ломоть каравая и идет на место.

П ы т л е в а н ы й. Есть у нашей молодой свекор с бородой, молодого отец родной, конюх знатный — Симон Максимович Верас. Мы его поздравляем — караваем наделяем.

С т а р ы й  В е р а с. Ну, что ж мне сказать… Как я погляжу — мой хлопец не промах: выбрал себе дивчину в пару — и работница и славу заимела с молодых лет. Правда, горда немного, но и мы не последние люди в колхозе, у нас тоже кое-какие заслуги есть, так что одно за другое сойдет. Тебе, может, доченька, наговорили про меня всяких страхов. Правда, человек я серьезный, любому коню могу норов сломить… Но с людьми я всегда по-людскому, так что ты меня не бойся. Лишь бы ты меня за бороду не брала, а я не обижу. Всей душой рад тебя в свой дом принять.

П а в л и н а. На что ей ваш дом? У нее свой неплохой.

С т а р ы й  В е р а с. Не век же в своем сидеть… Такая доля девичья. (Подходит к Насте, Настя целует его руку, а он ее в голову. Авдотье.) Благодарю и тебя, сватья, что такую невестку мне вырастила. (Выпивает свою чарку, берет ломоть каравая и садится на место.)

П ы т л е в а н ы й. Есть у нашей молодой старшая дружка — голова в стружку, язык как бритва — болтается прытко, где надо, где нет, всюду слово ввернет. Мы ее не забываем, караваем наделяем.

Л и д а  и  К а т я (поют).

«Не лезь, сватка, в драку,

Не тронь забияку.

Язычок у ней —

бритвы острей».

П ы т л е в а н ы й. Где ей брить! Щербатая ваша бритва.

П а в л и н а. Выщербилась о сватову бороду. У него ж не борода, а щетка стальная. Видно, ею дядька Верас колхозных лошадей чистит.

Т у м и л о в и ч. Лучше не задирай, сват, наших женщин, они тебя отбреют.

П ы т л е в а н ы й. Пошел в бой, чуприны не жалей.

П а в л и н а. Хочу я тебе, Настенька, сердечное слово сказать. Переступаешь ты порог девичьей жизни своей. Может, кому и кажется, что из девки в бабу обернуться это так себе, пустяки. А оно совсем не пустяки. Это человек свою судьбу меняет. Надо с другим человеком жизнь налаживать… По-хорошему, по-человечески, чтобы и его уважать и себя в обиду не давать. Ты у нас дивчина классная, гордость наша. Смотри, чтоб и дальше мы тобою гордились, чтоб по-прежнему ты умела постоять за дело и за свою женскую честь. И если случайно муж захочет над тобой власть взять… (Смотрит на Миколу.) Ты не смотри, что он теперь таким ласковым теленком глядит, он еще попробует и когти выпустить… Так если он что-нибудь такое — не поддавайся. Держи наше женское знамя высоко. Сама не управишься, меня покличь. Это тебе мой боевой наказ. А теперь желаю тебе, родная моя, счастья, доли и долгой жизни. (Целуются. Поднимает рюмку.) Дай тебе боже столько деток, сколько здесь капелек. (Лихо опрокидывает рюмку, берет с тарелки ломоть каравая и идет на свое место.)

П ы т л е в а н ы й. Почетные гости! Родные, близкие, друзья, приятели и все люди добрые! Благословите молодых рядом сесть… Стосковались они, порознь сидючи, друг на друга глядючи. Не пора ли им вместе покрасоваться и нам на них полюбоваться. Не попросим ли мы молодую перейти к молодому. И место ей тут подготовлено.

Т у м и л о в и ч. Подожди, сват, подожди. По-моему, ты свою власть превышаешь. Хочешь насильно дивчину от нас забрать. Как посаженый отец, я должен заступиться за нее, а как председатель — за интересы своего колхоза. Что им пора сесть рядом, я согласен, только не ей к нему, а ему к ней переходить. Такое у нас условие было.

П ы т л е в а н ы й. Неужто ты, сват, серьезно хочешь лучшего бригадира у меня забрать?

Т у м и л о в и ч. А неужто ты, сват, еще теперь будешь упираться и доказывать, что твой колхоз лучше?

П ы т л е в а н ы й. Нет, не буду доказывать. Пропесочили, и хватит. Сам вижу, что не туда заехал. Теперь начинаю по-новому хозяйство налаживать.

С т а р ы й  В е р а с. Теперь, невестушка, тебе чураться нас нечего. За это лето порядки у нас переменились. Все делается по-новому, на твой вкус. Даже клуб начали строить.

П ы т л е в а н ы й. Ты, Симон Максимович, больно не хвались. Как бы не начали мы с тобой снова зазнаваться. Правда, сделали мы кое-что, некультурными и отсталыми нас уже нельзя называть. Выправляем ошибки, на которые нам партия указала. Но мы ведь хотим опять в передовые выбраться.

М и к о л а. Уже теперь по-настоящему.

П ы т л е в а н ы й. Да чтоб и герои у нас были настоящие. А у кого же мне перенять опыт, как не у лучшего колхоза «Светлый путь»? Так что Настасья Рыгоровна была бы в нашем колхозе самым дорогим человеком. Простор мы ей дадим, развернуться будет где. И ты, Иван Михайлович, не перечь, коли хочешь по-соседски нам помочь.

Г о л о с а. Вот подъехал, так подъехал!..

— Хитро подъехал! И что ему на это скажешь?

П а в л и н а. Торгуетесь вы, как на ярмарке. Может, не мешало бы и у них самих спросить, где они хотят жить…

П ы т л е в а н ы й. Вот и я хочу спросить у молодого: то ли он женится, то ли замуж идет?

М и к о л а. Для меня ясно только то, что мы будем жить вместе. Из-за этого спора наша свадьба не расстроится, как из-за тех десяти рублей, о которых нам Авдотья Захаровна рассказывала. А где жить, этого я решить не могу. Не имею на это права. Сам соглашался, что буду жить в лучшем колхозе. А раз наш колхоз оказался хуже, так выходит, что в этом споре я сам себя проиграл. Как проигранный жених, я сдаюсь на волю и на милость невесты: как Настасья Рыгоровна скажет, так и будет.

Г о л о с а. Браво! Наша взяла! «Светлый путь» победил!

Бурные аплодисменты подружек.

П ы т л е в а н ы й. Подождите. Мы не слышали слова молодой.

Н а с т я. Помоги, мама. Не знаю, что мне на это сказать.

Т у м и л о в и ч. Не отдавай, мать, твое право!

А в д о т ь я. Жалко мне, доченька, расставаться с тобой. Одна ты у меня осталась — утеха моя, и ту надо людям отдавать. Но что ж поделаешь? Не одной матери нужны ее детки. Они и людям нужны и Родине нужны. Для этого мы их и растим. Бывает, что матери и сердце свое надо смирить. Разве оно не болело у меня, когда я Михаську, брата твоего, на войну отправляла? А отпустила, благословила. Родина больше мать, чем я. Ну, а тебя же, доченька, я не на войну отправляю. Люди к тебе с уважением относятся, помочь просят — и отказать тут никак нельзя. (Тумиловичу.) И ты, Ваня, очень не упирайся. Помогли вы им ошибки их понять, помогите уж и выправить. Это не только для них, а для общего дела также, для Родины.

Н а с т я (встала из-за стола, подходит к матери). Спасибо тебе, мамочка, за совет. (Обнимает и целует мать.) Совесть мне то же самое говорила, да боялась я тебя обидеть. Теперь я сделаю, как ты советуешь. Если меня люди уважают, так они и работать мне помогут, чтобы я и у них не последней была. А как работать, об этом мы с Миколой Симоновичем договорились. Есть у нас намерения хорошие в жизнь проводить их будем. (Села рядом с Миколой.)

М и к о л о в ы  д р у ж к и. Ура!

— Браво! Наша взяла!

Г о л о с а. Горько!

— Молодым горько!

Настя и Микола целуются. Все горячо аплодируют.

П ы т л е в а н ы й (радостно возбужденный). И старым также горько! (Подбегает и целует Авдотью.) Спасибо, сватьюшка. Выручила ты нас. Сердце у тебя золотое. А голова, так я уж не знаю, как и сказать: министерская, не иначе.

Т у м и л о в и ч. Вот тебе и проигранный жених! Выигрышный проигрыш у тебя, Микола Симонович! От такого никто бы не отказался. Ну что ж, пользуйтесь нашей добротой, живите на здоровье. А мы себе еще таких девчат вырастим.

Н а с т я. Спасибо, Иван Михайлович, тебе за науку, за все хорошее, что ты для меня сделал… Спасибо всем, кто приветил меня сердечным словом, пожелал счастья-доли на новой дороге. Да простят мне подруги и все колхозники «Светлого пути», что я их покидаю. А новонивцев прошу принять меня, как родную, в свою колхозную семью.

З а н а в е с.

1950

Перевод П. Кобзаревского и В. Петушкова.

ЛЮДИ И ДЬЯВОЛЫ

Драма в трех действиях, десяти картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ПРИМАКОВИЧ АЛЕНА СТЕПАНОВНА.

БАРУТА АНДРЕЙ ПЕТРОВИЧ — ее муж.

ВИКА — их дочь, 25 лет.

ТАНЯ — вторая их дочь, 12 лет.

СОСЕДКА.

ДАНИЛОВИЧ (ШЕВЦОВ).

РУНЕЦ (УСАТЫЙ).

ТЕТКА.

СТРЕКОЗА.

БРАТКА — командир партизанского отряда.

МИХАИЛ ФЕДОРОВИЧ — врач.

КОНЦЕВОЙ — командир взвода.

КУЗЬМИН АЛЕКСАНДР ИЛЬИЧ.

ЧЕПИК — партизан.

АКУЛИЧ — партизан.

РАДИСТ.

СКРОБАТ АНТОН ИВАНОВИЧ (НЕМАНСКИЙ).

ЖЕНЯ — его жена.

ВАЛЕРИК — его сын, 12 лет.

МАРИНА — агент гестапо.

КУНЦ — полковник, начальник СД.

НАГЕЛЬ — майор, начальник следственного отдела.

МЮЛЛЕР — лейтенант.

ПЕЛЬТЦЕР — капитан, командир роты СС.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ.

ВТОРОЙ СОЛДАТ.

ПОЛИЦАЙ.

ПАРТИЗАНЫ, НЕМЕЦКИЕ СОЛДАТЫ.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Квартира Алены Примакович. Небольшая комната. В правой стене дверь в соседнюю комнату. В левой стене окно. В задней стене дверь с недорогой портьерой.

Когда открывается портьера, слева видна дверь в комнату, справа — на кухню, прямо дверь во двор. На левой стене ходики. Под ходиками семейные фотографии. У стены застланная кровать. Рядом у задней стенки платяной шкаф. Посредине комнаты стол.

Т а н я  вытаскивает из-под кровати чемодан, открывает, вынимает пионерский галстук. Задергивает на окне занавеску. Смотрит на часы. Завязывает перед зеркалом галстук.

А л е н а (входит). Что это ты выдумала?

Т а н я. Галстук завязываю.

А л е н а. Не надо этого делать.

Т а н я. Надо. Чтобы всегда помнить, что я пионерка.

А л е н а. Видала, как на базарной площади людей вешали?

Т а н я. А я не боюсь.

А л е н а. Смела больно. А плакала чего?

Т а н я. Мне их жалко было. И на фашистов злость. Тогда я и поклялась завязывать галстук каждый день на пять минут, пока наши не вернутся.

А л е н а. Сними да спрячь, говорят тебе.

Т а н я. Еще… (смотрит на часы) две минуты.

А л е н а. А если немец придет?

Т а н я. А я ему в рыло.

А л е н а (смеется). Глупыш ты, как я погляжу.

Заслышав стук в передней, Таня убегает в соседнюю комнату. Оттуда высовывается ее голова.

А л е н а (раздвигает портьеру). Это ты?

Б а р у т а (входит и дает ей сверток). На, студень приготовишь.

Т а н я. Студень, студень! (Хлопает в ладоши.)

А л е н а. Бедное дитятко. Словно в глаза никогда не видела такого лакомства. (Разворачивает газету и достает говяжью ногу с копытом.)

Т а н я. Оно вкусненькое.

А л е н а. Нынче и картошка в мундире вкусненькая. (Мужу.) Заработок подвернулся?

Б а р у т а. Вагон дров разгрузили втроем.

В и к а (входит). Что здесь за радость такая?

Б а р у т а. Большая радость: коровье копыто раздобыл.

А л е н а. А говядину фашисты жрут.

Б а р у т а. Целыми эшелонами вывозят. Наблюдал сегодня.

А л е н а. Разве мы думали когда-нибудь, что добро, нажитое нашим трудом, достанется черту лысому!..

Б а р у т а. Обида. Обида великая. Ну погодите! Придет и на них погибель.

Т а н я. А Вика…

В и к а. Что — Вика?

Т а н я. Ты ведь им служишь.

В и к а. А что бы ты ела, если б я не служила?

Т а н я. Мама, ты мне не давай того пайка, что она приносит. Я есть не буду.

А л е н а. Таня! Ты что это говоришь!

Т а н я (Вике). Комсомолка, как тебе не стыдно!

В и к а (обиженная до слез). Папа, объясни ты этой дурочке.

А л е н а. А как Вику в Германию хотели угнать, небось плакала.

Б а р у т а. Ты, Танюша, зря Вику обидела. Она не фашистам служит, а людям. Больных лечит.

Т а н я. Полицаев она лечит.

Б а р у т а. Ничего не поделаешь, приходится и полицаев. Да ведь их там единицы, а большинство наши, советские люди.

В и к а. Папа, может быть, и для тебя нехорошо, что я работаю?

Б а р у т а. Я бы тебе сказал.

В и к а. Твои товарищи могут плохо подумать о тебе. Лучше, если я не буду считаться твоей дочерью.

А л е н а. Как это?

В и к а. Я — ваша квартирантка. Так будет лучше.

А л е н а. Бог знает, что ты выдумываешь.

Б а р у т а (подумав). Может, и лучше. И не в тебе тут дело. Я ведь тоже сложа руки сидеть не буду. И всякое может случиться. Вдруг меня схватят. Тогда и вас потянут как родственников. А так я — чужой человек. Квартирант, как ты сказала. А хозяйка квартиры — вот она: Алена Степановна Примакович. Кстати, и фамилии у нас разные.

Т а н я. А я кто?

А л е н а. А ты моя дочь.

Т а н я (Баруте). А как я тебя буду звать?

Б а р у т а. Ну, как… Зови, например, дядя Микита.

Т а н я. Микита! Смешно как!

Б а р у т а. Это для чужих. Кличка такая.

А л е н а (невесело). Вот мы и чужими стали. Пойдем, Танюша, поможешь мне картошки начистить.

А л е н а  и  Т а н я  уходят.

В и к а (подходит к Баруте и обнимает). Папочка мой! Ты не обижаешься, что я отреклась от тебя?

Б а р у т а. Не твоя вина. Да оно и лучше так. Мы ж договорились.

В и к а. Не печалься, папочка. Теперь ты мне еще роднее. (Целует отца и уходит.)

Г о л о с (за окном). Пилы нарезать! Бритвы, ножницы точить! Пилы нарезать! Бритвы, ножницы точить!

Открывается дверь.

Г о л о с (в передней). Может, ножи поточить требуется?

Б а р у т а (раздвигает портьеру). Заходите сюда.

Входит  Р у н е ц  с точилом.

Б а р у т а. Нож совсем иступился. (Дает Рунцу нож.)

Рунец начинает точить. Украдкой наблюдают друг за другом.

Вам что, не удалось уехать? Или нарочно остались?

Р у н е ц (уклончиво). Так получилось. (Пробует пальцем лезвие ножа.) А сам работаешь где-нибудь?

Б а р у т а. Нигде.

Р у н е ц. Так мы твое заявление и не успели рассмотреть.

Б а р у т а. Еще рассмотрите.

Р у н е ц. Может, ты хотел бы обратно взять, да его с партийным архивом увезли.

Б а р у т а. А зачем его брать назад?

Р у н е ц. Всякое бывает. Власть переменилась.

Б а р у т а. Совесть моя не переменилась.

Р у н е ц. И то хорошо.

Б а р у т а. А что плохо?

Р у н е ц. Да кое-кто хочет в укромном уголке отсидеться.

Б а р у т а. Это ты про меня?

Р у н е ц. Про некоторых.

Б а р у т а. Так ты некоторым и говори.

Р у н е ц. Обиделся? Такая обида мне нравится.

Б а р у т а. Коммунист я молодой. Жду, что мне скажет кто постарше.

Р у н е ц. Основное указание — уничтожать врага. А как — это мы сами должны решать. Есть слухи, что в области действует обком партии, ставший подпольным. Дей-ству-ет, понимаешь? Нам, может, не скоро удастся связаться с обкомом и ЦК, но это не значит, что мы должны сидеть сложа руки.

Б а р у т а. Я готов делать все, что будет поручено. Скажут стрелять, буду стрелять. Сумею. В империалистическую войну отделением командовал.

Р у н е ц. Действовать надо организованно.

Б а р у т а. Это понятно. Так ведь организация в городе есть, наверно?

Р у н е ц. Есть организация. Вот она и поднимает на борьбу всех, кому немецкое ярмо холку намяло. Первую скрипку здесь будем играть мы, коммунисты. Нам же и первая петля в случае чего. Кто этого боится, пусть лучше не путается под ногами.

Б а р у т а. Какое мне даешь задание?

Р у н е ц. Вот квартира мне твоя нравится.

Б а р у т а. Квартира по нынешним временам сносная, только она не моя. Я у хозяйки комнату снимаю.

Р у н е ц. В тихом месте, подход удобный. Но… если не твоя, так и говорить не о чем.

Б а р у т а. А ты все же переговори с хозяйкой.

Р у н е ц. Стоит, думаешь?

Б а р у т а. Советую.

Р у н е ц. Кто здесь еще живет?

Б а р у т а. Там против кухни — молодая женщина. Муж еще перед войной на границе погиб.

Р у н е ц. И как она?

Б а р у т а. Можно не сомневаться. Да она и дома мало бывает. В больнице работает.

Р у н е ц. Позови хозяйку.

Б а р у т а. Алена Степановна! Зайдите сюда.

А л е н а  входит.

Р у н е ц. Ножи поточить не надо ли?

А л е н а. У меня вот квартирант мастер на это.

Б а р у т а. У этого человека есть к вам другое дело. А человек он надежный.

А л е н а. Что же у вас за дело ко мне?

Б а р у т а. Квартира ваша ему нравится.

Р у н е ц. В укромном месте. Тут бы хорошо и собраться хорошим людям.

А л е н а. Хорошим — отчего ж не собраться. Это вот как дядя Микита скажет. Комната его.

Р у н е ц. С дядей (подчеркнуто) Микитой мы договорились, но я должен предупредить, что если немцы дознаются…

А л е н а. А вам это… не угрожает разве?

Р у н е ц. Мое дело такое.

А л е н а. Так, может, и мое тоже. У всех советских людей теперь одно дело.

Р у н е ц. Может, и припрятать кое-что понадобится.

А л е н а. Что, например?

Р у н е ц. Одеяло там, ватник какой-нибудь. В лесу ведь наши люди есть. А то и винтовку.

А л е н а. Людей прячем, так и это можно. На днях знакомый один из гетто сбежал, так три дня у нас в погребе сидел, пока в лес не переправили.

Р у н е ц. Большое спасибо, Алена Степановна. (Пожимает руку.) Пошел дальше.

А л е н а (глянув в окно). Не ходите. Идут вон, ироды. Как у вас с документами?

Р у н е ц. Документы есть, но лучше не встречаться.

А л е н а. Полезайте на чердак.

А л е н а  и  Р у н е ц  уходят. Барута берет нож и начинает точить.

Входят  н е м е ц  и  п о л и ц а й.

П о л и ц а й. Дома сидишь, баклуши бьешь?

Б а р у т а. Не сижу, а стою, и не баклуши я бью, а нож вот точу.

П о л и ц а й. Работать почему не идешь?

Б а р у т а. А это разве не работа?

Н е м е ц. На завот, на шелесная торога.

Б а р у т а. Это пусть он идет (кивок в сторону полицая), а я старик.

П о л и ц а й. Поговори у меня!

Б а р у т а (немцу). Альтэ. Альтэ. Старый… (Тычет себе пальцем в грудь.)

Н е м е ц. Пас!

Б а р у т а. Паспорт? Пожалуйста! (Достает паспорт). Вот! Год рождения — тысяча восемьсот восьмидесятый.

Н е м е ц (внимательно рассматривает паспорт и отдает Баруте. Полицаю). На завот… работа.

Н е м е ц  и  п о л и ц а й  уходят.

Б а р у т а. Сдохнет ваш фюрер, пока я на него стану работать. (За портьеру.) Слезай, ушли!

Р у н е ц (входит). Зачем приходили?

Б а р у т а. Дураков ищут. «Иди на завод работать». А я им паспорт в зубы. (Показывает Рунцу паспорт.)

Р у н е ц. Разве ты такой старый?

Б а р у т а. Для них — старый. Из девятки сделал восьмерку и сразу постарел на десять лет.

Р у н е ц. Мастер. Учтем. Они в какую сторону пошли?

Б а р у т а. В ту.

Р у н е ц. Тогда я в эту. (Многозначительно.) Скоро встретимся. А пока (вынимает несколько зеленых листовок) — вот почитай. И товарищам дай, кого хорошо знаешь. (Уходит.)

КАРТИНА ВТОРАЯ

Больница. Палата на три кровати. На одной лежит  б о л ь н о й  в бессознательном состоянии, он с трудом, хрипло дышит. На другой — К у з ь м и н. Одна кровать свободна. Кузьмин, приподнявшись на локоть, нетерпеливо посматривает на дверь. Входит В и к а.

К у з ь м и н (откинулся на подушку). Наконец-то!

В и к а. Побольше терпения, молодой человек! (Подходит к кровати.) Как температура?

К у з ь м и н (кивает головой на тумбочку). Нормальная.

В и к а (берет термометр). Да… почти. Полежать бы еще надо.

К у з ь м и н. Один такой полежал уже.

В и к а (с опаской посмотрела на соседнюю кровать). Не приходил в сознание?

К у з ь м и н. Нет.

В и к а. Сергеева выдал наш завхоз. Я это точно установила.

К у з ь м и н. О, гадина! Я его прикончу.

В и к а. Не глупите.

К у з ь м и н. Какого человека погубил!

В и к а. Вам раньше надо встать на ноги.

К у з ь м и н. Это я могу. (Поднимается). Вот уже стою.

В и к а. Держась за кровать.

К у з ь м и н. Пожалуйста. (Прихрамывая, делает несколько шагов.)

В и к а. Ковылять кое-как можете, но это меня никак не устраивает.

К у з ь м и н. Скоро ли вы меня выпустите?

В и к а. Может быть, и скоро.

К у з ь м и н. От кого это зависит?

В и к а. Больше всего от него. (Кивает в сторону тяжело больного.)

К у з ь м и н (удивлен). От него? Он же при смерти.

В и к а. В этом все и дело.

К у з ь м и н. Не понимаю.

В и к а. Скоро поймете. Ложитесь в постель. Сейчас сюда зайдет Михаил Федорович, а с ним капитан Пельтцер. Что бы я ни говорила, не возражайте.

К у з ь м и н (ложится). У вас есть какой-нибудь план?

В и к а. Вы фамилию соседа знаете?

К у з ь м и н. Знаю. Шуляк.

В и к а. Кто он и откуда?

К у з ь м и н. Вы мне говорили об этом.

В и к а (присаживается на край кровати). Возможно, вам придется побыть им.

К у з ь м и н. Полицаем?

В и к а. Вроде.

К у з ь м и н. А вам это ничем не угрожает?

В и к а. Война всем угрожает.

К у з ь м и н. Я не хочу, чтобы из-за меня вы на виселицу угодили.

В и к а. Я не только ради вас.

Кузьмин берет ее руку, гладит, подносит к губам.

Не надо.

К у з ь м и н. Почему? Вам неприятно?

В и к а. Не время теперь.

К у з ь м и н. Того времени можно и не дождаться.

В и к а. У меня такое чувство, как будто я преступление совершаю.

К у з ь м и н. Страшное преступление.

В и к а. Ну как же! Беда такая, люди гибнут, а мы глупостями занимаемся.

К у з ь м и н. Эти глупости воспеты поэтами всех времен.

В и к а. Я не так сказала. Не глупости, конечно… Я еще не знаю, насколько это серьезно… для нас с вами. Только для нас с вами. А разве мы можем со своими чувствами отгородиться от всего? Вы там как хотите — хоть живите, хоть помирайте, нам до этого дела нет. У нас — любовь.

Пауза.

Что же вы молчите?

К у з ь м и н. А я вот… не чувствую себя преступником.

В и к а. Вы — другое дело. Вы воевали, смерти в глаза не раз смотрели, кровь пролили. Вы — настоящий советский человек. А я вот под немецкой властью работаю. Придут наши, спросят: «А ты что делала в это тяжкое время?» — «А я летчика советского любила». Хорошо хоть не фашиста, но вряд ли мне это зачтется как подвиг.

К у з ь м и н. Если человек жизнью рискует для доброго дела, то это подвиг.

В и к а (заслышав в коридоре голоса). Идут. (Встает, поправляет постель.)

Входят  М и х а и л  Ф е д о р о в и ч  и  П е л ь т ц е р, у которого из-под халата видна немецкая форма.

П е л ь т ц е р (глядит в бумажку). Кузьмин Александр Ильич — который?

В и к а. Вот этот. (Показывает на Шуляка.)

Михаил Федорович пожимает плечами.

П е л ь т ц е р. Я хотел бы с ним поговорить.

В и к а. К сожалению, это невозможно, господин капитан. Он без сознания.

П е л ь т ц е р (приоткрывает одеяло, заглядывает больному в лицо). Как он к вам попал?

В и к а. На улице подобрали… тяжелораненого.

П е л ь т ц е р (Михаилу Федоровичу). Это правда?

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. Это было так.

П е л ь т ц е р. Когда заговорит, сообщите мне.

В и к а. Вряд ли он заговорит когда-нибудь.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч (подойдя к больному, щупает пульс). До вечера едва ли дотянет.

П е л ь т ц е р. В тот день, когда вы его приняли, недалеко от города был сбит советский самолет. Два летчика выбросились с парашютами. Весьма возможно, что этот один из них. Вы его… как это по-русски… при… приласкали? (Вике.) Именно вы.

В и к а (игриво). Что за удовольствие ласкать мертвеца?

П е л ь т ц е р. А кого бы вы приласкали?

В и к а. Во всяком случае, не покойника.

П е л ь т ц е р. А вообще вы это можете?

В и к а. Если кто этого заслуживает…

П е л ь т ц е р. А я мог бы заслужить?

В и к а. Попробуйте.

Удивленный таким поведением Вики, Михаил Федорович укоризненно качает головой.

П е л ь т ц е р. Как вас зовут?

В и к а. Виктория.

П е л ь т ц е р. Виктория. Победа, значит. Такую победу приятно одержать.

В и к а. Она не так легко дается.

П е л ь т ц е р. Скажите, милая победа, вы сегодня не составите мне компанию на танцы?

В и к а. А больные (кивает в сторону Шуляка) пусть помирают?

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. Сегодня никак нельзя.

П е л ь т ц е р (Вике). А когда-нибудь?

В и к а. Когда-нибудь — посмотрим.

П е л ь т ц е р. Буду надеяться. (Михаилу Федоровичу.) А относительно больного предупреждаю: вы за него головой отвечаете.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. Он в вашем распоряжении, господин капитан. Делайте с ним что хотите.

П е л ь т ц е р. Спасибо. Мертвый он мне не нужен.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. К сожалению, мы не в силах вернуть ему жизнь.

П е л ь т ц е р (смотрит в бумажку). А ваша фамилия?

К у з ь м и н. Шуляк, господин капитан.

П е л ь т ц е р. В полиции служите?

К у з ь м и н. В полиции.

П е л ь т ц е р. Как же это вас подстрелили?

К у з ь м и н. Ночью, во время операции.

П е л ь т ц е р. И как здоровье?

К у з ь м и н. Хорошо, господин капитан. Рана, можно сказать, зажила.

В и к а. Мы его выписывать собираемся.

П е л ь т ц е р. А партизан вы теперь не будете бояться?

К у з ь м и н. О! Мне бы только добраться до них!

П е л ь т ц е р (одобрительно кивает головой). Я доложу о вас кому следует.

П е л ь т ц е р  направляется к выходу, в дверях поворачивается, галантно кланяется Вике и выходит. За ним  М и х а и л  Ф е д о р о в и ч.

В и к а (с облегчением). Фу!

К у з ь м и н. Ну и ну!

В и к а. А про летчика они не забыли. Имейте в виду.

К у з ь м и н. Неужели вы в самом деле пойдете с ним на танцы?

В и к а. Еще чего не хватало.

К у з ь м и н. Вы так заигрывали.

В и к а. Горе плачет, горе скачет, горе песенки поет.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч (входит взволнованный). Виктория Андреевна! Как же вы решились?

В и к а. А что ж было делать, Михаил Федорович?

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. А если бы я не подтвердил вашей лжи?

В и к а. Вы бы погубили человека.

К у з ь м и н. И не одного.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. Почему же вы решили, что я буду рисковать жизнью?

В и к а. Потому, что я вас знаю.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч (с раздражением). Ни черта вы не знаете. И я прошу без моего ведома жизнью моей не распоряжаться.

В и к а (подмигнув Кузьмину). Теперь уже поздно об этом говорить.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. И держали вы себя с ним слишком вольно. Он может черт знает что подумать.

В и к а. Пусть думает.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. Смотрите, доиграетесь. А этого (указывает на Кузьмина) — выписать! Немедленно!

В и к а. Конечно. Правда, он еще слабо ходит.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. Пускай хоть ползает. Отдать ему документы Шуляка. А этот… (Кивок в сторону Шуляка.) Тут дело ясное. (Уходит.)

В и к а (Кузьмину). И куда же вы пойдете? Ни угла у вас, ни знакомых… Поговорю я со своей хозяйкой. Может, приютит, пока не окрепнете.

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Кабинет начальника следственного отдела Нагеля.

К у н ц (входит). Чем вы можете меня порадовать, господин майор?

Н а г е л ь. Новостей, которые могли бы вас порадовать, господин полковник, у меня нет.

К у н ц. А у меня для вас есть новости. (Вынимает из папки зеленую листовку.) Вот, полюбуйтесь!

Н а г е л ь. Это у меня уже есть, господин полковник. (Вынимает такую же листовку из ящика стола.)

К у н ц. Не выяснили, где это напечатано?

Н а г е л ь. Пока не удалось. Установил надзор за городской типографией.

К у н ц. А это вы видели? (Достает объявление немецких властей и разворачивает перед Нагелем.) Вы ведь по-русски читаете?

Н а г е л ь (читает по слогам). «Брех-ня»…

К у н ц. Так по всему городу на объявлениях немецких властей. Штамп специальный вырезали. А есть вещи и похуже. (Вынимает из папки следующую бумагу.) Это приказ командования, где упоминается имя фюрера. Вы по-белорусски, кажется, тоже читаете?

Н а г е л ь (читает по слогам). «По-це-луй-те ва-ше-му фю-ре-ру…»

К у н ц. Как вам это нравится?

Н а г е л ь. Мне это совсем не нравится, господин полковник.

К у н ц. На тридцать седьмом километре шоссе обстреляли машину. Трое солдат убито, оружие и продукты попали в руки бандитов.

Н а г е л ь. К сожалению, список благодеяний на этом не кончается. Из лагеря исчезла группа военнопленных. Из полицейской казармы пропали автомат и четыре винтовки.

К у н ц. И как вы все это расцениваете?

Н а г е л ь (вынимает из ящика стола бумажку). Может быть, эта бумажка вам кое-что объяснит.

К у н ц. Партизанская присяга. (Читает.) «…и не сложу оружия до тех пор, пока родная белорусская земля не будет очищена от немецко-фашистской мерзости». Обнаглели.

Н а г е л ь. Наглеют с каждым днем.

К у н ц. Присмотрелись к вашей работе и решили, что не так страшен черт, как его малюют.

Н а г е л ь. Нашу работу они видели на базарной площади, когда их друзья болтались на веревках. Это не дает им оснований так думать.

К у н ц. Все эти факты сейчас же будут известны в Берлине.

Н а г е л ь. Не обязательно о каждой мелочи доносить в Берлин.

К у н ц. Без нас донесут. Есть друзья, которые рады выслужиться за наш счет. И если мы не придумаем чего-нибудь необыкновенного, то на милости фюрера рассчитывать не придется.

Н а г е л ь. Ваши слова звучат упреком в мой адрес, господин полковник. Но здесь чертовски трудно найти людей, которые захотели бы с нами работать.

К у н ц. Если надеяться только на тех, кто захочет, так лучше бросить это дело.

Н а г е л ь. Вы мне предлагаете отставку, господин полковник?

К у н ц. Я предлагаю вам серьезно заняться делом, майор Нагель. Кроме доброй воли есть принуждение, террор, ужас, которые могут работать на нас.

Н а г е л ь. Я делаю все, что в моих силах.

К у н ц. А результат? Где рука, которая направляет всю эту подрывную работу? У вас под носом, может быть, подпольный горком действует, а вы все будете ссылаться на трудности.

Н а г е л ь. Что в городе действует подпольная коммунистическая организация — в этом я нисколько не сомневаюсь.

К у н ц. И что же вы намерены делать?

Н а г е л ь. Есть одна идея, господин полковник.

К у н ц. Какая?

Н а г е л ь. Проникнуть в эту организацию.

К у н ц. Это кто же проникнет? Вы, что ли?

Н а г е л ь. Мы.

К у н ц. Попробуйте, а я посмотрю.

Н а г е л ь. Как вам известно, в подвале этого дома сидят, вернее лежат, несколько коммунистов. Это те, кто не успел уйти, а может, и умышленно оставлены для подрывной работы. Все они отрицают свое участие в этой работе. На очных ставках друг друга не признают.

К у н ц. Били?

Н а г е л ь. Троих забил до смерти.

К у н ц. Грубая работа. Надо бить так, чтобы что-нибудь выбить.

Н а г е л ь. Может, вы, господин полковник, желаете взглянуть на одного из них? Очень интересный экземпляр. Пока живой. Специально для вас оставил.

К у н ц. Интересно.

Н а г е л ь (нажимает кнопку. Вошедшему солдату). Приведите сюда Шевцова!

С о л д а т  козыряет и уходит.

Вот кого бы нам уломать. Но… А впрочем, есть обстоятельства, о которых он еще не знает. (Открывает ящик стола и достает лоскуток шелковой материи.) В виде этого документа.

К у н ц (рассматривает документ). Гм… Вот какая штука! Это его подлинная фамилия?

Н а г е л ь. Да. И подписи на документе тоже подлинные.

Д в а  с о л д а т а  вводят истерзанного пытками  Д а н и л о в и ч а.

Подойдите ближе.

Данилович сделал несколько шагов и пошатнулся.

К у н ц (поддерживает Даниловича под локоть). Вот до какого состояния вы себя довели, господин Шевцов.

Данилович отдергивает руку и опускается на стул.

Н а г е л ь. Вы знаете, кто перед вами?

