Поездка в Новгород-Северский

ПОЕЗДКА В НОВГОРОД-СЕВЕРСКИЙ

Я уже сидел в автобусе, а когда шофер забрался в кабину и захлопнул дверцу, тогда он, маленький двухлетний человек, мой сын, вдруг взмахнул ручонкой, прощаясь со мной. Он уже не улыбался, а стал неожиданно серьезным. Прощался со мной он впервые, прощался всего лишь на один день, — я ехал в райцентр и завтра должен был возвратиться. Автобус медленно тронулся, а он остался стоять на деревенской площади возле пруда, над которым склонились старые развесистые вербы. Когда же автобус переехал грузную от пыли площадь, то на расстоянии мне показалось, что вербы печально склонились именно над ним, только лишь начинающим жизнь. А он теперь уже изо всех сил махал мне рукой, а рядом спокойно стояла жена, но ведь для него, черноволосого мальчугана в коротких штанишках и сандалиях на босу ногу, это было внове, это было испытание, и у меня вдруг сжалось сердце… Все в тот же миг отпечаталось в моей памяти: тяжелое налитое солнце, что медленно опускалось на землю в конце улицы, и они, два близких мне человека, одиноко застывшие на фоне большого яркого диска, и эти вербы, и выкативший из переулка велосипедист, и несколько досок возле чьих-то ворот… Но поднялась, взбитая колесами, пыль и все это от меня закрыла.

Автобус повернул за крайнюю избу, выехал на широкий асфальтированный шлях среди полей, за окнами стало просторно, и я постепенно успокаивался, подчиняясь дороге: завтра я вернусь, завтра все будет так, как было… Но всего того, что случится со мной в этой поездке, я не мог даже предполагать…

Чистые убранные поля желтели стерней, вдали подпирала небо застывшая, как на картине, темно-зеленая стена леса, и автобус мерно катил по дороге, не нарушая теплую вечернюю тишину, что остывала, густея, в неподвижном пространстве между землей и небом. Изредка лишь какая-нибудь одинокая птица взмывала вверх, долго и плавно парила в воздухе, чтобы опуститься далеко в поле или сесть на придорожный куст. В стареньком дребезжащем автобусе нас было четыре человека, мы молча ехали, глядя в окна; мы проезжали через деревни и, миновав последние избы, которые, словно боясь открытых пространств, тулились друг к другу, снова выбирались на поля, снова перед нами распахивались во всю свою равнинную ширь степи, что начинаются здесь, а затем тянутся дальше, на юг. И земля, по которой в этих местах из века в век катились войны, была в час заката тихой и прекрасной…

Но вот впереди показались домики райцентра, труба кирпичного завода, серебристые резервуары нефтехранилища, — наш путь подошел к концу. На площади между двумя станциями, автобусной и железнодорожной, мы остановились, и мои случайные спутники разбрелись кто куда… Мне надо было купить билеты на поезд в Москву, отпуск мой кончался, однако в эту пору, перед началом школьного учебного года, купить их здесь очень трудно, и я решил проехать в соседний Новгород-Северский, где формировался поезд. Я давно хотел в этом городе побывать; пожалуй что, каждый раз, собираясь сюда, в дом родителей жены, я намечал проехать и в Новгород-Северский, но случай представился лишь теперь. В этих краях ходят только два поезда: один московский, другой — местный, ночной, которым мне и предстояло ехать.

В станционном скверике, обнесенном низким штакетником, я сел на скамейку, чувствуя какую-то пустоту в душе, бездумный покой и неопределенность, может быть, от того, что то, что обычно движет нами, заставляет порой даже бессмысленно слоняться из угла в угол, — все это тоже во мне как-то еще не определилось. В общем, неожиданно исчезли все заботы, и наступила пора той, ограниченной временем свободы, которая в тягость.

Здесь росли кусты сирени вдоль штакетника, три яблони, густо усеянные маленькими яблочками, а посреди скверика бугрилась неухоженная клумба. В дальнем углу тянулась к вечернему тающему небу старая береза; под ней на траве сидели два мужика и, разложив снедь на газете, вели неторопливый разговор. Все вокруг было покойно и тихо; никто никуда не спешил, да казалось, что и нельзя было суетиться здесь, где не было сейчас почти никакого движения. И впервые за все то время, что я приезжал сюда, я мог все рассмотреть, увидеть, чего не приходилось замечать из-за постоянной спешки, так как автобус в деревню отправлялся через десять минут после прихода на эту станцию московского поезда и надо было каждый раз бежать с вещами через площадь к автобусной станции, чтобы не ждать полдня следующего автобуса. А сейчас к тому же все, что я видел, воспринималось мной по-особому, воспринималось в сравнении с далеким прошлым, с тем, что здесь было когда-то давно, что я мог вообразить себе. Я смотрел на площадь с водопроводной колонкой возле старого колодца, на последних пассажиров, которые расположились под навесом автостанции, где уже не было сутолоки дневной, молчал динамик, да, наверно, и касса уже была закрыта; видел перспективу улицы, что выходила на площадь, видел домики, заборы, редких прохожих вдали, а слева, где сидели под березой мужики, за сквериком тянулись вдоль железнодорожных рельсов какие-то склады, помещения, подъезд к которым закрывали ворота из толстых металлических прутьев, скрепленных крест-накрест двумя зелеными полосками. Но замечая все это, я представлял себе лес, который был когда-то на этом месте. Я думал о том, что давно прошло, но было; и мысль моя усиливалась волнением перед встречей с Новгород-Северским, известным еще со школы. В лето 1185-го Игорь, князь Новгород-Северский, «иже истягну умь крѣпостію своею и поостри сердца своего мужествомъ», выступил на половцев. И шел он со своей дружиною где-то здесь…

Поэтому свежо виделось мне, словно все было высвечено светом тайны постоянного обновления земли. Почему стало все так на том же самом месте, где были когда-то одни деревья? — думал я. Вот к воротам, запылив площадь, подъехала бортовая машина, из кабины выбралась женщина в темной кофте и крикнула:

— Сельхозтехника! Откройте ворота!

Но все было тихо во дворе, меж этих складов, и тогда она крикнула еще раз, пронзительно, недовольно. Мужики под березой прекратили свой разговор, повернули в сторону машины свои головы в темно-синих кепках и застыли, ожидая, откроет кто-нибудь ворота или нет. Я увидел, что это же заинтересовало и тех, кто сидел по ту сторону площади, у автостанции. Все молча ждали. Где-то прокричал петух; свистнул тепловоз, маневрируя на путях, лязгнули друг о друга вагоны. Наконец в глубине двора из-за какого-то склада на шум женщины показался хромой старик в засаленном кителе и выцветшей военной фуражке. Со связкой ключей, которой он размахивал словно кадилом, переваливаясь с одной ноги на другую, старик спешил к воротам.

— Да слышу, слышу, — кричал он на ходу, — раскудахталась.

Открыл ворота, машина заехала во двор, и тогда мужики под березой снова занялись своим делом.

— Спал дед, — с удивлением сказал один из них другому. — Среди бела дня.

— Угу, — быстро и невозмутимо подтвердил другой. — Спал.

Тут вдруг у магазина, что был рядом с автостанцией, раздалось:

— Степь да степь круго-ом…

Все повернули головы к певцу. Тот шел от магазина по пыльной серой дороге, слегка покачиваясь и с трудом передвигая ноги в сапогах. Фуражка у него чудом держалась на затылке, открыв черные с проседью волосы. Дальше этой строчки у него дело не пошло; он остановился, перевел дух и медленно оглядел площадь, пытаясь что-то понять, осмыслить. Затем махнул рукой и повернул обратно.

— Степь да степь круго-ом…

Все это, казалось мне сейчас, не было похоже на жизнь, что длится на земле не одну тысячу лет и которую понять невозможно. Однако это была все-таки жизнь, — другой я не знал; но, может, потому, что до ночи было время и мне было хорошо сидеть и думать еще и потому, наверно, что я как-то раздвоился: мысль моя была о другом, не о том, что я видел, — мне сейчас все казалось странным и бессмысленным, потому что я не понимал, для чего в этой жизни все появляется, а затем исчезает, одно сменяет другое и нет повторения. Признаться, я хотел бы думать уже не об этом, как-то все неожиданно получилось, хотя, впрочем, я нет-нет да и думал о прошлом вот уже несколько дней, с тех пор, как решил ехать в Новгород-Северский, но сейчас, сопоставляя то далекое время и нынешнее, я ничего не мог с собой поделать, не мог остановиться: находил общее в жизни людей многих поколений, но в то же время видел и смертельную бессмысленность, тоже общую, которая заключалась в войне. Почему до сих пор не исчезает эта страшная печать, какое-то проклятие над родом человеческим? — думал я; почему люди из века в век работали и воевали, разрушая то, что создавалось их тяжелым трудом, и — убивали друг друга? И, наверно, потому все так происходило, подумал я, что забыли слово; был дикий простор, на который вырвались первобытные люди, а между ними главным стало не слово, хотя оно и было вначале, и с тех пор так и пошло. И мне показалось, что, наверно, слово лишь сейчас набирает силу, слово, а не кулак, и книги, радио, телевидение, газеты — все во имя его…

Я встал со скамейки, не торопясь вышел из скверика, затем спустился с пригорка на перрон. По узкому перрону прогуливались двое, парень и девушка. Они удалялись от меня, и некоторое время я смотрел им вслед. Он был высокий, в клетчатой рубашке и светло-серых брюках, она же была в светлом платье; когда она засмеялась и повернула к нему голову, то в сгущающихся сумерках мне увиделось, что ее длинные волосы сдвинулись от плеча к плечу, покатились по светлому платью, словно темные речные волны.

Я немного постоял на перроне, затем побрел мимо складов, мимо домиков — туда, где сходились рельсы, и мне было хорошо: уединение и покой подорожали в наше время…

Когда возвратился на станцию, уже было темно. На перроне горели фонари, две женщины сидели на скамейке, ожидая поезда. Проходя мимо, я услышал:

— Муж ее был сначала у нас завфермой…

— Петр Поликарпович?

— Ну да. Так он был завфермой и стащил два мешка муки. И его перевели завпекарней.

— Да разве ж так можно?..

А ночь наступила тихая, теплая, с большими августовскими звездами. В конце перрона я сел на скамейку и, глядя, как постепенно собираются здесь люди, выходят под свет фонарей, снова думал о предстоящей встрече с местами, где, наверно, все — сама история, древняя наша Русь…

Тут из-за дальнего поворота, из-за деревьев каких-то показался тепловоз. Он несся к станции как циклоп, рассекая тьму своим сильным прожектором. От столбов, станционных построек и кустов сдвинулись, поплыли длинные тени. Со скрипом и лязганьем поезд затормозил у станции, зашипел, испуская последний дух, а потом дернулся и замер. И тотчас же забегали, зашумели вдоль вагонов люди, я даже не предполагал, что на этот ночной поезд будет столько пассажиров. Билеты в общий вагон никто не проверял, и я, слегка подталкиваемый сзади энергичной женщиной с большим узлом, взобрался по ступенькам в тамбур.

Вагон уже был полон, я с трудом приткнулся возле дремавшего сидя старичка. На верхних полках спали, несмотря на шум и говор, который как-то приглушался, стихал в полутемной глубине вагона. В соседнем купе, одетые в свою форму, играли в карты путейцы; для них эта ночная дорога, видимо, была привычна.

Но вот потихоньку тронулись. И сразу же в моем купе заговорили между собой две женщины, они сидели у окна, за столиком, друг против друга. Рядом сидели, как я потом понял, их мужья; никто и не думал спать, лишь старик невозмутимо дремал, и его короткая пушистая бороденка мерно двигалась то вверх, то вниз.

— Поехали-и, — певуче протянула одна из женщин.

— Так у Ольги ж зять — золотой, — видимо продолжая прерванный разговор, затараторила другая, — ей он и крышу починил, и дров навез, а дочка Ольги цветет и пышет.

— Не то, что ты, — вставил, улыбаясь, ее муж.

— Молчал бы, — она повернулась к нему и энергично закивала головой, словно подчеркивая каждое слово, — Степан вот молчит.

— Да что он скажет, — лениво махнула рукой дородная жена Степана. — Он у меня, когда выпьет, любого в политике обставит, а когда тверезый — медведь на ухо наступил.

Здоровенный Степан некоторое время молча смотрел перед собой, осмысливая то, что услышал, а затем усмехнулся своему товарищу и прогудел:

— Яко нах — тако плах.

Я выглянул в проход: все уже разместились, можно было и покурить. Я прошел через вагон. Только открыл дверь в тамбур, сразу же, как будто навстречу, — резкий шум идущего поезда и перестук колес; другая дверь — переходящего мостика — была распахнута. Я захлопнул ее, стало тише. Подошел к окну, чиркнул спичкой, и осветилось мое лицо, отразилось в окне тамбура. А за окном бежала тьма; попадая на свет из вагона, проносились кусты, дорога, деревья за ней и, мелькнув, отлетали куда-то назад, опять в эту загадочную, таинственную тьму. И показалось, что поезд застыл на месте, это вся земля вдруг закрутилась в обратную сторону, возвращая годы, века…

Они ехали по дороге, мягкой от толстого слоя пыли. Взбитая копытами лошадей, пыль тихо опускалась на придорожные деревья и кусты, прилипала к нежным, только распустившимся листьям. Сторожа уехали далеко вперед, и войско шло медленно и спокойно; по дороге, по тропкам меж кустов словно живая река текла — двигалась конница, дружинники князя, а за ними катила длинная вереница телег, в которых были сложены, навалены и припасы съестные, и всякая походная утварь, и доспехи, луки, колчаны со стрелами, мечи, копья, боевые топоры, щиты. Кончался апрель, чем ближе к югу, тем сильнее припекало солнце, уже чувствовалось жаркое дыхание степей, но дорога уводила все дальше и дальше от дома, и потому и тепло было не в радость, ехали молча, думая каждый о своем. Дружинники, молодые, сильные, мерно покачиваясь в седлах, надеялись на удачу, думали о том добре, которое они захватят, привезут домой — и зажгутся радостно глаза невест или жен от дорогих подарков… Мужики на телегах почесывали бороды, потягивались, разминая тело, привычное к работе, еще не расслабившееся от пахоты, от весенних хлопот и дел по двору, и с сожалением вспоминали, что́ еще не успели сделать; а надо было и ворота починить, да все некогда было, и крыша уже худая, по возврату надо перед дождями хоть чем-то залатать, пока свежей соломы нет… А малец, самый младший, как ногу обхватил-то, не отпускал… Да и баба зашлась в плаче, прощаясь… Тяжело что-то на душе, скорей бы…

Никто из них не вернется к дому. Лишь пятнадцать человек, усталые, оборванные и поседевшие, доберутся обратно, в Новгород-Северский, который встретит их в пенном всплеске цветущих садов. И тогда крики, вопли и стенания вдов и сирот поднимутся в городе…

Горе в этом мире не стареет; оно было у тех женщин таким же, как и у моей матери, когда мой отец не вернулся с войны. И мужья двух моих теток тоже не вернулись… Отец погиб где-то под Варшавой, дядя под Могилевом, а другого спешно зарыли в каком-то лесу, потому что отступали, оставили холмик у сырой осенней дороги, покрытой желтыми листьями, которые были вдавлены в колею, смешаны с грязью сотнями подошв. И остались на белом свете три сестры, и вынесли они оккупацию, прятались в лесу, а дом их сожгли; пережили послевоенный голод, холод, от лета и до лета одевались в неизменные фуфайки и сапоги, до изнеможения работали в поле, веруя, что спасет их, как спасала многих, матушка-земля; но я помню, я не забыл, как плакали они, плакали порознь и вместе, и тогда мое детское сердце не выдерживало, разрывалось от жалости, я начинал кричать, не в силах заплакать, а кто-нибудь из них успокаивал меня, и, стирая с лица своего слезы кончиком платка, гладя меня по голове шершавой мозолистой ладонью, то ли мать моя, то ли одна из теток неизменно говорила при этом: «Ничего, все проходит, сынок», а потом добавляла: «Только бы, господи, не было войны!» Взгляд ее при этом останавливался, глаза широко раскрывались, словно видели такую страшную бездну перед собой, что мне становилось жутко от молитвы-заклинания: «Только бы не было войны!»

И сейчас, вспомнив это, я уже более ни о чем не думал, долго смотрел в окно, прижавшись лбом к прохладному стеклу. А за окном проносилась, текла глухая темень, как река… Вдруг она отхлынула, и распахнулось тихое поле, над которым склонилось звездное небо. И в это время под колесами вагона что-то зашипело, торопливый перестук замедлился, и поезд начал сбавлять ход. Я оторвался от окна и пошел на свое место. Соседи мои уже собрались, затем пошли к выходу, лишь старик остался, по-прежнему дремал.

Я пересел к окну. Уткнувшись в стекло, прикрывшись ладонью, чтобы отраженный свет от лампы в купе не мешал видеть, я пристально всматривался, но нигде не увидел станционных построек. Это был разъезд: стоял маленький домик с сараем, тут же шлагбаум, а голая лампочка на столбе освещала и дорогу, выбежавшую на свет откуда-то с темного поля. Возле посадки или окраины леса — понять было невозможно — стояли машины, мотоциклы, на которых, видимо, приехали к поезду с окрестных деревень. Когда поезд затормозил, остановился, тотчас, как по команде, поднялся шум, забегали, засуетились на узкой дорожке у самых вагонов, торопились сесть; мелькали фигуры, тени, кого-то куда-то провожали целой компанией, наяривала гармошка. И под нее над всем этим гвалтом вдруг залихватски взвился лихой женский голос:

Ах, до свиданья, до свиданья,

Не забудь мои страданья!

И было столько пронзительной удали в этом голосе, столько затаенной и вот выплеснувшейся боли, как может быть ее, наверно, только в русской душе, где удаль с печалью пополам.

Внизу, под моим окном, в этой суматохе столкнулись два мужика: один бежал с тяжелой корзиной, другой с мешком на плечах. Столкнувшись, они, даже не глядя друг на друга, ругнулись в разные стороны неведомо на кого и разбежались. Еще несколько человек пробежали под окном, а затем, как в кадре, появилась женщина, в цветастом платке, она остановилась и, оглянувшись, закричала кому-то: «Хведор! Сюды! Да чаго ты там застряв, сюды!»

Все, наверно, ехали в город, на базар; спешили, суетились, кричали, с мешками, узлами, корзинами, а поезд уже дал гудок, и рванула прощальную гармошка.

О, Русская земля!

Вдруг я четко понял, что он, Автор, был в том походе. И этот всплеск чувств был, и этот холм… Когда распахнулась широкая чужая степь с горклым запахом трав, незнакомая, опасная, с далеким знойным горизонтом, который притягивал к себе, словно заманивал, и дороги уже не было, ехали по травам, то каждый нет-нет да оглядывался назад, предчувствуя краешком сердца, что прощается с землей, где остался дом, — навеки. Но ехали впереди четыре князя, сверкали позолотой четыре шлема, плыли в воздухе, не останавливались.

О, Русская земля!

Уже ты за холмом!

Слова эти повторяются дважды, в памяти последний холм Русской земли перед этой страшной битвой остался до конца жизни поэта…

А между тем шум, который был возле вагона, уже несся из тамбура. И вот по проходу затопали, заговорили, торопливо разыскивая свободные места. Из-за перегородки купе выглянула та самая женщина в цветастом платке, которую я видел в окне, быстро поставила корзину на полку рядом со мной и, уже не сходя с места, стала звать своего Федора. Наконец тот появился, невысокого роста, в сапогах и старенькой армейской гимнастерке, невозмутимый, худой, с пронзительными голубыми глазами, на которые нависли белые брови. Он неторопливо поставил свой груз на пол, молча сел рядом с женой. Поезд давно уже набрал ход, а она тараторила все об одном и том же, не замечая, что платок ее сбился на плечи:

— Так я все кричу, кричу тебе, зову: «Сюды, Хведор, сюды!», и где ж ты там бродил, я тебе кричу, какой ты все-таки непутевый, зову…

Федор терпеливо молчал, но вдруг встрепенулся, зыркнул на нее и неожиданным фальцетом выпалил:

— От винта!

Женщина мгновенно смолкла. Я отвернулся к окну, не в силах сдержать улыбку. И почему-то сразу вспомнился Данила Прокопыч, в молодости, как говорили, озорник на всю деревню, но и с возрастом сохранивший свой веселый нрав, хотя, когда подпивал, становился важным и серьезным. Именно таким он был на каком-то вечере, стоял в дверях клуба, круглый, как тугой мешок, в хромовых сапогах, в сдвинутой набок фуражке, из-под которой выбивались завитки волос, нависая над упругими красными щеками, и пропускал в яркий шумный зал. А мы, подростки, столпились на крыльце, освещенном одной лампочкой, отчего темень на улице казалась еще гуще, мы смотрим в зал, где уже танцуют наши девушки с парнями постарше, и в наших глазах была такая мольба, что он изредка пропускал и кого-то из нас, поднимая при этом указательный палец, и, наклоняя его либо в зал, либо на улицу, важно произносил:

— Кто чувствует — сюды! Кто не чувствует, — указывал на улицу, — туды!

Мы все — чувствовали…

И, как бывает, одно воспоминание вызвало другое, и откуда-то из глубины памяти потянулось прошлое, далекое… Я задумался, перестал понимать, где я, кто я, а затихший ночной вагон укачивал, убаюкивал…

Хрипели кони. По небу разлилась кровавая заря, червонные щиты, которыми огородилась дружина, отражали ее свет, и вся степь покраснела. С диким криком неслись, приближались половцы, хрипели кони. «Остановитесь! — закричал я. — Остановитесь! Что вы делаете?!» И единый крик стих, А потом только звякали, высекая искры, мечи, не выдерживали, разваливались под страшными ударами шлемы; вскрики, стоны, рубанули по шее лошади, упала голова, но еще дергались ноги, ткнулся в землю всадник, и тут же его перерубили пополам; все — месиво, и стонала, вопила, звенела степь, ярость тысяч людей слилась в одну страшную, звериную ярость, и во всех глазах плескалась ярость, а глаза были в глаза, лицо в лицо, и, падая, давили друг друга руками — ни топор выхватить, ни нож, — и тот, кто прикончил другого, вскакивал, хватая что под руку попадется, то ли меч чужой, то ли копье, чтобы разрубить, проткнуть еще одного, не замечая, что руки окровавлены и одежда была в крови, и по земле уже текла кровь, ибо степь напилась ее; топтались по головам, по кускам тел, а я снова закричал изо всех сил: «Опомнитесь! Ваши потомки будут братья, опомнитесь!!» Но хрипели кони, лязгали мечи, в горле пересохло, и я открыл глаза…

Медленно пришел в себя… Все спали, кто-то на верхней полке звучно храпел. Стучали колеса, было душно. Затекла нога, ломило все тело, а в горле застрял сладковатый комок. Соседка спала, прислонившись к своему Федору, который тихонько посапывал во сне… Вдруг я почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Раскрыл пошире тяжелые, набрякшие веки: на меня смотрел старик с пушистой бородкой, смотрел участливо, с некой жалостью.

— Что, сон плохой, наверно, снился? — сказал он. — Кому-то ты все кричал: «Опомнитесь».

— Кричал… — вяло буркнул я. И, приподнимаясь, чтобы пойти прополоскать горло, невольно добавил: — Людям кричал.

— Людям? — переспросил старик. — Хм. Гордости в тебе слишком много, сынок. Да-а…

Я опустился на лавку, потер тяжелый затылок. Слова старика задели меня; никому не приятно, когда словом, как иглой, достают до самой глубины души.

— Почему вы так… определили? — хмуро спросил я.

— Определил… Нельзя, милый, всех сразу просить-призывать. Каждый тогда думает, что не ему говорят, да-а… Слова задушевные, они ведь тихие. А гордыня, вот она-то и кричит, и гремит… «Постучите тихо, и отворят вам», — сказано, да-а…

Старик умолк, взгляд его потух. Я хотел возразить ему, хотел сказать, что сейчас стали плохо слышать других, но говорить не хотелось, я снова почувствовал свое пересохшее горло, встал и пошел через весь вагон. В зеркало увидел, что лоб мой был красный, надавил, наверно, когда спал, уткнувшись в сложенные на столике руки.

Когда вернулся, старик уже дремал, прислонившись затылком к перегородке. Я пробрался к своему месту, сел и взглянул в окно. Катилась, поворачивалась за окном большая темная земля; уже расходились с неба звезды, и горизонт над дальним лесом стал светлеть…

Рано утром приехали в Новгород-Северский. С волнением я вышел из вагона, ступил на землю этого древнего города. Касса еще была закрыта, и я некоторое время бродил по перрону. А все здесь было так буднично, так по-вокзальному однообразно, что мой запал даже стал потихоньку гаснуть. За площадью начинались дома, обычные, пятиэтажные, вдали виднелись какие-то заводские трубы, к которым уходили зеленые улицы… Утро было чистым, свежим, и после того, как я купил здесь билеты в Москву в предварительной кассе, удивляясь, что даже очереди нет, в отличие от нашей станции, где кассу берут чуть ли не штурмом, я позавтракал в пустом и чистом утреннем кафе, а затем сел в троллейбус и поехал в центр города. Московский поезд, которым я должен был вернуться в свой райцентр, отходил в два часа дня, — время у меня было…

Что мы ищем, зачем нас притягивают старые камни? Какой ответ мы находим в прошлом? — об этом думал я, сидя у большого окна троллейбуса. Все повторяется, и все кажется внове, но ведь, наверно, есть какой-то скрытый смысл в нашей жизни, смысл, непонятный нам, как непонятны деревья, птицы…

Троллейбус, мягко шурша шинами, то набирал скорость, легко мчал по широкой, свободной от машин дороге, то с натугой взбирался куда-то все вверх и вверх узкой брусчатой улочкой, однако ничего старинного я пока не видел, как будто здесь и не было никакого прошлого. Но я все ехал куда-то, смотрел в окно, надеясь заметить, найти крепостную стену, которая, как мне сказал сосед в деревне, должна быть здесь, сохранилась еще с тех времен. Я ее представил себе сразу же, как он мне сказал о ней; на возвышенности стоит и ныне еще прочная стена, заросшая лопухами, крапивой и кустарником, торец ее обвалился, массивные кирпичи, покрытые местами мхом, лежат рядом, в траве, храня на своей поверхности следы веков… Правда, мне сказал он об этой стене как-то неуверенно, не сразу, а под напором моих вопросов, потому что я не мог согласиться с тем, что здесь ничего не осталось с той поры…

Из троллейбуса я вышел, как мне сказали, в центре, у базара. И первое, что увидел, был магазин, современный стеклянный универмаг в два этажа, а на нем красовалось название: «Ярославна». Что это? При чем здесь универмаг и… Я стоял как оглушенный, мимо двигались люди, по дороге проезжали машины, а я ни на что не обращал внимания, смотрел только на эту аршинными буквами надпись на универмаге, и мне даже показалось вдруг, что что-то нехорошее произошло с нами за эти годы, за эти века, может, чувство прекрасного притупилось большими страшными войнами, миллионами смертей и той жестокостью, которую видели глаза поколений за это время, может, все увеличивающаяся скорость суеты нашей достигла того предела, когда прошлое уже не успевает с нами, ему уже не достучаться до нас, чтобы напомнить о себе, а может быть, даже и предупредить о чем-то. Иначе как понять это пренебрежение людьми, которые жили, которые страдали…

«Ярославна рано плачет в Путивле на забрале…»

А потом я подумал: «А почему в Путивле, не в Новгород-Северском?..» И вспомнил, что в Путивле еще деда Игоря княжий двор был. Может, провожала дружину и князя своего или потом приехала, чтобы раньше встретить, кто знает…

Лишь у базара я увидел старинные торговые постройки. Подошел, прочитал охранную доску. Нет, пусть этим прочным торговым рядам двести, даже триста лет, — я искал другое. И тогда я решил спросить у кого-либо… Люди проходили мимо, кто с базара, кто еще только на базар, спешили, толпились на остановке троллейбуса, а я никак не мог решиться, искал среди прохожих самого знающего, самого интересного собеседника. Мне казалось, что здесь каждый еще с детства знает все о походе князя Игоря и о том, что сохранилось, стало достопримечательностью города. И, разглядывая людей, я подумал, что, наверно, так же ходили на базар, так же торговали, заботились о доме и люди двенадцатого века… Прошлое помогает нам жить, не отчаиваться, думал я; в прошлом — та основа, на которой держится наша вера в себя, в свои дела под этим холодным небом, потому что у людей, которые были раньше, всякое в жизни бывало, даже потруднее нашего, — но ведь жили они и нам передали свои знания, всю эту когда-то дикую землю, распаханную ими… Тут я почувствовал, что обманываю себя. Уже давно пора было спросить у кого-либо об этой стене, но мне очень не хотелось быть в центре внимания — в таких случаях я быстро тушуюсь, — а если я остановлю кого-либо своим вопросом, то, как мне казалось, словоохотливые южане начнут наперебой рассказывать мне о том, что когда-то было в их городе.

Наконец я наметил опрятную белую старушку в очках, похожую на учительницу. Она нетерпеливо шла с сумкой, возвращалась с базара, и я, не останавливаясь, пошел рядом с ней. Однако она даже не могла сразу понять, что мне надо, когда я обратился к ней. «Не знаю, какая стена вам нужна», — недоуменно пожала она плечами. Растерявшись, я стал невнятно говорить ей что-то о князе Игоре, о походе, но чем больше я говорил, тем отчетливей чувствовал, что мы не понимаем друг друга. Я оставил ее в покое и, полный решимости, начал расспрашивать всех подряд, Но, наверно, мне просто не везло; никто ничего толком не мог мне сказать, как будто все жили одним сегодняшним днем, пока кто-то не показал мне дорогу к музею. Тогда я успокоился и с уверенностью в то, что в музее я узнаю много интересного, нового для себя, поспешил этой дорогой.

Но мне определенно не везло! Музей был закрыт. Шли какие-то строительные работы, может быть, музей расширялся, и я, уже ни на что не надеясь, спросил у парня, который торчал в дверях:

— Вы не сотрудник музея?

— Не, я шофер тут.

— Вы, может быть, знаете, где стена от монастыря или от княжьего двора, я точно не уверен, но что-то же, наверно, есть от того времени?

— Стена? А-а, это где кино снимали?! — оживился парень. — Иван! — крикнул он в глубь музея. — Где кино снимали, там строили что-то?

— Так, а какое кино, тут же не одно, — ответил ему.

— Та оперу, наверно ж, — повернулся ко мне парень.

— Спасибо, — сказал я, — это не то.

— А больше… — и парень развел руками.

Я повернулся, отошел от музея и побрел по городу, никого уже ни о чем не спрашивая. Извилистые улицы, подъемы, спуски, белые хатки; районный городок жил своей размеренной тихой жизнью, а я шел и думал о том, что нельзя забывать прошлое, нельзя забывать предков, которые так же работали, ошибались, любили и верили, нельзя забывать, чтобы нас не забыли…

Вдруг я понял, что это здесь. Я стоял внизу, на дороге, а передо мной высился холм, заросший деревьями и кустарником. Я торопливо полез на этот крутой холм по узкой утоптанной тропинке. Когда поднялся наверх, то увидел футбольную площадку и лысые тропинки, которые вели еще выше, на второй ярус холма, где густо зеленели деревья, и ничего нельзя было увидеть. Передохнув, я стал взбираться на это надхолмие, продирался через кусты, перепрыгивал через какие-то канавы, — здесь все было разрыто, перехожено. Но я уже твердо знал, что княжий двор находился здесь, на этой вершине. Сквозь деревья синело небо, открывались луговые ярко-зеленые просторы. Я выбрался на опушку и замер.

Внизу текла, изгибаясь большим полукругом, Десна, А за ней простирались до самого горизонта такие прекрасные дали, что захватило дух от ощущения высоты, полета. На том берегу на заливных лугах паслись лошади, вороные, серые в яблоках, и казалось, что кожа их светится в солнечных переливах, отблесках реки, дальнем знойном мареве. Справа и слева уходили к горизонту высокие курчавые холмы, очерченные внизу изгибом реки, голубой полоской. Пели птицы, воздух был чистый, с густым запахом трав. «Как же люди раньше жили свободно на земле! — с восхищением подумал я. — Какие прекрасные места выбирали!» Я сел на поваленное дерево и почувствовал, что отдыхаю душой. Отсюда не хотелось уходить.

И все же я невольно отметил, что луговая равнина была не широкая, с трех сторон ее сжимали высокие холмы, включая и тот, на котором я был сейчас, так что лучшего укрепления и придумать нельзя было.

Внизу между рекой и холмом притулились друг к другу несколько домиков. В одном из дворов женщина развешивала белье, квадратные флажки простынь слегка раскачивались на веревке. Над домиками торчали, словно скелеты птиц, если смотреть отсюда, сверху, телевизионные антенны. Мог ли кто-нибудь в двенадцатом веке подумать, что здесь будет этот город, будут машины; телевизоры?.. А река текла плавно, незаметно, как само время. Именно по ней, по Десне, уплывали от погони князь Игорь и хан Кончак после поражения под Киевом от Рюрика. Уплывали вместе, побежденные союзники, и, может быть, тогда дали друг другу слово поженить своих детей. Но не предполагали, что свадьба будет после страшной битвы на поле половецком…

Текла река вдоль тех же самых лугов, и те же холмы высились, но многое исчезло, словно и не нужно было… Что же будет здесь еще через восемь веков? Останутся ли наши истины?..

Мне стало страшно. О чем это я? Все может кончиться сегодня или завтра…

Я вдруг поверил, что мы уже на краю и с каждым днем ближе, ближе… «Неужели это произойдет?» — подумал я.

«Нет, конечно, нет», — успокаивал я себя, и все меньше, слабее верил в это, потому что, наверно, поверить в это может только тот, кому уже незачем жить… Тогда для чего на земле накапливается столько страшных ракет, ведь не для игры?..

А может быть, именно тут-то и ловушка, может быть, надо, чтобы все поверили, ведь если бы вдруг сообщили, что все начнется завтра, то все вышли бы тогда и разрушили стартовые площадки. Но вышли бы?..

Окончательно запутавшись, я словно провалился куда-то, ни о чем уже не думая и ничего не видя перед собой…

Лишь через некоторое время снова встали передо мной леса на холмах, снова я увидел луговые дали с их свежестью и покоем. Наверху ясно светило солнце, и хорошо было в мире. Мой страх быстро таял, да и не могло быть иначе перед этой рекой, лесами, лугом, потому что только они, наверно, спасают нас, исцеляют наши души…

Потом я еще немного побродил по этой высокой и почти отвесной стороне холма, не думая о том, что брожу по княжьему двору, затем повернул обратно, к спуску. Когда вышел на другую сторону, то сразу же увидел кресты и купола монастырские. Огороженный высокой решетчатой изгородью, монастырь был светлым, легким и отсюда, сверху, казался близким. Однако я не скоро добрался к нему по этим спускам и подъемам.

Через калитку вошел во двор. Спасо-Преображенский монастырь, собор строил в восемнадцатом веке Кваренги… Подойдя поближе, я увидел, что собор открыт, но пуст. У входа сидели две старухи, вели неторопливый разговор. Тут же, на кустах сирени, проветривались ряса, чепчик…

— Тебе чего? — заметив меня, спросила старуха. — Хотел бы посмотреть собор.

— Дак службы нет, милый, приходи вечером.

— Не могу, уеду я.

— Ну, уедешь так уедешь. Чего смотреть-то тут, — нервно вмешалась другая, высокая, худая и костлявая.

И по тону, с которым она произнесла это, я понял, что в собор не попаду. Я все же подошел, ожидая окрика, к массивным дверям и, не переступая порог, заглянул внутрь. После солнечного света из большого помещения пахнуло холодным, темным и чужим.

— И чего ходить, чего глядеть? Ходят, бродят и сами не знают, чего хотят, — зашлась худая старуха, и я отошел в сторону.

— Напрасно ты так с человеком, — услышал я слова ее подруги, — никому не заказан храм божий.

— Так я чего, пусть приходит тогда, когда… — Дальше я уже не расслышал, пошел вокруг собора.

Когда вышел за калитку, солнце поднялось в зенит, пора было возвращаться на вокзал…

На вокзале пообедал, нашел скамейку в тени старой липы, стал ждать поезд. Было два часа дня, однако поезд не появлялся. Через полчаса я начал спрашивать, почему задержка. Как обычно, все всё знали и толком никто ничего не знал. Прояснилось одно: формирующийся здесь поезд еще не готов, какая-то неожиданная неисправность. А когда он будет готов, этого не знал даже начальник станции.

Так прошло еще часа два, я заволновался, потому что последний автобус из моего райцентра в деревню отходил тогда, когда прибывал этот поезд, по расписанию. Я мог сегодня домой и не попасть. Но ничего нельзя было поделать, надо было ждать поезда, как ждали его другие, расположившись в тенистом скверике, единственном месте, где можно было спрятаться от жары, от раскалившегося солнца.

Выбрав укромное, тихое место, я прилег под кустом сирени на теплую сухую траву. Закинув руки за голову, смотрел в небо. Расстояние до него скрадывалось огромным пустым пространством… Где-то проехала машина; за станционными путями лениво, без задора кукарекнул петух. Прожужжала над головой пчела, помоталась по зеленому кусту и улетела куда-то. Высоко плыло одинокое светлое облачко, плыло в небе тихо и задумчиво…

Горели в степи костры, пили и веселились, празднуя победу, половецкие сторожа. Ночь была огромная, звездная и вечная… Князь сидел у шатра и видел далекий глухой горизонт, — в той стороне была Русская земля. Там Чернигов, город его детства, Новгород-Северский, Курск… И там сейчас… Князь склонил голову, сжал ее руками. Изредка ветер доносил со степи трупный запах. Уж сколько дней тучи черных птиц кричат, вьются над местом битвы…

«Вспомнил я грехи свои перед Богом, сколько убийств я сотворил в земле христианской, когда взял на щит город Глебов у Переяславля. Тогда немало зла причинил я безвинным христианам… Сотворив все то зло, я недостоин жить. Ныне вижу отмщение Бога… Нынче вижу, как умирают другие, зачем же я, виновный во всем, не принимаю смерти!»

Князь встал, прошелся. Тотчас от ближнего костра отделился один из сторожей, валко подошел к нему, пьяно икая и улыбаясь, стал говорить пустое. Князь молча смотрел на него, потом отвернулся. Половец возвратился к костру, что-то сказал, и все там захохотали. Князь сцепил зубы, до боли в пальцах сжал кулаки. Потом, вздохнув, снова сел у шатра.

«Я по делам своим заслужил поражение и по воле своей, Владыка Господь мой, а не доблесть поганых сломила силу рабов твоих. Не стою я жалости, ибо за злодеяния свои обрек себя на несчастья, которые я испытал».

Так записал летописец думы Игоревы…

А под этими же звездами в далеких степях уже собиралась, готовилась татаро-монгольская орда…

«Так в это же время жили отец с матерью моего прапра… деда! — подумал я. — И если он был в том походе, то вряд ли он вернулся, а она оплакивала его. И, опять-таки, жили тогда же отец с матерью моей далекой бабки… Это были два рода, они объединились, и у этих моих далеких бабки и деда появился сын. А у кого-то в это время появилась дочь, тоже наследница двух родов. Когда они выросли и поженились, — вела дальше меня мысль, — родился у них, скажем, мальчик, плод четырех родов. И была девочка, у которой тоже текла кровь четырех поколений. Потом, уже у них, появился ребенок с памятью, опытом, чувствами уже восьми поколений, а с другой стороны затем тоже было восемь… Восемь и восемь — это шестнадцать, шестнадцать и шестнадцать… — Я приподнялся, сел и потер виски. — Так чей же я тогда потомок?!» — подумал я.

Ни лежать, ни сидеть мне теперь не хотелось, и я тихо побрел вдоль железнодорожного полотна куда-то за желтые станционные постройки. Я думал о тех людях, которые жили до меня, которые жили и для меня. Моя жизнь принадлежит не только мне одному, думал я, она немыслима без тех жизней, без тех людей, что несли ее, передавая друг другу от какого-то изначала ко мне, я должен сохранить ее, продолжить, в этом моя ответственность перед всеми людьми, которым я обязан своей жизнью, и перед теми, которые придут позже. Может быть, в этом есть высший смысл человека — продолжить жизнь, сохранить, а не уничтожить. Именно об этом, может быть, напоминает нам даже сама природа, хочет как-то предупредить нас, бряцающих оружием, ибо нет, кроме нашей вины, объяснения тому, что на земле, как утверждают ученые, каждый день исчезает один вид животных и чуть ли не каждую неделю один вид растений. А мы до сих пор беспечны, не защищаем жизнь от смерти…

Задумавшись, я выбрался на какую-то улочку, светло-серую от толстого слоя пыли, и оказался перед воротами элеватора, где во дворе высились горы зерна. Его запах тут же напомнил мне… Давно это было, в детстве… Подъезжали на машине к движущемуся комбайну, в кузов сыпалось зерно, а я разгребал его лопатой, задыхаясь от пыли. Потом отчаливали от комбайна, медленно расходились с ним, я оставался наверху, лежал над кабиной на теплом, живом зерне и, обдуваемый легким ветерком, вольно смотрел по сторонам.

Вспомнилось мне это — и показалось, что все было недавно. Неужели так быстро проходит жизнь?.. Как будто вчера: машина медленно спускается с поля на окраину деревни, дорога здесь неровная, с колдобинами, меня, лежащего наверху, плавно то отпускает, то поднимает, как на корабле, и я чувствую всю тяжесть зрелого зерна, словно сам за рулем и держу весь этот драгоценный груз на руках, мягко и осторожно переваливаю с боку на бок, выравниваю машину, чтобы зерна не рассыпались… Но вот спустились с горки к крайним избам, выбрались на широкую укатанную дорогу, что пролегла через всю деревню, и стало веселее, запел мотор. Быстро проплывают знакомые дворы; я очень горжусь тем, что серьезно работаю, и сейчас, на этой машине, наверху, мне кажется, что я на виду всей деревни. Приближается родной двор, и с замирающим от восторга сердцем, забыв обо всем на свете, я смотрю в оба: а вдруг в это время хлопочет во дворе дед или бабушка. Так и есть! Я успеваю что-то весело крикнуть, дед обернулся и вот уже, удаляясь от меня, усмехается в белые пушистые усы — все-то он понимал… Как же мало надо было в детстве, и как много было счастья!

Однако пора было возвращаться к станции. Еще немного постоял у ворот элеватора, посмотрел на янтарные горы зерна, которые греб, тащил куда-то внутрь со двора транспортер, и повернул обратно. Мне уже было все равно, когда придет этот поезд, так как стало ясно, что в райцентр я приеду, когда не то что автобуса, но и попутной машины может не быть.

Еще издали я увидел выбравшихся на жаркий перрон людей, сонный скверик шевелился, двигался, таял — все потянулись к станции…

Потом я ехал в полупустом вагоне, сумерки мягко окутывали землю, и было немного одиноко и грустно…

Поздним вечером приехал в свой райцентр. Было уже темно. Я сошел с поезда, пересек площадь и мимо давно опустевшей автостанции направился дальше, к центру, где одна из дорог поворачивала в сторону моей деревни. Я не знал, бывают ли в это время здесь попутные машины, но спереди и за мной шли все те, кто приехал сюда этим запоздалым поездом, и я шел вместе с ними. Мы шли по широкой тропе между дорогой и заборами, попадали в яркие квадраты света, что лился из окон, затем исчезали во тьме, чтобы высветиться у следующего дома. Все шли ходко, торопились, — значит, знают, куда идут, значит, будут попутные машины, думал я. Как обычно в таких случаях, мне казалось, что все идут туда же, куда и я шел… Но вскоре я почувствовал впереди себя пустоту: людей не было. Как-то незаметно, один за другим, они сворачивали в переулки, растворялись во тьме. Теперь уже медленно, растерянно я вышел к освещенному фонарями перекрестку, как говорили — на поворот. Но позади меня еще слышны были голоса, еще кто-то шел. И через некоторое время нас, попутчиков, собралось здесь пять человек. Трое были с вещами: муж с женой и, как я позднее понял, их племянница — молодая разбитная бабенка. Еще держалась к ним поближе девушка, вчерашняя школьница — вот и вся ночная компания.

После поезда, после движения не верилось, что мы просидим здесь всю ночь, что не будет никакого транспорта. Еще шли, минуя этот перекресток, люди, спускались вниз, к центральной площади, выбирались на свои повороты, на свои дороги…

Но вот все стихло, наступил двенадцатый час ночи. Мы терпеливо ждали машину, однако надеялись уже скорей друг на друга, чем на то, что она появится. Фонари на столбах освещали перекресток и дорогу к центру, до нас доходил еще слабый свет, но далее вся улица, куда мы должны ехать, была темна, лишь вдали светились редкие огоньки в домах…

Активность проявила племянница; налитая, упругая и энергичная, она, видимо, долго не могла ждать сложа руки. Попутчики мои сидели на скамейке, я примостился в стороне на каком-то камне и краем уха услышал, что у этой племянницы есть тут знакомый парень, который работает в милиции, и если он дежурит сейчас, то, наверно, сможет подбросить их до Чолхова. И она ушла.

Чолхов был отсюда километров десять, на полпути до моей деревни. Все же ближе к дому, подумал я.

Через некоторое время мы услышали звук мотора и насторожились. Машина приближалась. Вскоре из темноты, куда уходила наша улица, вынырнул свет фар. Приближаясь к освещенному перекрестку, шофер погасил фары. И хотя мы уже увидели, что это был молоковоз, к тому же ехал он в противоположную сторону, мы все же в оба смотрели на него, как смотрят заждавшиеся зрители на появление любимого актера. Молоковоз перед нами вдруг взревел и понесся прямо на серое здание тира напротив. Чуть не врезавшись в этот тир, машина сделала на скорости плавный разворот и, обдав нас теплой пылью, остановилась. Все стихло. Наконец открылась дверца кабины, на землю спрыгнул человек, но подходить не стал, топтался на месте. А из-за длинной бочки молоковоза вышел шофер и направился к нам. Издали он весело сказал:

— О-отдыхаем, братцы! Садитесь, я отвезу.

Никто из нас не сдвинулся с места: не на бочке же ехать. А он остановился перед нами и улыбался. Рубаха-парень, грудь расхристана, кепочка на макушке, широкое скуластое лицо.

— Ну, что притихли?! Довезу-у… Вот тебе куда надо? — обратился он ко всем сразу и покачнулся на широко расставленных ногах. Теперь стало ясно, что он пьян.

— Ты сам-то откуда? — глуховатым голосом спокойно спросил его мужчина, не вставая со скамейки.

— Та я с Нового Ропска, — открыто сказал парень.

Эта деревня была далеко отсюда, на северо-западе района, нам же надо было на юг.

— С Нового Ропска… Ну-ну, — неопределенно сказал мой попутчик и замолчал.

— Так кому куда, счас развезу, — еще раз предложил парень. Но, видя, что мы не откликаемся, махнул рукой и возвратился к машине. О чем-то переговорил со своим товарищем, затем оба сели в кабину. Звучно хлопнули дверцы в тишине сонной улицы, молоковоз взревел и понесся в темноту, туда, откуда появился…

Снова стало тихо. Некоторое время еще слышен был шум удаляющегося мотора, но потом и он растаял. Бледный свет фонарей безжизненно застыл над перекрестком. Темная улица, тишина, все уснуло…

Через полчаса пришла племянница.

— Та уж собирались ехать, — еще издали, от перекрестка начала она, — Сергей даже «газик» завел, и тут сообщили, что на площади «Москвич» сбил человека, тот на велосипеде ехал. Насмерть; и уехал, не остановился. Номера, правда, увидел сторож универмага.

Она стала рассказывать, что это произошло на углу, где ресторан и универмаг, что вокруг не было ни души, а я ничего не мог понять; как так, думал я, тихая ночная площадь, освещенная фонарями, едет человек на велосипеде, о чем-то думает, вдруг из-за угла вылетает машина… И все… Если бы это случилось днем, когда есть шум, движение, то все еще можно было бы понять или объяснить, но глухой ночью… в ситуации, явно подозрительной для случая… «Как же обнаглела смерть в наше время!» — подумал я.

А племянница, подробно рассказав своим эту новость, опять отправилась в отделение. Она вышла на перекресток, под свет фонарей, и застучала каблучками по асфальту, повернув за угол и уходя по улице вниз. Эхо далеко разносило в тишине этот стук. Постепенно он становился все глуше, глуше, словно чье-то сердце останавливалось… И снова потянулись минуты ожидания. Я смотрел на высокий деревянный забор, что тянулся от тира, на толстые липы перед ним и неожиданно почувствовал над собой небо. Поднял голову — оно было бездонно-черным. Только звезды… Казалось, что они откуда-то гурьбой высыпали, чтобы с любопытством понаблюдать за нами…

Прошло еще полчаса, не менее. И, думая о своем, нет-нет да видел я внутренним зрением, как медленно сближаются, совмещаются, словно в прицеле, машина и движущийся наперерез одинокий велосипедист…

Наконец снизу, со стороны площади, вырулил «газик», подъехал к нам. Распахнулась дверца, и выпорхнула оживленная племянница, подбежала к скамейке за вещами. Выбрался из машины и милиционер, худощавый, жилистый парень с острым подбородком. А мы, боясь, что опять что-нибудь произойдет и ожидание наше продлится, торопливо стали размещаться на двух лавках, вплотную друг к другу. В суматохе никто и не заметил тихо появившуюся в глубине темной улицы еще одну машину. Милиционер уже сел за руль, племянница, стоя на одной ноге и держась рукой за скамейку, вытряхнула из туфли камешек, затем обулась и направилась к нам, несла последнюю уже сумку в «газик», и лишь тогда через ветровое стекло мы увидели приближающегося к нам, вышедшего под свет фонарей знакомого нам шофера. Этот «летучий голландец» подошел к племяннице, видимо, начал приглашать ее в дорогу, улыбаясь до ушей, как тут же лицо его исказилось. Он рванулся к своему молоковозу. Но милиционер выпрыгнул из машины, настиг его и с ходу заломил ему руку за спину. Парень извивался, а милиционер, прихватив покрепче руку, закричал:

— Стоять! Ты еще не успел, никого не сбил?!

— Да я чего, — захныкал парень и тут же заорал: — Е, больно же!

Пришлось нам выбраться из машины, милиционер повез этого парня в отделение.

Я снова присел на камень; теперь, пожалуй, я бы ничему не удивился. И хотя все было тихо, но я уже понял, что даже в этом захолустном райцентре глухой ночью происходят всякие события и жизнь борется со смертью.

Через некоторое время «газик» возвратился, там сидел еще один милиционер, который погнал молоковоз к отделению. Мы же снова разместились на двух лавках, друг против друга, стиснулись под тентом, куда через маленькое заднее оконце еле доходил свет фонарей со стороны перекрестка.

— Порядок? — спросил милиционер.

— Так точно! — весело ответила племянница.

Он сразу же поддал газу, и мы понеслись в темную улицу, как в тоннель. Шуршали шины, машина вздрагивала на булыжниках, свет фар вырывал, выхватывал из темноты заборы, деревья и дорогу.

— Сергей, не нашли того, который сбил велосипедиста? — спросила племянница.

— Нашли… — глядя на дорогу, ответил Сергей. — Приехали мы к дому, это на Пролетарской, а он уже в постели, гад. И «Москвич» во дворе стоит, мотор еще теплый…

— Нет, ну сбил ты человека, так остановись, помоги, — сказала она.

— А не остановишься, — вдруг тихо и медленно произнесла молчаливая до сих пор женщина, — будешь всю жизнь маяться. Станешь чужим себе и иссохнешь раньше времени…

— Да таких вешать надо, — распалилась племянница. — Лучше уж срок отбыть, зато…

Она умолкла, все тоже молчали.

— Поедем напрямик, через степь, — сказал Сергей.

— Давай, сокращай расстояния, — поддержала племянница. Она сидела впереди, рядом с ним.

Последние домики исчезли, выехали в степь. И распахнулось перед нами великое звездное небо… Машина словно вырвалась, выкатила неожиданно из какой-то тяжелой узкой темноты под этот величественный и огромный купол над чистой и безбрежной землей. Мы все дальше и дальше въезжали в степь, открывались новые дали, и показалось, что мы поднимаемся куда-то, возносимся все выше и выше. Наше мелкое, суетное, чем была наполнена душа, уходило, таяло, и каким-то целительным бальзамом вливалась, очищала нас эта высокая торжественность ночного неба и земли. Все затихли, очарованные дорогой; светились круглые окошки приборов на щитке, однотонно работал мотор, не тревожа плотную бессмертную тишину этих пространств. И мы, и наш «газик» были крохотными, случайно попавшими сюда и затерявшимися. Машина мчала по степи, но движение видно было только лишь по узкой полоске света впереди, в которую стремительно всасывалась такая же узкая полоска стерни. Казалось, мы уже не властны здесь, машина неслась куда-то сама, а все было едино, кругло, земля вдали переходила в небо, все было могучее, прекрасное и нечеловеческое, и мы плыли в этом… Все, не замечая друг друга, смотрели, чуть пригнувшись, вперед, все притихли, как будто почувствовали, что над нами сейчас склонилась вечность, которая всегда над нами, но редко смотрит на нас… Где и когда вспомнится мне это? И степь, и люди, с которыми на короткий и прекрасный час свела судьба. Неизвестно. Буду ли я еще когда-нибудь здесь?.. Неизвестно. И вспомнят ли меня хоть однажды мои случайные попутчики?

Я чувствовал тайну, словно, очищенный ночной степью и звездномерцающим небом, мог наконец почувствовать ее, приобщиться к ней, к великой тайне дуновения ветерка и движения волны, к тайне плодородия земли и наших страстей, встреч, раздумий…

Кто знает, может быть, каждому, думал я — думал непроизвольно, словно мысль тихо брела куда-то сама собой, отдельно от меня, — каждому человеку, может быть, необходимо хотя бы однажды побыть наедине перед этой спокойной землей да глубоким ночным небом и раскрыться душой, чтобы войти, быть допущенным под эти торжественные своды, не сотворенные человеком. Но это и нелегко — оказаться наедине с собой, подумалось мне… А земля покачивала нас, тянулась куда-то, и светился далекий горизонт.

Но вот что-то изменилось: дорога расширилась, завернула в нее еще одна, с поля приблудившая, пошли ухабы, и все уже почувствовали другое, привычное, словно спало это непонятное оцепенение, вызванное ночной степью. И тут из-за горизонта вынырнули наполненные густой тьмой силуэты деревьев, крыш. Приближался Чолхов, и я уже думал, как мне добираться дальше: попросить и меня подвезти или идти пешком? А в машине сразу оживились, заговорили, племянница показывала шоферу дорогу, женщина сказала мужу, что, наверно, их заждались, и из разговора между ними я понял, что они едут на похороны. Наконец возле единственного освещенного дома остановились. Яркие окна подчеркивал темный треугольник крыши; вся улица была тихой и сонной, лишь где-то полаяла собака, встревоженная машиной. Родственники пошли в дом, и оттуда тотчас стали слышны причитания, женский плач.

Милиционер, оставив фуражку на сиденье, выбрался из машины и, не глядя на нас, постучал ногой по одному скату, по другому, закурил. На голенищах его сапог тускло отражался свет из окон. Наступила неловкая пауза. Я смотрел на девушку, которая робко стояла у забора, явно не зная, что делать дальше, и вдруг почувствовал себя здесь чужим, мне захотелось уйти в ночь, чтобы никогда никого и ни о чем не просить. Но мы все уже были связаны друг с другом этой ночной дорогой.

Тут из дома вышла племянница и, вытирая платочком слезы, сказала Сергею:

— Поехали.

Они сели в машину. Уже оттуда своим обычным бойким голосом она сказала нам:

— Так вы заходите в дом, чего на улице стоять. Мы недалеко, на стан, заправимся, а потом уж Сергей отвезет вас.

Машина уехала. Обрадовавшись, девушка вошла в калитку. Она была в легком цветастом платье с короткими рукавами, и когда поднималась на крыльцо мимо бокового окна, то это платье осветилось и так ярко заиграло красками, что мне показалось, будто в дом идет живой букет. Я тоже шагнул через порог калитки, по кирпичной дорожке приблизился к дому и тут замер, увидав крест. Он стоял в тени, прислоненный к дому, длинный деревянный крест, перевязанный полотенцем — вышитым рушником; стоял, как древний знак скорби, напоминающий всем, что еще одним человеком на земле стало меньше… Он был приготовлен уже для могилы… Затем я поднялся на крыльцо по крепким нескрипучим ступенькам, еще чувствовавшим руку хозяина, и через полутемные сени вошел в комнату. Слева была печь с лежанкой, накрытой грубым домотканым покрывалом, возле нее уже сидела на табуретке моя попутчица. Справа под окном тянулась длинная лавка, на которой стояло ведро с водой, цветы в больших и малых горшках, рядом же, на полу, стояли какие-то ящики, узлы. Они, наверно, были вынесены из другой комнаты, вход в которую был закрыт двумя цветастыми шторами. Там говорили, там лежал и покойник, в щель между шторами видна была часть гроба.

Я немного потоптался на месте, выпил воды, и в это время из большой комнаты, раздвинув шторы, появилась незнакомая седая женщина. Я торопливо поздоровался с ней.

— Да вы садитесь, отдохните с дороги, — сказала она и вынесла мне табуретку.

Я поблагодарил ее, но сидеть не хотелось, и я приблизился к покойнику. Здесь разговаривали родственники между собой, успокаивали друг друга, а он лежал, одетый в костюм, скрестив руки на груди, отрешенный и глубоко успокоенный, словно честно сделал всю свою работу и заслужил долгожданный отдых. Горела тонкая свеча, вставленная меж его неподвижных пальцев… Он еще был здесь, лик его еще не ушел в землю…

Я вышел на улицу, я бродил возле дома, а все было тихо, над деревней косо поднималось ночное спокойное небо, и тысячи звезд, словно свечи, горели наверху… Я смотрел в таинственную светящуюся глубину неба и подумал о том, что эти же самые звезды видели все мои предки, видели и в детстве своем, и тогда, когда в битве иль в работе падали на землю в великий смертный час, подняв глаза к небу, в которых потом медленно остывали, гасли эти же звезды… Так думал я, а дом светился, словно большой корабль в ночи, светился посреди сонной, замершей деревни всеми своими квадратно-желтыми окнами, а я уходил от него все дальше и дальше по мягкой от пыли, какой-то в темноте глубокой улице, потому что деревья всей своей плотной, густой теменью скользили высоко и таинственно вверх, выше самих себя; и мертво белел поверх забора какой-то сонный каменный дом, мимо которого я проходил, а за ним сквозь деревья палисадника светлелись белые наличники черных окон следующего, уже деревянного дома, в котором, как и в каждом доме этой ночной деревни, спали люди; я уходил и оглядывался, а когда впереди, в конце улицы, меж темных силуэтов деревьев, над крышами показалось пустое пространство, степь, то я на миг представил себе, что оттуда, из степи, дом с покойником — всего лишь крохотное светлое пятнышко, загадочное, зовущее путника к себе какой-то жизнью посреди уснувшего мира. И этот свет нужен ему, с ним он уже не одинок, и, приближаясь к нему, он, может быть, молит об одном: чтобы ветер не задул этот огонь, этот свет… Вот так же, наверно, подумал я, светится и вся наша земля в черных холодных пространствах…

Я возвратился к дому, долго стоял возле калитки. Я чувствовал, как все пережитое и передуманное в этой поездке снова оживает во мне, наполняет душу чем-то неизъяснимо горьким и радостным. Тишина, дальние какие-то звуки, сонная деревня, запахи цветов — все было прошлым и будущим, все стремилось слиться воедино, стремилось к общему началу, и все объединялось сейчас в моей душе. Нет, жизнь не бессмысленна, нет, слишком хорошо все продумано, начиная от солнца и кончая травой. Во всем — великая мудрость творения, во всем, что нам приоткрылось и что еще предстоит узнать…

Успокоенный, я вошел в дом. По-прежнему в одиночестве сидела возле печки моя попутчица, и я присел на табуретку рядом с ней. Мы разговорились. Она была из Александровки, это в стороне от моих Чурович, но знаете, сказала она, если ехать полем, то крюк будет небольшой. Мы тихо разговаривали, а женщины ходили через эту комнату то в сени, то во двор, готовились к похоронам, и вдруг я увидел вверху, чуть ли не над собой, старуху. Она выбралась из глубины печи, с трудом перекатилась с боку на бок и, опершись на локоть, внимательно стала смотреть на нас. Испещренное морщинами, высохшее лицо, дряблая, пустая шея, которая не могла держать голову, космы пожухлых седых волос — все давно уже было мертво, лишь глаза ее, темные, утонувшие в глазницах, смотрели пронзительно и напряженно. Я застыл под этим страшным взглядом, живым взглядом ОТТУДА. Она беззвучно двигала подбородком, готовилась что-то произнести, и мне показалось, что эта древняя женщина сейчас скажет по-старому и объяснит все наши беды, все эти войны, утраты и страдания, объяснит, как понимали все из века в век, и утешит.

«Согрешихом — казнимы есмы, яко створихом, тако и прияхом, но кажет ны добръ господь нашь, но да никтоже можеть рещи, яко ненавидит нас богъ — не буди такого!»

Она долго смотрела на нас, эта вечность, потом спросила слабым, но глубоким, без хрипоты голосом:

— Вы чьи?

— Случайно мы здесь, — сказал я.

Старуха еще некоторое время все так же внимательно и чисто разглядывала живых людей, по-прежнему двигая подбородком и не разжимая губ, затем отвернулась и уползла, исчезла в своем последнем пристанище.

«Неужели и это обязательно надо пройти человеку, чтобы исчезнуть куда-то?» — подумалось мне…

За окнами в это время мелькнул свет фар, к дому подъехала наша машина… А когда мы уже сели в «газик» и тронулись с места, я посмотрел на удаляющийся дом и вдруг понял, что никогда здесь больше не буду. С грустью я смотрел в маленькое заднее окошко на этот светлый дом, уплывающий от меня по улице все дальше и дальше, дом, где было горе и добрые люди, которые не оставили меня одного в ночи, а потом отвернулся от окна: ничего не повторяется и каждый час, каждый миг этой жизни — последний, как и каждая встреча с людьми тоже последняя, неповторимая… Но было в моей грусти и какое-то облегчение, словно любовь к людям исцеляла меня, вытянула занозу из моей души; может быть, растаяла сейчас та самая излишняя гордость, о которой говорил мне старик в вагоне, которую я не чувствовал ранее, настолько глубоко она была во мне и порождала замкнутость, отчуждение… Это трудно объяснить, но все мне стало дорого, близко: и эта машина, и парень, что вез меня, и девушка, сидевшая впереди, рядом с ним, веселый их разговор, и тихая ночная степь, что уже раскрывалась в конце улицы, медленно поднимала свои горизонты. Я чувствовал, что я тоже здесь, я вместе с этими людьми. Наверно, это так: когда тебе легко, подумал я, добро незаметно, а когда трудно — узнаёшь ему цену.

Я оглянулся: еще виден был свет в доме посреди ночной деревни, но он уже был так далек от меня, как свет звездных точек на небе…

Улица кончилась, мы выехали в степь. По ровной укатанной дороге машина пошла быстро, Сергей вел ее легко, весело разговаривал с девушкой, расспрашивал о каких-то своих знакомых в Александровке. А когда она сказала, что молодежи в деревне мало, на танцах почти никого нет, он и о музыке вспомнил — включил транзистор; поглядывая на дорогу и не сбавляя скорости, нашел в эфире подходящую быстрой езде песню, и в это время впереди неожиданно появился заяц. Он влетел на свет и рванул прямо по дороге, подкидывая хвост кверху.

— А-а! — радостно закричал Сергей. — Ну, держись! Теперь он от меня не уйдет!

Вцепившись за руль, поддал газу; запел на высоких оборотах мотор, машина задрожала, как стрела, сорвавшаяся с тетивы, свет фар стал ярче, сильнее, а заяц стремглав понесся по дороге, уже ничего не видя перед собой, ослепленный и оглушенный. Расстояние между ним и машиной неумолимо сокращалось. Но мне не верилось, что может что-то произойти. Однако постепенно от этой напряженной гонки, от неотрывного взгляда на маленький серый комочек, впереди меня катившийся, у самого радиатора почти, я сжался, как будто это я уже убегал от чего-то огромного, страшного и бездушного; заяц же мчал из последних сил, чуть касаясь лапками земли, и показалось, что она, как чуткий барабан, тревожно загудела от этих ударов. Но по-прежнему быстро катила машина, настигая его, ревел мотор, дребезжала дверца, ярко горели фары, гремела из транзистора музыка, звенело, гудело, трубы, ударные, тарелки, гитары, и кто-то там почти кричал в последнем диком экстазе. А когда мне стало ясно, что все вот-вот кончится, что обессиленный живой комок остановится, — ведь я не знал, что происходит в таких случаях, — что заяц, может быть, остановится и уже без страха, который весь вышел, резко повернется, чтобы грудью встретить это смертоносное, что настигало его, — когда я хотел все предупредить, тронуть водителя за плечо, колея ушла вправо, и он повернул руль. А заяц поскакал прямо, в благословенную тьму из этого страшного яркого света, унося в себе колотившееся сердечко…

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Сергей. — Припугнули мы серого!

Причем сказал он это добродушно, словно и впрямь хотел только напугать зайца. Но я почему-то не поверил.

— А мне его жалко было, — сказала девушка.

— Да-а, — махнул рукой Сергей, — все-то вы жалеете, всех вы жалеете, и добрых и плохих, — вспомнив, видимо, о чем-то своем, сказал он.

— Сергей, женщинам, наверно, во все времена было свойственно это, — сказал я.

— Наверно… — И, помолчав, добавил: — Только женщины сейчас что мужики, стремление у них такое.

— Ничего, — сказал я, — это пройдет.

— Пройдет-то пройдет, — вздохнул. — А сколько уже из-за этого горя, сколько ссор, драм, не успеваешь разбираться… А разводов сколько, детей-полусирот. Что ж они, по-вашему, вырастут добрее от этого?

Он замолчал, а через некоторое время сказал притихшей девушке:

— Ну что, наговорили мы тут! Не обращай внимания на это.

— Есть же еще и любовь, — серьезно и тихо произнесла девушка, не откликаясь на его веселый тон.

— Есть, да… Должна быть, — задумчиво проговорил он.

И, покрепче взяв руль, он ушел в себя, молча стал следить за дорогой. Поле кончилось, мы нырнули в перелесок. Дорогу сжали кусты, и казалось, что, высвеченные фарами, они бегут на нас со всеми своими листьями, стремятся заглянуть в кабину, прежде чем исчезнуть во тьме. Ветки даже терлись, царапались по обшивке. Но вот выскочили на бугор, и внизу открылась темная деревня. Не светилось ни огонька, было три часа ночи.

Сергей переключил фары на ближний свет, мы немного проехали по улице, и девушка попросила остановить. Мне показалось, что она не доехала до своего дома.

— А вы можете повернуть в этот переулок, выехать на другое поле и…

— Да знаю я, — усмехнулся Сергей. — По всему району приходится мотаться. Счастливо тебе! — И он тронул машину.

— Ой, спасибо! — спохватилась девушка, крикнула вдогонку.

Сергей чуть притормозил, весело сказал ей:

— Приеду к вам на танцы, первый танец с тобой! — А когда мы отъехали, повернулся ко мне: — Оттанцевался я, уже один бегает по двору, ждем другого.

И я тотчас же с тревогой вспомнил о сыне: «Как он там?» Мне подумалось, что за эту нашу первую разлуку с ним что-то случилось, ведь все так зыбко…

Я перебрался на переднее сиденье, отсюда обзор был широкий, был виден большой полукруг горизонта, куда опускался свод ночного неба, но тревога за сына почему-то не покидала меня, а усиливалась. Скорей, скорей к нему! Как же это я так долго… Но мы словно зависли в бескрайней ночи, лишь светлая стрелка на спидометре дрожала, показывала скорость. И странно: чем ближе к дому, тем картины одна хуже другой вставали в моем воспаленном воображении. Я уже сына видел таким, каким он был однажды, когда отравился неизвестно чем, поминутно просился на горшок, но только сгустки крови выходили из него, и жена заламывала руки от отчаяния, а я вызвал «скорую» и побежал на улицу, чтобы встретить ее, но, наверно, я все же убежал, не мог больше это видеть и переносить, однако и на улице у меня перед глазами был он, уже квелый, взмыленный, глазки его закрывались, когда жена брала его на руки, а голову он обессиленно клонил набок, опускал на ее плечо… Ему тогда было чуть больше года; и вот наконец появилась «скорая помощь», врач вошел вместе со мной в комнату, и еще с порога, через плечо врача в белом халате, через это белое плечо, увидел я, как жена обхватила малыша руками, прижала его к себе, словно отдавала ему свои силы, и он медленно оживал… Но сейчас, подумал я, ему, наверно, очень плохо, и какая тут «скорая»… А по транзистору передавали последние известия, но я почти не слышал, о чем говорил диктор, лишь отдельные фразы, словно издалека, доходили ко мне… Подводные лодки с ядерными зарядами… Лазерное оружие… «Звездные» войны в космосе… Что такое? О чем это они? — подумал я. Где это все происходит? Да, углубившись в свои тревожные воспоминания, я как-то ничего не мог осознать, возвратиться в эту реальность.

Вдруг я понял, что это касается и меня… Я был беззащитен перед этой страшной силой смерти, как была беззащитна вместе с птицами, зверьками и вся степь, по которой мы передвигались. Страх за сына, впечатления, бессонная дорога — все дало знать о себе, смешалось, и я неожиданно увидел крест. Огромный крест поднимался от развороченной, выжженной земли до жирных туч пепла, что грузно опускались, сдавливая пространство. Сквозь них, словно застывшие молнии, случайно пробились два-три солнечных мутных луча, тускло освещая темную искореженную пустыню, когда-то бывшую землей, и этот крест, перевязанный полотенцем…

Я мотнул головой, чтобы прийти в себя, разорвать это оцепенение, высунулся из кабины. Тугой ветер взъерошил волосы; вокруг была степь да спокойное звездное небо; из транзистора уже плыла легкая чистая музыка, и когда я, запрокинув голову, посмотрел вверх, то появилось ощущение, что я плыву вместе с машиной под этим разливом близких звезд… Освежившись, я снова откинулся на спинку сиденья. По-прежнему впереди была равнина, а далекий горизонт подчеркивался темной стеной леса, за которую опускалось небо вместе со звездами.

Но вот медленно, словно нехотя, из-за горизонта стала подниматься моя деревня, мои Чуровичи. И снова я почувствовал тревогу за сына. Наконец остановились возле дома. Когда Сергей уехал, я торопливо подошел к крайнему окну, приоткрыл ставню и постучал. В окне показалось белое лицо жены. Я вошел во двор, жена уже стояла на пороге дома.

— Как сын? — хрипло спросил я.

— Спит, — усмехнулась она.

Тотчас же я почувствовал сильную усталость, по всему телу разлилось тепло.

— Я… сейчас, — сказал я, и жена ушла в дом.

Медленно, на чужих, ватных ногах, я направился к сараю. Миновал его, вышел в сад, опустился на скамейку. Некоторое время отрешенно смотрел перед собой. Исподволь постепенно укреплялся, оживал… Воздух в саду был чист и свеж. С яблони сорвалось, стремительно прошелестело в листьях и коротко стукнулось о землю, упало рядом со мной яблоко. Нагнулся, взял его, положил на скамейку. Моя поездка кончилась, только теперь я это понял.

По ту сторону сарая, во дворе, неожиданно залаял Буран. Я встал, подошел к нему, к его будке, но ничего не мог понять: Буран то лаял, то поскуливал от злого бессилия, что-то трогая перед собой, но тут же отдергивал лапы. Наклонившись, я увидел ежа. В соседнем дворе по ту сторону маленького заборчика залаял другой пес, словно подбадривал Бурана. Я осторожно взял колючий комок на руки. Видимо, почувствовав защиту, ежик в моих руках расслабился, приспустил иголки. Я вынес его в сад, положил на землю. Он некоторое время напряженно ожидал чего-то, затем высунул из-под своих колючек вздернутый нос, взглянул на меня блестящими черными глазами-бусинками, фыркнул и спокойно потопал куда-то меж кустов смородины. Я остался один в тихом ночном мире. Вся деревня мерно дышала во сне…

Сейчас я пойду в дом, где в своей комнате устало спят старики, и, может быть, им что-то снится из их далекого детства, а в другой комнате лежит в деревянной кроватке мой сын, тихонько посапывает, раскинув руки. Я посмотрю на него, и он, может быть, улыбнется во сне. А утром я расскажу ему о том, как столкнулся его любимый Буран с ежиком, он будет звонко смеяться, и я тоже буду смеяться вместе с ним; расскажу ему и о своей поездке, о том, где я был и что я видел, а через много лет нашей жизни он будет рассказывать мне о своих дорогах, о своих радостях на этой земле. Только бы не было войны!

ИЗ ЖИЗНИ МАТВЕЯ КУЗЬМИЧА

В морях и океанах, при солнце и в непогоду работали люди. Корабли покачивались на воде, эфир был загружен переговорами, включались различные установки, огромные водные пространства просматривали с воздуха — искали рыбу. А когда находили, арканили длинными сетями, вываливали в трюмы, радуясь рыбацкой удаче, будь то на маленьких суденышках или же на больших, оснащенных новейшей техникой судах; это была тяжелая работа, ловили даже ночью, были аварии, штормы, но изо дня вдень рыбу доставляли к берегу. Потом начиналась цепочка отчетов, которая заканчивалась в Москве, в здании министерства, где вся эта рыба учитывалась уже в миллионах тонн. А люди, которые занимались этим, которые складывали, делили, планировали, порой даже не знали, что кроется за каждой тонной рыбы, как ее ловят. Ровно в шесть они заканчивали работу, торопились домой.

Но Матвей Кузьмич Дятлов, сотрудник этого министерства, вечером домой не спешил. Никто его дома не ждал, и, конечно, это было плохо, но у него, как и у всякого одинокого человека, сложились определенные привычки, благодаря которым он жил спокойно. Одна из его привычек и заключалась в том, что после работы он, как правило, добирался к шумному и многолюдному проспекту, где шел пешком, хотя и не очень долго, но достаточно для того, чтобы он побыл среди людей наедине с самим собой. На проспекте в призрачном свете фонарей, реклам, витрин, отражаясь в больших окнах магазинов, двигался людской поток, завихрялся у стеклянных дверей; мчали машины, поддерживая постоянный и напористый гул. И легко было на короткое время затеряться в магазинах или на пешеходной части проспекта под нависшими высотными домами, не вызывающими каких-либо чувств из-за однообразности — прямые холодные линии да стекло, — хотя, наверно, если бы они были сделаны из бревен, то под ними страшно было бы ходить.

Купив что-нибудь к ужину, Матвей Кузьмич садился в автобус и ехал в свой район. Когда он выходил из автобуса и приближался к дому, то еще издали легко находил окна своей квартиры: они были темные, в то время как почти везде в этом белом длинном доме окна уже весело светились. Однако, когда он видел эти свои темные два окна — в комнате и на кухне, — ему на миг становилось неприятно, как от тупой боли. Но это — всего лишь на миг: он быстро заходил в подъезд, поднимался вверх на лифте, где уже доставал из кармана ключи, и думал о том, как откроет дверь, щелкнет выключателем, портфель поставит на тумбочку…

И в том, что он не торопился после работы домой, была его маленькая хитрость; после шумного проспекта, после магазинов, автобуса он уже с особенным, приятным чувством открывал знакомую дверь, обитую коричневым дерматином, и переступал порог. Оставалось последнее — закрыть за собой дверь. Когда он делал и это, поворачивал ключ в замке, то ему казалось, что теперь он прочно защищен от всего остального мира.

Дятлов верил, что дом — это его крепость, которая всегда спасет.

Затем он неторопливо переодевался, и что там говорить, приятно было ему освежиться в ванне и бодрым, успокоенным войти в кухню, которую он отделал под крестьянскую избу. Когда ужинал, никаких мыслей особенных у него не было, он смотрел перед собой то на расписные ложки, то на полотенце с вышивкой, которое взял в деревне у матери… После ужина обычно садился в мягкое кресло под лампой и, попивая чай, неторопливо читал книгу. Ноги он ставил на маленькую скамеечку, словно садился в лодку в домашних тапочках, отправляясь в далекое чудесное путешествие… С тех пор как ушла жена, это было четыре года назад, он увлекся книгами и даже потом отдал ей телевизор, у которого всего лишь две-три программы, в то время как книг — выбирай любую.

Ему было чуть больше сорока, он был крепкий, широкой кости, каштановые волосы слегка посеребрились уже. Когда он зачитывался книгой, то нижнюю губу слегка выпячивал, словно обиженный ребенок. Это неприятное выражение на лице взрослого человека, однако оно же указывало на то, что он — натура увлекающаяся, и лишь, возможно, вынужденный замкнутый образ жизни приучил его сдерживать себя или же, может быть, отучил, погасил какие-то порывы в нем.

Итак, поздно вечером, закончив читать, он, как говорили раньше, отходил ко сну…

Как-то в начале лета стали приходить одна за другой жалобы на беспорядки в Приморском объединении министерства. В конце концов решено было послать туда комиссию. Сначала, естественно, надо было лететь во Владивосток, поговорить с руководством объединения, кое-что проверить, а потом уж добираться на место.

Комиссия, три человека, набившие руку на подобного рода командировках, отправилась в аэропорт. Был июнь. И не повезло с погодой: двое суток они просидели в аэропорту, потом стали звонить по начальству. Однако никто им командировку не отменил, и в конце концов Зубов, председатель комиссии, переговорил с замминистра, объяснил, что в аэропорту столпотворение, сводка неутешительная, так что неизвестно, когда они вылетят, поездом и то бы на полпути были. «Валентин Герасимович, — сказал ему замминистра, — мы там давно, по-моему, с хорошей проверкой не были, а надо бы знать, что там делается, почему жалобы. Идите хоть пешком, но к концу месяца материал с вашими предложениями — а вы присмотритесь, может, руководителей заслушать надо на коллегии, — должен быть у меня на столе». И тогда они поехали поездом.

А на следующий день присылает в министерство уже центральная наша газета еще одну жалобу, просит разобраться и ответить. В этой жалобе упоминались и два ответственных работника самого объединения. Поэтому почтой посылать ее не стали, могла и дойти не скоро, и попасть, как говорится, не в те руки. Вызвал начальник отдела Матвея Кузьмича и сказал, что время сейчас горячее, многие в отпусках, командировках, так что именно ему надо срочно вылетать во Владивосток, — о том, что комиссия поехала поездом, кроме замминистра еще никто не знал, — вручить эту жалобу Зубову, председателю комиссии… «…если надо — помочь, специалист вы у нас со стажем… Не робейте в своей первой командировке…»

Так Матвея Кузьмича, которого никогда не посылали в командировки, зная его мягкость, неуверенность в себе, отправили, как курьера, в далекий Владивосток.

Привычный уклад жизни рухнул. Во-первых, его тут же отпустили с работы оформить билет и подготовиться к поездке. Дальше цеплялось одно за другое: среди бела дня в центр города он ехать не стал, сразу отправился домой, неторопливо и привычно переоделся, потом засуетился, не зная, что лучше взять, чемодан или портфель. Так и не решив, открыл шкаф, стал перебирать рубашки, костюмы, опять-таки не зная, что лучше надеть; он укладывал в портфель, потом в чемодан то одно, то другое, пока не понял, что ему нужен совет. Позвонил в отдел своему приятелю. Тот подробно рассказал ему, что надо обязательно взять с собой в командировку, и даже объяснил, как надо вести себя там, в нижестоящей организации…

Когда он все приготовил, уложил, то на короткое время даже не знал, что делать, — остановился посреди комнаты, вспоминая, все ли взял, уже повторно, ненужно вспоминая, так как только что делал это, перебирал в уме все, что он берет с собой, во что оденется. Это было то короткое время, которое знакомо, наверно, каждому, кто собирался в дорогу: все приготовлено, упаковано, сборы кончились, а новых забот пока нет, и тогда многие чувствуют себя неприкаянно, не знают, куда себя деть, потому что неожиданно наступило время свободы… И вот он, Матвей Кузьмич Дятлов, стоит посреди своей комнаты, где слева высится мебельная полированная стенка, прямо перед ним растянулось большое окно, справа висят на стене в два ряда незастекленные шесть полок с книгами, а за ними, в углу возле окна, стоит под лампой кресло, мягко желтеет. Именно там, в этом кресле, его, Матвея Кузьмича, любимое, самое любимое место на всей земле, кроме, конечно, родного деревенского дома, но там — другая любовь, там — прошлое, и детство, и юность… Он стоит и не знает пока, что делать, этот крупный, костистый, широкий в плечах человек, одетый в легкие серые брюки и фланелевую, в разноцветную клетку рубашку, уже чуть-чуть седой, но все же крепкий и сильный; стоит здесь со всей своей прошлой жизнью, начиная от той поры, когда он, родившийся в глухой деревне, впервые мог что-то понять сам, запомнить и остановить в душе, которая росла, формировалась среди полей, лугов, среди лесов и перелесков, на широкой русской равнине, заставляя его порой, игравшего с ребятами возле старой церкви, выпадать вдруг из игры и замирать, глядя на огромный тяжело-красный диск солнца, что медленно опускался за дальние леса и золотил поля своим прощальным, остывающим светом… Но даже и тогда он слышал, как тарахтит в поле трактор, а когда уже поздним вечером возвращался домой, то все еще хлопотали по дому, по двору отец и мать, и с возрастом он тоже втягивался в эту постоянную работу на земле, кусок хлеба даром уже не ел… Все, все сейчас было в нем, и он опять входил в свою память сейчас, остановившийся посреди этой комнаты на шестом этаже девятиэтажного дома, именно такой, остановившийся и не знающий пока, что делать; все было с ним, и то, как приехал на отдых в деревню сосед, который, как говорили, занимал какую-то высокую должность в Москве, а он в это время сдавал свои последние экзамены, и однажды на речке они купались вместе, и сосед стал расспрашивать его о планах после школы, а потом сказал, что надо ему ехать учиться, и не куда-нибудь, а в Москву, на первых порах он, мол, поможет. Затем дядя Иван — как он всегда называл соседа — пришел к ним домой, говорил с отцом и матерью, говорили они долго, а он, зная, о чем идет разговор, бродил, волнуясь, по саду, хотя и сам не мог понять, почему волнуется, так как не был уверен в том, что ему нужно куда-то ехать из родных мест. Когда же его позвали в дом, то первое, что он заметил, открыв дверь, были покрасневшие глаза матери. И предательски дернулась его душа от радости, так как увидеть Москву он хотел. Тут же, в избе, он узнал, что соседа зовут Иван Филиппович… Он оказался заместителем министра и после института взял его к себе в министерство, затем женил, помог с квартирой, но потом ушел на пенсию, и тогда от Матвея Кузьмича, неприспособленного, как она сказала, к современной жизни, ушла жена, и он остался один. Но как, откуда ему было узнать что-то о жизни такое, что помогло бы ему понять, как надо жить? Матвей Кузьмич так до сих пор и не осмыслил, не укрепил свое понимание жизни и себя в ней… И вот, закончив сборы, остановился посреди комнаты и почувствовал, как будто приготовил свою жизнь к чему-то новому, незнакомому… Он еще раз вспомнил, что билет положил вместе с паспортом во внутренний карман пиджака, и, подумав о билете, вспомнил и еще раз удивился тому, что лететь будет семь часов. Семь часов на быстром самолете!.. Он прошел к окну, прошел мимо книжных полок, и знакомые названия книг проплыли перед ним. Сколько вечеров он провел здесь вместе с ними! Во многих книгах жизнь людей, как ему казалось, была лучше, интереснее, чем у него. И он был уверен, что в его жизни ничего не может произойти необычного, она останется такой, размеренной и однообразной, до глубокой старости. И вот нате вам — командировка во Владивосток. За свою жизнь он, кроме постоянных поездок на родину, был два раза с женой на Азовском море, да и то ехал поездом. А тут такая даль… Семь часов самолетом. Сколько же это километров?

Он быстро подошел к мебельной стенке, нагнулся и из нижнего ящика вытащил большой географический атлас, ящик этот торопливо задвинул ногой, чего с ним никогда не случалось, и направился на кухню. Здесь на столе, покрытом домотканой скатертью, — опять-таки подарок матери, — разложил атлас и, ведя взглядом по карте от Москвы до Владивостока, стал читать названия рек, городов и поселков; наиболее звучные, поразившие его, он повторял вслух и представлял, как мог, эти реки, города и поселки, которые словно оживали в его воображении: еще бы — он над ними будет завтра пролетать! Только сейчас он впервые в жизни понял, какая же, оказывается, огромная страна, в которой он живет, страна удивительных границ и пространств: от Москвы до Липецкой области, до его деревни, куда он едет целую ночь быстрым поездом, а потом еще и около часа автобусом по пыльной неровной дороге добирается, на этой карте — крохотный отрезок. Он листал атлас, сравнивал разные расстояния, и в конце концов оказалось, что от Москвы до Владивостока столько же, сколько от Москвы до Малайзии. Где эта Малайзия, он раньше знать не знал, но от Москвы, например, до Африки было столько же, сколько всего лишь до Новосибирска, а это еще только полпути…

В аэропорт «Домодедово» он приехал намного раньше, чем нужно было — боялся опоздать. Для человека бойкого, привычного к дороге, к аэропортам, вокзалам нужно очень мало времени, чтобы разобраться во всем, сориентироваться в любом таком оживленном месте, но Матвею Кузьмичу аэропорт показался огромным, шумным и бесконечным, и поначалу он ничего не мог понять: где будет посадка на его рейс, где эта заблаговременная регистрация и началась ли она… Все двигались, с вещами или без них, постоянно улетали и прилетали самолеты, о чем громко, откуда-то сверху, сообщал по радио женский голос — в общем, трудно ему пришлось, но потом, все разузнав, освоившись, он выпил в буфете стакан чаю, купил газету и уже не волнуясь, спокойно — время было — нашел местечко у самого окна, у этой стеклянной стены, к которой близко подступало просторное поле, заканчивающееся хмурым небом, и, то читая газету, то глядя на крылатые серебристые самолеты, почувствовал себя одиноким и свободным. Он так привык к четкой, размеренной жизни, что и представить себе не мог, что можно жить иначе, что он может жить иначе. Правда, сны, случалось, бывали неожиданные, интересные; видимо, так устроено, порой думал он, если живешь однообразно, то, чтобы не нарушалось какое-то душевное равновесие, появляются разные сны. Работать же приходилось много и напряженно, дела одного дня нередко переходили на другой, так что, заканчивая работу, он обычно знал, что будет делать завтра утром, и казалось, опусти он что-то, не сделай — все пойдет прахом. Но вот, оказывается, можно среди бела дня, когда все работают, побродить по шумному аэропорту, выпить чаю в буфете, найти свободное место на лавке, почитать газету, а затем сесть в самолет и улететь на край света. Странно.