Д а н и л о в и ч (говорит с трудом, с длинными паузами). Мне… безразлично.

Н а г е л ь. Это шеф нашего учреждения, полковник Кунц. Надеюсь, слышали?

Данилович молчит.

Господин полковник желает с вами говорить.

Д а н и л о в и ч. Но я… с ним… не желаю.

Н а г е л ь. У него к вам есть несколько вопросов.

Д а н и л о в и ч. Передайте ему… то… что я вам сказал.

К у н ц. Вы решили обострять наши отношения? Это не в ваших интересах.

Д а н и л о в и ч. О моих интересах… не вам… судить.

К у н ц. Я полагаю, что в ваших интересах подумать — стоит ли отдавать жизнь за безнадежное дело.

Д а н и л о в и ч. Все обдумано… без вашей… помощи.

К у н ц. Учтите, скоро будет взята Москва.

Д а н и л о в и ч. Не верю.

К у н ц. Почему? Взгляните вот сюда. (Показывает на карту.)

Д а н и л о в и ч (не глядит на карту). Потому что… верю… в силу советского народа.

К у н ц. Независимо от вашей веры Москву мы возьмем. И тогда дело, за которое вы боретесь, не будет стоить, как у вас говорят, и ломаного гроша.

Д а н и л о в и ч. Не считаю нужным… дискуссировать… на эту тему.

Н а г е л ь. Напрасно, господин Данилович. (Подчеркнув.) Данилович, а не Шевцов, как вы себя называете. Вот! (Расправляет перед глазами Даниловича шелковый лоскуток.) Узнаете? С этим вас послали сюда. (Читает.) «…выполняет поручение ЦК КП(б) Белоруссии». Так что мы теперь знаем, кто вас послал, для чего и кто вы такой.

Д а н и л о в и ч. Тем лучше… Знаете… с кем имеете дело.

К у н ц. И говорить мне с вами необходимо.

Д а н и л о в и ч. Я все… сказал.

К у н ц. Вы хотите так глупо умереть?

Д а н и л о в и ч. Вы не в силах… меня умертвить.

К у н ц (удивлен). Почему?

Д а н и л о в и ч. Я… бессмертный…

К у н ц. Вот как! (Жестом показывает Нагелю, что Данилович помешался.)

Нагель отрицательно качает головой.

Я легко бы мог вам доказать, что вы ошибаетесь. (Берет в руки пистолет, который лежит на столе.) Стоит только нажать.

Д а н и л о в и ч. Дело… за которое мы боремся… не умрет. Значит… и я. (Теряет сознание и падает со стула.)

Н а г е л ь. Вынести!

С о л д а т ы  выносят  Д а н и л о в и ч а.

К у н ц. Этого повесить.

Н а г е л ь. Вы теперь видите, господин полковник, как мне легко с ними.

К у н ц. Не все же такие.

Н а г е л ь. Есть один, из которого может выйти толк. Правда, без таких (показывает документ) полномочий.

К у н ц. Почему вы думаете, что из него выйдет толк?

Н а г е л ь. Заплакал.

К у н ц. Вы добились от него чего-нибудь?

Н а г е л ь. Не успел. Он потерял сознание. Теперь уже, наверное, оправился.

К у н ц. Может, мы сразу им и займемся?

Н а г е л ь. Можно. (Нажимает кнопку.)

Входит  с о л д а т.

Привести сюда Скробата!

С о л д а т  козыряет и уходит.

Теперь вы догадываетесь о моем замысле, господин полковник?

К у н ц. Его еще надо осуществить.

Д в а  с о л д а т а  вводят  С к р о б а т а, также истерзанного пыткой.

Н а г е л ь. Садитесь, господин Скробат.

Солдаты опускают Скробата на стул.

Мы прошлый раз не закончили нашу беседу.

С к р о б а т. Я ничего говорить не буду.

Н а г е л ь. А мы будем просить, чтобы вы говорили. Вы знаете, как мы умеем просить.

С к р о б а т. Опять пытать! Лучше сразу убейте. Застрелите или повесьте.

Нагель украдкой подмигнул Кунцу.

К у н ц. Может быть, еще под наркозом вас в ад отправить?

Н а г е л ь. Разрешите мне, господин полковник.

Кунц кивает головой.

Мы знаем стойкость коммунистов, господин Скробат. Они готовы умереть за свое дело, мы в этом не раз убеждались. Но стоит ли дело такого самопожертвования? Может быть, оно безнадежно? Вы человек интеллектуально развитый, и я советую вам серьезнее подумать об этом. Как вы думаете, кто победит в войне?

С к р о б а т. Не знаю.

К у н ц. А вы взгляните сюда. (Показывает на карту, на которой обозначена линия фронта.)

Н а г е л ь. Где была линия фронта, когда мы вас настигли?

Скробат молчит.

Я вам напомню: на Днепре. А сегодня? Вон где: под самой Москвой.

С к р о б а т. Наполеон даже в Москве был.

Н а г е л ь. Пример неудачный. У Наполеона не было танков и самолетов.

К у н ц. Ваш Сталин говорит, что дело ваше правое и вы победите. Но не заклинания решают дело, а реальная сила, боевая техника. А результаты налицо. (Показывает на карту.)

Н а г е л ь. Неужели у вас и после этого осталась какая-нибудь надежда на победу?

К у н ц. Он не так наивен. Ответственность перед партией — вот что пугает его.

Н а г е л ь. Этого ему уже нечего бояться.

К у н ц. Скоро не будет ни вашей партии, ни самого Сталина. Можете считать, что их уже нет. Вы можете распоряжаться своей судьбой, не боясь никакой ответственности.

С к р о б а т. Чего вы от меня хотите?

Н а г е л ь. Очень немногого.

К у н ц. Вы будете вести подрывную работу против немецких захватчиков.

Н а г е л ь. Возможно, что существует подпольный горком или другая коммунистическая организация. Вам надо будет войти в нее.

К у н ц. Не вызывая подозрений.

Н а г е л ь. Возьмете на учет всех коммунистов.

С к р о б а т. Я не могу сделать этого.

К у н ц. Почему?

С к р о б а т. Я беспартийный.

К у н ц (Нагелю). Разве?

Н а г е л ь. Нам это известно. Но исключили вас из партии уже после того, как началась война.

К у н ц. За что исключили?

Н а г е л ь. За невыполнение партийного задания. Ему поручили эвакуировать завод, а он сбежал. Но произошло это не здесь. Здесь об этом не знают.

К у н ц. А если и встретится кто, скажете, что исключение было ошибочным и ошибка исправлена.

Н а г е л ь (показывает Скробату документ Даниловича). С таким вот документом доверие вам обеспечено. Посмотрите, чьи здесь подписи.

К у н ц. Наши специалисты сделают точно такой.

С к р о б а т. Я не давал на это согласия.

К у н ц. Я же говорил, что он ответственности боится.

С к р о б а т. Кроме страха, есть еще совесть.

Н а г е л ь. Совесть — это нечто весьма неопределенное. Логика, дорогой мой, логика. Вот чем нужно руководствоваться в жизни.

К у н ц. У вас есть семья?

С к р о б а т. Была.

Н а г е л ь. Ваша семья жива.

С к р о б а т. Утешаете, чтобы сговорчивее был.

Н а г е л ь. Жена Женя, сын Валерик, дочь Надя. Живут в деревне у сестры вашей жены.

С к р о б а т (взволнован). Действительно живы?

Н а г е л ь. И здоровы. Не беспокойтесь, мы их без внимания не оставим.

С к р о б а т. И их тоже… будете истязать?

К у н ц. Их судьба зависит от вас.

Скробат сидит подавленный.

Н а г е л ь. Вид у вас неважный. Мы дадим вам отдохнуть, чтобы все это зажило.

К у н ц. Ногти черные. Это результат…

С к р о б а т. Вашей беседы со мной.

Н а г е л ь. Мои ребята нечаянно дверью прихлопнули. Пустяки, новые вырастут. Жить будете у одной интересной женщины. Пирожками торгует и вас будет подкармливать. Иногда мы будем брать вас с собой… к вашим знакомым в гости. А чтобы вас не узнали, будете надевать вот эту штуку. (Достает из шкафа черный плащ с капюшоном, в котором прорезаны отверстия для глаз.) Очень удобная вещь. (Надевает на себя плащ.) Вы их видите, а они вас нет.

С к р о б а т (в ужасе). Я не хочу быть предателем!

К у н ц (с раздражением). Осел.

Н а г е л ь. Вам же господин полковник объяснил…

С к р о б а т. Я не могу. Не требуйте этого!

Кунц и Нагель переглянулись.

К у н ц. Черт с ним, пусть подыхает.

Н а г е л ь. Мои парни еще поговорят с ним. (Звонит.)

С к р о б а т. Убейте меня здесь! Я не уйду отсюда.

Н а г е л ь. Выведут.

С к р о б а т. Звери фашистские! Собаки бешеные. И Гитлер ваш — собака. Подохнете вы вместе с ним.

Кунц в ярости хватает пистолет. Нагель делает ему знак.

К у н ц (опускает пистолет и, улыбаясь, грозит Скробату пальцем). Легкой смерти ищешь? Не выйдет.

Н а г е л ь. Провокация не удалась. (Вошедшим солдатам.) Повторить!

Солдаты хватают Скробата.

С к р о б а т (сопротивляется, хватается за стол, за стулья). Убейте меня! Я не пойду! Убейте меня!

К у н ц (Нагелю). И насчет семьи… тоже позаботьтесь.

Солдаты тащат Скробата к выходу.

С к р о б а т (в отчаянии). Постойте! Пустите! Я что-то хочу сказать.

Нагель делает знак, солдаты отпускают Скробата и он, обессиленный, падает на пол.

Н а г е л ь. Я вас слушаю.

С к р о б а т. Дайте мне подумать.

Нагель вопросительно глядит на Кунца.

К у н ц. Пусть подумает.

Н а г е л ь (солдатам). Отведите в камеру. Не трогать пока.

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Квартира Алены Примакович. Декорация первой картины. А л е н а  сидит у стола, чинит осеннее пальто Тани.

Из соседней комнаты входят  Б а р у т а  и  К у з ь м и н.

Б а р у т а. Сейчас проверим. (Алене.) Узнайте, Алена Степановна, где здесь подделка.

А л е н а. А зачем было его подделывать?

К у з ь м и н. Не хочу я носить это поганое имя.

Б а р у т а. Как прочитал в газете, что Шуляка немцы наградили за верную службу…

К у з ь м и н. Мне тот паспорт сейчас и показать бы нельзя было.

Б а р у т а. Это смело можешь показывать. (Алене.) А вот два пропуска. Узнайте, какой поддельный.

А л е н а. Что вы все меня экзаменуете?

Б а р у т а. Это я себя экзаменую.

А л е н а (рассматривает пропуска). Покажите тому, кто подпись ставил, так и он не различит.

Б а р у т а. То-то и оно. Здесь точность нужна. Обнаружат подделку, и пропал человек. А так — потребуют: «Форцайген зи — предъявите!» — «Битте — пожалуйста!» Подпись, печать — все как следует. Пять дней сидел, пока вырезал. Вот она. (Вынимает из кармана печать.)

К у з ь м и н. А бланки? Не сами же вы их делаете?

Б а р у т а. На это есть у меня приятель один в городской управе. Полкило сала за каждый бланк дерет, сукин сын.

Слышен стук в дверь. Барута приоткрывает портьеру.

(Алене.) Видно, к тебе.

Кузьмин уходит за портьеру, Барута — в соседнюю комнату.

Ч е п и к (входит). Добрый день.

А л е н а. Добрый день. Что хорошего скажете?

Ч е п и к. Я слышал, что вы ножную машину продаете.

А л е н а. Ножной нет. У нас только ручная.

Ч е п и к. Ну, я рад, что нашел, кого искал. Мне сказали, что вы можете помочь.

А л е н а. Какая же помощь вам нужна?

Ч е п и к. Есть такой товарищ Братка. Мне бы к нему. Меня ищут.

А л е н а (испытующе поглядев на Чепика). Если ищут, так надо помочь. (Зовет.) Танюша!

Входит  Т а н я.

Сведи этого человека на базар. К той тете, что пуговицами торгует.

Т а н я (Чепику). Добрый день.

Ч е п и к. Добрый день.

Т а н я (осматривает Чепика с головы до ног). Серая кепка, черный ватник, засаленные брюки, рваные ботинки… Пошли!

Ч е п и к (с улыбкой). Боевая она у вас!

Т а н я. Как только я отойду от столика с пуговицами, вы сразу подходите. По улице идите в двадцати шагах за мной.

Ч е п и к (Алене). Спасибо вам большое. Бывайте здоровы.

А л е н а. Желаю удачи.

Т а н я  и  Ч е п и к  уходят.

Б а р у т а (выходит из соседней комнаты). Пополнение?

А л е н а. Прибывает помаленьку.

Б а р у т а. Погоди, скоро весна, то ли еще будет.

Р у н е ц (входит). Добрый день.

Б а р у т а. Добрый день.

Рунец пожимает руки Алене и Баруте.

А л е н а. Присаживайтесь, товарищ Усатый.

Р у н е ц. Да, не мешает. На четырех явочных квартирах был, а они в разных концах города.

А л е н а. Может, что хорошее слышно?

Р у н е ц. Слышно, Алена Степановна. Такие громкие новости, что их услышит весь город и его окрестности. Но… дальше не расспрашивайте, ничего не скажу. Вот Тетка что-то важное хочет сообщить. Товарищи придут. А леший наш, товарищ Братка, уже приехал. Настоящий шляхтич. Бурку где-то раздобыл.

Б р а т к а (входит с холщовой сумкой в руках). Добрый день в хату!

Р у н е ц. Здравствуйте, ваша милость.

Б р а т к а. Что, завидно? (Хлопает рукой по бурке). Это вам, хозяюшка. (Отдает Алене сумку.)

А л е н а. Что это такое?

Б р а т к а. Я слышал, что ваш квартирант вас без припасов оставил.

А л е н а. Я не возьму. Самим есть нечего. Вы ведь в лесу кабанов не откармливаете.

Б а р у т а. Берите, Алена Степановна. (Берет из рук Братки сумку и передает Алене.) Пригодится. На это ж сколько бланков можно выменять!

Б р а т к а. Хороших ребят вы нам присылаете.

А л е н а. Да разве ж это я? Ко мне их тоже кто-то присылает.

Б р а т к а. Славные ребята, только без оружия кое-кто приходит. А без оружия кто он у нас? Дармоед.

А л е н а. Есть немножко и оружия.

Б р а т к а. Так надо доставить да в ход пускать.

А л е н а. А как переправить? Подвода нужна. Под мышку не возьмешь.

Б р а т к а. Подвода — вот она, во дворе. Возница нужен. Я для такого дела не гожусь. И так трижды останавливали, пока доехал.

Р у н е ц. Тут бы женщину, да пожилую.

А л е н а (поняв это как просьбу). Что ж, раз нужно…

Р у н е ц. Очень нужно, Алена Степановна.

А л е н а (Баруте). Пишите пропуск, товарищ Микита. Еду в деревню барахло менять.

Б а р у т а  уходит в соседнюю комнату.

Б р а т к а. Куда везти, я потом скажу.

А л е н а. Виктория спрашивала, что с медикаментами делать.

Б р а т к а. А есть?

А л е н а. Собирает понемножку. Каждый раз как придет из больницы — и принесет кое-что. Раз гляжу, вроде как пополнела дивчина. Начала раздеваться, а на ней метров двадцать марли накручено.

Б р а т к а. В этом очень нуждаемся, хозяюшка.

Б а р у т а (входит). Пожалуйста. (Дает Алене пропуск.)

Р у н е ц. Покажи. (Разглядывая документ.) Не подкопаешься. (Отдает Алене.)

Т а н я (входит). Добрый день.

Р у н е ц. Добрый день, Танюша.

Т а н я. Мам, я пуговицы купила.

А л е н а. Хорошо, доченька. Иди теперь погуляй у ворот. Если что…

Т а н я. Так я буду кричать: «Мама, кабанчик есть хочет». (Уходит.)

А л е н а. Так, может, укладываться мне поможете?

Б р а т к а. Командуйте.

А л е н а. Вы, товарищ Микита, полезайте на чердак, снимайте, что там есть. А вам (Братке и Рунцу) я тоже дам работу.

Прихрамывая, входит  К у з ь м и н.

Б р а т к а. Вот еще помощник подоспел.

А л е н а. Мы и без него управимся.

Б р а т к а. Как ноги, солдат?

К у з ь м и н. Ноги заживают. С руками у меня плохо дело.

Б р а т к а. А что такое?

К у з ь м и н (показывая руки). Пустые они у меня. Какой же я солдат!

Б р а т к а. Вот оно что. Иди на склад и получи ТТ. Может, тебе требование выписать?

К у з ь м и н. Сам добуду. Пока что мне хоть финку какую. Мразь тут одна ползает. Друга моего выдал. Я поклялся отомстить.

Б р а т к а. Святая клятва. Могу тебе одолжить для такого дела. (Дает Кузьмину финку.)

К у з ь м и н. Спасибо.

А л е н а. Выходите во двор, я сию минуту.

Все уходят. А л е н а  вскоре возвращается с  В и к о й.

Опоражнивай свои тайники. Укладывай в корзины, будем в лес отправлять.

В и к а. Ты сама повезешь?

А л е н а. Мне это сподручней, чем кому другому.

В и к а (обнимает мать). Мамочка!

А л е н а. Нужно, доченька. Дышать же нельзя, а не то что жить.

Стоят молча, обнявшись.

Если что, пригляди за отцом и за Таней. Живите дружно. Саша что-то задумал. Братка ему финку дал. Парень он горячий, как бы беды не натворил. (Уходит.)

Вика вынимает из укромных мест и укладывает в корзину вату, марлю, бинты, бутылки, пузырьки.

К у з ь м и н (входит). Ты меня звала?

В и к а. Скажи, что ты задумал?

К у з ь м и н. Я поклялся уничтожить предателя. Ты это знаешь.

В и к а. Боюсь я за тебя.

К у з ь м и н (обнимает ее за плечи). Жалеешь немножко?

В и к а. И жалею. Не чужой ведь ты мне.

К у з ь м и н. Хорошая моя. (Целует в щеку.) За всех ты боишься, только за себя не боишься.

В и к а. Я — здоровый человек, мне легче увернуться. А ты вот… хромаешь еще.

К у з ь м и н. А если я не перестану хромать, так эта погань так и останется жить?

В и к а. Тебя и приметить легко, и бежать ты не можешь, если что…

К у з ь м и н. А ты мне помоги, так все хорошо будет.

В и к а. Как же я тебе помогу?

К у з ь м и н. На то у тебя есть «скорая помощь». Шофер, ты говорила, свой парень. Я приеду на территорию больницы под видом санитара. «Скорая помощь» будет наготове.

В и к а. Кажется, ты неплохо придумал.

К у з ь м и н. Совесть мучает, вот и думаю. Сергеев сегодня приснился.

Р у н е ц (входит). Разреши, солдат, мне немножко посекретничать.

К у з ь м и н  уходит.

Как у тебя идут дела с фрицем, о котором ты мне говорила?

В и к а. Никаких дел у меня с ним нет.

Р у н е ц. И напрасно. Надо, чтобы были.

В и к а. Что же я должна делать?

Р у н е ц. Язык ему развязывать. Чары, чары надо в ход пускать. Против женских чар и фашист не устоит. Заигрывай, подзадоривай, чтоб побольше болтал. Проболтается, а ты на ус мотай.

В и к а. Попробую.

Р у н е ц. Обязательно попробуй. (Уходит.)

В и к а  укладывает медикаменты и выходит с корзиной во двор.

Входит  Т е т к а.

Т е т к а. Нет никого. Но Таня на страже, значит, они где-то тут.

Входит  С т р е к о з а.

Стрекоза прилетела, новости принесла. (Здоровается с ней.)

С т р е к о з а. Свежая сводка Совинформбюро. Только что приняла.

Т е т к а. Есть чем людей порадовать?

С т р е к о з а. Есть. О наших трофеях на Калининском фронте.

Т е т к а. О, это нужно сейчас же в газету. Давай сюда.

С т р е к о з а. Пока та газета выйдет! (Отдает Тетке материал.)

Т е т к а. Теперь живее дело пойдет. (Таинственно.) Свою типографию имеем. (Достает из-за пазухи газету.) Видела?

С т р е к о з а. Какая вы молодец, тетечка Нюра! (Целует ее.)

Т е т к а. Не я одна.

Входят  Р у н е ц, Б р а т к а, Б а р у т а.

Р у н е ц. Покажи, покажи!

Все рассматривают газету.

«Итоги разгрома немцев под Москвой».

Б р а т к а. Раньше бы месяца на два, совсем бы хорошо.

Т е т к а. Зато основательно. Это тебе не листовка.

Р у н е ц. Самый факт, что в немецком тылу выходит советская газета, много значит.

Т е т к а. А еще докладываю: подрывная группа задание выполняет. Взрывчатка доставлена на место. Услышать должны в два пятнадцать.

Р у н е ц. Молодец, Тетка. Тебя сегодня качать надо.

Т е т к а. Погоди, потом, когда я вам еще новость сообщу.

Р у н е ц. Ну, ну!

Т е т к а. К нам с Большой земли прислали ответственного работника.

Р у н е ц. Неужели?

Т е т к а. Своими глазами видела.

Б р а т к а. Вот это да!

Р у н е ц. Как же ты его разыскала?

Т е т к а. Он сам меня нашел. До войны раза два ночевал у нас. Муж его хорошо знал.

Р у н е ц. Как его фамилия?

Т е т к а. Это он сам вам скажет, если сочтет нужным.

Т а н я (стучит в окно). Мама, кабанчик есть хочет.

Все насторожились. Рунец и Братка вынимают пистолеты.

Т е т к а. Это, видно, он. Я сказала, как нас найти.

М у ж ч и н ы  и  С т р е к о з а  уходят в соседнюю комнату. Тетка из-за портьеры выглядывает в переднюю.

С к р о б а т (в передней). Есть кто в доме?

Т е т к а (широко распахнув портьеру). Есть, есть! Милости прошу к нашему шалашу! (Остальным.) Выходите, товарищи! Это тот, кого мы ждем.

Р у н е ц, Б а р у т а, Б р а т к а, С т р е к о з а  выходят из соседней комнаты.

С к р о б а т (входя). Это, насколько я понимаю, члены горкома?

Р у н е ц. Подпольной организации.

С к р о б а т. Очень приятно. Давайте знакомиться.

Присутствующие подходят к Скробату и пожимают ему руку.

Р у н е ц. Усатый.

С к р о б а т. А сам безусый. Руководителю оно и не мешало бы усы завести.

Р у н е ц. Мы здесь коллективно руководим, так что все сами с усами.

Б а р у т а. Микита.

Б р а т к а. Братка.

С т р е к о з а. Стрекоза.

С к р о б а т. А по-настоящему?

Все посмотрели на Рунца.

Р у н е ц. Мы условились пользоваться кличками.

С к р о б а т. Это разумно. Тем более что вы еще не знаете, с кем имеете дело.

Р у н е ц. Я вас знаю.

С к р о б а т. Откуда?

Р у н е ц. Видел на одном совещании, когда вы выступали.

С к р о б а т. Было такое дело. Вот мой паспорт. (Дает паспорт Рунцу.)

Р у н е ц (читает). «Неманский Антон Гаврилович». Хорошая липа.

С к р о б а т. Но вы еще не знаете, что этому Неманскому здесь нужно. Дайте ножик.

Братка достает из кармана перочинный ножик и дает Скробату. Тот отпарывает подкладку пиджака и достает шелковый лоскуток.

Пожалуйста!

Р у н е ц (берет в руки документ). Вот это уже не липа. (Читает.) «Скробат Антон Иванович… Выполняет поручение». (Передает документ Братке.)

Б р а т к а. Подпись знакомая. И печать, все как следует. (Передает Баруте.)

Б а р у т а. Важный документ. (Почтительно передает Скробату.)

С к р о б а т. Как у вас тут дела?

Входит  Т а н я.

Б а р у т а. Что же ты пост оставила?

Т а н я. Я на минуточку, дядя Микита. На часы посмотреть.

Р у н е ц. Знаем мы твои хитрости. Пришла посмотреть, какой это чужой дядя пришел. (Скробату.) Наша охрана.

Т е т к а. Это дядя наш, Танюша. Тебе его не надо бояться.

С к р о б а т. Сколько же тебе лет, охрана?

Т а н я. Двенадцать.

С к р о б а т. В школу ходишь?

Т а н я. Там надо говорить «хайль Гитлер», а я пионерка.

С к р о б а т. Ах ты, умница какая! (Притягивает Таню к себе.)

Т а н я. А почему у вас ногти черные?

С к р о б а т. Прищемил мне один дурак. Дверью.

Т а н я. Здорово больно было?

С к р о б а т. Очень.

Т а н я. Черный маникюр вам сделали. Я раз гвоздь вколачивала да как хватила молотком по пальцу, так ноготь сразу почернел. Больше чем полгода прошло, пока новый вырос.

С к р о б а т. Ну, иди уже на пост.

Т а н я  уходит.

Р у н е ц. Дела у нас идут в гору, товарищ Неманский. Народ зашевелился.

Т е т к а. Особенно после того, как под Москвой фашистам дали по зубам.

Р у н е ц. Вот и газету свою выпустили.

С к р о б а т (берет в руки газету). Молодцы! (Углубляется в чтение.) Здорово!

Р у н е ц. Разве вы не знали про это?

С к р о б а т. Откуда же? Я вынужден был по деревням скитаться, пока до вас добрался. А там, знаете, какие слухи немцы распространяют. (Читает.) Как же теперь…

Р у н е ц. Что?

С к р о б а т (овладев собой). Как же теперь с блицкригом будет? Похвалялись, что вот-вот Москву возьмут.

Б р а т к а. Выходит, не хвались, идучи на рать.

С к р о б а т (отодвигает газету). А что значит — «зашевелился народ»?

Р у н е ц. За оружие берется. Руководства требует.

Б р а т к а. С того времени как начала действовать подпольная организация, иначе дело пошло. Люди почувствовали, что жива партия, жива Советская власть.

С к р о б а т. В городе есть боевые отряды?

Р у н е ц. В городе нет, но вокруг города формируются шесть отрядов. Двести пятьдесят человек только из города послали мы туда за последнее время.

С к р о б а т. Какая связь у вас с отрядами?

Р у н е ц. Через связных. Они и сведения доставляют и людей в лес выводят.

С к р о б а т. И удачно проходят такие операции?

Р у н е ц. Провалов пока не было.

А л е н а (входит). Извините, я на минутку. (Проходит в соседнюю комнату.)

Т е т к а. Это хозяйка квартиры.

С к р о б а т. Член партии?

Р у н е ц. Если бы она захотела вступить в партию, я бы за нее поручился.

А л е н а  входит с узлом в руках, повязанная теплым платком. Братка неприметно машет ей рукой: «Можете ехать».

С к р о б а т. Куда это вы собрались?

А л е н а (показывая узел). Поеду барахло менять. (Уходит.)

С к р о б а т. Много коммунистов в городе?

Р у н е ц. Много, а сколько — трудно сказать. Каждый из нас имеет связь с группой товарищей. Возле каждого из этой группы — своя группа.

С к р о б а т. Актив свой надо знать. Есть задание лучших людей к награде представить. Придется списки посылать в соответствующие органы. Теперь относительно явочных квартир… Вы многие из них знаете, а я человек новый. Могу сунуться не туда, куда надо.

Р у н е ц. Явочные квартиры мы вам покажем.

Т е т к а. Извините, товарищ Неманский, может вам что-нибудь и обидным показалось, но обстоятельства научили нас быть осторожными.

С к р о б а т. Я понимаю. Война в тылу врага — дело серьезное. За оплошности люди жизнью расплачиваются. Поэтому во всем нужна точность, железная дисциплина и никакой партизанщины, хотя мы и партизаны. Что до боевых операций, то нужно передать командирам отрядов, чтобы людей зря не губили. Нужно собраться с силами, вооружиться, крепкие командные кадры подобрать, тогда и эффект будет. Каждую серьезную операцию надо согласовывать.

Б р а т к а. С кем?

С к р о б а т. Да вот с нами. (Жест в сторону Рунца.) Вместе будем решать.

Б р а т к а. Люди рвутся в бой. Если не давать им действовать, так они и разбежаться могут.

С к р о б а т. А вы разъясните, в чем дело.

Р у н е ц (смотрит на часы). Минуточку, товарищи! (Он явно взволнован.) У кого сколько времени?

Т е т к а. Я и то беспокоюсь. По моим девятнадцать минут третьего.

С т р е к о з а. Врут ваши часы. Сейчас четырнадцать минут.

Р у н е ц. Это точно?

С т р е к о з а. Абсолютно точно. Сегодня по московскому радио сверяла.

Рунец, Тетка и Братка к чему-то прислушиваются.

Р у н е ц. Сейчас должны услышать новости.

Напряженное ожидание.

Т е т к а. Неужели осечка?

Слышен грохот отдаленного взрыва.

Р у н е ц. Есть! Поздравляю, товарищи!

С к р о б а т (с недоумением смотрит на сияющие лица присутствующих). Это что? Диверсия?

Р у н е ц. На заводе котельная взлетела.

Б р а т к а. Извините, согласовать не успели.

С к р о б а т. Зря иронизируете. Я высказал не свое личное мнение.

Р у н е ц. Нам теперь лучше всего разойтись.

С к р о б а т. Ну, я очень рад, товарищи, что буду вместе с вами работать. В следующий раз поговорим более обстоятельно.

КАРТИНА ПЯТАЯ

Комната в квартире Марины. В комнате стол, кровать, туалетный столик, стулья, кушетка.

С к р о б а т (один, шагает по комнате). Вот и балансируй, товарищ. Да уж, пожалуй, и не товарищ, а гражданин Скробат. И будешь ли ты опять когда-нибудь товарищем? Хоть бы мне сказал кто-нибудь, что дальше будет… Со страной, со всем миром… И никому душу не раскроешь, не посоветуешься. И тех боюсь и этих боюсь. Еще и вреда никакого не причинил, а страшно. Тяжко в глаза смотреть, разговаривать… Вот и изворачивайся между нашими и вашими, пока шею не свернешь.

М а р и н а (входит). Что же ты пирожков не ешь?

С к р о б а т. Спасибо.

М а р и н а. Не базарные ведь. Для тебя специально сегодня испекла.

С к р о б а т. Не хочется.

М а р и н а. Аппетит пропал?

С к р о б а т. И у тебя пропал бы на моем месте.

М а р и н а (с издевкой). Тяжело тебе, бедняге. Разве жена развеселит, как приедет.

С к р о б а т. Я должен увидеть ее своими глазами. Убедиться, что она и дети живы. Я Нагелю поставил такое условие.

М а р и н а. Увидишь, а дальше что?

С к р о б а т. Не знаю.

М а р и н а. Разомлеешь при жене, еще хуже будет. Какой ты слуга тогда фюреру?

С к р о б а т. Я тебя прошу об одном: ей ни звука об этом.

М а р и н а. Понимаю. Пусть она думает, что ты паинька-мальчик.

С к р о б а т. Я хочу остаться в ее глазах таким, каким она знала меня раньше.

М а р и н а. Какая чуткая душа у предателя Родины!

С к р о б а т. Перестань, прошу тебя!

М а р и н а. Коль ты дьявол, так ангельское оперение тебе не поможет.

С к р о б а т. А ты?

М а р и н а. Что — я?

С к р о б а т. Служишь им по убеждению?

М а р и н а. Нет у меня убеждений.

С к р о б а т. Из страха работаешь?

М а р и н а. За деньги. Платят, так я работаю.

С к р о б а т. А совесть не мучит?

М а р и н а. Не чувствую.

С к р о б а т. Завидую. У меня так не получается.

М а р и н а. И не получится. Идейность… Строитель самого передового в мире общества, и вдруг такая служба.

С к р о б а т. Не издевайся.

Пауза.

Хуже всего, что и просвета никакого не видно.

М а р и н а. Фюрер тебя не забудет. Купишь имение за его сребреники и будешь жить припеваючи.

С к р о б а т. С таким прошлым!

М а р и н а. Тогда удавись.

С к р о б а т. Думал про то. Воли не хватает.

М а р и н а. Могу помочь. Напиши записку, что в смерти своей просишь никого не винить, а я тебя пристрелю. (Берет в руки лежащий на столе пистолет.)

С к р о б а т. Не дури, он заряжен.

М а р и н а. Могу ночью, когда спать будешь, чтобы страшно не было.

С к р о б а т. Не пойму, откуда у тебя такая уравновешенность? У тебя — что, цель какая-нибудь есть в жизни? Зачем ты приехала сюда вслед за немцами?

М а р и н а. Соберу денег, открою коммерцию.

С к р о б а т. Чем торговать будешь?

М а р и н а. Подумаю. Может быть, веселое заведение открою.

С к р о б а т. А ты можешь.

М а р и н а. Могу, лишь бы выгодно было.

С к р о б а т. И сама, наверное, будешь гостей принимать.

М а р и н а. Буду. За повышенную плату.

С к р о б а т. Там ведь помоложе будут.

М а р и н а. Зато у меня опыт. Учти. Ведь не каждую неделю к тебе жена будет приезжать.

С к р о б а т. До чего же ты цинична!

М а р и н а. Даже тебя это коробит?

С к р о б а т. Я не привык слышать такое от женщины.

М а р и н а. А чего мне тебя стесняться? Чем мое ремесло хуже твоего?

С к р о б а т. Это ужасно.

М а р и н а. Привыкай. То ли еще встретишь на своем пути. Не раз в человеческой крови руки запачкаешь.

С к р о б а т. Я не изверг.

М а р и н а. А только предатель. Тебя зачем послали в их организацию?

С к р о б а т. Чтобы я не давал развертываться подпольной борьбе.

М а р и н а. И это тебе удается?

С к р о б а т. Не всегда. Вот и на завтрашний день назначен выход в партизанский отряд четырнадцати человек. И я не знаю, как этому помешать.

М а р и н а. Очень просто: ты должен их выдать.

С к р о б а т. Их всех расстреляют.

М а р и н а. Если не их, так тебя расстреляют.

С к р о б а т. Немцы ничего знать не будут.

М а р и н а. Зря ты мне сказал об этом.

С к р о б а т. Почему?

М а р и н а. Я ведь тебе сказала, что мне деньги нужны. Я на этом могу кое-что заработать.

С к р о б а т. Ты же не знаешь, когда и куда их будут выводить.

М а р и н а. Ты мне скажешь.

С к р о б а т. Не скажу.

М а р и н а. Если я вместе с ними и тебя выдам, так мне еще прибавят кое-что.

С к р о б а т. Ты — самая настоящая фашистка. Все их методы переняла.

М а р и н а. Не считаю нужным опровергать.

С к р о б а т. Кровь этих людей будет на твоей совести.

М а р и н а. Если тебе от этого легче — пожалуйста. Моя совесть выдержит. (Берет в руки карандаш и бумагу.) На какую дорогу будут выходить?… Ну! Не вздумай упрямиться.

С к р о б а т. На Южный тракт.

М а р и н а. Где сборный пункт?

С к р о б а т. В деревне Матеевичи.

М а р и н а. Когда там должны собраться?