Ему надоело читать, и он сунул газету в узкую щель бокового кармана до отказа наполненного портфеля и, ожидая сообщения о своем рейсе, стал наблюдать за жизнью аэропорта. Весь аэропорт все также шумел, гудел, двигался, словно был некое современное святое место, которое пусто не бывает и где все поклоняются единому — возносящему в небо самолету.

Наконец объявили регистрацию на его рейс. Неторопливо, как бывалый человек, Матвей Кузьмич подошел к месту, где нужно было отметиться, стал в очередь и цепко, скрывая свой интерес, присматривался: что же за люди летают из Москвы во Владивосток? Оказалось, обычные люди.

Регистрировались долго, чемоданов было много, очередь не кончалась, и он, никогда не летавший, удивился: неужели все на один самолет? Затем, отметившись, он пошел в зал и примостился на скамейке, дожидаясь посадки. Рядом с ним сидевшая женщина что-то тихо и зло выговаривала своему мужу, напротив мать резко дергала ребенка за руку, который хотел прогуляться, ругалась — здесь вся семейная жизнь была на виду, и ему, еще не потерявшему надежду на любовь, на то, что и у него будет семья, как-то стало неприятно за людей.

И вот объявили по радио, как показалось ему, очень громко, что начинается посадка. Он демонстративно встал и торопливо, чтоб все видели, что он летит так далеко, направился через зал к месту посадки. В этих его движениях было сейчас много мальчишеского, показного, но ведь все было так необычно…

В сопровождении дежурной пошли к самолету, затем столпились у трапа и некоторое время чего-то ждали. А на сером небе быстро неслись облака, тревожные, рваные, темные, и, уже держась за поручень трапа, показав дежурной билет и поднимаясь вверх, Матвей Кузьмич придумал первую фразу обо всем этом: «Дул сильный ветер, и они поднимались в самолет, чтобы улететь к океану». Он изредка придумывал фразы о том, что происходило с ним, но кроме одной-двух дело у него обычно не шло, словно кто-то другой описывал его жизнь, а ему лишь случайно слышались некоторые слова.

Сели в самолет, пристегнулись ремнями к креслам, загудело, задребезжало, куда-то долго катили, тут во сто крат сильнее взревело, закладывая уши, сжимая виски, помчали все быстрее и быстрее в какой-то лихой тряске, и ему мельком подумалось: «Зачем это мне надо? Сидел бы сейчас в кабинете, дернуло же дурака!»

И даже чуть страшно стало, когда полезли все выше, выше и запутались в грязно-серых облаках. В самолете стемнело, за окошком ничего не было видно, где земля, где небо — не разобрать, и от собственного бессилия, от чувства, что все оказалось во власти неведомого пилота, вся его жизнь, Матвей Кузьмич сжал покрепче подлокотники кресла — хоть за что-то он все-таки держится сам!

Но вот пробились сквозь облака, весело засияло солнце, которого уже несколько дней не было видно с земли, и он прильнул к окну. Сверкало голубое пространство, внизу плотно курчавились белые облака, словно безмолвная снежная пустыня, и Матвей Кузьмич подумал, что в небе все устроено просто и красиво. Они зависли в голубизне, и только по дальнему горизонту можно было определить, что самолет все-таки движется.

Так прошел час, другой. Неожиданно стало смеркаться. Матвей Кузьмич недоуменно посмотрел на часы, потом в окно: какой может быть в это время вечер… Сосед, крепко сбитый парень в пестрой рубашке, заметив его недоумение, сказал:

— Вы, наверно, впервые летите на Дальний Восток? Ваши часы уже отстают, мы, понимаете, летим навстречу времени, оно для нас не идет, а хлещет.

Матвей Кузьмич, втайне досадуя на свою, как он считал, оплошность, слегка прикрыл глаза и чуть качнул головой, все, мол, он понял — знал, да подзабыл.

— Время всегда хлещет, — сказал третий сосед, сидевший с ними в одном ряду, пожилой человек, — но замечаешь это, к сожалению, поздно. В старости это особенно чувствуется…

— Не надо унывать, — бодро ответил ему парень, — и суетиться тоже. Кто может знать, когда для него все кончится.

Пожилой усмехнулся и сказал:

— Суетиться, пожалуй, не надо…

Разговор дальше не пошел, не склеился, и каждый занялся собой. Матвею Кузьмичу стало спокойно, ему уже казалось, что летит он куда-то бог знает сколько, не задумываясь, куда летит и зачем; гудели моторы, хотя он уже и гула почти этого не слышал, привык, кто-то, проверенный и опытный, управлял самолетом — ну и ладно…

Некоторое время он сидел, вернее, полулежал, отдыхая, а потом взглянул в окно — и у него даже дух захватило: какая удивительная земля была внизу, прекрасная земля! Облака уже исчезли, и в легких сумерках глубоко внизу все было отчетливо видно, как на дне голубого прозрачного озера, над которым он сейчас склонился. Матвей Кузьмич словно тихо плыл и видел неземной, подводный мир, где выделялись какие-то распадки, расщелины в сонных и темных зарослях — таежных дебрях, изредка рассекаемых причудливо изгибающимися синими полосками рек. Он застыл, не в силах оторваться от окна, не замечая, что уже стало плохо видно, — внизу быстро стемнело. Вдруг он увидел среди всего этого темного пространства одинокий огонек. Медленно и высоко проплывая над ним, Матвей Кузьмич смотрел только на него, дальше все было темно на земле, пусто. Кто там сейчас?.. И ему вдруг до тоски захотелось оказаться там, у этого одинокого огня…

Задумавшись, он не заметил, как появилась луна. Взглянул перед собой в окно и застыл от неожиданности: круглый светлый глаз в черном небе страшно, в упор смотрел на него сквозь это круглое окошко. Везде все было уже глухо, задавлено тьмой, только, лунно отсвечивая, застыло в пустоте крыло самолета. А луна пристально смотрела на него, и он это чувствовал… Все было как-то нереально. Матвей Кузьмич даже оглянулся, чтобы убедить себя, что он в самолете, среди людей. Однако лучше бы он этого не делал: все спали уже, до единого человека, что лишь усилило загадку; он был один на один с этим круглым глазом, полным таинственного, живого огня. Взгляд огромной и пустой бездны был взглядом только в него. Он перестал ощущать себя. Какое-то сильное напряжение вдруг возникло между ним и черным космосом. Что-то важное необходимо было сейчас же найти, понять, определить для себя…

Но он не захотел думать. Резко оторвался от окна, закрыл глаза. А когда снова посмотрел в окно, то это, как он посчитал, наваждение исчезло, луна оказалась луной, устало легла на крыло самолета, затем сползла с него куда-то вниз. И он уснул.

Разбудил его свет в самолете и объявление стюардессы о том, что приблизились в Хабаровску, где будет пересадка. Что с ним было во сне, он не помнил, как ничего не помнит и не чувствует больной, когда его оперируют под наркозом.

Опустились в Хабаровске, и полусонная толпа ввалилась в ночной аэропорт. Матвей Кузьмич ничего интересного здесь не увидел, все было как на автостанции в Липецке: такая же толкотня, люди, спящие в креслах, спертый воздух. Здесь их разделили на два самолета. Матвею Кузьмичу хотелось узнать, почему из одного сделали два рейса, но спросить об этом он ни у кого не решался. Опять началась регистрация, затем посадка, причем все стремились сесть в самолет, улетающий первым.

— А что, наш самолет разве не мог долететь до Владивостока? — спросила какая-то женщина своего спутника, и Матвей Кузьмич прислушался.

Мужчина ответил, что не все тяжелые самолеты садятся в Артеме, в городе, что под Владивостоком, где аэропорт.

— А в самом Владивостоке почему не делают аэродром? — спросила женщина.

Ее спутник ответил, что город расположен на сопках, он весь изрезан бухтами и сверху напоминает растопыренную пятерню.

Сели в самолет и через час приземлились, как считал Матвей Кузьмич, на берегу Тихого океана.

Некоторое время все оставались, ожидая трап, на своих местах, сидели в овальном, узком и продолговатом салоне, оглушенные тишиной после рева моторов, так что если кто говорил, то говорил громко, слова были отчетливо слышны. Матвей Кузьмич прильнул к окну, чуть ли лбом не уткнулся в толстое прохладное стекло, чтобы обзор был пошире, чтобы увиделось больше. Было раннее утро; свет в этом круглом мире за иллюминатором еще прибывал, и словно сквозь расходящийся туман Матвей Кузьмич видел бетонную дорогу внизу, под длинным крылом самолета, видел все поле аэродрома, и дальний зеленый горизонт, и здание аэропорта, опоясанное балконом, где стояли и спокойно наблюдали за прибывшим самолетом несколько человек. Он все это видел пока несколько механически, то есть не чувствуя пока ничего, — все еще было не с ним, а там, за стеклом, за самолетом. Но как только вышел, как только шагнул через порожек узкой дверцы самолета, то здесь же, на верху трапа, сразу же почувствовал, что земля, куда он прилетел, иная, непохожая на ту, которую он знал с детства. Чистая, пронзительная дымка суровых далей замерла над полукольцом горбатого горизонта, небо было нежное, ясное и безвоздушное. Глубоко вдохнув чистый и свежий воздух, Матвей Кузьмич, взволнованный необычностью происходящего с ним, подумал, спускаясь по ступенькам, что именно таким — откровенным и свежим должно быть утро России.

И, находясь по-прежнему в своем радужном волнении, он, не замечая прохлады, в расстегнутом плаще, пошел вместе с другими к зданию аэропорта, в зал. Тут, при входе, навстречу людям, которые так долго летели вместе с ним, устремились те, кто их встречал; цветы, улыбки, смех, радостные возгласы, — он попал в этот круговорот, его толкали, обходили, а он смущенно улыбался, словно это его все встречали.

Но постепенно толпа таяла, шум стихал, и медленно, неумолимо к нему подступала растерянность. Покрепче сжав ручку портфеля, в котором была жалоба с крупным штампом «Контроль», Матвей Кузьмич озирался по сторонам и начинал чувствовать себя чужим здесь. Это чувство ему было очень знакомо, особенно обострялось оно в праздники, даже еще накануне их, и тогда он старался спрятаться от оживленной городской суеты в своей тихой квартирке. Но сейчас она была далеко.

Он сделал несколько неуверенных шагов, направляясь через зал к стеклянной двери, за которой видна была площадь, где стояли машины, и уже начал припоминать, где у него лежит тот листок, на котором он записал адрес объединения, коль его не встретили, — хотя начальник отдела сказал, что его обязательно встретят, — как вдруг откуда-то, словно из-под земли, встали перед ним два человека: один — высокий, остроносый, с тонкими губами, решительно сжатыми, в сером плаще и шляпе, похожий на детектива из кино, а другой — среднего роста, веселый, добродушный крепыш с короткой широкой бородой.

— Вы товарищ Дятлов? — спросил высокий.

— Да, я.

Они тут же представились, оба были ответственные работники объединения.

— Как долетели? — спросил бородач, когда прошла официальная часть знакомства, спросил весело, улыбаясь голубыми глазами, из которых так ярко брызнул свет, что казалось, и борода его при этом разошлась в стороны, распушилась.

— Хорошо! — бодро ответил Матвей Кузьмич, обрадованный тем, что он кому-то здесь оказался нужным.

И они вышли из этого уже опустевшего зала на площадь перед аэропортом, где стояли разные легковые машины, а справа уходил по дороге, ведущей в город, большой красный автобус с надписью во весь длинный борт «Приморье».

— Вы впервые в наших краях? — как-то мягко, не заканчивая фразу, спросил высокий.

— Да, — ответил Матвей Кузьмич и хотел было добавить, что он вообще ездил всего ничего, а здесь случайно, однако они, на минуту остановившись, чтобы пропустить направившиеся в город «Жигули», двинулись через площадь рядом с ним — слева возвышалась серая шляпа, справа, пониже, пушилась борода — с такой напряженной готовностью, что он даже на миг почувствовал себя неуютно, словно шел под конвоем, и потому сдержался, не стал много говорить.

Возле черной «Волги» остановились, бородач предложил ему выбрать место, но, сказал он тут же, если хотите посмотреть дорогу, то лучше, конечно, сесть впереди. На том и порешили. Матвей Кузьмич сел рядом с шофером, вспоминая, как зовут бородача, однако вспомнил только его фамилию — Трофимов. Когда они представлялись ему там, в зале аэропорта, он настолько был взволнован, рад, что кивнул головой одному, другому, себя назвал по имени-отчеству, а вот их имена не запомнил.

Дорога была интересной, новой для него: справа круто уходили вниз густые деревья с буйно разросшимся кустарником, а слева все поднималось, зеленело вверх начиная от высокой и ровной, как в тоннеле, каменистой стены, где отсекли сопку, расширяя дорогу; встретившие его товарищи были внимательны к нему, наперебой старались рассказать ему о местах, мимо которых проезжали, обо всем крае, так что даже на короткий миг у Матвея Кузьмича глубоко в душе чуть шевельнулось, кольнуло сомнение: а с ним ли это происходит?

Владивосток его потряс. Улицы были горбаты, а дома, казалось, стояли друг на друге; они то ступенчато поднимались вверх, чуть ли не нависая над дорогой, то прятались, отступали в глубь распадков, и тогда с двух сторон их словно сжимали, ярко зеленея над ними, гордо устремленные ввысь сопки. Но тут же это поверхностное впечатление от зажатых якобы сопками домов у Матвея Кузьмича исчезло, сопки не сжимали дома, потому что дома, белые, красивые, многоэтажные, были похожи на легких птиц. Еще один подъем, поворот, и снова на зеленом крутом склоне гнездились эти белые птицы, взбираясь кое-где чуть ли не на самый гребень.

Трофимов и другой спутник сразу же отвечали на каждый его вопрос, даже заинтересованный взгляд, и это льстило его самолюбию, в душе возникло чувство гордости собой: он никогда не испытывал к себе такого внимания.

— Это знаменитая бухта Золотой Рог, — сказал Трофимов, когда они выбрались в очередной раз куда-то наверх и внизу открылась перед ними эта узкая бухта. — Останови.

Шофер остановил машину.

— Здесь есть смотровая площадка, — продолжал Трофимов. — Мы можем выйти, хороший вид. Или в следующий раз, Матвей Кузьмич?

— Нет, сейчас, непременно, — с неожиданными для себя уверенными нотками в голосе произнес Матвей Кузьмич.

Выбрались из машины, подошли к краю обрыва. Внизу было много кораблей, разных кранов, а на той стороне этой длинной бухты сквозь дымку видны были дома, густой район, стоявший немного наклонно, на взгорье.

— Там, — повел рукой в сторону Трофимов, — еще одна бухта. А это сопка Тигровая. Город сверху напоминает растопыренную пятерню, изрезан бухтами.

И Матвей Кузьмич от удивления покачал головой, хотя это уже знал, однако все, что ему ни говорили, внимательно слушал, удивлялся там, где надо было удивляться, и все шло хорошо. Повернувшись, чтобы возвратиться к машине, он неожиданно словно наткнулся на цепкий, острый взгляд второго спутника и мгновенно вспомнил, что фамилия того — Наливайко, Захар Макарович. Наливайко тотчас же торопливо отвел взгляд в сторону, улыбнулся, но Матвею Кузьмичу стало не по себе: его тщательно изучали, он это вдруг понял. Однако сели в машину весело, по дороге говорили много, шутили, и все постепенно забылось…

Наконец подъехали к многоэтажному зданию на краю длинного и крутого спуска к морю. Узкая, возвышающаяся над округой светло-серая коробка из стекла и бетона была, словно гребешком, украшена надписью «Гостиница «Владивосток».

Вошли в просторный холл, и сразу же Трофимов сказал, указывая на витрину, где стояли на полках консервные банки:

— Рекламируем нашу продукцию. Хотя, — и он усмехнулся, — в большой рекламе она не нуждается.

За стеклом были банки с икрой, крабами, рыбой. Матвей Кузьмич одобрительно кивнул головой, понимая, что именно одобрения ждут от него, и лишь после этого они пересекли холл, который был уже шумным, оживленным, как в любой гостинице утром, и подошли к перегородке, к барьеру, за которым сидели две женщины. Здесь Матвей Кузьмич, волнуясь, стараясь не выдать свою неопытность, все же, как он считал, с блеском прошел процедуру оформления в гостиницу. Пока он заполнял анкету, примостившись за маленьким столиком, его спутники весело, как со старой знакомой, поговорили с администратором, цветущей дамой при высокой белокурой прическе.

На лифте поднялись на какой-то этаж, у дежурной получили ключ и вошли в номер.

— Располагайтесь, Матвей Кузьмич, — сказал Трофимов и ладонью два-три раза легко пригладил бороду — жест, который он повторял часто. — Вам нужно отдохнуть с дороги… Когда прикажете зайти?

— Я, право, не знаю, — сказал Матвей Кузьмич, сконфуженный этим «прикажете».

Они все столпились в проходе, потому что Матвей Кузьмич никак не мог войти в номер, топтался здесь же, не зная, что делать дальше, и почему-то боясь того, что они сейчас уйдут и забудут о нем, оставят его одного.

— Если вы, Матвей Кузьмич, не возражаете, — вмешался Наливайко, проходя в просторный номер, где и кресла стояли, и диван, кровать, холодильник, — мы подъедем в два часа. — И, по-свойски улыбнувшись, добавил: — К обеду!

— Ну хорошо, что ж…

— Главное, не чувствуйте себя гостем, — оживленно продолжал Наливайко, расхаживая по номеру. — У нас на Дальнем Востоке народ хлебосольный, мы всегда рады новым людям, рады новым встречам. Здесь все для вас, — и он, словно невзначай, хлопнул дверцей холодильника. — Желаем вам хорошо отдохнуть. Будем в два.

Они вышли из номера, а Матвей Кузьмич остался. Они прошли длинный гостиничный коридор, впереди быстро шел Наливайко, и ноздри его острого носа при ходьбе хищно раздувались, а Трофимов приотстал, шел не торопясь, вразвалку, крепко, кряжисто шел, так, что паркет, накрытый ковром, под ним проседал, наверно.

Наливайко нажал на кнопку, вызывая лифт.

— Н-да… — задумчиво протянул он, когда подошел и Трофимов, — добренький какой-то мужичок.

Трофимов промолчал, но потом, когда они вошли в светлый, с зеркалом лифт и начали спускаться вниз, сказал:

— Не пойму я его. Тихий, хотя в тихом болоте…

— Да, да, других видишь с ходу, а этот… Но ничего, — улыбнулся Наливайко, — разберемся!

— Да уж ты специалист известный, — усмехнулся Трофимов и пригладил бороду.

— Приходится, — нарочито вздохнул Наливайко и посмотрел на себя в зеркало.

Они вышли из гостиницы, сели в машину.

— Когда стало известно о приезде комиссии, — сказал Трофимов, — я звонил в Москву, Купцову. Он мне сказал, что все трое — битые мужики, и если есть, сказал он, грешки, то рассчитывайте лишь на чудо. И вдруг присылают этого… В контору, — махнул он рукой водителю.

— Наше дело известное, — сказал сидевший рядом с ним Наливайко, — чтоб без нас он никуда.

Некоторое время Трофимов смотрел в окно, а потом сказал:

— И позвонить в Москву, узнать, что за человек, некому: тот в отпуске, тот в командировке, я уж звонил…

— Да не суетись, Роман, — поморщился Наливайко, — все прояснится.

Между тем Матвей Кузьмич не сразу пришел в себя. После долгого перелета, смены часовых поясов, после всего увиденного он, как только Трофимов и Наливайко вышли из номера, почувствовал усталость, сел в кресло и некоторое время сидел, ни о чем не думая, не решаясь что-либо делать, словно его действия сразу же могли многое изменить. Для него за это время прошли день и ночь, уплотнились, сжались в этот его полет, и потому сейчас, оставшись наедине с собой, в прежнем, привычном течении времени, он был заторможен, словно это время шло для него слишком медленно. Затем вздохнул, поднялся с кресла, подошел к встроенному возле двери, в проходе, шкафу, открыл дверцу, которая сдавленно пискнула, вытащил свой портфель, достал мыло, пасту, зубную щетку, портфель засунул обратно и дверцу шкафа закрыл, уже ожидая невольно этого металлического писка, который впрочем, не последовал; все разложил на полочке в ванной, посмотрел на себя в зеркало. «Представитель министерства», — подумал он и усмехнулся самому себе.

Затем сел на диван, но тут же встал и, еще не зная, что делать, прошелся по комнате, машинально открыл холодильник. Там стоял коньяк, икра в стеклянной банке, консервы, рыба. «Народ у нас хлебосольный… Здесь все ваше…» — вспомнились слова Наливайко. Но, может быть, из-за переутомления, вялости он отнесся безразлично к этому и теперь; закрыл холодильник, успокоив себя мыслью о том, что все это, наверно, хранит здесь дежурная или еще кто, подошел к окну. Он увидел в окне узкую, острую полоску морского горизонта, затянутого слегка дымкой, а затем утреннюю скользкую гладь спокойного моря, над которым он вырастал сейчас, поднимался, по мере того как подходил к окну этой высотной гостиницы. И он замер от восхищения.

Огромное морское пространство лежало внизу, сверкая под утренним солнцем, и весомо, тяжело чуть покачивалось, словно дышало. Отсюда, сверху, казалось, что гостиница — большой корабль, который вот-вот отчалит, поплывет куда-то. Чувство свободного полета, парения над этим мягким пространством охватило Матвея Кузьмича, наполняя душу чем-то возвышенным и чистым; это был Амурский залив Японского моря.

Он долго стоял у этого большого окна, и жизнь ему казалась прекрасной.

Они пришли ровно в два часа, стуком в дверь разбудили его. Он спал так крепко, что почувствовал в уголке губ сладкую слюну, когда проснулся. Не сразу понимая, где он, оторвал тяжелую голову от подушки, осмотрелся, затем, все вспомнив, вскочил, пошел к двери. Но потом вернулся, накинул на себя рубашку, открыл, стал извиняться.

— Да понятно, устали, — сказал Трофимов. — Мы спустимся вниз, в фойе подождем.

Они ушли, а он начал торопливо собираться. Ему было неловко за себя, за свой сон.

Как будто нарочно, лифт долгое время был занят, и он не выдержал, пошел вниз по боковой лестнице. Здесь было гулко, как в трубе, и отчетливо застучали его каблуки о голые каменные ступени. Он спускался вниз, к большому, во всю лестничную площадку, окну, за которым сияло солнечное море, справа возвышались сопки, а под ними покачивались в порту корабли, ожидая разгрузки. Приблизившись к окну, он проходил мимо него, удалялся, чтобы опять возвратиться на следующем этаже. Он словно ввинчивался — поворот за поворотом, все ниже, все глубже — в этот город, во все, что ждало его здесь…

Трофимов и Наливайко о чем-то оживленно разговаривали, прохаживаясь по пустому в этот дневной час фойе. Он вышел к ним навстречу из боковой двери лифта и засомневался, какое же выражение лица сделать: виноватое, или веселое, или серьезное, как подобает вышестоящему лицу. Но они уже заметили его, остановились, и он не успел ничего придумать со своим выражением, и это, наверно, было хорошо, потому что он подошел к ним, чувствуя себя самим собой.

— Предлагаем такой план, Матвей Кузьмич, — сказал Трофимов. — Надо в первую очередь встретиться с генеральным директором, пока он никуда не выехал. Мы ему уже доложили о вас. Затем надо бы пообедать, а дальше — по обстановке.

— Хорошо, — сказал Матвей Кузьмич.

Они сели в машину.

— Какие сны вам снились на нашей земле? — наклонившись к его плечу, спросил своим мягким голосом сидевший за ним Наливайко.

— Не помню, — сказал, повернувшись к нему, Матвей Кузьмич. И улыбнулся: — Но рост кончился, давно не летаю.

— Э-э, не скажите, Матвей Кузьмич, — усмехнулся ему Трофимов. — Тут, говорят, не в росте дело, а в крыльях…

— Так с крыльями все летают, — вставил Наливайко.

И так он сказал, что всем сразу расхотелось об этом говорить.

— Это наш центр, там вокзалы, морской и железнодорожный, — начал рассказывать и показывать Трофимов. — Наш город на одной параллели с Сочи. В крае очень густая и разнообразная растительность, начиная с тропической.

— Сюда бы вам, Матвей Кузьмич, приехать в сентябре, — сказал Наливайко. — Самое прекрасное время здесь, как летом на юге. Мы бы организовали для вас отличную рыбалку, показали наш край.

— Но у нас и сейчас для этого будет время, — полувопросительно сказал Трофимов, глядя напряженно и внимательно на Матвея Кузьмича.

— Наверно, нет, — ответил Матвей Кузьмич. — Времени в обрез. (Хотя он и не знал, сколько здесь пробудет дней.)

— Но кое-что мы все же успеем, — не сдавался Наливайко.

— Не знаю, — честно сказал Матвей Кузьмич.

Трофимов и Наливайко переглянулись за его спиной. Он этого не заметил, смотрел в окно, и ему не верилось, что эта улица, эти дома — очень далеко от Москвы. Обычная дневная жизнь города: магазины, трамваи, людской поток на тротуарах…

Кабинет генерального директора был больше, чем кабинет министра. Это сразу отметил Матвей Кузьмич, когда вошел сюда вместе со своими спутниками, но в глубине этого большого кабинета уже поднимался над столом, поставленным перпендикулярно к дальнему концу другого, длинного стола, — уже поднимался неторопливо, расчетливо человек, и Матвей Кузьмич устремился к нему, чтобы тот не мучился, потому что для такого человека, показалось ему, нормальное состояние, — сидеть, стоять он долго не может. Мягкие ковровые дорожки, в высоких окнах — солнечный свет, блики на паркете, на стульях, — но все это Матвей Кузьмич отмечал каким-то вторым зрением, а взгляд его был прикован к глазам директора, который уже чуть вышел из-за стола, поднимал, протягивал ему руку, а затем, когда Матвей Кузьмич с чувством пожал эту руку, директор этой же рукой указал ему на стул, сесть предложил. Если бы он этого не сделал, Матвей Кузьмич спокойно бы стоял, настолько он вдруг почувствовал робость к хозяину этого большого помещения. И это было ново для него, он иногда мог робеть перед сослуживцами, вернее, не робеть, а стесняться их излишней самоуверенности, если такую чувствовал, но никогда не робел и не заискивал даже перед министром. Может быть, все шло и оттого, что Иван Филиппович, его опекун, был замминистра и держался с ним просто. Ему так и верилось: чем выше по должности человек, тем он обязан быть проще, человечнее. Однако здесь, уже в просторной приемной, где сидели на стульях или стояли, ожидая приема и беседуя тихо между собой, с папками, портфелями люди, как тихо сказал ему Трофимов, не только местные, но прибывшие с Камчатки, Сахалина, — здесь стоял какой-то особенный, заразительный дух робости, и строгая, чопорная секретарша, сидевшая за своим столом возле окна и отвечавшая на телефонные звонки, поддерживала его и, наверно, глаза бы выцарапала тому — судя по ее взгляду, — кто не проникся этим духом; хотя сама, как мельком отметил Матвей Кузьмич, вмиг преобразилась, торопливо, почти незаметно поправила прическу, поднялась, когда в приемную вошли Трофимов, Наливайко и он, представитель министерства. Но здесь преобразился и Наливайко: он стал как-то неестественно извиваться, на лице его вдруг появилась и застыла страдальческая улыбка, когда секретарша сказала: «Сейчас я доложу Константину Михайловичу». Здесь, казалось, так надо было, и Матвей Кузьмич, с утра вынужденный непонятно по каким причинам играть роль человека, который все делает как надо, как хочется другим, за то короткое время, когда секретарша исчезла за массивной дверью кабинета, был, что называется, готов.

Однако если бы он, даже в кабинете, взглянул на Трофимова, который примостился где-то сбоку, у стены, то увидел бы, что тот был спокоен, поглаживал бороду и ничего с ним не происходило, как доказательство того, что и здесь можно оставаться самим собой…

— Как долетели, Матвей Кузьмич, без приключений? — спросил директор.

— Да, — с готовностью кивнул головой Матвей Кузьмич. Даже если бы самолет развалился в воздухе, он все равно ответил бы сейчас то же самое.

— Известное дело, — усмехнулся директор, — зачем к нам приезжают представители Москвы. Редко с добрыми вестями, все в основном по проверкам, по жалобам. Не так ли?

— Так, — выдохнул Матвей Кузьмич, не понимая, что от него хотят. Но этот выдох помог ему овладеть собой; он выпрямился, что в тот же миг почувствовали все.

— Позиция наша ясная, виновных надо наказывать, — уже серьезно сказал директор. — Если мы что-то недоглядели, вы подскажите, мы примем меры. Желаю вам хорошо поработать… Ну и отдохнуть. Вы впервые в наших краях?

— Матвей Кузьмич впервые на Дальнем Востоке, — тут же со своего места сказал Наливайко, преданно глядя на директора.

— Хорошо, — кивнул головой директор. — Край наш богатый, интересный. Я думаю, что товарищи наши расскажут, покажут все, что вас интересует. Потом встретимся, вместе обсудим.

Он умолк. Наступила короткая пауза, и Матвей Кузьмич понял, что встреча окончена. Они все встали, причем директор, вставая неторопливо, подал руку Матвею Кузьмичу, внимательно посмотрел ему в глаза и тотчас опустил голову, глядя уже на какие-то бумаги на столе.

Когда они вышли из приемной, Наливайко оживленно сказал:

— Ну, теперь не грех и пообедать. Замучили мы вас за этот день.

— Ничего, — снисходительно усмехнулся Матвей Кузьмич, вспомнив, как выглядел Наливайко в кабинете директора.

— Тут уж Захар Макарыч прав, — поддержал Трофимов товарища. — Все говорим о богатом крае, о гостеприимстве, а сами вас голодом морим. Бог весть что и подумаете о нас.

— Да еще в Москве расскажете, — подхватил Наливайко.

Матвей Кузьмич шел между ними и только успевал поворачиваться то к одному, то к другому.

Банкетный зал, куда привели Матвея Кузьмича, был большим, но уютным. Все радовало глаз, располагало к отдыху. Было тихо, лишь из магнитофона в углу лилась легкая музыка, которая успокаивала, расслабляла. На весь зал вытянулся общий длинный стол с двумя десятками резных деревянных стульев, ровно приставленных к белой, низко свисающей по обе стороны стола, накрахмаленной скатерти. Неслышно ступая по мягкой дорожке вслед за Наливайко, который деловито устремился куда-то в угол, Матвей Кузьмич оглядывался по сторонам. Большие настенные аквариумы, где, как на объемном экране, зеленел причудливый подводный мир с диковинными рыбами, красивые тонкие океанские раковины, причудливые кораллы на легких полках украшали стены. И эти головастые рыбы с удивленными глазами, и розовые, жемчужно-белые раковины, собранные в разных концах света, напомнили о далеких книжных островах, о какой-то необыкновенной жизни, которая, может быть, где-то есть…

В углу был отдельный столик на шесть человек. Приборы стояли уже, возле каждого справа и слева лежали несколько ножей и вилок. Тотчас появилась миловидная девушка в голубом форменном платье, которая так хорошо и просто улыбнулась им, что и Матвей Кузьмич улыбнулся невольно ей в ответ. И ему стало легко и спокойно.

Что-то начали есть, о чем-то говорили; Наливайко здесь был на коне, сыпал шутками. На столе сверкал лед, хрусталь, подавались необычные яства, и нельзя было отказаться отведать то ли морских гребешков, то ли жюльен из трепангов, фирменное блюдо, как сказала официантка, его вы нигде не попробуете, только у нас, и так далее. А Трофимов, улыбаясь в бороду, рассказывал о своей жизни в Москве, когда он был студентом, жил на улице 9-я рота («Вы знаете, где это, Матвей Кузьмич?» — «Да, конечно», — отвечал Матвей Кузьмич, хотя этой улицы совершенно не знал, но он понимал, что никого это не интересует сейчас), и о своих казусах той поры; ему в тон что-то рассказал Наливайко, и Матвей Кузьмич тоже вспомнил кое-что из своей студенческой жизни, то, что уже давно забыл, но тут вот взялось вдруг да и вспомнилось, и всем было хорошо, все словно в молодость вернулись.

— Ого, — сказал раскрасневшийся, возвышающийся над всем этим столом Наливайко, — мы еще хоть куда, жены, дети для нас не коновязь! У вас сколько детей, Матвей Кузьмич?

— Да я, знаете, — отрезвев, замялся Матвей Кузьмич, — не женат, в общем. Был, но не получилось…

— Так мы вас тут женим! — как-то неестественно громко хохотнул Наливайко, дернувшись всем телом, отчего звякнула ложечка в стакане. — Не понравится, домой один поедете, у нас же портовый город!

Матвей Кузьмич почувствовал, что это плохой разговор, и ему стало нехорошо за себя здесь. Если ранее он чувствовал себя на какой-то вершине, — он был в центре внимания, во главе стола: слева Трофимов, справа Наливайко, все в первую очередь было для него, и он был доволен собой, — то сейчас ему стало тоскливо.

Эту перемену тотчас заметил чуткий Трофимов и повел рассказ, постепенно увлекая им всех, в том числе и Матвея Кузьмича, о море, о тех портах и странах, где он был. А потом, не закончив, оборвав себя на полуслове, предложил встать и посмотреть город, проехать на машине. Матвей Кузьмич торопливо полез в карман, достал бумажник, чтобы расплатиться, внести свою лепту. Но Наливайко искренне удивился:

— Как можно, Матвей Кузьмич?

— Мы расплатимся, — подхватил с другой стороны Трофимов, — вы наш гость. Вот когда будем в Москве, тогда уж вы нас угостите, так?

— Конечно, обязательно, — сказал Матвей Кузьмич.

На том и порешили.

Когда поехали по городу, ему снова объясняли, рассказывали, все делалось только для него, и ему снова приятно было это осознавать. К концу дня подъехали к гостинице.

— Вам, наверно, надо отдохнуть, — сказал Трофимов, когда перед гостиницей, на маленьком пятачке перед ее входом, они все вышли из машины. — А завтра с утра мы предлагаем вам проехать в Находку, побываете на нашем передовом траулере, непосредственно познакомитесь с одним из наших коллективов. А дорогой увидите немного наш край. Не возражаете?

Матвей Кузьмич не возражал.

Попрощавшись, они уехали, а он поднялся в свой номер. Медленно переоделся и сел на диван. Усталость словно сковала его, двигаться не хотелось, но и спать, когда еще светло, он не привык. И вот теперь, когда он остался один, в этой тихой комнате, он снова почувствовал себя самим собой, без всякого сознания того, что он из министерства, вне его должности, вне времени и места, — Москва здесь иль Владивосток, сейчас это абсолютно не ощущалось, не имело никакого значения: был вечер и эта комната, сузившая мир и этим помогавшая ему сосредоточиться, думать. Но спокойствие не приходило к нему, чем больше, глубже он чувствовал себя, тем острее понимал, как за этот день что-то, что ему не нравилось, словно пристало к нему.

Чтобы взбодриться, он встал с дивана и пошел в ванную, где долго плескался под душем, вспоминая еще раз этот день под тихий шум и приятную тяжесть водяных тонких струй из сетки душа, и в конце концов понял, что беспокоило его: он оказался в чужой рубашке, обманывал себя, а заодно и других. Неужели нужно играть ту роль, которую он почему-то начал играть, которую предложили ему? И, решив, что не нужно, крепко растерся полотенцем и, повеселевший, успокоенный, бодрой трусцой выбежал из ванной, опять надел спортивный костюм и даже два раза присел на месте для общего физического развития. «Завтра же скажу, что я просто-напросто курьер», — решил он. Тут вспомнил, что надо позвонить в Москву, высчитал разницу во времени — семь часов, и заказал телефонный разговор. Еще в машине, когда его везли из аэропорта, по разговору с Трофимовым и Наливайко он понял, что комиссии никакой здесь нет, а сказать о том, что он привез жалобу, тогда показалось ему неудобно, и вот затянулось это неудобство. Все прояснится завтра…

Он уселся в кресло и некоторое время смотрел перед собой, почти не замечая, как сумерки через окно медленно вползали в комнату, растекаясь по углам; он видел белую стену, она таяла перед ним, эта белая стена, у которой стояла его кровать, а над ней, над кроватью, висела в легкой рамке гравюра, изображавшая кувшин с цветами; изредка, боковым зрением, он замечал слева и чуть прикрытое с двух сторон зелеными в золотистую полоску шторами окно, за которым грустно и спокойно сумерки окутывали небо. Ему вдруг вспомнилось, как сразу же после войны, в начале лета, сел однажды на лугу возле деревни самолет, «кукурузник», который обступили со всех сторон, — ведь тогда для ребят было событие, если даже над деревней пролетал самолет. И вот сейчас, через много лет, вспомнилось неожиданно то острое, удивительное чувство, которое возникло у него, голоштанного мальца, от встречи с настоящим чудом. Тогда он, еле дотягиваясь ручонкой, провел пальцами по заклепкам, потрогал крыло самолета, как что-то не реальное, неземное… И сейчас многое казалось ему нереальным, удивительным, даже не только то, что он здесь, но и — чего с ним прежде не было — сам себя он узнавал с трудом, словно привыкал к себе. Это было, возможно, потому так, что, как известно, не только пространства воздействуют на нас, но и вещи, стены далее, и его привычная комната сейчас была далеко, а эта… к ней и к себе в ней он еще не привык.

Матвей Кузьмич поднялся с кресла, подошел к окну. Все ровное морское пространство внизу было темным в этот вечерний час, лишь посреди него медленно двигались огни катера, тремя светлыми столбами отражались в воде, уходили в глубину. Да еще были какие-то огоньки на горизонте, может быть, там был остров. Это ведь тоже чудо, подумал он, вчера еще быть в Москве, а сегодня уже здесь, на краю земли… Почему же он спокоен, как будто и не могло быть иначе?.. Кто знает, думал он, может быть, эта привычка ничему не удивляться, которая появляется и крепнет только с годами, есть не что иное, как подготовка человека к перемещению в иной мир, чтобы он не сошел с ума от удивления. «Усложняете, Матвей Кузьмич, — сказал он себе, — придумываете от переутомления бог знает что, а все гораздо…» В это время неожиданно и в тишине резко зазвонил телефон. Он даже вздрогнул и поспешил от окна в угол, где на тумбочке рядом с телевизором стоял телефонный аппарат. Девичий голос спросил какого-то Петра Петровича.

— Вы ошиблись, — сказал Матвей Кузьмич, раздосадованный тем, что вспугнули его благодушное настроение.

Положил трубку и, не сдвигаясь с места, глядя в угол на телевизор, который экраном холодно отражал тусклый свет из окна, начал вспоминать, о чем думал, чтобы возвратилась мысль, а с ней и то настроение, что было, как позвонили снова.

— Простите, — сказал тот же девичий голос, когда откликнулся Матвей Кузьмич, — это номер телефона (был назван номер), так?

Он поднял телефон, повернул его к окну, чтобы прочитать цифры.

— Да.

— Так, а Петр Петрович уже там не живет?

— Нет, теперь живу я.

— Странно, — задумчиво сказала девушка и положила трубку.

«Что здесь странного?» — двинул плечами Матвей Кузьмич, положил трубку и сел в кресло. Некоторое время сидел без движения, глядя перед собой в темное пространство комнаты, а затем подумал: «Может, это и странно: вчера здесь жил какой-то Петр Петрович, сегодня живу я, через несколько дней будет жить кто-то еще… Одна и та же постель у всех нас, один и тот же вид из окна, но друг друга мы никогда не узнаем. Может, это и странно… Вся наша земля — как гостиница, один сменяет другого». И, довольный своей мыслью, он встал, зажег свет. Из темноты сразу же выступил, бросился в глаза белый холодильник. Вспомнив, Матвей Кузьмич открыл его: холодильник был по-прежнему полный, никто ничего оттуда не убрал. Он с досадой захлопнул дверцу, спокойствие опять исчезло. Разбирал постель, готовился ко сну и думал о том, как войдут они завтра утром к нему в номер… Чувствуя, что не сможет ничего изменить, — они его не поймут, — он все же не хотел себе верить… Лег в постель и тут же представил… Они входят, впереди высокий Наливайко в сером костюме, с улыбкой на тонких губах и в то же время с какими-то холодными, настороженными глазами, а за ним, не торопясь, и Трофимов, закрывает за собой дверь. Тогда он повернется от стола к ним и бабахнет: «А я курьер». И ни слова больше. Ой, как недоуменно посмотрит на него Наливайко, как брови его вверх поползут… «Что такое, Матвей Кузьмич?!» — спросит Трофимов. «Курьер я, — ответит он им и заходит по комнате. — Вот привез жалобу на вас. Безобразничаете, понимаешь, тут. Думаете, я не знаю, отчего вы такие хорошие?! Напакостили, понимаешь, а теперь расплачиваться не хотите?!» — «А вы расплатились за вчерашний обед?» — вкрадчиво и нахально, с ухмылочкой спросит Наливайко. «Расплачусь!» — грохнет он бумажником о стол.

Передохнув, Матвей Кузьмич сник. Так бывает, наверно, с каждым, когда представляется в картинах какое-то событие, какие-то действия, которые предстоит сделать или что уже сделаны, и сделаны не так, — словно нет единого человека… Он лежал в чистой прохладной постели, до подбородка укрывшись одеялом, и смотрел в потолок. Внизу, в гостиничном ресторане, бухала музыка. Там пели и веселились… «Что это я как мальчишка? — подумал он через некоторое время. — Ни Трофимов, ни Наливайко в жалобе не упоминаются. Может быть, они хорошие люди, а я так о них думаю… Им сказали — встретить меня, сопровождать, вот они и стараются.

Тогда зачем этот наполненный холодильник, — через некоторое время снова думал он, — эти угощения, обеды? Это может продолжаться и завтра, и послезавтра… За чей счет? Я же им ни сват, ни брат, чтобы они тратили на меня свои деньги…»

Матвей Кузьмич закрыл глаза, глубоко вздохнул, чтобы уйти в сон от этих нелегких мыслей, но сон не шел, не начинался даже. И как человек, нередко сомневающийся в себе, сделавший на копейку, а в мыслях представляющий, что натворил многое, он опять и опять переживал за свои действия здесь, за свои чувства и слова; ему казалось, что люди, с которыми он провел этот день, признают систему человеческих отношений только по должностям, он для них был представителем министерства, и они были рады ему услужить, а вот если бы он был с ними на равных… О том, что гостеприимство в крови русского человека, да и не только русского, — об этом он не думал. Он вспомнил, как его мать, много лет проработавшая дояркой, вставала ни свет ни заря, спешила на ферму, а днем на луга. Потом была и вечерняя дойка… В перерывах она возилась по дому, на огороде. Он вспомнил ее руки, черные, потрескавшиеся, с заскорузлыми пальцами. Нелегко добывается все у земли, а он?.. Заработал ли он, чтобы так есть, пить и веселиться?.. И в этом была суть его сомнений и переживаний.

Он поворочался с боку на бок, затем снова открыл глаза. За окном, чуть прикрытым двумя шторами, в темном, близком и воздушном небе, начинающемся, казалось, у самого оконного стекла и уходящем куда-то в высокую глубь, появились, словно высеклись и тут же застыли от холода безжизненных пространств, звезды; они были далекие и в то же время загадочно близкие, как будто он их понимал сейчас, как будто не было огромного расстояния между ним, лежащим в кровати этой полутемной, наполненной тенями, тусклым светом фонарей с улицы и гостиничных шумов комнаты, и этими, густо и тепло прояснившимися за окном, неземными звездами. Он перевел взгляд вверх, в косо надвинувшийся потолок, поднятый над головой и словно чуть опущенный в углу, там, где кончалась кровать, белеющий как экран в темном зале и играющий какими-то тенями полуночи, каким-то отражением плескающегося далеко внизу темного моря, и ему, окончательно запутавшемуся в своих мыслях, показалось, что человеческая простота и добро незаметно вытесняются из этого мира, где люди на короткий миг для чего-то встречаются на земле, чтобы исчезнуть навеки…

А время шло, снизу, из ресторана, уже давно не слышна была музыка, и в комнате было так тихо и пусто, что ему показалось, будто он один везде. Себя он чувствовал издалека, так раздвоился, и мысли словно возникали где-то далеко, но он ими не управлял. Это был и не сон и не бодрствование. Вот неожиданно всплыла какая-то фраза, потом он подумал тут же о другом, ему показалось, что где-то тяжело, низко и коротко пропел гудок не то тепловоза, не то корабля, и опять, уже ясно, возвратилась эта фраза, начало ее: «Он умер, тело уже было неподвижно, а энергия памяти, неподвластная физической смерти…» — и тотчас же все вдруг смешалось в этот полночный час, то, что было когда-то с ним, что он знал о себе, и то, что читал или слышал; и во все, о чем он стал думать, что представлял, сейчас верилось ему… Какой-то человек умер и уже не понимал, что делали с его телом, где оно находится, но память еще действовала, раскручивала, вырабатываясь, все, что он слышал и видел за свою жизнь. И он снова качался в люльке, подвешенной веревками к матице, а где-то рядом пела добрая женщина, которую позднее он станет называть мамой, — это было его первое впечатление от жизни, первое, что вошло в память, а потом он, маленький, в одной коротенькой рубашонке, пошатываясь на слабых ножках, выходит из полутемных сеней в открытую дверь, в яркий квадрат солнечного света, с трудом сползает по шершавым деревянным ступенькам с крыльца, и вдруг перед ним встает огромный зверь, собака; они смотрят друг на друга, глаза в глаза, собака напрягается, подняв хвост и нервно двигая ушами, начинает сначала тихо, а потом все сильнее рычать, наполняясь злостью, которая уже всплывает, сверкает в ее глазах, и тогда он подсознательно, какой-то далекой памятью, понимает, что это опасно, это плохое рычание зверя, но разве может быть что-то плохое, когда есть веселое солнышко, щебечут птицы, когда вокруг все так радостно, интересно, и он улыбается этому зверю, лепечет ему то, что слышал: «Балбос, Балбос», — и собака молча отходит… Затем он, непонятно, через год или два, взобрался на дерево, старую развесистую шелковицу возле дома, впервые поднялся чуточку выше земли, и удивительно далеко стало видно… А вот он летает во сне, — и так все, и его учеба в школе, его работа, отдых, дом, все следует одно за другим, как было в жизни, но сейчас это было мучительно, потому что на всем была печать смерти, он понимал, что умер, ничего не изменить. Но самыми невыносимо мучительными были воспоминания о том, когда он был несправедлив к людям, которые тоже, наверно, уже умерли, был жесток с ними, а они шли ему навстречу с широко открытыми глазами, был даже иногда подл, говорил неправду, завидовал, желал плохого, а зачем?.. И спасало его только добро, которое он делал когда-то, именно в эти промежутки воспоминаний он отходил, но потом опять наступали терзания, и ничего теперь не было, все тленом оказалось, все, чем когда-то оправдывал свое зло.

Глубоко вздохнув, он поднялся и сел, стал босыми ногами на коврик у этой низкой рассохшейся, как во многих гостиницах, деревянной кровати. Смутно вспоминая то, о чем он только что думал, и определив для себя, что это какая-то чепуха, он потерянно смотрел перед собой, не понимая, что с ним происходит. Он не знал, что такие бессонные ночи переживает каждый, кто прилетает на Дальний Восток, преодолев несколько часовых поясов…

Затем он встал, подошел к окну. Справа внизу рассыпались огни города; вдоль берега, под самой гостиницей, пунктиром, словно кто прострочил две яркие стежки, светились огни набережной. Огни были и подальше, в порту, и на кораблях, что там стояли. И вдруг он понял, что это тоже его жизнь — эти огни, город, корабли, море, хотя раньше он смотрел на них как будто из своего далека, словно они не имели никакого отношения к его жизни, и лишь сейчас он как-то вмиг понял, что без того, что вокруг, — а сейчас это был его гостиничный номер, город, набережная в ночи, море, — без этого не может быть его жизни, точно так же, как без крови, так же, как без легких, ибо он мог лежать в темноте, в пустой темноте, где ничто бы не действовало на его чувства, и сотни лет и не понять, что живет. Жизнь человека не только работа его тела. И вот поняв это сейчас, он почувствовал, пока лишь неопределенно, расплывчато, что жизни необходимо обновление, как легким нужен постоянно свежий воздух, как обновляется кровь, так же точно нужно обновление всего окружающего, пусть даже ненадолго; а если жизнь однообразна, тогда и устаешь, и рано стареешь, сначала душой, а вослед и телом, так как нет этой живительной силы обновления. Но об этом он пока лишь смутно догадался, вспыхнуло это чувство и тут же испарилось… Он же еще некоторое время постоял у окна и отправился в постель, снова лег, чтобы уснуть, глаза закрыл и повернулся на правый бок — он всегда так засыпал.

Но через некоторое время он понял, что не уснуть, опять не спалось, опять о чем-то думалось. В горле пересохло, он встал, уже злой и решительный, открыл холодильник, но никакой воды там не оказалось. Увидев рыбу, почувствовал такой сильный голод, — он вспомнил, что всего лишь пообедал за день, — так слюна вдруг у него пошла, что не удержался, отрезал кусок соленой прохладной рыбы и стал ее жевать, то глядя в окно, то шагая по комнате. Выпил воды из-под крана и осторожно, чтобы опять не появились всякие мысли, лег в постель. И стал считать. Как только появлялась какая-то мысль, он тут же глушил ее счетом вслух… Некоторое время сражение это продолжалось, но в конце концов обе стороны устали…

Тихо плыла куда-то темная комната. Уже не шумело море, не дул ветер, и огромное звездное небо чутко склонилось над спящей землей…

Откуда-то издалека прорывались к нему частые и резкие звуки. Он не хотел их пускать в свой сон, но они были настойчивы, и постепенно он стал прислушиваться к ним, пока не понял, что это звонит телефон. Вскочил с постели, в темноте подошел к аппарату. Его соединили с Москвой.

В отделе никого не оказалось, кроме одного лишь сотрудника, Сафонова.

— Слушай! — закричал в трубку Матвей Кузьмич, словно хотел прокричать через всю страну. — Это Дятлов. Я из Владивостока звоню-у.

— Чего шумишь? — явно усмехнулся там, в Москве, Сафонов. — Тебя хорошо слышно, я соседа порой слышу хуже. Знаю, что ты во Владивостоке.

— Ты понимаешь, никого здесь нет, — волнуясь, переложив трубку от одного уха к другому, торопливо заговорил Матвей Кузьмич, — привез сюда эту жалобу, а наших нет, и я не знаю, где они.

— Я слышал, что они поехали поездом, но когда точно — не знаю, — ответил Сафонов. — Я сам только из Мурманска прилетел, а в отделе никого нет.

— Так, а что мне делать?! — чуть ли не фальцетом выпалил Матвей Кузьмич.

— Загорай! — рассмеялся Сафонов, зная его беспокойный характер. — Тебя встретили, разместили?

— Да.

— Так найди себе даму, — шутил Сафонов, — и жди. Мне б такую командировку…

— Но я… так не могу, понимаешь, я же…

— Ну хорошо, Матвей, — пощадил его Сафонов, — ты позвони завтра, а я скажу начальству, что ты звонил. И не беспокойся. Приедут они, никуда не денутся, понял?

— Да, конечно.

— Тогда будь здоров!

— До свидания, — сказал Матвей Кузьмич, опуская трубку на рычаг.

Некоторое время сидел в кресле, отрешенно глядя перед собой, словно ожидая, пока в голове сформулируется из этого разговора какой-то вывод, которого он еще не сделал. Затем лег в постель. Ясно было одно: надо будет и завтра звонить в отдел.

Утром, после такой ночи, он почувствовал вялость и апатию ко всему на свете, и в первую очередь к самому себе. Однако постепенно размялся, потом позавтракал в буфете, и, когда они пришли, к дороге он уже был готов.

— Как отдохнули, Матвей Кузьмич? — еще с порога спросил Наливайко и так разулыбался, словно хотел добавить: «Ангел вы наш».

Матвей Кузьмич поднялся с дивана, на котором, ожидая их, сидел и читал старую, купленную еще в аэропорту, газету, и, не откликаясь на этот веселый тон, ответил:

— Отдохнул.

— Не спалось, конечно, — сказал Трофимов, основательно усаживаясь в кресло, как будто собирался здесь сидеть весь день.

— Нас там ждут, в Находку мы звонили, — сказал Наливайко, подошел к окну и через плечо быстро взглянул вниз, словно проверял что-то. Затем повернулся к Матвею Кузьмичу: — Так что, — и он улыбнулся, — в путь!

И, глядя на него, Матвей Кузьмич почувствовал, что не сможет сказать то, о чем хотел сказать, о чем думал вечером. Наливайко в улыбке растянул свои тонкие губы и ноздри, от чего еще более хищно изогнулся, заострился от натяжения кончик носа, а глаза его по-прежнему смотрели настороженно, и Матвею Кузьмичу даже крикнуть хотелось: «Ну что ты за человек! Улыбнись хотя бы раз по-настоящему». И ему показалось, что этот человек из породы «глухих», из тех, что никогда не слышат даже крик души другого человека, не хотят слышать, чтобы не нарушить свой покой. И он понял, что в эту Находку ехать он не откажется, они звонили, там люди ждут, да и надо было что-то делать — бездельничать он не мог.

Было пасмурно, серые унылые облака нависли над городом и над морем. Но когда на машине поднялись вверх, выехали на ту же дорогу, по которой ехали вчера из аэропорта, здесь оказалось солнечно.

— Это еще городская черта, — сказал Трофимов, — тут в основном дачи, и часто так бывает: внизу, над городом, дождь моросит, а здесь солнце светит.

Вскоре проехали город Артем.

— Вы позавтракали? — спросил его Трофимов, и Матвей Кузьмич, обернувшись к нему, ответил, что позавтракал, а затем снова стал смотреть на дорогу. Машина шла быстро, легкий утренний ветерок, залетая через полуоткрытое боковое стекло, приятно освежал. Дорога за городом раскатилась сизой лентой среди густой зелени на склонах, небо сияло голубизной, сочной и прохладной, впереди поднимались, раскрывались все новые и новые дали, в машине ехали спутники, которые старались, чтобы ему было ехать в машине интересно, и он, довольный, чувствовал, что жить ведь можно и по-другому, не так, как он все время жил, а можно осознавать свою значительность и наслаждаться той же дорогой, встречами, новыми впечатлениями.

Но вот впереди лента дороги, деревья, кустарник — все, как водопад, низвергалось вниз. И лишь вдали снова поднимались зеленые сопки, словно на другом, противоположном берегу… Подъехали к этому крутому спуску, остановились. Здесь была не большая площадка для отдыха.

— Разомнемся, — предложил Трофимов, — правда времени у нас маловато, чтобы хотя бы засветло выехать обратно из Находки.

Вышли из машины. Дорога, то скрываясь в зелени, то выныривая, серпантином, сложенной в несколько раз лентой спускалась по склону вниз, к берегу, где стояли домики поселка. Внизу из-за сопки выглядывало, синело под солнцем море. Воздух был чист, свеж.

— Вот этот длинный извилистый участок дороги называют «Тещин язык», — сказал Трофимов, когда они сели в машину и наклонились, съезжая вниз. — Поселок внизу называется Шкотово. И вот что любопытно: на Камчатке, когда подъезжаешь к Петропавловску из Елизова, из аэропорта, есть такая же извилистая дорога, и ее там называют так же. Но я знаю, что такие же участки называют так же по всей стране, и в Сибири, и на юге…

Колеса визжали на поворотах, и Наливайко похлопал ладонью по спинке сиденья водителя:

— Не гони, Иван, поосторожней.

Когда они спустились вниз и поехали по поселку, Трофимов снова заговорил о своем:

— Очень точные, я бы сказал, образные есть названия, хотя это, скорей, не названия, а… в общем, обронил кто-то слово меткое, и по душе оно людям пришлось… Не так давно я был у двоюродной сестры под Новосибирском. Она сейчас живет в районном городке. И вот на окраине этого городка есть магазин, который там называют «Последний рубль». Дорога уходит от этого магазина в поля и дальше, в тайгу. Я как-то задумался и понял, что у этого названия крепкие корни, потому оно и держится. А идет оно исстари, когда были кабаки на заставах, где пропивались до последнего рубля и ехали домой…

Помолчав, Трофимов продолжил:

— Там я услышал поучительную историю. Раньше сестра моя жила в деревне, в этом же, Болотнинском районе. Она мне рассказывала, что деревня эта была у них очень дружная. Пришел, как она говорила, дядя Игнат с фронта, и его выбрали председателем колхоза. А время было трудное, послевоенное, но с миром и беда не убыток: окрепли постепенно, строиться стали — за все эти годы сразу. Причем если строили кому, так всей деревней. И еще лучше зажили, чем до войны; снесли все развалюшки, и встали дома красивые, прочные, в общем, расцвела деревня. Но вот наступила пора… укрупнения. Вызвали Игната в район и сказали, чтобы переселял деревню на центральную усадьбу… Возвратился он из района домой и не знал, как сказать об этом людям. После всего, что вместе пережили, что понастроили… Он прошел по деревне, заходил в дома. А сам, наверно, думал: «Как сказать, чтобы оставили родные дома и уезжали, когда нужды в этом нет…» В общем, я говорю как было, — вздохнул Трофимов, — мучился он, терзался и — повесился. А похоронили его вместе со всеми.

— Что ж, — спросил Наливайко, — его должны были похоронить отдельно?

— Да так уж заведено на Руси, — помолчав, ответил Трофимов, — кто сам кончает с жизнью, того хоронят в стороне. Грех большой это считается исстари. Не ты брал жизнь, и не тебе ее уничтожать… Так вот. С тех пор один раз в год все собираются на том месте, где была деревня. Как сестра сказала, на троицу. Сначала все идут на кладбище, которое сохранилось, к могилам родственников и родителей своих. Приезжают из разных уже мест, причем приезжают все, и стар и млад, и те, кто еще по земле ползают, и тех привозят, чтобы знали, где могилы предков…

Трофимов умолк. Отвернулся и некоторое время смотрел в боковое окно, потом, кашлянув, закончил свой рассказ:

— А после кладбища собираются все на опушке. Делают длиннющий стол, выставляют все, что привезли, и говорят, вспоминают, кто где жил, кто кого любил в юности. А деревни уж нет…

Помолчали.

— Да-а, — протянул Наливайко, — были промашки.

— Иван, — обратился к шоферу Трофимов, — ну что, может, рискнем, через долину поедем?

— Да можно попробовать, — глуховатым голосом ответил шофер, — вроде бы в горах дождей не было.

— Давай! — махнул рукой Трофимов.

Они съехали с шоссе на пыльную, неширокую дорогу, которую Матвей Кузьмич вначале даже не заметил, но она начиналась именно здесь, и покатили в сторону от шоссе по ровной долине. Сопки, справа и слева стоящие сплошной грядой, были далеко. За «Волгой» потянулась лента пыли, которая мягко опускалась на плантации, сплошь покрытые раздробленными камнями, что удивило Матвея Кузьмича, на этих камнях росли капуста, огурцы, земли-то и видно не было…

— Мы как-то рискуем, что поехали этой дорогой? — спросил он.

— Да есть там одно место — горная речка, — неторопливо ответил Трофимов, — через другие переберемся по мосткам и перекатам, но если в горах был дождь, то именно ее мы можем и не проскочить… Придется возвращаться тогда назад этой единственной дорожкой, выезжать на шоссе, где мы только что свернули… Но тогда домой не успеем вернуться.

— Так можно было прямо по шоссе и сейчас ехать, — сказал Матвей Кузьмич.

— Можно, конечно, — согласился Трофимов, — но мы хотим не только сократить дорогу, но надеемся хотя бы немного показать вам наш край: Сучанскую долину, Американский перевал…

Матвей Кузьмич не нашелся что и сказать, так ему стало радостно за этих людей, которые стараются сделать ему что-то хорошее. Он уже забыл о своих вечерних сомнениях, дорога захватила его, успокоила, и теперь ему было даже неловко за свои мысли об этих людях. А Трофимов ему даже понравился, он почувствовал в этом человеке любовь к земле, особенно когда тот с болью рассказывал о погибшей деревне. Давно Матвей Кузьмич не встречал людей, которые любили бы землю. В его деревне — там не говорили об этом, там жили землей. А вот в городе… там всем, кого знал Матвей Кузьмич, казалось, что они живут благодаря чему-то другому…

Они все дальше и дальше забирались в долину, и становилось жарче, припекало солнце. Проезжали по камням горных прозрачных речек, обмелевших без дождей, ехали по узкой дороге, над которой чуть ли не срослись вершинами деревья, в прохладной тени, а потом снова выскочили на теплый простор. Вдали над сопками стояли темные тучи, которые не могли прорваться в долину.

— Эта долина, Матвей Кузьмич, наш Крым, — сказал Наливайко. — Поистине райское место. Здесь солнечных дней столько, сколько и в Крыму.

Матвей Кузьмич никогда в Крыму не был, но сейчас подумал вдруг о том, что и в Крыму неплохо побывать, а почему бы и не побывать?

Впереди, почти поперек этой ровной, открытой долины, блеснула еще одна речка; она где-то начиналась в горах и оттуда стремительно обрушивалась на равнину во время дождей. Сейчас же она прозрачно омывала гальку, мелкие окатыши, несколькими слоями нанесенные с гор и устлавшие дно. В этой рыхлости и была опасность, саму реку можно было перейти тут, где через нее пролегла дорога, не замочив и щиколоток. Дальше река была более полноводной и уходила со всей своей сочной зеленой поймой и кустарником на низких берегах к небольшой деревне, что притулилась у леса, у сопок на правой стороне долины. Перед бродом, как перед прыжком с одного низкого и лысого, в засохшей грязи берега на другой, шофер напрягся, разогнал машину. Все замолкли. Спустившись, въехав с разгону на рыхлое галечное дно, машина заурчала, запел, повышая обороты, мотор, и хотя медленно двигались, но чувствовалось, что колеса зарываются глубже и глубже. Однако двигались, с хрустом царапались днищем о камни, и медленно, натужно, почти боком все же выехали на другой берег.

— Проскочили, — сказал Трофимов.

Шофер согласно кивнул головой.

— Это и есть та самая речка, где могли застрять, — сказал Матвею Кузьмичу Трофимов. — А тягача здесь можно поджидать не одни сутки.

И в самом деле, отметил про себя Матвей Кузьмич, на всем их пути ни одной машины не встретилось. Какая благодать! Ему казалось, что гул машин прочен уже на всей земле. Однако есть еще места… Надолго ли их хватит?

Шофер вышел из машины, осмотрел ее, и они поехали дальше дорогой вдоль реки. В стороне от дороги, возле воды сидели двое — женщина и мужчина. Они беседовали между собой, разложив снедь на траве, загорали. Рядом бегал голопузый малыш, видимо, их сын.

Но вот отвернули от речки, и на них стали наплывать, надвигаться сопки. Тут же Матвей Кузьмич сразу почувствовал, увидел со стороны их маленькую, как букашка, машину, которая еще бежала по ровной долине, словно по дну глубокой лодки, а навстречу уже близились с двух сторон, сходились эти величавые горы, как борта лодки сжимаются на корме. Разговор стих, все молча смотрели вперед. Да и о чем можно было говорить здесь, где, казалось, от какой-то радости, в торжествующем ликовании земля вдруг рванулась к солнцу и застыла в облаках, не в силах преодолеть себя…

Въехали под ажурную тень широко разросшихся деревьев и стали подниматься вверх. Поворот вырастал за поворотом, подъем за подъемом, они огибали эту широкую сопку вокруг, по спирали поднимаясь к вершине. И чем выше они забирались, тем дальше и дальше отодвигался горизонт, из-за которого, за каждым новым поворотом, вырастали новые сопки, поднимались друг за другом, как будто зеленое море бугрилось. И уже закладывало уши, как в самолете, набирающем высоту. А когда наконец выкарабкались на перевал, когда шофер заглушил натруженный мотор и они вышли из машины в тишину, открылся такой простор, что Матвей Кузьмич даже замер. Перед ним лежала необычная земля. Зеленые, вздыбившиеся волны катились к далекому горизонту — одна сопка следовала за другой. И над этим застывшим каменным пространством, накрытым зеленым ковром, небо было не белесым и нежным, как на юге или при летнем зное в его родных местах, а густым, плотным и в то же время чистым, как слеза. Целительный воздух, которым дышала тайга, освежал и успокаивал.

Матвей Кузьмич вдруг почувствовал в себе какую-то большую силу, которую никогда ранее не чувствовал; ему показалось, что здесь, на этих суровых и диких пространствах, человек не может быть согбенным, он должен быть прямым и мужественным.

Вдруг рядом с ним из-за камня вынырнул заяц. Навострив уши, он удивленно смотрел на людей, словно, недоумевая, спрашивал кого-то: «А эти что еще здесь делают?» Затем, не став ничего выяснять, поскакал вниз, между деревьев и густых зарослей трав и кустов, в эти леса, что опускались по склонам сопки. Это был обычный серый русачок, такой же, каких приходилось видеть в детстве, и он взволновал Матвея Кузьмича, как далекий и неожиданный привет с родины. В тот момент, когда они смотрели удивленно друг на друга, обрадованный Матвей Кузьмич даже чуть присел к этому зайцу, как к земляку: «Ты-то как сюда попал?!»

— Вот ведь, даже зайцы здесь ничего не боятся! — сказал Наливайко.

— Несколько лет назад завезли сюда русаков, — сказал Трофимов, — уж они тут жируют.

Матвей Кузьмич подошел к краю этого лысого пятачка на вершине сопки, где они остановились, посмотрел вниз. Он увидел траву, потом кусты, деревья, а еще ниже начинался густой бурелом, все там перемешалось, и мертвое и живое, и оттуда, из прохладной глубины, где, наверно, не ступала нога человека, на него как будто повеяло, дохнуло густой изначальной тайной…

Трофимов чуть спустился по крутому склону и нагнулся над каким-то растением, гордо устремленным ввысь среди других растений и бурелома. Затем поднялся наверх.

— Думал, женьшень, — сказал он.

И Матвей Кузьмич вспомнил, что именно здесь растет корень жизни.

Потом они спускались с перевала и снова поднимались куда-то этой старой дорогой, пока не выбрались на шоссе.

Наконец въехали в Находку и покатили вдоль бухты. Справа удалялись в распадки дома, затем вплотную к дороге надвинулась зеленая грудь сопки, которую дорога огибала, а потом снова был распадок, где друг против друга стояли дома, в то время как слева потянулись краны порта. Несмотря на то что дорога была высоко над морем, эти краны, трубы кораблей поднимались снизу, чуть ли не высились над обрывом, и было их не счесть — целый лес. Причудливая сеть из стальных конструкций кранов, труб, мачт, проводов и тросов закрывала чистый морской горизонт.

Все здесь оказалось интересно, потому что было ново для Матвея Кузьмича, и в порту, и потом, когда они приблизились к траулеру-морозильщику. Но когда он увидел перед собой эту огромную машину, на которой люди казались муравьями, сомнения охватили его. Кто он здесь? Зачем? Какая у него сила, какое право ступить сюда?.. Но Наливайко уже уверенно поднимался по трапу в сером своем плаще и шляпе, и казалось, что его ничто не может остановить Матвею Кузьмичу ничего не оставалось, как двигаться за ним.

— Ну как, впечатляет? — с какой-то затаенной восторженной гордостью спросил идущий сзади Трофимов.

— Да-а, — покачал головой Матвей Кузьмич и не выдержал, почти попросил: — Но мы тут недолго будем, да?

— Конечно, — успокоил его Трофимов.

Но как только Матвей Кузьмич ступил на палубу, было уже не до сомнений: его встретили гостеприимные хозяева, которые сразу же решили показать ему хотя бы часть работы, часть своего хозяйства на этом огромном траулере. Его стали водить с палубы на палубу, он куда-то поднимался, затем спускался по неудобным, как ему казалось, ступенькам, видел цеха, трюмы — здоровенные холодильники, в которых могли поместиться целые дома, а сейчас они были заполнены рыбой, и почти везде стоял этот запах свежей рыбы, так что Матвей Кузьмич постепенно перестал чувствовать его, попривык. За ним шли несколько человек, к этой свите присоединялся то один, то другой, проводил по своему участку, объяснял, показывал, и Матвей Кузьмич каждого старался внимательно выслушать, согласно кивал головой, иногда о чем-то спрашивал, интересовался, вел себя, как он считал, так же, как должен себя вести в подобных случаях государственный человек. Людей, занятых работой, было много, люди — как объяснили ему — здесь были с разных городов и сел страны, и мимо них он старался пройти побыстрее, так как ему с непривычки было неловко за себя, за то, что он, такой же крестьянский сын, как и они, прохаживается здесь, в то время как тут они работали; он чувствовал их любопытные взгляды, но в глаза им старался не смотреть. Потому, окруженный своими спутниками, он не видел, как хотел обратить на себя внимание широкоплечий парень с бородой, который думал, что вот сейчас, сейчас он подойдет, пробьется к этому начальнику и скажет, что администрация чепуху порет, в их цехе людей на разделке рыбы не хватает, а план давай, вкалывать приходится за семерых, так отчего ж не распределить между нами зарплату тех, за кого мы работаем?.. Тогда бы лучше дело спорилось… Но поскольку внимания на себя обратить не удалось, парень, почувствовав, что ничего этому начальнику не надо, махнул рукой и занялся своей работой… Затем пожилая, маленькая и подвижная, женщина, отчаянно поправив резиновый фартук, облепленный рыбной чешуей, уже было рванулась к этому главному, чтобы высказать свои обиды на начальство, но начальство так зыркнуло на нее, что она только выдохнула и фартук сжала…

А Матвей Кузьмич, ничего этого не замечая, шел вперед, ноги его сами несли, он двигался все быстрее и быстрее, как полководец на коне перед обреченным войском.

Наконец ему было объявлено, что он устал, и его, Наливайко и Трофимова повели куда-то по узкому коридору, затем любезно распахнули двери, и он увидел обеденный стол.

— Специально для вас сготовили уху, — сказал помощник капитана и широким жестом пригласил: — Прошу!

Матвей Кузьмич хотел было отказаться, повернул назад, но тут же все заговорили, зашумели, как будто рыба, плавая и набирая силу в морских глубинах, и люди, что подолгу не видят земли, работая тяжелыми сетями, выловив ее, провезли через непогоду, выгрузили, а другие приняли, и кок, что постарался сделать уху, — все было во имя его, для него; и Матвей Кузьмич сдался, потому что зашумели так дружно, что в итоге — откажись он от этой ухи — его, наверно, тут же бы сбросили в море…

Когда они выезжали из Находки, большое солнце опускалось за горы. Разноцветные закатные облака замерли, не двигались и казались не настоящими, а нарисованными, какими-то мазками на синем полотне. Сначала все были оживлены, но постепенно стали умолкать; дорога, скорость, тихие сумерки, при которых в пространство от земли до неба наливалась густая синева, что почти физически ощущалось, — все располагало к мыслям, к молчанию. Вскоре стемнело, и шофер включил фары.

Трофимов дремал, Наливайко думал о чем-то своем, молча глядя на дорогу. И уставшему Матвею Кузьмичу стало одиноко на этом сиденье рядом с занятым делом шофером, а на душе — тяжело, как будто ей не хватало уже спокойных вечеров в тихой квартире, книг, размеренной привычной жизни… Кроме того, Матвей Кузьмич еще не знал до сих пор, что́ он все-таки должен здесь делать; в Москве, наверно, уже поднялся шум, дело пошло по инстанции… «Завтра же утром позвоню, скажу, что оставляю эту жалобу здесь, а сам возвращаюсь…» И он стал думать, как будет говорить с начальником отдела, что ему скажет, если тот спросит, как оправдается за то, что его понесло сюда, в Находку. Может, ничего и не говорить об этом? В конце концов, подумал он, в чем я виноват, сегодня я звонил… И, немного успокоившись, он стал смотреть на дорогу.

Он чувствовал, что увидел что-то новое, незнакомое для него в мире и что его понимание жизни не будет теперь прежним, впечатления от этого края, от этой командировки останутся надолго; но странное дело, ему уже казалось, что живет он здесь давно, и не удивлялся он ни этой дороге по бровке русской земли, ни всему тому, что происходило с ним, словно иначе и быть не могло. Все было ново, но естественно и просто, как будто уже было определено, а теперь лишь подтверждалось.

Машина шла ходко, на небе еще был свет, оно в этот час казалось суровым и тревожным; темные рваные облака над изгибами вершин, над таинственными своей лесной глубиной горными провалами, отлогими распадками были под стать всему краю, оконечности двух слитых материков.

Это особенное дальневосточное небо, которое впечатляет и запоминается, показалось сейчас Матвею Кузьмичу сильным, энергичным, призывающим к действию: оно здесь было вместе с людьми.

— Небо здесь удивительное, — сказал Матвей Кузьмич, чтобы как-то развеять свои мысли. Он сказал это не поворачиваясь к спутникам, предлагая разговор на их усмотрение.

— Да, — поддержал его Наливайко, — природа…

— Оно всегда необычное над океаном, — встряхнулся и вступил в разговор и Трофимов. Затем прокашлялся и, вспоминая в темноте машины свое, неторопливо продолжил: — Зайдет солнце, только зайдет, а океан уже волнуется перед штормом; посмотришь в окно каюты: словно горит что за горизонтом, и оттуда надвигается могучая, знаете, такая разлапистая туча, как черный дым. Да… Впереди, сколько глаз окинет, ходят волны, над тобой поднимается, нависает гигантским куполом эта туча, еще не сплошная, а в разрывах, в красных таких полыньях от заката, в борт глухо ударяет волна, и задумаешься: «Что ты здесь есмь, человек?..»

Он замолчал. Небо уже потухло, стало высоким, черным, и появились звезды. Матвей Кузьмич, удобно устроившись на мягком сиденье, положив руки на свернутый и лежащий на коленях плащ, который в этот теплый вечер был не нужен, слушал Трофимова, говорившего в темной машине словно где-то далеко сзади, смотрел, не думая уже ни о чем, на стремительно летящий по темному, с синим отливом шоссе свет фар, то сжатый деревьями, то вдруг растекавшийся по какому-то глухому, бездонному простору, и чувствовал себя уютно, спокойно и одиноко, настолько ушедшим глубоко в себя от спутников, что стало все равно, есть они или нет. И как будто это и было главным во всей его жизни — чувствовать себя одиноким, свободным и смотреть, смотреть на этот бесшумно скользящий по асфальту свет и ехать куда-то, ехать… Спустя некоторое время, созвучно этому его чувству, Трофимов задумчиво проговорил, продолжая свой рассказ:

— А потом оторвешься от окна, задвинешь шторки, присядешь на диван: «А вот ведь плывем куда-то», — подумаешь.

— Плыли и плыть будем, Роман Тимофеевич, — уверенно, с улыбкой произнес Наливайко.

— Знать бы куда… — медленно сказал Трофимов и замолчал.

— Каждый плывет туда, куда ветер дует, — не унимался Наливайко.

— Ну, если о ветре, так он ведь штука переменчивая, — тут же спокойно возразил ему Трофимов. — Глядь, уж он повернул в обратную сторону, и те, кто поторопились, теперь уже сзади оказались.

— Разве со старым моряком поспоришь, — обратился к Матвею Кузьмичу Наливайко и развел руками.

Впереди показалась машина. Дальний ее свет зашевелил, погнал вдоль дороги тени. Оба шофера предупредительно переключили фары на ближний свет, и, когда эта встречная машина каким-то рывком, вздохом пронеслась мимо, увозя неизвестно кого и неизвестно куда, снова впереди на дороге стало пусто, лишь свет фар покачивался, уходил в темноту да справа стеной стояли деревья, поднимались по сопкам к звездному небу.

Дорога не была прямой, из темноты выплывал один поворот за другим, и даже через какой-то поселок или деревню — домов за густыми деревьями почти не было видно — проехали, все время поворачивая. И на этом повороте фары высветили белые рубашки парней и платья девушек, что шли неведомо куда: впереди была дорога да тайга. Впрочем, они могли идти всю ночь, проходить через другие деревни, они были веселы, молоды, и, увидев их освещенные улыбающиеся лица, Матвей Кузьмич позавидовал чужой юности… Его же юность прошла как-то незаметно, наверно, потому, что в ней не было любви. Да и была ли она у него когда-нибудь?

И он впервые задумался об этом, еще пока даже не осознавая того, как ущербен, однобок может оказаться человек без сильной любви к кому-нибудь или чему-нибудь. К родным местам — была, думал он, к матери была и к отцу, многое, казалось, он любил в жизни, только вот не хватило чего-то, что соединило бы все, зажгло… Может, это делает любовь к женщине? Но и жену свою он поначалу любил… Правда, не было какой-то искры, какого-то мгновенного разряда между ними, когда они впервые встретились в том же министерстве, где она работала юристом… И вспомнилось ему в этой бегущей машине, как однажды, лет пять тому назад, он шел по улице и навстречу из потока людей вынырнули вдруг перед ним двое, мужчина и женщина; они шли, наверно, с какими-то чертежами, судя по тубусам в их руках. И вот когда Матвей Кузьмич нечаянно встретился взглядом с этой красивой женщиной, он как будто взлетел вдруг. Встреча глазами была мгновенной, но ему казалось, что он уже все знает о ней, словно она была он сам, его душа. И женщина эта тоже внутренне вся встрепенулась, не отвела тут же взгляд в сторону. Матвей Кузьмич почувствовал в этот миг, что он какой-то огромный…

От мыслей его отвлек шофер, который остановил машину, чтобы набрать воды. Слева от дороги стоял колодец с резным деревянным навесом на четырех столбах, а за ним, за огородами начинались дома деревни, таяли в темноте. Справа же вплотную над дорогой нависали сопки. Все вышли из машины, и Матвей Кузьмич тут же почувствовал милый сердцу медовый запах — цвела липа. Он перешел дорогу, сел на скамейку у колодца. Высоко в горах звонко перекликались лягушки, это оглушительное, восторженное кваканье, что неслось сверху, с темного поднебесья, заглушало все вокруг. А воздух был такой густой, упоительной свежести, что Матвею Кузьмичу никуда не хотелось дальше ехать. Но на дороге уже завели машину, заурчал мотор, набирая обороты, и казалось, что он заводит и его, вынуждает куда-то торопиться, двигаться, этот властелин времени — мотор.

Поздним вечером подъехали к гостинице. Все от дороги устали и потому попрощались тут же, у машины.

— Что вы наметили проверять, Матвей Кузьмич, — сказал Трофимов, — где побывать, все, наверно, обговорим завтра с утра. Мы, во всяком случае, еще хотели бы показать вам наш консервный завод. Хотя, видимо, вы бывали на таких заводах…

— Нет, — сказал Матвей Кузьмич, — не приходилось.

— Вот и прекрасно, — Трофимов пригладил бороду и усмехнулся, — после этого вам только в море сходить…

— Хорошо, завтра решим, — сказал Матвей Кузьмич, подумав о предстоящем разговоре с начальником отдела.

И как только он вошел в номер, то сразу же заказал Москву, чтобы не забыть. Затем лег в постель. Он до сих пор чувствовал сытость после этой, как ему сказали, тройной ухи. Давно он так не ел… Он вспомнил в этом своем полутемном гостиничном номере, как обычно его встречает мать, когда он приезжает домой, как смотрит, сожалеючи, на него, а потом каждый раз говорит одно и то же: «Чем только вы в Москве там кормитесь? Похудел-то как…» А он, радостный, оживленный от встречи с родителями, с домом, где все из года в год, казалось, не изменяется, трогал знакомые вещи или ходил по солнечному двору, сняв рубашку, очищенный от всего, что пристало за время разлуки, чуждое ему и ненужное, здесь по-настоящему становясь самим собой, раскрепощенным, как в детстве, тоже каждый раз отвечал ей с улыбкой одинаково: «Святым духом, мама!» — «Оно и видно», — говорила она и вытирала платочком радостную слезу, взволнованная встречей с сыном… Но было трудно и тяжело душе, когда отец, уже высохший, угловатый, с какой-то прозрачной кожей на щеках, вдруг словно проговаривался, когда они что-то работали вместе: «Не дождусь я, наверно, внука». И столько было затаенной горечи в его словах, что Матвей Кузьмич лишь молча сжимал то, что в этот момент было в его руках, и злее наваливался на работу — в ответ сказать он ничего не мог.

Воспоминания захватили его, он видел сейчас, лежа в кровати, свой дом, стариков своих и постепенно перестал ощущать себя в этой гостинице во Владивостоке, он был там, в родных местах, видел даже мельчайшие предметы, будь то гвоздь, торчащий над дверью сарая, который он в каждый свой приезд собирался вытащить, но, привыкая, забывал, или же трещина в оконном стекле веранды… Так он и уснул, радуясь тому, что скоро отпуск, он возьмет билет до Липецка, сядет в поезд…

Проснулся он от звонка телефона. Телефонистка не сухо, как в Москве, а как-то по-человечески просто сказала ему, что сейчас будет выполнен его заказ. Потом ему объявили, что разговор будет проходить по радио. За это время Матвей Кузьмич сосредоточился.

Начальник отдела был в хорошем расположении духа, и, когда Матвей Кузьмич сказал, что вот он здесь, а где комиссия, он не знает, тот даже пошутил:

— В Сибири, наверно, Матвей Кузьмич!.. Должна быть у вас через два дня.

— Так, а что мне делать?

— Ждите. Ждите и присматривайтесь, как они работают. Вы ведь, Матвей Кузьмич, никуда еще не ездили, поэтому посмотрите производство, это будет полезно для вас.

— Я уже был в Находке, сегодня планирую побывать на консервном заводе, — тут же сообщил он.

— Очень хорошо. На заводе посмотрите в первую очередь, как работают они с жалобами, как ведут их учет, в какой срок рассматривают. И, если удастся, проверьте выборочно несколько позиций, связанных с той жалобой, что у вас. Правда, насколько я помню, написали в газету не заводские рабочие, однако… Да, и проверьте, что ими сделано по последнему постановлению коллегии. Хорошо, что вы проверите это именно на заводе, то есть нам станет известно, как на практике отреагировало объединение на постановление коллегии министерства, понимаете? Вам теперь, Матвей Кузьмич, видимо, придется часто ездить, так что поуверенней там, пожестче… Они уже звонили сюда, правда, в другой отдел, но я в это время был там и, как говорится, прикрыл вас. Знаю я эти звонки… Конечно, начинать вам надо было не за тридевять земель, но если уж так получилось, не теряйте времени.

— Да работы-то я не боюсь, — сказал успокоенный Матвей Кузьмич.

— Знаю, знаю. Коль уж зашел разговор, так вам, конечно, известно, что Назаров уходит на пенсию. И, опережая события, скажу, что мы тут посоветовались, и, наверно, вы будете работать на его месте. Не возражаете?

— Нет…

— Меня назначали, как вы знаете, еще при Иване Филипповиче. И я запомнил изречение древних греков, которое он высказал тогда: «Хочешь проверить человека — дай ему власть». Но вас я хорошо знаю, все знают вашу честность, принципиальность. Вам бы уверенности побольше… Хотя это дело наживное. Ну, хорошо. Длинный получается у нас разговор. Работайте, всего доброго!

— До свидания, — ответил Матвей Кузьмич и облегченно вздохнул. До сих пор ему казалось, что он не имеет никакого права на все, что было с ним здесь.

Он позавтракал и в приподнятом настроении стал прохаживаться по номеру, ждать представителей объединения. Подошел к окну; море внизу было спокойное и большое, распахнутое во всю ширь. В легкой утренней дымке поднималось солнце, взлетало над морем, оставляя, как будто некая волшебная птица, свои блестящие перышки на волнах, которые, покачиваясь, переливались, ярко отсвечивали. Но Матвей Кузьмич, коротко взглянув в окно, тут же отвернулся, пошел в глубь номера, занятый своими мыслями о предстоящих действиях. Так ли уж важно было море это, солнце, небо, чистое, нежное? Что с того, что всходило солнце? Сейчас важным и главным было то, как он теперь встретит представителей объединения, как поведет себя и с ними, и потом, на заводе, ведь его повысили в должности, ведь он все-таки приехал сюда из министерства… В дверь постучали.

— Входите! — бодро разрешил он и повернулся к двери, чтобы серьезно встретить Трофимова и Наливайко.

Когда обменялись приветствиями, ему вдруг не понравилось, что Трофимов спокойно и неторопливо стал усаживаться в кресло, не дожидаясь, пока сядет он, Матвей Кузьмич.

— Какие планы, Матвей Кузьмич? — спросил Наливайко, спросил, как обычно, на ходу, то поглядывая в окно, то в зеркало.

Матвей Кузьмич выдержал паузу, и Наливайко, что-то почувствовав, присел на стул.

— Значит, так, — начал Матвей Кузьмич, опершись рукой на письменный стол, — мы поедем сейчас на завод. Я там буду работать весь день, мне надо посмотреть материалы по жалобам, отчеты по соцсоревнованию, другие документы…

— Ясно, — спокойно сказал Трофимов.

— Что ж, — деловито произнес Матвей Кузьмич, — не будем терять времени.

Все эти два дня Трофимов и Наливайко подчеркивали, что он — важная птица, и вот теперь… Они уважительно пропустили его при входе в лифт, и он важно шагнул в кабину лифта; когда стали садиться в машину, то он не просто сел, а как-то стал усаживать себя на мягкое сиденье, не поздоровавшись с шофером, с которым ездил вчера в Находку. Но когда тот, человек одного с ним возраста, доброжелательно сказал ему: «Здравствуйте, Матвей Кузьмич», тогда он смутился, ответил шоферу и уже дорогой, вспоминая свое поведение в это утро, испытывал стыд и неловкость…

На заводе они в первую очередь познакомились с директором, который после разговора о Москве, о Владивостоке сам повел по заводу гостей. Но Матвей Кузьмич торопился сесть за работу, и потому осмотр был коротким, а затем ему выделили кабинет, стали приносить необходимые документы. Наливайко и Трофимов уехали в объединение. («Чтобы дела не скапливались»). Договорились, что пообедает он здесь, на заводе, а вечером они за ним заедут.

Оставшись один, Матвей Кузьмич разложил папки на столе, прицеливаясь, на какую первую из них наброситься. На листке перекидного календаря были какие-то записи; почерк у хозяина кабинета — начальника планового отдела, который сейчас где-то отдыхал, — был крупный, размашистый, как, наверно, у всякого энергичного человека. Под стеклом лежало на столе какое-то распоряжение, список заводских телефонов и фотография мальчика. Из карандашницы торчали остро заточенные карандаши. Порядок на столе понравился Матвею Кузьмичу, и он принялся за работу…

После обеда он пригласил к себе заместителя директора по кадрам. Это был сутуловатый и суетливый человек в стареньком, кое-где уже залоснившемся бостоновом костюме, с редкими седыми волосами, зачесанными набок, и темными печальными глазами. И Матвей Кузьмич, сильный, большой по сравнению с этим человеком, чувствуя неловкость, начал:

— Василий Тихонович, я здесь смотрю отчеты за первый квартал, и не сходится у меня один показатель. По вашей части.