С к р о б а т. В четыре часа дня.

М а р и н а. Это я тебя от расстрела спасаю.

С к р о б а т. Хозяева знали, куда поставить меня на квартиру.

М а р и н а. Они знают, что я выручу тебя в трудную минуту. Нынче я уже два разумных совета дала тебе. Один — как расстаться с жизнью, а другой — как ее сохранить, поскольку ты за нее цепляешься.

С к р о б а т. Зря, видно, цепляюсь.

М а р и н а. Предчувствуешь недоброе?

С к р о б а т (с болью). Зачем они меня в СД вызывают? Могут ведь свои увидеть.

М а р и н а. Свои! Коммунисты, ты хочешь сказать?

С к р о б а т. Ну, коммунисты.

М а р и н а. Чего же ты боишься, если они свои?

С к р о б а т. Прикончат.

М а р и н а. Это они могут. Утопят в нужнике, и шито-крыто.

С к р о б а т. Брр!

М а р и н а. А коли ты уже законченный дьявол, так выход найдешь.

С к р о б а т. Боюсь, что один из них узнал меня, когда я выходил из СД.

М а р и н а. Между прочим, странно, что тебе не приходит в голову еще один выход.

С к р о б а т. Какой?

М а р и н а. Перекинуться на их сторону, к «своим».

С к р о б а т. Не от чистого сердца наводишь ты меня на эту мысль.

М а р и н а. Тогда знаешь, что было бы? В газетах появился бы некролог, что такой-то, который верно служил великой Германии и новому порядку, попал в руки бандитов. Рядом — подлинные твои документы и фото, где ты мирно беседуешь с начальником СД. Ты, видать, и не заметил, как тебя щелкнули. Нет, брат, раз ты стал на эту дорожку, так назад возврата нет.

С к р о б а т. У меня есть к тебе одна просьба.

М а р и н а. Слушаю.

С к р о б а т. Мне нужно письмо… из тюрьмы. Написанное женской рукой. На случай, если он меня узнал…

М а р и н а. Не велика услуга, могу сделать. (Смотрит в окно.) Вон, кажется, твоя благоверная идет. Несет бальзам для твоей многострадальной души. С узлом за спиной. Задирает голову, номер дома рассматривает. Пацан у тебя есть?

С к р о б а т. Есть.

М а р и н а. И он с ней.

Скробат подходит к окну.

Уже во двор зашли.

С к р о б а т (надевает пиджак, смотрит в зеркало). Ты бы вышла куда-нибудь на это время?

М а р и н а. Ухожу. Мне велено создать благоприятные условия для свидания. (Надевает пальто, берет корзину с пирожками.) Милуйтесь. (Уходит.)

Скробат взволнован. Он прислушивается к шагам, открывает дверь. В дверях появляется  Ж е н я  с узлом, за ней  В а л е р и к.

Ж е н я. Антоша! (Повисла на шее у мужа.)

С к р о б а т (целует жену). Вот и свиделись. (Снимает у нее с плеч узел и кладет на кушетку.)

В а л е р и к. Здравствуй, папа!

С к р о б а т. Здорово, сынок! (Целует сына.) А худющий какой!

Ж е н я. Скажи — хорошо, что живой.

С к р о б а т. Раздевайся. (Снимает с жены пальто.) Дай хоть посмотреть на тебя.

Ж е н я. Подожди, причешусь немного. (Подходит к зеркалу, причесывается.)

С к р о б а т. Как же вы добрались?

Ж е н я. Ехали немного на подводе, потом пешком шли.

С к р о б а т. Устали.

Ж е н я. Теперь можешь смотреть.

С к р о б а т. Садись. (Всматривается в лицо жены.)

Ж е н я. Что, переменилась?

С к р о б а т. Похудела.

Ж е н я. А у тебя усы. Смешно как-то.

С к р о б а т. Тут не только усы, рога отрастишь.

В а л е р и к (увидев на столе пистолет). Ого! Вот бы мне такую штуку! (Берет в руки пистолет.)

С к р о б а т. Дай сюда, а то, чего доброго, выстрелишь. (Берет пистолет, ставит на предохранитель.) Вот эту штуку не трогай.

В а л е р и к. Знаю, предохранитель. Сколько фашистов ты из него уложил?

С к р о б а т. Не считал.

В а л е р и к. Ого! Так много, что даже считать надо.

Ж е н я. А мы думали, что тебя и в живых нет. Ты ведь в городе был, когда бомбили. У нас аж земля дрожала. Решили уходить. Вышли на шоссе, а тут десант. Да и вообще — куда пойдешь? Надюша на руках. Пошла я к сестре, да так и остались там.

С к р о б а т. Не трогают вас… немцы?

Ж е н я. Сначала цеплялись, спрашивали о тебе. Не знаю, говорю, погиб, видно. Последнее время не трогают.

С к р о б а т. Я тогда никак не мог за вами приехать. Задание выполнял.

Ж е н я. Тебя в тылу оставили?

С к р о б а т. Да.

Ж е н я. Боюсь я за тебя. Не дай бог, попадешь им в лапы…

В а л е р и к. А это для чего? (Показывает пистолет.) Как пальнет в лоб.

Ж е н я. Вчера всю ночь не спал. Обнял, шепчет на ухо: «Правда, мама, наш папа — герой?» Утром, пока в дорогу собирались, словно на крыльях летал. И так хотелось ему похвастаться товарищам, сказать, кто такой его папа. Но я приказала, чтоб ни звука. (Валерику.) Никому не сказал?

В а л е р и к. Я же не баба.

С к р о б а т. Кто вам сообщил, чтобы вы ко мне ехали?

Ж е н я. Должно быть, тот, кого ты послал. Но как ты узнал, где мы?

С к р о б а т. Люди сказали.

В а л е р и к. Папа, а у нас партизаны тоже есть.

С к р о б а т. Хвастаешь.

В а л е р и к. Спроси у мамы.

Ж е н я. Правда, есть где-то поблизости. Раза два ночью в деревню приезжали. У полицая корову увели. Хлеб из амбара забрали, что для немцев был заготовлен.

В а л е р и к. А в деревне Горбачи так предателя поймали, который двух красноармейцев выдал. Вывели в лесок и топорами изрубили на мелкие куски.

Ж е н я. На следующий день жена собрала в мешок да на плечах и притащила домой.

С к р о б а т. Какой ужас!

Ж е н я. Я бы такого гада сама на куски изрубила.

В а л е р и к. Папа, давай с нами в деревню. Будешь партизанами командовать.

С к р о б а т. У них ведь есть командир.

В а л е р и к. Есть там какой-то председатель колхоза, но разве ж он такой, как ты.

С к р о б а т. Не могу я отсюда уйти.

В а л е р и к. Почему?

С к р о б а т. Не пустят.

В а л е р и к. А кто тебя не пускает?

С к р о б а т. Тот, в чьем я распоряжении.

В а л е р и к. Жаль. Ты бы и меня взял в партизаны. У меня граната есть. Только без запала.

С к р о б а т. Ты с этим осторожно. Взорвешься, чего доброго.

Ж е н я. Я так боюсь…

В а л е р и к. Я ее на чердаке, в песке прячу. Папа, я пойду на улицу погуляю.

С к р о б а т. Заблудишься.

В а л е р и к. Я возле дома на лавочке посижу. Интересно, какие немцы в городе. (Уходит.)

Ж е н я (посмотрев вокруг). Это твоя кровать?

С к р о б а т. Нет, хозяйка здесь спит. Я в той комнате.

Ж е н я. Замужняя?

С к р о б а т. Не знаю, одна живет.

Ж е н я. Молодая, старая?

С к р о б а т. Лет под сорок.

Ж е н я. Может, ты у нее в мужьях состоишь?

С к р о б а т. Как тебе могло прийти в голову?

Ж е н я. Коммунистка?

С к р о б а т. Нет.

Ж е н я. Чем занимается?

С к р о б а т. На базаре пирожками торгует.

Ж е н я. Она тебя не выдаст?

С к р о б а т. Не должна. Я ей хорошо плачу.

Ж е н я. Почему ты такой грустный, Антоша? Не улыбнешься ни разу. Не поцелуешь, как прежде.

Скробат притягивает к себе Женю и целует.

Еле выпросила.

С к р о б а т. Тяжело мне, Женя.

Ж е н я. Знаю, что тяжело. Но вот мы и встретились. И этому надо радоваться.

С к р о б а т. Радость недолговечная. Ты уедешь…

Ж е н я. Расстанемся, а потом снова встретимся. Может быть, навсегда уже.

С к р о б а т. Навсегда расстанемся — это скорее.

Ж е н я (кладет ему голову на плечо). Не говори так, Антоша. Давай будем в хорошее верить. Что наше счастье вернется, что мы еще детей вырастим.

Скробат гладит ее волосы.

Я часто не сплю по ночам, о тебе думаю. И никаких дурных предчувствий у меня нет. Мысли все светлые такие. Окончится война, и снова мы будем вместе. Мы ведь не старики еще, и впереди много-много счастливых дней. Дети вырастут. Будут гордиться, что у них такой славный папка. Ты плачешь? Хороший мой! Герой ты мой дорогой! (Обнимает и целует.)

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Квартира Алены Примакович. Декорация первой картины У стола сидит  В и к а. Рядом стоит  К у з ь м и н.

В и к а. Сейчас я тебя чем-то вкусненьким угощу.

К у з ь м и н. Боюсь, стошнит. Я уже отвык от вкусненького.

В и к а. Не стошнит, пальчики оближешь. (Вынимает из чемодана коробку конфет и кладет на стол.)

К у з ь м и н (рассматривает коробку). Немецкие.

В и к а. Попробуй.

К у з ь м и н. С какой лентой! Подарок, видно?

В и к а (ест конфету). Угу.

К у з ь м и н. Кто же тебе подарил?

В и к а. Нашелся дурак… Приманить хочет — авось клюнет.

К у з ь м и н. Кто здесь останется в дураках, это еще неизвестно.

В и к а. Во всяком случае, не я.

К у з ь м и н. Так, может быть, я? Мне не на что покупать такие конфеты.

В и к а. Ты мне и без конфет сладок.

К у з ь м и н. Вижу. Кто он? Фриц, наверно?

В и к а. Фриц. Тот, что в больницу приходил.

К у з ь м и н. И ты взяла!

В и к а. Не смотри на меня с таким упреком.

Т а н я (вбегает). О, конфеты! Можно? (Берет конфету и ест.)

К у з ь м и н. Не ешь, Таня! Это ей фриц подарил.

Т а н я (выплевывает конфету). Фу, какая гадость!

В и к а. Не слушай, Таня, ешь.

Т а н я. Эх ты! (Укоризненно поглядев на сестру, уходит.)

К у з ь м и н. Чем же ты расплачиваться будешь?

В и к а. Разве это обязательно?

К у з ь м и н. Фриц даром ничего не дает.

В и к а. О расплате надо подумать.

К у з ь м и н. Но зачем ты брала?

В и к а. Чтобы приручить. Пусть будет ручной фриц.

К у з ь м и н. Кто тебя просил об этом?

В и к а. Усатый советовал влезть к нему в доверие.

К у з ь м и н. Приведи его сюда.

В и к а. Зачем?

К у з ь м и н. Я рассчитаюсь с ним за подарки.

В и к а. Еще рано.

К у з ь м и н. Смотри, чтобы не было поздно.

В и к а. Не ревнуешь ли ты?

К у з ь м и н. Трудно мне примириться с этим.

В и к а. Пойми, это мое оружие. Ты бьешь врага. Я тоже хочу бить.

К у з ь м и н. Я рискую только жизнью, а ты еще и честью советской женщины.

В и к а. Не бойся, я себя сберегу. (Ласково.) И поцеловать уж не хочешь?

К у з ь м и н. А губы… не поганые?

В и к а. Я его не целовала.

К у з ь м и н (целует Вику). Мученье ты мое.

Т а н я (вбегает). Только что ругались и уже целуются.

В и к а. А ты везде поспеешь.

Т а н я. Окажите спасибо. Если бы не я, застал бы вас Неманский.

В и к а. Опять пришел? (Прячет конфеты.)

С к р о б а т (входит, Тане). Ну что, выполнила поручение?

Т а н я (став в позу). Рапортую, товарищ Неманский. Усатому и Тетке передала. Они будут ровно в два.

С к р о б а т. Молодец. Вот тебе за это конфета. (Достает из кармана конфету.)

Т а н я (неуверенно берет конфету). Может быть, и вам фриц подарил?

С к р о б а т. Что за вздор!

Б а р у т а (входит). Таня! Становись на пост! Здравствуйте, товарищ Неманский! (Пожимает руку.)

Т а н я. Есть становиться на пост, товарищ Микита. (Уходит.)

С к р о б а т (испытующе смотрит Баруте в глаза). Куда ходил? Я утром заходил — тебя не было.

В и к а (Кузьмину). Мы здесь лишние.

В и к а  и  К у з ь м и н  уходят.

Б а р у т а. На товарной был. Думал, работа какая подвернется. А там людей в Германию угоняли. Ужас, что творилось.

С к р о б а т. Усатого и Тетку не видал сегодня?

Б а р у т а. Нет. А что?

С к р о б а т. Я их вызвал.

Б а р у т а. Может, новости какие-нибудь?

С к р о б а т. Одно дело надо обсудить.

Б а р у т а. А я думал, вам что-нибудь от них удалось узнать.

С к р о б а т (насторожился). От кого?

Б а р у т а. От немцев.

С к р о б а т. Что ты такое говоришь?

Б а р у т а. Да вы не беспокойтесь, я никому не скажу. Это очень хорошо, что вам удалось в самый зверинец пробраться.

С к р о б а т. Что за чушь? Какой зверинец?

Б а р у т а. А я думал, вы меня узнали.

С к р о б а т. Ты что? Разыгрывать меня вздумал?

Б а р у т а. Не разыгрывать, Антон Иванович. Я ненароком заметил, как вы из СД выходили.

С к р о б а т (грозно). Что?! Ты в своем уме?

Б а р у т а. Ну хорошо. Будем считать, что это были не вы.

С к р о б а т. Надо же выдумать такую чушь!

Б а р у т а. А разве плохо, если бы кто пролез туда?

С к р о б а т. Ты, может, болтал кому?

Б а р у т а. Как я буду говорить без вашего разрешения? (Прислушивается.) Там стучат. (Уходит.)

С к р о б а т (один). Вот теперь и решай, Антон Скробат, кто ты такой… Человек или дьявол. Тут уж не вывернешься. Или сюда, или туда. Признаться во всем? А четырнадцать человек? Они этого не простят. Захлебнуться в уборной… Брр…

Входят  Б а р у т а, Т е т к а  и  Р у н е ц.

Р у н е ц. Беда, товарищи!

Б а р у т а. Что такое?

Т е т к а. Провал.

Р у н е ц. Люди, которых мы посылали в отряд, попали в засаду.

Т е т к а. И Стрекоза арестована.

С к р о б а т. Этого надо было ожидать.

Т е т к а. Почему?

Р у н е ц. Я сам организовал выход. Все меры предосторожности были приняты.

С к р о б а т. Кто знал, что готовится выход?

Р у н е ц. Я, ты, вот она.

Б а р у т а. И я. (Рунцу.) Ты мне давал одно поручение.

Т е т к а. Засада не случайная. Кто-то предал.

С к р о б а т. Дело очень серьезное. Я прошу остаться только членов партии.

Б а р у т а. Я буду в сарае. Если надо будет, позовете.

С к р о б а т. Позовем.

Барута уходит.

Так кто из нас троих предатель?

Рунец и Тетка пожимают плечами.

Таковых не оказалось. А насчет четвертого, что вы думаете?

Т е т к а. Я не думаю.

С к р о б а т. Кто выбрал эту квартиру?

Р у н е ц. Я.

С к р о б а т. Очень неосторожно доверил ты свою и нашу жизнь этому человеку.

Р у н е ц. Я его давно знаю.

С к р о б а т. Мало ли кто каким был давно.

Р у н е ц. Он и в подполье выполнял все поручения.

Т е т к а. Одних документов сколько изготовил для наших людей!

С к р о б а т. Бланки где брал?

Р у н е ц. Добывал через знакомого.

Т е т к а. На сало выменивал.

С к р о б а т. А может, сало сам ел, а бланки ему немцы давали?

Р у н е ц. Для чего?

С к р о б а т. Для провокации.

Т е т к а. С этими документами десятки наших людей в лес ушли.

С к р о б а т. Четырнадцать человек отправлены с этими документами на тот свет.

Р у н е ц. Почему ты так думаешь?

С к р о б а т. Накануне я видел его возле СД. Мне показалось, что он вышел оттуда.

Т е т к а. Мой один парень тоже видел его на той улице. Но «показалось» — это еще не доказательство.

С к р о б а т. Есть и прямое доказательство. (Вынимает из кармана бумажку.) Записка из тюрьмы. Кровью писал человек.

Т е т к а (рассматривая записку). Бедная девочка! Ее схватили три дня назад, когда она радио слушала.

Р у н е ц. Стрекоза?

С к р о б а т. Да, Стрекоза.

Т е т к а. Бедняга, щепкой, видно, писала. (Читает.) «Берегитесь Микиты. Он — подлый предатель, погубил меня и может погубить многих».

С к р о б а т. Им важно было лишить нас информации.

Т е т к а. Вот это сюрприз! Как обухом по голове.

С к р о б а т. Я предлагаю ликвидировать предателя.

Р у н е ц. Как бы нам не совершить тут страшной ошибки.

С к р о б а т. Что ты предлагаешь?

Р у н е ц. Надо выслушать его самого.

С к р о б а т. Думаешь, сознается? Как бы не так. Тянуть, пока и нам такие записки придется писать?

Р у н е ц. Сознается не сознается, а выслушать надо. А вдруг окажется, что все это не так.

С к р о б а т. Вот как! Ты готов скорее ему поверить, чем мне.

Р у н е ц. Смертный же приговор выносим. Это не шутка.

С к р о б а т. Теперь мне ясно, где причина провала. Нянчились с предателями. Это гнилая практика. За нее приходится расплачиваться кровью советских людей. (Тетке.) Ты как думаешь?

Т е т к а. Я никак опомниться не могу.

С к р о б а т. Предупреждаю. За провал организации головой ответите.

Т е т к а. Доказательства веские. А с другой стороны…

С к р о б а т. А с другой стороны — давайте подождем, пока всех накроют.

Т е т к а. Тут в самом деле можно накрыться.

С к р о б а т. Значит, ты — за. А ты?

Р у н е ц. Я уже сказал.

С к р о б а т. Двое — за, один против. Решает большинство.

Напряженная пауза.

Кому поручим исполнение?

Т е т к а. Я для такого дела не гожусь.

Р у н е ц. В данном случае и я не гожусь.

С к р о б а т. Есть у нас такой человек.

Т е т к а. Кто?

С к р о б а т. Солдат.

Р у н е ц. Его приютили в этом доме.

Т е т к а. Правда, это неудобно.

С к р о б а т. Наоборот, это еще лучше. Легче выбрать удобный момент.

Р у н е ц. Отблагодарить за хлеб-соль.

С к р о б а т. За измену. Обычные этические нормы здесь не подходят.

Т е т к а. Надо его позвать. (Стучит в окно.) Таня! Окажи дяде Саше, чтобы зашел сюда. (Присутствующим.) Неизвестно, как он это примет.

С к р о б а т. Как должен принять коммунист решение партийной организации при чрезвычайном положении.

Ждут. Рунец беспокойно ходит по комнате.

К у з ь м и н (входит). Здравствуйте.

Все смотрят на Кузьмина, и он начинает волноваться.

Звали?

С к р о б а т. Дело есть, товарищ Кузьмин.

К у з ь м и н. Слушаю.

С к р о б а т. Обнаружен предатель. Очень опасный. Вы понимаете смысл поручения?

К у з ь м и н. Кто этот человек и где его найти?

С к р о б а т. Искать далеко не нужно. Человек проживает здесь.

К у з ь м и н (в ужасе). Она! Это неправда!

Т е т к а. Не она, а он.

Кузьмин ошеломлен.

С к р о б а т. Ну, что?

К у з ь м и н. Он казался мне честным советским человеком.

С к р о б а т. Какой он человек, мы уже выяснили. И не для этого тебя сюда позвали. На, читай.

Кузьмин читает записку.

Ну что, заслуживает казни?

К у з ь м и н. Не ожидал.

С к р о б а т. Вот мы и вынесли приговор. Тебе поручается привести его в исполнение.

К у з ь м и н. Прошу освободить.

С к р о б а т. Присягу партизанскую забыл?

К у з ь м и н. Не забыл, но тут…

С к р о б а т. Что там сказано? «Если же по своей слабости, трусости или злой воле я нарушу эту присягу…»

К у з ь м и н. Просто я… не готов. Так неожиданно.

Т е т к а. Я говорила.

С к р о б а т. Ты говорила, что он герой, а он, оказывается, трус, дерьмо.

К у з ь м и н (вспыхнув). Что! Что ты сказал! (Сжав зубы, бросается к Скробату.)

С к р о б а т (выхватив пистолет). Ну!

Кузьмин остановился.

Оружие есть? Клади на стол!

Кузьмин вынимает финку и кладет на стол.

Я предлагаю судить за нарушение присяги и невыполнение боевого задания.

Т е т к а. Он одумается.

С к р о б а т (Кузьмину). Так как?

К у з ь м и н. Позорной смертью я не хочу умирать.

С к р о б а т. Значит?

К у з ь м и н. Задание выполню.

С к р о б а т. То-то же. Возьми оружие.

Кузьмин прячет финку в карман.

Можешь удалиться.

Кузьмин уходит.

Р у н е ц. Теперь эта квартира нам не годится.

С к р о б а т. Пока спохватятся, послужит. А вообще надо подумать, иначе мы рискуем погубить наши лучшие кадры и все дело.

Р у н е ц. У тебя есть какой-нибудь план?

С к р о б а т. Есть, но его надо обсудить. Более широко, на партийном активе. Я полагаю, что основные кадры надо вывести из города, явочные квартиры все переменить. Когда утихнет, вернемся.

Т е т к а. Где же мы соберем актив?

С к р о б а т. Я предлагаю собраться на еврейском кладбище. Днем туда можно свободно пройти. Укрыться до темноты тоже есть где. А как стемнеет, поговорим. Если решим, что надо уйти из города, уйдем организованно. А если нет, дождемся утра и разойдемся по домам, чтобы продолжать борьбу в городе.

Р у н е ц. Это опасно. Если дело только в том, чтобы узнать мнение актива, поручите мне. Я обойду все районы города и узнаю.

С к р о б а т. Я хочу сам встретиться с людьми. Хочу, чтобы они из первых уст узнали о задачах, какие Центральный Комитет ставит перед партизанами. А ты, похоже, хочешь отгородить меня от народа.

Р у н е ц. Уж не боишься ли ты, что я на твои полномочия посягаю?

Т е т к а. Бросьте, товарищи. Не хватало еще, чтобы между нами грызня началась.

Р у н е ц. Если вопрос ставится в такой плоскости, я не могу возражать.

Т е т к а. Давайте попытаемся. Ведь мы еще ни разу не собирались вместе.

С к р о б а т. Сегодня не успеем известить. Давайте лучше на завтра.

Б а р у т а (входит). Можно уже?

Т е т к а. Мы кончили. Можете заходить.

Б а р у т а. Я вам не нужен сегодня?

С к р о б а т. Ты нам больше не нужен.

Б а р у т а. Значит, могу отлучиться. Схожу, может быть, удастся еще бланки раздобыть.

С к р о б а т (многозначительно подмигнув Тетке). Впрочем, подожди, а вдруг понадобишься.

Б а р у т а. Да я могу и после обеда.

С к р о б а т. Позови сюда солдата.

Б а р у т а  уходит.

Этот его поход мог оказаться для нас роковым.

Входит  К у з ь м и н  и молча останавливается у двери.

Имей в виду: он собирается идти за бланками. Он не должен туда дойти. В разрушенных домах для этого есть много удобных подвалов.

С к р о б а т, Р у н е ц  и  Т е т к а  уходят. Кузьмин, взволнованный, ходит по комнате.

В и к а (входит). Саша, что с тобой?

К у з ь м и н. Со мной — ничего.

В и к а. Вид у тебя… Неужели это конфеты так испортили тебе настроение?

К у з ь м и н. Есть вещи посерьезнее.

В и к а. Ты меня пугаешь, Саша.

Кузьмин молча шагает по комнате.

Мне это можно знать?

К у з ь м и н. Нет.

В и к а. Понятно. Я только комсомолка.

К у з ь м и н. Тебе лучше этого не знать.

В и к а. Беда какая-нибудь грозит?

К у з ь м и н. Когда-нибудь все узнаешь. И… может быть, отвернешься от меня.

В и к а. Это что-то страшное?

К у з ь м и н. Я тебе не должен был ничего говорить.

Вика опустила голову на стол.

Б а р у т а (входит). Что у вас здесь? Не поладили?

Ему никто не отвечает.

Что это сегодня: куда ни ткнись, везде загадки какие-то. Где Алена Степановна?

В и к а. Ушла стирать кому-то.

Б а р у т а. Хватает ей, бедняге. Смотрю вчера, а у ней кожа на пальцах стерта. Дай мне что-нибудь перекусить. Перекушу да схожу к этому своему приятелю.

В и к а  молча уходит.

Сала, правда, нет. Может, в долг поверит десятка два бланков.

Кузьмин молчит. В и к а  приносит картошку в мундире и тарелку с огурцами.

Садись, солдат, подкрепись.

К у з ь м и н. Не хочется.

Б а р у т а. Разносолы не бог весть какие, но питаться чем-то надо. Иди, не стесняйся. Беднее не станем, чем есть.

В и к а. Поешь, ты ведь тоже собирался куда-то идти.

Кузьмин садится к столу и молча снимает с картошки кожуру.

Б а р у т а. У тебя, Вика, где-то спирт есть.

В и к а. Что вы, дядя Микита! Вы же знаете, для кого он предназначен!

Б а р у т а. На душе тяжело. Насмотрелся на станция на людское горе… А тут еще с партизанами такое дело. Первый раз и последний — дай капельку. По пятьдесят граммов — мне и солдату.

К у з ь м и н. Мне не надо.

В и к а  уходит.

Б а р у т а. Ты, видно, скоро в лес уйдешь?

К у з ь м и н. Возможно.

Б а р у т а. Так это Вика потому и плакала?

К у з ь м и н. Чего ей плакать?

Б а р у т а. Ты мае глаза не отводи, я кое-что замечаю.

Кузьмин молчит. Длинная пауза.

Если бы не война, поженились бы, да и жили себе. Детишек бы народили, и я бы порадовался, глядя на вас.

К у з ь м и н. А вам что за радость от этого?

Б а р у т а. Мне? (Замялся.) Так, по-стариковски.

К у з ь м и н. Видно, не придется.

Входит  В и к а  с двумя налитыми рюмками и ставит перед мужчинами.

Б а р у т а (взяв рюмку). Так давай, может быть… за это самое, о чем я говорил?

К у з ь м и н  рывком встал. Рюмка опрокинулась. Он вышел из комнаты.

Чего это он? Обиделся?

В и к а. С ним что-то творится. Сама не пойму.

Б а р у т а (отставляет рюмку в сторону). Я кажется, ничего плохого не оказал. (Ест картофель с огурцами.) В рот ничего не лезет. (Встает. Надевает ватник.)

Входит  К у з ь м и н, тоже одетый.

Б а р у т а. И ты идешь?

К у з ь м и н. Иду.

Б а р у т а. Может, по пути? Мне на Столярную.

К у з ь м и н. По пути.

Б а р у т а. Вот и хорошо.

К у з ь м и н  уходит первым.

Не горюй, дочка. Все будет хорошо. (Целует Вику в лоб и уходит.)

З а н а в е с.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Перевязочная в больнице. В и к а  одна, готовит инструменты.

П е л ь т ц е р (входит). Можно?

В и к а (вздрогнув). Вы уже вошли.

П е л ь т ц е р. Я не постучал, простите. (Целует Вике руку.) Вы всех так пугаетесь?

В и к а. Нет, только некоторых.

П е л ь т ц е р. Ко мне пора уж вам привыкнуть.

В и к а. Вы затем и пришли, чтоб я привыкала?

П е л ь т ц е р. Я не мог пройти мимо перевязочной.

В и к а. А вы что — больной?

П е л ь т ц е р. И очень серьезно.

В и к а. Необходимо хирургическое вмешательство?

П е л ь т ц е р. Без вашего вмешательства я пропал.

В и к а. А что у вас такое?

П е л ь т ц е р (с наигранным пафосом). Любовь.

В и к а. Ну что ж, давайте вырежем.

П е л ь т ц е р. Это невозможно. Это глубоко, в душе.

В и к а. Доберемся и до души. Где она у вас? В пятках, наверно?

П е л ь т ц е р (грозит ей пальцем). Ну-ну! Я знаю, на что вы намекаете. Не забывайте, что я офицер самой храброй в мире армии.

В и к а. И на храбрых гроза есть: леса ведь кишат этими… как вы их называете…

П е л ь т ц е р. Бандитами.

В и к а. Говорят, будто их и в городе полно.

П е л ь т ц е р. Пусть. Мы их бьем и зарабатываем ордена. А иначе как бы я в тылу заработал орден?

В и к а. Я их у вас еще не вижу.

П е л ь т ц е р. Скоро увидите. Вчера ликвидировали группу в четырнадцать человек, которая пробиралась в лес. Руководил операцией я.

В и к а. И что вы с ними сделали?

П е л ь т ц е р. Они там. (Показывает в землю.)

В и к а. И они не сопротивлялись?

П е л ь т ц е р. Им было нечем.

В и к а. Орден, как видно, небольшой будет… за такой подвиг?

П е л ь т ц е р. Скоро будет и большой. Железный крест с дубовыми листьями.

В и к а. Это ваша мечта.

П е л ь т ц е р. Это уже реальность. Вы его увидите у меня вот тут. (Показывает на грудь.)

В и к а. А что, если у вас тут будет дырочка?

П е л ь т ц е р. Какая дырочка?

В и к а. Операция ведь будет серьезная!

П е л ь т ц е р. О, колоссаль. Кладбище на кладбище.

В и к а. И не всегда вы будете иметь дело с безоружными людьми.

П е л ь т ц е р. На войне без риска не бывает.

В и к а (с притворной грустью). Кто же мне будет подарки носить?

П е л ь т ц е р. А подарок вам понравился?

В и к а. Я его съела с удовольствием. И с каждой конфеткой вспоминала вас.

П е л ь т ц е р (целует руку). Я вам принес подарок подороже. (Вынимает флакон духов). Французские. Самая шикарная марка.

В и к а. Чем же я отблагодарю за такой подарок?

П е л ь т ц е р. О, не беспокойтесь! Вы имеете такое сокровище, что можете оплатить сто таких флаконов. (Пытается обнять.)

В и к а (уклоняясь). Откуда же? Я бедная девушка.

П е л ь т ц е р. Вы — наивная девушка.

В и к а. Нет у меня никакого сокровища.

П е л ь т ц е р. Вы только разрешите, я сам его найду. (Более настойчиво старается ее обнять.)

В и к а (сопротивляется). Я вижу, что мне ваш подарок не по средствам. Возьмите его обратно.

П е л ь т ц е р. Нет, нет! Только немножко… ну как это у вас… теплоты.

В и к а. Мне уже жарко от вашей теплоты.

П е л ь т ц е р. Я не виноват, это темперамент.

В и к а. Говорят, что для немцев это не характерно.

П е л ь т ц е р. О-о-о! (Бросается в атаку.)

Вика уклоняется, хватает со стола ланцет и, шутя, направляет Пельтцеру в грудь.

(Отшатнулся.) О-о-о!

В и к а (смеется). Как себя чувствует ваш темперамент?

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч (открыв дверь, останавливается). Вас тут оперировать собираются, господин капитан?

П е л ь т ц е р (шутя). Бандит. Ее вешать надо.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. Прошу меня извинить. (Уходит.)

В и к а. Вот видите. Здесь совсем не подходящее место для проявления вашего темперамента.

П е л ь т ц е р. Я предлагал вам другое место. Я приглашал вас к себе в гости.

В и к а. На это я не могла решиться. Если бы они узнали…

П е л ь т ц е р. Кто — они?

В и к а. Те, за кого вы собираетесь железный крест получить.

П е л ь т ц е р. Вы их боитесь?

В и к а. Вы знаете, что они делают в таких случаях?

П е л ь т ц е р. Говорят, есть какой-то Саша или Миша, которого называют «Смерть предателям».

В и к а. Вот этого Саши я и боюсь.

П е л ь т ц е р. А ваша теплота, которую вы отпускаете мне аптечными дозами? Где найти такое место, чтобы вы проявили ее более щедро?

В и к а. Лучше я сама вас в гости приглашу. Устрою все так, чтобы никто не знал.

П е л ь т ц е р. Вы умница! (Целует руку.) Когда?

В и к а. Когда-нибудь. Надо выбрать вечер, когда никого не будет дома.

П е л ь т ц е р. Не мучьте!

В и к а. Чтобы вы не мучились — может быть, и сегодня. (Заметив, что Пельтцер в нерешительности.) Пожалуй, сегодня я смогла бы подарить вам вечерок.

П е л ь т ц е р. Сегодня мне не совсем удобно.

В и к а. Да, я и забыла. У вас операция «колоссаль». Кладбище на кладбище.

П е л ь т ц е р. Разве я сказал — сегодня?

В и к а. Откуда ж я знала бы?

П е л ь т ц е р. Но у нас есть время. До девяти часов вечера я свободен.

В и к а. А может быть, там без вас управятся?

П е л ь т ц е р. Без меня? О нет! Без меня у них ничего не получится.

В и к а. Тогда надо торопиться. Я должна все подготовить. Жду вас ровно в семь. Тихая, шестнадцать.

П е л ь т ц е р. Буду пунктуален. (Записывает адрес.)

В и к а. Уходите. Вместе нам неудобно. И так сплетни ходят.

П е л ь т ц е р. Чепуха.

В и к а. Для вас. А я ведь девушка.

П е л ь т ц е р. Иду, дорогая. (Целует руку и снова пытается обнять.)

В и к а. Будьте терпеливы.

П е л ь т ц е р. И вы мне обещаете много счастья?

В и к а. Столько, сколько вы заслужили.

П е л ь т ц е р  уходит. Вика поспешно снимает халат.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч (входит). Уважаемая Виктория Андреевна! Я хочу вам напомнить, что у нас существует профессиональная этика.

В и к а. Это вы объясните ему, Михаил Федорович.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. Какого черта ему от вас надо?

В и к а. Вы не маленький, сами должны догадаться.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. Может быть, хочет нужные ему сведения выудить?

В и к а. Дело куда проще.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. Так нельзя же перевязочную превращать черт знает во что.

В и к а. У меня даже нет времени обидеться.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. Чего же обижаться? Вы сами кокетничаете. Если бы это приставание было вам неприятно, вы бы его отшили.

В и к а. Наоборот, я хочу его пришить.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. Ничего не понимаю.

В и к а. Отпустите меня, Михаил Федорович, я должна немедленно уйти.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. Но там ведь (указывает на дверь) больные ждут.

В и к а. Если я не уйду, погибнут люди. Много хороших людей.

М и х а и л  Ф е д о р о в и ч. Так бы вы и сказали.

В и к а  вешает халат в шкаф и уходит.

КАРТИНА ВОСЬМАЯ

Квартира Алены Примакович. Декорация первой картины.

А л е н а. С кладбища и в лес. И домой нельзя будет заглянуть?

Р у н е ц. Посмотрим, может, и вернемся.

А л е н а. Я должна вернуться. Много ли чего осталось, а все жалко. Что припрячу, что к соседям отнесу.

Р у н е ц. А потом как же?

А л е н а. К Братке пойду. Дорогу знаю. А вот с Таней как быть?

Р у н е ц. Не знаю, что вам посоветовать.

А л е н а. На Заречной улице живет сестра мужа. Но ей и самой есть нечего. Может, с собой взять?

Р у н е ц. Если ничего другого нельзя придумать…

Т а н я (входит с пионерским галстуком на шее). Салют, дядя Усатый!

Р у н е ц. Будь готова!

Т а н я. Всегда готова. (Смотрит на часы.) Уже пора снимать. (Снимает галстук и кладет в чемодан.)

А л е н а. Видно, придется нам в лес идти, дочка.

Т а н я. В какой лес?

А л е н а. К Братке.

Т а н я. А можно?

А л е н а. Дядя Усатый говорит, что надо.

Т а н я. Вот здорово! И дядя Микита с нами?

А л е н а (помрачнев). Нет дядя Микиты. Как ушел вчера за бланками, так и не пришел. Может, тот приятель и выдал его. (Вытирает слезы.) Может, там ему, бедному, теперь кости ломают.

Т а н я. Мама, это неправда! (Обнимает мать.) Он вечером придет. (У нее тоже навернулись слезы.)

А л е н а. Опрашивала я у людей, может, в тюрьме его видели. Знакомая одна уборщица там служит. Говорит, не видела. Может, еще в гестапо его держат.

В и к а (входит запыхавшись). Хорошо, что я вас застала.

Р у н е ц. Что случилось?

В и к а. Фашисты какую-то ловушку готовят.

Р у н е ц. Откуда это известно?

В и к а. Мой немец проболтался. Готовится какая-то операция, которую он называет «колоссаль». Кладбище на кладбище.

Р у н е ц. Кладбище на кладбище! Это была бы действительно ловушка.

В и к а. До девяти часов ничего не случится, а дальше не ручаюсь.

К у з ь м и н. А почему до девяти ручаешься?

В и к а. До девяти этот немец будет в моем распоряжении. А он в этом деле один из главных.

Все с удивлением смотрят на нее.

Что вы так смотрите? Я пригласила его в гости.

А л е н а. Что ты задумала?

В и к а. Объяснение потом, Алена Степановна. Надо людей спасать.

Р у н е ц. Это верно. Алена Степановна и Таня, прошу мне помочь. Я вам дам некоторые адреса. Сам пойду в район кладбища, чтобы предупредить, кого увижу. Ночевать здесь я вам не советую. Если у них сорвется на кладбище, они бросятся на явочные квартиры. Провокация, как видно, задумана немцами широко.

А л е н а (Тане). Доченька, ты сюда не возвращайся. Иди на Заречную, к тете Наде. Я тоже туда приду. А ты, Вика, с огнем не играй.

В и к а. Вы же видите, что тут за игра.

Р у н е ц. Постарайся задержать его как можно дольше.

В и к а. Постараюсь.

Р у н е ц, А л е н а  и  Т а н я  уходят.

К у з ь м и н. Какой ценой добыла ты эти сведения?

В и к а. Хитростью.

К у з ь м и н. И только? Ты мне все скажи. Что-то все-таки было?

В и к а. Самая малость. (Берет из шкафа платье.) Извини, мне нужно переодеться. (Прячется за дверцу шкафа.)

К у з ь м и н. Что надо понимать под этой малостью?

В и к а. Пустяки. Двусмысленная улыбка, неопределенный намек.

К у з ь м и н. Объятия, поцелуи.

В и к а. Тут я просила потерпеть.

К у з ь м и н. И тебе не противно?

В и к а. Противно. (Выходит из-за двери шкафа в нарядном платье.) Ты даже представить себе не можешь, как противно. (Передернула плечами.)

К у з ь м и н (с восхищением смотрит на нее). У фрица губа не дура.

В и к а. Что же делать, Сашок? Это моя небольшая жертва.

К у з ь м и н. Понимаю. Все понимаю, но как подумаю, что эта погань будет прикасаться к тебе, меня в дрожь бросает.

В и к а. А если я этим людей от смерти спасу, неужели ты все-таки осудишь меня? (Застилает скатертью стол, ставит два прибора.)

К у з ь м и н. Боюсь я за тебя. Боюсь, что потеряю тебя навсегда.

В и к а. Будем надеяться, что ничего ужасного не случится. (Уходит.)

Кузьмин в волнении шагает по комнате.

В и к а (возвращается с графинчиком в руке). Я не жалею даже спирту, предназначенного совсем не для фашистских офицеров.

К у з ь м и н. Этим не отделаешься.

В и к а. Не бойся, я что-нибудь придумаю.

К у з ь м и н. Я уже придумал.

В и к а (с тревогой). Что ты придумал?

К у з ь м и н. Я убью его.

В и к а. И провалишь явочную квартиру.

К у з ь м и н. Она уже провалена.

В и к а. Уйди, прошу тебя. Он вот-вот должен явиться.

К у з ь м и н. Не уйду. Если уйду, так больше я тебя живой не увижу. Или увижу опозоренной.

В и к а. Ничего не случится, уверяю тебя. Я скорее убью себя.

К у з ь м и н. Я не хочу, чтобы ты себя убивала. (Обнимает.) Я не оставлю тебя одну на гибель. (Целует.)

В и к а. Поднимешь тревогу и погубишь все дело.

К у з ь м и н. Я потихоньку. Даже сапоги сниму, чтобы удобнее было подкрасться. (Снимает сапоги.)

В и к а (взглянув в окно). Все! Он уже идет.

К у з ь м и н. Прикрой дверь в подполье половиком. (Убегает с сапогами в руках на кухню.)

Вика выходит в переднюю.

В и к а (в передней). Ох! Вы меня напугали своим пистолетом.

П е л ь т ц е р (входя). Я так всегда захожу в незнакомую квартиру.

В и к а. Какой вы осторожный.

П е л ь т ц е р. Это не мешает мне быть храбрым.

В и к а. Прошу сюда. (Распахивает портьеру.)

П е л ь т ц е р. Сначала я сюда. (С пистолетом в руках заглядывает в комнату налево.) И сюда. (Заглядывает на кухню.) А теперь можно и сюда. (Входит в комнату.) Здесь еще комната. (Заходит в соседнюю комнату. Выходит оттуда и тогда только прячет пистолет в карман и весело глядит на Вику.) Так лучше.

В и к а. Мне это обидно.

П е л ь т ц е р. Извините, я в завоеванной стране.

В и к а. И всегда это помните.

П е л ь т ц е р. К сожалению, нам часто об этом напоминают.

В и к а. Вы даже девушек боитесь. Прошу раздеваться.

П е л ь т ц е р (снимая шинель). Один мой знакомый погиб из-за девушки.

В и к а. Уж не думаете ли вы, что я того Сашу или Мишу здесь спрятала?

П е л ь т ц е р. Хотел бы я с ним встретиться. (Хлопает по карману с пистолетом.)

В и к а. Прошу садиться. Разрешите налить… для храбрости.

П е л ь т ц е р (присаживаясь к столу). Храбрость мне сегодня необходима. Я на подступах к неприступной крепости. (Жест в сторону Вики. Берет в руки графин, нюхает.) Спирт. Лучше вот его. (Встает и вынимает из кармана шинели плоскую бутылку.) Заприте, пожалуйста, входную дверь.

В и к а. А у вас там разве охраны нет?

П е л ь т ц е р. Я в гости к девушкам хожу без охраны… и чтобы никто не знал. Нам строго запрещено ходить домой к русским девушкам.

Вика запирает дверь и возвращается.

(Наливая в рюмки ликер.) За вашу красоту, Виктория Андреевна! (Пьют.) Спасибо, что подарили мне этот вечерок. (Целует руку.) Теперь бы немножко музыки. Вальс. (Напевает.) Приемника нет?

В и к а. Приемники все у вас. А вальс можно. (Заводит патефон.)

П е л ь т ц е р (кружит ее в танце, льнет, целует руку). Хорошая!

Вика высвобождается из объятий и садится на стул. Пельтцер садится на другой стул спиной к портьере.

Вам плохо?

В и к а. Голова закружилась.

П е л ь т ц е р. Положите ее мне на плечо. (Пытается обнять.)

Вика уклоняется.

А что вы мне обещали?

В и к а. Вы своего дождетесь.

П е л ь т ц е р. Я не люблю длинной увертюры. У меня очень мало времени.

В и к а. Мало времени для любви?

П е л ь т ц е р. Там (жест в пространство) это очень важно.

В и к а. Бандита какого-нибудь поймают и без вас.

П е л ь т ц е р. Одного? Всех бандитов.

В и к а. Так уж и всех?

П е л ь т ц е р. Всех самых опасных.

За спиной у Пельтцера появляется  К у з ь м и н  с финкой. Немец поворачивается, и  К у з ь м и н  прячется за портьеру.

В и к а. И вы не боитесь выдавать мне секреты?

П е л ь т ц е р. Нет. Вы не успеете никому рассказать. Через полчаса я выйду отсюда, и вы услышите выстрелы. Это я буду зарабатывать железный крест. (Наливает рюмки.) За мой железный крест.

В и к а. За крест я выпью.

Пьют.

П е л ь т ц е р. Как голова?

В и к а. Кружится.

П е л ь т ц е р. Вам нужно отдохнуть. Я отведу вас в постель.

В и к а. Не надо, пройдет.

П е л ь т ц е р. Я вас отнесу.

Вика сопротивляется, но немец крепко сжал ее в объятиях. Вика обхватила шею Пельтцера рукой, подает знак Кузьмину.

Кузьмин выбегает из-за портьеры и вонзает нож в спину Пельтцера, тот падает.

В и к а. Уйдем поскорее!

К у з ь м и н. Нужно с глаз убрать. В подполье разве. (Тащит труп Пельтцера за портьеру.)

В и к а. И это надо прибрать. (Убирает со стола.)

К у з ь м и н (входит, надевает шинель и фуражку Пельтцера). Одевайся.

В и к а (надевая пальто). Куда же мы теперь?

К у з ь м и н. В лес, к Братке.

Поспешно уходят. Сцена некоторое время остается пустой. Приоткрывается дверь, и высовывается голова  Т а н и. Обведя глазами комнату, она быстро входит и направляется к кровати. Выдвигает из-под кровати чемодан и достает галстук.

Т а н я. Галстучек мой дорогой! Чуть я тебя не забыла. (Целует галстук.) Вот какая никудышная пионерка! Теперь я никогда с тобой не расстанусь. (Вешает галстук на плечо. Перебирает в чемодане вещи.) И книги жалко оставлять. Может, и в лесу читать можно. (Откладывает несколько книг.) Возьму. А платье? (Открывает шкаф, вынимает платье.) Это самое лучшее у меня. Отнесу к тете Наде. (Прислушивается.) Машина. (Взглянув в окно.) Немцы. Сюда идут. (Бросает в шкаф платье и закрывает дверку.) В подполье спрячусь. (Бежит на кухню и с ужасом выбегает оттуда.) Скажут, что я убила. (Залезает под кровать.)

В комнату входят  д в а  с о л д а т а  с автоматами, Н а г е л ь  и  М ю л л е р  с пистолетами в руках. С к р о б а т  в черном плаще. Лицо его закрыто капюшоном.

Н а г е л ь. Улетела дичь.

Солдаты с автоматами обходят комнаты.

М ю л л е р. В этом еще надо убедиться.

П е р в ы й  с о л д а т. Там никого нет, господин майор.

Н а г е л ь. Интересно, квартиру временно оставили или совсем?

М ю л л е р. Она не была заперта.

Н а г е л ь. Если временно, тогда в квартире обыска не делать, вещи все пусть остаются так, как есть, будто нас здесь и не было.

В т о р о й  с о л д а т. Здесь только что был кто-то, господин майор. Чемодан открыт, и книги на полу. (Заглядывает под кровать и, отпрянув, направляет автомат.) Он здесь.

Все схватились за оружие.

Н а г е л ь. А ну вылезай, кто там есть!

Ответа не последовало.

Достать!

Солдат рывком отодвигает кровать. С пола поднимается  Т а н я. Она стоит под наведенными на нее дулами, прижимая к груди галстук. Дула медленно опускаются.

М ю л л е р. Пионерка.

Н а г е л ь. Что ты здесь делаешь?

Т а н я. Это мой дом.

Н а г е л ь. Что же ты в своем доме под кровать прячешься?

Т а н я. От немцев все прячутся.

Н а г е л ь. Все плохие люди — партизаны.

Таня молчит.

Ты тоже партизанка.

Т а н я. Я еще девочка.

Н а г е л ь. А когда вырастешь?

Т а н я. Тогда вас здесь не будет.

Немцы переглянулись.

Н а г е л ь. С кем ты здесь живешь?

Т а н я. С мамой.

Н а г е л ь. Где мама?

Т а н я. Стирает белье у одного начальника.

Н а г е л ь. Когда придет?

Т а н я. Сегодня не придет. Ночью ходить нельзя.

М ю л л е р. Кто здесь еще живет?

Н а г е л ь. Зачем нам это знать. Пусть живут на здоровье. (Тане.) Вот видишь, ты нас боялась, а мы тебя не трогаем, хотя ты и пионерка. И в квартире ничего не трогаем. Это от нас сбежал один преступник. Нам сказали, что он к вам во двор забежал. Вот мы и ищем. Просим извинить за беспокойство. (Солдатам.) Обыскать двор!

С о л д а т ы  уходят.

М ю л л е р. У меня есть кое-какие соображения, господин майор. (Косится в сторону Скробата.) Я хочу поговорить с вами наедине.

Н а г е л ь  и  М ю л л е р  выходят в соседнюю комнату. Таня стоит в прежней позе. Скробат смотрит на Таню сквозь отверстие в капюшоне, садится на стул, барабанит пальцами по столу. Таня с ужасом смотрит на его пальцы. Скробат спохватился, прячет руки, но уже поздно.

Т а н я (хрипит, бьется в судорогах). Черн… черн…

С к р о б а т (бросается к Тане). Тише!

Т а н я (вырывается, распахивает окно, кричит). Черные ногти! (Пытается выпрыгнуть в окно.)

С к р о б а т (стаскивает Таню с подоконника, схватил за горло, душит). Тише!

Т а н я (хрипит, бьется в судорогах). Черн… черн…

Вбегают  Н а г е л ь  и  М ю л л е р.

Н а г е л ь. Что вы делаете?

С к р о б а т (с перекошенным ртом). Она меня узнала.

Н а г е л ь. Отпустите!

С к р о б а т. Кричит. На улице услышат.

Н а г е л ь. Заткните рот.

Мюллер схватил Таню за руки, Скробат дрожащими руками пытается засунуть ей в рот галстук.

И этого не умеете. (Подходит и ловко затыкает Тане рот.)

П е р в ы й  с о л д а т (быстро входит). Во дворе никого нет, господин майор.

Н а г е л ь. Ведите ее в машину. Смотрите, чтобы не убежала.

С о л д а т  заламывает  Т а н е  руки назад и, подталкивая в спину, уводит.

М ю л л е р. Она могла нам все дело испортить.

Н а г е л ь (Скробату). Что случилось?

С к р о б а т (показывает пальцы). Вот. Вы сами виноваты.

Н а г е л ь. Может быть, мы виноваты и в том, что задуманная операция провалилась?

С к р о б а т. Я сделал все, что мог.

Н а г е л ь. Чтобы спасти своих друзей.

С к р о б а т. Это страшное и незаслуженное обвинение.

Н а г е л ь. Кто знал об этом? Шеф, я и вы. Кто же из нас предупредил коммунистов?

С к р о б а т. Я не предупреждал. Клянусь!

Н а г е л ь. Вы водите нас за нос, товарищ уполномоченный. Деньги получаете у нас, а служите им. Вероятно, забыли, чей вы уполномоченный.

С к р о б а т. Как вы можете подумать, господин майор?

Н а г е л ь. Для этого у меня есть все основания. У нас имеются сведения, что благодаря вашему умелому руководству количество преступных элементов в городе увеличилось. Сотни людей выведены в лес. Туда же целыми подводами и даже грузовиками вывозилось оружие, теплая одежда, медикаменты.

С к р о б а т. Я не мог всему этому помешать.

Н а г е л ь. Они не подчиняются партийному руководству?

С к р о б а т. Подчиняются. Они всегда делают то, что сказала партия.

Н а г е л ь. Что же она сказала?

С к р о б а т. То, чем заканчиваются сводки Совинформбюро.

Н а г е л ь. Смерть немецким захватчикам?

С к р о б а т. Да. И я не в силах этому помешать.

Н а г е л ь. То, что могли, вы не сделали. Где же партийный актив, который вы обещали собрать на кладбище?

С к р о б а т. Не знаю. Здесь что-то произошло…

Н а г е л ь (зловеще). Давно мы с вами не разговаривали по душам, господин Скробат. Я скажу ребятам, чтобы сегодня они вами занялись.

Скробат весь съежился, будто ожидая удара.

Н а г е л ь. Вы хотите искупить свою вину и заслужить наше доверие?

С к р о б а т. Мне больше ничего не остается.

Н а г е л ь. Предоставляю вам такую возможность. Как вы думаете, где теперь ваши друзья?

С к р о б а т. В лесу. А если нет, то скоро будут.

Н а г е л ь. И вы должны туда уйти… Бежать от гестапо. Дорогу знаете?

С к р о б а т. Нет.

Н а г е л ь. А кто знает?

С к р о б а т. Мать этой девочки.

Н а г е л ь. Проследите, когда вернется, и пусть она вас отведет. Вернетесь снова для подпольной работы и расскажете нам, где штаб, какая охрана, подступы, пароль. А может быть, нам удастся радиста туда забросить, тогда через него. Поняли задачу?

С к р о б а т. Понял.

Н а г е л ь. А если хотите, можете остаться с ними. Мы этого не боимся. Сейчас еще снимем вас в этом балахоне. Мюллер, аппарат с вами?

Мюллер вынимает аппарат и фотографирует.

Вот так. А теперь отбросьте капюшон, покажите лицо. Мы с вами производим обыск. Поднимите матрац. Мюллер, щелкните нас.

Мюллер фотографирует.

Вот так. Документ убедительный. Снимите со стены эту фотографию.

Скробат снимает.

Это кто?

С к р о б а т. Микита.

Н а г е л ь. Которого вы приказали прикончить?

С к р о б а т. Да.

Н а г е л ь. Прекрасно. Господин Скробат, он же Неманский, рассматривает фотографию своей жертвы. Показывайте ее мне! Вот так. Щелкните, Мюллер, нас еще разок!

Мюллер фотографирует.

Вот теперь, если уж вы так хотите, можете к нам и не возвращаться.

Здесь же. На другой день, утро.

Осторожно входит  А л е н а. Она внимательно присматривается ко всему, как будто впервые в этой квартире. Подняла книги, что лежали на полу, подержала в руках и положила в чемодан. Открыла шкаф. Увидела платье, брошенное в беспорядке, расправила, повесила на плечики. Заглянула в одну комнату, в другую. Вернулась и села у стола.

А л е н а. Она еще не приходила сюда. (Тихо заплакала. Вытирает слезы уголком платка.) Где же ты, детка моя родная? Дорогая моя девочка. Может, они тебя застрелили, когда ночью шла по улице, и ты лежишь среди развалин. А может быть, схватили тебя палачи на страшные муки и допрашивают, кромсают твое нежное тело.

В передней послышался стук двери и шорох.

(Быстро поднялась. Лицо ее засветилось надеждой.) Может быть, она?

С о с е д к а (за портьерой). Можно войти?

А л е н а (опечаленная). Входите.

С о с е д к а (входит). Вы, должно быть, не знаете меня?

А л е н а. Знаю. Вы живете напротив.

С о с е д к а. Горе у вас большое.

А л е н а. Вы что-нибудь знаете о моем горе?

С о с е д к а. Видела, как пришла ваша девочка.

А л е н а. Так вы ее видели?

С о с е д к а. Подошла, сначала в окно заглянула. Потом осторожно дверь открыла. Только зашла, как раз и немцы…

А л е н а. Гестаповцы?

С о с е д к а. Черт их знает, кто они такие, только впятером из машины вылезли. Четверо в немецкой форме, а пятый в черном балахоне. Так и бросились к вашим дверям.

Алена с ужасом схватилась за голову.

У меня сердце так и зашлось. Может, думаю, она в окно как-нибудь выскочит. Нет.

А л е н а. И что дальше?

С о с е д к а. А дальше самое страшное. Сначала тихо было, а потом вдруг распахнулось окно и она в окне появилась на секунду да как крикнет: «Черные ногти!» И тут балахон схватил ее за горло.

А л е н а. Черные ногти?

С о с е д к а. «Черные ногти», — это я хорошо слышала.

А л е н а. Бедное мое дитя! Она помешалась от страха. (Плачет.)

С о с е д к а. Как не помешаться. Тут вижу, тащат ее в машину. Солдат руки заломил назад, а она и крикнуть не может, рот заткнули негодяи.

Пауза. Алена тихо всхлипывает.

Так вот я и зашла. Может, помочь что надо.

А л е н а. Чем же вы мне поможете, дорогая моя? Силы у вас нет такой, чтобы мне помочь.

С к р о б а т (входит). Здравствуйте. Что с вами, Алена Степановна? Беда какая-нибудь?

А л е н а. Беда, товарищ Неманский. Большое горе.

С о с е д к а. Так я уж пойду. (Уходит.)

А л е н а. Таню гестаповцы схватили.

С к р о б а т. Что вы говорите!

А л е н а. Соседка видела, как ее в машину тащили.

С к р о б а т. Не отчаивайтесь, Алена Степановна. Отпустят. Она ведь ребенок еще.

А л е н а. Вы же знаете, какой это ребенок.

С к р о б а т. Будем надеяться на лучшее. Я понимаю ваше материнское горе, но не надо руки опускать. Давайте подумаем, что надо делать.

А л е н а. Я хотела у вас совета просить.

С к р о б а т. Где ваши все?

А л е н а. В лес ушли. Немцы хотели накрыть всех на кладбище.

С к р о б а т. Не говорили, кто выдал?

А л е н а. Никто не знает.

С к р о б а т. Нам с вами тоже надо в лес уходить.

А л е н а. А как же Танюша?

С к р о б а т. Чем вы ей поможете?

А л е н а. Узнать, жива ли. Может, передачи будут принимать.

С к р о б а т. Они и вас схватят. Ей не поможете, а себя погубите. И делу может повредить.

А л е н а. А если ее выпустят?

С к р о б а т. К знакомым пойдет или к родственникам. Приютят советские люди. А вам надо уходить немедленно, а то как бы поздно не было.

А л е н а. Может быть, вы и правы. Пойду узел соберу. Вы посидите немножко. (Уходит на кухню и сейчас же, оглядываясь, вбегает в комнату.) Какой ужас!

С к р о б а т. Что такое?

А л е н а. Там, в подполье, немец.

С к р о б а т. Какой немец?

А л е н а. Мертвый, кажется.

С к р о б а т. Этого еще не хватало. (Уходит на кухню.)

А л е н а. Ну что — живой?

С к р о б а т (из кухни). Мертвый. (Входит.) Ножом его крепко пырнули.

А л е н а. Видно, тот, что возле Вики вертелся. Это Саша его.

С к р о б а т. Теперь нам здесь с вами и одной минуты нельзя оставаться.

А л е н а. Я и сама вижу.

С к р о б а т. Только руки в крови выпачкал. (Смотрит на свои пальцы.)

А л е н а. Идемте, я полью.

Уходят на кухню. А л е н а  возвращается одна.

Черные ногти! У него черные ногти!

КАРТИНА ДЕВЯТАЯ

Лагерь партизанского отряда. Слева штабная землянка. Справа, под елью, самодельный стол и возле него лавки. В глубине леса, между деревьями, видны партизанские землянки и шалаши из еловых ветвей.

На сцене  Б р а т к а, Т е т к а, Р у н е ц, К у з ь м и н, К о н ц е в о й, р а д и с т  с рацией на плечах. Ч е п и к  с винтовкой, направленной на радиста. П е р в ы й  и  в т о р о й  п а р т и з а н ы.

Б р а т к а. Где ты его нашел?

Ч е п и к. Он сам меня нашел, товарищ командир. Лежу в секрете, вдруг слышу, что-то шуршит в кустах. Я думал, дикий кабан, а это он вылазит с бандурой на плечах. Тут я его за шкирку…

Б р а т к а. Это что у тебя на плечах?

Р а д и с т. Рация.

Б р а т к а. А как ты сюда попал?

Р а д и с т. С самолета. На парашюте опустился.

П е р в ы й  п а р т и з а н. Врет и не краснеет.

Б р а т к а. Кто тебя послал и для чего?

Р а д и с т. Партизанский штаб, который в Москве. Для обслуживания отряда товарища Комлева.

Б р а т к а. Хорошо тебя немцы брехать научили.

Р а д и с т. Честное комсомольское, товарищ командир.

К о н ц е в о й. Как фамилия начальника партизанского штаба?

Р а д и с т. Рымаренко.

К у з ь м и н. Это ему и немцы могли сказать.

В т о р о й  п а р т и з а н. Шпион, ясно.

К у з ь м и н. Следом за нами послали, чтобы разведал, где отряд, и радировал немцам.

Р а д и с т (протестующе). Товарищ командир!

Б р а т к а. «Товарищ»? Чем докажешь, что не шпион?

Р а д и с т. Документов у меня нет, но оно и так видно.

П е р в ы й  п а р т и з а н (иронически). Видно как на ладони.

Р а д и с т. Вот и рация советская.

К о н ц е в о й. Такие и у немцев есть.

Б р а т к а. Чудные дела твои, господи! Сбросили тебя с самолета прямо на наш отряд. Будто там знают, где мы находимся.

Р а д и с т. Меня посылали к товарищу Комлеву. Летчик сбросил не там, где надо. Я плутал по лесу и напоролся на него. (Указывает в сторону Чепика.)

П е р в ы й  п а р т и з а н. Изворачивается, гадюка.

К о н ц е в о й. Чего с ним цацкаться. Разрешите, товарищ командир (подмигнув Братке, вынимает пистолет), я отведу его за землянку.

Р у н е ц. Подождите, товарищи. Надо ему испытание назначить.

Б р а т к а. Придумал?

Р у н е ц. Шифр у тебя есть?

Р а д и с т. Есть.

Р у н е ц. Покажи.

Р а д и с т. Он у меня в голове.

Р у н е ц. С Москвой связаться можешь?

Р а д и с т. Могу.

Р у н е ц. Пусть передаст об операциях отряда «Смерть фашистам» и чтобы завтра было это в последних известиях.

Б р а т к а (радисту). Слышишь? Если завтра не будет в последних известиях, мы с тобой нянчиться не будем.

Радист вытирает рукавом вспотевший лоб.

К о н ц е в о й. А если он не с Москвой свяжется, а немцев вызовет? Мы же не можем проверить шифр у него в голове.

Б р а т к а. Отряду быть в боевой готовности. Товарищ Концевой, выставьте усиленную охрану. (Радисту.) Заруби себе на носу… если немцы нападут на нас, ты первый пулю схватишь. Идем, я продиктую донесение в партизанский штаб.

Т е т к а. Боюсь, как бы они его в расход не вывели зря.

Р у н е ц. Не выведут, пока не испытают.

Т е т к а. А может так быть, что подослан?

Р у н е ц. Сколько угодно.

Т е т к а. Вот тут и угадай.

КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

Лагерь партизанского отряда. Декорация предыдущей картины. Действие происходит на следующее утро.

На посту у землянки стоит  Ч е п и к. Входят Алена с узлом за спиной и  С к р о б а т. За ними  А к у л и ч  с винтовкой.

А к у л и ч. Стой!

Алена и Скробат останавливаются.

Ч е п и к. Пополнение привел?

А к у л и ч. Надо еще разобраться, что оно такое. Так прямо и прут по нашим стежкам. А пароля не знают. Этот даже с пистолетом. (Вынимает из кармана пистолет.) Отдавать не хотел. Где командир?

Ч е п и к. Здесь. (Кивает в сторону землянки.)

А к у л и ч. Доложи. Или покарауль, так я сам.

Ч е п и к (берет винтовку на изготовку). Иди докладывай.

А к у л и ч  уходит в землянку.

Садись, тетка. Да узел сними, дальше идти некуда.

А л е н а. А мне дальше и не надо. (Присаживается.)

Ч е п и к (присматривается). О-о! Кажись, знакомая. Я слышал, что вы ножную машину продаете? Здравствуй, мамаша.

А л е н а. Здравствуй, сынок!

Ч е п и к. Помогать нам пришли?

А л е н а. Пришли. Еле ноги унесли.

Ч е п и к. Узнали меня?

А л е н а (всматривается). Одежда другая, так не сразу и узнаешь.

Из землянки выходят  Б р а т к а  и  А к у л и ч.

Б р а т к а. О-о! Кого я вижу! А тут мне докладывают, что чуть ли не шпионов задержали. Добрый день, товарищ Неманский! (Жмет руку.) Алена Степановна! Наконец-то и вы ко мне в гости пришли.

С к р о б а т. Строгости у тебя. Обезоружили, чуть не убили.

Б р а т к а. Хлопцы службу знают.

А к у л и ч. Пистолет куда прикажете, товарищ командир?

Б р а т к а. Отдать по принадлежности.

А к у л и ч (отдает пистолет Скробату). Разрешите идти на место, товарищ командир?

Б р а т к а. Спасибо за службу, товарищ Акулич!

А к у л и ч. Служу советскому народу.

Б р а т к а. Можете идти.

А к у л и ч  уходит.

С к р о б а т. И много у тебя таких орлов?

Б р а т к а. Все полтораста. Алена Степановна! Снимайте узел и заносите в землянку. Там и кровать есть, можете отдохнуть, если хотите.

А л е н а. Я бы хотела своих повидать… Если они здесь.

Б р а т к а. Здесь.

А л е н а. Может, и Таня?

Б р а т к а. Нет, Тани нет. Вы отдохните, я их позову.

А л е н а. Пожалуйста. (Уходит в землянку.)

Б р а т к а. Товарищ Чепик! Позовите товарищей, что из города пришли. А в восемь ноль-ноль приведите того… радиста.

Ч е п и к. Есть, товарищ командир. (Уходит.)

С к р о б а т. А сколько ты от нас пополнения получил?

Б р а т к а. Из города к нам прибыло… восемьдесят три, кажется.

С к р о б а т. А не ценишь.

Б р а т к а. Очень даже ценю.

С к р о б а т. От партийной организации оторвался. О планах своих ничего не сообщаешь.

Б р а т к а. Пошлешь планы, а их перехватят. Вон какую провокацию задумали.

С к р о б а т. А мы все-таки перехитрили.

Б р а т к а. Кроме того, я установил связь с подпольным обкомом.

С к р о б а т. Вот как! Я слышал, что есть такой.

Б р а т к а. И что касается боевых операций, я выполняю его задания.

С к р о б а т. Ты так решил?

Б р а т к а. Есть указание.

С к р о б а т. От кого?

Б р а т к а. От Центрального Комитета.

С к р о б а т. У этого обкома есть связь с ЦК?

Б р а т к а. Есть.

С к р о б а т. А с нами нет.

Пауза.

Как у тебя с оружием?

Б р а т к а. Добываем.

С к р о б а т. Там на меня даже ручные пулеметы наставляли.

Б р а т к а. И станковые есть.

С к р о б а т. «Максимы»?

Б р а т к а. Три немецких и два наших. Даже артиллерия есть.

С к р о б а т. Хвастаешь.

Б р а т к а. Противотанковая пушка. Идем покажу.

Уходят.

Из землянки выходит  А л е н а. Заметив ее издали, к ней навстречу бросается  В и к а.

В и к а (подбегает). Мама! (Целует.) Ты одна?

А л е н а. Вон с этим… человеком… (Указывает на Скробата.)

В и к а. А… (Не решается спросить.)

А л е н а (присаживается на скамейку). А Танюши нет. Гестаповцы схватили.

В и к а (обняла мать и припала к ее груди). И об отце ничего не слышала?

А л е н а. Ничего. Может быть, они вместе там. А может, и в живых нет. (Увидев приближающихся Рунца и Тетку.) Отойди на минутку, мне нужно с этими людьми поговорить.

В и к а  уходит.

Р у н е ц. Алена Степановна! Пришли!

А л е н а. Пришла и человека привела.

Р у н е ц. Мы его встретили.

А л е н а. А кого привела, и не знаю.

Т е т к а. Как кого? Это товарищ Неманский. Вы же его знаете.

А л е н а. Я его не знаю. Души его не знаю.

Р у н е ц. Вы знаете, кто его послал к нам.

А л е н а. Может, я с горя ума лишилась.

Р у н е ц. Но какая-то причина есть у вас, что вы усомнились?

А л е н а. Что это может значить: «Черные ногти»?

Т е т к а. Ничего не понимаю. Какие ногти?

А л е н а. Когда гестаповцы сделали налет на мою квартиру, среди них был один в черном балахоне с закрытым лицом. Соседка видела, как Танюша бросилась к окну и закричала: «Черные ногти!», а он стащил ее с подоконника и начал душить.

Т е т к а. Черные ногти? Подождите!

Р у н е ц (Тетке). «Черный маникюр» — помнишь?

Т е т к а. Это абсурд.

Р у н е ц. Кто бы мог укрываться под балахоном? Немец? Нет. Кто-то боялся, чтобы его не узнали.

Т е т к а. Но подозревать его!

А л е н а. Если бы жив был Андрей Петрович, он мог бы сказать кое-что поважнее.

Р у н е ц. Что же Микита мог о нем сказать?

А л е н а. Что Неманский ходил в СД.

Т е т к а. Так вот откуда у вас подозрения! Теперь понятно. Микита мог еще не то сказать. Странно только, что вам, беспартийной, сказал, а нам об этом — ни слова. Вы, вероятно, не знаете, что Стрекоза писала?

А л е н а. Вот какая беспамятная стала. Из-за своего горя про чужое забыла. (Вынимает из-за пазухи бумажку.) Заходила я снова к той уборщице проведать, нет ли весточки от Андрея Петровича. О нем она ничего не знает, а от Стрекозы записочку передала.

Рунец читает записку. Он взволнован. Передает записку Тетке. Та прочитала, оба переглянулись.

Р у н е ц. А самому Неманскому не говорил Андрей Петрович, что видел его?

А л е н а. Собирался сказать, а сказал ли, не знаю: я больше не виделась с мужем.

Т е т к а. А разве Микита ваш муж?

А л е н а. Потому он мне одной и оказал об этом.

Р у н е ц (Тетке). Что скажешь теперь о еврейском кладбище?

Т е т к а. Что же теперь делать?

Р у н е ц. Судить.

Т е т к а. Тогда надо Братку предупредить. Я пойду в землянку, будто воды напиться, а ты пришли его ко мне. (Уходит в землянку.)

А л е н а. Так это он, этот дьявол с черными когтями, погубил их?