— Какой это?

— Да вот, понимаете, суммировал я сведения о нарушениях трудовой дисциплины, которые дали ваши участки, цеха за первый квартал, и другая цифра получается, не та, что вы отправили в объединение.

— Да как так? — удивился замдиректора.

— Да вот я тоже удивляюсь, — сказал Матвей Кузьмич, — Может, вместе посчитаем?

Они начали считать, пересчитывать и оба удивлялись.

— Может, еще раз? — предлагал Матвей Кузьмич, видя, что этот сухонький человек покрылся испариной.

— Да что ж это такое! — торопливо говорил замдиректора и, зайдя за спину Матвея Кузьмича, через его плечо считал снова.

Но общий показатель нарушений трудовой дисциплины оставался неизменным и был явно занижен.

— Произошла ошибка, Матвей Кузьмич, — в конце концов сдался заместитель директора. — Явная опечатка… Это все машинистка.

— Но вы должны были проверить. Директор эти сведения подписал, а на этом, заводском экземпляре есть визы, в том числе и ваша.

— Каюсь, Матвей Кузьмич, проглядел. Ай, как нехорошо получилось, ах ты, — суетился взволнованный заместитель директора.

— Вы же на основании тех показателей, что дали в объединение, получили премию, — все-таки гнул свое Матвей Кузьмич. — Как теперь быть? А объединение дало эти сведения в Москву.

— Не велите казнить, Матвей Кузьмич, — взмолился заместитель директора. — Виноват, кругом виноват. Я на все готов, возвращу эту премию, но ведь рабочие не виноваты. Ах, как же я проглядел…

— Не виноваты, — согласился Матвей Кузьмич, сам еще не зная, что он будет делать. Так все было хорошо и вот…

Он отпустил этого человека, а сам задумался. Почему-то представил, как посмотрит в глаза Трофимову и Наливайко, которые старались для него, возили, угощали, если поднимет шум из-за этого. Но дело началось, и как быть?.. Сделать вид, что ничего не случилось? Нет. А может, и в самом деле — опечатка и никто не виноват?..

Он вышел из кабинета, прошелся по коридору, посмотрел стенгазету, на стенды разные и возвратился в кабинет через отдел, где сидели сейчас три девушки, а еще несколько столов пустовали. Он прошел мимо этих девушек, склонившихся над столами, занятых делом, прошел тихо, осторожно прикрыл за собой дверь. Он и сам не любил, когда в отделе было шумно.

Но как только он вошел в кабинет, девушки тотчас же, как по команде, подняли головы.

— Тихий какой-то он, — сказала та, что сидела у окна.

— Тихий-то он тихий, а как наш кадровик оттуда выскочил, видели? — сказала другая, постарше, с косой, округло уложенной поверх головы.

— Ну что вы, девочки, — вмешалась в разговор накрашенная толстушка, — должность у него такая. А вообще-то он мужчина ничего…

И они стали говорить о мужчинах.

А в это время кадровик спешил по коридору к директору. Он шел и вспоминал, все прокручивал в памяти, как однажды директор вызвал его и дружески, с улыбкой произнес:

— Василий Тихонович, дорогой, вот дали сводку, отчет наш, чтобы я подписал. И рука не поднимается. Что это у нас показатель один выпирает, а?

С замирающим сердцем, уже понимая, о чем идет речь, и чувствуя, что за этим последует, Василий Тихонович отвел взгляд в сторону, в окно, за которым косо шел белый снег, собрался с духом и невинно спросил:

— Какой, Алексей Силыч?

— Да по дисциплине, Василий Тихонович, по дисциплине.

— Ну-ка, ну-ка, — как будто заинтересовался Василий Тихонович и даже чуть ли не за кресло директора зашел, старательно глядя в отчет. — А что, в прошлом квартале… — хотел было спросить, но понял, что это будет уж очень наивно, и потому лишь руками развел, стоя рядом с ним.

— Что теперь руками разводить! — сказал директор и снизу, не вставая с кресла, в упор посмотрел на Василия Тихоновича.

Тот съежился; он знал этот взгляд, словно вытягивающий все изнутри, взгляд холодный, неумолимый, и знал, что за этим взглядом может последовать.

— Вы последний год работаете, и не только вам нужна хорошая пенсия, — вразрез с этим жестким взглядом доброжелательно сказал директор. — Премии всякие тоже входят в зачет, не так ли, дорогой Василь Тихонович?

Василий Тихонович переступил с ноги на ногу, сглотнул слюну и кивнул головой, стараясь это сделать достойно, не поспешно.

— Но кроме забот о пенсионерах наших, понимаете, Василий Тихонович, — спокойно сказал директор, про себя уже решив, что дело сделано, осталось додавить этого человека — и можно рассчитывать на премию, — мы хорошо поработали в этом квартале, план перевыполнили на столько, на сколько нужно. Ну а прогулы… что ж, это дело поправимое. Нажмем на дисциплину, не так ли, Василий Тихонович? — ворковал директор. — Соберем совещание, я уж дам взбучку… Забыли мы о дисциплине, забыли. Все план… Ну а отчет… Посмотрите еще раз, проверьте.

И он отдал не подписанный им отчет в руки Василия Тихоновича, а сам тут же начал кому-то звонить, кого-то вызывать по селектору, не обращая уже на него внимания. Василий Тихонович потоптался на месте и вышел. Он исправил отчет.

И вот теперь это вскрылось. «Все, — думал он, — пропал я, три месяца до пенсии — пропал». Он так спешил, ссутулился, как будто должен был обвалиться над ним потолок. В приемной шумно выдохнул и, не в силах сказать ничего вразумительного, лишь жестом спросил у секретарши, там ли, у себя ли директор. Причем он сделал это так энергично, что ошарашенная секретарша лишь молча закивала головой; потом, когда он вошел в кабинет, она посмотрела вслед ему и недоуменно повела плечами.

— Все! — сказал Василий Тихонович и уставился на директора.

— Ну, что там у тебя? — недовольно спросил директор, зная суетливость своего заместителя по кадрам.

— Показатель по дисциплине за первый квартал… — с тоской произнес Василий Тихонович. — В общем, нашел этот — из Москвы, что он занижен.

— Ну и что ты ему сказал? — спокойно спросил директор, но внутренне уже весь напрягся, как борец перед схваткой.

— Это… сказал, что опечатка.

— Правильно, — кивнул головой директор, и очки его блеснули, отражая свет из окна, солнечным зайчиком прошлись по Василию Тихоновичу. — Что же это мы так недосмотрели? Вот машинистки пошли… Давно она работает?

— Кто? — не понимая, спросил Василии Тихонович.

— Да машинистка эта, что печатала, — раздраженно сказал директор, удивляясь бестолковости кадровика: скорей бы проводить его на пенсию.

— А-а, — одновременно восхищаясь и радуясь чему-то, протянул Василий Тихонович и торопливо сказал: — Недавно.

— Ну вот, — спокойно сказал директор, — неопытная, молодая. Но за такие вещи будем наказывать. Готовьте приказ. Все?

— Все, — облегченно сказал Василий Тихонович и вышел.

Директор поднял трубку телефона, набрал номер. Он звонил Наливайко, думая про себя: «Только бы тот оказался на месте».

— Слушаю, Наливайко, — раздалось в трубке.

— Захар Макарыч, — начал директор, — кого это ты мне подсунул?

— Что такое?

— Да блох ищет этот Дятлов из Москвы. Они ведь как, — работы не видят, им бумажки подавай… Понимаешь, в отчете за первый квартал, оказывается, машинистка ляп допустила, а я, сам знаешь, как бывает, подписал, понадеялся.

— Давай по существу, Алексей Силыч, — сказал Наливайко.

— Да какое тут существо! Цифру машинистка вляпала, язви ее, другую в графу трудовой дисциплины.

— Меньше, конечно? — помолчав, спросил Наливайко.

— Ну вот… Я так и знал, — вздохнул директор завода. — Почему надо доказывать… — завелся было он, но Наливайко его перебил:

— Понятно, понятно. Что ж это ты, Алексей Силыч, обманом занимаешься, а? Значит, нам даешь одно, а на самом деле у тебя другое?!

— Да помилуй, Захар Макарыч, — взвился и директор, — какой обман?! Ты что, меня первый год знаешь?

— Ну, хорошо, мы с этим потом разберемся, сами. Ты что ему сказал?

— Да не я, мой зам. по кадрам… То же, что и тебе! Действительно — опечатка, и вот что мой зам. пропустил, это, конечно, не дело, я его накажу.

— Все понятно, Алексей Силыч. У меня сейчас нет времени, у тебя все?

— Как будто все.

И Наливайко, ничего не сказав, положил трубку.

А в это время Матвей Кузьмич продолжал скрупулезно просматривать папки. Все в целом по заводу было неплохо, и, вникая в дела, Матвей Кузьмич иногда отрывался от бумаг, смотрел в окно, вспоминал то, что видел здесь, а теперь еще и узнал из документов, и тогда он словно чувствовал пульс завода.

За окнами еще было светло, когда рабочий день кончился. Матвей Кузьмич стал складывать папки. Чужой сын, малыш в матроске, смотрел на него с фотографии широко открытыми глазами.

— Ну что, Матвей Кузьмич, поработали? — оживленно спросил Наливайко, входя в кабинет.

— Да-с, — выпрямляя спину, потянувшись, ответил он, — поработал.

— Теперь не грех и отдохнуть, — сказал Наливайко. — Трофимов подойдет к машине, он сейчас у директора.

— А мы к директору не зайдем? — удивленно спросил Матвей Кузьмич.

— Да они там о своих перипетиях завели баталию! — засмеялся Наливайко. — Я сказал директору, что мы встретимся завтра. В общем, не беспокойтесь, не будем терять времени.

Вскоре к машине подошел и Трофимов. Тяжело опустился на сиденье и сказал, обращаясь неведомо к кому:

— Ну, каков, а? — и просопел.

Матвей Кузьмич почувствовал силу и нрав этого человека и понял, что он о чем-то круто поговорил с директором завода.

— Давай к гостинице, — сказал Наливайко шоферу. — Есть такое предложение, Матвей Кузьмич: поужинаем в ресторане, поговорим, скоротаем вечер.

— Но… — замялся он, — может, вы только подвезете меня к гостинице, а там я уж один…

— Да что вы, Матвей Кузьмич, — искренне удивился Трофимов. — Скучать мы вам не позволим. Знамо дело — командировка… Вы один, в незнакомом городе, приехали к нам за тыщи верст, и мы вас оставим?!

Ну что мог сказать он?

Когда они пришли, в ресторане еще было относительно тихо. Они сели у большого окна, за которым виден был залив, красивый и тихий после заката… Постепенно ресторан наполнялся гулом, люди становились оживленнее, веселее. Уже и музыканты появились, начали настраивать инструменты. И, немного выпив, Матвей Кузьмич подобрел, размяк. Сказалось, видимо, и то, что он мало спал. Он поддерживал разговор со своими спутниками, которые сидели напротив него, точнее, напротив сидел Трофимов, а Наливайко — справа, одно же место пустовало за этим столом, накрытым белой скатертью и уставленным закуской, бутылками, посудой, — и нравился сам себе, сильный, широкой кости, и каштановые волосы с проседью, и голубые глаза… И чувствовал он, что хорошо сидеть за столом и разговаривать с добрыми людьми, а в окно видеть море, огни. Уже гремела музыка, не позволяя ни о чем таком высоком думать, лишь только резво радоваться — ресторанный вечер был в разгаре.

— Часто об этом говорят, пишут, — доказывал что-то Трофимов Наливайко, стараясь осилить гул, — но человек, по сути своей, я думаю, остался тот же, что и много лет назад…

За соседним столиком, рядом с Матвеем Кузьмичом, сидел моряк торгового флота с какой-то девицей. И Матвей Кузьмич невольно слышал, о чем говорят и за этим столиком.

— Так мы ведь еще не познакомились! — сказал девице моряк.

— …сейчас другой человек, новая мораль, — говорил Наливайко.

— Меня зовут Жанна, — ответила девица.

— Но ты возьми мастерового века так двенадцатого и сведи с нашим рабочим, — сказал Трофимов.

И этот двойной разговор, и еще чьи-то другие голоса, смех — все наваливалось на него, все звучало, стремилось остаться в нем, кружило голову.

— Я рад нашей встрече, Жанна. Я рад сейчас всему на свете, — сказал моряк.

— …найдут общий язык, они будут говорить о доме, например, — продолжал Трофимов.

— Конечно, материальный стимул — это вечный стимул, — согласился Наливайко. — Так ведь, Матвей Кузьмич?

— Это верно, — согласился и Матвей Кузьмич.

— …уходишь в море, хочется, чтобы кто-то ждал на берегу, — говорил девице моряк.

«Даже здесь, на краю земли, обычная жизнь, — подумал он, глядя в окно на темный ночной залив. — Где же необычная?.. Нет ее».

Уже вовсю шумели, а тут еще загремела музыка, все пришло в движение, потом возвращались к столикам, чтобы выпить еще, глаза блестели, неверные жесты, нетвердые движения, хохот, гвалт, снова гремела музыка, и люди забывали себя и забывали, что они люди. А Матвею Кузьмичу было тепло и хорошо, и он не отказывался выпить, поддерживал разговор и нет-нет да удивлялся, почему он давно не был в ресторане вечером, почему сидит дома. Теперь ему казалось странным, что ему было неприятно, когда его, шутя, подхватывали под руки женщины, если было какое-то торжество, от которого ему было невозможно отказаться, и со смехом говорили, что они ангажируют на весь вечер Матвея Кузьмича, нашего закоренелого холостяка, говорили они, но он чувствовал прикосновения их ног, когда сидели в ресторане за столом, чувствовал глубокие их взгляды, — ну и что с того, думал сейчас Матвей Кузьмич, надо расслабляться, вспоминал он о том, что обычно говорили перед такими вечеринками, конечно, надо, убеждал себя сейчас, хотя тогда этого не понимал, зная, что отец и мать всю жизнь работали не покладая рук, но не расслаблялись таким образом.

Трофимов и Наливайко увлеклись разговором между собой, а он вдруг вспомнил свой островок, свою крепость на шестом этаже, вспомнил вечера, когда сидел дома один, читал, думал и был свободен. И он почувствовал глубинную, затаенную грусть в себе, словно все уже ушло и жить так он никогда больше не будет, и один больше не будет. Почему-то остро захотелось сию же минуту оказаться там, в мягком теплом кресле… Но странно, это сейчас лишь вспомнилось, почувствовалось и тут же забылось, показалось ему далеким и по расстоянию, что было на самом деле, и по времени, далеким и ненужным. «Он захотел жить как все», — мельком придумал он первую фразу о себе и о том, что происходило сейчас с ним, в его душе.

В это время принесли еще коньяк, Трофимов повел плечами, глядя на официантку, и она кивнула головой, показала на соседний столик, где уже поднимался со стула, дружески глядя на них, моряк. Он поднялся и начал говорить, в основном Трофимову, видимо предполагая, что тот наверняка поймет его; и хотя Трофимов был в обычном костюме, не в форме, но люди одной профессии как-то чувствуют друг друга, тем более моряки.

— В этом рейсе я чудом жив остался, — произнес моряк, — выпейте со мной, я прошу вас. — А когда все повернулись к нему, твердо и ясно сказал: — Я почувствовал бездну, огромную глубину, которая засасывает нас. За радость жить!

И снова грохнула музыка, снова стал спорить Трофимов, что-то Наливайко доказывать, и Матвей Кузьмич уже иногда взмахивал рукой, когда говорил. А потом моряк опьянел, но на него никто не обращал внимания, здесь были и другие моряки, а Матвей Кузьмич только слушал, что говорится кругом. Он за что-то переживал, за что-то важное беспокоился, но никак не мог понять — за что.

— Знаешь, мы на одной параллели с Сочи, — чуть позади него, за правым плечом, громко говорил моряк, — здесь рай!

— Да что Климентьев, — возбужденно сказал Трофимов своему товарищу, увлекшись разговором и на время забыв о Матвее Кузьмиче, — Климентьев твой — это…

— Рай везде загнали на берега, — доказывал своей девице моряк, — и скоро сбросят в воду, в океан, вот… а сверху навалят контейнеры с радиоактивными отходами, чтоб не всплыл. Люди, знаешь, хотят жить в аду! Пошли со мной в ад!

— Что, Матвей Кузьмич, на посошок? — предложил Наливайко.

— Да, — тяжело кивнул головой.

— …все это тоже пойдет ко дну! — говорил моряк. — Мараться с нами… Мы сами взорвем друг друга!

И Матвей Кузьмич, чуть повернувшись, увидел, как моряк опустил голову на руку и уже слезно-пьяно, тихо сказал самому себе:

— Знаешь, жаль только землю…

Когда пригубили, Наливайко сказал:

— Матвей Кузьмич! Мы уже серьезно говорили и будем говорить еще с директором завода за ту… за то, что он допустил халатность, не проверив квартальный отчет. Конечно, там его подчиненные виноваты, машинистка там, зам., но мы взгреем его. Хотя всяко бывает в работе! — улыбнулся он Матвею Кузьмичу.

И Матвей Кузьмич только теперь понял, что за все рано или поздно приходится платить и с него сейчас потребовали плату. Он посмотрел в окно, вернее, чуть перевел взгляд в сторону от Наливайко, от его лица, и там, за тюлевыми занавесями больших ресторанных окон, тотчас увидел вдали лунный морской горизонт, и ему захотелось уйти отсюда, перенестись туда, в лодку среди лунного ночного моря, где никто бы ничего у него не просил, не требовал, ведь он надеялся, что все как-то обойдется само собой; и еще в этот короткий миг, отведя взгляд от напряженно улыбающегося Наливайко и сфокусировав его на далеком морском горизонте, но тут же возвратившись, встретившись взглядом снова с застопорившимся в своей вымученной улыбке Наливайко, он успел подумать, что здесь что-то не так, и словно не он даже, а другой кто-то в нем засомневался, не поверил, но это было нечеткое, неопределенное сомнение, да к тому же он как честный человек, впервые с этим столкнувшись, не мог даже предположить, что можно умышленно сделать такое подсудное дело, и потому он легко согласился с Наливайко, посчитав про себя, что это, в конце концов, их дело и сами пусть разбираются:

— Да, конечно, — сказал он.

И тут ему сразу стало душно в этом шумном прокуренном помещении, закружилась голова.

— Все это твои проделки, Ева! — шумел моряк.

— Я не Ева, я Жанна, — обиделась девица.

Моряк некоторое время смотрел на нее, что-то осмысливая, затем махнул рукой:

— Все равно ты Ева.

— Будем двигаться, Матвей Кузьмич? — спросил Трофимов.

— Будем, я счас, — проговорил Матвей Кузьмич и стал рыться по карманам, искать бумажник.

— Да что ж вы такой! — сказал, поняв его, Трофимов и положил свою руку через стол на его руку: — Прекратите это.

— Нет! — твердо сказал Матвей Кузьмич. — За все заплатим, «за все добро расплатимся добром, за всю любовь расплатимся любовью», — проговорил он вдруг стихи.

— В Москве, Матвей Кузьмич, в Москве, — сказал Трофимов, глядя на Наливайко, который пошел к официантке расплачиваться.

— Произошла ошибка с населением, — снова взвился моряк. — По образу и подобию твоему. — И он пьяно вскинул голову: — Так ты теперь понял, какой ты есть?! — Затем вздохнул и опустил голову на столик, на белую скатерть: — Прости меня. Какое там подобие…

— Я тебя прощаю, — сказала девица. — Пошли уже.

— Пошли… — кротко сказал моряк.

Матвей Кузьмич смотрел, как тот встал, девица хотела поддержать его, но он легонько отодвинул ее в сторону:

— Не такую качку выдерживал, — сказал он. И, уже собираясь двинуться, заметил, что Матвей Кузьмич смотрит на него, и сказал ему: — Знаешь, я — живой, я опять уйду в море, друг!

И, широко расставляя ноги, переваливаясь, словно под ним ходила не палуба даже, а вся земля, направился к выходу. Девица устремилась за ним.

— А я куда уйду? — спросил неизвестно у кого Матвей Кузьмич.

— В номер, Матвей Кузьмич, в номер, — откуда-то издалека улыбнулся ему Наливайко.

— Вот так номер, — сказал Матвей Кузьмич.

Они проводили его, а когда возвращались по коридору к лифту, Трофимов сказал Наливайко:

— Укачался немного мужик. Почитай, три ночи он толком не спал. Из-за этого я и не люблю в Москву приезжать. Но и ты, Захар, переборщил.

— Та их пока не напоишь, так они семь шкур спустят, — махнул рукой Наливайко.

— Так уж и спустят, — недовольно пробормотал Трофимов и нажал на кнопку, вызывая лифт. Затем, еще раз окинув взглядом пустое фойе, резко повернулся к Наливайко: — Что ты, право, рассуждаешь, как будто тут фронт какой-то: мы, они… Одно ведь дело делаем!

— Ну чего ты завелся?! — удивленно, как-то сбоку посмотрел на него Наливайко. — Мужик Дятлов хороший, ничего не скажу! — развел он руками. — И дело одно делаем — верно. Но сам знаешь: кто-то вверху, а кто-то…

Трофимов тяжело засопел:

— Все через бутылку… А знаешь, Захар, почему привыкли все через бутылку делать?

— Ну.

— Не ну! — И тут же виновато улыбнулся: — Прости, морская привычка.

— Так почему? — повторил вопрос Наливайко.

— А потому…

Тут подошел лифт, пустой в этот час, и уже в лифте Трофимов продолжил:

— А потому, чтобы совесть заглушить. Я чувствую, что этот твой Алексей Силыч нахимичил с отчетом, но теперь уж…

— Да почему это он мой?! — сказал Наливайко.

Они помолчали.

— Ох уж эта психология, — покачал головой Трофимов, возвращаясь к началу разговора, — не выкорчевать ее у нас… или из нас…

— Ты прав, — согласился и Наливайко, — слишком крепкие корни пустила. А послезавтра, оказывается, еще трое, те трое приезжают, надо будет рыбал… — начал было он, но Трофимов перебил:

— Нет уж, с меня хватит! Завтра скажу начальству, чтоб без меня.

— Ну ладно, — сказал Наливайко и повернулся к двери, ожидая, пока она откроется, — пора и по домам…

Оставшись один, Матвей Кузьмич некоторое время сидел на диване, отрешенный от всего. Затем, шатаясь, подошел к окну. Смотрел сверху на темный залив, на огни кораблей, набережной, смотрел на темное глубокое небо, а потом стал доказывать неизвестно кому:

— Мы пылинки, — важно изрек он. — Мы пы-лин-ки во Вселенной. Я теперь знаю. Все чепуха. Мысли… — начал было он перечислять, что именно чепуха, и затормозился: — Мысли. Откуда они берутся?.. А-а, — обрадованно зашумел он, помахав поднятым вверх пальцем, — это волны! Люди где-то сидят, а мы их по телевизору видим. Во-олны, брат.

Он быстро стал раздеваться, запутался в штанине и плюхнулся на диван. И удивился:

— А кто эти волны-мысли излучает? — Но, немного подумав, махнул рукой: — Телевизор все.

Добрался до кровати и уснул…

Долго ли, коротко ли спал, но вдруг быстро открыл глаза, потому что во сне он летел в какую-то темную бездну, и ощущение было такое, что если он сейчас мгновенно не проснется, то не проснется никогда. Сразу даже он не понял, где находится и не спит ли еще. Учащенно пульсировало сердце.

Свет фонарей или лунный свет призрачно освещал комнату. Он отрешенно смотрел в потолок и слушал, не напрягаясь, как кто-то ходит по коридору, ругается с дежурной. То замолчит, то опять начинает, и все возле его дверей, через весь коридор шумит, доказывает что-то.

И тут он вспомнил все. И так стало противно за себя, как никогда еще во всей жизни…

Злой, он тяжело поднялся и, не зная еще, то ли только чтобы посмотреть, то ли как-то угомонить этого полуночника, натянул тренировочный костюм, открыл дверь. Тот был тут как тут.

— А-а, мил человек, — улыбнулся он Матвею Кузьмичу, — выходи на свет божий.

Матвей Кузьмич молча смотрел на него. Тот был невысокого роста, с большой головой, уже в залысинах, и круглыми глазами. Незнакомец кивнул пальцем, подзывая Матвея Кузьмича, но тут же сам подкатился к нему:

— Так моя бабка, повитуха, говорила, принимая младенцев, — отрывисто, по-заговорщицки сказал он, как давнему знакомому. — Я сосед ваш, — опять быстро проговорил он, заглядывая к нему в глаза, — можно я с вами перекурю и — спать.

Заторможенный после тяжкого сна, Матвей Кузьмич кисло смотрел на него.

— У вас никого в номере нет? — осторожно спросил незнакомец.

— Нет, — хрипло ответил Матвей Кузьмич, удивляясь своему голосу.

— Так разрешите на минутку, — просился незнакомец, уже между тем протискиваясь в дверь мимо него.

— Я не курю, — наконец сказал Матвей Кузьмич, все еще оставаясь на пороге.

— Я тоже, — весело улыбнулся незнакомец и сел на диван.

Матвей Кузьмич все же не решился сразу турнуть этого пришельца, закрыл дверь и сел на кровать. Одна штанина его тренировочного костюма задралась чуть ли не выше колена, но он этого не чувствовал.

— Какие злые стали люди, — удивленно сказал непрошеный гость, словно лет пятьдесят не был на земле. — Ой, какие злые… — и покачал головой, залысины его заходили в стороны, как два блестящих маятника.

Матвей Кузьмич потер затылок, провел рукой по лицу.

— Что, тяжело? — с участием спросил незнакомец.

— Тяжело-о, — вздохнул Матвей Кузьмич и уставился невидящим взглядом в окно.

— Вы, наверно, лишнего хватили… Но кажется мне, что-то и другое у вас. На сердце, должно быть, тяжело.

Матвей Кузьмич промолчал, все так же отрешенно глядя в окно.

— Я не советчик, — сказал незнакомец, — я живу там, где такая глушь, что шагнешь за порог и человека кричи — не докричишься, зови — не дозовешься, много не знаю. Одно скажу: горю горем не поможешь. Нередко смешано все, да… перемешано, и во лжи есть правда, и в правде ложь… А когда что-то от грязи чистишь, отделяешь, нельзя не запачкаться.

— Что? — очнувшись, спросил Матвей Кузьмич.

— Я говорю, — повысил тот голос, — душа б чиста была… говорю, когда за правду борешься, ты — праведник.

— О чем это вы мне толкуете?! — с раздражением произнес Матвей Кузьмич, потирая тяжелый затылок.

Незнакомец некоторое время молча и удивленно смотрел на него своими круглыми темными глазами, затем тихо, с сожалением произнес:

— Как же ты спасешься, человек?

— А ты спасешься?! — врубил ему Матвей Кузьмич. — Сидишь где-то, как бирюк… запачкаться, не запачкаться… — И он встал, давая этим понять, что разговор кончен. Однако сразу же сел, почувствовав, как его закружило от слабости. Незнакомец вздохнул, глядя на него.

— Думай, человек, думай, — сказал он и медленно вышел.

Матвей Кузьмич заторможенно смотрел, как тот уходит, но ничего произнести не мог. Наконец тяжело поднялся, закрыл дверь, прополоскал пересохшее горло. Медленно подошел к окну, зияющему бледной темнотой возле кровати. Ночное небо, таинственное ночное море… Он прислонился разгоряченным лбом к окну, чувствуя лишь приятную прохладу стекла… Комната осталась где-то далеко за спиной, он был только в этом темном пространстве между небом и морем внизу. Наступила какая-то полная отрешенность от себя, и что-то как будто надо было понять. Словно как тогда, в самолете… Что со мной происходит? — подумал он. И странные мысли, о которых он знал лишь по книгам, но никогда не думал так сам, потекли в этой пустой темноте, обозначенной лишь звездами да огнями городских фонарей, сонно поначалу, словно нехотя, не задевая опустошенной, бесчувственной души, но потом все тверже и четче проступали они, прояснялись, вовлекали его в свою какую-то игру, требовали уже не только работы мозга, но и чувств. Кто он здесь, в этом мире? Таков ли он, каким должен быть?.. Что дает моя жизнь, думал он, этому огромному миру тайны? И почему, почему появился и я здесь, как будто мало людей было на земле и есть?

И, чувствуя, что не сможет, ничего сейчас не сможет понять и как-то ответить себе или хотя бы отмахнуться от этого всего, он устало лег в постель и словно сдался им, своим неожиданным мыслям. Он лежал, закрыв глаза, и чувствовал себя огромным, и думал, пока мог думать, пока на это хватило его сил.

Окно было чистым и голубым, как небо, которое было видно ему с постели. Он лежал и смотрел на эту небесную чистоту и не верил, что все прошло и снова наступило ясное утро… Но вот он насторожился и некоторое время прислушивался к себе, пытаясь понять, что же случилось. Почему хочется встать и командовать?! Почему хочется действовать, энергично, четко, делать какие-то дела; ехать на завод, проверять там, давать разгон… И с радостным удивлением он чувствовал в себе пока еще непривычную уверенность в том, что он есть на земле, именно он, и никто другой, и его ждут дела, много дел, не только здесь, но затем и в Москве, ведь Назаров, уходящий на пенсию, вел большой участок работы.

Он лихо вскочил, как-то волчком: раз! — и ноги уже на коврике, а он сидит; деревянная кровать жалобно заскрипела, будто судорога по ней прошла, но он не обратил на это внимания. И тут-то в голове, в затылке тупо отдалась какая-то вязкая тяжесть, так, что он даже некоторое время не мог встать, а сидел, накапливая силы, чтобы преодолеть ее. И спокойно уже поднялся, посмотрел в окно на море, потом принял прохладный душ да еще крепко растерся полотенцем, и можно было жить дальше.

Но он знал, что то, что он почувствовал в самом начале утра, уже есть в нем и никуда не должно исчезнуть…

Позавтракал в буфете, а поскольку время еще было, то чай пил не торопясь, с каждым глотком чувствуя его животворящую силу. В этом маленьком буфете он сидел один за столиком и видел город, уже белый от яркого летнего солнца. Где-то далеко отсюда была Москва, над которой сейчас застыла глухая ночь, и темные окна его квартиры не выделяются среди таких же темных окон дома. Но в это ему трудно было сейчас даже поверить, не то что представить, потому что отныне, казалось ему, его жизнь будет только там, где он: никаких представлений и как можно меньше воспоминаний!

Возвратился в номер, какое-то время сидел в кресле, пока в дверь не постучали. Не вставая с кресла, крикнул: «Открыто!» Вошли, и он поднялся им навстречу; все были рады друг другу, все были спокойны…

— Итак, Матвей Кузьмич, — на завод? — спросил Наливайко.

— Да.

— Завтра еще ваши приезжают, — неторопливо сказал Трофимов, усаживаясь в кресло.

— Да, я знаю, — ответил, не глядя на него, Матвей Кузьмич.

— А вы будете работать с ними? — спросил Наливайко.

— Наверно, я уеду, — сказал Матвей Кузьмич. — Есть срочные дела, — на ходу придумал он и не удержался: — Там еще как будто и повышение, продвижение, так сказать, по службе предполагается, надо ехать.

— О-о, — засмеялся Трофимов, — считай, что этот случай мы вчера и встретили.

Всем стало легко.

— А сегодня вечером, — сказал Наливайко, — никуда уж не пойдем, посидим в номере.

— Точно, — сказал Трофимов, — завтра, видимо, не удастся, но сегодня, действительно, спокойно посидим, поговорим, и я надеюсь, что мы расстанемся друзьями. Чтобы в Москве встретиться, так не просто «здравствуй» — «до свиданья»… у человека, я считаю, должно быть много друзей, знакомых. Не так ли, Матвей Кузьмич?

— Друзья должны быть, да, — согласился Матвей Кузьмич, а сам тут же подумал, что друзей у него никогда не было. Но как человек, не познавший радость и силу настоящей дружбы, он подумал об этом спокойно, безразлично.

— Так что? — сказал Наливайко. — По коням? Вы не будете возражать, Матвей Кузьмич, если мы отвезем вас, а заедем, как вчера, под вечер. Мы вам мешать не будем, да кое-что и у себя подчистим.

— Конечно, — сказал Матвей Кузьмич, — но сегодня суббота, как там, на заводе?

— Все, как мы думаем, нужные вам люди на месте, — сказал Наливайко. — Вы ж не каждый день приезжаете.

В министерстве постоянно бывали представители объединений, директора заводов, и вели они себя достаточно скромно, ничем не стремились выделиться, шутили, стараясь расположить к себе сотрудников, терпеливо ждали в приемных, чтобы встретиться с руководителями министерства. Но, вторично войдя в кабинет директора, где он был вчера, Матвей Кузьмич вдруг почувствовал, что каждый в отдельности, не в стенах министерства, эти люди имеют власть, руководят из просторных кабинетов и ведут себя по-другому. Как будто жизнь — это особая сцена, на которой оставаться самим собой нельзя, нужно играть определенную роль, и чем искуснее ты ее играешь, тем больше можно сорвать аплодисментов; дома ведешь себя иначе, нежели на работе, а в гостях у подчиненных — по-иному, чем в гостях у высокого начальства.

Матвей Кузьмич повел себя в кабинете директора на этот раз уверенно. Он тут же отпустил Трофимова и Наливайко, а сам начал беседу с директором. Кое-что о заводе он уже знал, а поскольку, долго работая в министерстве, мог многое понимать, сравнивать, поэтому разговор для обоих был не пустой. Он интересовался трудностями завода, что, по мнению директора, еще не сделало, хотя могло сделать, министерство. В то же время Матвей Кузьмич чувствовал, что тот теперь — хотя был любезен, улыбался — остерегается его, и, видимо, он же и попросил Наливайко уладить инцидент с отчетом. А теперь, подумал Матвеи Кузьмич, он уже знает, что все обошлось.

И директор почувствовал, что этот человек из министерства кое-что понимает… И еще удивило директора, что вчера Матвей Кузьмич был тихий, мягкий, как думалось, покладистый, а сегодня — совсем другой. «Все они, из Москвы, наверно, такие, — подумал он, — палец в рот не клади: сначала присмотрятся, тихо обмозгуют, а потом как уцепятся, начнут терзать, только клочья летят…»

Вот так они и вели разговор, деловой, в чем-то даже полезный, особенно для Матвея Кузьмича, и в то же время похожий на обмен мнениями двух сторон на нейтральной территории. Причем атакующей стороной был, несомненно, Матвей Кузьмич, что было приятно ему.

Открылась дверь, в кабинет вошел начальник производственного отдела. Извинившись, он обратился к директору по срочному делу. А из-за облаков появилось солнце, свет хлынул потоками в три больших окна, и все засияло в кабинете: светлый паркет, полировка на столах — длинном, для заседаний, и поперечно приставленном к нему — директорском; все как-то выступило из полусвета, прояснилось. Матвей Кузьмич заметил, что директор стал другим, говорил отрывисто, и взгляд его из-под толстых очков был далеко не теплый. А потом, когда начальник отдела вышел, он снова стал любезным, улыбнулся Матвею Кузьмичу, словно извиняясь за непонятливых подчиненных, что прервали такую приятную беседу. И Матвей Кузьмич почувствовал свою силу перед этим человеком, который не может быть с ним таким же, как с подчиненными, жестким.

— А теперь, Алексей Силыч, разрешите продолжить мне работу, — сказал Матвей Кузьмич.

— Да, конечно, — ответил директор, — мы — все мои замы, я, главный инженер, — мы все здесь к вашим услугам. Уж, наверно, вы у нас тут бог знает что накопали! — дружески улыбнулся он, но не раскованно, а с напряжением.

— Пока ничего особенного, работаете вы неплохо.

Оба встали. Матвей Кузьмич взглянул на директора:

— Несомненно, всякое бывает в работе, — намекнул он, — но главное — конечный результат.

— Наверно, тот ошибок не допускает, кто не работает, — сказал директор.

Выдержали оба паузу, глядя друг на друга.

— И вы, Матвей Кузьмич, совершенно правы, — директор на миг опустил глаза, — главное — конечный результат. — Снова взглянул на Матвея Кузьмича и нажал кнопку: — Сейчас, если вы не возражаете, мой зам. вас проводит…

«Почему я так сказал? — думал Матвей Кузьмич, приближаясь к тому кабинету, где вчера работал. — Почему конечный результат — главное в работе. Это же такая удобная ширма. Впрочем, что это я… все правильно, никаких сомнений!»

В четыре часа Трофимов и Наливайко приехали на завод, и все собрались в кабинете директора. Там побеседовали, причем Матвей Кузьмич уже указал Трофимову и Наливайко, что, на его взгляд, еще не сделало объединение по последнему постановлению коллегии министерства.

Простившись с директором завода, они поехали в гостиницу. Наливайко достал какие-то свертки из машины, все это было принесено в номер, оказалось на столе. Потом он же открыл холодильник и весело, с удивлением воскликнул:

— Матвей Кузьмич! Да вы сюда не заглядывали! Вот завод проверяли, а его продукцию не проверили… Главное — конечный результат! Но мы исправим положение.

«И этот про конечный результат», — подумал Матвей Кузьмич, но, чтобы не бездельничать, стал открывать консервы. Все шутили, были оживлены, и мыслей у Матвея Кузьмича не стало…

Расстались вечером, расстались друзьями.

Эту ночь он спал глубоко и спокойно, чему уже даже не удивился в тот короткий промежуток времени, когда единственный раз проснулся среди темноты, понял, что спал и будет спать, и ему стало уютно, тепло и хорошо, и он тут же опять уснул, радуясь чему-то, может, великой совершенности человеческого организма, способного удивительным образом перестроиться, привыкнуть даже к тому, что в течение сорока с лишним лет в это время был еще только вечер, а вот теперь, непонятно как, все передвинулось вперед, пала глубокая ночь, и надо замирать во сне.

Неожиданно наступило утро. Он лишь открыл глаза, а утро уже было в разгаре, и это удивило его. Солнечный яркий свет просачивался сквозь шторы, проникал в комнату в узкую щель между ними, образуя пыльную прозрачную стену, которая лучисто светилась от окна к двери, лишь чуть преломляясь на краю письменного стола. Он не спешил подняться, какое-то время лежал, с блаженством ощущая внутри себя радость от чувства солнца за шторами, чувства теплого летнего дня и собственной свободы во всем этом дне — в воскресенье. Затем встал, подошел к нагретым уже шторам, поочередно, с металлическим скользящим звуком вверху, раздвинул их и на мгновение даже зажмурился. Тут же почувствовал, как кожа на лице, на плечах вобрала тепло, приятно натянулась. А за оконным стеклом, внизу, простираясь к дальнему горизонту, блестело море, чуть волнуясь от бриза и потому казавшееся нарисованным легкими мазками…

После завтрака он возвратился в номер, по-прежнему чувствуя от всего, и от моря за окном, и от своей свободы в этом незнакомом городе, от солнца, неба, какую-то бодрящую радость, с которой даже присесть на диван не смог — тут же взял плащ и отправился в город. Когда вышел из гостиницы, то не раздумывал, куда идти, хотя перед ним было две дороги: одна, исчезая справа за каменным парапетом, полого опускалась, видимо, где-то за гостиницей к берегу, а другая выворачивала влево, уходила за выступ сопки. Он пересек маленький ровный пятачок асфальта, где разворачивались перед гостиницей машины, приблизился к развилке, но по-прежнему не думал даже, куда повернет, потому что был радостный и свободный, как человек, неожиданно по-новому почувствовавший жизнь и себя в ней, поднявший голову от своих забот и изумленно увидевший величественное здание, красоту которого и безмерность не замечал ранее.

Он повернул вправо и пошел но высокой дороге над морем, глядя то на далекий чистый горизонт, то на близкие домики, что, начинаясь от этой дороги, скатывались по крутому откосу к маленькой внизу полоске берега. Утренний бриз сменился ветром с моря, и здесь, наверху, на открытой дороге, Матвей Кузьмич чувствовал его соленую свежесть. А внизу море ткало у берега пенное кружево, которое таяло на мокром песке, изодранное волнами. Дорога вывела его в город, и какое-то время он весело и беззаботно ходил по улицам, смотрел на дома, на людей, на витрины, не чувствуя ни своего возраста, ни служебного положения, и забылось, словно осталось где-то или же обособленно и тихо брело за ним, прошлое, все, что он помнил, и будущее, которое представлялось ему иногда; он лишь подумал о том, что завтра, может быть, уедет и никогда здесь уже больше не окажется, и потому на все смотрел с особенным двояким чувством прощального узнавания, отчего город, казалось, сам двигался навстречу, входил в него и оставался в его памяти улицами, домами, шумом своим и светом.

С этим радужным настроением, с такой вот душевной открытостью всему, что виделось, он и вышел на набережную, и вдруг все сжалось в нем и напряглось: чуть в стороне, у причала, стоял, холодно и серо отсвечивая, большой военный корабль. Матвей Кузьмич увидел его впервые и сразу же был подавлен им, почувствовал себя маленьким и незначительным перед этой громадой бронированных казематов, всяческих надстроек, изогнутых лепестков антенн поисковых станций. Зрелище это завораживало, корабль притягивал взор своей мощью, в которую были вложены муки творения, человеческое коллективное созидание. Было восторженно страшновато… Какой-то морской офицер в шинели шел внизу по причалу, направляясь в город, и казался на фоне этой стальной раковины маленьким черным муравьем. Матвей Кузьмич направился дальше, неторопливо пошел по набережной, изредка оглядываясь на корабль. Еще раньше из-за моря торопливо вынырнули серые сплошные облака, выплыли на небо и, поднимаясь выше и выше по его синему куполу, добрались наконец до солнца. Сразу же стало на берегу прохладно и хмуро, море угасло, а солнце теперь двигалось за этими быстрыми облаками тусклым расплывчатым диском.

Между тем, устало уже и тихо постукивая на рельсах, то чуть растягиваясь, то сжимаясь всеми своими запыленными вагонами, поезд «Россия» медленно втягивался во Владивосток. Вскоре перед ним стали неспешно разбегаться рельсы, и издали, увеличиваясь, наплывал, приближался вокзал. К вокзалу уже прибыли машины и люди из объединения, чтобы встретить комиссию из Москвы.

Встречал заместитель генерального директора и еще три человека. Все они стояли обособленной кучкой на оживленном перроне, ждали. Вот перед ними проплыл тепловоз с высунувшимся из своей высокой кабины машинистом в форменной фуражке, затем пошли багажные, почтовые, а за ними и пассажирские вагоны. На перроне забегали, засуетились. Поезд дернулся и остановился. И тогда все из объединения подошли к нужному вагону, стали ждать. Один за другим появлялись в проеме дверей пассажиры, вытаскивали чемоданы, сумки, спускались по ступенькам на перрон. Многих пассажиров встречали, было шумно и оживленно. В проеме дверей тамбура появился крупный человек в светлом плаще, с одним лишь «дипломатом» в руках, и представители объединения напряглись, внимательно глядя на него. Густые черные брови, сросшиеся на переносице, придавали его лицу выражение строгости. За ним появились еще двое, и стало ясно, что это и есть московская комиссия.

Когда познакомились, Зубов тут же, у вагона, усмехнувшись, сказал:

— Мы уж подумали, что и не доедем к вам!

— Ну, конечно, тяжело ехать в поезде семь суток, — сказал заместитель генерального директора, высокий, седой, по-спортивному подтянутый человек.

Все они двинулись по перрону, направились к привокзальной площади.

— Зато теперь, — сказал Зубов, покачав головой, — мы знаем, какая огромная у нас страна!