Подходят  Б р а т к а  и  С к р о б а т.

С к р о б а т. С севера и с востока подступы охраняются надежно, а с этой стороны ведь ничего нет.

Б р а т к а. Там болото.

С к р о б а т. Непроходимое?

Б р а т к а. Кто знает тропинки, пройти можно. (Рунцу.) Где же Тетка?

Р у н е ц. В землянке. Ей что-то плохо стало, пошла воды напиться. (Дает знак.)

Б р а т к а. Есть ли там вода еще? (Уходит.)

С к р о б а т. А ты здесь уже комиссарить начал?

Р у н е ц. Провел беседу с бойцами.

С к р о б а т. Каково моральное состояние?

Р у н е ц. В бой рвутся.

С к р о б а т. Братка хочет, чтоб ты здесь остался. Оставайся пока. Я один вернусь в город.

Р у н е ц. Это как партийная организация скажет.

С к р о б а т (Тетке, которая вместе с Браткой вышла из землянки). Что, нездоровится?

Т е т к а. Ничего, прошло.

Б р а т к а. Садитесь, дорогие гости. Поговорим.

С к р о б а т. Гости, а на столе нет ничего. (Садится.)

Б р а т к а. Будет. (Становится у Скробата за спиной.) Сейчас, все будет. Вика, Кузьмин. Идите сюда!

В и к а  и  К у з ь м и н  подходят.

С к р о б а т. О чем разговаривать будем?

Б р а т к а. Есть о чем поговорить.

С к р о б а т. Да ты сам хоть сядь, а то стоишь над душой.

Б р а т к а. А душа что… чует что-нибудь?

С к р о б а т. Не люблю, когда за спиной стоят. О чем разговор?

Б р а т к а. А хотя бы о тех подступах, которыми ты так интересуешься.

С к р о б а т. Что это значит?

Б р а т к а. Ты для кого эти сведения собираешь?

С к р о б а т. Ты что — шутишь? (Нащупывает в кармане пистолет.) Я обязан интересоваться боевой готовностью отряда.

Р у н е ц. Вынь руки из карманов!

С к р о б а т. Это еще что такое?

Р у н е ц. Вынь, тебе говорят! Ну!

Скробат медленно вынимает руки.

Б р а т к а. А это дай пока. (Отнимает пистолет.)

Р у н е ц. Положи на стол! Лапы положи на стол!

С к р о б а т. Вы что, с ума сошли?! (Кладет руки на стол.)

Р у н е ц. Наоборот, поумнели.

Т е т к а. Нам твой черный маникюр нравится.

Р у н е ц. Кого ты душил этими руками?

С к р о б а т. Я?! Душил!

Р у н е ц. Вспомни. В чей дом в черном балахоне приходил?

С к р о б а т. Что вы, товарищи! В каком балахоне?

Т е т к а. Подлая тварь. Еще товарищами смеет называть.

Р у н е ц. В СД чего ходил?

С к р о б а т. Когда? Кто это видел?

Р у н е ц. Муж этой женщины, которого ты на тот свет за это отправил. Товарищ Микита.

К у з ь м и н. Ох! Так это… (Бросается к Скробату.)

Б р а т к а (удерживает его). Сядь!

А л е н а. Ты думал — правду в землю зарыл, а она наружу вышла.

К у з ь м и н (падает на колени перед Аленой). Казни меня, мать! Я убил Андрея Петровича.

А л е н а (в ужасе). Ты!

В и к а. Это неправда, Саша! Ты не убивал!

К у з ь м и н. Это правда, Вика.

Р у н е ц. Смертный приговор вынесла подпольная организация. Кузьмину было поручено привести его в исполнение. Мы одинаково виноваты и со скорбью склоняем головы перед памятью нашего товарища, перед горем жены и дочери. Этот гад оклеветал его.

А л е н а. Ваше раскаяние не заживит моих ран. Простить вас тяжело и проклинать не хочу. Пусть навеки… навеки будет проклят тот, кто принес нам горе и страдания. И те изверги, что продали свою совесть врагу.

Т е т к а. Записку подсунул, провокатор проклятый.

Р у н е ц. Вот ее настоящая записка. (Читает.) «Родные мои — Усатый, Тетка, Алена Степановна, Братка, Микита…» Слышите: «Микита». «Шлю вам свой последний привет. Завтра, когда солнце озарит нашу измученную землю, меня уже не будет на свете. Они возьмут мою жизнь, но не вырвут из моей груди веру в нашу победу, в наше счастье, в светлое будущее человечества. Прощайте навсегда, дорогие мои! Отомстите за меня, за все обиды и страдания нашего народа».

Все глубоко взволнованы. Длительная пауза.

Что же ты молчишь, гад? Может, и теперь еще будешь отпираться?

С к р о б а т. Все… Конец мой пришел. Об одном жалею: что не умер честным человеком. Была у меня такая возможность.

Р у н е ц. Как предателем стал?

С к р о б а т. Пытки не вынес. Испугался. Думал, что всему конец. Упал, а встать не смог. Их боялся и вас боялся. Боялся смерти, боялся пыток. А больше всего боялся, чтобы люди не узнали.

Р у н е ц. И ничего этого ты не избежал.

А л е н а. Куда дочь девал, ирод?

С к р о б а т. Ее нет в живых.

А л е н а. Ты ее убил?

С к р о б а т. Она не могла жить, зная, кто я такой.

Алена рыдает.

Р у н е ц. Провокация на кладбище — твое дело?

С к р о б а т. Мое.

Б р а т к а. Сюда зачем пришел?

С к р о б а т. Чтобы потом их привести.

Р у н е ц. Начал с малодушия и кончил предательством. Таков твой позорный конец, Скробат-Неманский. И когда солнце свободы снова засияет над нашей землей, не твое сердце согреют его лучи. Не твои дети прижмутся к груди своего отца, гордясь его подвигами. Народ прославит своих героев — живых и мертвых, а тебя, если кто и вспомнит, так только с проклятиями на устах. Какой приговор вынесем предателю?

Б р а т к а. Смерть!

Т е т к а. Смерть!

К у з ь м и н. Смерть.

В и к а. Смерть.

С к р о б а т а  уводят.

Б р а т к а. Вон, ведут и того. (Смотрит на часы.) Сейчас будут передавать последние известия.

Входят  р а д и с т  и за ним  Ч е п и к  с винтовкой на изготовку.

(Открывает дверь землянки. Радисту.) Сейчас решится твоя судьба.

Из землянки, где находится приемник, доносится голос диктора, который сообщает об отдельных боевых эпизодах на фронте и в тылу врага.

Р у н е ц. Тише, товарищи!

Все напряженно слушают.

Г о л о с  д и к т о р а. Народные мстители из отряда, которым командует товарищ Б., напали на полицейскую казарму в населенном пункте М. Убито восемь полицейских, захвачено шестнадцать винтовок, два ручных пулемета и большое количество патронов. Смерть немецким оккупантам!

Б р а т к а (радисту). Прости, друг! Давай, я тебя поцелую.

Крепко обнялись.

Р у н е ц (радисту). А теперь передавай Центральному Комитету Коммунистической партии, что предатель Родины Скробат-Неманский по приговору коммунистов-подпольщиков расстрелян. Подпольная организация продолжает борьбу в тылу врага.

З а н а в е с.

1957

Перевод автора.

ВРАТА БЕССМЕРТИЯ

Фантастическая комедия в четырех картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

БОРИС ПЕТРОВИЧ ДОБРЫЯН — геронтолог.

ВЛАДИМИР ФЕДОРОВИЧ ОБОДОВСКИЙ — генетик.

ПАВЕЛ АНТОНОВИЧ БОБРОВИЧ — экономист.

КЛАВДИЯ ПЕТРОВНА КУДРИЦКАЯ — медик.

АЛЕКСАНДР ПАВЛОВИЧ ВАРАКСА — филолог.

ИВАН КИРИЛЛОВИЧ ЗМИТРУК — физик, пожилой человек.

КУЗЬМА ЗАХАРОВИЧ АДАМЕЙКА — немолодой кандидат наук.

ГЕНКА — младший научный сотрудник.

НАТАША — младший научный сотрудник.

МАРИНА СЕРГЕЕВНА — жена Добрыяна.

МЯКИШЕВА — профсоюзный работник.

СИДОРОВИЧ — рабочий, ударник коммунистического труда.

АЛЕНА МАКСИМОВНА — колхозница-пенсионерка.

СКОРОСПЕЙ — старый знакомый Добрыяна.

ДОЖИВАЛОВ — пенсионер из военных.

КАРАВКИН — хозяйственник.

ВАСИЛИЙ ДОРОФЕЕВИЧ ТОРГАЛО — некто из бывших.

АВДОТЬЯ СТЕПАНОВНА ЗАСТРЕМИЛОВА — его знакомая.

АНТОНИНА ВАСИЛЬЕВНА — секретарь Добрыяна.

ГАРРИ БОЛДВИН — корреспондент.

ШУСТИК — шофер-левак.

ВАСЮК — бизнесмен по случаю.

ОДИН ИЗ ОЧЕРЕДИ.

БАНКИР.

АНТОН ИВАНОВИЧ.

МАДАМ.

ОН и ОНА.

ПЕРВАЯ КАРТИНА

Лаборатория Добрыяна.

Д о б р ы я н  сидит в кресле, прикрыв лицо рукой, — то ли в дремоте, то ли в раздумье. Он счастлив. Осуществилась его мечта. Свершилось нечто такое, результаты чего теперь еще невозможно предвидеть. Душа его словно озарена необычным светом, наполнена чарующими звуками.

Открывается дверь, и в лабораторию входит  Н а т а ш а. Увидев Добрыяна в таком состоянии, она на цыпочках выходит и прикрывает за собой дверь. Это отразилось в подсознании Добрыяна. Он пытается что-то вымолвить и открывает глаза. Исчезают чарующие звуки и свет. Все приобретает обычный вид, но очарование не проходит. Добрыян видит в зале людей и выходит на авансцену.

Д о б р ы я н. Люди!

Пауза. В зале тишина.

Я вас люблю.

Г о л о с  и з  з а л а. Мы вас — также.

Д о б р ы я н. Я принес вам благую весть. Свершилось чудо. Вот здесь, в лаборатории. Это — место моих страданий и радостей, сладких мечтаний и горьких разочарований. О чем я мечтал? О том, как продлить вашу жизнь. И вот вы можете себя поздравить. Наши многолетние исследования успешно завершены и результаты их признаны великим открытием.

Г о л о с  с  г а л е р к и. И сколько же мы будем жить?

Д о б р ы я н. Вечно. Да-да, товарищи, я не шучу. Нам удалось открыть закон бессмертия. Бессмертие! Кто о нем не мечтал! С тех пор как человек стал человеком, он не может примириться со смертью. Даже если видит труп подобного себе, он не верит, что все кончено. Не может быть, чтобы бесследно исчезло такое чудо, как человеческая жизнь. В утешение себе он изобрел миф о бессмертии души, который проповедуют почти все религии. Человек всегда стремится распространить свою жизнь за пределы физического существования. И он в той или иной мере достигает этого. Тем, что дает жизнь следующему поколению. Тем, что совершает добрые дела, благодаря чему его имя остается в памяти людей после его смерти. Но человеку этого мало. Он хочет жить физически, сам, своей персоной. Жить и никогда не умирать. (Наташе, которая только что вошла.) Как там наш бессмертный после процедуры?

Н а т а ш а. Все в порядке, Борис Петрович.

Д о б р ы я н (зрителям). Это моя помощница. Наташа. Младший научный сотрудник. (Наташе.) Садитесь. Ваша помощь мне еще будет нужна. (Зрителям.) Так вот, человек хочет жить и никогда не умирать. А кто же ему мешает? А мешает ему, ответите вы, закон природы, в силу которого все живое должно умереть. Все — от хлореллы до секвойи, от червя до академика. А действительно ли смерть является неизбежным концом нашего существования? От чего умирают люди? От холеры, от оспы, от туберкулеза, от тифа. Эти болезни медицина обуздала, и они не являются препятствием для бессмертия. А еще — от инфаркта, от инсульта, от рака. А кто умирает от этих болезней? Они одолевают организм подношенный, ослабленный, как опенки — гнилой пень. Значит, почву им подготавливает старение.

О б о д о в с к и й (из зала). А что такое старение?

Д о б р ы я н. Вот в этом и заключалась наша задача, Владимир Федорович: разгадать механизм старения. Разгадать и овладеть им.

О б о д о в с к и й (иронически). Всего только?

Д о б р ы я н (в тон ему). Да, всего-навсего. Жизнь, как вы знаете, это белковый обмен, происходящий в организме постоянно и беспрерывно. Но коварная природа, забирая у нас жизненную материю, дает нам взамен каждый раз то же самое, да немножко не то. Не той кондиции. В результате в клетках организма происходят необратимые изменения, препятствующие его полному обновлению. Вот мы и поставили себе цель — добиться, так оказать, справедливого обмена, чтобы наш организм, ничего не теряя, обновлялся на том же уровне. Тогда не будет старости и не будет так называемой естественной смерти.

Г о л о с  с  г а л е р к и. А неестественная будет?

Д о б р ы я н. Если вас раздавит автобус или испепелит атомная бомба, то вряд ли вы сможете рассчитывать на бессмертие.

К у д р и ц к а я (из зала). Но от естественной смерти вы нас избавите?

Д о б р ы я н. Вас, Клавдия Петровна, обязательно. По знакомству. Результаты наших исследований дают нам право ответить на это положительно.

В а р а к с а (из зала). Это похоже на мистификацию. Нет ли у вас, Борис Петрович, каких-либо доказательств?

Д о б р ы я н. Тема эта закрытая, Александр Павлович, поэтому я могу говорить здесь только о результатах, не раскрывая самого секрета. Коротко могу сказать, что мы добились этих результатов воздействием на белковые ферменты, управляющие всеми процессами обмена. А доказательства кое-какие есть. Наташа, покажите, пожалуйста, доказательство.

Н а т а ш а. А вот оно. (Ставит на стол клетку.)

Д о б р ы я н. Это крыса, товарищи. Белая, как вы видите. Самец. За долголетие мы его прозвали Мафусаилом. Если верить Библии, был такой долгожитель. Наш Мафусаил прожил четыре крысиных века, и ему давно уже пора умирать, а он — как огурчик. Шерсть блестящая, сам жизнерадостный, все органы и железы функционируют нормально. Дает полноценное здоровое потомство. Первое рожденное им поколение тоже прожило уже больше трех веков. Крысиных, конечно. И весь секрет в справедливом обмене, который нам удалось усовершенствовать.

К у д р и ц к а я. Может быть, вы нам и человека бессмертного покажете?

Д о б р ы я н. С человеком дело сложнее, Клавдия Петровна. У крысы короткая жизнь и быстрая смена поколений. На ней легче проследить. Но что касается обмена, так то ли у крысы, то ли у человека, принципиальной разницы нет. Между прочим, с людьми мы тоже проводим клинические исследования. О поколениях тут еще говорить рано, но за десять лет наши подопечные нисколько не постарели. Очень отрадно, что при этом не наблюдается никаких нежелательных побочных явлений.

А д а м е й к а. Значит, мы можем считать себя бессмертными?

Д о б р ы я н. Считайте на здоровье. А мы постараемся, чтобы это осуществилось.

Б о б р о в и ч (из зала). А не много ли наберется всех нас — бессмертных?

Д о б р ы я н (зрителям). Павел Антонович — экономист. У него своя точка зрения.

О б о д о в с к и й. Меня как генетика интересует другое…

Д о б р ы я н. Вот и дискуссия начинается. Прошу оппонентов сюда, в лабораторию. Павел Антонович, Клавдия Петровна, Владимир Федорович, Кузьма Захарович! Геннадий, вы же свой человек.

Бобрович, Кудрицкая, Ободовский, Варакса, Адамейка, Генка поднимаются на сцену.

Прошу всех садиться. Владимир Федорович, вы хотели что-то сказать.

О б о д о в с к и й. Говоря о бессмертии, вы, Борис Петрович, имеете в виду индивидуум и ничего не сказали о судьбе вида. Если индивидуум будет жить вечно, то как будет обстоять дело с эволюцией вида? Как будет обновляться род человеческий?

Д о б р ы я н. Я полагаю, что вы и ответите на свой вопрос.

О б о д о в с к и й. С одной стороны, будут рождаться новые поколения, а с другой — не будут умирать старьте. В одном обществе рядом с людьми новой генерации будут жить старые обезьяны.

А д а м е й к а. Это значит — мы.

О б о д о в с к и й. Будут жить старые обезьяны со своими старыми взглядами, привычками, предрассудками. Да еще будут плодить себе подобных.

К у д р и ц к а я. Ну, когда еще то будет.

А д а м е й к а. Будет или нет, а мы уже сегодня будем голову ломать.

О б о д о в с к и й. Голову ломать приходится. Бессмертие — это такая проблема, что мы должны думать в масштабе вечности. И за все человечество.

Г е н к а. Давайте все-таки жить прежде всего. А думать о виде… Для этого у нас будет целая вечность.

О б о д о в с к и й. Индивидуум решает спор в свою пользу: я хочу жить вечно, а человечество пусть вырождается.

К у д р и ц к а я. Да будем ли мы еще способны, как вы говорите, плодить себе подобных?

Б о б р о в и ч. А почему нет? Мафусаил же этих способностей не утратил.

К у д р и ц к а я. Рожать целую вечность — это, я вам скажу, тоже не большое удовольствие.

Б о б р о в и ч. Это ваша добрая воля: не хотите, не рожайте.

К у д р и ц к а я. Если у тебя все в норме, как у этого красавца (указывает на крысу), так куда ты денешься.

Б о б р о в и ч. Ясно. Будем равняться на Мафусаила.

А д а м е й к а. Когда бог сотворил Адама и Еву, он дал им наказ: плодитесь, размножайтесь, населяйте землю и господствуйте над ней. Будем жить по закону божьему.

Б о б р о в и ч. Уважаемые энтузиасты по части размножения! Я экономист. Могу увлекаться и романтикой, но свои романтические увлечения всегда проверяю статистическими данными. Вот и вам хочу подбросить несколько цифр. Клавдия Петровна, как часто женщина может рожать? Чрезмерно себя не обременяя.

К у д р и ц к а я. Я думаю, раз в три-четыре года может рожать.

Б о б р о в и ч. При условии, что люди не будут умирать и все взрослые женщины будут рожать раз в три-четыре года, за двадцать лет население увеличится в три раза.

Г е н к а. Это не страшно.

Б о б р о в и ч. Таким образом, за сто лет население нашей республики увеличится в двести сорок три раза и составит два миллиарда сто восемьдесят семь миллионов человек.

Г е н к а. Миллиарда!?

Б о б р о в и ч. Да, миллиарда.

В а р а к с а. Тут что-то не так.

Б о б р о в и ч. Все так, Александр Павлович. Возьмите девять миллионов нашего населения и помножьте на три в пятой степени. Получите искомое.

К у д р и ц к а я. А почему в пятой?

Б о б р о в и ч. Потому что в столетии пять двадцатилетий.

В а р а к с а (подсчитывает). Действительно — два миллиарда сто восемьдесят семь миллионов.

А д а м е й к а. И никуда не денешься.

Г е н к а. Еще, пожалуй, можно дышать.

Б о б р о в и ч. А чем я вас кормить буду?

Г е н к а. Синтетической микроколбасой.

Б о б р о в и ч. Два миллиарда костюмов где я вам возьму?

Г е н к а. Климат изменим, без штанов обойдемся.

Б о б р о в и ч. Тут и трусов не напасешься.

А д а м е й к а. Сдрейфил, товарищ начальник.

К у д р и ц к а я. Экономика, видно, не доросла еще до бессмертия.

Б о б р о в и ч. Так как — будем дальше размножаться?

Г е н к а. По силе возможности.

В а р а к с а. Какая уж тут возможность — десять тысяч душ на квадратный километр.

К у д р и ц к а я. Так что же делать?

Г е н к а. Товарищи! Есть выход!

Все с недоверием смотрят на него.

Вернемся к каннибализму.

О б о д о в с к и й. Юмор висельника.

Г е н к а. Так мы сразу убиваем двух зайцев: разрешаем проблему питания и регулируем рост населения.

Н а т а ш а. Какое же это бессмертие, если тебя сожрут?

Г е н к а. Почему же меня? Того, кто повкуснее.

К у д р и ц к а я. Вы циник, молодой человек. Даже шутить так, и то непристойно.

Г е н к а. А что мне делать, если такая ситуация?

Б о б р о в и ч. Можно ведь по-иному регулировать рост населения.

Г е н к а. Например?

Б о б р о в и ч. Есть разные способы.

А д а м е й к а. Стерилизация?

Б о б р о в и ч. А хоть бы и так.

Г е н к а. Спасайся, кто может!

А д а м е й к а. Так, может быть, с вас и начнем, Павел Антонович?

В а р а к с а. Борис Петрович только что подарил нам бессмертие, а вы хотите лишить радости жизни.

Д о б р ы я н. Это нецелесообразно и по другой причине. Бессмертие возможно только при условии, если все эндокринные железы функционируют нормально.

Г е н к а (указывает на крысу). Как у него.

Д о б р ы я н. Совершенно верно.

А д а м е й к а. Так что берегите свои эндокринные железы, Павел Антонович.

Б о б р о в и ч. Наконец, и рожать можно не в четыре года раз, а, скажем, в пятьдесят.

К у д р и ц к а я. Что там еще с тобой станется за пятьдесят лет.

А д а м е й к а. Чего доброго, технология изменится. Фабричным способом начнут людей производить. А здесь ведь речь идет о кустарных изделиях. Таких, как мы с вами. Как им обеспечить бессмертие.

Д о б р ы я н. Опять же я должен предупредить. Бессмертие — дело весьма тонкое. Грубое вмешательство в физиологические процессы организма может все испортить.

В а р а к с а. С вашим предложением, Павел Антонович, нельзя согласиться и по моральным соображениям. Мы хотим жить вечно, а потому отказываемся давать жизнь себе подобным. А может быть, те, что не появятся на свет по нашей вине, были бы во сто крат талантливее нас.

Б о б р о в и ч. Ну что ж, вы — биологи, вы — социологи, вы и решайте. Рожайте, как вам угодно, а мне ясно одно: на всех бессмертия не хватит.

А д а м е й к а. Кому же хватит, а кому нет?

Д о б р ы я н. Решать это будем не мы.

А д а м е й к а. А кто?

Д о б р ы я н. Вероятно, какая-то высокая инстанция.

А д а м е й к а. Словом, да здравствует бессмертная крыса, а у нас по бороде текло, да в рот не попало.

В а р а к с а. Это трудно себе представить, товарищи, но вскоре роковая черта разделит людей, в том числе и здесь присутствующих, на бессмертных и простых смертных.

А д а м е й к а. Вот жил человек, работал и ни о чем не думал, а теперь такое чувство, словно тебя к смертной казни приговорили.

Д о б р ы я н. Почему же именно вас, Кузьма Захарович?

А д а м е й к а. Видите ли, Борис Петрович… Человек я уже немолодой, железами особенно похвастать не могу, а новых же вы мне не вставите.

Д о б р ы я н. К сожалению. Не имею такой возможности.

А д а м е й к а (с сарказмом). Хорошо хоть, что меня стерилизовать не надо.

К у д р и ц к а я. Разрешите мне немного пофилософствовать, Борис Петрович.

Д о б р ы я н. Пожалуйста, Клавдия Петровна. Момент самый подходящий.

К у д р и ц к а я. Вот вы говорили, Александр Павлович, о морали. Правильно. Эгоизм — это отвратительное явление. Но что такое эгоизм? И что такое вообще мораль? Вероятно, при бессмертии мы будем вкладывать в это понятие не совсем то, что вкладываем теперь. У бессмертного общества будет своя мораль, соответствующая его интересам. Теперь мы, например, с почтением относимся к старости. Но старость же у нас не вечная. Мы щадим и бережем старого человека, зная, что он от нас скоро уйдет. Но посадить себе на шею на веки вечные миллионы старых, нетрудоспособных людей — вряд ли это будет в интересах общества. Поэтому люди, находящиеся в таком состоянии, мне кажется, и претендовать не должны на бессмертие.

А д а м е й к а. Значит, на мыло. Падающего толкни, как сказал один несознательный человек.

К у д р и ц к а я. Дорогой Кузьма Захарович! Я ведь не вас имею в виду. Вы — прекрасный человек, и я ничего против не имею, если вы будете жить вечно. Я по поводу морали… В том смысле, что это понятие историческое. Возьмем, к примеру, брак. Теперь мы заботимся о том, чтобы прочной была семья. Если муж с женой расходятся, мы стараемся их примирить. Так что же, и от бессмертных мы будем требовать нерушимости брака? Да за тысячу лет может и опротиветь тебе твой напарник.

Д о б р ы я н. Вы, Клавдия Петровна, в такие философские дебри завели нас, что и не выбраться.

Г е н к а. У меня, Борис Петрович, более актуальный вопрос. Что будет, если я, простой смертный, женюсь на бессмертной Наташе?

Н а т а ш а. Спроси еще, пойду ли я за тебя.

Г е н к а. Допустим, что ты посоветуешься с мамой и согласишься.

Д о б р ы я н. Придет время, вы состаритесь и умрете, а Наташа подыщет себе другого.

Г е н к а. А что будет с нашими детками?

Д о б р ы я н. В наших исследованиях, как вы знаете, первое потомство Мафусаила живет уже больше трех веков. Будем надеяться, что и ваши детки будут бессмертны. Но их еще надо иметь. Что можно оказать в заключение нашей беседы? Всем нам стало ясно — это с цифрами в руках доказал Павел Антонович, — что, как он выразился, бессмертия на всех не хватит. И тут возникает вопрос: как делить людей на бессмертных и смертных? Кто это будет делать? Чем руководствоваться?

В а р а к с а. Пусть народ скажет свое слово.

Д о б р ы я н. Один критерий для меня ясен. Это состояние организма. Старость, к сожалению, процесс необратимый. Его можно приостановить, но нельзя повернуть вспять. Если человек переступил определенную грань, тут ничего не поделаешь. Так что вы, Клавдия Петровна, напрасно беспокоились насчет стариков. Их участь решила сама природа. Наша задача — продлить их жизнь насколько возможно, позаботиться, чтобы старость не была для них тяжелым бременем; создать условия, чтобы они могли поделиться своими знаниями, своим богатым жизненным опытом с теми, кто пришел им на смену. Но и нестарые далеко не все вместятся в возможные пределы. И кто-то должен производить такой отбор.

З м и т р у к (входит, отдувается). Привет бессмертным! (Пожимает всем руки.)

Д о б р ы я н. Сам бог принес вас сюда, Иван Кириллович.

З м и т р у к. Я что-то не заметил, чтобы он меня нес. Сам взбирался на третий этаж.

Д о б р ы я н. У нас тут сложные проблемы возникли.

З м и т р у к. Проблемы, проблемы… Мне свои покоя не дают!

К у д р и ц к а я. Элементарные частицы беспокоят?

З м и т р у к. Да, элементарные. А я вот и с элементарными не могу управиться.

Д о б р ы я н. Как вы думаете, Иван Кириллович, можно всем обещать бессмертие?

З м и т р у к. А что оказало ваше совещание?

Б о б р о в и ч. Десять тысяч человек на квадратный километр. Правда, это через сто лет.

З м и т р у к. Веселая перспектива. И вовсе не такая далекая.

Д о б р ы я н. Мы тоже считаем, что это невозможно.

З м и т р у к. И несправедливо было бы. Даровать бессмертие бюрократу, тунеядцу, вору, бандиту — да разве вы ради них совершали свой подвиг?

Д о б р ы я н. А кто будет отделять овец от козлищ?

З м и т р у к. Люди. Пусть сами люди назовут достойных бессмертия. В конечной инстанции это может быть какой-нибудь комитет. Скажем, Комитет по делам бессмертия. По-моему, неплохо звучит. Так что в скором времени мы все предстанем пред ваши ясные очи, Борис Петрович.

Д о б р ы я н. Почему же пред мои, Иван Кириллович?

З м и т р у к. А кого же нам еще искать? Сами заварили бессмертную кашу, сами и расхлебывайте. Если у меня спросят, я только вас буду рекомендовать.

Д о б р ы я н. Страшно, Иван Кириллович.

З м и т р у к. А вы чувствуйте себя, как председатель жюри, которое присуждает бессмертие тому, кто его заслужил.

Д о б р ы я н. А других обрекает на смерть.

З м и т р у к. На смерть обрек их сам господь бог, который еще Адаму оказал: «Ты есть прах. Из земли взят и в землю возвратишься».

Д о б р ы я н. Я мог избавить их от смерти и не сделал этого.

З м и т р у к. Я вам сочувствую. Решать судьбы миллионов — это дело нелегкое.

Б о б р о в и ч. У Бориса Петровича щекотливое положение. Председатель жюри сам себе премии не присуждает.

З м и т р у к. Вы о бессмертии самого автора?

Д о б р ы я н. Второго бессмертия я все равно не открою, так какой смысл наделять меня вечной жизнью?

К у д р и ц к а я. Наделал делов и — будьте здоровы! Нет, голубчик! Мы еще не знаем, чем обернется это бессмертие. А что, если придется вернуться в первобытное состояние? Так как мы без вас?

Д о б р ы я н. Если уж на мою долю выпадает возглавлять это судилище, так я предпочел бы делать это с чистой совестью, как лицо незаинтересованное.

З м и т р у к. Давайте же будем насиловать совесть Бориса Петровича. Умирать же он не сегодня собирается. Народ и о нем окажет свое слово. Я, Борис Петрович, хочу обратить ваше внимание на одно обстоятельство. Лично я не сомневаюсь в серьезности ваших исследований, но есть люди, и довольно высокого ранга, для которых ваша крыса не является убедительной.

Д о б р ы я н. Для них крыса — это вредный грызун и разносчик заразы, увидев которого, их жены лезут на стулья и поднимают визг.

З м и т р у к. Я профан в этом деле, но кое-кто считает, что переносить крысиные качества на человека неправомерно.

Д о б р ы я н. Как вы сами хорошо знаете, Иван Кириллович, науку делают не ранги, а ученые-специалисты, которые знают, что можно переносить, а чего нельзя.

З м и т р у к. Прошу прощения. Я просто хотел предупредить, что с этой стороны могут прощупывать вас ваши оппоненты.

Д о б р ы я н. Спасибо, Иван Кириллович. Но у нас насчет этого есть заключение компетентных органов.

З м и т р у к. Желаю успешно внедрить ваше бессмертие в наше пока что смертное тело. (Прощается и уходит.)

За ним уходят остальные, кроме Добрыяна.

Д о б р ы я н (зрителям). Вот так, дорогие товарищи. Не можем мы всем вам обеспечить бессмертие. Земля не выдержит. Да не все и достойны его. Придется вам самим решать, кто его заслужил.

ВТОРАЯ КАРТИНА

Квартира Добрыяна. Утро. Настойчиво звонит телефон. Входит  М а р и н а  С е р г е е в н а, берет трубку.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Слушаю. Борис Петрович еще не проснулся. Да, не выспался… Ему всю ночь звонили… Да, по поводу бессмертия. Вы тоже? Позвоните, пожалуйста, позже… Прошу прощения, товарищ генерал, но я не могу его будить… Это вы здорово придумали. (Кладет трубку.)

Д о б р ы я н (входит). Кто там еще?

М а р и н а  С е р г е е в н а. Генерал. Бессмертия требует.

Д о б р ы я н. Какой такой генерал?

М а р и н а  С е р г е е в н а. Видно, отставной какой-нибудь. Времени у него много. Говорит, буду звонить, пока не добьюсь.

Д о б р ы я н. Тяжелый случай.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Поспал бы еще. Сам скоро ноги протянешь из-за этого бессмертия.

Д о б р ы я н. Кому-нибудь оно пригодится и после меня.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Еще бы!

Слышен телефонный звонок.

Вот, пожалуйста!

Д о б р ы я н (берет трубку). Слушаю. Да. Я вас слушаю, товарищ генерал… Встал… с вашей помощью. Говорите, пожалуйста, спокойнее, я ничего не разберу. Я бессмертие не распределяю… Я открыл закон, но не распоряжаюсь судьбами людей… Допускаю, что вы — самый лучший из генералов, но не мне в этом разбираться… Возможно, встретимся… Генерал-майор Доживалов? Да, да… Ну я рад, что у нас в запасе есть такие боевые генералы… Будьте здоровы. (Кладет трубку.) А почерк вроде не генеральский.

М а р и н а  С е р г е е в н а (подходит к мужу, треплет ему волосы). Может, вздремнешь еще?

Д о б р ы я н (смотрит на часы). В институт надо. Ты не представляешь, что там делается.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Боря, неужели это правда?

Д о б р ы я н. Что?

М а р и н а  С е р г е е в н а. Что мы будем жить вечно.

Д о б р ы я н. Кто-то будет.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Мы-то уж, наверное, будем.

Добрыян молчит.

Подумать страшно. Вечность… Это как безбрежный океан… Плывешь, плывешь, а конца все нет… И никогда, никогда не будет…

Д о б р ы я н. Похоже.

М а р и н а  С е р г е е в н а. А что делать?

Д о б р ы я н. Не понимаю.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Занятие какое-то надо иметь.

Д о б р ы я н. Будем жить, так и занятие будет.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Вечно обед тебе готовить?

Д о б р ы я н. Обед готовить будет кому.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Значит, мне и этого не останется? Для большой жизни и дело нужно большое… Чтобы всего захватило.

Д о б р ы я н. Это правильно.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Давай подбирать мне специальность.

Д о б р ы я н. Выбирай, какая тебе нравится.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Времени много, любой можно овладеть.

Д о б р ы я н. И не одной.

М а р и н а  С е р г е е в н а. А что, если надоест плыть?

Д о б р ы я н. Куда?

М а р и н а  С е р г е е в н а. В безбрежность. Так опротивеет, что невмоготу?

Д о б р ы я н. Я не знаю, может ли так быть.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Тогда за борт, в пучину? В другую вечность?

Д о б р ы я н. Это будет уже антивечность.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Но буду я иметь на это право?

Д о б р ы я н. Думаю, что будешь. Но зачем такие мрачные мысли? Давай лучше о чем-либо другом.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Деток бы нам теперь… Нет нашего Валерика. Это сколько бы ему было уже!

Д о б р ы я н. Двадцать четыре.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Кем бы он мог быть, как ты думаешь?

Д о б р ы я н. По возрасту мог бы уже аспирантом быть.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Может, и внук был бы уже.

Д о б р ы я н. Мог быть и внук.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Побоялась я больше рожать. Сначала жилось трудно, а потом думалось — поздно. Старость нагрянет, а дети малые. Теперь и в самом деле поздно. А сколько у нас могло быть внуков, правнуков, пра-пра-пра-правнуков. И все бессмертненькие.

Д о б р ы я н. Не растравляй себя, Мариша.

М а р и н а  С е р г е е в н а. А может, еще не поздно? Может можно вернуть мне жизненную силу? Ты ведь знаешь тайну всех этих секреций.

Д о б р ы я н. К великому сожалению, ничего сделать нельзя. Здесь как в юриспруденции: закон обратной силы не имеет.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Почему бы тебе раньше не открыть этот закон?