Этот широкоплечий энергичный человек, в чертах лица которого, кроме строгости, проступала какая-то и волевая хватка, твердость, сказал это сейчас чисто и удивленно, как ребенок. И потом, уже в машине, он повторил:

— Какая же страна… Я многое видел на своем веку, но чтобы за неделю проехать от Москвы до вашего края… Нет, об этом не расскажешь!

— Я бы, пожалуй, не рискнул поездом, — сказал зам. генерального директора.

Зубов усмехнулся:

— Да и я теперь вряд ли когда поеду. Но мечталось о такой поездке. А тут и случай подвернулся: край ехать надо, а самолеты не летают. Мы сначала почти трое суток промаялись в «Домодедово», а потом уж я… Нет, мы видели Волгу, Урал, Сибирь, Забайкалье… Трудно такое забыть!

Подъехали к гостинице.

— Это наша лучшая гостиница, — сказал заместитель генерального директора, когда вышли из машины. — Здесь и Дятлов живет.

— Дятлов? — удивленно переспросил Зубов. Теперь в свою очередь слегка удивился и заместитель:

— Ваш Дятлов, из министерства. Тоже по жалобам прилетел.

Зубов хотел спросить что-то, но сдержался. За семь суток всякое может произойти, подумал он. Поэтому, когда оформились в гостиницу, он, обговорив завтрашний день, попрощался со всеми, кто встречал комиссию, и поторопился увидеться с Матвеем Кузьмичом. Однако номер у того был закрыт.

А в это время Матвей Кузьмич находился в подводной лодке. Он увидел ее на этой же набережной еще издали, но не сразу поверил, что это длинное металлическое тело, похожее на огромную рыбину, выброшенную сильной волной на берег, и есть подводная лодка. Но город продолжал удивлять его. Это была даже не простая, а знаменитая подлодка, которая первой пришла к Северному полюсу, а теперь стала здесь музеем.

Матвей Кузьмич, чуть пригнувшись, шагнул в нее, как в самолет. Поначалу все воспринималось им как в любом другом музее, где и экспонаты под стеклом, и пояснительные тексты, но потом, пробираясь через узкую маленькую щель из одного отсека в другой, глядя на экономные в пространстве рабочие места подводников, будь то у торпедных аппаратов или за рацией, глядя на легкие, подвешенные в два яруса к потолку кровати, он вдруг представил над собой, над этой утлой, почти игрушечной лодкой вековые толщи льда и торосы Северного полюса, и вот тогда он удивился человеку… Это было ново для него, потому что прежде он никогда не ощущал ни этого удивления перед мощью человеческого разума и труда, ни свою принадлежность — в отличие от частого ощущения квартирной уединенности, — принадлежность к единому людскому клану, где все равны, в том числе и он, перед большой, общей работой на земле… А потом, выбравшись из лодки, он добрел до краеведческого музея, который оказался неподалеку от набережной. В музее он уже удивлялся природе, да и никого растения, рыбы, животные этого удивительного края не могли оставить равнодушным, никого, кто видел, кому суждено было это здесь увидеть. Но особенно почему-то запомнился ему потертый сундучок Арсеньева и заспиртованный корень женьшеня, очень похожий на человечка…

Но время шло, близился вечер, и пора было возвращаться в гостиницу.

Когда Матвей Кузьмич увидел Зубова, входящего к нему в номер, сразу же четко и ясно, так, как будто сдернули пленку с детской сдвижной картинки, вспомнил почти забывшуюся за это время цель своей командировки сюда и себя опять увидел и почувствовал привычно, таким, каким был в Москве. Все, что вошло здесь в душу, о чем передумалось, что изменило его, все это неожиданно стало исчезать, ибо в номер входил Зубов, человек, которому он должен подчиняться, как председателю комиссии. И, чувствуя, как все это уходит от него, он растерялся, но тут же с усилием овладел собой и тогда почувствовал, понял подсознательно: себя надо отстоять.

Однако это у него произошла внутренняя, скрытая борьба с самим собой, а точней даже — мгновенная схватка устоявшегося, привычного с чем-то новым и набирающим силу; и потому так, наверно, все встрепенулось в нем, что в номер входил человек, прибывший словно из прошлого, оттуда, где у Матвея Кузьмича еще не было ни дальнего перелета, ни этого города, ни поездки в Находку и всех тех мыслей и чувств, что испытал, пережил он здесь. Со стороны же глядя, все шло легко и почти непринужденно. Да иначе и быть, наверно, не могло, ведь они встретились так далеко от Москвы, к тому же почти в домашней обстановке, в номере гостиницы. А когда уже Зубов узнал, зачем сюда прилетел Матвей Кузьмич, то от той, пусть легкой, но все-таки напряженности, что по разным причинам возникла между ними в самом начале встречи, и следа не осталось.

— Ох ты, что тут надо раскручивать! — с каким-то радостным удивлением произнес Зубов, устроившись в кресле у окна и бегло просматривая жалобу.

Затем он закрыл папку, неторопливо тесемочки завязал и весело взглянул на Матвея Кузьмича, присевшего на диван:

— Это, — и он хлопнул ладонью по папке, — не впервой! А вот что мы с тобой встретились, да еще где — вот это… — и он покачал головой, — вот это, как говорится, изюминки жизни!.. Ну что ж, пойдем к нашим.

Они встали, и Зубов, уже направляясь к двери, сказал:

— Конечно, ты можешь уезжать, Матвей Кузьмич. Мы за неделю так по работе соскучились, что боюсь, не наломаем ли дров! — захохотал он. У двери остановился: — А может, передумаешь, работы хватит. — И, заметив, что Матвей Кузьмич сморщился, словно вытягивая из себя ответ, поспешно добавил: — Ну, я тебя понял! Справимся, думаю, тут и втроем.

Поздним вечером Матвей Кузьмич возвратился в номер. Весь вечер он провел в компании своих сослуживцев, провел весело, даже в карты поиграл, и, легко, привычно уже открывая свою дверь, что-то напевал, две-три оставшиеся в памяти строчки из цыганской песни, которую передавали по телевизору, когда они все сидели в номере Зубова. Открыл дверь, и верхний свет ламп из коридора косо упал на паркет, растворяясь в глубине комнаты. По-прежнему напевая, он шагнул внутрь, в узкий коридорчик номера, а дверь толкнул ладонью назад, словно отмахнулся от нее, и, закрываясь, она быстро потянула свет за собой, — все померкло. Мгновенно щелкнул замок, стало тихо, и тут он остановился, не вошел в комнату, а неожиданно замер на пороге, почувствовав темное пространство перед собой. Оно было как будто не пустое, а упругое, наполненное чем-то, живое что-то было там, и даже дыхание почудилось ему… Скорей, это было его собственное взволнованное дыхание, отраженное эхом тихой комнаты, потому что в номере никого не было, однако потом, осмотревшись, он свет так и не включил, а сел на диван и некоторое время молча смотрел перед собой, пытаясь понять свое это неожиданное ощущение. Оно было столь сильным, что все еще не проходило, по-прежнему казалось ему, что он не один здесь. И наконец он понял, что это ожило прошлое, то, что происходило с ним в этом номере, вспомнилось, словно возвратилось, чтобы проститься, — завтра его уже здесь не будет… Ему стало жаль оставлять эту комнату, тихую сейчас, с большим окном, зияющим бледной темнотой, отсветом дальних огней в порту и на городских улицах…

За дверью послышался говор, кто-то прошел мимо, и снова стало тихо. Свет из гостиничного коридора проникал в щель под дверью и вместе с этим отраженным, слабым светом в окне рассеивал темноту номера. Матвей Кузьмич поэтому четко видел перед собой всю обстановку, кровать свою, стол, холодильник, видел стены, и все это словно помогало оживать прошлому. Может быть, подумал он, места, вещи, даже стены как-то хранят в себе ту жизнь, с ее запахами, светом и красками, которую люди им, уходя, оставляют, будь то старый деревенский дом или запылившаяся квартира; может быть, так оно и есть, думал он, удивляясь между тем словно какому-то излучению, действующему на память, которое, казалось, струится от всего, что было здесь. Неясное, расплывчатое пятно гравюры над кроватью… но вот гравюра уже видится ярко, как тогда, в первый вечер здесь, когда он сидел на этом же диване, а сумерки медленно вползали в комнату, растекались по углам… холодильник… Он не давал покоя все это время, пока там на верхней полочке лежала, завернутая в лощеную бумагу, соленая красная рыба, на другой — пониже — банка с икрой, консервы… А в этом кресле любил сидеть Трофимов… Вот он неторопливо усаживается, приглаживает бороду, смотрит в глаза… Вспоминая, Матвей Кузьмич понимал сейчас и Трофимова, и Наливайко, ему казалось, что он уже знает о них что-то большее, чем знал, чем мог узнать до этого часа. Воспоминания захватили его, и он уже даже понимал и того кадровика, который растерянно и беспомощно смотрит на него, словно просит о защите; уже не верил сейчас директору завода и знал, что тому осталось недолго там работать, ведь большое начинается с малого, и стоит только начать, пойти один раз на обман, другой — потом уж не остановиться… Сколько жизни вокруг, сколько страстей…

Он встал с дивана, приоткрыл окно, потому что как-то сразу стало ему душно, и, невольно продолжая удивляться этому своему открытию, что все также, не менее его, заняты жизнью, и этой своей способности понимать других, на которую он не обращал внимания раньше, может, потому, что жил обособленно, задумчиво стал смотреть на глухой, темный морской горизонт, на огни набережной внизу, на огни порта и кораблей, застывших в ночной бухте… Завтра ничего этого он уже не увидит, все станет для него прошлым, так же, как и вся его жизнь в этом номере, так же, как и он сам, стоящий здесь, у окна… Все уходит, все куда-то исчезает, не повторяется, все, что было, чем жилось; появляются новые события, скользят, задевая душу и вызывая то радость, то боль или страдание, чтобы тут же исчезнуть, стать прошлым, словно жизнь — постоянно скользящий миг нескольких десятков лет: ни остановить ничего, ни продлить. От этой мысли стало еще грустнее, и он почувствовал собственное бессилие перед чем-то непонятным, неотвратимым. «Что это я, — спохватился он и, оторвавшись от окна, заговорил вслух, — раскис чего-то… А может, это уже старость?»

И, чувствуя, что ничего не может понять, не в силах ответить самому себе на вопрос о самом же себе, а также чувствуя, что запутался в мыслях, в своих сомнениях, словно размывающих какую-то веру, опору — пусть даже подсознательную, — которая помогала ему жить, он занялся обычными перед сном делами. Да и надо было отдохнуть, завтра предстоял нелегкий день…

А в полдень уже Матвей Кузьмич ехал в аэропорт. Утро выдалось суматошным, с хлопотами о билете, о машине, а потом надо было собрать вещи, рассчитаться с гостиницей, так что прочувствовать отъезд было некогда. Постепенно успокаиваясь, отходя от этой утренней суеты, он молча глядел в окно на уплывающий от него город и вдруг отчетливо понял, что никогда уже здесь не будет… Но грустно ему не стало, он сознавал, что город, край этот — они дали ему все, что могли, что ему так было нужно…

Провожал его только один человек, незнакомый ему ранее. Комиссия уже вовсю шуровала в объединении, и там сразу почувствовали, что Зубов из тех людей, что находят любые концы в любой мутной воде, если таковые есть, и должности не спасают. Он был закален, тверд, стоял на честности и правде, а это во все времена была самая крепкая опора, какие бы времена для таких людей ни наступали. Их всегда боятся, как боятся карающей силы; потому там все было вокруг него в движении, все бурлило, искали затребованные им документы и письма, срочно готовили отчеты и справки, волновались, ожидая бесед с комиссией, обсуждали каждый ее шаг, каждое слово, а Матвей Кузьмич оказался не у дел. Но он сам хотел этого, ему нужно было остаться с самим собой, и он был спокоен, не завидовал энергичному Зубову, потому как отныне был уже уверен в своем знании дела, не сомневался в том, что теперь и он будет много ездить, проверять, оказывать помощь…

Регистрация, посадка, взлет прошли уже привычно, как будто он всю жизнь мотался по командировкам.

Самолет летел над страной долго, Матвей Кузьмич и подремал, и в окошко нагляделся, а моторы однообразно гудели, полет не кончался, и все время был день. Наконец объявили о посадке в «Домодедове».

Электричкой, глядя на привычную природу средней полосы и думая о своем, он добрался до Павелецкого вокзала. Затем спустился в метро и на какое-то время растерялся, глядя, как быстро и деловито двигаются люди, с шумом проносятся вагоны: здесь же ничего не изменилось! Его быстро затолкали в вагон, и он поехал со странным чувством раздвоенности в себе: а был ли он только что, утром, на другом конце страны, за тысячи километров отсюда? И в автобусе Михаил Кузьмич нет-нет да ловил себя на ощущении, будто он и не был за тридевять земель, а лишь возвращается с работы. Но когда вышел на своей остановке, тут же, обо всем забыв, ускорил шаг, заволновался, торопливо приближаясь к дому. Глянул снизу на свои окна, и учащенно забилось сердце, по телу разошлось тепло.

Лифт, дверь квартиры, ключ — все было для него сейчас как в кино: крупным планом. Вошел в квартиру и сразу же почувствовал застоявшийся теплый воздух.

Все было на своих местах. Он привычно поставил портфель на низенькую тумбочку в прихожей, повесил плащ и вошел в комнату. Осмотрелся, словно искал какой-либо перемены в ней; провел, прошуршал ладонью по корешкам книг на одной из полок, подошел к окну. Постоял, задумчиво глядя сверху на двор, огороженный со всех сторон прямоугольными светлыми домами, затем опустился в кресло, запрокинув голову на мягкую спинку. Устало прикрыл глаза. И тотчас поплыла, простираясь вдаль, ночная, высвеченная фарами дорога из Находки, и душе стало одиноко и свободно, как было там, в машине. А потом за ней, за дорогой этой под мощными сопками, с их величаво плывущими в звездном небе округлыми вершинами и густым запахом цветущей липы, с каким-то восторженным кумканьем лягушек под небесами, вспомнилась тихая, разморенная солнцем долина, горные речки, которые тут же заменились другими картинами, будь то полет, туда еще, с загадочным взглядом луны, с ее живым блеском среди холодного черного неба, или какой-то легкий, светлый, разлетевшийся по сопкам город… Это теперь уже было с ним, навсегда прибавилось к его жизни, чтобы, может быть, он стал сильнее. Все виделось ярко, все ожило, и звуки, и запахи, и свет, и чувства даже, как будто память имела свою особенную душу, оживляющую прошлое…

Он открыл глаза, увидел перед собой свою маленькую комнату, где провел столько лет замкнуто, уединенно от всего мира, и удивился, что жил раньше, не чувствуя собственной жизни, не чувствуя ее стремительного напора, просто тихо и незаметно старел, чтобы однажды проснуться здесь, в этой же комнате, пенсионером и однообразно тянуться до последних дней, до последнего часа, так, в конце концов, и не поняв, что же произошло… Некоторое время Матвей Кузьмич отрешенно смотрел перед собой, уже даже не видя комнаты, не чувствуя времени, словно отстранился от всего, добравшись до каких-то особенных глубин мыслей своих и чувств, которые были в нем, наверно, всегда, но вот открылись только сейчас.

КРУГ

В. Е. Субботину

Глава первая

В старенькой деревянной школе был выпускной вечер. Битком набитый зал то взрывался аплодисментами, то затихал, слушая очередную речь. Говорили много, взволнованно и сами выпускники, и родители, и учителя. Но самим ярким было выступление Федора Тимофеевича, завуча школы. Он говорил о том, что главное сейчас для них, вчерашних десятиклассников, не спешить, главное — понять себя, может быть, даже поработать дома год, другой, но лишь бы не оступиться, не запутаться в своих торопливых решениях, потому что можно ошибиться на всю жизнь.

Потом загремела музыка, из зала вынесли стулья и начали танцевать. Тихо и незаметно сумерки перешли в ночь, деревня постепенно угомонилась, уснула в темноте, лишь окна школьного зала ярко светились, и не затихали там смех и музыка. Этот шум веселья отдавался эхом в длинном гулком коридоре с распахнутыми дверьми на школьное крыльцо, куда то парами, то поодиночке выходили посидеть, освежиться, чтобы опять ринуться в яркий, шумный зал, где так верилось, что все отныне пойдет в жизни удивительно и прекрасно. А в самом конце этого длинного коридора, в темном классе, в том самом классе, где они проучились десять лет, куда пришли они когда-то давно робкими, маленькими, с широко раскрытыми глазами и трепетным детским сердцем, взволнованно бившимся перед тайной, перед особым, удивительным миром, каким была тогда для них школа, там было тихо и пусто, лишь черная доска, на которой мелом выводились ими первые буквы, первые предложения и формулы, сейчас словно немо кричала в темноту кем-то размашисто написанным словом: «Ура!»

Рассвет пошли встречать на луг, к реке. Там пели песни, далеко разносившиеся над водой, купались. Река была тихая, теплая, прозрачная; в глубине ее желтело песчаное дно, на котором таяли звезды. Ребята ныряли, чтобы достать эти седые звезды, а потом, смеясь, показывали всем, кто был на берегу, поднимали над рекой только горсть мокрого песка, который просачивался сквозь пальцы, шлепался в воду… С луга тянуло теплом и далеким запахом трав. А дальше, за лугом, стоял на холмах плотный настороженный лес. Кто-то бросил в реку венок, и он уплывал по темной воде меж двух берегов, заросших густой травой и кустарником, все дальше, дальше…

Развели костер, обсыхали у огня, а потом, взявшись за руки, затеяли вокруг костра хоровод, который они водили еще в первом классе и вот теперь вспомнили. Небо задумчиво склонилось над ними, через некоторое время, словно устыдившись чего-то, зарумянилось. Они же вели свой веселый, беззаботный хоровод, и сейчас им казалось, что вот так, вместе, на этой родной земле они будут всю жизнь счастливы…

Спустя месяц почти все разъехались. Уезжали удивительно легко, словно и не прошли здесь их детство, юность, словно не дороги были каждому глухие леса вокруг деревни, кладбище, где лежали прадеды.

Сергей Климов оставался в деревне, дома. Почти последним из одноклассников уезжал учиться в Ленинград его друг, Павел Музыченко, и Климов провожал его. Небо было чистое, свежее, таяла крупная роса возле плетней. В этот ранний час у магазина, где каждое утро останавливался автобус из райцентра, было уже тихо, не так, как предыдущую неделю, когда уезжали по нескольку человек сразу. Климов, чтобы не мешать Павлу поговорить напоследок с родителями, перешел дорогу по толстому слою пыли и сел на скамейку. С минуты на минуту должен был появиться автобус. Опять взошло солнце, опять начался теплый летний день, где-то в поле затарахтел трактор, и корова на лугу замычала, и петух радостно кукарекнул, а в душе у Климова было пусто, ни радости, ни печали.

Из переулка лихо вырулил на «Беларуси» с прицепом Алеша Калюжный в своей новой, еще не выцветшей гимнастерке — он недавно вернулся из армии; проезжая мимо автобусной остановки, помахал Музыченко рукой, а его, Сергея, увидел, что-то крикнул, но мотор трещал, да и лень было напрягаться — слушать. «Все равно вечером в клубе увидимся», — подумал он. Куры, до этого спокойно кудахтавшие у плетня, на лужайке, всполошились, растопырили крылья и, вытянув шеи, стремительно кинулись через дорогу перед самыми колесами трактора. Климов усмехнулся и тут увидел автобус. Он вынырнул вдали из-за угла, стал приближаться широкой улицей. За ним тащилась густая пелена пыли, которую легкий ветерок косо и плавно опускал на хаты, сараи, огороды… На остановке засуетились, голоса зазвучали громче.

Когда они с Павлом обнялись на прощанье, Климов услышал стук своего сердца. И вот автобус тронулся, и Павел, почти по пояс высунувшись из окна, восторженно улыбался и махал рукой. Климов понял, почувствовал, что теперь не скоро увидится с ним, и смотрел на друга уже почти отчужденно. Ему в миг стало чуждо все, что было когда-то, вся прошедшая жизнь.

Автобус уехал, пыль улеглась, стало тихо. Климов побрел домой. Он никуда не хотел уезжать, не мог оставить стариков одних. Отца своего он не знал, не вернулся с войны, а мать умерла, когда ему было четыре года. С тех пор он жил в доме деда, и старики были единственные близкие ему люди. И хотя учеба ему давалась легко — он все время был одним из лучших в классе и школу закончил лучше, чем тот же Павел — но теперь ему показалось, что это уже ничего не значит.

Он открыл калитку; прежде чем переступить высокий порожек, оглянулся. Пыльная серая улица была пуста, тени, еще недавно исполосовавшие ее, стянулись, поджались к хатам и сараям, плетням. Там, где улица поворачивала, был виден за огородами луговой простор, залитый светом солнца. На этой зеленой равнине длинным росчерком поблескивала река, а дальше, на холмах, начинались леса… Чем здесь, в конце концов, плохо жить?

Он перешагнул порожек и калитку закрыл. Деда не было ни в распахнутом, прохладном внутри сарае, ни на огороде. Картофельная ботва привяла, стебли кукурузы наклонились, словно пригорюнились без дождя, и лишь у дальней межи, возле соседского сада, весело желтели головки подсолнухов. «Тяжко зелени от жары», — подумал он, уже входя в хату.

Дед праздно сидел за столом, что было необычно, так как по утрам он в хате не засиживался.

— Проводил?

— Проводи-ил…

Он сел на широкую лавку, что тянулась под окнами вдоль всей стены. Дед, быстро разгладив свои седые жесткие усы, крякнул и засопел. Это был верный признак того, что дед чем-то недоволен или скажет что-то, весомо скажет. Из кухни вышла бабка, стала на пороге. Обычная сцена: что бы бабка ни делала, она все бросала, услышав или даже почувствовав, что дед накаляется, и подходила к нему, готовая отвести от любимого внука грозу. Дед в таких случаях тяжело вздыхал и, махнув рукой, уходил. Только почему это сейчас он молчит? Да и бабушка какая-то грустная…

— Да-а, — наконец каким-то натянутым, звенящим голосом, протянул дед. — Вот что, Сергей… — и, помолчав, опять быстро провел рукой по серебристым усам, словно пылинку смахнул, — мы тут с бабкой поговорили, да-а, и тебе скажем. Может, ты поехал бы тоже куда-то там… В общем, хочешь учиться — учись. Мы тебе не помеха. Нам много не надо, пока двигаемся, как-нибудь проживем. Да… Все твои друзья-товарищи разъехались, а тебя еще Вера Андреевна хвалила, и другие учителя тоже. Вот оно как…

Бабка тут же покачала головой, кончиком платочка стала вытирать заслезившиеся глаза. Дед слез не любил, но сейчас ничего не сказал, лишь отвернулся и в окно невидяще уставился. Тихо вдруг стало, и тишина вдруг отяжелела, и воздух замер — нечем дышать… Этот разговор был столь неожиданным, что Климов плохо все понимал, смотрел то на деда, то на бабку, и ему стало жаль их и себя стало жаль. Но к сердцу подходила откуда-то теплая волна радости, не нужная сейчас, нехорошая.

— Куда я уеду? — сказал он. — Через год в армию пойду, а там видно будет.

Дед тотчас выпрямился, седые брови его сошлись у переносицы:

— Ты что, хуже других?!

— Подожди, Тимофей! — вмешалась бабка. — Может, и вправду он про другое думает и…

— Про какое это другое?! — взвился дед. — Наш род всегда был… — и, не находя от волнения нужных слов, он только крякнул.

— Да хватит вам, — сказал Сергей. — Вы-то подумайте, как без меня будете?

— А так и будем! — отрезал дед. И, помолчав, добавил дрогнувшим голосом: — Не навсегда ж ты…

Душа Климова переполнилась любовью. От этого ему стало горько, чуть ли не до слез, даже дыхание перехватило. Все вокруг себя он неожиданно увидел ярко, именно увидел, хотя это было перед глазами и раньше, но сейчас словно высветилось особым светом любви, стало мучительно дорого все, что было в этой маленькой, но опрятной хате с побеленными стенами и земляным твердым полом, помазанным глиной и покрытым высохшими, шуршащими листьями болотного ириса, осоки, которые он — обычно по субботам — жал серпом на луговом болоте и приносил их свежими, сочными, стелил на пол, заменяя пожухлые, и тогда везде распространялся, долго стоял в углах сырой, прохладный запах болотной зелени; но сейчас она сухо зашелестела под ногами, под его сандалиями, когда он встал и прошелся от стола к двери. Он шел и задумчиво вел взглядом по синей деревянной лавке, что стояла на всю длину стены, начинаясь от двери и стыкуясь в углу, за столом, с другой, короткой уже лавкой, и начинал чувствовать, что сейчас примет какое-то важное для всей его жизни решение, и казалось, что тут ничего нельзя было поделать, он решит так, как уже почувствовал, хотя разумом еще противился этому, сомневался. Он взглянул на стариков и тоже их как-то неожиданно ярко, по-новому увидел, запечалившихся, застывших на одном месте: бабушка прислонилась к косяку дверного проема в кухню и о передник все вытирает и вытирает давно уже сухие руки, а дед ссутулился, сидя за столом, в своей неизменной серой рубашке, навсегда уж потемневшей на плечах от пота, и куда-то в угол смотрит… Остановившись у двери, что вела уже в сени, он поклацал щеколдой, не думая о том, что делает, словно намереваясь выйти, но лишь несколько раз, взявшись за скобу, нажал большим пальцем на собачку, а затем повернулся и тотчас увидел красный угол, где были иконы под вышитыми рушниками, а над столом, покрытым белой скатертью, висела почерневшая лампадка; лики святых смотрели на него отсюда с самого раннего детства, с тех пор, как он помнил себя в этой хате, и сейчас эти лики святых смотрели на него строго, спокойно и прямо. Он двинулся обратно, к столу, замечая также висевшие справа, между синими наличниками окон, пожелтевшие фотографии, по нескольку штук в каждой, источенной жуками, рамке, что заполняли простенок. На этих фотографиях были и мать его, и отец, и дед с Георгиевскими крестами на гимнастерке, снятый еще во время первой мировой, в германскую, как он говорил, а еще здесь были и другие фотографии, многих знакомых ему и неизвестных родственников, тех, что уже умерли, тех, что жили в соседних селах, тех, что, в конце концов, и составляли его, Климова, род. Он сел на лавку, снова посмотрел на стариков своих, на этих милых, дорогих его сердцу людей, которых он любил всегда, но любил как-то привычно, не задумываясь об этом, а сейчас, после такого разговора, он вдруг увидел их на расстоянии, словно начавших навсегда отходить от него, и потому чувство его было острым, печальным и пронзительным. «Почему надо расставаться, — подумал он, сокрушаясь и взрослея сердцем своим, — почему нельзя вместить в свою жизнь всех, кого любишь?»

Спустя два дня он уехал. Он ехал далеко, в небольшой степной город, и в пути верил, что будет учиться в педагогическом институте, станет учителем истории в родной школе. Можно было учиться и поближе к дому, но в этом городе жил его дядя, а, кроме того, он сам хотел дальней дороги, чтобы увидеть побольше. Всю жизнь он прожил в деревне…

Оказалось все просто, экзамены пошли у него легко. Лишь перед последним — по немецкому языку — он стал волноваться. Вместе с соседями по комнате, такими же, как он, поступающими, допоздна повторял спряжения глаголов, частицы, междометия, какие-то стандартные беседы на заданную тему. А потом, когда лег в постель, долго ворочался с боку на бок. Вспоминались страницы учебника, потом все смешалось и забылось.

Он не сдал этот экзамен.

С тех пор прошло шесть лет. После своего неудачного поступления в институт он не стал возвращаться в деревню — стыдно было. Из одноклассников никто не возвратился. Посоветовавшись с дядей, он решил основательно подготовиться к экзаменам в следующем году и устроился работать на завод. Климов был среднего роста, крепко, как говорят, сбитый парень, но когда он начал работать в мартеновском цехе подручным сталевара, то поначалу еле-еле справлялся со своей работой. И, уж конечно, после такой тяжелой работы учебники даже открывать не хотелось. Особенно трудно приходилось в ночные смены. Если же еще совладало так, что расплав шихты кончался близ трех часов, тогда уж до самого утра только успевай поворачиваться; а под конец смены пойдет плавка, польется яркий металл в ковш, и потом отходишь в душевой, чувствуя, как набирают мышцы силу, как, наконец, появляется желание ехать домой и поскорее лечь в прохладную постель, — какие там учебники!

Зима промелькнула. Настала весна. По вечерам в парке, возле которого он снимал комнату, гремела музыка, мимо окон торопились на танцплощадку принаряженные девушки, так что трудно было читать про каких-то питекантропов, фараонов, князей — душа не лежала. Да и все равно скоро в армию идти, убеждал он себя. В таких случаях, как известно, оправдания перед собой находятся быстро и легко. И он зачастил в парк. Туда спешил, а на обратном пути, возвращаясь один, в очередной раз клялся никогда более там не появляться…

Так и прошел год: один день за другим, как волны на песок, и вспомнить нечего. Конечно, многое еще объяснялось затянувшейся растерянностью, ведь со школьной скамьи он знал и верил, что человек все может, перед ним раскрыты все дороги, как часто говорят, заманивая от родного порога неизвестно куда и какими дорогами; тем, что рос он в глухой деревне, а тут город, самостоятельная жизнь… Но все решилось само собой: он получил повестку из военкомата, и ранним утром автобус с призывниками под напутственные выкрики, под марш и переборы почти хрипящих от натуги баянов и гармошек медленно вырулил из двора военкомата и покатил по шоссе.

В армии время идет медленно лишь в конце службы. Климов уезжал с легким сердцем: все пошло, как должно, все стало на свои места. Но он и оглянуться не успел, как промелькнули годы службы на корабле, где он был радистом. Ему нравилось слушать эфир, переговариваться с незнакомыми, за много километров от него радистами, узнавая их по «почерку», по работе на ключе. Но когда приблизился конец походной морской жизни, и парни, с которыми вместе плавал, приглашали в свои пароходства, на гражданский флот, он не знал, как быть ему дальше. Длинные ночи, когда он ворочался на койке, не в силах уснуть от мыслей, окончательно запутали его.

И вот тут-то появились какие-то люди, которые всем демобилизующимся на собрании в клубе предложили интересную, как они сказали, дорогу, ими же оплачиваемую, работу, полную романтики, рядом с девушками, широкие перспективы и так далее. Климов более тех людей не видел, но вместе с такими же, как он сам, деревенскими парнями, — городские почему-то поехали домой, — оказался в большом городе, привольно раскинувшемся в центральной полосе России. Он стал строителем и в одной из комнат стоявшего в тупике дома с длинными коридорами получил койку и тумбочку.

Он стал жить в этом общежитии и поначалу, после службы в армии, ни о чем не беспокоился, слепо радовался своей, как он считал, свободной жизни. Однако постепенно, день за днем, месяц за месяцем, накапливалась какая-то непонятная, не физическая усталость. Все оказалось не так, как представлялось, ибо он думал, что вот только демобилизуется, сразу же начнет жить по-другому, куда ни пойдет, все ему будут рады. Но, хотя и не скоро, он все же начал понимать, что, оказывается, все сложнее, надо полагаться в первую очередь на себя, пересиливать, а в чем-то даже и перевоспитывать себя, и так, как на работе отвечаешь за свое дело, за свой участок общей работы, так отвечать надо и за свою жизнь, за все, что в ней происходит — действовать и жить за тебя никто не будет. Эту простую правду, к сожалению не преподаваемую в школе, он и начал узнавать здесь, не веря еще ей пытаясь увильнуть от всяких мыслей об этом, просрочить время то игрой в карты, то в футбол, то походами к девушкам в соседнее общежитие — всем тем, чем занимались многие рядом с ним. Но тревожность какая-то нет-нет да холодила душу, ведь шло время, а будущее не проглядывалось даже, подготовку к учебе он откладывал, а работа ему не нравилась.

И вот, чтобы изменить что-то, он решил уехать с товарищем на Север. Однако у того вскоре планы нарушились: надумал жениться и остаться здесь, в этом городе. Климов его не винил, но что делать дальше — не знал, а усталость эта, душевная какая-то тяжесть накапливалась, вызывая раздражение, зачастую без видимой причины, и беспокойство. Кроме того, он беспокоился и за стариков своих, по которым уже соскучился. Он написал им, что переезжает и как только устроится на новом месте, сразу даст знать. А вот теперь, когда переезд откладывался неизвестно на какое время, он несколько раз пытался написать им, но все не получалось. Да и как им объяснить свою жизнь, если и сам ее не знаешь, не можешь понять. Наконец он все же написал им, и получилось хорошее письмо, много теплых слов сказал он деду и бабке. Тем более что теперь, когда он уже устал от неразберихи с самим собой, часто вспоминались годы детства, деревня и они, родные, близкие.

Между тем время шло, и кончался сентябрь. Однажды в теплый вечер Климов пришел с работы и, поднимаясь по лестнице на свой этаж, мельком заглянул в почтовый ящик. Он уже ногу поставил на следующую ступеньку, намереваясь идти дальше, но резко повернул назад: в ящике лежал конверт. Вытащил его, взглянул на адрес. Письмо было от деда. Он торопливо поднялся на второй этаж, пошел длинным коридором к своей комнате. Она была пуста. Климов снял пиджак, швырнул его на койку, нетерпеливо подсел к столу. Раскрыл конверт, и мир сузился до листка из ученической тетради. Дед написал, что бабка умерла, схоронили ее как положено. И ему теперь жить на белом свете оставалось немного. А телеграмму не дали, потому что не знали его нового адреса.

Он читал и как будто в колодец летел. «Бабка умерла». Он взял с койки пиджак, засунул письмо в боковой карман и, потоптавшись на месте, не понимая, что надо делать, вышел. Пиджак надел на ходу, в коридоре. Спускаясь по лестнице, старался не смотреть в глаза парней, что поднимались навстречу: с ним могли заговорить. Мимо словоохотливой дежурной чуть ли не пробежал.

Климов не знал, что делать. Ему становилось все хуже, все неуютней и одиноко: улица, казалось, гудит, как будто под напряжением, лишь порой выделялся чей-то смех или голос. Он медленно побрел по улице, ссутулившийся, не знающий, куда идет и зачем. Дошел до ближайшего перекрестка, до светофора и повернул назад. Возле своего тупика остановился. Некуда было деться. В комнате сейчас уже людно, побыть одному не удастся. И он направился к дому, который замыкал тупик.

За этим домом был пологий спуск в низину, к заводскому стадиону. И хотя стадион в запустении: забор обветшал, арку входа держат две облезлые колонны, а рядом застыл дискобол — жалкое, потемневшее от пыли и дождей подобие скульптуры, но за травой на футбольном поле следят добросовестно, стригут и поливают. Однажды, в такой же тихий вечер, он пришел сюда, остановился у кромки поля, и от влажной травы пахнуло лугом. И детство вспомнилось, неясно так, но остро, как бы струну тронули, и чудный звук, в котором милое, давнее, взвился и угас.

Он спустился по лестнице в скверик, который зеленел вокруг теннисного корта, обтянутого металлической сеткой, и мимо скамеек у густых подрезанных кустов акации направился к стадиону. Там, выбрав место подальше от входа, сел и, не замечая времени, рассматривал поле, а за ним такие же, как и на этой стороне, пустые, давно не крашенные ряды скамеек. Самый верхний ряд еще четко чернел на фоне бледного неба, хотя снизу, где было поле, уже начала набухать, подниматься темень. И тут вдруг такая тоска стеснила сердце, такая горечь, что он даже весь напрягся, чтобы выдержать, не заплакать. Все, что таилось в нем эти годы, чему он не давал выхода, прорвалось и захлестнуло его. Неужели ничего нельзя было изменить, неужели так и должно было сложиться, чтобы он, выросший у стариков, оставил их так поспешно, легко и беззаботно?! Только он виноват, только он их оставил одних в деревне, где так нужна помощь одинокой старости…

Климов опустил голову на руки… Через некоторое время выпрямился, почти ничего перед собой не видя. Кто мог предвидеть, что попадет он в такую круговерть… Почему постоянно казалось, что вот-вот что-то изменится? Почему казалось, что они, старики, будут жить долго?..

Он говорил все это себе, думал только об этом, словно старался оправдаться перед собой за то, что многое в своей жизни делал не так, как хотелось, как, может, надо было. Он говорил это строгой сейчас, взволнованной совести своей, напоминавшей о том, кому он обязан ясными годами своей жизни в детстве, юности, и о том, как не раз говорили старики, что вырастят внука и будет кому подать им хоть кружку воды, когда станут немощны. Но не было оправданий… Климов почувствовал это и уже ни о чем не думал — сник.

Смотрел на ночной стадион, но видел смутно, потому что прошлое, отпечатавшееся в памяти, проявлялось частями, и на картину, что была перед глазами, словно накладывалась другая — из прошлого; сам же как будто исчез в провале между ними: он почти не ощущал себя. Со стороны глядя на него, можно было предположить, что он задумался или что-то вспоминает, но это было не совсем так: не он вспоминал, а ему вспоминалось.

Вот он высунулся из окна автобуса, смотрит на стариков, беспечно говорит им какие-то будничные слова, по молодости уверенный в том, что разлука не будет долгой. Автобус трогается, он высунулся почти по пояс из окна, машет, машет рукой, а на остановке у запыленного деревенского магазина уменьшаются, отдаляясь, остаются одни, эти старые люди, знакомые до каждой морщинки на лице; бабка, одетая в черную длинную юбку, праздничную кофточку и с платочке, который весело белеет на голове, не в тон с одеждой этой, с ней самой, пригорюнившейся, предчувствующей прощание с внуком навсегда; дед в сапогах и серой рубашке, снявший свой неизменный картуз и тыльной стороной ладони вытирающий усы, чтобы соленая слеза не просочилась сквозь них на губы. И, несмотря на радостное возбуждение перед первой в своей жизни дальней дорогой, вдруг захотелось выскочить из автобуса и бежать к ним, обнять и утешить. И тут радость и грусть смешались, и сердце дрогнуло…

Созревшая звезда сорвалась с неба и, огненно блеснув, упала куда-то за край земли. И эта звезда, и высокое небо, темный и пустой стадион, люди, где-то живущие и те, что умерли, места, где он был, — все слилось воедино, время потекло назад, и странно было, как все это может вместить один человек.

…Медленный зимний вечер. В полыньи затянутых морозным узором окон видны молчаливые заснеженные огороды, уснувшие, запушенные деревья садов, и тихо, сумеречно везде, лишь где-то собака залает и тут же стихнет. Он лежит на теплой печи, бабушка на кухне, а дед, сняв стекло, чиркает спичкой, керосиновую лампу зажигает. Потом вставляет стекло, и мгновенно оседают, расплываются тени в углах, свет резко падает на лицо, на серебристую, седую голову деда, коротко стриженную, а на потолке и белой стене вырастает, перегибается огромная тень. Но вот дед отстраняется от лампы, садится в жесткое деревянное кресло с высокой и прямой спинкой, и на потолке нет уже этой тени, там лишь выделяется яркий пятачок света от крутого отверстия вверху на стекле, куда тянется кургузый огонек фитиля, куда устремляются токи воздуха от лампы. Клацает клямка, кто-то отряхивается в сенях, а вот и вторую дверь открывает, в хату входит.

— Здравствуй, Кузьма! — говорит дед, и тогда он, сгорая от нетерпеливого любопытства, перекатывается на печи, спешит к самому краю и шею вытягивает, выглядывает, хотя уже и так знает, что пришел скоротать вечер сосед, одноглазый дед Кузьма с черной повязкой через лоб к уху.

— Доброго здоровья, — отвечает тот и не торопясь снимает кожух, вешает его сбоку возле дверей, садится на лавку. — Кхе-ге, — прокашливается после холода.

Прокашливается перед разговором и дед.

— Снег… — скажет Кузьма.

— Да, сне-ег, — протянет через некоторое время и дед.

— Когда ж еще такой был? — словно самого себя спросит Кузьма и, помолчав, ответит: — Перед самой войной, поди ж ты…

— Да перед какой там войной! — появляется из кухни бабушка и, поздоровавшись с Кузьмой, тут же продолжит: — Это после голода было.

— Да ить не сразу, а… в тридцать… девятом, — предполагает Кузьма.

— Вот, тогда еще, — вставит дед, — Федосий горел.

— Так Федосий-то горел, — не сдается бабушка, — в том году, когда Хивря Сороковая умерла, а отчего ж она померла?

И пошел разговор, пошел, а там еще кто-то валенки веником обметает, затем открывает дверь — это бабка Степанида пришла.

— Здравствуйте вам в хату! — напевно говорит она, произносит это даже как-то торжественно, ведь пришла на разговор и уже с порога заражается великим, объединяющим чувством слова.

А там и старый Опанас приходит, за ним еще кто-нибудь, потом еще, и вот сейчас неожиданно так вспомнил он, как сидят они, кто на лавке, кто на полатях, ровесники его деда с бабкой, знакомые друг другу с детских лет, и при свете лампы ведут разговор. Тогда еще не было в их глухой деревне ни телевизора, ни даже электричества, люди не хотели оставаться одинокими в полутемных хатах, они вот так собирались вместе, чтобы говорить и слушать других. Так получилось, что по вечерам собирались именно в их хате. За окнами синела зима, иногда завывал ветер, а он лежал на печи, сверху смотрел на всех широко открытыми глазами и слушал. О чем только не говорили! И о ведьмах даже, о каких-то случаях на лесных болотах, и о помещиках вспоминали, и песни старые пели… Рассказывали и о том, что делается в соседних селах, передавали услышанные вести то ли от калики перехожего, то ли от родственников, то ли от тех, кто в церковь приходил. Церковь, приземистая, но просторная, с золотыми маковками и крестами, была в их селе единственная на всю округу, и Климов вдруг вспомнил эту церковь, с ее ярко светящимися высокими окнами, с распахнутой дверью, откуда лилось церковное пение, прерываемое гулом толпы, то стихающим, то вдруг усиливающимся, словно выталкиваемым в эту открытую дверь на воздух, где и расплывался, таял в теплой майской ночи — ночи пасхальной. Он увидел все сейчас глазами того мальчика, который бегал вокруг церкви, играл вместе с такими же, как он, ребятами до пасхальной полуночи, до крестного хода. Огороженный решетчатой оградой цвинтарь окутала тихая, мягкая темнота, дрожащая в теплых потоках света из церковных окон. Играя в свои игры, было интересно пробегать через эти потоки света, что опускались на весеннюю травку, выныривать из темноты и, чуть ослепнув, опять исчезать в ней, уже по другую сторону светлого квадрата на земле. Изредка они, тогда еще деревенские мальцы, в отличие от ребят постарше, степенно о чем-то говоривших на крыльце или куривших в стороне, заходили любопытства ради внутрь, заглядывали в переполненную взрослыми церковь, вытягивали шеи, чтобы увидеть поверх непокрытых голов хоть что-нибудь, но, так ничего и не увидев издали, продолжали свои игры, которые вели здесь, в центре деревни, и потом, когда уже спустя год или два церковь стала клубом, клиросы стали галеркой, алтарь — сценой, на которой, кроме кино, изредка показывала свои номера районная художественная самодеятельность, дробно стучала каблуками в танцах под баян… Наконец, наступала полночь, вовсю гудели, звенели колокола, и с пением, с хоругвями проходил крестный ход вокруг церкви, а позднее начиналось освящение еды. Плотно, один к одному, становились на цвинтаре люди, собравшиеся со всех окрестных деревень, раскладывали перед собой в кошиках, узелках испеченные хлеба, высокие круглые пасхи, раскрашенные яички, куски сала — кто что принес. Священник, облаченный в ризы, размахивая дымившимся кадилом, важно шел вдоль всей этой ярмарки и кропил все священной водой, которую рядом в серебряном ведерке нес дьяк. Казалось, что взрослые тоже играют в какую-то свою, торжественную игру… Но он тут же шел домой, как было наказано дедом, а во дворе останавливался и зачарованно смотрел поверх калитки, как по серой дороге нескончаемым, казалось, потоком идут в темноте в свои села люди, тихо и глухо гомонят, несут в руках зажженные свечи, кто обернув их бумагой, кто прикрывая фанеркой, чтобы донести этот огонь в дом. Темная людская масса в бликах, отсветах огней плыла мимо двора, мимо него, запоминающего все… А сейчас, спустя много лет, все это уже увиделось так, как будто уходили тогда люди в небытие, но горели их свечи, светились сердца… Как многое вдруг ожило! Сколько же было всего, какая длинная жизнь, если вспомнить ее. И сейчас невольно он удивлялся и радовался, если неожиданно вспоминалось то, что, казалось, никогда не должно вспоминаться, уже умерло навеки, но, оказывается, ничего не умирает, пока жива память… Никогда не вспоминалось, лишь только вот сейчас он вдруг увидел, а точнее, с удивлением нашел, обнаружил себя на санках скользящим по заледеневшим лугам. И так хорошо ему, так уютно от чувства затерянности в бескрайней ледяной пустыне, от чувства свободы и от этого одинокого своего быстрого движения в никуда.

В осеннее половодье речка выходила из берегов, заливала луга, подступая к самой деревне, затапливая даже огороды, а потом все это пространство, до самых дальних холмов, до Александровской долины, сковывалось морозом, леденело. И тогда он с ребятами, а чаще сам спускался к лугу, садился в санки, удобно устраивался в них и скользил куда глаза глядят, отталкиваясь, как лыжник, короткими палками с вбитыми в нижние концы гвоздями, у которых срезались шляпки. С хрустом вонзаются гвозди в синеватый лед, под которым видна выгоревшая за лето луговая трава; ударишь несколько раз изо всей силы, оттолкнешься палками часто-часто, упираясь ногами в загнутые впереди полозья, и понесутся санки, заскользят, натянуто звеня, чуть вздрагивая на бугорках, и заходят впереди, задвигаются, приближаясь, заснеженные холмы с чернеющей наверху полоской лесов по всему горизонту. Неужели это было?! Простая, обычная жизнь, будь то длинные зимние вечера в хате или эти игры возле церкви, или катание на санках, стала до боли дорогой, осветилась теперь печальным и торжественным светом неповторимости и забвения… Но дальше, дальше… Раскручивалась какая-то волшебная лента, и то, что было на ней, что отпечаталось, было дорого, хотелось возвратить. И даже эти густо-синие тучи, тоже вспомнившиеся, которые нависли над всей землей от горизонта до горизонта, и под ними зеленый луг потемнел, сжался в ожидании чего-то страшного. Нигде тогда не было ни души, лишь он один со стадом коров, тревожно сбившимся в кучу. Зигзаги ярких молний беззвучно вспарывают набухшие тучи, еще миг — и вдруг оглушительно раскололось небо, хлынул проливной дождь, за которым тотчас же исчезла деревня. Но что ему дождь! Он прыгал, свернув одежонку в пастуший брезентовый плащ, прыгал, хохотал и в детском восторге что-то кричал грохочущему небу. И не было страха, может, потому, что стоял он тогда на родной земле. Вот только где теперь это упорство, эта детская радость, с которой все преграды нипочем?

И вдруг ему вспомнилось, как бабушка кормила в углу двора утят, а он открывает калитку — и слезы уже готовы политься из глаз, он весь грязный, упал в лужу; она успокаивает его, а потом он сидит на кухне, уже в чистом, пьет молоко и в окно видит, как она стирает его грязные брюки и рубашку. Сколько же она за ним перестирала! Сколько раз утешила, сколько бед отвела…

Климов вздохнул, лег затем на скамейку, которая все еще хранила в себе тепло солнца. Лежал и смотрел в звездное небо, пока ему не показалось, что он затерялся в звездных далях.

Допоздна он был в одиночестве. Слишком многое вспомнилось, из глубины души поднялось. Он видел, как падали звезды и проплывали в небе яркие точки спутников; чувствовал, как пролетал ветер и пахла трава… Когда же пришел домой, в комнате все спали. Фонарь, что висел напротив окон, раскачивался от ветра, и полукруг тени от колпака над ним то поднимался, то опускался по стенам комнаты. Он лег в постель, но уснул не сразу. Расплывчато вспомнилось детство, словно никак не могла остановиться работа памяти, но это были сердцу близкие воспоминания, и зародилась надежда, что смерти нет, что он еще увидится с бабушкой, на душе стало спокойно, и он уснул.

Глава вторая

Климов проснулся, когда уже солнце поднималось над городом. В комнате стояла тишина, никто, против обычного, не спешил. Была суббота. За распахнутым окном весело чирикали воробьи, радуясь погожему дню.

В ту особенную, первую минуту после сна, когда он еще не открыл глаза, лишь услышал птиц, шелест листьев и почувствовал сквозь веки ясный солнечный свет, ему показалось, что он дома, в деревне. Радостно стало, даже когда глаза открыл, эта радость не ушла. Хорошо было лежать в теплой постели и дышать свежим воздухом чистого прохладного утра.

Но вот он начал чувствовать вязкую тяжесть, которая, казалось, поднимается из каких-то душевных глубин; эта унылая тяжесть уже была знакома ему, она обычно появлялась чаще всего по утрам, не летним, а зимним, темным и хмурым, которые продолжали тягучую ночь. Мороз затягивал окна ледком, и надо было пересилить себя, оторвать голову от теплой подушки, встать и двигаться при желтом свете лампочек; идти в конец длинного коридора на кухню, пропахшую газом и застоявшимся кислым теплом от всех одновременно горящих плит, выстроившихся вдоль стены, и ставить на свободную горелку общий алюминиевый чайник с инвентарным номером, написанным черной краской на боку, как и у других стоявших уже здесь чайников, что шипели и кипели, ожидая хозяев. После этого приходилось стоять в очереди в умывальнике рядом с такими же, как он сам, хмурыми, не отошедшими от сна парнями, полураздетыми, в майках или легких спортивных рубашках, с перекинутыми через плечо вафельными полотенцами с черным штампом в уголке. Пока чайник закипал, надо было еще успеть и умыться, спешить, торопливо чистить зубы, спиной чувствуя нетерпение ожидающих своей очереди парней. А время торопилось, и чай уже приходилось пить наспех в комнате, за ночь пропахшей по́том пятерых человек. Тем временем здесь шло обычное утреннее движение: кому ехать на работу было позднее, тот еще только пересиливал себя, вставал, громко, с подвыванием зевая, другой уже тряс рядом со столом одеялом или простыней, застилая постель, третий подсаживался к столу, накрытому клеенкой с аляповатыми бабочками, молча и торопливо глотал чай… Но и потом, уже выйдя из общежития и закурив первую хмельную сигарету, теплым дымом прочищая слипшиеся от морозного воздуха ноздри, он никак не мог избавиться от этого ощущения тяжести на душе. И не только так было из-за отсутствия небесного света зимними утрами, хотя в деревне, где он рос, привыкал к миру, развиднялось быстрее, чем в городе, где улицу обозначали коробки домов справа и слева, со светящимися в этот час прямоугольниками окон на всех этажах, так что сюда небесному свету было не пробиться. Он шел, засунув руки в карманы, попыхивая сигаретой, и непроизвольно слушал скрип снега под ботинками, скрип мерный, задающий определенный ритм всему движению его в этой зимней ночи, в которой растворилось утро. И еще издали он видел темное пятно толпы на автобусной остановке. После утреннего общежития эта безликость людей в толпе, уже напрягающейся, готовой ворваться в автобус, тоже накладывалась на чувства. Хотя он заранее знал, что на остановке будет толпа, что в конце улицы уже показался автобус и все смотрят только на него, надеясь, что тот не будет уже полон, хотя он все знал это, — ведь все рассчитано, все было по утрам однообразно и по действиям, и по времени, и, может, этот автоматизм и выручал, — однако каждое утро надо было все-таки начинать сначала, надо было пересиливать себя, потому-то и проявлялась эта унылая тяжесть, сковывая чувства. К тому же, и после того, как приходилось напрягаться, втискиваясь в автобус, а затем долго — около часа — ехать в нем, со всех сторон плотно зажатым полусонными людьми, не смотрящими друг на друга, еще предстояло войти в застывшую за ночь, промороженную бытовку и переодеться в грязную холодную одежду. Хорошо, если кто из бригады придет раньше и включит калорифер, возле которого можно погреть руки, покурить, набраться решимости и быстро, на едином дыхании переодеться. Потом начиналась работа, она разогревала, требовала внимания, и постепенно настроение улучшалось.

А в комнате начиналась жизнь еще одного, выходного, дня.

— Встаем, что ли? — хриплым после сна голосом сказал лежащий возле второго окна Сом.

— Оно надо бы, — лениво протянул Толяна со своей кровати, которая стояла у той, противоположной стены рядом с кроватью Сомова.

Заскрипели пружинными сетками, заворочались и остальные: Николай, ближайший его сосед, и Эдик Хорошун в том, противоположном углу — наискось через комнату. Всего пять человек; у одной стены спало двое, и гардероб у двери стоял, у другой — трое; между окнами стоял стол, да еще стулья, — возле каждого по тумбочке — вот и вся двадцатая комната.

— Так встаем или дальше спим? — снова спросил, обращаясь ко всем сразу, Сом, затем заворочался, заскрипел кроватью, чиркнул спичкой. И — дымом сигаретным потянуло.

Почувствовав этот дым, заворочались сильнее. В это время в коридоре хлопнула дверь, и где-то в самом конце его заговорили, неясный говор этот тут же как будто ветром унесло, напоследок усилив: наверно, завернули в умывальник. Но нет, говор стал гулче, значит, на кухню ушли, там говорят. Еще одна дверь, на этот раз с силой, хлопнула, кто-то вырвался из комнаты и, захлебываясь смехом, побежал по коридору. Тут же за ним погнался другой, мимо их дверей протопал так, что пол задрожал.

— О, Боцман уже жирует, — сказал Сом, прислушиваясь к звукам коридора.

Но Климов тут же понял, что это не Боцман, а Леха Ус из шестнадцатой комнаты; он сейчас даже но звукам все видел, ибо все воспринимал остро, обнаженными от горя чувствами.

— Двадцатая — спите? — застучал ладонью в дверь Кондратюк, что жил в соседней комнате и дружил с ними.

— Спи-эм, — нарочито проблеял сдавленным голосом Толяна и зашлепал тапочками по линолеуму — пошел открывать. Крутнул ключом и тут же побежал обратно, плюхнулся в теплую постель.

— Здравствуйте, товарищи! — по-солдатски приветствовал всех Кондратюк.

— Угу, — подтвердил Сом.

— Не слышу ответа-а! — снова командирским голосом проговорил Кондратюк.

— Здоров, чернобров, — сказал Хорошун и потряс свои брюки, что лежали на тумбочке, определяя, есть ли в карманах спички.

— Разрешите сигаретку, — уже сбавил тон Кондратюк.

— Последняя, Дим, — ответил ему Хорошун. — У Сома.

— О-о, Костя, разбогател… — протянул Кондратюк, — дорогие стал курить.

— Других не было, — ответил Сомов.

— Ну вот так, ели-пали, — с удовольствием затягиваясь дымом, произнес Кондратюк и, подойдя к его кровати, с удивлением сказал: — А Серега что — спит?

— Да он вчера загулял, — ответил Хорошун, — ночью пришел, все мы уже спали.

Климов невольно слышал этот разговор, закрыв глаза и отвернувшись к стене, и удивился тому, что он здесь. Никогда он не удивлялся этому, считал все, что происходило в его жизни, закономерным, но о том, что законы своей жизни создавал он сам, он не думал. И вот только теперь он почувствовал, что нельзя ему так жить. Между тем парни искали выходной, то есть определяли, что будут делать, то ли в карты играть, то ли в женское общежитие идти или, может быть, в кино. Он и сам обычно тоже занимался этим, перебирал вместе с другими скудные варианты выходного дня, а в это время… дома умирала бабушка. Опять подумав об этом, он сжался, уткнулся в прохладную щель между стеной, оклеенной желтыми какими-то обоями, и выступающим из-под полосатого матраца железным уголком кровати. Ему хотелось свернуться под одеялом, стать маленьким, чтобы, как верилось в детстве, беда не заметила его и ушла.

— А вообще, долго вы будете валяться?! — возмутился Кондратюк. — Будешь вставать, Серега?

— Пощекочи ему пятки, — предложил Толяна.

— Да хватит вам, — сказал Николай, — пусть поспит. О, уже девять! Давайте побыстрей, парни, собираться, Люська сказала, что они будут ждать до одиннадцати.

— Так, ели-пали, чего ж ты… — и Кондратюк заторопился, пошлепал в свою комнату.

Все начали вставать, собираться в женское общежитие. Кто-то включил приемник, старый громоздкий приемник, что стоял на столе, придвинутый вплотную к стене. Умывались, застилали постели…

— А ты и в самом деле не пойдешь с нами, Серега? — спросил Николай, понимая, что он не спит.

— Нет, — глухо ответил он.

Вскоре все ушли, оставив приемник включенным. Климов лег на спину, смотрел в белый потолок. Потом обвел взглядом всю комнату. Каким образом он тут оказался, зачем?

Он ничего не мог понять, что-то нашло на него, накатилось, и как будто некий провал в памяти возник, куда рухнули шесть лет его жизни…

Когда он умылся и постель прикрыл одеялом, в комнату вошел Иван Шорохов. Как-то, зимой, они случайно разговорились на кухне, и оказалось, что оба с одного района; с тех пор они и сошлись, хотя Иван был старше, жил здесь уже пять лет, по вечерам учился в институте, так что встречались они не часто.

— Ты не завтракал? — спросил Иван.

— Нет, но… — Климов замялся, — я не хочу.

— А что ты будешь делать? Пойдем, пройдемся в кафе…

— Нет, Иван, не пойду я.

— Ну, как твои дела? — спросил Иван. — Как дома? Мать мне прислала письмо, яблок, пишет, много в этом году. А что твои старики пишут?

В это время дверь приоткрылась, и в щель всунул лысую голову Фатеев, известный более по прозвищу «Крюк». Крутнул головой туда-сюда, пошарил взглядом по комнате и тут же распахнул дверь и резко вошел. Ему было за тридцать, худой, невысокого роста, почти всегда небритый и, казалось, даже на ночь не снимающий свой залоснившийся, помятый костюмчик, когда-то темно-синий, а теперь уже неопределенного цвета, он был одним из старожилов общежития, и хотя часто ходил пьяным, но драк не затевал.

— Иван, — задрав подбородок и странно выпучив глаза, Фатеев подкатился к Шорохову, — ты у Кости деньги брал?

— Ну, брал, — повернулся тот к нему.

Фатеев молчал, но молчал напряженно, часто дышал.

— Да, брал! — уже раздраженно, не выдержав этого молчания, сказал Иван. — Он мне сам давал, сам просил, на себя не надеялся.

— А мне сказали, что ты их потом проигрывал.

— Кто, Крюк, тебе это сказал, а? — угрожающе шагнул к нему Иван.

— Они, — ответил Фатеев, показывая пальцем в пол, покрытый зеленым линолеумом.

Климов не мог уже их слушать, не мог ждать, пока они выяснят отношения. Он надел пиджак и взял со стола ключ, намереваясь уйти куда-нибудь.

— Ты не верти! — резко говорил в это время Иван, наступая на Фатеева. — Я этому губошлепу пальто купил на его же деньги… на себя он не надеялся! Всю зиму он бы в своем пальтишке проходил, как ты! Я давно хотел поговорить с тобой, Крюк, и предупредить: оставьте Костю в покое, он же пить не хочет, да и не умеет, слышь! Но ты ответь, кто тебе это сказал?!

— Они сказали, — замахал, нервно тыча пальцем в пол, Фатеев, — их там много под землей сидят.

И тотчас же, неестественно прямо держа спину, повернулся и вышел.

— Подожди, Крюк! — крикнул Иван и повернулся к Климову: — Пойдем, Сергей, свидетелем будешь. — И, заметив, что он замялся, стал настаивать: — Да пойдем же! Он отказываться будет, а мне… мне это нужно, понимаешь? Ты же Костю Алтухова знаешь, пропадет он с ними, пора рубить концы, — говорил он, открывая дверь и выходя в коридор.

Климов не мог ему отказать, пошел вслед, надеясь, что это минутное дело.

Фатеев был уже в конце коридора, на фоне солнечного большого окна отчетливо видна была его маленькая, прямая, как штык, фигура с безвольно болтавшимися руками. Вдруг он резко остановился, словно перед каким-то невидимым препятствием, затем торопливо открыл дверь и прошмыгнул в комнату Никиты Малеваного. Этот Никита был из тех, которые везде хорошо устраиваются; жил он один, хотя в комнате и были еще койки, но соседи его здесь только числились, жили, наверно, где-то у будущих жен, а Малеваный купил и телевизор себе в комнату, и холодильник, в долг никому не давал, ни с кем не дружил, и вот-вот, как говорили, строительное его управление давало ему комнату.

— …тебе, Крюк, опять надо что? — говорил Малеваный, когда они открыли дверь, и двигался на Фатеева. — Да идите вы все отсюда! — замахал он руками, увидев их. — Чего за ним ходите?! Не понимаете, он же того… — и крутнул в воздухе пальцами, всей кистью. — Я таких на Севере, в Салехарде, видел!

— Да брось ты! — поморщился Иван. Ему не терпелось узнать, кто распустил слух.

Фатеев же стоял на одном месте, пугливо озираясь. Климов видел на воротнике его пиджака густую перхоть, что насыпалась из оставшихся вокруг лысины волос.

— Ну давайте, давайте, ребятки, — между тем наступал на них Малеваный, — топайте отсюда. Я никому ничего не говорил…

— Счас! — торопливо выстрелил Фатеев, глядя куда-то в угол. — Счас я им отдам! — И быстро выскользнул из комнаты.

Иван поспешил за Фатеевым, выразительно взглянув на Сергея. Оба начинали понимать, что с Фатеевым случилось неладное.

Он жил этажом выше. Когда они вошли в его комнату, Фатеев уже сидел на корточках спиной к ним и рылся в своей тумбочке. Испуганно повернул голову, взглянул на них и снова уткнулся в тумбочку, разговаривая сам с собой.

— Тут нет и тут… — бормотал он. — Счас отда-ам… Вот!

Поднялся со связкой каких-то ключей, давно уж, видимо, никому не нужных, и торжествующе, радостно зазвенел ими. А затем уже спокойно, по-деловому произнес: — Счас пойду на стадион и ключи им отдам, а как же…

Тотчас нервно заходил по комнате, словно зверь в клетке:

— Я ни в чем не виноват! Они меня обвиняют, а я ни в чем…

И он стремительно вышел из комнаты. Они тоже поспешили за ним, теперь они просто не могли его оставить одного.

— Что случилось? — спросил остановившийся Подлипкин Володя, увидев, что они почти бегут за Фатеевым.

— У Крюка белая горячка! — сказал ему на ходу Иван.

— Что? — высунулся кто-то из комнаты в коридор.

— Да Крюк допился, — уже тому начал объяснять Подлипкин, но Климов свернул на лестничную клетку и не слышал дальнейшее.

Фатеев выскочил из общежития и повернул на стадион. Они догнали, подхватили его под мышки, и Климов мгновенно почувствовал, как руки Фатеева неестественно напряжены.

— Нет! — закричал тот и стал вырываться. Грудь его, как у воробья, часто билась под коричневой старой рубашкой и пиджаком.

Они пошли рядом, уговаривая его вернуться. Спустившись по лестнице в сквер, Фатеев остановился у железной сетки, натянутой вокруг теннисного корта.

— Саня, ну пойдем домой, отдохнешь… — уговаривал его Иван.

Фатеев вскинул подбородок и отрывисто, ни на кого не глядя, сказал:

— Пришел приказ из-под земли: стой здесь, Крюк, и ни шагу назад!

Они стояли рядом с ним, не зная, что делать. А он, глядя себе под ноги, через некоторое время удивленно сказал:

— Сколько же их там…

Климову стало не по себе, как будто этот парень и в самом деле что-то видел, невидимое другим.

Они наконец уговорили его вернуться. Поднимались по деревянной, сделанной уступами лестнице, огибали по асфальтированной дорожке дом, который замыкал тупик, и Климов все это время чувствовал сильный нервный заряд, который исходил от Фатеева. Прошли мимо дежурной, и она, худая бойкая старушка, вышла из своего огороженного закутка и, качая головой, шумела им вслед, поднимающимся по лестнице:

— Что же вы, ироды, с собой делаете? Да что ж вы забыли человеческое, пьете как дикобразы! Постыдились бы, креста на…

Несколько человек уже толпились возле комнаты Фатеева, обсуждая случившееся. Как только они появились на этаже, все повернули к ним головы, затихли и молча смотрели на подходившего Фатеева. Он прошел в комнату, ни на кого не глядя, словно никого здесь и не было.

— Ложись, Саня, отдохни, — сказал ему Иван.

Климов махнул рукой, чтобы замолкли там, закрыли дверь. Фатеев покорно лег в постель поверх одеяла и даже пиджак по просьбе Ивана снял. Они вышли в коридор.

— Что он?

— Лег, — ответил всем Иван.

— Уже позвонили, — сказал кто-то, — приедут за ним.

— Заберут…

— Слушай! — протиснулся к Климову маленького роста Женя Бузукин. — Он же того… в окно может.

— Да, одного не надо оставлять, — тут же рассудил Тимошенко, добродушный здоровяк из-под Киева, — идите ж туды, хлопцы.

Они снова вошли к Фатееву. Тот сидел на кровати, затравленно озирался.

— Я слышал, — торопливо сказал он, — только что по радио передали: «Лови Крюка!»

— Динамик выключен, — сказал ему Климов.

— Вот-вот-вот! — повернулся он к стене. — Две бабы уже тут, за стенкой! Одна за скальпелем пошла! — сжался он.

— Саня, — не зная, что и говорить, произнес Иван. — Да ее на вахте не пропустят.

— Ты ее не знаешь, — выпучив глаза и сверкая лысиной, убежденно сказал Фатеев, — эта баба везде пройдет. Умная-я, кандидат наук!

Они еще некоторое время разговаривали с ним, и тут за дверью загалдели. «Здесь, здесь», — послышалось, дверь распахнулась, и вошли приехавшие за Фатеевым.

— Вечно я впутываюсь в какую-нибудь историю! — с досадой сказал Иван, когда они, возбужденные, возвращались на свой этаж. — Где бы что ни случалось — я! Ну вот ты скажи, пол-общежития было и… я да вот ты.

Они вошли в комнату Климова, где он сел на свою постель, а Иван продолжал говорить, расхаживая по комнате от стола к двери.

— Мне Крюка жаль и не жаль, — говорил Иван. — Жаль потому… как человека жаль, пропадет ведь. А не жаль потому, что, слышь, он зло приносит! Самое настоящее зло, есть же вот такие, понимаешь, источники зла, и один из них — Крюк!.. Вот ты послушай, Сергей, и запомни, — через некоторое время заговорил он снова. — Здесь очень много парней сломалось. Нет, не стали алкоголиками, не в этом дело, а, понимаешь, себя сломали… Я вот работаю, например, с Эдиком Хорошуном с вашей комнаты. Это же умный парень! Школу, слышь, с золотой медалью кончил, но… как бы тебе объяснить… мать у него в селе учительница, отец — врач, сам понимаешь, горя он не знал, да и воспитывали его, как говорится, в добрых традициях. И вот он оказался здесь… Что он увидел? Да его эта общага да стройка вмиг перемололи! Он уже ничего не хочет от жизни! — Иван вздохнул, остановился, но, видимо, нервный заряд не прошел у него еще, и он заходил снова по комнате. — Конечно, что тебе об этом говорить, сам все знаешь. Но скажу я тебе, земляк, если бы не институт, не учеба, которая мне нравится, понимаешь, я бы тут и дня не остался. Не остался…

Он сел на стул и, успокаиваясь, некоторое время смотрел в окно. Климов устало сидел на кровати, не хотелось ни двигаться, ни даже говорить.

— Не знаю, — задумчиво сказал Иван, — может, в других общежитиях не так, как в нашем… Что может, скажи, сделать с такими, как Крюк, или, больше того, Цыган, воспитательница эта наша, Ольга. Им ведь до лампочки все эти культдела, которые она проводит. Да сюда надо направлять, как… как целину поднимали, как вот двадцатипятитысячники были! А что, — загорелся он, увидев, что Климов усмехнулся. — Ты вот сам посуди: вся деревня в основном приходит в город через общежития. Молодые парни и девчата, так ведь? Вот где можно, вот где действительно целина для реального воспитания, как пишут везде, нового человека. Я тут уж старожил и вижу, что большая часть из тех, кто здесь, такая, что… ну, в общем, что прилипнет к ним, то и останется. А тут Крюк и другие… Ну почему так, — снова удивился он, возвращаясь к началу разговора, — что где случится — я рядом. На работе деду плохо, я там оказываюсь, бегаю, звоню, встречаю «скорую». Как будто на роду написано. Даже, слышь, еду недавно в трамвае, со мной сидит мужик как мужик, и вдруг — сердце. Я валидол…

Но Климов уже его не слушал, одни и те же слова слышались ему, одни и те же: «Деду плохо, деду плохо». Он вспомнил.

— Извини меня, — перебил он Ивана, — мне срочно надо ехать, дело у меня есть неотложное…

Климов поехал на вокзал и купил билет.

Глава третья

Была ночь, и в вагоне все спали. Только на редких остановках выходил в тамбур сонный проводник. Когда он открывал дверь, по вагону несло свежестью осенней ночи. Но гудел тепловоз, проводник захлопывал дверь, и опять мчит темень за окнами, четко, дробно торопятся колеса.

Климов старался уснуть под легкое покачивание, но не мог. Закрывал глаза и сразу же видел свою деревню, словно шел по ней; вспоминал даже тех, знакомых с детства, людей, которых давно позабыл. И все они в этот ночной час казались ему близкими, добрыми.

А поезд шумел в ночи и, зависая на мостах над широкими звездными реками, спешил на юг, к сереющему горизонту. Иногда проплывали в темноте далекие огни или же мелькал костер на ночном лугу, вспыхивал и забывался…

Под утро Климов уснул. Но только заметно посветлело, сон как рукой сняло. Он умылся и сел у окна. Холодный туман дымился над лугом. Климов с удовольствием опустил бы сейчас окно, чтобы подышать этим чистым прохладным воздухом, но в купе он был не один.

Выплыла из тумана какая-то деревня, тихая, сонная. Потом начался лес, который неожиданно отступил, открывая взгляду еще один луговой простор. Климов смотрел в окно и не мог оторваться — это уже была его родная земля. Над верхушками дальнего леса багрово вспухало небо, затем его как будто резанул высунувшийся солнечный диск, и ярко брызнули первые лучи. Тотчас же росный луг рассыпал на всем своем зеленом пространстве сверкающие бусинки; река, уплывающая из луга в пестрый осенний лес, заиграла переливами света. Приветствуя восход, весело протрубил тепловоз, словно огромный зверь в упоении стремительного, сильного бега, и в вагоне начали просыпаться. А вскоре стало шумно. Климову же казалось, что среди всех, кто был его попутчиками, он один так остро воспринимает и лесные просеки, мимо которых с шумом проносился поезд, и вербы над тихой речкой, и это блестящее от утренней влаги шоссе, что тянулось по полю за горизонт. Даже вялости после плохого сна не было, лишь немного ломило тело, но дух был бодрый.

Поезд сбавил ход. Попутчики Климова стали собираться; он выглянул из купе — в проходе уже толпились с чемоданами, узлами. Приближался областной город, отсюда Климову еще два часа пути, но мало кто едет в ту сторону — глушь.

Он надел плащ, пробрался вперед и спросил у проводника:

— Сколько здесь будем стоять?

— Двадцать минут.

Когда он сошел на перрон, то даже поежился: было прохладно. Уже холодный ветер нагнал на небо частые облака, и солнце, то исчезая, то появляясь, было что фонарь, которым кто-то семафорил земле. Однако тепло еще могло наступить.

Через вокзал Климов вышел к небольшой площади и, огибая ее, направился в первую же улицу. На некоторое время он словно стал жителем этого города. Шел неторопливо, разглядывая дома, людей. Чувствовалось, что это тихий город, но он помнил: редко кто из деревни ездил далеко, дальше райцентра ездили только сюда, как говорили, «в область». Учиться раньше уезжали тоже только сюда. А он в свое время проехал мимо, словно ступень какую-то перешагнул. Конечно, сейчас уже не те времена, не те маршруты. Это бабка за всю жизнь дальше райцентра не ездила, а одноклассники, так те по всей стране разлетелись, подумал Климов. Но все же только сейчас он шел по городу, в котором мечтал побывать с детства.

Возле длинного забора, огородившего какую-то стройку, он остановился и начал читать афиши. В городе было два театра, он даже бегло прочитал названия пьес, которые они ставили. Даже пьесы были такие же, как и в том городе, где он жил сейчас! Воистину там хорошо, где нас нет, подумал он. Потом, взглянув на часы, повернул к вокзалу. Его ждал поезд, здесь он все же был проездом. Ветер дул в спину, словно кто-то легонько подталкивал его, так казалось.

Вагон опустел. Тихо в нем стало, свободно. И хорошо было сидеть в тепле, у окна, чувствовать, как поезд медленно набирает скорость, и верить — все, что было в жизни, все к лучшему.

Низкие домики окраины отлетели назад, и перед окном, словно круг театральной сцены, начал медленно поворачиваться луг, а вдали, как подвешенные к небу декорации, холмами поднимались черные поля. Поезд вытянулся на этом просторе, и скорость его стала незаметна, как незаметна скорость узкой горной речки, вырвавшейся на равнину. И все, что не давало ему эти годы покоя, да и сама неприкаянная его жизнь, все спрессовалось в памяти, уже не волнуя его. Оживало другое, чистое, детское. Он смотрел на эту землю, где родился и вырос, и не мог понять, почему так долго не был здесь. Но за окном все же поворачивался не тот единственный луг, и поля до лесистого горизонта были еще не те, что первыми вошли в его сердце и которые, наверно, уходят последними…

И вот — пора. Климов надел свой легкий болоньевый плащ, повесил на плечо синюю спортивную сумку и вышел в тамбур. Вагон еще качался на ходу, но уже чувствовался стихающий его ход. Климов стоял в тамбуре, смотрел в дверное стекло и часто перебирал пальцами ремень сумки. Медленно проплывал домик станции; вагон дернулся, лязгнул, и стало тихо. Он спрыгнул с подножки на утоптанную землю, помедлил, осматриваясь, и направился к станции. Проводницы, скучающие в тамбурах, лениво смотрели ему вслед.

Небо было хмурым, как и в тот день, когда он отсюда уезжал. Словно вчера это было! Тот же скверик с одинокой березой да кустиками у лавочек, за станцией пыльная площадь, колодец с воротом… Шесть лет здесь не время.

У магазина стоял автобус. Он был пустой, и шофер выжидающе смотрел на Климова, который шел через площадь. Как только он сел, автобус зафырчал и тронулся, покачиваясь на булыжниках. Он посмотрел на часы — десять. «Через час буду в Лохвице, а оттуда днем в деревню как-нибудь доберусь…» Откинулся на спинку сиденья и только тогда впервые почувствовал усталость. Закрыл глаза, расслабился. Что ждет его дома?

Автобус останавливался, садились люди; Климов же почти не открывал глаз, никого не видел, и все равно спокойствие не приходило. На одной из остановок, когда открылась дверь, сильно потянуло свежим влажным воздухом. Климов поежился, взглянул в окно. Над лесом, что пестрел на горизонте, шел дождь. Когда пожилая женщина, обутая по-осеннему, в кирзовые сапоги, втащила за собой в автобус корзину, из которой настороженно тянул шею гусь, дверь закрылась, и под вздрагивающими колесами опять зашуршала дорога. Автобус был небольшой, но и людей было мало. Дорога тянулась меж тихих убранных полей, где еще, казалось, стоит теплое дыхание недавней жаркой работы. Но уже сюда приближался дождь, чтобы напоить уставшую эту землю, убрать с нее последнее, что сохранилось от лета — пыль. Об этом подумал Климов, глядя в окно, как вдруг услышал: «Вот и дождь, а у нас бураки еще не убраны». — «Ничего, до снега со всем справимся», — спокойно сказал кто-то другой. И Климов почувствовал себя здесь посторонним. Он должен был тут работать, так как сызмальства приобщался к этому, но когда надо было уже на равных со всей деревней выходить в поле, он уехал. Теперь он здесь чужой…

Возможно, другие мысли, другие чувства были бы сейчас у Климова, — в конце концов, не один он теперь в деревне гость, — если бы все у него было хорошо, если бы он не сомневался в себе, стоял на твердом пути…

Автобус въехал в райцентр, застучал на булыжниках. На дорогу весело смотрели дома разноцветными наличниками окон, голубыми, зелеными. И память ожила: вот за этой водонапорной башней — базар, вспоминал он, а дальше — магазины, площадь…

Приехали. Климов подхватил сумку, шагнул торопливо из автобуса. Осмотрелся. Тут, в Лохвице, в районном центре, уже можно было встретиться с односельчанами. На лавках под навесом сидели возвращающиеся с базара женщины, почти все в кирзовых сапогах и темных жакетах, а мужики, как обычно, толпились у пивного ларька. На автостанции он бывал в свое время часто, но сейчас смотрел на все цепко, как будто видел впервые. Да почти так оно и было: слишком многое, оказывается, стерлось в памяти, которая опять стала чистой для этой картины, и, кроме того, сам уже был не тем школьником, что приезжал или приходил сюда из деревни.

Неторопливо, весь в ожидании встречи с кем-нибудь из знакомых, он подошел к висевшему у кассы расписанию. Родной говор, с мягким, певучим растягиванием слов, по которому он, кажется, и на краю света узнал бы земляка, слышен был вокруг. Климов осматривался во все глаза, ждал встречи и боялся: что о нем подумали в деревне, когда не увидели на похоронах бабки? как-то примут его люди?

Но хотя бы одно знакомое лицо! И лишь подойдя к расписанию, он все понял: автобус шел только в четыре часа. Неторопливо он отошел в сторону, затем, поколебавшись, решился идти пешком. Взял сумку поудобнее, застегнул плащ и по тротуару направился к центру города. Небо по-прежнему было низким, серым, и как знать, подумал он, не прихватит ли его дождь на пустынном шляхе.

Районный городок этот был тихий, весело белел опрятными хатами с аккуратными палисадниками. Климов шел мимо чайной, мимо районного Дома культуры, и все виделось ему через призму прошлого, все раздваивалось. Чайная была почему-то закрыта, и не было, как обычно, мужиков на крыльце, но он сейчас увидел их, тех, что стояли здесь лет десять тому назад, и Степана Кочергу вспомнил. Тогда Степан окликнул его, — они учились в одном классе, но не дружили, — он подошел к нему, и лишь поздним вечером отправились домой, в обнимку, распевая песни на пустынной дороге.

А когда он проходил мимо Дома культуры, ему вспомнилась сцена и переполненный зал. Он еще пионер, идет смотр художественной самодеятельности, и он, глядя в одну точку перед собой, звонко чеканит какие-то стихи… у старой церквушки, где дорога раздваивалась, он увидел себя, веселого и довольного тем, что дед передал ему вожжи и теперь он сам правит лошадью. Солнечно, на возу дед и бабка, они возвращаются с базара. Когда приблизились к этой развилке, он беспомощно оглянулся, не зная, куда поворачивать, и дед рукой махнул — направо… Он их не помнил молодыми, кажется, что они всегда были стариками, и вот сейчас вспомнилось, как сидели они, свесив ноги, рядом, на одной стороне воза, и о чем-то оживленно разговаривали, как будто и не старики они тогда были… Климову и сейчас не поверилось, что бабки уже нет в живых.

Через двор какой-то мастерской, где стояли две сеялки, намертво застыл трактор почти без гусениц, а на траве валялись шестерни, масленая пакля, он вышел на шлях — широкую грунтовую дорогу среди полей. По обе стороны шляха, обозначая его в открытом пространстве пожухлых, убранных полей, тянулись вдаль березы, пожелтевшие уже, начавшие усыпать землю у стволов маленькими своими листочками.

Небо отяжелело, готовясь пролиться дождем, и пыль под этим низким хмурым небом словно сжалась, храня в себе тепло. Когда-то он любил бродить босиком в пыли, как в теплой воде. Климов сел под березой и разулся. Туфли связал шнурками, повесил через плечо. Иди стало легко, невесомо, а ногам — прохладно. Изнеженными ступнями он чувствовал каждый мелкий камешек на пути. По обе стороны лежали раздольные — до самого горизонта — поля, впереди не было ни машины, ни человека, и, оглянувшись, он так же никого не увидел: лишь прясла на огородах да последние хатки райцентра. Казалось, что покой тихой земли вливается в него. По этому шляху когда-то тащили волы длинные арбы, из-под колес тихо курилась пыль — чумаки ехали в Крым за солью. По этому шляху со всех окрестных деревень уходили мужчины на войны, и мало кто возвращался. И дед его когда-то шел здесь на германскую, шел такой же, как он, молодой и сильный, еще не зная, что будут окопы в мерзлой земле, свист пуль, бои да шестилетний плен… Далеко вел этот шлях. Как пуповина связывал он деревню со всем остальным миром.

А звездными ночами он отражался в глубоком озере неба. Лишь позднее, в школе, Климов узнал, что там Млечный Путь; намного раньше, со слов бабки, он знал и верил, что это Шлях, по которому умершие чумаки ездят. Все бабка знала еще от своей бабки, все могла объяснить, и ничто не перечило истине. «Где она сейчас, — подумал он, ходко вышагивая по твердой тропе меж берез, — на каких дорогах…»

Когда он уже увидел спуск в Харькивцы, откуда до его деревни — рукой подать, робкие капли дождя посыпались с неба, буравя толстую пыль на шляхе, покрывая его темной сетью ноздреватых лунок. Перед близким жильем не было нужды мокнуть. Климов вытер ноги о траву, быстро обулся и заспешил. На краю Харькивцов, у леса, жила его двоюродная тетка, где он и решил переждать дождь. Раньше он бывал у нее редко; при встречах она обязательно рассказывала о матери, но он тогда избегал этих разговоров — детскому сердцу трудно печалиться.

Тетка была дома. Он открыл дверь, и, увидев его на пороге, она всплеснула руками, ахнула, бросила какую-то тряпку, которой пыль вытирала, подошла к нему и заплакала. И у него рванулась к горлу горечь, на глаза навернулись слезы. Теперь он знал цену близкому, родному человеку… Тетке было немногим более сорока, и родила она только одного, но, высохшая, почерневшая и морщинистая, выглядела старше своих лет. Сын жил со своей семьей в Донбассе, муж ее когда-то был хороший плотник, но мастеров у нас губят частыми подношениями, и он спился. Так что, считай, она вела хозяйство одна, а это, известное дело, нелегко. К тому же еще и дояркой работала.

Тетка ушла на кухню готовить стол. Присев на диван, он смотрел в окно. В саду шелестел дождь, уныло блестела между осенних деревьев стежка, что вела к поникшему сараю. Дальше стеной застыл, поднимаясь по холму, мокрый лес. Ничего здесь не изменилось, словно время не могло пробиться сюда сквозь лесные дебри. В комнате, на стене, висели все те же фотографии, в одной рамке по нескольку штук. Среди них — насупившийся малец напряженно застыл с книгой в руке на фоне кустов смородины, самая первая его фотография… Малыш этот смотрел на него сейчас широко открытыми глазами, словно спрашивал… Климов встал, подошел к окну.

Вошла тетка, чтобы позвать за стол. Но, взглянув на него, ссутулившегося перед окном, прислонилась к дверному косяку, молчала. Потом сказала тихо:

— Возвращался бы насовсем, чего мыкаешься по свету? Везде одно и то же… Вот и мой Павлуша зовет к себе на Донбасс, пишет, приезжай, мама, что тебе в деревне… батько пьет. — Она печально посмотрела на Климова. — Если бы только пил, — голос ее задрожал, — а то и бьет. — И, растягивая слова, не в силах сдержаться, сквозь слезы выдохнула: — Каждый раз бьет, на мне места живого нет!

Климов подошел к ней, осторожно взял за плечи, успокаивая. Она ткнулась лицом ему в грудь, тихо всхлипывала, а он гладил ее высохшую, костлявую спину.

Успокоившись, она подошла к окну.

— Я бы уехала, так жалко его… пропадет тут без меня. — Глядя на заплаканное окно, на сад под дождем, тихо добавила: — Та и куда ехать, здесь уж и помру, где ж еще.

Помолчали.

Тетка улыбнулась светлой после слез улыбкой:

— Что это я тебя байками кормлю! Пойдем, поешь с дороги, давно ж домашнего не ел.

— Давно…

Они сели за стол.

— Ты знаешь, дед не один живет, — неожиданно сказала тетка.

— А с кем?

— Та бабка есть там. Палагея, как ее?.. Петровна. Вот. Аж из Хоромного, сосватали, можно сказать… Ты что смотришь так? Ты деда пойми. Обед он уже не сварит, да и не варил он его никогда, и, — тетка махнула рукой, — ходит он уже… еле-еле.

— Что, плох?

— Та-а, не узнаешь, одни глаза и остались.

— А как… хоронили?

— Схоронили, — тетка вздохнула. — Наплакалась я. И над своей долей плакала… Бабка твоя в нашем роду самая душевная была… Людей пришло много, никому за жизнь она плохого не сделала, а что еще от человека надо?

Тетка стала сбивчиво рассказывать о похоронах, часто умолкая, чтобы не заплакать, но Климов и так почему-то отчетливо все сразу представил, может потому, что видел в детстве похороны. Он помнил колокольный звон, помнил, как несли впереди икону с рушником и крест, который потом поставили над могилой, чтобы под дождливым, солнечным или снежным небом стоял он единственной отметиной о человеке, жившем на этой земле.

Климова вновь обожгло раскаяние. И он заторопился в дорогу. Как будто еще хоть что-то можно было изменить!

Тетка дала ему резиновые сапоги и брезентовый плащ с капюшоном.

— Что тут твоя болоня, — сказала она. — А может, отдохнешь, пока дождь кончится?

Но он спешил.

Улочкой, размытой дождем, вышел на кочковатый луг. Путь лугом был короче. Дождь, ослабев, тихо моросил. Климов шел, выбирая кочки потверже, но иногда нога соскальзывала с них, под подошвой чавкало, и разлеталась болотная жижа. Здесь лежала узкая болотистая полоска луга между лесом и речкой, скрытой отсюда густыми прибрежными вербами.

Но вот впереди, там, где, тесня деревню, речка уходила в сторону, ширилась унылая под дождем равнина луга. И он увидел вдали сквозь сеево дождя сады и хатки, такие знакомые, что, несмотря на непогоду, ему стало тепло. А вокруг была линия горизонта, которая очертила детство.

Климов шел, смотрел на леса, что замерли на холмах, и вспоминал их названия: Поповщина, Зеленский лес, Хаиха. Лишь заблестевшие от воды дороги, поднимавшиеся на холм, разделяли эти леса. Луг был как зеленая плешина среди лесов.