Д о б р ы я н. Раньше не получилось. Для некоторых еще совсем не поздно.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Боря, что ты сказал!

Д о б р ы я н. Я говорю, что он еще сослужит службу людям.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Мне страшно, Боря.

Д о б р ы я н. Мариша, что с тобой?

М а р и н а  С е р г е е в н а. Я совсем забыла. Для меня поздно, а для тебя же не поздно.

Д о б р ы я н. О чем ты говоришь?

М а р и н а  С е р г е е в н а. У тебя еще могут быть и пра-пра-правнуки.

Д о б р ы я н. Так что из этого следует?

М а р и н а  С е р г е е в н а. Но у тебя их не будет. Из-за меня.

Д о б р ы я н. Поверь, что мне не до пра-пра-пра… И меня это вовсе не волнует.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Меня волнует. Меня вечно… Страшно подумать, какое значение теперь имеет это слово! Меня вечно будет мучить совесть.

Д о б р ы я н. Вечно ты выдумаешь себе какую-нибудь проблему.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Это ты ее выдумал.

Д о б р ы я н. Что бы там ни случилось, в наших отношениях ничего не изменится. Поскольку это зависит от меня, конечно. Кто-то звонит. Открой, пожалуйста! (Уходит в соседнюю комнату.)

М а р и н а  С е р г е е в н а. Может быть, почтальон. (Выходит в переднюю. Оттуда слышен ее голос.) А, Наташа! Добрый день! Раздевайтесь.

Входит  Н а т а ш а.

Н а т а ш а. Борис Петрович дома?

М а р и н а  С е р г е е в н а. Боря, это Наташа. (Наташе.) Рано он вам понадобился сегодня.

Н а т а ш а. Важное дело, Марина Сергеевна.

Д о б р ы я н (входит). Что-нибудь случилось?

Н а т а ш а. Случилось, Борис Петрович.

Д о б р ы я н (встревожен). С Мафусаилом что-нибудь?

Н а т а ш а. Со мной.

Д о б р ы я н. Наташа, милая, что ж такое?

Н а т а ш а. Один великий ученый открыл закон бессмертия.

Д о б р ы я н. И что же дальше? Меня пугает ваш тон.

Н а т а ш а. И это многое перевернуло вверх дном.

Д о б р ы я н. У вас есть новая идея?

Н а т а ш а. Есть идея, Борис Петрович.

Д о б р ы я н. Мариша, извини, пожалуйста!

М а р и н а  С е р г е е в н а. Закрытая тематика? (Шутя грозит пальцем.) Ох, раскрою я когда-нибудь эту тематику! (Уходит.)

Н а т а ш а. Она в самом деле ревнует?

Д о б р ы я н. Меня? К вам? Да что вы! Разве вы не знаете Марины Сергеевны?

Н а т а ш а (оглядываясь на дверь). Не услышит?

Д о б р ы я н. Вы какая-то странная сегодня.

Н а т а ш а. Закрытая тематика.

Д о б р ы я н. Марина Сергеевна это понимает.

Н а т а ш а. Совершенно секретно. Прежде всего от нее.

Д о б р ы я н. Хватит вам меня интриговать.

Н а т а ш а (заметно волнуется). Хватит так хватит… Хорошо, что оба мы — биологи. Это облегчает мне задачу.

Д о б р ы я н. Я готов слушать. Вы уже достаточно меня подготовили.

Н а т а ш а. Я пришла, чтобы предложить вам себя.

Д о б р ы я н. Это как же понимать? В качестве объекта исследования?

Н а т а ш а. В качестве вашего вечного спутника.

Д о б р ы я н (смущен, протирает очки). Боюсь, что я вас неправильно понял.

Н а т а ш а. Если боитесь, значит, поняли.

Добрыян совсем растерялся.

А говорили, что подготовлены.

Д о б р ы я н. Признаюсь… это так необычно… Я не ожидал…

Н а т а ш а. От меня такого нахальства? Вы меня не знали, Борис Петрович. Вы просто меня не замечали. Вы видели только вашу крысу. А рядом с ней какое-то безликое и бесполое существо в белом халате. А что у него под халатом, этим вы не интересовались.

Д о б р ы я н. Ну, я приблизительно представлял…

Н а т а ш а. Что под этим халатом бьется живое, горячее сердце. Сто двадцать ударов в минуту.

Д о б р ы я н. Мне казалось, что пульс у вас нормальный.

Н а т а ш а. Сердце — это, конечно, чепуха. Гипербола, синекдоха, одним словом — метафора. Во всяком случае, не в нем дело. А в чем, вы сами хорошо знаете. Хоть мы и хомо сапиенс, но и в нас бушует тот самый инстинкт продолжения рода, что и в крысе.

Д о б р ы я н. И сапиенс, выходит, ни при чем?

Н а т а ш а. При чем. Но об этом после. Теперь я хочу довести до вашего сведения, что этот заложенный во мне могучий инстинкт избрал объектом вас.

Д о б р ы я н. И давно?

Н а т а ш а. Еще до бессмертия. С тех пор, как я стала с вами работать.

Д о б р ы я н. А что же он до сих пор не заявлял о себе?

Н а т а ш а. Бессмертие! Оно сняло все препоны.

Д о б р ы я н. Но вы же знаете, что вакансия занята, а совместительство запрещено.

Н а т а ш а. Вы решили укрыться от меня за этим шатким барьером? Этот барьер что-нибудь значил до бессмертия, а теперь утратил все свои значение.

Д о б р ы я н. Наконец, мой возраст…

Н а т а ш а. Бросьте, Борис Петрович, хвататься за соломинку. Я слежу за состоянием вашего здоровья. Знаю все ваши анализы, кардиограммы и заключения эндокринологов, все ваши биологические качества и физиологические возможности. Я знаю, что в порядке эксперимента вы обследовались на предмет бессмертия. Результаты обследования меня вполне удовлетворяют.

Д о б р ы я н. Оказывается, вы всесторонне вооружены.

Н а т а ш а. Без этого такую крепость не возьмешь. Теперь нам необходимо выяснить один кардинальный вопрос.

Д о б р ы я н. А именно?

Н а т а ш а. Могу ли я рассчитывать на вашу откровенность?

Д о б р ы я н. Постараюсь. Откровенность за откровенность.

Н а т а ш а. Как вы смотрите на меня как на особу другого пола?

Д о б р ы я н. Стараюсь не смотреть.

Н а т а ш а. А если бы не боялись?

Д о б р ы я н. Если бы я был Мафусаилом…

Н а т а ш а. Вы хотите сказать, что у Мафусаила нет зарегистрированной жены?

Д о б р ы я н. По-моему, это немаловажное обстоятельство.

Н а т а ш а. Прежде всего о вашем законном браке… Я на него не покушаюсь. Не требую развода. Не подстрекаю вас подсыпать мышьяку Марине Сергеевне или сжить ее со света иным способом. Марина Сергеевна — милая женщина, и пусть она живет, сколько ей господь бог запланировал. При бессмертии мои молодость останется со мной. Но ей для чего бессмертие? Чем она его заслужила? И какая польза обществу от того, что она не умрет? Молодой она уже не станет. Детей вам народить не сможет. А вас привяжет к себе на веки вечные. А вы же могли бы подарить человечеству талантливых, может быть даже гениальных потомков — детей, внуков, правнуков. Своей вечной преданностью старой бабе вы лишаете общества такого чудесного дара. Какая же это мораль? Это старые мещанские предрассудки, а не мораль бессмертного общества. Правильно о морали говорила Клавдия Петровна: многое будет выглядеть совсем по-иному. Я долго над этим думала и вот… пришла к вам.

Д о б р ы я н. Что касается бессмертия Марины Сергеевны, то вы упустили из виду одно важное обстоятельство. Помните, я говорил, что бессмертие возможно только в том случае, если все эндокринные железы функционируют нормально. К сожалению, Марина Сергеевна уже переступила этот рубеж. Я ей об этом не говорю и вас прошу не проговориться.

Н а т а ш а. Но если откроется возможность, вы все сделаете для Марины Сергеевны.

Д о б р ы я н. Я не вижу такой возможности.

Н а т а ш а. Значит, одно препятствие отпало. Во всяком случае, отпадет со временем.

Д о б р ы я н. Дело, однако, в том, что нам еще никто бессмертия не присудил.

Н а т а ш а. Это касается меня. С вами этого не может быть.

Д о б р ы я н. Почему не может быть? Я уже заявил в одной высокой инстанции, что не претендую на бессмертие.

Н а т а ш а. Кокетничаете, профессор. Это на вас не похоже.

Д о б р ы я н. Я совершенно серьезно.

Н а т а ш а. Абсурд. Люди захотят видеть своего кумира вечно живым.

Д о б р ы я н. Будут и такие, что захотят видеть меня мертвым.

Н а т а ш а. Это кто же?

Д о б р ы я н. Те, кому будет отказано в бессмертии. Наконец, я и сам могу отказаться, если бремя окажется не под силу мне.

Н а т а ш а. Бросил людям кость, а сам в кусты? Так, выходит?

Д о б р ы я н. Нельзя от меня требовать больше, чем я могу.

Н а т а ш а. Вы можете сделать меня бессмертной?

Д о б р ы я н. Я не раздаю бессмертия по знакомству.

Н а т а ш а. Значит, обрекаете на смерть?

Д о б р ы я н. Милая Наташа? Вы так меня ошеломили, ошарашили, огорошили, что я вам ничего более разумного сказать не могу.

Н а т а ш а. Развратная девка предлагает вам свои услуга. И вас это шокирует. Так это надо понимать?

Д о б р ы я н. Ну кто скажет, что вы развратная? Ни одного пятнышка я не замечал на вашей нравственности. Но строй мыслей у нас, видимо, разный. Вы живете уже завтрашним, а я сегодняшним, а может, и вчерашним. Мне ваше предложение кажется странным, экстравагантным, рассуждения чрезмерно рациональными.

Н а т а ш а. Что же, до свиданья, благочестивый старче! Простите, нарушила ваш покой. Пора кормить проклятую крысу.

Д о б р ы я н. Почему — проклятую?

Н а т а ш а. Возможно, что с этого дня я ее возненавижу.

Д о б р ы я н. Подумайте, что вы говорите! Вам доверили такое важное дело…

Н а т а ш а. Крысе бессмертие, а мне подыхать?

Д о б р ы я н. Наташа, вы меня пугаете.

Н а т а ш а. Ага, испугались? Не бойтесь, не отравлю. (Уходит.)

Д о б р ы я н (ходит по комнате). Ну и Наташа! Вот и знай, что у нее под халатом.

М а р и н а  С е р г е е в н а (входит). Ты чем-то взволнован.

Д о б р ы я н. Тут мне Наташа проблемку одну подбросила.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Она девушка сообразительная.

Д о б р ы я н. Более, чем ты можешь представить.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Вот бы кого тебе в бессмертные спутники.

Д о б р ы я н. Да что это такое сегодня!

М а р и н а  С е р г е е в н а. Чего ты? Я всегда говорила, что она мне нравится.

Д о б р ы я н. Давай оставим это. Есть дела более актуальные.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Самое актуальное теперь для тебя — позавтракать. А то побежишь натощак.

Д о б р ы я н. Стакан чаю.

М а р и н а  С е р г е е в н а (идя на кухню, посмотрела в окно). Народ чего-то собрался. Д о б р ы я н. Может, подбили кого?

М а р и н а  С е р г е е в н а. Сюда чего-то смотрят. Руками машут.

Д о б р ы я н. Не пожар ли?

М а р и н а  С е р г е е в н а. На пожар не похоже. Вроде приветствуют кого-то.

Д о б р ы я н. Пусть приветствуют. Пойду одеваться.

В передней слышен звонок.

М а р и н а  С е р г е е в н а. Еще кто-то. И позавтракать не дадут. (Выходит в переднюю, через минуту возвращается.) Какой-то мужчина. Говорит, по весьма важному делу, от которого зависит его и твоя судьба.

Д о б р ы я н. Что там еще такое? Покушение? Диверсия? Чепуха какая-нибудь. Пусть заходит.

К а р а в к и н (входит). Здравствуйте, Борис Петрович! Поздравляю вас с великим открытием! Моя фамилия — Каравкин. А ваша — у всех на устах. (Кивает на окно.) Видели, что делается? Еле пробился к вашей двери.

Д о б р ы я н. А что там такое?

К а р а в к и н. Не там, а здесь. Вы же бессмертие изобрели. Сегодня об этом по радио передавали.

Д о б р ы я н. Вот оно что!

М а р и н а  С е р г е е в н а. А я и радио не включала.

К а р а в к и н. Вот они и собрались.

Д о б р ы я н. Что, манифестация назначена?

К а р а в к и н. Ничего не назначено. Сами пришли. Вас приветствовать. А вернее — боятся, чтобы не опоздать. Думают, что бессмертие тут уже в пакетиках раздают. По полкило на рыло.

Д о б р ы я н. Что же мне надо делать?

К а р а в к и н. Ничего вам не делать. Вы уже сделали. Пусть они покричат. Это все в вашу пользу. Чем больше крика, тем больше славы. А мы с вами поговорим о сем, о том.

Д о б р ы я н. Вы намекали, что мне что-то угрожает?

К а р а в к и н. Вам угрожает смерть.

Д о б р ы я н. Как и всем смертным.

К а р а в к и н. Нет, как бессмертным.

Д о б р ы я н. Объясните, пожалуйста.

К а р а в к и н. Скажите, бессмертные люди будут есть пить?

Д о б р ы я н. Ну, конечно.

К а р а в к и н. Если будет что.

Д о б р ы я н. А почему же не будет?

К а р а в к и н. Вы можете выдумать бессмертие, но килограмм мяса для бессмертного вы же не выдумаете.

Д о б р ы я н. Будет бессмертие, так будет и материальная база.

К а р а в к и н. Так я же и есть база.

Д о б р ы я н. Не понимаю.

К а р а в к и н. Я — заведующий базой. И я их должен кормить.

Д о б р ы я н. Так они же будут бессмертными. А вы?

К а р а в к и н. Что за вопрос! Вы сделаете меня бессмертным.

Д о б р ы я н. Вы в этом уверены?

К а р а в к и н. Это в ваших интересах. Зачем вам брать какого-нибудь сопляка, когда есть опытный работник, который на этом деле собаку съел?

Д о б р ы я н. Собака — это, видно, не самое большое, что он съел.

К а р а в к и н. Ну, быка съел. Подумаешь! Так я же миллион народа кормлю. Будет миллиард, так и миллиард буду кормить. И вы на этом не потеряете.

Д о б р ы я н. Вы и мне подбросите что-нибудь?

К а р а в к и н. У вас будет все, что душе угодно. О семье тоже можете не беспокоиться.

Д о б р ы я н. Семья у меня небольшая. Правда, собака есть.

К а р а в к и н. Есть о чем говорить!

Д о б р ы я н. Здоровая. Мяса жрет — только давай.

К а р а в к и н. Если вы любите забавляться охотой и у вас будет целая псарня, так и ей хватит.

Д о б р ы я н. Есть, наверно, люди, что и теперь пользуются вашими услугами?

К а р а в к и н. Ну, услуга за услугу. Без этого не бывает. Вас, правда, нет в числе моих клиентов, но кто же знал, что вы станете такой знаменитостью.

Д о б р ы я н. Какая же услуга от меня требуется?

К а р а в к и н. Ну, что вы можете… Бессмертие. У меня и рекомендация есть. (Вынимает бумажку.) Пожалуйста.

Д о б р ы я н (читает). «Уважаемый Борис Петрович! Я думаю, что в вечное странствование по жизни нужно прихватить Каравкина. Нам, бессмертным, он весьма пригодится». Чья это подпись?

К а р а в к и н. Это пишет Антон Федорович.

Д о б р ы я н. А кто такой Антон Федорович?

К а р а в к и н. Как, вы не знаете Антона Федоровича?

Д о б р ы я н. Признаюсь, не знаю.

К а р а в к и н. Так я вам скажу, что вы много теряете.

Д о б р ы я н. Так… Значит, вы считаете, что своими добрыми делами заслужили бессмертие?

К а р а в к и н. Вот же и Антон Федорович вам пишет. Только прошу иметь в виду, что мне нужны опытные помощники.

Д о б р ы я н. Так их тоже в бессмертные?

К а р а в к и н. А что же делать?

Д о б р ы я н. И много их у вас?

К а р а в к и н. Вот тут заявление и небольшой список.

Д о б р ы я н (берет в руки список). Многовато… И все Каравкины?

К а р а в к и н. Не все… Но есть немного. Это все хорошие работники.

Д о б р ы я н. Каравкина Мария Захаровна. Год рождения… Ей сколько же лет?

К а р а в к и н. Это моя бабушка. Ей под девяносто. Но нельзя же обижать и старушку.

Д о б р ы я н. Леонид Каравкин… Это тоже работник?

К а р а в к и н. Будущий. Внук это. Ленька. Шестой год ему. Но не сомневайтесь, он весь в дедушку.

Д о б р ы я н. Что же мне делать с вашим заявлением?

К а р а в к и н. Напишите резолюцию.

Д о б р ы я н. Какую?

К а р а в к и н. Напишите, чтобы крепко было. Ну скажем: обеспечить бессмертие в первую очередь.

Д о б р ы я н. Пусть будет крепко. (Пишет.)

К а р а в к и н (берет бумажку). Большое вам спасибо. С умным человеком приятно дело иметь. (Читает резолюцию.) Что!? Пошел? Куда пошел?

Д о б р ы я н. Там написано.

К а р а в к и н. К чертовой матери?

Д о б р ы я н. Да. К чертовой матери. Вместе с бабушкой и внучком.

К а р а в к и н. Так, может быть, и с Антоном Федоровичем?

Д о б р ы я н. И с ним тоже.

К а р а в к и н. Хорошо же… Мы еще встретимся.

Д о б р ы я н. Я только об этом и мечтаю.

К а р а в к и н  уходит.

Фу, какая мерзость!

М а р и н а  С е р г е е в н а. Мерзость тоже хочет быть бессмертной.

Д о б р ы я н. Что, народ еще не разошелся?

М а р и н а  С е р г е е в н а. Нет. Как будто прибавилось даже. Может, тебе надо выйти?

Д о б р ы я н. К ним?

М а р и н а  С е р г е е в н а. Хотя бы на балкон.

Д о б р ы я н. И что делать?

М а р и н а  С е р г е е в н а. Скажи что-нибудь.

Д о б р ы я н. Обещать всем бессмертие? Это будет обман. Обещать только избранным? Это значит разочаровать, вызвать возмущение остальных.

М а р и н а  С е р г е е в н а. И не выйти нехорошо.

Д о б р ы я н. Не знаю, что я буду говорить. (Выходит на балкон.)

За сценой гул толпы, приветственные возгласы.

ТРЕТЬЯ КАРТИНА

Небольшая площадь в городе. Справа — здание поликлиники. В очереди люди — больше всего среднего возраста — с пузырьками, баночками, коробочками.

Г о л о с  и з  р е п р о д у к т о р а. Уважаемые граждане! К вашим заявлениям о зачислении в бессмертные должны быть приложены анализы: крови, мочи, желудочного сока, справки о состоянии желез внутренней секреции: щитовидной, зобной, поджелудочной, а также печени, почек, гипофиза. Просьба также представить характеристики с места работы. Чтобы удостоиться бессмертия, необходимо иметь не только чистые анализы, но и чистую совесть.

О д и н  и з  о ч е р е д и. Словом, не трать, куме, силы, спускайся на дно.

Ш у с т и к. Что, совесть не в порядке?

О д и н  и з  о ч е р е д и. Совесть как совесть… С железами надо разобраться. Еще гипофиз какой-то выдумали.

Ш у с т и к. Сам не разберешься, жену попроси. Она отберет, что ей надо.

О д и н  и з  о ч е р е д и. И зачем человеку столько желез! (Уходит.)

Ш у с т и к (окинув взглядом очередь). Сколько их здесь! И все в бессмертные лезут. Здорово, Банкир!

Б а н к и р. Не приставай.

Ш у с т и к. Не стесняйся, здесь все свои.

Б а н к и р. Заткни гавкало, говорю!

Ш у с т и к. В бессмертные подался?

Б а н к и р. А почему бы и нет?

Ш у с т и к. Бессмертие — это тебе не магазин, так просто не влезешь.

Б а н к и р (грозит кулаком). Ну, сволочь! (Уходит.)

Ш у с т и к (машет рукой). Пишите! (Идет дальше вдоль очереди.) Антону Ивановичу мое почтение!

Антон Иванович отворачивается, показывая свое нежелание разговаривать.

О, да вы поправились. Чтобы не сглазить, килограммов на двадцать, если не больше.

А н т о н  И в а н о в и ч. Это не ваше дело.

Ш у с т и к. Да я ничего. Дай вам бог и дальше. Только, говорят, в бессмертие дверь узкая. С таким животиком и застрять можно.

А н т о н  И в а н о в и ч. Я сейчас милиционера позову.

Ш у с т и к (с упреком). Милиционера… Эх, Антон Иванович! А помните, как я вас возил? Как мы с вами рыбку глушили, зайчиков на машине гоняли. А теперь — милиционера. А кого он хватать должен — тот милиционер?

А н т о н  И в а н о в и ч. Такого блатняка, как вы.

Ш у с т и к. Я уже схвачен. Схватили, в автоинспекцию завезли, права отобрали, — скачи здоров! А у вас же, Антон Иванович, все впереди. Но бессмертный комитет — он ведь строгий. Слышали, что по радио передавали? Ему все на стол выкладывай: печенку, селезенку, почки. Насчет почек я не сомневаюсь: они у вас как у быка. А вот совесть… А ее ведь тоже придется на стол выложить.

А н т о н  И в а н о в и ч. Чтоб ты провалился, выродок проклятый! (Уходит.)

Ш у с т и к. Еще одного доконал. (Стучит себя в грудь.) Вот бы кого председателем комитета избрать! (Присматривается к очереди.) А ну, кто тут еще мои знакомые?

Все опасливо оглядываются.

Пардон, мадам! Мы с вами где-то встречались.

М а д а м. Встречались.

Ш у с т и к. А где? Хоть убей, не помню.

М а д а м. В милиции.

Ш у с т и к. Замнем этот неприятный разговор. Желаю вам счастья в бессмертии. Вспомните там обо мне грешном. (Раскланивается и отходит.)

Входит  В а с ю к  с бутылкой в руках.

В а с ю к (осторожно оглядывается). Моча для анализов! Кому моча для анализов! Свеженькая. Сто граммов на рубль.

Ш у с т и к. Покажи, покажи! Чем это ты торгуешь?

В а с ю к. Во! Продукт первой необходимости. Своего производства.

Ш у с т и к. Местная промышленность. И как бизнес?

В а с ю к. Четвертую бутылку продаю.

Ш у с т и к. Да у тебя что… Фонтан забил?

Васюк шепчет что-то Шустику на ухо. Оба смеются.

Ну и ну! Неиссякаемый источник.

В а с ю к. Кому мочу для анализа?

На сцену с противоположных сторон входят  Т о р г а л о  и  З а с т р е м и л о в а.

Т о р г а л о. Добрый день, Авдотья Степановна!

З а с т р е м и л о в а. Здравствуйте, Василий Дорофеевич!

Т о р г а л о. Давно я вас не видел.

З а с т р е м и л о в а. Где вам на меня смотреть. На молодых заглядываетесь.

Т о р г а л о. Ох есть еще на что посмотреть. С юных лет влекла меня к вам неведомая сила. Семен отрезал мне пути-дороги.

З а с т р е м и л о в а. Умер, бедняга.

Т о р г а л о. Пухом ему земля. Вы тоже о бессмертии беспокоитесь?

З а с т р е м и л о в а. Я еще хотела бы пожить. Вечно не вечно, а годков с тысячу не мешало бы.

Т о р г а л о. Что ж, если железы позволяют…

З а с т р е м и л о в а. Железы, слава богу, в порядке.

Т о р г а л о. А я вот сомневаюсь. (Рассматривает пузырек на свет.) Цвет мне не нравится. Эритроциты чего доброго.

З а с т р е м и л о в а. Могу поделиться.

Т о р г а л о. Боюсь. Может, тут колдовство какое-нибудь.

Оба смеются.

Так что ж, Авдотья Степановна. Может быть, наши тропки теперь сойдутся? Семен, бедняга, уже не помешает.

З а с т р е м и л о в а. А ваша Анна Михайловна? Разве тоже?..

Т о р г а л о. Нет, еще шевелится. Но бессмертие ей противопоказано. Скоро развяжет мне руки. Так что ж, мне вечно так бобылем и прозябать?

З а с т р е м и л о в а. Вечность… Ее еще надо иметь.

Т о р г а л о. Думаю, что все будет в порядке. Если и подведет какая-нибудь железа, так по старому знакомству за меня есть еще кому слово замолвить. И записочку дадут, если потребуется.

З а с т р е м и л о в а. А мне вместо железы вы тоже записочку покажете?

Т о р г а л о. Можете не сомневаться, Авдотья Степановна. Тут без всякого обмана.

З а с т р е м и л о в а. Да я не беспокоюсь. Это не трудно и проверить.

Т о р г а л о. Так договорились?

З а с т р е м и л о в а. Не будем спешить, Василий Дорофеевич. Впереди ведь целая вечность.

В а с ю к. Кому мочу для анализов? Папаша, а у вас не тот цвет.

Т о р г а л о. Вы слышите! Он тоже заметил. Что вы скажете!

З а с т р е м и л о в а. Парень здоровый. Тут с эритроцитами, видно, все в порядке.

Т о р г а л о  с  В а с ю к о м  отходят в сторонку. Застремилова становится в очередь.

Входят  О н  и  О н а.

О н. Что здесь такое?

О н а. Очередь в вечность.

О н. На тот свет?

О н а. На этом организовали. Ты разве не слышал? По радио передавали.

О н. Болтали что-то.

О н а. И нам бы следовало подумать.

О н. Сюда становиться?

О н а. А что? Ради вечности ведь.

О н. Да тут полвечности в очереди простоишь.

О н а. Отказываешься от бессмертия?

О н. Так сюда? С пузырьками? Разве твой старикан не раздобудет оправки о наших железах?

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Приемная Добрыяна.

Г е н к а (входит). Мама моя — что творится!

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. А что?

Г е н к а. Столпотворение вавилонское. Своя своих не познаша. Нет того коллектива, той семьи, где бы люди не выясняли, кому жить вечно, а кому долго не артачиться и богу душу отдавать.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Мои соседи целую ночь шуровали. Он — кандидат в бессмертные, а она — бухгалтер и какая-то у ней недостача обнаружилась. Недостачу она покрыла, а пятно-то осталось. Так его бессмертие и улыбнулось.

Г е н к а. Так он что?

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. «Ты, говорит, меня живьем в могилу кладешь». «Вот и хорошо, — говорит она. — Вместе лежать будем». А так задрал бы нос и пошел бессмертную искать.

Г е н к а. Есть у меня пара знакомых. Голубки. Поклялись любить друг друга до самой смерти. А вышло, что она в бессмертные попала, а он за барьером остался. Так как ей теперь любить до смерти, если она бессмертная?

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Значит, до его смерти.

Г е н к а. Но как звучит такая клятва: « Я буду любить тебя до твоей смерти»?

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Так что же голубки?

Г е н к а. Подали заявление в комитет по делам бессмертия. Просят: туда или сюда, но чтобы вместе.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Значит, она бессмертием пожертвовала?

Г е н к а. Выходит.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Вот это любовь!

Г е н к а. А потом раскаиваться будет.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Что будет потом, никто не знает, но это — благородно, человечно, красиво.

Г е н к а. Заварил Борис Петрович кашу. Теперь, видно, и сам не рад.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Почему не рад? Величайшее открытие всех веков, как же тут не радоваться?

Г е н к а. Открытие-то открытие, но что с ним делать?

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Это пускай другие думают. Он свое сделал.

Г е н к а. Выпустил джинна из бутылки, с которым никто справиться не может. Пришел уже?

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Пришел. Запыхавшись, галстук на боку, пуговицы в пиджаке повырваны…

Г е н к а. Бессмертные? На ура подбрасывали?

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Смертные напали.

Г е н к а. За галстук брали?

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Из машины вытащили: давай бессмертие, а то мы вытряхнем из тебя твою бессмертную Душу.

Г е н к а. Вот она — голгофа великого открывателя. Раньше бы на костер поволокли. Вот и сделай добро людям.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Добро это у них по усам текло. Это ведь люди как бы второго сорта.

Г е н к а. Смертники? Как мы с вами?

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. А вы разве не попали в бессмертные?

Г е н к а. Недопрыгнул. Говорят, болтуны там не нужны.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Вы же помогаете Борису Петровичу.

Г е н к а. Люди алмазы добывают, но это не значит, что они могут их в карман класть.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Я вот думаю — а что, если такой бессмертный вдруг свихнется.

Г е н к а. Например?

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Мало ли что. Пить начнет или развратничать.

Г е н к а. Я думаю, таких убивать будут.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Что вы! Какой ужас!

Г е н к а. А что с ним делать? Сам он не умрет. А кому нужен вечный пьяница или развратник?

Слышен звонок из кабинета Добрыяна.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Видно, отдышался. Пойду хоть пуговицы пришью. (Уходит.)

Г е н к а (один). Вот тебе и бессмертие! Досрочно умрешь от такого бессмертия.

Н а т а ш а (входит). Ждешь?

Г е н к а. Думал зайти, да, видно, не стоит. Не в настроении наш шеф.

Н а т а ш а. А что с ним?

Г е н к а. Напали на него. На улице.

Н а т а ш а. Побили?

Г е н к а. Попугали. За галстук подержали.

Н а т а ш а. Побьют еще.

Г е н к а. Не сомневаюсь.

Н а т а ш а. А я думаю зайти.

Г е н к а. Тебе можно. Бессмертной с бессмертным есть о чем поговорить. Проблема вечности, как никак…

Н а т а ш а. Для меня уже решена.

Г е н к а. И что?

Н а т а ш а. Дуля с маслом.

Г е н к а. И тебе дуля? Знаешь что, Наташа… Давай плюнем мы на это синтетическое бессмертие. Поженимся, народим кучу детей, дети — кучу внуков, внуки — кучу правнуков, — вот тебе и бессмертие.

Н а т а ш а. Банально.

Г е н к а. Неромантично, зато здорово.

Н а т а ш а. И скучно.

Г е н к а. Ну, я бы не оказал. Занятие веселое. (Пытается ее обнять.)

Н а т а ш а (отталкивает). Пошляк. (После паузы.) Я о другом думаю.

Г е н к а. О чем это, интересно?

Н а т а ш а. Бессмертного Мафусаила я вырастила?

Г е н к а. Ну, не ты одна.

Н а т а ш а. Я за ним ухаживаю.

Г е н к а. Так и что?

Н а т а ш а. А то, что бессмертие у меня в руках.

Г е н к а. Как это?

Н а т а ш а. А так.

Г е н к а. Отравишь?

Н а т а ш а. Я его выпущу.

Г е н к а. Так он же все равно останется бессмертным.

Н а т а ш а. В этом все и дело. Знаешь, сколько он самок может оплодотворить?

Г е н к а. Я думаю! Бессмертному все они будут на шею вешаться.

Н а т а ш а. Тысячи. И каждая будет давать бессмертное потомство. Три раза в год. По семь-десять крысят. И все бессмертные. И все хотят жрать.

Г е н к а. Так они же все сожрут.

Н а т а ш а. Все и всех.

Г е н к а. Что за дикая фантазия!

Н а т а ш а. Захочу, и станет реальностью.

Г е н к а. Да ты кто?… Демон? Сатана в мини-юбке?

Н а т а ш а. Слабак твой сатана.

Г е н к а. Герострат какой-то там храм сжег, так и то его целые века проклинают, а ты хочешь все человечество крысам окормить.

Н а т а ш а. И не будет кому меня проклинать.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а (входит). Ну, молодые люди! Можете идти, откуда пришли. Борису Петровичу сегодня не до вас. К нему целые делегации в очереди стоят.

Н а т а ш а. А я все равно прорвусь.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Через мой труп, Наташенька.

Г е н к а. Она и по трупам может шагать.

Кабинет Добрыяна. Кроме него — Д о ж и в а л о в, К а р а в к и н, Т о р г а л о, З а с т р е м и л о в а.

Д о б р ы я н. Слушаю вас.

Д о ж и в а л о в. Мы насчет бессмертия.

З а с т р е м и л о в а. Заявления подавали.

Т о р г а л о. И анализы тоже сдавали.

Д о ж и в а л о в. Пришли за результатами.

Д о б р ы я н. Результатов еще нет.

Д о ж и в а л о в. Три недели прошло.

Д о б р ы я н. Комитет по делам бессмертия еще не рассматривал. Я один таких вопросов не решаю.

Д о ж и в а л о в. А я думал, среди ученых нет бюрократов.

Т о р г а л о (примирительно). Ну, видно, такой порядок. Дело серьезное.

З а с т р е м и л о в а. А все же вы нам скажете что-нибудь?

Д о б р ы я н. Я уже сказал. Комитет рассмотрит — тогда…

Д о ж и в а л о в. Пока тот комитет рассмотрит, так и ноги протянешь.

К а р а в к и н. Можно ли надеяться?

З а с т р е м и л о в а. Надежда хоть есть какая-нибудь?

Т о р г а л о. Надежды юношей питают, отраду старцам подают.

З а с т р е м и л о в а. Мы хоть и не старцы, но хотели бы быть юношами.

Д о ж и в а л о в. Ну, это все мура. Вот что, товарищ академик, или как вас там… Пока не скажете, не уйдем отсюда.

Д о б р ы я н. Даже так?

Д о ж и в а л о в. Ага, вот так.

Д о б р ы я н (дает каждому листок бумаги). Напишите, пожалуйста, вашу фамилию, имя и отчество. (Нажимает кнопку.)

Входит  А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а.

Антонина Васильевна! Поищите, пожалуйста, сведения на этих товарищей. (Забирает бумажки у посетителей.)

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а  берет записки и уходит.

Значит, бессмертными хотите быть?

В с е (дружно). Хотим.

Д о б р ы я н. И что же вы там будете делать… в бессмертии?

З а с т р е м и л о в а. Жить.

Т о р г а л о. Вечно жить.

Д о ж и в а л о в. И не тужить.

Д о б р ы я н. Это значит — есть, пить?

З а с т р е м и л о в а. Без этого не проживешь.

Д о б р ы я н. Пользоваться благами культуры?

Д о ж и в а л о в. Конечно. Чтобы со всеми удобствами. Газ, ванна, раздельный санузел.

Д о б р ы я н. И кто же все это будет доставлять?

Д о ж и в а л о в. Мы — пенсионеры.

З а с т р е м и л о в а. Заслуженный отдых.

Д о б р ы я н. Значит, вечный отдых?

Т о р г а л о. Как положено.

Д о б р ы я н. Говорят, вечный отдых только на кладбище бывает.

Д о ж и в а л о в. Во дает академик!

Д о б р ы я н. Бессмертные — это здоровые, трудоспособные люди.

Д о ж и в а л о в. Так что? Вечно вкалывать?

Т о р г а л о. И пенсии не будет?

Д о б р ы я н. А зачем здоровому человеку пенсия?

Д о ж и в а л о в (свистит). Вот тебе и на!

З а с т р е м и л о в а. Выходит, не туды хата.

Т о р г а л о. Значит, запрягайся в ярмо и тяни вечно?

З а с т р е м и л о в а. Без передышки.

Д о б р ы я н. А говорят ведь, что труд — это органическая потребность человека. Вы разве ничего не слышали о радости творческого труда?

Д о ж и в а л о в. Товарищ академик, или как вас там! Не нужно громких слов. Скажите коротко: так или нет.

К а р а в к и н. А я на пенсию не собираюсь. Готов трудиться, как и теперь. Хоть себе и вечно.

Д о ж и в а л о в. Раскололся.

Д о б р ы я н. Мы с вами как будто встречались.

К а р а в к и н. Встречались. Тот список я подсократил. Бабку вычеркнул, бог с ней.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а  приносит сведения.

Д о б р ы я н (берет одну карточку). Каравкин Михаил Трофимович?

К а р а в к и н. Да, это я.

Д о б р ы я н. Я ведь вам уже сказал.

К а р а в к и н. Ничего вы мне не сказали.

Д о б р ы я н. Тогда, при встрече.

К а р а в к и н. Что вы мне сказали? Вы послали меня к чертовой матери.

Д о б р ы я н. А дальше некуда.

К а р а в к и н. Вместе с Антоном Федоровичем. Я ему еще не говорил.

Д о б р ы я н. А вы скажите.

К а р а в к и н. И скажу.

Д о б р ы я н. Обязательно скажите. (Берет другую карточку.) Застремилова Авдотья Степановна.

З а с т р е м и л о в а. Это я.

Д о б р ы я н. Клеветали на честных людей.

З а с т р е м и л о в а. Я помогала разоблачать преступников.

Д о б р ы я н. А они реабилитированы.

З а с т р е м и л о в а. Так я тут при чем?

Д о б р ы я н. Вы тут действительно ни при чем. Вы еще помогали своему мужу…

З а с т р е м и л о в а (не дав договорить). На то он и муж. Как не помочь родному человеку?

Д о б р ы я н. Помогали ему умирать.

З а с т р е м и л о в а. Может быть, я его отравила?

Д о б р ы я н. Создали ему для этого благоприятные условия. Я думаю, что ваши услуги бессмертным людям не понадобятся. (Берет следующую карточку.) Доживалов Константин Андреевич.

Д о ж и в а л о в. Я самый и есть.

Д о б р ы я н (вспоминает). Доживалов… Фамилия примечательная. По-моему, вы мне звонили.

Д о ж и в а л о в. Звонил. Но звонка, оказывается, мяло.

Д о б р ы я н (читает). «Майор интендантской службы. В запасе». Помнится, вы говорили — генерал-майор.

Д о ж и в а л о в. А так бы вы со мной и не разговаривали.

Д о б р ы я н. «Уволен за…»

Д о ж и в а л о в. Не надо. Нечего копаться в грязном белье.

Д о б р ы я н. Тем более что его тут достаточно. (Берет последнюю карточку.) Торчало Василий Дорофеевич.

Т о р г а л о. Торгало. Не Торчало, а Торгало. Это я.

Д о б р ы я н. Гм… Тут какая-то биологическая загадка.

Т о р г а л о (обеспокоенный). А что такое?

Д о б р ы я н. Скажите, ваш отец — битюг или рысак?

Т о р г а л о. Как это рысак? Человек.

Д о б р ы я н. Сомневаюсь. Почему же у вас моча конская?

Т о р г а л о. Что за чепуха!

Д о б р ы я н. Анализ показывает.

Т о р г а л о. Вот сукин сын, обормот!

Д о б р ы я н. Как видите, уважаемые граждане, если можно вас так назвать, шансы на бессмертие у вас весьма слабые.

Т о р г а л о. Так что же, нам так и умирать?

Д о б р ы я н. Не сразу. Тем более что здоровье у вас, можно сказать, лошадиное. А придет время, умрете, как и все смертные.

Д о ж и в а л о в. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит?

Д о б р ы я н. Это мое личное мнение. Окончательно скажет комитет по делам бессмертия.

П о с е т и т е л и, не прощаясь, уходят.

Входит  А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а.

Видели бессмертных? Стараешься для добрых людей, а тут всякая дрянь лезет. И ведь пролезет, чего доброго. Как вы думаете, Антонина Васильевна?

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Это от вас зависит, Борис Петрович.

Д о б р ы я н. Подключит еще какого-нибудь Антона Федоровича…

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Я бы сама пролезла, если бы могла.

Д о б р ы я н. Вы? Нет. Вы не пролезете. Куда вам! У вас же нет Антона Федоровича.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Зато у меня есть Борис Петрович.

Д о б р ы я н. Э-э… Плохой человек этот Борис Петрович. Скупой. Жалеет бессмертия даже своим хорошим знакомым.

Приемная Добрыяна.

Из кабинета вываливаются  Д о ж и в а л о в, К а р а в к и н, Т о р г а л о, З а с т р е м и л о в а.

З а с т р е м и л о в а. Все раскопали. Всю подноготную.

Т о р г а л о. Тут в лоб не возьмешь.

Д о ж и в а л о в. А о какой это он моче говорил?

З а с т р е м и л о в а. Жулик один…

Т о р г а л о (заметив Наташу, толкает Застремилову в бок. Наташе). И вы за бессмертием?

Н а т а ш а. Я по делу.

К а р а в к и н. Так вы что? Может быть, здесь работаете?

Н а т а ш а. Работаю.

Д о ж и в а л о в. С этим крокодилом?

К а р а в к и н. С Борисом Петровичем?

Н а т а ш а. Я ему помогаю.

З а с т р е м и л о в а. Значит, бессмертная.

Н а т а ш а. Такая же, как вы.

К а р а в к и н. Так вы, может быть, и к этой крысиной знаменитости имеете доступ?

Н а т а ш а. Я за ним ухаживаю.

Т о р г а л о. И препараты разные вводите ему?

Н а т а ш а. Это он сам.

К а р а в к и н. Знаменитость?

Н а т а ш а. Борис Петрович.

Д о ж и в а л о в. Не доверяет.

Т о р г а л о. Все, вероятно, в сейфе, под замками?

К а р а в к и н. А вы бы не могли как-нибудь того…

Н а т а ш а. Чего это — того?

К а р а в к и н. Ну, когда он отвернется, взять незаметно.

Д о ж и в а л о в. Себе бы в ягодицу пырнули и нам понемногу.

Н а т а ш а. Чего же вам пырнуть? Синильной кислоты или цианистого калия?

К а р а в к и н. Что лучше действует.

Д о ж и в а л о в. Чтобы сразу.

Н а т а ш а. Значит, цианистого калия.

Т о р г а л о. Она издевается. Это же яд.

Д о ж и в а л о в. Вы нам яду?!

З а с т р е м и л о в а. Это она со зла.

Т о р г а л о. Обидно, конечно. Для других старается, а самой умирать придется.

Д о ж и в а л о в. Вам обидно и нам обидно, так надо эту обиду выместить.

Н а т а ш а. Как это?

З а с т р е м и л о в а. А так: если не мне, так никому.

Д о ж и в а л о в. Этого крысиного молодца за хвост да об угол.

К а р а в к и н. Зачем об угол? Пырнет этого самого, что нам предлагала…

Т о р г а л о. И все бессмертие.

Д о ж и в а л о в. Липа.

К а р а в к и н. Шарлатанство.

Н а т а ш а (с иронией). Идейка! Как она пришла вам в голову?

Д о ж и в а л о в. А что? Неплохая. Если не мне, так и никому.

Кабинет Добрыяна.

Д о б р ы я н (на стук в вверь). Да. Заходите!

Входят  М я к и ш е в а  и  С и д о р о в и ч.

М я к и ш е в а. Здравствуйте, Борис Петрович! Мы от профсоюзной организации. Моя фамилия — Мякишева. Нина Владимировна. А это — наш активист, ударник коммунистического труда, Николай Григорьевич Сидорович.

Д о б р ы я н. Очень приятно. Садитесь, пожалуйста.

М я к и ш е в а (становится в позу). Глубокоуважаемый Борис Петрович! Разрешите мне от всей души поздравить вас — великого ученого, славного сына нашего народа, с открытием закона бессмертия, которым вы осчастливили человечество. От всего сердца желаем вам доброго здоровья и долгих, долгих… Да что я говорю! Простите, это по инерции. Желаем вам вечной счастливой, безоблачной жизни и еще больших… Но что может быть больше!.. Одним словом, низкий, низкий вам поклон за ваш бессмертный научный подвиг и разрешите вас поцеловать. (Целует Бориса Петровича, Сидорович пожимает ему руку.)

Д о б р ы я н. Большое вам спасибо, Нина Владимировна. Вы меня растрогали. Садитесь, пожалуйста.

Все садятся.

М я к и ш е в а. Великий вы подвиг совершили, Борис Петрович. Да вот беда — не укладываемся мы в лимиты.

Д о б р ы я н. К сожалению, не только у вас такое положение.

М я к и ш е в а. Чудесные люди, ударники коммунистического труда, а мы вынуждены им отказывать, делить на достойных и недостойных. А они все достойны.

Д о б р ы я н. Так что же делать?

М я к и ш е в а. Вот мы и пришли посоветоваться с вами — что делать?

Д о б р ы я н. А я тоже не знаю.

М я к и ш е в а. Нельзя ли увеличить лимит на бессмертных?

Д о б р ы я н. Лимитами я не распоряжаюсь, Нина Владимировна. Вы это сами хорошо знаете.

М я к и ш е в а. Но ваше мнение, ваши рекомендации… С ними ведь считаются.

Д о б р ы я н. Я не имею права давать необоснованные рекомендации. Вы знаете, что такое демографический взрыв?

М я к и ш е в а. Слыхала. Это когда люди расплодятся в неимоверном количестве.

Д о б р ы я н. Вот именно — в неимоверном. Если пустить это дело на самотек, так их за сто лет расплодится в нашей республике два миллиарда сто восемьдесят семь миллионов. Вас это устраивает?

М я к и ш е в а. Меня это расстраивает, Борис Петрович. Если бы вы видели, что в коллективах делается. Пусть вот Николай Григорьевич скажет.

С и д о р о в и ч. Поделило бессмертие людей, Борис Петрович. Нас, так называемых бессмертных, горсточка, а их ведь вон сколько! И обидно им, конечно. Более сознательные вида не показывают, а все равно нет прежней теплоты в отношениях. Есть такие, что и не скрывают своей обиды. Другой и шпильку подпустит. Дает ему мастер деталь обработать, а он: «Такая сложная! Это не для смертных. Вон бессмертному дай». И так неловко себя чувствуешь, будто виноват перед ним.

Д о б р ы я н. Ну, а если вас премируют, а его нет, так вы тоже виноватым себя чувствуете?

С и д о р о в и ч. Премия — дело другое. Сегодня я получил, завтра он. А здесь же на веки вечные. И в семье тоже… Жена какими-то чужими глазами смотрит. И меня разные мысли одолевают. О вечном думаю. Умрет жена, дети умрут, а я все буду жить и жить. Непонятно как-то. Один я буду? Вероятно же, не один. Другая будет… И дети… Может быть, бессмертные. А эти? Через каких-нибудь сто-двести лет я, может быть, и забуду, какие они были. Вот и думаю… Ночами не сплю. Шел с Ниной Владимировной к вам насчет лимитов, а как услышал, что счет на миллиарды идет, так и язык не поворачивается. Так вот я и думаю: а нужно ли мне это бессмертие? Жил я спокойно, работал, люди меня уважали, никто косо не смотрел на меня. Останусь я лучше таким, как и был. И детей приласкаю, как раньше, и жена не будет смотреть, как на марсианина. Как думаете, Борис Петрович, имею я право отказаться от бессмертия?

Д о б р ы я н. Ну конечно. Но этим не решается проблема. Вы откажетесь, а другие ведь не откажутся. Есть такие, что за горло берут: давай бессмертие, душа из тебя вон! Значит, все равно останутся смертные и бессмертные. А с ними и проблемы.

М я к и ш е в а. Так вы нам ничего и не посоветуете?

Д о б р ы я н. К великому сожалению.

Мякишева и Сидорович встают и прощаются.

С и д о р о в и ч. Я свою проблему разрешил. Пришел сюда бессмертным, а ухожу нормальным человеком.

Д о б р ы я н. Я даже не знаю, радоваться мне вместе с вами или печалиться. Скорее всего — печалиться.

М я к и ш е в а  и  С и д о р о в и ч  уходят.

С к о р о с п е й (входит. С наигранной фамильярностью). Благословение дому сему.

Д о б р ы я н (встает из-за стола, идет навстречу). Добрый день, Степан Тарасович!

Обмениваются рукопожатиями.

Прошу, присаживайтесь.

Садятся.

Чем могу служить?

С к о р о с п е й. Ну, зачем же так официально! Какая там служба. Ехал мимо, дай, думаю, заверну на огонек, поздравлю старого друга. Ты, говорят, такого тут натворил…

Д о б р ы я н. Натворил… хлопот людям. Вы не представляете, сколько разных проблем возникает в связи с этим открытием.

С к о р о с п е й. Да что это ты — вы, вас, вам. Мы ведь, можно сказать, старые друзья.

Д о б р ы я н. Пожалуй, слишком уж старые.

С к о р о с п е й. На брудершафт, правда, не пили, но это можно поправить. Так что давай без церемонии. (Хлопает его по плечу.) Мы ведь даже учились вместе. Правда, на разных факультетах, но это не мешает нам быть друзьями.

Д о б р ы я н. Почти друзьями.

С к о р о с п е й. Почему же почти? Не почти, а так оно и было.

Д о б р ы я н. После наши дороги разошлись.

С к о р о с п е й. Не в разные же стороны.

Д о б р ы я н. Моя, можно сказать, пошла по горизонтали, а ваша по вертикали — все выше и выше. Вы ведь чуть не министерских вышин достигли.

С к о р о с п е й. Опять — вы! Как тебе не стыдно! Мы же договорились насчет брудершафта.

Д о б р ы я н. Прости. У меня как-то не получается.

С к о р о с п е й. Вершин определенных я достиг, это верно. До министра, правда, не дотянул.

Д о б р ы я н. Дотянешь. Еще дотянешь. С твоей-то хваткой…

С к о р о с п е й. Говорят, плохой тот солдат, который не мечтает быть генералом. А вот ты меня удивил. Ковырялся, ковырялся со своими крысами. Я думал — что там из той крысы выковыряешь? И вдруг — бессмертие! Рад за тебя. Молодец! А знаешь, я ведь думал о тебе. Часто вспоминал. Как он там, думаю. Может быть, трудности какие, помочь что-либо надо. И не позвонит, думаю, чудак. На квартиру бы зашел, если не хочет официально обращаться. Сам хотел выбрать время, приехать к тебе, да так и не удалось встретиться.

Д о б р ы я н. А мы встречались.

С к о р о с п е й. Где?

Д о б р ы я н. На улице. Просто нос к носу.

С к о р о с п е й. Неужели? И разговаривали?

Д о б р ы я н. Нет. Вы меня не узнали.

С к о р о с п е й. Не может быть!

Д о б р ы я н. Отвернулись в другую сторону. Что-то в витрине вас сильно заинтересовало.

С к о р о с п е й. Хоть убей, не помню. И давно это было?

Д о б р ы я н. Порядочно. Еще до бессмертия.

С к о р о с п е й. Прости, ради бога! Не подумай, что умышленно. Голова разными делами забита. Бывает, смотришь и ничего перед собой не видишь. Если бы родная жена встретилась, так не узнал бы.

Д о б р ы я н. Я понимаю. Такие масштабы… Разве каждого узнаешь?

С к о р о с п е й. Надеюсь, ты не обиделся на меня?

Д о б р ы я н. Это так… К слову пришлось.

С к о р о с п е й. Извини, что я у тебя драгоценное время отнимаю.

Д о б р ы я н. Так ведь не зря, я думаю. У вас, видно, дело есть.

С к о р о с п е й. Дело небольшое. Хотел напомнить, что у тебя есть друг, для которого когда-нибудь тоже придет время помирать.

Д о б р ы я н. А куда денешься?

С к о р о с п е й. Я думаю, заявление подавать не надо?

Д о б р ы я н. Заявления? Зачем заявление? Заявления не надо.

С к о р о с п е й. И так все уладится, говоришь?

Д о б р ы я н. Уладится. В общем порядке.

С к о р о с п е й. Да ты, оказывается, шутник.

Д о б р ы я н. Разве я сказал что-нибудь смешное?

С к о р о с п е й. В общем порядке… Значит, ты заставляешь меня в очередь становиться.

Д о б р ы я н. Боже избави! У меня и в мыслях не было заставлять. Как себе хотите.

С к о р о с п е й. Ты что, милый друг… Притворяешься или в самом деле такой… Не хочется мне употреблять крепкое слово.

Д о б р ы я н. Такой. Я такой.

С к о р о с п е й. Ну и ну! (Не прощаясь, уходит.)

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а (входит). Борис Петрович, там корреспондент добивается.

Д о б р ы я н. Какой еще корреспондент?

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Иностранный какой-то. Телефон оборвал. Теперь в приемную приперся.

Д о б р ы я н. Никаких корреспондентов! От своих не отбиться.

Антонина Васильевна направляется к выходу и в дверях сталкивается с обвешанным аппаратами  к о р р е с п о н д е н т о м.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а (преграждая вход). Нельзя!

К о р р е с п о н д е н т (прется и кричит). Корреспондент! Корреспондент!

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а (старается вытолкнуть его за дверь). Никаких корреспондентов!

К о р р е с п о н д е н т. «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Ассошиейтед пресс!» (Врывается в кабинет.)

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а (теснит его опять к двери). Дудки, мистер-твистер! Не на ту напал.

К о р р е с п о н д е н т (протягивая руки, взывает о помощи). Мистер Добрыян! Мистер Добрыян! Одна секунда! Два слова! Я — Гарри Болдвин.

Д о б р ы я н (Антонине Васильевне). Пустите. Он вас измотает.

Б о л д в и н. О, спасибо! Очень спасибо! Я первый представляй вас на весь свет. (Настраивает кинокамеру.)

Д о б р ы я н (с жестом). Не надо.

Б о л д в и н. Почему? Я не понимал. Реклама — это в ваш интерес.

Д о б р ы я н. Это не в интересах дела.

Б о л д в и н. Я не согласен.

Д о б р ы я н. Не согласны, так прекратим наш разговор.

Б о л д в и н (хватается то за один аппарат, то за другой). Мистер Добрыян!

Д о б р ы я н. Сложите, пожалуйста, вашу аппаратуру вон туда… в уголок.

Б о л д в и н. Иначе?

Д о б р ы я н. Иначе придется вам уйти ни с чем.

Б о л д в и н (снимает аппараты и складывает в угол). Вот. Я разоружался. Никакой аппарат.

Д о б р ы я н. Я в этом не уверен.

Б о л д в и н. Что? (Хлопает себя по карманам, показывает на пуговицы пиджака.) Микрофон? Фотоаппарат? (Смеется.) Пожалуйста! (Снимает пиджак.) Раздеваться до стриптиз? Мисс позволял?

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Нахал. (Уходит.)

Д о б р ы я н. Так что вас интересует?

Б о л д в и н. Сенсация века! Бессмертие! Вы лицензия уже продавал?

Д о б р ы я н. Нет, не продавал.

Б о л д в и н. Я могу рекомендовать покупатель.

Д о б р ы я н. Спасибо. В этом нет надобности.

Б о л д в и н. Вы знал, сколько вы стоил?

Д о б р ы я н. Товар не продажный, цены не имеет.

Б о л д в и н. Миллионы! Миллионы доллар!

Д о б р ы я н. Да и доллар пал в цене.

Б о л д в и н. Вы не хотел серьезно разговаривать на эта тема?

Д о б р ы я н. Тему следует переменить.

Б о л д в и н. Хорошо. Тогда для кого вы делал бессмертие?

Д о б р ы я н. Для добрых людей.

Б о л д в и н. Хорошо. А кто есть добрый люди?

Д о б р ы я н. Тут, видно, наши взгляды не совпадут.

Б о л д в и н. Коммунист — это добрый, а капиталист — это не добрый. Ему бессмертия не давать.

Д о б р ы я н. Капиталист обречен на умирание самой историей, и никто его не спасет.

Б о л д в и н. На политграмота я имел иммунитет.

Д о б р ы я н. Это между прочим… для сведения.

Б о л д в и н. У вас, я слышал, бессмертие распределяли на лимит. На тысяча голов десять бессмертные.

Д о б р ы я н. У нас в бессмертные могут попасть только лучшие из лучших.

Б о л д в и н. Коммунисты?

Д о б р ы я н. Не все. И не только коммунисты. В зависимости от того, чего человек стоит. А у вас как было бы?

Б о л д в и н. О, у нас тоже смотрел, сколько человек стоил. Только нет лимит. Свободный предпринимательство. Фирма покупал у вас лицензия, вкладывал капитал и организовал производство. Ты мне доллар, я тебе бессмертие, ты мне доллар, я тебе бессмертие.

Д о б р ы я н. Один доллар? Так у вас все могли бы стать бессмертными.

Б о л д в и н. О, вы наивно думал. Не один доллар. Много доллар. Бессмертие — это дорого.

Д о б р ы я н. А у кого нет много долларов?

Б о л д в и н. Тот будет умирал. Нет доллар — нет бессмертие.

Д о б р ы я н. Значит, бессмертными у вас были бы только хищники.

Б о л д в и н. Как раз по Дарвин. Естественный отбор: сильный выживай, слабый погибай.

Д о б р ы я н. Вы порочите имя славного ученого.

Б о л д в и н. А что? Нет?

Д о б р ы я н (смотрит на часы). У вас говорят: время — деньги.

Б о л д в и н. Я понимал такой намек. Скажите, вот этот, что грызет… как его?..

Д о б р ы я н. Крыса?

Б о л д в и н. Грыза, грыза… Я его хотел фотографировать.

Д о б р ы я н. Он отдыхает и просил не беспокоить.

Б о л д в и н. А насчет лицензия это ваш конец?

Д о б р ы я н. Конец. И… будьте здоровы.

Б о л д в и н. Бессмертие только для коммунист?

Д о б р ы я н. Я не имею времени повторять сказанное.

Б о л д в и н. Вы не есть очень любезный. А репортаж будет. Какой нужно. (Уходит.)

Д о б р ы я н. Какой нужен вашим хозяевам. Это мы знаем.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а (входит с почтой в руках, кивает ни дверь). Отделались?

Д о б р ы я н. С трудом. Прощупывал, нельзя ли меня купить.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. И много давал?

Д о б р ы я н. Миллионы сулил.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Придурок. (Кладет на стол ворох писем и телеграмм.) Вот… Еще вам прибавка.

Д о б р ы я н. И когда я все это просмотрю? (Садится и просматривает почту.) Ко мне больше никого нет?

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Колхозница из подшефного колхоза. Пенсионерка.

Д о б р ы я н. Чего она хочет?

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а. Не сказала. Говорит, только самому академику скажу. Примете? У вас ведь скоро заседание.

Д о б р ы я н. Сегодня не приму, завтра приедет.

А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а  уходит.

Входит  К о л х о з н и ц а.

К о л х о з н и ц а. День добрый вам.

Д о б р ы я н. Добрый день. Проходите. Присаживайтесь.

К о л х о з н и ц а. Сидела. На машине два часа да тут, в вашем предбаннике, час.

Д о б р ы я н. Людей много приходит. Давайте познакомимся.

К о л х о з н и ц а. Я вас знаю. Вы приезжали к нам. Я из колхоза «Урожай».

Д о б р ы я н. А как вас зовут?

К о л х о з н и ц а. Фамилия — Лопата. Ну, пишут Лопато́. Так оно как будто деликатнее. А звать — Аленой. Алена Максимовна.

Д о б р ы я н. Так что вы мне скажете, Алена Максимовна?

А л е н а  М а к с и м о в н а. Слыхала я, товарищ академик, что вы людей делаете бессмертными. И даже крыс. Радио передавало.

Д о б р ы я н. Так вы тоже хотите быть бессмертной?

А л е н а  М а к с и м о в н а. Да нет, я не о себе. Я пожила уже, слава богу. Детей вырастила, внуки растут. Ну там после уже, если лекарства этого останется у вас на мою долю…

Д о б р ы я н. Так вы о детях заботитесь?

А л е н а  М а к с и м о в н а. Дети мои — боевые. Один — тракторист, другой на ферме работает. Премии получают. На доске висят. Они сами добьются.

Д о б р ы я н. Значит, о внуках?

А л е н а  М а к с и м о в н а. О них еще рано.

Входит  А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а, открывает шкаф и берет какую-то папку.

Д о б р ы я н. Так чего же вы хотели?

А л е н а  М а к с и м о в н а. Я как-то не решаюсь…

Д о б р ы я н. Раз уж вы решились прийти…

А л е н а  М а к с и м о в н а. Товарищ академик-профессор! Родненький! Я очень прошу: сделайте мою коровку бессмертной.

Антонина Васильевна не удержалась от смеха.

Чего ты фыркаешь? Тебе в магазине готовое, а мне надоить надо. (Добрыяну.) Очень уж корова удачная. Если бы вы только посмотрели на ее вымя! Ведра полтора в день — это и не говори. Но уже немолодая. Года через четыре менять придется. А там какая будет, бог ее знает.

Д о б р ы я н. Задали вы мне задачу.

А л е н а  М а к с и м о в н а. Я думаю, если крысу можно, человека можно, так и корову можно. Она же посредине между ними.

Д о б р ы я н. Вы правильно думаете. В принципе можно.

А л е н а  М а к с и м о в н а. Мне не в принципе нужно, а в хлеву.

Д о б р ы я н. Людям ведь не только молоко, но и мясо нужно. А что, если все коровы будут бессмертными?

А л е н а  М а к с и м о в н а. Я о всех не говорю. Мяса вон наш колхоз более тысячи этих самых центнеров сдал. Сколько это, если на пуды, я уж и не знаю. А мне и внукам молочко — первое дело.

Длинная пауза.

Так сделаете?

Д о б р ы я н. К сожалению, не могу.

А л е н а  М а к с и м о в н а. Почему?

Д о б р ы я н. Сложный это вопрос, Алена Максимовна. Сначала с людьми надо разобраться. Тут думать и думать нужно.

А л е н а  М а к с и м о в н а. С людьми — оно конечно. А с коровой же все ясно.

Д о б р ы я н. Это вам так кажется.

А л е н а  М а к с и м о в н а. Так не можете?

Д о б р ы я н. Не могу, Алена Максимовна.

А л е н а  М а к с и м о в н а (встает). Ну что ж… Придется жалобу писать.

Д о б р ы я н. На кого?

А л е н а  М а к с и м о в н а. На вас.

Д о б р ы я н. Кому же вы будете жаловаться?

А л е н а  М а к с и м о в н а. Правительству. Оно разберется, что в хозяйстве нужнее — коровы или крысы.

А л е н а  М а к с и м о в н а  и  А н т о н и н а  В а с и л ь е в н а  уходят. Открывается дверь, и входит  Н а т а ш а.

Н а т а ш а. Не прогоните?

Д о б р ы я н. Наташа! Рад вас видеть. Садитесь.

Наташа садится.

Как здоровье?

Н а т а ш а. Мафусаил здоров.

Д о б р ы я н. Я о вашем здоровье спрашиваю. Вы были так взволнованы…

Н а т а ш а. Было от чего. Потерять бессмертие — это не сумочку с деньгами.

Д о б р ы я н. Вы еще ничего не потеряли. Поработаете, люди вас оценят…

Н а т а ш а. Больнее всего, что я потеряла великого мыслителя, смелого открывателя, бога науки и увидела на его месте рядового обывателя, который обеими руками держится за подол старой бабы.

Д о б р ы я н. Вы меня не понимаете, Наташа.

Н а т а ш а. Я бы вас, конечно, поняла, если бы видела, что я вам противна.

Д о б р ы я н. Я этого не скажу. Но люди мы с вами разные.

Н а т а ш а. Даже противоположные в известном смысле.

Д о б р ы я н. У вас нет прошлого. Одно только будущее, куда вы и устремлены всем своим существом. Вы ничем не связаны и никому не обязаны. А меня держит за фалды мое прошлое. И мое настоящее. Отвернуться от него — это значит сделать несчастными близких мне людей.

Н а т а ш а. Да вы не беспокойтесь, Борис Петрович. Я не пришла вымогать у вас бессмертие. Ни на колени падать, ни насиловать вас не собираюсь.

Д о б р ы я н. Вот и хорошо. Значит, мы по-прежнему — друзья.

Н а т а ш а. Слышала, что вам и без этого не легко.

Д о б р ы я н. И не говорите. Письма, телеграммы, звонки… Ужас. (Берет со стола охапку писем.) Во, посмотрите! Клубок страстей. Прославления, научные суждения, угрозы, проклятия. Одни превозносят за то, что обессмертил человечество, другие проклинают за то, что большую половину его обрек на смерть. Как будто до этого они не были обречены.

Н а т а ш а. Вас даже побить хотели.

Д о б р ы я н. Это что! Мелкий эпизод в великой эпопее.

Н а т а ш а. Один из таких эпизодов может кончиться для вас плачевно.

Д о б р ы я н. Ради науки люди на кострах горели. А идея их жила. Побеждала. Бессмертие! За это не жаль жизнь отдать.

Н а т а ш а. Жизнь за бессмертие.

Д о б р ы я н. Да, это парадокс. Великий парадокс!

Н а т а ш а. Но это проблема тянет за собой десятки других.

Д о б р ы я н. Другие проблемы пусть другие и решают. Я дал людям бессмертие. Пусть они сами подумают, как им распорядиться. Сейчас тут соберутся специалисты. Послушаем их.

Н а т а ш а. Виновником всех бед все равно вас будут считать.

Д о б р ы я н. Что поделаешь. Такова моя судьба.

Н а т а ш а. А мне вас жаль.

Д о б р ы я н. Это очень великодушно с вашей стороны.

Н а т а ш а. Я хочу спасти вас. Избавить от всех этих проблем.

Д о б р ы я н (не придавая значения). Это в ваших силах?

Н а т а ш а. Думаю, что сил у меня хватит.

Д о б р ы я н. Самонадеянность молодости. Как бы вы глупостей не наделали.

Н а т а ш а. Это будет самое разумное, что можно сделать в такой ситуации. (Уходит.)

Д о б р ы я н. Что еще задумала эта неистовая девчонка?

К у д р и ц к а я (приоткрыв дверь). Можно?

Д о б р ы я н. Пожалуйста, Клавдия Петровна! Заходите!

К у д р и ц к а я. За мной тут целый выводок.

Д о б р ы я н. Ведите его сюда. Да и время уже.

Входят: К у д р и ц к а я, О б о д о в с к и й, Б о б р о в и ч, В а р а к с а, А д а м е й к а, Г е н к а.

Д о б р ы я н. Час пробил, товарищи… Просят нас высказать свое определенное мнение.

В а р а к с а. Определенное мнение о неопределенном положении.

Д о б р ы я н. Как это понимать, Александр Павлович?

В а р а к с а. Я имею в виду несбыточные мечты. Вроде вашего бессмертия, Борис Петрович.

Д о б р ы я н. Поскольку оно мое, так это уже не мечта.

В а р а к с а. Хвала вам и слава за ваше открытие, но кроме физиологии есть социология, мораль, этика, психология.

Б о б р о в и ч. И экономика.

Д о б р ы я н. Все это есть, дорогие товарищи, но есть же и люди, которые эти проблемы решают. Социология, психология — это ведь по вашей части, Александр Павлович.

В а р а к с а. Ходил, ездил, был в разных коллективах… И убедился: то, что мы предложили, — несправедливо и аморально. Барьер бессмертия разделил всех наших граждан на «лучших» и «худших», на достойных и недостойных. А между тем среди этих «худших» есть немало людей не менее достойных, чем те «лучшие». Да и действительно «худшие» могут стать еще «лучшими». Но врата бессмертия для них закрыты навсегда.

А д а м е й к а. «Так зачем тогда мне стараться быть лучшим» — скажет такой несознательный.

В а р а к с а. Барьер прошел по городам и селам, по коллективам и семьям, разделил отцов и детей, мужей и жен, не пощадил узы дружбы и любви.

Д о б р ы я н. Так что же, по-вашему, надо делать?

В а р а к с а. Не знаю. Моя проблема… Не моя, конечно. Я ни на какое бессмертие не претендую.

Д о б р ы я н. Почему же? Нам тоже будет вынесен приговор.

В а р а к с а. Я хочу сказать, что проблемы этики, морали — это проблемы вторичные. Они являются результатом того, что бессмертия на всех не хватает.

Д о б р ы я н. Это мы уже установили.

В а р а к с а. Значит, поневоле приходится делить людей на достойных и недостойных. А это оскорбительно для подавляющего большинства нашего общества.

О б о д о в с к и й. Считайте — человечества. Сегодняшняя наша проблема завтра станет общечеловеческой.

К у д р и ц к а я. Страшно подумать, как там будут делить на достойных и недостойных.

Г е н к а. Я думаю, что лицензий на бессмертие мы Рокфеллерам продавать не будем.

О б о д о в с к и й. На монополию рассчитываете? Для научных идей нет непроходимых рубежей.

Б о б р о в и ч. Давайте сперва у себя разберемся. Александр Павлович против барьера. Так что же — снять барьер? Вали в бессмертие, кто хочет? Тогда не только еды и воды — воздуха не хватит. Места на земле не хватит, чтобы разместиться. А впрочем, мы ведь уже говорили об этом.

К у д р и ц к а я. Борис Петрович, а может, не обязательно, чтобы женщины рожали раз в три-четыре года?

Д о б р ы я н. Конечно не обязательно. Только бессмертия я им тогда не гарантирую.

Б о б р о в и ч. Если вы не гарантируете, так они сами постараются застраховать себя от смерти.

А д а м е й к а. Конечно. Лучше сто раз родить, чем раз умереть, скажет другая несознательная.

К у д р и ц к а я. Это вам так кажется. Вы ведь не попробовали.

А д а м е й к а. У меня домашнюю работу жена выполняет.

О б о д о в с к и й. Ну, допустим, товарищи… Допустим, что им и вовсе не надо будет рожать. Они и так будут бессмертными. Так что из этого получится? Получится то, о чем я уже говорил. Индивидуум возьмет верх над видом и прекратится обновление рода человеческого. Мы обеспечим себе вечную жизнь за счет вечного обновления, за счет последующих поколений, которые могли бы появиться на свет, но не появятся, так как мы своим эгоизмом обрекли их на небытие.

Д о б р ы я н. Выходит, что…

О б о д о в с к и й. Выходит, что вы умертвили смерть, а мы теперь должны умертвить жизнь, будущее человечества.

Д о б р ы я н. Так что же вы предлагаете?

О б о д о в с к и й. Не надо убивать смерть — вот что я предлагаю. Все живое умирает и все возрождается для новой жизни Это непреложный закон природы, и человек не является исключением. Смерть — необходимое условие вечного обновления жизни. Не убивайте смерть. Пусть она живет.

А д а м е й к а. Да здравствует смерть! (Оглянулся.)

Все молчат, пораженные у слышанным.

Скажет другой несознательный.

О б о д о в с к и й. Да. Да здравствует смерть!

Все вскакивают.

Г е н к а (хватается за голову). Мама моя!

К у д р и ц к а я. Боже мой! Что вы такое говорите!

Б о б р о в и ч. Вот это решение проблемы!

Д о б р ы я н. Значит, я… Значит, все мои труды… Вся моя жизнь…

Вошедшая перед этим  Н а т а ш а  некоторое время наблюдала напряженную сцену. Теперь, держа за хвост мертвую крысу, проходит по сцене и кладет ее на стол.

Н а т а ш а. Мафусаил сдох.

Все онемели.

Д о б р ы я н (после паузы). Как это сдох?

Н а т а ш а. А так… Взял и сдох.

Г е н к а (кричит). Ты его отравила!

Н а т а ш а. Вскрой, проверь.

В а р а к с а. Товарищи! Что же это такое?

Д о б р ы я н. Погодите… Как же это он?.. Жил, жил, да вдруг сдох.

Н а т а ш а. А я их меняла. Один сдохнет, — я его выброшу а виварий, а оттуда другого беру.

Кто-то сдержанно засмеялся. За ним — другой. И уже разразился откровенный хохот.

Г е н к а (кричит). Неправда! Она врет!

Ободовский, смеясь, поднимает двумя пальцами крысу за хвост: «Вот, мол, доказательство». Г е н к а  чуть не со слезами выбегает из кабинета.

А д а м е й к а. Вот и все бессмертие. И снова мы все равны. И никто не делит нас на бессмертных и смертников.

Б о б р о в и ч. Фф-у-у! Гора с плеч. А я все вычислительные машины в пот вогнал, подсчитывая.

К у д р и ц к а я. А счастье, казалось, было так близко.

О б о д о в с к и й. Всякое бывает в науке, но такое…

В а р а к с а. А вспомните философский камень, перпетуум мобиле. Тот же эликсир жизни.

О б о д о в с к и й. Это была детская наивность самой науки. Но теперь же она взрослая.

К у д р и ц к а я. А жаль все-таки. Жаль расставаться с золотой мечтой. И его жаль (кивает на Добрыяна.)

О б о д о в с к и й. Что же мы можем сделать.

В а р а к с а. Будем дальше мечтать.

Б о б р о в и ч. Этого нам никто не запрещает.

Все уходят, оглядываясь на Добрыяна. Он сидит, обхватив голову руками.

Н а т а ш а (вошла с клеткой в руках. Тихо). Борис Петрович!

Д о б р ы я н (не поднимая головы). Уйдите!

Н а т а ш а. Борис Петрович! Взгляните сюда!

Д о б р ы я н. Уйдите с глаз моих!

Н а т а ш а. Мафусаил живой.

Д о б р ы я н. Как это — живой?

Н а т а ш а. А вот он — наш миленький бессмертничек. Здоровенький, веселенький.

Д о б р ы я н (рассматривает мертвую крысу на столе). Так вы…

Н а т а ш а. Это другой. Я их обманула, чтобы они не терзали вас разными проблемами, которых никто решить не может.

Д о б р ы я н. Вы меня убили!

Н а т а ш а. Я вас спасла. Вас и в самом доле могли убить.

Д о б р ы я н. Что люди скажут! Невежда. Шарлатан. Авантюрист. Осел несчастный, ставший жертвой взбалмошной девчонки, которой наплевать на науку и на мой авторитет.

Н а т а ш а. А наукой мы будем заниматься и дальше. Спокойно, без нервозности. И я предлагаю вам свои услуги. Не беспокойтесь, не в качестве вашей вечной спутницы, а в качестве объекта исследования. Рядом с Мафусаилом. На человеке оно надежнее. А люди… (Целует его в лоб.) Люди пусть подумают тем временем, что им делать с бессмертием.

З а н а в е с.

1973

Перевод автора.

ДРАМЫ И КОМЕДИИ КОНДРАТА КРАПИВЫ

Вот уже более полувека неутомимо трудится в белорусской литературе баснописец и драматург Кондрат Крапива. Его перу принадлежат самобытные, подлинно народные басни, юмористические и сатирические рассказы, стихи и поэмы; его драма «Партизаны», комедии «Кто смеется последним» и «Поют жаворонки» обошли подмостки многих советских и зарубежных театров. А в начале 1973 года белорусский читатель познакомился с новым произведением К. Крапивы — фантастической комедией «Врата бессмертия».

К. Крапиву по праву называют одним из зачинателей белорусской советской литературы. Первые свои стихи и фельетоны он опубликовал в 1922 году. Это было время, когда за перо брались участники Октябрьской революции и гражданской войны, когда, говоря словами К. Крапивы, «все бурлило и кипело: ломались старые традиции и идеалы, возникали новые направления и организации, молодые писатели и поэты определяли свои жизненные пути»[18].

Определил свой путь и К. Крапива: стал вдохновенным певцом новой, революционной яви, активным борцом за новую, социалистическую культуру. «С деревни смывать дооктябрьскую грязь — задача моя ударная», — так сам он в одном из ранних стихотворений («Кто там тормозит?..») определил смысл и содержание своего творчества.

Пришел К. Крапива в литературу уже в зрелом возрасте (родился он 5 марта 1896 года), имея большой жизненный опыт. До того как стать писателем, познал крестьянский труд и труд чернорабочего на кирпичном заводе, учительствовал в сельской школе, в годы первой мировой войны изведал трудную окопную жизнь на румынском фронте, служил в Красной Армии, участвовал в борьбе с бандитизмом. У него было о чем рассказать людям. Писал он, по собственному признанию, «так, как говорил дома в деревне», просто, предметно, и это способствовало популярности его произведений, особенно среди крестьянства.

Из белорусских писателей в 20-е годы мало кто так широко вводил в литературу факты повседневной жизни, как К. Крапива. Такова, видимо, специфика творчества каждого сатирика: работает он на живом материале и должен оперативно осмысливать события дня, откликаться на них, разговаривать с читателем о том, что его особенно волнует. Внимание К. Крапивы привлекали события международной жизни, вопросы хозяйственного и культурного строительства, проблемы борьбы с пережитками прошлого, с отсталыми традициями и обычаями, религиозными предрассудками, некультурностью. Разрабатывая эти темы, К. Крапива создал замечательные образцы сатирического стиха и стихотворного фельетона («Вечеринка», «Сплетники», «Две кумы» и др.), интересные образцы агитационного и публицистического стиха. Его сатира не обходила самых обыденных дел, которыми жила тогда деревня, она проникнута пафосом утверждения советской действительности, нового быта, новой психологии и морали.

Вершина поэтического творчества К. Крапивы — басни. Большинство из них (в том числе такие хрестоматийные произведения, как «Вол и Слепень», «Дед и Баба», «Мандат», «Дипломированный Баран», «Сова, Осел и Солнце», «Жаба в колее»), появились в середине и во второй половине 20-х годов и тематически связаны со всем его творчеством той поры. Те же отрицательные явления и человеческие пороки, что обличались в сатирических стихах, фельетонах и рассказах, высмеивались и в баснях — пьянство, бюрократизм, взяточничество, жадность, эгоизм, зазнайство, подхалимство. Только осмеяны они в баснях глубже и острее, да и сами басни отличаются большей силой типизации, большей меткостью характеристик персонажей. Жанр басни, издавна любимый народом, открыл сатирику широкие возможности обличения врагов советского строя, «родимых пятен» прошлого, архаичных традиций и обычаев.

Обратившись к басне, К. Крапива обновил не только ее содержание, но и форму, связал ее с современной жизнью, придал ей яркий национальный колорит. Он ввел в басню элементы публицистического и агитационного стиха, усилил ее сатирическую направленность, значительно расширил повествовательные и драматические возможности самого басенного жанра. В его баснях слились в единый сплав пафос и ирония, повествовательный, драматический, сатирический и нравоучительный элементы. В основе каждой из крапивинских басен — острая комическая ситуация, конкретный жизненный конфликт, резкое столкновение противоположных взглядов, характеров, реальная, художественно завершенная житейская сцена. Это поистине «маленькие комедии».

Басни К. Крапивы оригинальны по сюжетам и образам; в них содержатся лаконичные, но очень точные, обобщенные характеристики различных явлений и человеческих типов, глубокие нравственные выводы. Своими истоками они непосредственно связаны с народным рассказом и пословицей, откуда и почерпнули образную силу живого слова, юмор, крылатость фразы. С тех пор, когда созданы были басни белорусского сатирика, прошло не одно десятилетие, а они и сегодня сохраняют свежесть и яркость поэтических красок. Вошли в народный обиход, стали пословицами многие выражения из крапивинских басен.

В 20-е и в начале 30-х годов К. Крапива выступал и как прозаик, писал сатирические и юмористические рассказы. Заметным явлением довоенной белорусской прозы был его социально-бытовой роман «Медведичи» (1931—1932). Написанный в традициях реалистической прозы, он правдиво отразил жизнь белорусской деревни в первые годы Советской власти, глубокие изменения в судьбах крестьянства, происшедшие после революции.

Опыт работы над басней и рассказом впоследствии во многом помог К. Крапиве-драматургу. Умение концентрировать события, раскрывать характеры через действие приобретались им в процессе работы над баснями и рассказами, многие из которых построены на острых конфликтах. Диалог в его баснях и прозаических произведениях динамичный, как в пьесах.

В 1933 году К. Крапива написал драму «Конец дружбы» и с тех пор, как сам однажды сказал, «основательно загряз» в драматургии в ущерб другим жанрам». Во время войны он снова вернулся к памфлету, фельетону, сатирическому стихотворению и рассказу, да в послевоенные годы опубликовал несколько новых басен.

Большой вклад внес К. Крапива и в развитие советской драматургии, в частности жанра комедии, и в разработку творческих проблем комедиографии. Многие свои статьи и выступления посвятил он анализу специфики драматических жанров, особенностей конфликта и сюжета в сатирической комедии, природы комедийного искусства.

Трудно преувеличить значение пьес К. Крапивы для белорусского театра: произведения масштабные, остропроблемные, они открыли зрителю интересные образы современников, яркие человеческие характеры.

В этом отношении примечательна уже первая его драма «Конец дружбы». Она внесла в белорусскую драматургию острые социальные конфликты, утверждая мысль, что лишь та дружба настоящая, которая возникла на почве общих идеалов, в борьбе за интересы и счастье народа. Внимание зрителей спектакль привлекал не только своей злободневностью (проходила чистка рядов партии, в основу драмы положен один из конфликтов, возникавших в тот период), в пьесе с ее напряженными драматическими ситуациями было что играть, она давала интересный материал для создания образов современников.

С годами стали очевидными и слабости этого произведения, обусловленные тем, что реальные жизненные процессы и конфликты были осмыслены драматургом все же неглубоко.

Неизмеримо глубже психологические характеристики действующих лиц, богаче сродства сценической выразительности в следующей пьесе К. Крапивы — в драме «Партизаны» (1937). Написана она была к двадцатилетию Октябрьской революции и посвящена героической борьбе белорусского народа против польских оккупантов. Созданная на материале прошлого, своим пафосом революционной героики пьеса была обращена к современникам.

В те годы советская литература активно разрабатывала историческую и военно-патриотическую тему. Не только события революции и гражданской войны, но и темы более отдаленного времени привлекали внимание писателей. Усиливалась угроза военного нападения на нашу страну, сама жизнь требовала создания произведений о борьбе народа за свободу и независимость Родины. Одним из таких произведений и была драма «Партизаны».

К. Крапива поведал о том, как трудящиеся Белоруссии защищали свое право жить свободно, быть хозяевами родной земли. В борьбе с интервентами, в сложных жизненных коллизиях испытываются и закаляются характеры героев его драмы — руководителя партизанского отряда Данилы Дрыля, коммуниста-подпольщика Ломоть, партизан деда Бадыля, Халимона, Михаля, поляка-беженца Батуры и других. Это активные борцы за дело революции, подлинные патриоты.

Резко прочерчена драматургом грань, отделяющая трудовую крестьянскую массу от представителей враждебного ей лагеря — помещиков Яндрыховских, оккупантов и их прислужников. Пьеса построена на острых столкновениях классовых интересов трудящихся и их угнетателей, показывает рост политической сознательности масс в борьбе за Советскую власть. Новые качества, рожденные во взглядах и психологии людей труда в процессе социалистической революции, получили яркое художественное воплощение.

Судьба Данилы Дрыля типична для белорусского труженика. Сын бедного крестьянина, умершего в царской тюрьме, Данила стал борцом за интересы народа. В окопах империалистической войны познал он большевистскую правду; возвратившись после революции в родную деревню, возглавил комитет бедноты, делил помещичью землю, а когда пришли оккупанты, организовал партизанский отряд. Мужественный, преданный революции боец — таким предстает он уже в начале пьесы, таков он и в сцене допроса у помещицы Яндрыховской.

Героические сцены сменяются в пьесе бытовыми и комедийными. В ряде картин действие достигает предельного напряжения. Такова, например, шестая картина. С реалистической точностью прослежена в ней внутренняя борьба в душе Рыгора, борьба между преданностью другу Даниле и любовью к Катерине — дочери кулака Моргуна. Катерина потребовала, чтобы Рыгор выдал партизанского командира оккупантам и получил обещанное ими вознаграждение: тогда он станет богатым, и она сможет выйти за него замуж. Рыгор долго колебался, но победило чувство классовой солидарности и верности другу.

Ярко написаны в пьесе комедийные сцены. Связаны они преимущественно с образом Шмигельского, жениха Катерины. В обрисовке этого персонажа К. Крапива шел от традиционного в белорусских комедиях образа глуповатого, пустого, кичливого, немолодого уже шляхтича, желающего жениться на молодой девушке. Свое начало этот комедийный характер берет в интермедиях школьного театра и в народных представлениях (батлейках). Оригинально разработали его В. Дунин-Марцинкевич в «Пинской шляхте» (Харитон Куторга), К. Каганец в «Модном шляхтиче» (Прантишек). Для характеристики своих персонажей они использовали приемы, с помощью которых народная комедия создавала смешной тип шляхтича-жениха. Так же как в народной комедии, Харитон Куторга и Прантишек, желая на людях казаться не «мужиками», а «культурными» кавалерами, насыщают свою речь «панскими» польскими словами, произнося их далеко не «по-пански». Классическое художественное воплощение тип немолодого шляхтича-жениха получил в комедии «Павлинка» Я. Купалы. Его Адольф Быковский — яркий сатирический характер, ставший нарицательным именем пустого, хвастливого человека.

Шляхтич Шмигельский сродни Адольфу Быковскому: такой же глуповатый и некультурный, с таким же презрением относится к «мужикам». Автор зло и весело издевается над этим хвастуном. Вспомним лишь один эпизод. Упрекнув Катерину за то, что она не была на престольном празднике, где нашла бы компанию «более приличную», Шмигельский рассказывает: «Ярмарка была большая. Свиньи ладные были, хоть и не очень много». И далее: «Пан Халявский с молодой женой в костел приезжал. Тоже кобыла важная». Говорит он о свинье и кобыле, а у читателя и зрителя это ассоциируется с компанией, к которой принадлежит сам Шмигельский.

Большим художественным достижением драматурга явилась сатирическая комедия «Кто смеется последним» (1939). Она справедливо считается одним из лучших произведений советской комедиографии. Около 120 профессиональных театров страны, не считая белорусских, ставили ее на своей сцене; комедия переведена на многие языки народов СССР и за рубежом. На Декаде белорусского искусства в Москве (1940) спектакли старейшего в Белоруссии Театра имени Я. Купалы по пьесам «Партизаны» и «Кто смеется последним» с успехом прошли на столичной сцене. Позже, после войны, на основе этой комедии был снят фильм.

Успех, выпавший на долю комедии «Кто смеется последним», в значительной мере объясняется политической остротой и злободневностью произведения. Время не ослабило силы и общественно-политического звучания сатирического слова К. Крапивы, его комедия будет звучать актуально, свежо, пока из жизни не исчезнут такие типы, как Горлохватский и Зелкин.

Об этом свидетельствует и популярность пьесы за рубежом. Шла она в Польше и в Германской Демократической Республике. Рецензируя спектакли, польская и немецкая пресса отмечала актуальность проблематики белорусской комедии для своих стран. В 1955 году журнал «Театер дер Цайт» писал: «И у нас есть интеллигенты и ученые вроде Туляги, люди субъективно честные, но несмелые и неуверенные; часто из-за своей слабости они совершают ошибки и попадают в неудобное положение. Так что и нам есть над чем подумать при просмотре пьесы».

Из глубин жизни почерпнут конфликт комедии, рожденный непримиримостью народа к корыстным, эгоистическим интересам горлохватских и зелкиных. Конфликт этот позволил раскрыть реальные жизненные связи разных людей, разработать оригинальный комедийный сюжет. Сам сюжет необычайно прост. Проходимец, двурушник, карьерист Горлохватский становится директором института геологии. Некоторое время этот неуч смог даже активно действовать там, хитро маскируясь и используя в своих целях подхалимов и клеветников вроде Зелкина; на время ему удалось «спутать карты» в институте. Демагогично жонглируя революционной фразой, Горлохватский шельмует талантливого ученого профессора Черноуса, запугивает и терроризирует честного, но очень несмелого ученого Тулягу. Происходят смешные, а иногда очень горестные события пока наконец не выясняется подлинное лицо Горлохватского.

Сатирик выставлял на всеобщий суд подлость, двурушничество, карьеризм, трусливость и другие нравственные пороки. Отразила комедия и некоторые отрицательные явления, порожденные нарушениями социалистической законности. В самом деле, в условиях подозрительности и недоверия к человеку Горлохватскому легче было демагогическими разговорами о бдительности маскировать свою враждебную деятельность. И подхалиму, клеветнику Зелкину достаточно было «шепнуть», что Черноус — враг, изменник (не случайно «геологическую разведку собирается производить в пограничном районе»), чтобы перестраховщики сразу же отстранили честного ученого от работы, а рукопись его книги отклонили в издательстве. Чтобы опорочить человека, не нужно было иметь веских доказательств. «Пусть он сначала попробует доказать, что это неправда», — цинично говорит Зелкин о Черноусе, ставшем жертвой его клеветы. Случайное появление «человека в форме» могло до смерти напугать нерешительного человека, особенно, если ему перед этим сказали, что он очень похож на деникинского полковника Подгаецкого…

Как явление антинародное, горлохватчина требовала беспощадного обличения, и сатирик создал образ, ставший олицетворением подлости, демагогии и приспособленчества. Нужно было иметь большую гражданскую смелость, чтобы в то время выступить с сатирической комедией, осуждающей отрицательные явления, порожденные нарушениями социалистической законности.

Одно время критика упрекала К. Крапиву за то, что в его комедии отрицательные персонажи написаны более ярко, чем положительные. «Такой упрек звучит довольно странно, — заметил К. Крапива в статье «О сатирической комедии», — Будто яркое изображение идет ему, то есть отрицательному, на пользу. Наоборот, чем ярче показано отрицательное, тем сильнее удар, нанесенный ему»[19]. Комедия «Кто смеется последним» создана ради образов Горлохватского, Зелкина и Туляги, поэтому они и обрисованы так детально.

Горлохватский и Зелкин вошли в комедию как характеры, сложившиеся, сформировавшиеся еще до начала ее действия, и в произведении только проявляют свои качества, разоблачаются. Иное дело — Туляга. Автора интересовала эволюция этого характера. От сцены, когда Туляга появился в вестибюле института, напуганный разговором с незнакомым человеком, и до сцены, когда Туляга с высоко поднятой головой шествует мимо разоблаченного Горлохватского, прошло немного времени. А как изменился он! Напуганный, растерянный — таков Туляга в начале комедии. Он попадает в очень смешные ситуации (вспомним сцену, когда Горлохватский заставляет его лезть в окно и оставляет в своем кабинете с Зиной Зелкиной, а сам прячется от ревнивой жены). В конце комедии это уже иной человек — обретший уверенность в себе, чувство личного достоинства.

Туляга — характер сложный, многогранный. Боязливость — не единственная и, пожалуй, не главная его черта. С первого появления в комедии начинают проявляться другие качества этого персонажа. Человек искренний, он тянется к людям открытым, справедливым, духовно более сильным, ищет у них поддержки. Ему присуще чувство иронии. Сначала едва заметно, где-то глубоко в подтексте, потом все отчетливее и отчетливее слышится его насмешка над Горлохватским. В первой картине пятого действия в разговоре с Черноусом и Верой о директоре института он уже не скрывает своей иронии.

Решив разоблачить Горлохватского, Туляга, естественно, не мог раньше срока «потревожить» его; пишет ему «научную» работу, чтобы в конце пьесы все увидели, какой это неуч и шарлатан. Собственно, этого требовал жанр комедии: обличаемое в ней зло должно раскрыться само, свободно, без помех. В чем-то похожую роль в следующей крапивинской комедии «Милый человек» будет играть Язва: он тоже до определенного момента не покажет Жлукте, что знает о его дезертирстве и грязных махинациях. Туляга смеется последним, смеется над Горлохватским, а заодно и над своей нелепой боязливостью.

Сатирическая комедия «Милый человек» написана была во время войны, а читатель и зритель познакомились с ней уже после окончания войны (опубликована она в сентябре 1945 года, тогда же прошли и первые спектакли в Театре имени Янки Купалы).

Новая комедия К. Крапивы недолго продержалась на сцене, но в свое время она вызвала самые оживленные споры. Большинство критиков и рецензентов считало ее произведением талантливым, острым, интересным, но сложным для сценического воплощения. Сдержанный прием спектакля зрителем склонны были объяснить просчетами режиссуры и исполнителей. В ряде же статей утверждалось, что в комедии «нарушены реальные соотношения между отрицательным и положительным», «сгущены черные краски».

Многие обстоятельства повлияли на то, что «Милый человек» при своем появлении не был понят и оценен по достоинству ни критикой, ни зрителем. Не последнюю роль в этом сыграл, вероятно, момент появления комедии. Только что окончилась война; советские люди ждали спектакля, который глубоко раскрыл бы значение нашей победы над фашизмом, выявил бы истоки великого подвига советского народа. А в «Милом человеке» речь шла о другом. Нельзя забывать, что и зрители к тому времени успели отвыкнуть от сатирических спектаклей. Недоверие к сатире, сложившееся в предвоенные годы, привело к тому, что в печати и на сцене в лучшем случае можно было встретить незамысловатые произведения нравоучительного характера или бытовые сценки, где слегка критиковались так называемые «мелочи» жизни. Произведения масштабные, которые вскрывали бы теневые стороны жизни, появлялись редко. Некоторыми критиками утверждалось даже, будто изображение отрицательного может оскорбить чувства честных советских людей. Регламентировалась не только сатира, но и ее понимание. Это не могло не отразиться на читателе и зрителе.

К тому же К. Крапива использовал ряд приемов театральной условности, рассчитанных на усиление сатирического эффекта. Само произведение «создается» на глазах у зрителей одним из его персонажей — Язвой. Он выступает как «автор» комедии и берет в качестве ее персонажей своего соседа — проходимца Жлукту и клиентов, которым этот «милый человек» оказывает различный услуги.

Относительно образа Язвы высказывались резко противоположные мнения: одни считали его чисто условной фигурой; другие, наоборот, — только реально действующим лицом и потому недоумевали: как же могло случиться, что честный советский человек (а Язва таким и предстает в комедии) спокойно наблюдает, как дезертир, «беглый заведующий хозяйством» Жлукта, выдавая себя за эвакуированного племянника Луначарского, творит грязные махинации, и даже радуется, когда он, Жлукта, достигает успеха.

Понять образ Язвы можно лишь в связи с творческой задачей, которую К. Крапива решал в комедии: он не только исследовал, обобщал определенные явления действительности, но и осмысливал роль искусства в жизни народа, в частности роль сатиры. В этом смысле его комедия была произведением острополемическим, направленным против догматических взглядов на сатиру, господствовавших тогда в критике, против самой тенденции игнорирования и отрицания сатиры.

Язва — комедиограф и заинтересован в том, чтобы события, положенный в основу «его» комедии, развивались естественно, чтобы Жлукта даже подумать не мог, что о его махинациях знают. Свой профессиональный долг сатирика Язва понимает так: нужно показать мошенничество во всех проявлениях, чтобы зритель уничтожил его своим смехом. В этой роли Язва — фигура в определенной степени условная. В то же время он действующее лицо комедии, живет в ней, участвует в ее конфликте. А когда Жлукта до конца разоблачается как комбинатор и негодяй, Язва выступает в роли своеобразного хирурга: удаляет эту злокачественную опухоль.

Сатирическая комедия меньше всего считается с «соотношениями» положительного и отрицательного. Мастера классической комедии нередко обходились вовсе без положительных персонажей. Гоголь, например, единственным положительным героем «Ревизора» считал смех. Однако свою гражданскую позицию, свой позитивный идеал выразил ясно и полно, осмеяв сквозник-дмухановских и их помощников.

Положительные идеалы отчетливо видны и в «Милом человеке». Это острая сатира на аферистов и блатмейстеров. Основной сатирический удар писатель направил против Жлукты, он обличает паразитическую «философию», нечестные комбинации. При этом, конечно, должно было перепасть и заместителю председателя горсовета Конягину, с чьей легкой руки Жлукта был принят в городе за «крупного деятеля искусства». Не было бы таких ротозеев и любителей выпить, ничего не могли бы сделать и жлукты.

На замечание поэта Лучезарного, что в образе Жлукты чересчур сгущены краски, Язва отвечает: «Ну, знаешь… В этой бочке пакости так густо перемешаны жадность, подлость, цинизм, нахальство, что больше сгустить и невозможно». Конфликт между Язвой и Жлуктой глубокий, и проявляется он в столкновении высоких моральных принципов честного советского человека и проходимца. Но Язва — «автор» комедии, и ему нужно создавать такие ситуации, в которых бы Жлукта раскрывался естественно, в действии. И он завязывает сюжетные узлы, устраивает связи «своего» героя с другими персонажами, оставаясь при этом как бы в роли наблюдателя, только изредка вмешиваясь в развитие сюжета. В последней, шестой картине, когда уже многие поняли, кто такой Жлукта, Язва активно включается в действие и кончает «эту комедию».

«Милый человек» — оригинальная по замыслу и форме сатирическая комедия. В ней много свежих, интересных приемов, свидетельствующих о поисках новых художественных возможностей этого жанра. В арсенале К. Крапивы ирония, шарж, гротеск и другие средства сатирической характеристики. Есть здесь и элементы фарса, водевиля. Используя многообразные сродства комедийного искусства, сатирик добивался того, что каждая сцена, связанная со Жлуктой, вызывает глубокую ненависть к этой «бочке пакости».

Творческая деятельность К. Крапивы, с самых первых его работ, отличается гражданской активностью, высоким социальным пафосом. В пьесах, написанных после войны, особенно заметен интерес автора к герою социально активному, целеустремленному. Две из них — драмы «С народом» (1948) и «Люди и дьяволы» (1957) — посвящены событиям Отечественной войны.

В первые послевоенные годы, пожалуй, не было писателя, который не обращался бы к жизни военных лет. Большинство крупных прозаических и поэтических произведений белорусской литературы возникло на материале войны, главным образом — партизанской борьбы. Об этом и пьесы К. Крапивы — о массовом сопротивлении врагу, мужестве и стойкости людей, защищавших свою Годину.

К военной теме К. Крапива обращался и раньше. В 1943 году он написал психологическую драму «Испытание огнем». Ставил ее эвакуированный в Уральск коллектив Белорусского театра имени Я. Коласа. Это был спектакль о воинском долге, о суровых испытаниях, выпавших на долю советских людей. Герои драмы — командир полка майор Кореневич, его жена Наталья, лейтенант Перегуд — показаны в сложных жизненных обстоятельствах, в моменты большого напряжения душевных сил. Они с честью прошли испытания огнем; выдержали проверку на прочность их чувства любви, верности, дружбы. Драматург и театр поэтизировали высокие гражданские, моральные качества своих героев, создали образы людей сильных духом, ставящих превыше всего долг перед Родиной. В грудную годину войны сами собой отошли на второй план недоразумения, бросившие было тень на их взаимоотношения.

В драмах «С народом» и «Люди и дьяволы» пережитое в годы войны осмыслено с большой реалистической достоверностью. К. Крапива говорил, что он не ставил перед собой цели изображать подвиги выдающихся героев, прославивших себя на весь мир, а стремился передать повседневный, массовый героизм обычных людей, коим пришлось жить в невыносимо трудных условиях фашистской оккупации. Пьесы подкупают конкретностью изображения жизни в оккупированном городе и многое могут сказать о сущности народного характера, об истоках массового героизма советских людей.

В образах композитора Гудовича («С народом»), коммуниста-подпольщика Рыгора Рунца, подпольщиков Андрея Баруты, Алены Примакович, Вики («Люди и дьяволы») запечатлены благородные, героические качества советского человека. Это только на первый взгляд может показаться, что они совершали «малые дела»; их повседневная деятельность с такой же силой характеризует стойкость, величие духа человека, как и подвиги прославленных героев.

Из послевоенных пьес К. Крапивы наиболее известна лирическая комедия «Поют жаворонки» (1950). Светлая по настроению, проникнутая лиричным пафосом, душевной теплотой, живым народным юмором, она нашла самый горячий отклик в сердцах читателей и зрителей. Безусловно, характер смеха в лирической комедии иной, чем в сатирической. Большое место заняли в пьесе песни, народные шутки и пословицы.

Автора интересовала проблема взаимоотношений личного и общественного в сознании людей. Проблема жизненная, значительная, и действительность давала богатый материал для ее решения. Кстати, в свое время пьеса и воспринималась как произведение актуальное, проблемное. Правда, конфликты, реальные противоречия, трудности жизни колхозной деревни послевоенных лет в ней несколько сглажены, приглушены.

К. Крапива показывает два колхоза. Один из них — «Новая нива» — считается лучшим в области. Председателя этой артели Макара Пытлеваного ставят в пример, он первый в области освоил довоенные посевные площади, своевременно рассчитывается с государством. Но общественное хозяйство артели запущено, в деревне нет клуба, радио. Иначе живут в колхозе «Светлый путь», с которым соревнуется «Новая нива». Там есть и клуб, и электричество, и радио, и медпункт. Ознакомившись с жизнью в «Новой ниве», колхозники «Светлого пути» никак не могут понять, почему этот колхоз считается передовым.

Пытлеваный, в сущности, и неплохой человек. Он много сделал для восстановления разрушенного войной колхоза. Но зазнался, не прислушивается к тому, что советуют люди, заботится лишь о внешнем, показном благополучии. Чтобы быть первым в сводке, он может пойти на хитрости. Драматург заметил в жизни явление, заслуживающее резкого осуждения.

В комедии «Поют жаворонки» К. Крапива рисовал новое в жизни деревни, в духовном облике ее людей, показывал высокие нравственные качества, воспитанные в них социалистическим строем. Эти качества раскрыты в образах Насти Вербицкой, ее матери Авдотьи, Павлины Бохан, Ивана Тумиловича, людей духовно активных, искренних и чутких к правде, влюбленных в труд, остро чувствующих свою гражданскую ответственность за все, что совершается в жизни. Образы эти написаны в мягкой лирической манере, а сама комедия вдохновлена идеями гуманизма и справедливости, определяющими взаимоотношения людей в нашем обществе. Критикуя Пытлеваного, Тумилович, Настя, Павлина борются за то, чтобы он снова нашел место в жизни, обрел веру в людей.

Необычна по своим коллизиям комедия «Врата бессмертия». Фантастическое и реальное в ней неотделимы. Точнее, фантастической, рожденной вымыслом является ситуация, в которую К. Крапива поставил своих героев, в остальном — все из жизни наших дней с ее заботами, страстями, проблемами. Чисто комедийный прием: драматург берет вымышленную ситуацию и наблюдает, как в предложенных им обстоятельствах ведут себя разные люди, его современники — это и хорошие, честные люди и имеющие те или иные недостатки. Это уже готовые, сложившиеся характеры, они только «просвечиваются», раскрываются в предложенной ситуации.

А ведь и в самом деле любопытно понаблюдать такое. Ученый-геронтолог Добрыян открывает закон бессмертия. Что же, наука упорно ищет возможности продления жизни… И сразу возникает масса проблем — социальных, экономических, демографических, этических и т. д. А комедиограф получает возможность открыть новые характеры, познать истинную сущность некоторых людей, взглянуть на них с такой стороны, с которой никто еще не смотрел.

Так развертывается эта живая, веселая, остроумная комедия, втягивая в свою орбиту разных людей. Пенсионер из военных майор Доживалов, чтобы получить бессмертие, называет себя генерал-майором. Заведующий базой «опытный работник» Каравкин явился к Добрыяну с рекомендательным письмом Антона Федоровича и списком своих помощников — «хороших работников», в котором оказались все Каравкины от девяностолетней бабушки до «будущего работника» шестилетнего внука Леньки. Поскольку тем, кто «добивается» бессмертия, нужно представить в «Комитет по делам бессмертия» анализы крови, желудочного сока и прочие анализы, у поликлиники выстраивается очередь. И кого только здесь нет: и шофер-левак Шустик, и «некто из бывших» Торгало, и вор Банкир. Острый глаз сатирика выхватывает из жизни колоритные сценки, подмечает смешные, нелепые черточки в характерах своих персонажей.

Драмы и комедии народного писателя Белоруссии Кондрата Крапивы вошли в сокровищницу многонациональной советской литературы.

Они с успехом идут на сценах драматических театров и коллективов художественной самодеятельности. Привлекают самый широкий интерес читателей.

ЯНКА КАЗЕКА

Примечания

1

Обора — веревка, которой привязывается лапоть к ноге.

2

Это свой человек, пан, верный католик (польск.).

3

А вы что — поляк? (польск.)

4

Да, пан. От немцев убежал. Нашел себе здесь женщину… Вернее, она меня нашла (польск.).

5

А что же домой не вернулся? (польск.)

6

Ждал вас. Надеялся, что свои придут сюда. Ведь кое-что и я слышал о планах пана Пилсудского (польск.).

7

Прекрасно! Так и случилось (польск.).

8

Гудович пришел? (нем.)

9

Да, господин лейтенант (нем.).

10

Давайте его сюда! (нем.)

11

Садитесь! (нем.)

12

Мне нужен переводчик! (нем.)

13

Что? (нем.)

14

Он сейчас отдыхает (нем.).

15

Господин лейтенант! Вас просит полковник (нем.).

16

До свидания (нем.).

17

Свадебное место для невесты.

18

«Литература и искусство», 1970, 25 декабря. Из выступления К. Крапивы на вечере памяти П. Глебки.

19

Кондрат Крапива, Собрание сочинений в трех томах, т. 2, Минск, 1953, стр. 555—556.

Content

Драмы и комедии

ПАРТИЗАНЫ Пьеса в четырех действиях, девяти картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

КТО СМЕЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ Комедия в трех действиях, шести картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ Драма в четырех действиях, шести картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

МИЛЫЙ ЧЕЛОВЕК Комедия в трех действиях, шести картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

С НАРОДОМ Драма в семи картинах

ПОЮТ ЖАВОРОНКИ Комедия в четырех действиях, шести картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ЛЮДИ И ДЬЯВОЛЫ Драма в трех действиях, десяти картинах

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ВРАТА БЕССМЕРТИЯ Фантастическая комедия в четырех картинах

ДРАМЫ И КОМЕДИИ КОНДРАТА КРАПИВЫ

Примечания