Климов шел в плаще, наглухо застегнутом, голову плотно укрывал капюшон, и у него возникло ощущение уюта, тепла и покоя от этого своего одиночества на мокрых лугах.

Впереди на траве что-то белело. Когда он подошел ближе, то увидел вырванный из журнала портрет художника и ученого, который жил в средине века. Было тихо, лишь дождь шуршал по бумаге да по плащу. Глаза бородатого старца смотрели с такой пронзительной силой, что Климов, как завороженный, застыл перед этим взглядом из глубины веков. Но это длилось всего лишь миг, он поднял голову и увидел; впереди — рукой подать — лежал бревенчатый мостик через рябившую от дождя реку, а за поникшими на том берегу вербами начинались дворы его деревни.

Глава четвертая

Еще издали увидел он свой двор. Но когда подошел ближе, сердце его сжалось; убого стояли уже покосившиеся ворота, да и сама когда-то весело белевшая хатка выглядела сирой, заброшенной.

Поспешно открыв калитку, которая, как и ворота, была давно не крашена, в трещинах, он словно в землю врос: никогда бы он и представить себе не смог, чтобы двор был таким запущенным. Обычно дед по два-три раза в день за метлу брался, за каждую щепку, даже случайно оброненную, ворчал — для него хата начиналась со двора. Но сейчас уж не только двор, но и сама хата, обычно в это время уже плотно обставленная на зиму связками камыша и кукурузы, стояла под хмурым небом голая и даже не побеленная.

Климов пересек двор; из-за сарая, на соломенной почерневшей крыше которого ярко зеленел мох, уже не выглядывал берест, где когда-то гнездились аисты: наверно, дед спилил его от нужды на дрова… Вытирая о железку у порога налипшую к сапогам грязь, он смотрел вдоль хаты на старую, любимую в детстве шелковицу, что, покачивая верхушкой, по-прежнему свободно стояла у погреба, за которым начинался голый, но не вспаханный еще огород. И ему показалось, что шелковица смотрит на него и тихо, укоризненно покачивает верхушкой, как головой…

Он сглотнул горечь в пересохшем горле, затем быстрым движением открыл знакомую щеколду дверей. На сундук в темных сенях сбросил тяжелые от дождя плащ и сумку и, волнуясь, вошел в полутемную хату. Дед сидел у стола. Климов сразу же хотел шагнуть к нему, но вдруг ослабел и, застыв у двери, хрипло выдавил:

— Здравствуй, деда, вот… я и приехал.

Дед, подслеповато всматривавшийся в него, тут же суетливо и неловко встал, затрясся, сухой, сгорбленный, и острая жалость к нему до боли полоснула Климова, толкнула от двери… Он шагнул навстречу старику, слепо ткнулся губами в серебристую, сухую и колкую щеку. Дед сморщился, по-детски всхлипнул и обмяк, а у него перехватило горло…

Потом дед, шмыгая носом, отвернулся в сторону, словно от неловкости за минутную свою слабость, ладонью вытер слезы под глазами и на усах; не глядя на него, кивнул головой: «А вот…» — и, не закончив, опустился в кресло. Климов сначала не понял, а потом спохватился, догадавшись обо всем, и обернулся. На пороге кухни все это время, наверно, стояла приятная старушка с аккуратно подобранными под чепец седыми волосами и вытирала передником глаза. Она улыбнулась и подала ему руку, но Климов обнял ее, и тогда она ласково сказала:

— Здравствуй, Сережа, я о тебе наслышалась от деда.

Чуть помолчала, рассматривая его, и опять улыбнулась своими когда-то синими, а теперь словно выцветшими глазами:

— А мы тебя ждали. Кошка еще утром умывалась, и я деду так и сказала: будут гости. Раскинула на картах, получилось, что ты должен приехать.

— Она мастерица на картах гадать, — сказал дед. — Многие приходят, чтобы погадала.

— Да будет тебе, — отмахнулась Петровна.

— Та-ак, — неопределенно протянул дед. — Что, дождь не кончился?

— Да, почти кончился, — ответил Климов.

Дед встал, но лишь вздохнул, ничего не сказал и опять сел на этот старый самодельный стул с подлокотниками и высокой прямой спинкой. И, глядя на деда, на то, как он садился, Климов понял, что дед теперь подолгу сидит на стуле, набираясь сил перед тем, как что-либо сделать по хозяйству.

Помолчали. Петровна отрешенно смотрела в окно, о чем-то своем на минуту запечалившись, а дед достал из засаленных ватных штанов платок и неторопливо вытирал глаза. Наступившей тишины они не замечали, видимо, уж привыкли к ней. Но Климову она показалась какой-то кладбищенской. Он хотел было спросить хотя бы о том, как живут соседи, но тут Петровна, спохватившись, сказала:

— Мы ведь еще не обедали, у меня все готово, в печи дожидается. Да ты садись, — махнула она ему рукой, — отдохни.

И ушла на кухню.

Климов сел на лавку.

— Вот, как видишь, живем, — сказал дед и посмотрел на него. — Не забыл, значит, меня, приехал.

— Да что ты, деда, я о тебе всегда помнил!

Дед хотел улыбнуться ему, но улыбка не получилась; опять достал платок, вытер глаза. «Как же он сдал…» — подумал Климов, глядя на него.

Те же синие лавки тянулись под окнами вдоль стен, стыкуясь в углу. Там же и стол был. Угол по-прежнему занимала большая икона, перед которой, над покрытым скатертью столом, висела все та же лампадка. Когда-то здесь было просторно, и для детского воображения хватало таинственных углов; теперь это всего лишь маленькая комната, в которой две лавки, стол и печь с лежанкой.

Климов вздохнул. Где он только не был за эти годы, как его не била и не гнула судьба, а здесь мерно тикали ходики с гирькой на длинной цепочке, тикали изо дня в день, нужно было только вовремя подтягивать гирьку, на которой для тяги висели еще и ржавые ножницы; и все те же фотографии каких-то даже дальних родственников, то ли умерших, то ли еще где-то живущих, были собраны в рамках с пожелтевшими стеклами, висели на одном и том же месте, заполняя простенок, и никто и ничто их не могло сдвинуть; и три большие портрета, на которых висели рушники, все так же украшали стену над окнами: его, пятилетнего, только пришедшего после смерти матери в этот дом, и деда с бабкой — нарисованные двадцать лет назад случайно забредшим в этот глухой край хромым, обросшим художником, который за ночлег да за выпивку перерисовал чуть ли не всю деревню, и старых и малых. И Климову показалось, что он никуда и не уезжал отсюда, только незаметно и быстро повзрослел. Но от этого и горько было — столько лет прошло, а чего-то важного, главного для себя он так и не определил, не нашел.

— Да-а, — сказал дед, видимо по-своему понимая его вздох. — Зима скоро… А Петровна у меня работящая, и обед сварить, и постирать — вертится.

И только тут, взглянув на деда, Климов понял, что тот уже переступил какой-то порог, за которым отношение к жизни иное, чем было до этого, закладывалось с детства: он уже готовился к смерти. Словно почувствовав эту мысль, дед повернулся к нему — взгляды их встретились. И неожиданно столько заблестело в глазах деда немой любви к нему и печали, что Климов, с трудом выдерживая этот взгляд, сжал пальцами лавку до побелевших ногтей.

— Кхе, — прочищая горло, кашлянул дед и отвернулся. А потом, когда вытер заслезившиеся глаза, спросил сорвавшимся тонким голосом: — Ты как, надолго?

— Я же работаю, — замялся Климов, — пару дней думаю побыть, там видно будет.

— Да подожди, дед! — сказала Петровна, вынося в это время из кухни черный от сажи казанок с картошкой. — Вот пообедаем — и поговорим. Режь пока хлеб!

— Я порежу, — опередив деда, торопливо сказал Климов.

Сели за стол, на котором была глазунья на сале, казанки с супом и картошкой. Петровна принесла еще и полбутылки водки, разлила по трем стопкам. Климов тупо смотрел, как она это делала, но лишь отвлеченно понимал, что здесь что-то не так. И когда только звякнули — за приезд — стопками и дед торопливо выпил, он понял, что́ именно происходило, удивившее его. Дед выпил! Он с детства знал, что дед не пьет и не курит и за праздничным столом любит по этому поводу повторять, что когда-то употреблял он эту гадость, но, бросив окончательно еще в молодости, не жалуется на здоровье… Можно было подумать, что теперь дед пошел на второй круг жизни и к нему вернулась молодость. Если бы только не эта дряблая, пустая кожа, вяло отвисшая под кадыком и растянувшаяся складками, когда он, выпивая, запрокинул голову; если бы не эти неуверенно трясущиеся руки да печальный, отрешенный взгляд… Климов опустил голову; ему, молодому и сильному, стало вдруг тяжело здесь, в полутемной хате, где мерно и уныло текла старческая жизнь, от которой уже ничего не хотели, а беззубыми ртами пережевав еду, ждали сумерек и ложились спать, чтобы, может быть, увидеть райские сны о молодости, забыть о болях и не ведать — проснутся ли. И сама хата тотчас показалась ему старой, убогой и невзрачной… А сколько здесь прошло лунных ночей, струящихся сквозь окно и оставляющих на глиняном полу светлый квадрат с крестовиной тени от рамы, когда не хотелось спать, а грезилось о большом и необыкновенном мире, который где-то был там, за лесами; сколько прошло глухих зимних вечеров с тускло белеющими за окном огородами, заснеженными и печальными, по которым, ни на чем не задерживаясь, скользил взгляд к пушистым садам и дальше, туда, где за ними виднелись смутные очертания утопающих в снегу хаток. Было тихо, если никто не приходил в этот вечер; вдали кое-где сквозь деревья грустными желтыми пятнами пробивался из окошек свет керосиновых ламп, и казалось, что все эти заснеженные сады, хаты уже много лет куда-то плывут под холодным звездным небом, а люди убогим светом своим дают знать, может быть, лишь только самим себе, что здесь теплится жизнь… Или вдруг зашумят, закрутят снежные вихри, наглухо залепят окна, и остановится время; лишь высокие тени колеблются в углах от вздрагивающего пламени каганца — самодельной плошки, да вьюжно, порывисто свистит в дымоходе. В такие вечера было особенно уютно лежать рядом с дедом на теплой печи, слушать неторопливые сказы его о славных казаках Запорожской сечи, о дальних странах, где есть моря и горы. Но было ли это?

И от воспоминаний Климов окончательно расстроился. Смотрел, как дед, выпив и согревшись, живо хлебал суп, и было тяжело на это смотреть.

Когда поели и Петровна, убрав со стола, мыла в тазу на кухне посуду, позвякивая ложками, дед опять уселся на свой стул. Прислонив к резной спинке плечи и затылок, так что подбородок его подался вверх, он затих с открытыми глазами, безучастно глядя куда-то вдаль перед собой. Кроме стеганых ватных штанов на нем была неизменная его серая рубашка и теплая безрукавка. Через некоторое время Климову стало тревожно, он подумал о том, что дед когда-нибудь в этой позе и на этом стуле затихнет навсегда. Вдруг ему показалось, что все случится именно сейчас, он с ужасом смотрел, как глаза деда медленно закрываются. От страха он беспомощно, по-детски выдохнул:

— Дедусь!

Дед повернул к нему голову. И Климов почувствовал, как по всему телу пошла приятная теплая слабость…

Дед вопросительно смотрел на него, и тогда, лизнув языком пересохшие губы, он хрипло спросил:

— А где… похоронили?

Некоторое время дед смотрел на него, словно ничего не понимая, потом перевел взгляд в мокрое от дождя окно и тихо сказал, так, как будто еще раз убеждал себя:

— Да, умерла Ксеня… — Сморщился и заплакал.

У Климова до тупой боли сдавило виски, как будто он только сейчас поверил в смерть, не в какую-то отвлеченную, а в ту, что уносит близких… Дед, забыв о своем платке, вытер рукавом слезы и ответил:

— Рядом с твоей матерью, где ж еще.

— Так я пойду, пройдусь немного, — сказал Климов. — Дождь, кажется, перестал.

— Пройдись, — вяло сказал дед. А потом встал, засуетился: — И я с тобой.

Но на пороге кухни, закончив мыть посуду, появилась Петровна, услышала это и вмешалась:

— Да куда тебе, старый, итить. Дождь, грязь. И ты бы, Сережа, никуда сегодня не ходил, с дороги ведь.

— Я не устал, — ответил он уже из сеней, надевая волглый, холодный плащ.

— Ну, иди сам, — сказал дед, опускаясь на стул. — Я… — и, не закончив, махнул рукой.

Климов вышел во двор. Дул влажный ветер, посветлевшие облака неслись по небу. Поверх плетня он увидел, как из своего сарая вышла соседка с охапкой дров, одетая в фуфайку, с толстым темным платком на голове и обутая в сапоги. Она заметила его, остановилась, посмотрела пристально и пошла дальше. Улыбка, уже расползавшаяся по его лицу, стаяла, он растерялся. Это ли была та тетка Марина, а дом которой он почти каждый день забегал, и всегда она была к нему ласкова, наверно понимая, как нелегко ему без матери.

— Тетка Марина, не признали? — все же окликнул он ее.

— Ой-е-ей, Сережа, ты это?!

Она засуетилась, отнесла дрова к крыльцу, бросила их там.

— А я, каюсь, тебя и не узнала, старая стала, плохо вижу. Думаю, кто это к деду пришел? Через плетень нехорошо, но все равно — здравствуй! С приездом тебя… — И она вздохнула. А потом посыпала: — Ну как ты живешь? Приехал, значит. А насовсем не думаешь? Дед-то как сдал быстро, а? А может, насовсем?

— Приехал на пару дней, а там кто его знает… Поздно узнал я.

— Да мы уж думали-гадали, как тебе сообщить. Ты в письме написал, что переезжаешь, куда тебе было телеграмму давать? Мир большой.

— Да, тетка Марина, мир большой… Ладно, я еще зайду к вам.

— Заходи, мой скоро придет с работы, тоже будет рад.

Климов вышел на дорогу, затем свернул в грязный переулок, по которому с обрывистого холма, где было кладбище, стекала мутная вода.

Течет вода мутная… —

вспомнил он песню, которую раньше любил петь дед; а бабушка, задумчиво подперев сухим кулачком щеку, тихо подпевала, слегка раскачиваясь…

Кладбище — березовая роща с холмиками могил, с крестами да оградками — нависало над деревней, подъем к нему был довольно крут. Климову пришлось идти боком, чтобы не съехать с холма вниз по твердой блестящей тропе.

Выбравшись наверх, он остановился. За кладбищем уходили к горизонту вспаханные, а после дождя особенно черные, вязкие поля. Род за родом жители этой глухой деревни, начало которой положили еще беглые староверы времени Петра, поднимались сюда одной и той же тропой, чтобы расчищать от леса землю, работать на ней. А потом каждый, кого миновала горькая доля погибнуть в дальних краях, плыл в гробу, поднятом сильными руками живых над этой самой тропой — летом стесанной подошвами, а зимой заснеженной и унылой, как все вокруг — плыл со сложенными руками на груди, и в последний раз на него, уже мертво-равнодушного ко всему, дул ветер с полей, на которых ему уже никогда больше не работать.

Климов шел по кладбищу, читал надписи на крестах. Часто останавливался, потому что у него вызревало воспоминание о том или ином покойнике, которого он знал как живого человека.

И, вероятно, потому, что такие же раздумья впервые появились у него, когда он еще плавал на корабле, Климов вдруг вспомнил вечернее море, ровное, такое же синее, как и небо над ним. Вдали они сливались друг с другом, словно там уже был край мира. И край этот полыхал — в море устало опускалось солнце. Было удивительно тихо, все затаилось в какой-то неземной, небесной печали, только изредка хлюпала легонько вода о борт. Казалось, что медленно гаснет освещение огромной сцены: солнце утонуло, мигнув последним лучом, море и небо начали медленно таять в сумерках…

Климов редко приходил к могиле матери. А если и приходил, то лишь для того, чтобы пожалеть себя, когда было обидно и горько и некому было рассказать об этом. Он ведь мало помнил ее. Мог долго смотреть на могильный холмик, на котором замечал почти каждую былинку, но ничего при этом не испытывать, ни любви, ни печали. Сейчас же, еще издали увидав знакомую березу и оградку рядом, он уже ничего более не замечал кругом. Он подходил ближе, огибая чужие могилы, глядя только на незатейливую, давно поставленную дедом оградку, на которой появилась ржавчина. И впервые почувствовал, что именно здесь, под высокой старой березой с маленькими, желтыми сейчас листьями, висевшими на ней пчелиным роем, единственная точка на земле, принадлежащая ему да деду: крохотный огражденный квадрат, где теперь было два холмика с крестами.

Вместо замка в петлях висела наспех скрученная проволока. Раскрутив, он выдернул ее, открыл на себя калитку, которая жалобно и сухо пискнула. Откинув с головы капюшон, Климов застыл с непокрытой головой, глядя на родные могилы… Постепенно он ссутулился и смотрел уже лишь на носки заблестевших от росы резиновых сапог с налипшими мокрыми травинками. Но он не был здесь один, вместе с ним сейчас были и мать, родившая его, и бабка, его вырастившая.

Потом он сел на скамейку, которую здесь же, внутри ограды, смастерили они когда-то вместе с дедом. Обвел взглядом кладбище. Вздутая могилами земля, скорбно торчат за оградами кресты, как обломанные усохшие деревья. Только листья берез, опадая, шелестят в этом тихом уголке.

Он уселся поудобнее, прислонившись спиной к ограде, закутался в плащ. Долго смотрел вдаль. Тихо было вокруг, покойно. И вдруг, холодея сердцем, он понял: теперь он один на свете. Где бы он ни был эти годы, как бы трудно ему ни приходилось, но даже и в отчаянии у него сохранялась надежда — в конце концов можно возвратиться домой. Словно твердо стояла крепость, из которой, возмужав, он вышел на поле боя, но всегда можно было туда возвратиться, отступить и залечить раны. Отныне никто его не будет ждать здесь, деду мало осталось…

Но у него впереди еще длинная жизнь, как же теперь жить, одному?

Он встал, закрыл за собой калитку и проволоку закрутил. В душе была какая-то тяжелая пустота, и движения были вялы. Мокрой стежкой между могил он вышел на дальний край кладбища. Поля были пустынны, над лесом у горизонта шел дождь, там темные полосы распирали небо и землю. И до того было вокруг уныло и грустно, что ему показалось, что отныне все кончено: что-то, эти годы жившее в нем, к чему он привык, ушло навсегда, оторвалось с болью.

Он вытащил из пачки сигарету, но прикурил не сразу: на влажном ветру спички шипели, быстро гасли. Потом он курил, прислонившись к березе, и долго еще стоял, не чувствуя времени, один перед полями, на краю кладбища…

Вечером Климов побывал в лавке, где накупил кошелку продуктов, и, конечно, вскоре о его приезде знала вся деревня. В хату шумно ввалился Иван Карась, балагур, с которым они вместе учились. Пути их разошлись, когда Иван, с грехом пополам получив аттестат за восьмилетку, уехал в соседний район учиться на тракториста. Потом он не возвратился в деревню, но работал в здешних краях; чуть не угробил в болоте трактор и лишь тогда возвратился домой, по-прежнему веря, что жизнь коротка и не стоит того, чтобы о ней задумываться.

— С приездом! Пойдем ко мне, — сразу же приступил он к делу, — посидим, семечки пощелкаем! Придет Виталий, Потапов Николай, сколько ж лет тебя не видели мы! — И закончил своим излюбленным: — Все будет в полном беспорядке!

Старики уже укладывались спать. Иван, крутнувшись, весело подмигнул деду:

— Как новая бабка, дед Тимофей?

Дед набычился, затрясся:

— А вот я тебя скалкой огрею, охальник, узнаешь! — И тяжело задышал.

Иван тут же начал извиняться, поняв, что сболтнул лишнее. А когда они уже вышли из хаты, сказал:

— Вот всегда так: сначала скажу, а потом подумаю.

Засиделись допоздна, и Климов одно уяснил себе: детские друзья его жили здесь нормальной человеческой жизнью и к тому же стали какими-то очень прочными со своими крестьянскими заботами, так что даже казалось, ничто не сможет их вырвать с места или заставить сомневаться в своей жизни… Возвращался он домой уже спящей ночной деревней. Шел глухим переулком и нет-нет да останавливался, смотрел вверх. Небо очистилось и было звездным, было близким, таким, каким, наверно, оно бывает только в родных краях. Климов шел по ночному переулку уверенно, радуясь тому, что не забыл скосы и изгибы этой тропки вдоль плетней. Во всей деревне было темно, лишь кое-где желто горели окошки; тихо и глухо, даже псы молчали.

Во дворе, перевернув сухой стороной доску, что лежала на завалинке, Климов сел покурить. Огонек спички высветил на миг из темноты его руки. Прикурив, он поначалу после яркого света спички ничего перед собой не видел. Постепенно из темноты начал выступать сарай, затем плетень, соседский дом с железной крышей и трубой на фоне звезд. На конце сигареты светилась огненная земляника. Он сидел и слушал тишину, ему было легко здесь, а на душе — чисто. Давно он не слышал такой тишины. Ему казалось, что он тихо плывет куда-то вместе с хатой, сараем, всей деревней… Неожиданно два спаренных луча ударили вверх, растворяясь в небесном пространстве: на пригорок перед деревней поднималась машина. А когда вскоре осветился двор и от сарая поплыла тень, он вспомнил, что свет фар сейчас через окно проникает и в хату, там из темноты выступают знакомые предметы, но самое главное — на противоположной от окна стене, над полатями возле печи, где он обычно спал, движется светлый квадрат, разделенный темным крестом тени от рамы на четыре части; на это волшебное движение, ускоряющееся по мере того, как приближалась машина, он любил смотреть в детстве, словно на маленький экран. Неясные тени мигали, изгибались, плыли на этом экране, который перемещался по стене согласно ходу машины, не такой уж и частой в те времена здесь, и оживала сказка…

Вскоре он услышал шум мотора, а затем машина проехала мимо, на миг осветив ярко весь двор. Потом он щелчком запустил окурок через ворота — мелькнула огненная дуга, — осторожно постучал в окно. Ему открыла, вжикнув засовом, Петровна. Он вошел вслед за ней в темную хату, но сразу же возвратился в сени, чтобы задвинуть засов. Ему она постелила на печи, там не жарко, топила она сегодня мало. Сказав это, она полезла на полати, поворочалась там и, глубоко вздохнув, затихла. Порывисто, словно задыхаясь, похрапывал дед, тикали ходики. Климов разделся, сложил кое-как в темноте одежду на лавку и полез на знакомую с малых лет печь, где были постелены, отдававшие запахом старческого пота, какие-то фуфайки, кожух. Еще там было маленькое оконце, через которое на него всю ночь смотрела звезда детства…

Утро было солнечным, и проснулся он бодро, с желанием работать, как давно уже не просыпался. А работы хватало. И два дня он не покладал рук. Навел порядок в сарае, так что к торфу теперь легко было подойти, не перешагивая через старые ящики, доски, чурбаки; переколол дрова и сложил их поленницей рядом с торфом; вытащил и проветрил на солнце перину, одеяла, другие вещи, привел в порядок двор. Сделал он немало, но когда в последнюю свою ночь здесь лежал на печи, думая обо всем, понял, что сделанное им — это капля в море. Тут надо месяц прожить, как на кругу. Огород надо бы вспахать, хотя он и договорился с Иваном, что тот все сделает, но кто его знает, как оно получится. Да и камышом хату обставить бы не мешало, еще неизвестно, какая зима будет, замерзнут старики, весь день не будут же они топить. И ворота завалятся скоро… Потом, уже засыпая, он подумал, что успеет завтра по солнцу сходить в лес, к пяти часам вечера на станцию уж как-нибудь да доберется.

Утром, выпив чашку молока, которое принесла тетка Марина, он стежкой по межам огородов вышел за околицу. Край неба над лесом был размыт зарей, от тумана над лугом несло влажной прохладой. Климов скоро пошел между вербами к мосту. Над лесом вспыхнуло солнце, и от верб тотчас легли длинные тени. С противоположного берега они темными полосами перекрывали реку, утолщаясь в воде до самого дна. Туман быстро таял, над рекой поднимался пар. От прибрежных некошеных трав также падала на воду частым гребешком тень. А далее росный луг уже начинал играть, переливаться ярким бисером с багровым от зари отливом. На мосту Климов остановился и, согреваясь под солнцем, смотрел на парившую реку. В воде мотались водоросли от сильного течения, пугливо и юрко хороводили мальки. И он вспомнил другой хоровод… Здесь, у этой реки, в последний раз собрался на рассвете весь класс… Как давно это было! И многие так же, как и он, не стали счастливее вдали от этих мест…

Некоторое время он еще постоял на мосту, затем направился к лесу. Он шел по росе, оставляя за собой на зеленом лугу мокрый темный след. Небо везде сверкало голубизной. В чистом звенящем воздухе чувствовалась тихая, радостная приподнятость — начался новый день.

Потеплело. Климов снял плащ, постелил на траву и сел. Из деревни кто-то выехал на подводе, он услышал слабый перестук колес на бревнах моста. Затем, глубоко вдохнув этот густо настоянный лугом и лесом воздух, лег, закинув руки под голову. Небо было мудро и покойно в своей печальной осенней голубизне. Редкие облака кораблями по морю тихо скользили куда-то.

Он медленно, тяжело встал, надел плащ и вошел в лес. Зашуршала листва под сапогами. Шесть лет он не приходил сюда и сейчас заново открывал для себя и яркую осень, и тихую лесную дорогу. Он чувствовал, как накопившееся за эти годы нервное напряжение разряжалось, словно наконец-то был найден нужный контракт с землей. Даже тело расслаблялось. «Никуда я не поеду, работа и здесь найдется».

Он присел у обочины на поваленное дерево, думая о своем, и застыл, глядя на закружившийся в воздухе лист, а потом на свисавшую с ветки каплю, что, весело блестя, таяла под солнечным лучом. Ему казалось, что он видит даже влажный дух этой капли, уносящийся к небу, — настолько обостренно воспринимал он в эту минуту все вокруг.

Климов сидел в прохладном лесу, как на дне колодца: над ним тихо покачивались верхушки деревьев, а еще выше синело небо. Вдруг прямо перед ним на куст села синица, повертела головой и, неожиданно встретившись взглядом с человеком, затихла, не мигая. Они смотрели друг на друга. Его удивило, что в маленьких глазах синицы была какая-то своя, птичья печаль: «Неужели она может радоваться, печалиться?» — подумал он. Синица вся была настороже, но в то же время как будто пыталась понять его. Потом она торопливо взлетела и скрылась. Климов тоже поднялся с дерева: он не мог долго сидеть здесь, надо было возвращаться.

Он решил идти обратно по холму, опушкой леса. Вскоре тропа, которая вела к опушке, приблизилась к оврагу, пошла по самому его краю. На другом краю этой глубокой расщелины в земле поднимался высокий глиняный срез. Он вспомнил, как когда-то они, деревенские ребятишки, пробирались цепочкой, осторожно шли по той стороне оврага под высившимся над ними этим глиняным срезом, ноздреватой желтой стеной и оврагом, косо уходящим вниз. И вот, когда они огибали какой-то выступ в срезе этом, Алеша Лисицын, который шел первым, взглянул наверх и крикнул: «Гадюка». Все тут же рванули вниз, сначала прыгали, а потом уже кубарем катились на дно, темное, прохладное дно оврага, где не скоро пришли в себя.

Климов вышел на опушку и остановился. Луговой простор внизу был залит солнечным светом. Далеко было видно отсюда, с холма. Поблескивала между вербами речка, за которой из садов выглядывали соломенные и железные крыши; за деревней стояли на холме, белели в осеннем мареве кладбищенские березы, а дальше, еле видимые, чернели поля. Все было покойно и счастливо под чистым небом.

По широкой дороге, что разделяла на холме два леса, которые соединялись там, за холмом, Климов направился вниз. И тут из-за нижней оконечности леса вышел человек и медленно, глядя под деревья, вороша листву палкой, стал подниматься вверх. В руке у него была корзинка для грибов. В тот момент, когда человек нагнулся, видимо найдя гриб, Климов по угловатой, сухой и чуть сутулой фигуре узнал своего любимого когда-то учителя истории Петра Лукича. Он тут же хотел было спрятаться, уйти в лес, но учитель уже поднялся, и взгляды их, хотя и на расстоянии, встретились. Деваться было некуда, и Климов пошел ему навстречу.

— Здравствуйте, Петр Лукич! — еще издали, громко, как будто с годами учитель должен был плохо слышать, прокричал он.

— Здравствуйте, — ответил Петр Лукич, продолжая внимательно вглядываться в него.

— Не узнаете? Климов я, Сергей.

— Узнаю-у… — протяжно сказал учитель и замолчал.

Наступила пауза. В небесах натужно и низко загудело, пролетал какой-то тяжелый самолет. В лесу деловито пересвистывались птицы.

— Значит, есть грибы, Петр Лукич? — спросил он, чувствуя неловкость от этой паузы и возникшую школьную робость перед этим, когда-то грозным, учителем.

— Грибы? — переспросил тот. — Набрал вот, есть, значит. Да… Ну как твои дела?

— Не знаю, — сказал Климов.

— Что ж, это тоже ответ, — согласился Петр Лукич. — А все-таки — как? Ты, я слышал, поездил, помотался по свету. Увидел, наверно, много всего, так?

— Да что я видел… Везде одно и то же… — ответил Климов, глядя мимо него.

— Вот оно что… — задумчиво проговорил Петр Лукич. — Да… Я был на похоронах твоей бабушки. Она меня однажды, можно сказать, спасла, вылечила травами. Давно это было, я только институт кончил. И вот поди ж ты, все время чувствовал, что благодарен ей, а так и не отблагодарил как следует… Людей много было, но если хочешь откровенно, то все равно заметно было, что тебя нет. Вот что я тебе скажу, Сергей.

И хотя он предполагал, чувствовал, что рано или поздно он услышит эти слова, однако сейчас не выдержал этого прямого упрека от учителя, как-то вмиг ослабел, и тут же горькая горечь навалилась на него всей своей тяжестью осуждения. Он резко отвернулся, тяжело дыша, и, понимая, что не надо так делать, не надо показывать свои чувства, стыдясь их, он, ослабевший, ничего не мог с собой поделать: вся боль, накопившаяся в нем за эти дни, вдруг словно рванулась наружу, застряла в горле, подступила к глазам… Он сделал несколько судорожных вздохов и, уже чувствуя, что задавил в себе эти слезы, закашлялся, прикрываясь от учителя рукой, словно и вправду ему хотелось кашлять.

Потом достал платок, высморкался. Учитель молчал, занятый своей корзиной, прикрывая грибы осенними листьями, и этот немой вопрос, требующий оправдания, эти последние его слова все еще были на слуху, и надо было что-то сказать, чтобы они исчезли, так глубоко пройдя через его душу.

— Мне поздно сообщили, — сказал Климов. — Потом уж, в письме…

— Да, я деда спросил; говорили, что адреса нет. Выбыл, сказали, по старому адресу или должен выбыть.

— Угу… Выбыл и не прибыл, — почти про себя добавил Климов и тут же, спохватившись, быстро взглянул на учителя. Тот, наверно, не услышал.

— Да… А учиться не думаешь? — спросил Петр Лукич.

Климов молчал.

— Понятно… Вот что мне хотелось бы еще тебе сказать, Сергей. Чувствую, мотаешься ты, а и сам не знаешь зачем. Конечно, сейчас все в город, но, знаешь, хорош Париж, а живет и Курмыш. Знаешь, приезжают ведь бывшие ученики и с других выпусков, постарше тебя: вот Мирон Алексеев был недавно, да, и не все из них нашли свою жизнь, не все, — покачал он головой. — Еще тебе скажу, потому что знаю — поймешь. Вот говорят, земля притягивает, земное это притяжение держит нас, чтобы мы не разлетелись туда, — он, не поднимая головы, ткнул палочкой вверх. — Но сильнее всего притягивают родные места… Это уж на всю жизнь. В молодости еще терпимо, а с возрастом… Зачем тебе мучиться? Да и деду надо помочь… Вот я и говорю тебе, Сергей, не агитирую, а говорю, что, может, оно тут все твое…

Некоторое время они постояли, молча глядя на луга, на деревню.

— Ну что ж, — сказал Петр Лукич, — будь здоров, Сергей. Не знаю, нужен ли ты кому-нибудь там, а тут ты нужен… А то грибов вот много, а собирать некому! — пошутил он на прощанье.

Старики его ждали. Они уже начали волноваться, что он может опоздать на поезд. В старости ведь многое волнует. Как только Петровна увидела его в окно, — возвращался Климов опять-таки огородами, — тотчас же ушла на кухню. Завтрак у нее давно уже был готов, казанки стояли в теплом устье печи. Дед, широко расставив ноги в светлых валенках, сидел у стола. Руками он уперся в колени, и в его позе угадывалась попытка встать: трудно после многих лет хлопотливой жизни сидеть неподвижно часами, пусть даже и ненастной осенью.

Климов открыл дверь и после лугового простора и свежести леса почувствовал какую-то раздвоенность в себе; ему показалось, что в эту низкую хату, в которой был спертый воздух, вошел не он, а кто-то другой, он же еще там, где свежо и просторно. Петровна что-то сказала ему из кухни, но голос ее как будто издалека донесся к нему. Немощный дед, лишь внешне напоминающий прежнего, доброго и родного, сидел устало, и казалось, нет уже ему никакого дела до леса, луга и деревни. Знает он теперь только свой двор да вот эту хатку с двумя окнами. Климов еще по молодости своей не мог знать, что интерес к жизни не пропадает до последнего часа, а ему казалось только, что дед уже близок к смерти: мир сужался для него, чтобы в конце концов он увидел навечно закрывающимися глазами лишь узкую его полоску — словно уже на другую жизнь сквозь щелку взглянул.

Это длилось недолго, пока Климов отчужденно застыл у порога, приобщаясь к полусвету и особенному запаху старости, ветхости хаты и вещей, что в ней были.

Но в особенном том состоянии, в неожиданном взгляде на все как бы со стороны, он и себя увидел стоящим уже близко к середине своего жизненного пути; прошло детство, когда он узнавал, какая большая земля, и есть, оказывается, на ней на что посмотреть; уже молодость идет, и не все так складывается, как хотелось бы, словно не он управляет своей жизнью. Но мир для него еще не сужался, хотя он уже понял, что время идет по-другому, чем в детстве. И он почувствовал, что надо спешить, надо действовать, но и что-то раннее беречь в себе и не растерять.

А еще это был тот редкий миг, когда и вещи неожиданно видятся по-новому, словно вспышкой памяти высвечиваются, ведь с каждой вещью что-то да было связано, что-то из прошлого. Климов видел большие портреты под рушниками; на портрете дед слегка щурился, как будто стоял посреди двора и солнце светило ему в лицо, а бабка, в своей парадной кофточке и с той мягкой улыбкой, когда от уголков глаз не морщины у нее разбегались, а лучики доброго света, была как живая — она не умерла, нет! И прошлая жизнь вдруг, как слежавшаяся пыль от ветра, поднялась перед ним, и ему показалось, что он, набегавшись с ребятами, сейчас торопливо съест что-нибудь и снова убежит… И все прошлое было как укор…

В то же время он видел дальше, в полутемном углу, где лампада висела, большую икону Николая-угодника с поднятой десницей. От пристального взгляда этого святого нельзя было спрятаться в детстве, но сейчас Климову показалось, что тот усмехается. Над чем?

Петровна из кухни вышла с чистыми тарелками, чтобы расставить их на столе. Климов взглянул на нее, и раздвоенность в нем исчезла — все сфокусировалось.

— Вот и я говорю, что он лучше нас знает, когда там поезд идет, — сказала она деду, — а ты заладил, что опоздает.

— Нет, время терпит, — сказал Климов. — Может, вам помочь?

— Да я сама, посиди, — ответила она и, поставив тарелки на стол, ушла.

Он присел рядом с дедом на залавок — длинный потершийся сундук.

— Ты в школу часто опаздывал, — сказал дед, глядя перед собой.

— Было.

По дороге проехала машина, глиняный пол в хате слегка задрожал, и снова стало тихо. Только Петровна возилась на кухне. В солнечных лучах, что сквозь листья шелковицы пронизывали окно, серебрилась и двигалась от окна к печке пыль.

— Как-то раз, маленьким, ты попросился со мной косить. Да… Я в сарае был, а ты проснулся и в крик: «Ушел без меня, такой-сякой! Я уеду!» Куда ты собирался ехать — не знаю.

— Я помню.

…Трава была прохладная, сочная. Он гонялся за кузнечиками, падал на них, сложив ладони куполом, и был счастлив, если ловил. На всю долину он кричал деду: «Пятого поймал!» Затем раскрывал ладони, и кузнечик, стремительно взлетая, прыгал в траву. Дед размеренно и сильно взмахивал косой, трава плавно ложилась на землю. А солнце припекало, поднималось выше. Рубаха у деда темнела на спине, пятно это расползалось. Капельки пота соскальзывали у него со лба на нос, затем от резких движений срывались вниз. Но вот дед останавливался, с улыбкой вытаскивал из-за голенища мантачку — узкий точильный брусок. Тогда он со всех ног бежал к нему и слушал. «Вжик-вжик!» — точил дед косу, а потом еще и пристукнет по ней, и звонкое «та-та-та!» неслось над долиной. И они оба одинаково радостно смеялись, что старый, что малый. Хорошо тогда было!..

Сели за стол. Завтракали и говорили обо всем, но только не о том, что волновало каждого из них, что лежало не на поверхности, а в глубине души. Три человека, которых причудливое движение жизни свело на короткое время вместе, сидели в маленькой хатке…

Потом, после этого длинного и печального завтрака, Петровна стала вытаскивать из его сумки и показывать свертки в сухой пожелтевшей газете, чтобы он знал, что она ему положила: кусок старого сала, сваренные в дорогу яйца, хлеб, венок чеснока… Дед, выбравшись из-за стола, топтался рядом с ней. И тут Климов почувствовал, как быстро приближается нелегкая минута прощания, которую, наверно, все укорачивают вот так же — возней с готовыми в дорогу вещами. Но вот сумка завязана — пора.

И что-то важное в своей жизни надо сейчас же решать, потому что дед уже надевает на валенки резиновые чуни, собираясь его провожать до калитки, да и сам он отчего-то заторопился. Палагея Петровна обняла его, маленькая, ткнулась ему в грудь и заплакала. И вдруг перехватило дыхание, он нагнулся к ней, поцеловал в щеку. «Еще не поздно, еще не поздно», — стучит в висках. Что-то еще не поздно изменить, надо решиться, такой вот час наступил. Но он ничего не может сделать, он почему-то бессилен сказать, что вскоре возвратится, и ему хочется, чтобы все скорей кончилось. Он чувствует — надо выйти из хаты, потом все пойдет-покатится. А вот и дед уже надел кожух и дверь открывает. Он еще раз поспешно целует Петровну, говорит ей: «Как приеду — напишу», и вслед за дедом выходит. Солнца уже нет, набежали быстро, как бывает осенью, тучи, и холодом потянуло. У деда слеза на щеке, но он крепится. Можно подумать, что слезу ему выдуло ветром, только как он ссутулился — кожух повис. Дед идет через двор к калитке, но Климову не хочется спешить, хочется еще немного постоять, поговорить с ним, а дед аж трясется весь, так спешит.

— Деда! — тихо окликнул он его. Но тут же, впервые в жизни, ему показалось, что это обращение к старику прозвучало фальшиво. И, вкладывая всю свою нежность и боль, он еще раз глухо позвал его.

Но дед не оборачивается, и лишь тогда он вспоминает, что тот уже плохо слышит. Климову хочется закричать: «Да подожди! Куда спешить? Куда?!» Но нет сил повысить голос. Он торопливо догоняет его, трогает за плечо. Дед поворачивается, но смотрит в какую-то неясную даль мимо него. Климову же надо обязательно увидеть его глаза, чтобы, может быть, взглядом, душой сказать ему, что он ни в чем не виноват, и уехать прощенным на всю дальнейшую жизнь, как бы она ни сложилась. Наконец они встречаются взглядами, и Климов чувствует, как что-то обрывается в нем — глаза деда пусты, словно душа уже оставила его и теперь это лишь тень от человека.

— Ззда-ав! — с натугой, нечленораздельно и неожиданно громко приветствуют их, и он увидел Миньку, который подходил, улыбаясь, к воротам. Это был обиженный природой малый, один из тех, которые, наверно, есть в каждой деревне. Он всегда улыбается, и добрым и злым, но тянется к тем, кто жалеет его, кто не может быть грубым перед светом такой обнаженной души. — А-а, — все пытался Минька что-то сказать, и растянутые в улыбку его губы обнажили почерневшие и неровные оба ряда зубов.

Но Климову не до Миньки, он повесил сумку на плечо, чтобы она не мешала ему обняться с дедом. Он ждал, что скажет дед на прощанье, но тот как будто больше беспокоился, чтобы Минька, который жил с матерью у луга, не ушел один.

— Иди, Сергей, — торопливо сказал дед, и тогда он неловко обнял его. Дед не выдержал, заплакал, он щекой почувствовал холодную старческую слезу и понял, что деду прощание дается нелегко. Тут Минька наконец хрипло выдавил:

— Пги-ехал, здгаттуй!

Дед повернулся к нему:

— Сейчас, Миня, — открыл калитку.

Климов хотел еще раз обнять старика, но, уже шагнув через порог калитки, поскользнулся на небольшом скосе. Сумка слетела с плеча, он еле успел подхватить ее у земли. Минька захохотал, а он снизу взглянул на деда, который, уже не в силах стоять, схватился руками за калитку и только молча кивал головой, прощаясь.

«Ну, вот и все», — подумал Климов и понял, что видит деда в последний раз.

Глава пятая

А на другой день он уже шел по коридору общежития к своей комнате. В дороге он спал мало, часто курил в тамбуре, задумчиво глядя в окно, и поэтому его сейчас подташнивало и слегка качало.

Была суббота. Общежитие гудело. Где музыка, где смех, где слышались азартные крики игроков в карты из-за дверей, и ему почему-то становилось все труднее и труднее приближаться к своей комнате. Неожиданно подумал и тут же испугался своей решительной мысли: «Повернуть бы обратно…»

Климов впервые ясно понял свое одиночество здесь: возвратится он или останется дома — кому до этого здесь было дело…

Дернул свою дверь, и — какая радость! — она заперта, никого нет.

— Здорово, Серега! — прогудел почти над головой высокий Тимошенко, куда-то направляясь по своим делам. — Ты откуда, с сумкой, га?

— Да так, — неопределенно ответил он и наконец нашел в кармане пиджака ключ.

— Сегодня вечером кино по телевизору, — сообщил Тимошенко и пошел дальше.

Климов открыл дверь. В комнате было накурено. На стульях валялись носки, стояли грязные тарелки, стаканы. Он поставил сумку на пол, снял плащ и сел на кровать. Некоторое время сидел без движения, рассеянно глядя в окно. Затем поднялся, распахнул его. Но свежий воздух не взбодрил. Пошел в умывальник, ополоснул водой лицо и шею. Однако по-прежнему чувствовал усталость. Снял пиджак, повесил его на спинку стула и лег на кровать поверх одеяла. Смотрел в потолок, под ухом тикали часы на руке. «Вот и приехал…» — подумал словно о ком-то другом, а не о себе. И одна только эта мысль тянулась, повторялась, — других не было.

Content

Поездка в Новгород-Северский

ПОЕЗДКА В НОВГОРОД-СЕВЕРСКИЙ

ИЗ ЖИЗНИ МАТВЕЯ КУЗЬМИЧА

КРУГ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая