Мосли Леонард

Утраченное время [Как начиналась вторая мировая война]

L. MOSLEY

ON BORROWED

TIME

NOW

WORLD WAR II BEGAN

RANPOM. HOUSE NEW YORK

Л. МОСЛИ

УТРАЧЕННОЕ

ВРЕМЯ

КАК НАЧИНАЛАСЬ ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА

Сокращенный перевод с английского Е. ФЕДОТОВА

Ордена Трудового Красного Знамени ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СССР

Москва • 1972

9(М)71 М82

Под редакцией кандидата исторических наук полковника О. А. Ржешевского

Мосли Л.

М82 Утраченное время. Как начиналась вторая мировая война. Сокращенный перевод с английского Е. Федотова с предисл. П. Деревянко и под редакцией О. Ржешевского. М., Воениздат, 1972 г.

376 стр.

В книге известного английского историка подробно анализируются события предвоенного периода. На основании архивных документов, мемуаров видных государственных и политических деятелей, а также материалов судебных процессов над военными преступниками автор убедительно вскрывает махинации правящих кругов западных держав, стремившихся любой ценой направить гитлеровскую агрессию против СССР.

Автор разоблачает многие версии реакционной историографии, фальсифицирующей причины возникновения второй мировой войны. Книга представит интерес для широкого круга читателей.

1-12-2

83-72

9(М)71

ПРЕДИСЛОВИЕ

Книга Леонарда Мосли посвящена кануну второй мировой войны — периоду, насыщенному драматическими событиями, которые стали прелюдией одной из самых больших и разрушительных войн в истории человечества. Хотя 1938—1939 годам посвящено и за рубежом и в нашей стране огромное количество документальных сборников, исторических исследований, мемуаров и других публикаций, этот исторический период продолжает интересовать читателей и литература о нем постоянно сохраняет актуальность. Ею интересуются как представители старшего поколения, так и молодые люди, выросшие уже после разгрома фашистской Германии и милитаристской Японии и не помнящие войны.

Люди хотят знать, почему агрессивным государствам удалось навязать миру истребительную бойню, унесшую более 50 миллионов человек, кто виновен в том, что фашистские полчища смогли начать свой опустошительный поход, окончившийся, к счастью для человечества, полным их поражением, прежде всего благодаря стойкости и решительности действий советского народа и его Вооруженных Сил.

Это желание вполне естественно. Советские люди, строящие коммунизм, рабочие и крестьяне других социалистических стран, трудящиеся всего мира не хотят допустить повторения прошлого. Они стремятся узнать всю тайну, в которой война рождалась, чтобы предотвратить новый конфликт, который при нынешнем состоянии вооружения может стать еще более тяжелым по своим последствиям, чем война 1939—1945 годов. А для этого, как говорил В. И. Ленин, нужно выяснить классовый характер войны, «какие исторические и историко-экономические условия ее вызвали»

Марксистская историческая наука с достаточной полнотой выяснила и осветила причины войн при империализме. Виновником войн в современную эпоху являются империалистические державы и господствующие в них империалистические классы. Именно они во имя экспансионистских целей прибегают к вооруженному насилию. Так было в первую мировую войну, так произошло и 21 год спустя.

«Вторая мировая война, — говорится в «Истории Коммунистической партии Советского Союза», — подобно первой возникла как вооруженное столкновение внутри капиталистической системы, порожденное ее противоречиями и в первую очередь действием закона неравномерности развития капиталистических стран при империализме. Она явилась продолжением политики двух империалистических группировок, их борьбы за рынки сбыта, источники сырья, сферы приложения капитала. Основные причины, породившие обе войны, были одинаковыми. Поэтому и вторая мировая война была по своему происхождению несправедливой, империалистической со стороны всех главных капиталистических государств» [1] [2].

Но тридцатые годы значительно отличались от кануна первой мировой войны. Появились новые важные факторы мирового развития, и прежде всего Союз Советских Социалистических Республик — государство рабочих и крестьян, рожденное Великим Октябрем. Противоречие между растущим социализмом и умирающим капитализмом оказывало решающее воздействие на ход общественного развития. Свои противоречия империалисты считали возможным разрешить за счет Советской страны.

Группировки империалистических стран — германоитальянская и англо-французская несколько отличались друг от друга и по-разному представляли себе способы достижения своих целей. Англия, Франция, США, выйдя победителями из первой мировой войны, «переваривали» добычу и усиленно эксплуатировали колониальные и зависимые страны. Германия, Италия и Япония по мере экономического и военного усиления (с помощью своих конкурентов) стали все более энергично и нетерпеливо предъявлять свои претензии на «место под солнцем». Причем фашистская группировка, возглавляемая гитлеровской Германией, ставила своей целью не просто расширение своих границ и возврат части утраченных ранее колоний. Программа возвращения всех бывших колоний кайзеровской Германии в гитлеровском государстве пропагандировалась очень широко и включала многие территории на всех континентах, в том числе в Южной Америке^1. В этом отношении Германия находила взаимопонимание и у лидеров Англии, и у Рузвельта, который опасался лишь, чтобы она не получила «сильные форпосты» у берегов Центральной и Южной Америки. Уже когда в Европе пахло порохом, 14 августа 1939 года видный деятель лейбористской партии Англии Чарльз Бакстон не без согласия Чемберлена и Галифакса передал гитлеровскому министерству иностранных дел план урегулирования англо-германских отношений па базе раздела мира на сферы влияния, в том числе признания прав Германии на ее бывшие колонии^3 [4]. В интересах приобретения якобы не хватающего для фашистских стран «жизненного пространства» руководители третьего рейха и их союзники поставили своей целью завоевание мирового господства, захват и порабощение народов уже сложившихся государств Европы, физическое истребление десятков миллионов людей, целых народов, наций и национальностей. Открытую агрессию они возвели в степень государственной политики и задолго до начала мировой войны стали использовать угрозу начать военные действия для выколачивания уступок у своих империалистических конкурентов.

Эта особенность обстановки в канун второй мировой войны нередко используется недобросовестными буржуазными историками в целях оправдания политики так называемых западных «демократий». Тот факт, что противостоящие Германии капиталистические страны не выдвигали открыто программы глобальных захватов, некоторые западные историки ставят во главу угла своей концепции о «непричастности» тогдашних правителей Англии, Франции и США к подготовке второй мировой войны, утверждая, что они якобы стремились уничтожить фашизм как идеологию, а не Германию как своего соперника на мировой арене. О том, как правящая клика западных держав подталкивала агрессивные устремления гитлеровской Германии против других стран Европы, и прежде всего против СССР, буржуазные фальсификаторы истории предпочитают умалчивать.

Книга Л. Мосли тем и интересна, что она опровергает эти концепции буржуазной историографии второй мировой войны и убедительно показывает, как уступками и посулами западные «демократии» помогали фашистским странам, провоцировали их на войну.

Интересно, что, увидев именно это качество книги Мосли, некоторые западные историки сразу же попытались опорочить ее в глазах читателей. Известный американский историк Луис Мортон в обзорной статье по литературе о второй мировой войне в конце 1970 года писал по поводу выхода книги Л. Мосли: «Книга не содержит ничего нового по предвоенному периоду, а новое в ней не представляет интереса. Ее основные положения, довольно тривиальные с точки зрения сегодняшнего дня, были наиболее успешно изложены в книге А. Тейлора «Происхождение второй мировой войны» «Война пришла в Европу потому, что союзные лидеры были слабы и некомпетентны, если не явно бесчестны и лицемерны, действовали глупо и слишком медленно. Если бы они стояли твердо против Гитлера, если бы опи оценивали события более реалистично, если бы они были честны и мужественны, — война могла бы быть предотвращена. Фактически, хотя Мосли и не говорит этого прямо, союзные лидеры несут большую ответственность за войну, чем Гитлер» [5] [6].

Господин Мортон явно переборщил, стремясь защитить честь прогитлеровцев, наводнявших в кануп войны некоторые правительственные учреждения Англии, Франции и США. Мосли не дошел до той глупости, которую ему стараются приписать. Он не возлагает на союзных лидеров большей ответственности за войну, чем на Гитлера, но их потворствование фашистам раскрывает довольно обстоятельно.

Конечно, в книге Л. Мосли есть много такого, что уже известно читателям из других работ. Да и трудно было бы при наличии огромной массы литературы по второй мировой войне быть оригинальным по всем пунктам и разделам. Но Мосли собрал воедино многое, что разбросано по страницам других работ, дополнил эти материалы собственными данными и наблюдениями и сравнительно правдиво для буржуазного историка нарисовал мерзкую картину предательского поведения и подлого пресмыкательства тогдашних руководящих кругов Англии и Франции перед фашистским диктатором ради выгоды «спокойно» выкачивать соки из рабочего класса своей страны и народов многочисленных колоний. Мосли был свидетелем многих событий периода подготовки и развязывания второй мировой войны. В качестве военного журналиста он был на фронтах войны в Испании, нападение Германии на Польшу застало его в Берлине. Немало он исколесил дорог в Абиссинии, в Северной Африке, прыгал с парашютом в Югославии и высадился в Нормандии вместе с 6-й английской воздушнодесантной дивизией. Прежде чем взяться за историческое описание предвоенных событий, Мосли приобрел немалый опыт оценки деятельности политических и военных лидеров не только по их словам, но и по делам. Поэтому неправильно было бы его считать случайной фигурой среди западных историков и публицистов. Он типичный военный писатель, каких за рубежом можно встретить немало.

В книге использовано значительное количество литературы по данной проблеме, микрофильмы американского национального архива, архивные документы Чехословакии, Великобритании, материалы национальной библиотеки Франции и т. д. Вместе с тем следует отметить, что историковедческая база книги носит односторонний характер. Автор не использовал богатейшую советскую литературу по данной теме.

В поле зрения Мосли попали основные события последних двух лет перед войной. Их рассмотрение он начинает с предыстории мюнхенского сговора против Чехословакии. Шаг за шагом прослеживается позорное падение инициаторов и исполнителей политики умиротворения агрессоров. Эта политика была настолько прозрачной и попятной для Гитлера задолго до «ампутации» Чехословакии, что тот еще в ноябре 1937 года заявил своим генералам и приближенным: «Англия и, предположительно, Франция втихомолку уже списали со счетов Чехию и согласились с тем, что когда-нибудь этот вопрос будет решен Германией»

Не случайно поэтому, как пишет Мосли, Гитлер после того, как Англия и Франция заставили Чехословакию согласиться на передачу Германии Судетской области, ответил прибывшему с этой вестью в Годесберг Чемберлену: «Печально, но этого уже недостаточно». После этого следовало бы ожидать бурю, но она не вышла за края чайного блюдца. Опешивший Чемберлен совещался с Даладье и Боннэ, специально прибывшими с визитом в Лондон. Было много речей о решительности и твердости, о готовности и даже о мобилизации... А кончилось все па этот раз посылкой Горация Вильсона (специального помощника Невиля Чемберлена) к Гитлеру с письмом, которое ему было вручено уже после предъявления германского ультиматума Чехословакии. Гитлер на письмо не обратил внимания. А тем временем лондонские «миротворцы» убеждали общественное мнение в необходимости удовлетворить требования Гитлера и готовились ехать на новое унижение, на этот раз в Мюнхен.

Картина самих мюнхенских переговоров, без повестки дня, без председателя, без приглашения Советского Союза, имевшего, как и Франция, соглашение с Чехословакией об оказании ей помощи в случае агрессии, наконец, даже без приглашения на заседания представителей Чехословакии, которую кромсали здесь же за дверью, — это все правда. Так и было. Чехословакия была отдана па растерзание фашистской Германии Англией и Францией, на которых ориентировалась чешская буржуазия.

Автор книги, правда в сноске, отмечает, что иную позицию в чехословацком вопросе занял Советский Союз. Он говорит, ссылаясь на документы, имеющиеся в Праге,

1 Совершенно секретно! Только для командования!, «Наука», М., 1967, стр. 59.

что Советский Союз был полон решимости уважать подписанное им соглашение, если его будет выполнять и другой гарант неприкосновенности чехословацких границ — Франция, как было предусмотрено договором. Здесь Мосли мог бы сказать не только об этом, но и о готовности Советского Союза прийти на помощь Чехословакии даже в случае отказа Франции выполнять свои обязательства, но при условии, что правительство Чехословакии попросит помощи и сама Чехословакия будет сопротивляться агрессии L Но такой просьбы не поступило, и правящие круги Чехословакии капитулировали.

К чести автора, он отмечает, что во время кризиса Советский Союз принял ряд мер по подготовке своих Вооруженных Сил, и подчеркивает, что такие действия свидетельствуют о серьезных намерениях Советского Союза выступить против агрессора. Но это утверждение звучало бы еще более весомо, если бы Мосли привел опубликованные в советской печати данные о том, что советское командование разработало конкретный план оказания военной помощи Чехословакии. Этот план был одобрен правительством. Белорусский и Киевский военные округа, непосредственно примыкавшие к предстоящему району действий, были преобразованы в особые военные округа, в их составе началось формирование шести крупных объединений армейского типа^7 [8], войска начали перебазирование ближе к границе. Одновременно проводился дополнительный призыв в армию из запаса более 330 тысяч человек. О проводимых мероприятиях был информирован начальник французского генерального штаба Гамелен. Советский Союз всегда соблюдал подписанные им договоры.

Есть и другой существенный пробел в этой части книги, касающейся Мюнхена. Хотя автор и указывает, что премьер-министр Англии стремился предоставить Германии свободу действий на Востоке, но он не раскрывает подлинно антисоветской сущности мюнхенского сговора. А ведь всего за год до Мюнхена лорд Галифакс в беседе с Гитлером (Галифакс занимал в то время пост министра без портфеля в кабинете Чемберлена) рассы-палея в похвалах фюреру за то, что он, «уничтожив коммунизм» в своей стране, преградил дорогу последнему в Западную Европу, что поэтому Германия по праву может считаться бастионом Запада против большевизма. Известно также, как оценивал политику правительства один из деятелей консервативной партии Бивербрук, в принципе одобрявший Мюнхенское соглашение. В октябре 1938 года он заявил советскому послу в Лондоне, что премьер «и не помышляет о каком-либо сопротивлении германской экспансии в Юго-Восточной Европе и Турции. Наоборот, он рассчитывает, что создание «срединной Европы» толкнет Гитлера на конфликт с СССР» '.

Тем не менее материалы книги Мосли не только не противоречат, но в определенной степени и подтверждают правильность оценки, которую давал Советский Союз мюнхенскому сговору. Уже 4 октября 1938 года ТАСС опубликовал заявление, в котором было ясно сказано, что Советское правительство никакого отношения к конференции в Мюнхене не имело и не имеет. А в передовой статье газета «Известия» писала: «Официальные круги Англии и Франции пытаются сейчас бурным ликованием по поводу достигнутого «мирового успеха» замаскировать подлинный характер мюнхенской сделки. Однако иллюзии проходят, а факты остаются. Остается очевидным, что капитуляция так называемых демократических стран перед агрессором, по видимости отдалив войну, в действительности ее приближает, и притом в неизмеримо худших для Англии и Франции условиях»[9] [10].

В книге показано, как Германия с полного одобрения западных стран захватила оставшуюся часть Чехословакии, преврдтив Чехию и Моравию в протекторат и создав в Словакии марионеточное «независимое» государство под руководством Тисо. Еще за несколько дней до вторжения гитлеровских войск в Прагу английский посол в Берлине Невиль Гендерсон, суммируя цели Германии, писал, что полное политическое и экономическое подчинение Чехословакии Германии, «может быть, нам не по вкусу, но с географической точки зрения неизбежно», и заключал, что будущее Германии на континенте определяется «движением на Восток, и, возможно, это уж не так плохо» [11] (подчеркнуто нами —II. Д.). Теперь англо-французские лидеры наблюдали, как исполняются их прогнозы, и выжидали, когда же за их «доброту» Гитлер расплатится большим походом против Советского Союза.

Мосли рассказывает, как обещанные санкции против Германии в ответ на ликвидацию чехословацкого государства превратились в пустое сотрясение воздуха. Американский флот выпустил из Нью-Йоркской гавани германский трансатлантический лайнер «Европа», хотя Рузвельт якобы распорядился его задержать. А лондонские банки отдали Германии почти все чехословацкое золото, которое из Праги было предусмотрительно перевезено в британскую столицу.

Затем последовал захват Клайпедской области, принадлежавшей Литве, и стали обостряться германо-польские отношения, которые, несмотря на все старания «правительства полковников» угодить Гитлеру, так и не превратились в добрососедские. Фашисты требовали Гданьск (Данциг) и проходы через так называемый «польский коридор».

Автор довольно подробно останавливается на сложных перипетиях появления англо-французских военных гарантий Польше (явно преувеличивая роль в этом деле посла Румынии в Лондоне). Он следует избитым путем западной историографии, которая пытается изобразить гарантии, данные Англией Польше, как чуть ли пе главную причину возникновения второй мировой войны. Якобы Бек и иже с ним обманным путем вырвали у английского правительства гарантии, заверяя его, что дело еще не идет так быстро к войне. Заключение англо-польского договора весной 1939 года, по словам Мосли, означало, что Англия поддерживает самонадеянный отказ поляков вести с немцами переговоры относительно Данцига и «польского коридора».

В действительности Англия так легко пошла па предоставление Польше «гарантий», потому что не собиралась их выполнять. «Гарантии» Польше без активной поддержки Советского Союза никак не могли привести к созданию «восточного фронта» против фашистской Германии, так как Польша была слаба, а ее союзники находились далеко. Польские же правители того времени и слышать не хотели о достижении какого-либо соглашения с Советским Союзом.

Советский Союз и в этих условиях продолжал настойчиво искать пути создания коллективной безопасности в Европе. Мосли приводит свидетельства тому, какое большое впечатление произвел на здравомыслящих политиков Запада доклад И. В. Сталина на XVIII съезде Коммунистической партии Советского Союза, в котором была дана ясная оценка нависшей над Европой и всем миром опасности и четко изложены основные принципы внешней политики СССР. Поэтому, когда 17 апреля 1939 года Советское правительство внесло свои предложения о заключении договора о взаимной помощи и военной конвенции между СССР, Англией и Францией, западные державы не могли открыто отказаться от рассмотрения этого предложения. Заигрывание с фашистскими странами зашло слишком далеко. Гитлер шел своим путем, и появились признаки того, что Гитлер, прежде чем двинуться на Восток, может попытать счастья на Западе.

История политических и военных переговоров английской и французской делегаций в Москве составляет как бы вторую главную тему книги. Но раскрыта опа гораздо беднее, чем тема Мюнхена, па более бедном материале и с меньшим журналистским мастерством. Тем не менее и здесь видна вся неискренность политики западных держав, стремившихся использовать переговоры с Советским Союзом как средство давления па Германию, чтобы заставить ее пойти на соглашение с ними. Но автор не показывает, что английская и французская делегации кроме указаний затягивать переговоры как можно дольше еще имели инструкции вести работу чисто осведомительного характера, то есть побольше узнать о Красной Армии и военном потенциале Советского Союза.

Несмотря па то, что ход переговоров военных миссий в Москве дается не по известным нам опубликованным записям, их трактовка в книге Мосли и авторский комментарий показывают, что английская и французская делегации завели переговоры в тупик, пе дав ответа на главный вопрос военно-стратегического характера: каким образом будет обеспечен пропуск советских войск через территорию Польши и Румынии для того, чтобы можно было вступить в соприкосновепие с войсками агрессора и завязать с ним сражение. То, что этот вопрос не был подготовлен до отъезда делегаций в Советский Союз и его они безуспешно пытались «утрясти» с польскими руководителями уже в ходе переговоров, говорит о нежелании Англии и Франции серьезно отнестись к предложению Советского Союза, хотя у них не хватило смелости в тех условиях эти предложения отклонить «с порога».

Значительное место в книге занимает непосредственная подготовка Германии к нападению на Польшу.

И как в период угрозы Чехословакии со стороны Германии год назад, Чемберлен, Галифакс, Гораций Вильсон, Гендерсоп, Д. Кеннеди (старший) и другие деятели западных держав вновь были готовы пойти на новый Мюнхен. Через «добровольного» англо-германского посредника Далеруса и «доброго друга» английского премьера — Муссолини правительству Гитлера было сообщено, что западные державы готовы отдать Германии то, что она требует от Польши. При этом и англичане и французы старались держать эти свои действия в секрете от поляков. Они снова торговали живым телом другой страны, хотя для видимости объявляли себя ее защитниками. Франция была готова пойти на уступки некоторых колониальных территорий Италии, хотя последняя и не предъявляла своих претензий.

Кстати, о Далерусе. Этому шведскому бизнесмену, одинаково хорошо себя чувствовавшему и в обществе английских консерваторов, и в обществе нацистских заправил, в книге Мосли уделено незаслуженно много внимания. С ним буквально связываются все надежды на то, что война могла быть предотвращена, если бы Гитлер не помешал встрече Геринга с правящими кругами Англии или если бы не возникло других непредвиденных обстоятельств. Далеруса в западной литературе нередко изображают этаким бескорыстным идеалистом-утопистом, поборником мира и ангелом-хранителем спокойствия в Европе. А ведь в сущности все его вояжи были направлены на завершение сговора между двумя империалистическими группировками, и прежде всего на торпедирование советско-германского договора о ненападении, разрушившего попытки империалистических стран оставить Советский Союз после срыва московских переговоров в положении международной изоляции. Фашистская Германия под прикрытием переговоров через Далеруса тем временем спешно заканчивала последние приготовления к агрессии против Польши. Гитлер нашел, что более удобного момента для решения проблемы «жизненного пространства» ждать не надо. Жребий был брошен. И пока Далерус демонстрировал в Лондоне вырванный из географического атласа лист с картой, на которой были помечены минимальные территориальные претензии фашистов к многострадальной Польше, гитлеровские генералы на оперативных картах уточняли задачи своим дивизиям до самой Вислы и далее. Нападение на Польшу было перенесено с 26 августа на 1 сентября, и этот срок больше не изменялся.

Автор признает, что Англия и Франция попали в западню, которую сами себе приготовили. Он стремится найти объяснение этому в той твердости, которую якобы проявило английское правительство в последние недели перед началом войны, и в решительности остановить гитлеровскую агрессию. Галифакса и компанию он представляет этакими «джентльменами слова». Но такое объяснение явно недостаточно. Западные державы уже почувствовали, что теперь «Мюнхеном» не обойтись. Агрессивные страны стали угрожать их собственным интересам. Империалистические противоречия оказались выше симпатий и антипатий. Общественное мнение также было не в пользу нового Мюнхена. Трудящиеся Франции, Англии и других капиталистических стран активно осуждали политику дальнейшего потворствования фашизму. Англия и Франция, не намереваясь серьезно защищать Польшу, рассчитывали также, что лавина гитлеровских орд двинется через Польшу дальше на Восток и неминуемо начнется столкновение Германии и Советского Союза. Тогда исполнятся давние чаяния соглашателей, советско-германский пакт будет разорван и, наконец, возникнут условия для подлинного сближения с Германией на основе взаимопонимания. Отсюда почти трехсуточные колебания, объявлять или не объявлять войну Германии, отсюда же пошло начало «странной войны» на западных границах рейха, которая позволила фашистскому вермахту сначала разделаться с Польшей, а затем собрать силы для удара на Западе. Ведь наверняка не случайно Гитлер сказал английскому послу Гендерсону 28 августа 1939 года, что он «не обидится на Англию, если она будет

вести мнимую войну» Ч Пожелание, или, вернее, рекомендация, бесноватого фюрера было воспринято всерьез. Такая война, оказывается, устраивала обе стороны, правда, до поры до времени.

Для военного читателя несомненный интерес в книге Л. Мосли представляют страницы, на которых рассказывается о бандитских и пиратских приемах в организации гитлеровскими громилами провокаций на границах соседних стран, чтобы создать повод для вторжения армии. Особенно наглядным примером подобного рода действий является фашистская провокация на радиостанции города Глейвиц в Силезии, а также в Гданьске. Подобными приемами пользуются все империалистические агрессоры и теперь. Достаточно вспомнить организацию американской военщиной инцидентов в Тонкинском заливе, на границе КНДР, интервенции против Республики Куба и т. д.

В книге упоминаются многие имена как известных в то время политических и военных деятелей, так и второстепенных лиц, которые выступают в роли исполнителей воли лидеров. Отдельные портреты, как уже указывалось, удались автору. Прежде всего это относится к «миротворцам» и соглашателям. В определенной мере реалистично представлены некоторые деятели третьего рейха — беспринципные, завистливые, бесчестные, способные на любые подлости. Но, как нам представляется, автор доходит до абсурда, пытаясь представить Германа Геринга англофилом и чуть ли не поборником мира. Он слишком увлеченно повествует о стараниях Геринга (якобы даже наперекор Гитлеру) добиться соглашения с Англией. Очень много говорится о колебаниях Геринга в отношении немедленного втягивания Германии в войну. Естественно, у Геринга могли быть колебания, потому что он, как рейхсминистр, знал о слабой подготовке германской военной промышленности в то время к большой и длительной войне. Но после принятия решения о нападении на Польшу у него не было никаких колебаний. Он сознательно и до конца шел с Гитлером и по справедливости разделил судьбу других военных преступников Германии, осужденных после войны.

1 Ф. Гальдер. Военный дневник, т. 1, Воениздат, М.. 1968, стр. 74.

2 Л, Мосли

17

Мосли, подобно другим западным историкам, нередко всю ответственность за развязывание второй мировой войны возлагает на Гитлера и совсем слабо показывает всю фашистскую тоталитарную систему, нацистскую партию как активных проводников гитлеровских агрессивных и расистских идей.

Ограниченность Мосли проявилась и в одностороннем показе внутренних процессов, происходивших в Германии. Он, например, подробно рассказывает о развязанной гитлеровцами антиеврейской кампании, но не дает ей оценки как проявлению крайнего шовинизма и расизма, имевшего своей целью истребление еврейского населения. Внимание Мосли в основном сосредоточено на решении фашистского руководства о миллиардной контрибуции, наложенных на состоятельных евреев. В действительности пострадали не столько крупные еврейские торговцы, многие из которых откупились и уехали за границу, сколько еврейская беднота, средние слои и интеллигенция.

Вместе с тем автор лишь мимоходом упоминает о зверских расправах с политическими противниками нацистского режима. Он пишет, что основную массу заключенных гестаповских тюрем составляли бывшие члены партий левого крыла и профсоюзные деятели, но не уточняет, что главный удар гитлеровцы наносили прежде всего по коммунистам — подпольщикам и другим активным антифашистам.

Нередко автор преувеличивает значение мелких событий и фактов, являвшихся лишь эпизодами с точки зрения истории. Так, он слишком много внимания уделяет описанию генеральской оппозиции Гитлеру, хотя и признает, что она ставила перед собой очень ограниченные цели. В рядах оппозиции автор рисует нам Бека, Брау-хича, Канариса, Гальдера — то есть тех, кто верой и правдой служил фашистскому строю и был проводником его агрессивных устремлений.

Вне поля зрения Мосли оказалась экономика империалистических стран, подготавливавших войну совместными усилиями. А именно в ней кроются корни военной политики. Почти не затрагивает автор и проблемы военного потенциала стороп, соотношения сил и характеристики состояния армий. Нет в книге и анализа военнотеоретических взглядов империалистических стран, их военных доктрин и теорий.

Через всю книгу красной питью проходит идея, что главным, извечным противником Германии была Англия. Этой идеи придерживаются многие западные историки, старающиеся преувеличить роль Англии в противодействии гитлеровской Германии. Но Мосли, в отличие от «стопроцентных» апологетов англо-американской политики, сам попадает в затруднительное положение, придерживаясь вышеуказанной идеи. Он противоречит сам себе, поскольку собранный и обработанный им исторический материал разоблачает творцов политики умиротворения фашистских стран. А это в свою очередь выбивает почву из-под утверждений, что Англия была главным противником Германии.

В действительности же, как показала история, главным барьером па пути гитлеровской агрессии был Советский Союз. Он сыграл решающую роль в разгроме фашистской Германии. Но этот вопрос остался за рамками исследования Мосли.

Раскрывая грязную кухню англо-французского предательства малых стран, Мосли остается, несмотря па некий критический реализм своего повествования, в строю буржуазных историков. Не. проявляет он достаточного понимания интересов и политики Советского Союза, хотя и подчеркивает советскую инициативу в создании системы коллективной безопасности в Европе и искренность Советского правительства на переговорах с представителями западных держав. Мосли явно не разобрался в условиях и причинах, приведших СССР к необходимости подписать договор о ненападении с Германией 23 августа 1939 года.

Однако вряд ли можно ожидать большего от представителя буржуазной среды и сложившихся па Западе направлений исторической литературы.

Вместе с тем, при критическом отношении к материалам книги Леонарда Мосли, в русском переводе опа несомненно послужит расширению исторического кругозора советских читателей и более глубокому пониманию тревожных событий 1938—1939 годов.

Кандидат исторических наук полковник

П. ДЕРЕВЯНКО

ЧАСТЬ

I

КРАТКИЙ ЭКСКУРС В ИСТОРИЮ

1. Инцидент в Эгере

На рассвете 13 сентября 1938 года два чешских полицейских не спеша проехали на велосипедах по главной улице старинного судетского городка Эгер и остановились возле отеля «Виктория». Прислонив велосипеды к колонне у крыльца, они поднялись по лестнице к главному входу; пока один из них нажимал кнопку звонка, чтобы открыли дверь, второй достал из кожаного подсумка листок бумаги. Это был ордер на обыск, подписанный военным прокурором города Хеба (так чехи называли Эгер) доктором Антоном Дрияком; ордер предписывал двум полицейским произвести тщательный обыск отеля в связи с тем, что отель использовался в качестве штаба национал-социалистской партии судетских немцев и, как полагали, за последние двадцать четыре часа здесь был создан нелегальный склад стрелкового оружия.

Утро было сырое, прохладное и туманное, улицы безлюдны. «Позвони еще раз», — сказал полицейский своему напарнику, и звонок снова прозвучал внутри здания. Однако и на этот раз в доме не проявилось никаких признаков жизни, в то время как на улице вокруг здания, казалось, стало еще тише, чем обычно.

Рассерженный отсутствием ответа, первый полицейский неожиданно забарабанил огромным кулаком в дверь, а его спутник на всякий случай нащупал револьвер на поясе. В это время сверху послышался слабый скрип открывающегося окна; полицейский, перестав стучать, отступил па шаг, чтобы взглянуть наверх, откуда донесся этот звук, и в этот самый момент пуля поразила его в голову. Он медленно повернулся, рухнул на ступени и покатился на мостовую, где судорожно вздрагивал несколько секунд, потом простонал что-то невнятное и затих. В наступившей тишине было слышно тяжелое дыхание второго полицейского, который быстро сбежал по лестнице к своему велосипеду, попытался сесть на него, по не сумел и, бросив его, бегом скрылся за углом ближайшего здания. И опять наступила тишина: никаких признаков жизни внутри отеля и на прилегающих улицах. Тело чешского полицейского, распростертое па брусчатке мостовой, темнело в луже крови.

Примерно через четверть часа послышался шум открывающейся парадной двери. На крыльце отеля появился молодой мужчина в бриджах и сапогах, в рубашке цвета хаки со свастикой на рукаве. Подбежав к убитому чеху, он ногой перевернул его, снял с него пояс с пистолетом, перекинул через плечо и не спеша, самоуверенной походкой направился в отель. Неожиданный шум заставил его бегом скрыться за парадной дверью.

Это были два мотоцикла, следовавшие по улице со стороны полицейского участка к месту происшествия. Мотоциклисты в касках, с пистолетами в руках, не выключая двигателей, остановились у угла соседнего здания. Через несколько минут с шумом подъехали чешские броневики с пулеметами, наведенными на отель. Остановившись напротив здания, они внезапной очередью из пулеметов прошили ряд окон на втором этаже. Полицейский на немецком языке с чешским акцентом проговорил через мегафон: «Выходите из здания с заложенными за голову руками, и вам не причинят вреда. Если вы останетесь внутри здания, мы вас уничтожим».

В борт ведущей машины со свистом ударилась пуля. Последовала серия выстрелов из здания. Граната, брошенная из окна, упала на мостовую и взорвалась, когда один из полицейских подъехал на мотоцикле и хотел схватить ее. Полицейского и мотоцикл разнесло на куски у борта одной из бронемашин; бронемашина в одно мгновение загорелась. Все это время пулемет вел непрерывный огонь по окнам отеля.

За углами соседних зданий появились небольшие группы чешских солдат с минометами; они спокойно навели их и начали обстрел. Точность была поразительная: мины падали на крышу, некоторые попали внутрь здания через верхние окна, одна — через водонапорный бак.

Нельзя сказать, что все закончилось быстро. Стрельба продолжалась все утро, и только к полудню в одном из окон появился белый флаг. Тот самый мужчина, который утром снял пистолет с убитого чешского полицейского, вышел из дверей отеля, заложив руки за голову, пытаясь локтем протереть глаза, слезившиеся от газа. Он был одним из двух, которые остались в живых внутри здания отеля, а восемь человек, все судетские немцы, были убиты.

В числе оставшихся в живых оказался Карл Герман Франк, второй человек в руководстве фашистской партии судетских немцев. В самом конце перестрелки он выбрался через окно во дворе и скрылся в доме одного из членов партии. Оттуда его доставили в штаб партийного руководства в городе Аш, где он сообщил своему шефу Конраду Генлейну о происшедшем бое с полицией. Несмотря на то, что восемь его товарищей были убиты, Франк казался крайне довольным результатами.

Для этого у него были основания. Как и Генлейн, он понимал, что данный инцидент может оказаться именно тем, что нужно было им. «Наши товарищи, — сказал Генлейн, — пали в бою за свободу, убитые чехами, но они никогда не будут забыты. Они не могли выбрать более подходящее время». Громким голосом он вызвал в кабинет своего секретаря: «Я должен немедленно информировать фюрера. Теперь Адольф Гитлер может всему миру показать, что судетские немцы и чехи никогда не смогут жить вместе, что бесполезно продолжать переговоры, что единственное место для судетских немцев — в составе рейха!»

В тот же день донесение Генлейна о нападении па отель «Виктория» было со специальным курьером послано через чешскую границу в Байрейт и по телетайпу передано Гитлеру в Берхтесгаден. В донесении сообщалось, что чешская полиция зверски убила восемь безоружных судетских немцев.

Известие об убийстве судетских немцев для Гитлера оказалось как нельзя более кстати. 15 сентября английский премьер-министр Невиль Чемберлен вылетел из Лондона в Германию. Он собирался встретиться с рейхсканцлером, предпринимая отчаянные усилия разрешить проблему, которая теперь волновала всю Европу: как удовлетворить требования судетских немцев, живущих в Чехословакии, не ввергая Англию и Францию, а возможно, и весь остальной мир в войну с Германией.

Бой у отеля «Виктория» в городе Эгер в то сентябрьское утро 1938 года до недавнего времени почти не получал освещения в публикациях по истории. О нем упоминалось как о мимолетном инциденте. Да и почему уделять этому инциденту больше внимания, если в нем участвовало мало людей, а убито было только десять человек? Однако влияние этого инцидента на последующие события в западном мире на самом деле было и решающим, и трагичным. Говорят, что выстрел в Сараево в 1914 году послужил началом первой мировой войны. Мины, выпущенные минометами в Эгере, не вызвали второй мировой войны, однако они изменили обстановку в Чехословакии в тот критический момент, когда два государственных деятеля — Гитлер и Чемберлен обсуждали будущее этого государства^12.

В этой книге дается подробное изложение последних бурных дней мира и первых жестоких дней сражения, когда в Европе в 1939 году началась вторая мировая война. Книга не касается тех печальных событий, которые произошли в течение года накануне войны; однако чтобы правильно понять характер складывавшейся в Европе обстановки в последние мирные месяцы, необходимо кратко изложить события, предшествовавшие последним месяцам мира.

Летом 1938 года западные державы в Европе или, по крайней мере люди, управлявшие этими странами, были парализованы страхом перед одним человеком и тем, что ои мог сделать с ними. Этим человеком был Адольф Гитлер, канцлер Германии^13.

Англия все еще оставалась правительницей огромнейшей империи, какую когда-либо знал мир, обладала мощным военно-морским флотом, огромными богатствами в виде продовольствия, промышленного сырья и золота. Ее союзница Франция имела крупнейшую в Европе армию, и некоторые из ее потенциальных противников в то время даже считали, что она наиболее боеспособна. Тем не менее путем вдохновенной комбинации пропаганды, угроз и запугиваний Гитлеру удалось внушить правителям этих государств, что они против него почти беспомощны и что, если они не согласятся удовлетворить его требования, он обрушится на них с неотвратимостью лавины и раздавит их.

Вскоре после прихода Гитлера к власти в 1933 году и превращения Германии в национал-социалистское государство был небольшой период времени, когда диктатор Германии боялся мощи Британской империи; он страшился перспективы оказаться блокированным английским военно-морским флотом, отрезанным от заморских источников снабжения продовольствием и вынужденным капитулировать, как это случилось с Германией в первую мировую войну. Однако в 1935 году Италия проявила полное пренебрежение к цивилизованному миру, напав на Абиссинию — одну из немногих остававшихся независимыми страп в Африке. Этот акт агрессии итальянского диктатора Бенито Муссолини не только вызвал возмущение всех либерально настроенных людей, особенно в Англии; он также создал серьезную угрозу коммуникациям и стратегическим перспективам Британской империи. И здесь для Англии настал подходящий момент, чтобы показать, что на подобную угрозу своей безопасности она отреагирует вполне определенным образом, будучи уверенной, что английский народ согласен со своим правительством, хотя больше по моральным, чем по политическим соображениям.

Гитлер ждал, когда англичане откроют свои карты. Руководителю политического департамента министерства иностранных дел Германии барону Эрнсту фон Вейцзе-керу, прибывшему к Гитлеру с посланием, в котором итальянцы просили во временное пользование корабли для осуществления операции в Восточной Африке, фюрер сказал: «Дайте итальянцам сотню кораблей! Они вернутся обратно без повреждений. Они пройдут Суэцкий канал, по дальше они никогда не пройдут. Там их будет ждать английский линкор «Рипалс», который запросит: «Каким курсом следуете?» — «На юг», — ответят итальянцы. «О нет, вы не туда следуете, — скажут им англичане. — Вы следуете на север!» И итальянцы повернут на север».

Своему личному адъютанту и старому товарищу по первой мировой войне Фрицу Видеману Гитлер объяснял: «Если бы у меня был выбор между итальянцами и англичанами, я бы выбрал англичан. Муссолини мне ближе, но я знаю англичан по опыту прошлой войны как твердых парней. Если Муссолини думает, что он может изгнать английский флот из Средиземного моря своими силами, то он очень глубоко ошибается».

Однако Муссолини не ошибался. С помощью плохо обученного и недоукомплектованного личным составом флота (позднее один английский адмирал сравнивал его с «эскадрой бумажных лодок, которые начнут тонуть, если на них подуть») итальянцы так запугали англичан, что последние держали свои корабли в гавани, не выпуская их в открытое море. Англичане, как оказалось, могли закрыть Суэцкий канал, не оставив итальянцам никакой возможности заставить их вновь открыть его. Итальянские армии в Абиссинии оказались бы отрезанными от своих баз в Италии и растаяли бы без получаемой поддержки. Вместо этого англичане продолжали держать канал открытым, боясь репрессий со стороны Италии, и итальянские транспорты с войсками и боевой техникой, а также боевые корабли, которые в конце концов нанесли поражение Абиссинии, продолжали пользоваться каналом.

Для Адольфа Гитлера это явилось открытием; он увидел, что всесильный британский лев превратился в мышонка, и, начиная с этого момента, Гитлер все чаще стремился воспользоваться этим фактом Ч В 1936 году он приказал своим войскам занять Рейнскую зону, которая была демилитаризована союзниками по условиям Версальского договора; однако при этом он сообщил своим командующим, что операция по занятию рейнской демилитаризованной зоны будет немедленно отменена, если последует приказ о мобилизации в английских военно-морских силах и сосредоточении сил флота. Ничего подобного англичане не предприняли, и это еще больше усилило подозрения фюрера относительно подлинного характера «болезни» англичан. 4 февраля 1938 года Гитлер осуществил реорганизацию своих вооруженных сил и объявил себя верховным главнокомандующим. Спустя неделю он вызвал на совещание в Берхтесгаден канцлера Австрии Курта фон Шушнига и начал запугивать его, угрожая ему наказанием за попытки пресечь национал-социалистскую агитацию в своей стране. Шушниг принял ультиматум Гитлера, в результате чего нацисты в Австрии получили значительную свободу действий, а через месяц, когда Шушниг объявил о проведении плебисцита

1 Британское правительство больше беспокоилось о сохранении фашистского режима в Италии, чем о судьбе эфиопского народа. Черчилль писал правительству, что «разгром Италии был бы ужасным событием». (W. Churchill. The Second World War. Vol. 1, London, 1955, p. 36.) По свидетельству английского дипломата Уолтерса, в Форин Оффисе считали, что «поражение Муссолини приведет к победе коммунизма в Италии». (F. Walters. A History of League of Nations, Oxford, 1952, p. 673.)

Единственной страной, решительно выступившей в защиту Эфиопии, был Советский Союз, который потребовал от Лиги Наций, чтобы она полностью использовала предоставленные ей права для осуждения и пресечения итальянской агрессии. «Единство действий, — говорил советский представитель на одном из заседании Совета Лиги, — является важнейшим средством ликвидировать конфликт, возникший на почве стремления к колониальной экспансии, грозящей территориальной целостности и национальной независимости одного из членов Лиги, представляющий опасность для всего человечества. Оно же может послужить залогом скорейшего осуществления коллективной безопасности — необходимой системы, предупреждающей дальнейшие попытки с чьей бы то ни было стороны нарушить общий мир...» (Внешняя политика СССР. Сборник документов, т. IV (1935 — июнь 1941 г.), Гос-политиздат, М., 1946; стр. 59, 65, 68; История внешней политики СССР, т. I, Госполитиздат, М., 1966, стр. 297—298). — Прим. ред. с целью дать народу возможность выбора в вопросе об автономии, Гитлер ввел свои войска в Австрию и с триумфом въехал в Вену. Тем самым он взял под контроль немецкого рейха первую независимую страну в Европе, уверенный, что ни Англия, ни ее французский союзник не пойдут дальше слабых протестов. И действительно, они стыдливо бездействовали, в то время как ударные войска нацистов хозяйничали в Вене, в то время как по всей Австрии начались убийства и избиения, в то время как нацисты хватали евреев и демократов и сгоняли их в концентрационные лагеря 1.

Чего же боялись Англия и Франция, оставаясь все еще богатыми и мощными державами?

Рядовые англичане и французы как раз ничего не боялись. Они наблюдали за ростом нацистского движения в Германии, и им не нравилось то, что они видели. Они читали сообщения о преследовании мужчин, женщин и детей по расовым и политическим причинам; они впервые услышали разговоры о концентрационных лагерях; в кинохронике они видели и слышали развязных нацистских руководителей, которые хвастались и угрожали. Отношение рядовых граждан Англии и Франции к нацистам характеризовалось отвращением к ним и смутным подозрением, что подобные люди в недалеком будущем станут прямой угрозой их жизни и спокойствию и их придется потом усмирять.

Только Советский Союз выступил с протестом против агрессивных устремлений фашистской Германии. В официальном заявлении Советского правительства от 17 марта 1938 года, направленном Англии, Франции, США и Чехословакии, содержалась четкая, принципиальная оценка действий Германии в отношении Австрии как вооруженного вторжения в эту страну и насильственного лишения австрийского народа его независимости. Правительство СССР обращало внимание западных держав на их ответственность за судьбы мира и предлагало немедленно принять меры для коллективного пресечения агрессии. Советское заявление заканчивалось следующими словами: «Завтра может быть уже поздно, но сегодня время для этого еще не прошло, если все государства, в особенности великие державы, займут твердую недвусмысленную позицию в отношении проблемы коллективного спасения мира». (Новые документы по истории Мюнхена. Госполитиздат, М., 1958, стр. 22.) Несмотря на очевидную важность и необходимость предложенных Советским Союзом мер, они не были приняты западными державами. — Прим. ред.

Запуганными оказались многие из числа избранных руководителей Англии и Франции. Начавшаяся паника лишила министров западных правительств способности мышления. Во Франции в итоге ряда политических кризисов к власти пришло промежуточное правительство во главе с Эдуардом Даладье, не обладавшим вдохновением политиком, к тому же страдавшим пристрастием к спиртным напиткам. Однако для его правительства главная опасность заключалась в неустойчивости власти. Наиболее влиятельный пост в правительстве — пост министра иностранных дел — Даладье под политическим давлением был вынужден отдать Жоржу Боннэ, одной из наиболее сомнительных личностей в истории французской политики L

Люди, дрожавшие от страха перед Германией в каждой из этих стран, составляли, как их можно было назвать в те дни, «правящие классы»: это знатные дамы и господа с состоянием или положением в обществе, которые, независимо от того, входили они в состав правительств или нет, являлись членами правящего класса и знали, как использовать свое влияние. Во Франции эта клика была полностью заражена коррупцией и пораженчеством; мучимые кошмарами угрозы со стороны нацистской Германии и опасностью коммунизма внутри своей страны, многие из них все более склонялись к поиску компромисса с Германией в надежде, что с помощью соглашения с национал-социалистами можно будет задушить угрозу красной революции. У этих людей не было веры ни в самих себя, ни в свой народ, и, чем сильнее Германия оказывала давление, тем больше они были склонны, подобно страусу, прятать свою голову под крыло в надежде, что опасность минует их. И хотя французская армия все еще считалась самой мощной в Европе, а Франция была

1 Как заметит читатель, в книге, несмотря на ряд объектив ных оценок событий 1935—1938 годов, прослеживается тенденция «большую долю вины» за политику умиротворения отнести на счет Франции и меньшую — на счет Англии, представить Чемберлена как деятеля, якобы стремившегося к «миру на континенте». По существу, ничего не говорится о поощрении фашистских агрессоров со стороны США. Автор книги умалчивает, что в те годы политика так называемых западных «демократий» в первую очередь определялась их стремлением любой ценой изыскать пути сговора с фашистскими агрессорами на почве общих антисоветских интересов. — Прим. ред.

связана серной союзнических договоров, направленных па то, чтобы оградить себя именно от той угрозы, которую представляла гитлеровская Германия, настроение правящей верхушки отличалось крайним пораженчеством и неверием в свои силы. Между тем ответственность за защиту своей страны, за сохранение мира и стабильности в Европе эти люди переложили на своего главного союзника — Англию.

За год до этого премьер-министр Невиль Чемберлен заменил Стэнли Болдуина на посту главы партии консерваторов, а для такого трудного времени, какое складывалось теперь в Европе, вряд ли можно представить себе более неудачную кандидатуру. Англии нужен был лидер, сознававший свою роль и обладавший решительностью, способный сплотить английский народ, доведя до его сознания всю опасность, которая возникала. Среди членов правящей партии консерваторов в парламенте имелась только небольшая группа, понимавшая всю остроту создавшегося для Англии положения и настаивавшая па осуществлении программы быстрого перевооружения в своей стране и на твердой и позитивной англо-французской политике в отношении германского и итальянского диктаторов. Главным в этой группе консервативных парламентариев был Уинстон Черчилль. Невиль Чемберлен пе любил Черчилля и решительно отказался ввести его в состав своего кабинета. Он предпочитал держать вне своего правительства любого, кто считал национал-социализм проклятьем, а войну с Германией — неизбежной.

Английские историки по-разному изображали Невиля Чемберлена: то как введенного в заблуждение государственного деятеля, то как жертву обстоятельств, то как гибельного политического простака. Но все они при этом добавляли, что он стремился сделать все как можно лучше. Одпако факты показывают, что вряд ли подобные эпитеты характеризуют Чемберлена.

Как это часто бывает в практике английской политики, Чемберлен пришел к руководству партией скорее вследствие своей посредственности, чем каких-либо блестящих успехов. Его отец Джозеф Чемберлен был известным государственным деятелем викторианской эпохи, а его сводный брат был в двадцатых годах выдающимся министром иностранных дел; однако Невиль, как однажды заметил один из его политических противников, обла-30

дал такими качествами, которые позволили ему стать «мэром Бирмингема в скверный год»

Чемберлен не считал перевооружение Англии необходимым, он верил, что мира можно добиться скорее посредством разумных переговоров, чем военной силой. Впоследствии Уинстон Черчилль писал о той борьбе, которую вел министр иностранных дел в правительстве Чемберлена Антони Иден, чтобы убедить премьер-министра в необходимости создать решительный фронт на пути диктаторов. «Идена все более беспокоило наше медленное перевооружение, — писал Черчилль. — 11 ноября 1937 года он имел беседу с премьер-министром и пытался довести до его сознания свои опасения. Мистер Невиль Чемберлен отказался его слушать. Он посоветовал ему «идти домой и принять аспирин».

Удивительным было изменение, которое произошло в характере Невиля Чемберлена после того, как в 1937 году он стал премьер-министром. Пока он был министром правительства или членом кабинета, коллеги находили его застенчивым и сдержанным, всегда готовым выслушать мнения своих экспертов, соблюдавшим строгое невмешательство в дела других ведомств. В определенной степени и на посту премьера он продолжал действовать в таком же духе, когда дело касалось внутренних проблем; однако вскоре стало обнаруживаться, что любимой сферой деятельности в правительстве для Чемберлена являлась внешняя политика, в которой он считал себя более способным руководителем, чем тогдашний министр иностранных дел. Он был убежден, что до его назначения премьер-министром профессиональное руководство британской внешней политикой плохо представляло себе свои задачи и было неправильно ориентировано и что в этом повинны главным образом профессионалы, которые давали советы министру иностранных дел по тем или иным вопросам внешней политики. Чемберлен, как это очень скоро стало очевидно, полагал, что только «свежий подход» к фашистскому режиму в Европе может привести к договоренности демократических режимов с ним и тем самым обеспечить мир на континенте; он дал ясно понять, что в Форин Оффисе имелись сотрудники, которые мешали осуществлению такой политики.

1 Бирмингем, промышленный центр средней Англии, был вотчиной Чемберленов. — Прим. авт.

По мнению Чемберлена, наиболее сильное и вредное влияние на политику Англии в Европе оказывал постоянный заместитель министра иностранных дел Роберт Ванситарт, профессиональный дипломат. Для Чемберлена он был слишком профранцузски и слишком антинемецки настроен. Премьер-министр решил, что Ванситарту нужно уйти со своего поста, и по истинно английской традиции последний был «выкинут вверх», на должность главного дипломатического советника английского правительства, то есть на должность с громким названием, но без какой-либо реальной власти. Ванситарта сменил Александр Ка-доган, человек менее откровенный, который во всяком случае с большей симпатией относился к политике Чемберлена, направленной на установление взаимопонимания с диктаторами.

Можно было бы обойтись и без перевода Ванситарта на бесполезную должность советника правительства по внешней политике, если бы министром иностранных дел тогда не был Антони Иден, один из наиболее популярных молодых политических светил того временя. Иден отчетливо осознавал надвигавшуюся на Европу опасность п был убежденным сторонником решительного противодействия как Гитлеру, так и Муссолини. Ванситарт придерживался иной точки зрения: он был уверен, что угроза миру в Европе исходит из Германии, что руководителей итальянского фашизма следует умиротворять для того, чтобы перетянуть Италию на сторону демократий в неизбежной войне с нацизмом. Поэтому он был готов простить Муссолини его нападение на Абиссинию, в то время как Иден страстно выступал против такого попустительства. В этом вопросе два ответственных руководителя Форин Оффиса круто разошлись во мнениях. Когда Чемберлен решил удалить Ванситарта из Форин Оффиса, возражения Идена против отстранения человека, столь хорошо разбирающегося в международной обстановке, могли бы заставить премьер-министра отказаться от такого решения, ибо это была первая демонстрация его силы и он не был уверен, что это его решение пройдет. Однако, когда Иден воздержался от активного вмешательства и позволил без боя удалить своего ответственного сотрудника, Ванситарт заметил ему замогильным голосом: «Следующим будете вы». И действительно, следующим оказался Иден.

Поэтому нетрудно понять антипатию, которая существовала между Невилем Чемберленом и его министром иностранных дел. До избрания в парламент Чемберлен медленно продвигался по служебной лестнице, и в парламент он попал не без помощи семьи уже в довольно зрелом возрасте — в сорок девять лет. Иден же пришел в парламент в возрасте двадцати шести лет, а в тридцать восемь лет он уже был министром иностранных дел.

Италия явилась одним из главных вопросов, в котором обнаружились расхождения во мнениях между двумя этими деятелями. Чемберлен утверждал, что Бенито Муссолини — очень сильный фактор в европейской политике и Англии следует сделать все возможное, чтобы умиротворить его и удовлетворить его требования; Иден считал, что Муссолини просто бумажный тигр. В своем стремлении удовлетворить требования Муссолини Чемберлен был готов идти даже на то, что не разрешил Фо-рип Оффису заявить протест в связи с потоплением английских кораблей в Средиземном море итальянскими подводными лодками во время гражданской войны в Испании, чтобы не оскорбить итальянцев. Он считал, что у него «особые отношения» с диктатором Муссолини, так как этот итальянец и сводный брат Чемберлена Остин в двадцатых годах были очень близкими друзьями. Свою свояченицу он направил в Рим с дружественным посланием, обещая, что его правительство вскоре начнет обработку общественного мнения в Англии и признает захват Абиссинии Италией. Об этом послании он не поставил в известность ни Идена, ни кого-либо еще в Форип Оффисе.

Этот факт был достаточно серьезным, однако шаг, предпринятый Чемберленом в начале 1938 года, оказался куда более серьезной ошибкой в глазах тех, кто надеялся мобилизовать весь мир против нацистской угрозы. Английские дипломаты всегда мечтали вовлечь правительство США в свои конфликты в Европе, надеясь, что это помогло бы развеять американский изоляционизм и получить из Америки для европейских демократий материальную, если не военную, помощь в случае возникновения войны в Европе. В 1938 году, когда европейцы ссорились между собой, Америка всячески подчеркивала свое желание оставаться по ту сторону Атлантики и не вмешиваться в дела Европы Исключение составлял президент Рузвельт, хотя он тоже не хотел оказаться вовлеченным в события в Европе (по политическим соображениям это было бы неразумным для него и его демократической партии), но его волновала угроза национал-социализма и фашизма и он не мог отказаться от надежды выступить в качестве посредника в спорах между державами Старого Света [14] [15].

12 января 1938 года Рузвельт направил послание английскому правительству (он собирался затем направить аналогичные послания и правительствам других стран), предложив созвать конференцию, в которой приняли бы участие и Соединенные Штаты Америки. На этой конференции предлагалось рассмотреть политические цели и претензии определенных европейских стран — подразумевались главным образом Германия и Италия — и выяснить, будут ли эти «голодные державы» удовлетворены равным с другими державами доступом к мировым источникам сырья. Послание президента с предупреждением рассматривать его как совершенно секретное, пока не будет получена точка зрения английского правительства по затрагиваемому в послании вопросу, было вручено английскому послу в Вашингтоне Рональду Линдсею заместителем государственного секретаря Самнером Уэл-лесом.

Важность такого послания Рузвельта совершенно очевидна. Накопец-то Соединенные Штаты, чей конгресс был так решительно настроен сохранять свой нейтралитет в европейских раздорах и чей изоляционизм^16 подчеркивался еще более решительно, чем когда-либо в 1938 году, теперь собирались через своего президента вмешаться в политические раздоры, которые разделили Европу на демократии и тоталитарные державы. Конечно, это было только начало, но оно оставляло надежду, что Америку можно будет потом убедить активно включиться в европейские дела.

Увы, этот предвестник надежды для Англии не мог прибыть сюда в более неудачное время. Антони Иден, который сразу понял бы всю важность этого послания, находился на Французской Ривьере, где совещался с Уинстоном Черчиллем и бывшим премьер-министром Ллойд-Джорджем — двумя страстными противниками Чемберлена. В отсутствие министра иностранных дел письмо президента было направлено прямо премьер-министру, который прочитал его и не оценил всей его важности; в свою очередь он переслал письмо новому постоянному заместителю министра иностранных дел Кадогану с указанием, чтобы последний вместе с главным советником премьер-министра Горацием Вильсоном рассмотрел содержание письма.

Хотя его имя было известно очень немногим, к 1938 году Гораций Вильсон стал значительной фигурой в кругах правительства. В прошлом служащий министерства труда, где он стал экспертом на переговорах с профсоюзными деятелями, Вильсон впервые установил контакт с Чемберленом, когда последний был министром финансов, а работая вместе в Оттаве во время конференции по таможенным тарифам в 1934 году, они превратились во взаимных обожателей. «По пути на конференцию мы оба в море страдали от морской болезни, — говорил Гораций. — Это пас и связало». Он был одним из главных советников премьер-министра Болдуина, а когда последнего заменил Чемберлен, Вильсон был оставлен на своем посту на Даунинг-стрит Ч Вскоре он уже стал основным источником советов, на которые полагался Чемберлен; в газетах Вильсона называли «серым преосвященством в фетровой шляпе»[17] [18]. Как и его шеф, он не говорил ни на одном иностранном языке, редко выезжал за пределы Англии, встречался с очень немногими иностранцами и не имел никакого опыта работы в дипломатической сфере. «Но какое это имеет значение? — говорил он позднее. — Иностранцы такие же люди, как и профсоюзные деятели. Чемберлен был практичным человеком, и я был практичным человеком. Что нам еще было нужно?»

Теперь в руках этого человека находилась судьба послания президента Рузвельта. И дело не в том, что, как и его шеф, Вильсон не был согласен с политикой Идена и подозревал, что министр иностранных дел с радостью примет предложение президента. Такая конференция, какую предлагал созвать Рузвельт, во всяком случае только помешала бы осуществлению тех планов восстановления дружественных отношений с фашистской Италией, которые Вильсон и Чемберлен вели втайне от Идена и других членов кабинета.

По совету Вильсона Чемберлен приказал Кадогану послать Рузвельту ответ с отклонением его предложения на том основании, что у него, Чемберлена, имеются свои, значительно более плодотворные перспективы. Кадогану было дано указание ничего не сообщать ни Идену, ни другим членам кабинета о послании президента и ответе на него. Кадоган еще раньше отчаянно пытался связаться по телефону с министром иностранных дел и отправил ему с курьером копию послания президента, однако курьер прибыл в Марсель спустя пять минут после того, как Иден выехал оттуда поездом. И министр ничего не знал о случившемся до 15 января, пока не прибыл в Фолькстаун, где его и ожидал Кадоган со скверной новостью.

На следующее утро разъяренный Иден ворвался в кабинет Горация Вильсона на Даунинг-стрит, 10.

«Проклятый глупец! — закричал Иден. — Понимаете ли вы, что наделали?»

Гораций Вильсон с ледяным спокойствием взглянул на Идена:

«Прошу прощения, министр. Что-нибудь сделано неправильно?»

«Послание Рузвельта! — сказал Иден. — Вы убедили премьер-министра отклонить предложение Рузвельта! Как вы посмели? Неужели вы не понимаете, насколько важно для пас было принять его предложение?!»

«А, вот что, — ответил Вильсон. — Я уверен, вы не стали бы принимать всерьез это предложение, министр, не правда ли? Да это сущий пустяк, знаете ли, сущий пустяк».

Затем Иден направился к премьер-министру и заявил об уходе в отставку, если Чемберлен не отменит своего решения и не согласится с предложением Рузвельта.

«Но вы не можете подать в отставку, мой дорогой Антони, — вкрадчиво ответил Чемберлен. — Президент специально просил, чтобы все факты, связанные с его посланием, были сохранены в тайне».

Уинстон Черчилль писал: «Было ясно, что нельзя обосновывать отставку министра иностранных дел отказом премьер-министра на предложение президента. Господин Рузвельт действительно шел на большой риск, привлекая Соединенные Штаты к участию в событиях в Европе, где тучи все более сгущались. Сторонники изоляционизма подняли бы невообразимый шум, если бы хоть какая-нибудь информация об этом предложении президента дошла до них. С другой стороны никакое иное событие не отсрочило бы войну, как появление Соединенных Штатов в круговороте европейских страхов и угроз. Для Англии это было почти вопросом жизни или смерти. Никто не может ретроспективно определить влияние такой конференции на ход событий в Австрии и позднее в Мюнхене. Мы должны рассматривать отклонение предложения президента как потерю последней слабой

возможности избавить мир от тирании другими средствами, без войны».

Именно рукой Чемберлена, говорит Черчилль, англичане отмахнулись от такой возможности, и от такого решения «даже теперь захватывает дух. Сегодня невозможно даже представить себе умонастроения человека, которые позволили бы ему сделать такой шаг».

Однако к этому времепи и Чемберлен и Вильсон пришли к решительному убеждению, что Иден должен уйти с поста министра иностранных дел. Спустя три недели они вдвоем разработали план отстранения Идена. Это был поразительный пример бесчестности Чемберлена.

После возвращения из Франции (он ездил в Париж для консультаций с французским правительством) Идеи неоднократно пытался выяснить у итальянского посла в Лондоне графа Дино Гранди, как Муссолини реагировал на давление нацистов на Австрию. Однако в соответствии с указаниями, полученными от дуче, Гранди уклонялся от ответа на такие вопросы. 10 февраля Иден встретился с итальянским послом, но при этом присутствовал и Чемберлен, который делал все возможное, чтобы разговор касался только вопроса о восстановлении дружественных отношений между Англией и Италией. 15 февраля было объявлено, что канцлер Шушниг согласился удовлетворить требования Гитлера и что главный агент нацистов в Австрии Артур Зейсс-Инкварт будет введен в состав правительства Австрии. Это была серьезная уступка, откровенно угрожавшая независимости Австрии, и Иден хотел, как никогда ранее, выяснить, как на это будет реагировать Италия, которая всегда выступала в поддержку австрийского суверенитета. Однако Гранди уклонился от встречи по столь опасному вопросу и уклонялся до тех пор, пока Чемберлен не приступил к осуществлению своего тайного плана.

И вот эмиссар Чемберлена — неразборчивый в средствах член консервативной партии сэр Джозеф Болл, занимавшийся устройством всяких сомнительных дел, встречается с Гранди и просит его дать согласие на встречу с Иденом, «так как встреча состоится на Даунинг-стрит и сам премьер-министр будет при этом присутствовать». Эмиссар проинструктировал посла, в каком направлении следует вести беседу. Посол, проницательный и обаятельный итальянец, понял, что его используют 38

в качестве пешки, однако с удовольствием взялся за исполнение предоставленной ему роли, поскольку с отставкой Идена из английского кабинета был бы удален один из самых сильных противников фашистской Италии.

Эта встреча состоялась 18 февраля и прошла именно так, как задумал ее Чемберлен. Все, чего он хотел от итальянского посла, сводилось к заверениям, что его личные «дружественные» отношения с Муссолини и с фашистским правительством в Риме приведут к лучшим результатам, чем те, которых добивается Иден, а Иден прямо дал понять, что дуче должен сделать определенный жест: вывести итальянских добровольцев из Испании, прежде чем Англия начнет с ним переговоры.

Поэтому Гранди охотно согласился на встречу. Целью встречи была открытая демонстрация того, что Невиль Чемберлен решительно настроен взять на себя функции министра иностранных дел, что, активно вмешавшись в эту сферу деятельности, он приобрел друзей и оказывал влияние на политику своих противников и что Идену следовало бы смириться со вспомогательной ролью, которая ему впредь будет отводиться. Со стороны премьер-министра это был хитрый ход: не зная характера диктаторов, он, по крайней мере, хорошо понял характер своего министра иностранных дел. Иден ушел с этой встречи обозленный и униженный. Он глубоко презирал приемы, с помощью которых Чемберлен начинал обходить его и принимать внешнеполитические решения без предварительного с ним обсуждения, и был особенно оскорблен тем, что премьер-министр сделал это во время беседы с послом иностранной державы.

Гранди докладывал своему министру иностранных дел графу Чиапо: «Чемберлен, адресуя свои вопросы непосредственно мне, на самом деле ожидал от меня не большего, чем тех подробностей и определенных ответов, которые были бы ему полезны как доводы против Идена. Это я сразу же понял и, естественно, в своих ответах стремился снабдить Чемберлена такой аргументацией, которая, по моему мнению, могла быть полезной для достижения его цели. Нет сомнения, что в этой связи установленные ранее контакты между мной и Чемберленом оказались очень ценными».

События развивались по замыслу Чемберлена. На следующий день на заседании кабинета Антони Иден подал в отставку. Для Англии было бы лучше, если бы он оставался на своем посту и продолжал борьбу. Как отмечал впоследствии сотрудник Форип Оффиса Уильям Стрэнг, который тесно сотрудничал с Иденом, «справедливости ради следует отметить, что Чемберлен пе был достаточно опытен в иностранных делах, ранее не соприкасался с дипломатической деятельностью, не вполне осознавал, что он делал, а его наивная уверенность в своих суждениях и вера в свою силу убеждения и успехи оказались некстати». Однако для того, чтобы восстановить свое положение в кабинете, Идену пришлось бы сплачивать вокруг себя других членов кабинета. К сожалению, не в характере Идена было вставать во главе бунтовщиков внутри или вне кабинета, и он подал в отставку.

Чемберлен своим официальным отношением к отставке Идена полностью обвел вокруг пальца всех остальных членов кабинета; они считали, что премьер-министр с большой неохотой расстается со своим министром иностранных дел, и только спустя многие годы они узнали правду.

2. Пророки Армагеддона

Идена заменил бывший вице-король Индии лорд Эдвард Галифакс. Невиль Чемберлен не мог пожелать себе лучшего слуги.

Здесь нужно еще раз подчеркнуть тот страх, который вызывал трепет в сердцах представителей правящих классов Англии и Франции, когда они рассматривали угрозу, нависшую со стороны нацистской Германии. Следует сразу же сказать, что Невиль Чемберлен не боялся ни Германии, ни Адольфа Гитлера; с его точки зрения, для страха не было никаких оснований. Путем соответствующих переговоров с Гитлером можно прийти к соглашению.

Главным препятствием была Чехословакия. Эта среднеевропейская страна, граничившая на северо-западе и юго-западе с Германией, на севере и востоке — с Польшей, на юге — с Австрией, Венгрией и Румынией, после первой мировой войны была создана по Версальскому договору из остатков Австро-Венгерской империи. Основную часть населения составляли чехи и словаки, насчитывавшие почти десять миллионов человек. Однако на территории Чехословакии находилось почти два с половиной миллиона так называемых судетских немцев, свыше миллиона поляков, мадьяр и румын, живших национальными группами. После оккупации Австрии Германией очень скоро стало ясно, что, осуществляя свою политику «собирания немецких братьев в пределы рейха», Гитлер обратит свой взор на Судеты и потребует включения Судетской области в состав новой Германии.

Однако с давних времен у Чехословакии был пакт о взаимной помощи с Францией и такой же договор с Россией, заключенный несколько позже. Кроме того, Великобритания была союзницей Франции и имела обязательство присоединиться к Франции, если последняя окажется вовлеченной в войну.

Чемберлену и его советникам такое положение дел, чреватое всякими неожиданностями, казалось опасным. На этом фоне понятны слова Горация Вильсона, сказавшего, что Чехословакия существует, чтобы создавать затруднения для великих держав.

«Это вообще нереальное государство, — говорил он. — Оно было создано в силу необходимости выполнения Версальского договора». Это мнение характеризует точку зрения правительства Чемберлена и его решимость игнорировать факт существования Чехословакии. Гитлер со своей стороны хорошо понимал, что такое антипацист-ское и исключительно хорошо обеспеченное государство, располагающее сильной армией и могучими укреплениями вдоль границы с Германией, представляет собой «авианосец противника», который всегда угрожал бы тылу Германии, если бы Гитлер решился напасть на Англию и Францию.

Неприязнь Гитлера к чехам переросла в ненависть во время так называемого «майского кризиса» 1938 года \

1 «Майский кризис» разразился вследствие намерений гитлеровцев осуществить в мае 1938 года вторжение в Чехословакию. Однако события развернулись иначе, чем рассчитывали гитлеровцы. Их наглые действия вызвали в Чехословакии взрыв возмущения. Народ выразил твердую решимость с оружием в руках защищать родину. Он знал, что может полностью рассчитывать на помощь Советского Союза. Опираясь на патриотический подъем народа, чехословацкое правительство объявило о призыве резервистов и приказало войскам занять оборонительные рубежи. Франция заявила о поддержке Чехословакии.

Гитлеровцы дали отбой. «Майский кризис» завершился для когда вследствие песовершенства разведки или интриг обеспокоенные чехи решили, что на них готовится нападение, и привели армию в боевую готовность. Английский посол в Берлине Невиль Гендерсон посетил министра иностранных дел Германии Риббентропа, чтобы выразить свою обеспокоенность складывавшейся обстановкой. Вышедший из себя Риббентроп заявил, что разговоры о кризисе являются «полнейшей бессмыслицей». Но это было не совсем так: просто в то время Германия еще не разработала планы нападения на Чехословакию.

На совещании с высшими руководителями рейха 28 мая Гитлер превратил предварительные расчеты по вторжению в Чехословакию в твердые планы. «Раздавить Чехословакию военной силой в ближайшее будущее — вот мое непоколебимое решение», — заявил он.

Чемберлен всерьез воспринял «майский кризис», хотя и считал это ссорой в далекой стране между народами, о которых он знал очень немногое. Он резко осуждал эту шумиху, поднятую вокруг чехословацкого вопроса в демократических странах по поводу якобы немецкой угрозы нападения. Его антипатия к чехам усилились летом 1938 года. Слухи о том, что правительство Чемберлена собирается предать чехов, дошли через чешского посла в Лондоне Яна Масарика до президента Чехословакии Эдуарда Бенеша. Президент часто разговаривал по телефону со своим послом, и, казалось, оба были исключительно уверены, что если кто их и подслушивает, то ничего не поймет, поскольку они разговаривают по-чешски. Во время этих разговоров они не стеснялись в оскорбительных выражениях в адрес Чемберлена, Вильсона и Ген-дерсопа. Контрразведывательная служба Геринга подслушивала эти телефонные разговоры и передавала их содержание в Лондон, где первый секретарь немецкого посольства Тео Кордт по указанию из Берлина передавал их Горацию Вильсону.

них политическим провалом. Автор книги ошибочно считает, что «майский кризис» был результатом «несовершенства разведки или интриг». После окончания войны подготовка фашистской Германии к вторжению в Чехословакию в мае 1938 года была подтверждена документально. Об этом, в частности, свидетельствует запись беседы Гитлера с Кейтелем в Берлине 21 апреля 1938 года —* план операции «Грюн». —Прим. ред.

Объективный человек, профессиональный специалист по иностранным делам мог нс придать особого значения словесным вольностям. Но не таков был Чемберлен. Срочно посланный запрос в Форин Оффис требовал дать объяснения, почему телефонные разговоры чехов не контролируются соответствующими службами Англии. Выяснилось, что они контролировались, однако в Форин Оф-фисе сочли благоразумным об этом не докладывать. В итоге Гораций Вильсон резко отчитал соответствующих сотрудников министерства, предупредив их, чтобы в будущем они не проявляли подобной скрытности. Радиостанции Британской радиовещательной корпорации получили указание взять более резкий тон в отношении чехов, а секретарь по печати Форин Оффиса, известный своим скептическим отношением к политике Чемберлена — Вильсона, был смещен со своего поста и направлен в Афины.

Между тем французские гарантии целостности Чехословакии оставались незыблемыми, и если бы Гитлер напал на Чехословакию с целью присоединить к рейху Судетскую область, Франция в силу взятых обязательств должна была начать войну против Германии и Англия неизбежно оказалась бы втянутой в нее. Это было, как однажды Чемберлен сказал Вильсону, смешное положение, которого следовало избежать любой ценой. Но какой?

Именно здесь страх пришел на помощь английскому премьер-министру, а четыре человека — один француз и три американца — случайно оказались на его стороне. В августе во французское посольство в Берлине пришло известие из Парижа, что командующий военно-воздушными силами Франции генерал Жозеф Выолемеп получил приглашение посетить Германию в качестве гостя германских ВВС. Это был бы ответный визит на недавнее посещение Франции генералом Мильхом, вторым после Геринга лицом в германских военно-воздушных силах.

Сама идея поездки Вьюлемена в Германию вызвала некоторое оцепенение среди французов в Берлине. Это сообщение особенно сильно встревожило военного атташе генерала де Жеффрие и его молодого помощника капитана Поля Стэлена. Они очень хорошо знали, что немцы уже подготовили для прибывающего шефа французских военно-воздушных сил тщательно разработанную демонстрацию воздушной мощи Германии, которая наверняка

нагонит страх на француза. И она действительно нагнала страх.

Беда заключалась в том, что, будучи отличным авиатором и человеком честным и прямым, генерал Вьюле-меп не обладал ни должным характером, ни должным постоянством, чтобы стоять во главе руководства военно-воздушными силами. И, что еще более важно, он никак не мог даже для себя определить, какую роль призваны играть бомбардировщики. В первую мировую войну Вьюлемен командовал одной из эскадрилий бомбардировщиков французской авиации и летал через западный фронт на бомбардировки оккупированных немцами Эльзаса и Лотарингии и огромных немецких арсеналов в Руре. Во время одного из таких рейдов его эскадрилья сбросила серию бомб на огромную палатку, в которой как раз давал представление цирк и где находилось много детей. Пропагандисты кайзеровской Германии стали изображать Вьюлемена как убийцу детей. Его друзья считали, что, терзаемый угрызениями совести, он воспринимал обвинения как совершенно доказанные. После этого случая он начал думать о самолете-бомбардировщике как о чудовищном оружии — мысль, достойная цивилизованного человека, однако едва ли полезная для него в роли главнокомандующего военно-воздушными силами.

То, что Вьюлемену показали во время его турне по Германии, должно было сначала вызвать у него тревогу, а затем — прогрессирующий ужас. Турне началось с посещения авиационных заводов Мессершмитта и Хейнкеля, где с конвейера сходили истребители, истребители-бомбардировщики и бомбардировщики, а кульминацией турне явилось посещение экспериментального центра по тактике ВВС в Барте, на Балтике, где в течение трех часов бомбардировщики и пикировщики с внушительной точностью вдребезги разносили серию зданий и движущихся целей. Каждый разрыв бомбы должен был оставлять шрам на нервной системе и в сознании Вьюлемена.

Перед самым отъездом французского генерала на родину главнокомандующий германскими ВВС устроил в его честь прием в роскошном охотничьем домике Ка-рипхолл, примерно в семидесяти пяти милях севернее Берлина.

Во время приема Геринг остановил Вьюлемена и, в упор глядя на него своими круглыми голубыми глазами, 44

спросил: «Господин генерал, что вы будете делать, если мы окажемся вынужденными начать войну против Чехословакии?»

Вьюлемен колебался. Посол Андрэ Франсуа-Понсэ и капитан Стэлен были рядом и внимательно смотрели на него. И тогда он твердо сказал: «Франция остается верна своему слову».

Геринг выглядел удивленным, Франсуа-Понсэ успокоившимся, а Стэлен подумал, что слова эти прозвучали без какой-либо убежденности. Да в сказанном и не было никакой убежденности. Уже в автомашине, на обратном пути во французское посольство, Вьюлемен говорил послу и Стэлену, что после всего им здесь увиденного он пришел к убеждению, что в случае войны французские военно-воздушные силы за пятнадцать дней будут полностью уничтожены. Вернувшись во Францию, он продолжал горько причитать по этому поводу, и одним из тех, кто прислушался к его причитаниям, оказался премьер Эдуард Даладье, уже собиравшийся отбыть в Мюнхен.

«Визит генерала Вьюлемена не мог быть совершен в более неподходящее время, — говорил Стэлен впоследствии. — Немцы предприняли все, чтобы произвести огромное впечатление, приоткрыв завесу над размерами и качеством своего авиационного перевооружения. И они достигли своей цели, а мнение Вьюлемена оказало большое влияние на решения нашего правительства».

Именно в атмосфере таких настроений на сцене появился Чарльз Линдберг, который еще больше усилил страхи ’. Этот знаменитый летчик вот уже на протяжении нескольких лет пытался убедить западные демократии, что военно-воздушные силы Германии являются непобедимым средством разрушения. Эти утверждения звучали даже тогда, когда, как теперь стало совершенно точно известно, германские ВВС еще нельзя было так оценивать. В 1936 году, когда Линдберг посетил Германию, немцы устроили для него такую демонстрацию своей военно-воздушной мощи, которая привела бы в ужас Вьюлемена; на Линдберга она тоже произвела должное впечатление.

1 Линдберг, используя связи в высших правительственных кругах Англии, Франции и США, распространял панические слухи о «превосходстве германской военно-воздушной мощи», чем способствовал укреплению позиций «мюнхенцев» и беспрепятственному расширению германской агрессии. — Прим. ред.

В то время он проживал в Кенте, в домике, который он получил в аренду у своего друга Гарольда Никольсопа. Как отмечал Никольсон в своем дневнике 8 сентября 1936 года, Линдберг, очевидно, был обеспокоен всем тем, что он увидел в Германии; по мнению Линдберга, немцы обладали самыми мощными в мире военно-воздушными силами и были в состоянии нанести ужасающий удар любой другой стране. Он признавал серьезную угрозу, которую представляют собой военно-воздушные силы Германии, однако сомневался, чтобы они стали угрозой и для Англии. Линдберг считал, что в какое-то время в будущем произойдет столкновение между фашизмом и коммунизмом и если Великобритания поддержит «упадочную» Францию и русских в войне против Германии, то это будет означать конец европейской цивилизации.

22 мая 1938 года Никольсон снова встретился с Чарльзом Линдбергом и его супругой в Нью-Йорке. Линдберг считал оборону Англии недостаточной на фоне подавляющего превосходства немецких военно-воздушных сил, которые, по его мнению, по меньшей мере в десять раз превосходили авиационную мощь России, Франции и Великобритании, вместе взятых. Он не видел иного выхода для Англии, кроме как согласиться с неизбежностью и вступить в союз с Германией.

В сентябре 1938 года Линдберг появился в Париже после еще одного визита в Германию, Россию и Чехословакию, где он, по его утверждениям, ознакомился с воен-по-воздушиыми силами этих стран. Маловероятно, чтобы Советская Россия открыла свои аэродромы и ангары перед человеком, который был известен как ярый антикоммунист и пронацист. Чехословакия также вряд ли могла считать его своим другом, ибо он не скрывал своего презрения к «вырождающимся» французам и их «маленьким балканским союзникам». Однако большинство государственных деятелей Запада цеплялось за каждое слово и мнение Линдберга. Как только он появился в Париже, американский посол поспешил организовать званый обед в его честь, чтобы предоставить Линдбергу возможность высказать представителям высших правящих кругов свои суждения относительно сложившейся мрачной обстановки.

Американским послом во Франции в 1938 году был Уильям С. Буллит ’, человек энергичный, прямой, истинный друг французов. Однако, как и большинство людей на важных постах во Франции того времени, он был настроен пессимистически. За несколько месяцев до появления здесь Линдберга он говорил министру внутренних дел США Гарольду Икесу, что, по его мнению, надвигается война, в ходе которой Париж и другие крупные города Европы будут уничтожены.

Остается загадкой, как Буллит не понимал, что своим пессимизмом он еще больше усиливает уныпие среди французов; как дипломат, представляющий Соединенный Штаты, он вряд ли хотел запугать французов с целью побудить их денонсировать договор и покинуть своего маленького и мужественного чехословацкого союзника. С другой стороны, вряд ли он мог думать, что Линдберг скажет какие-либо слова утешения своим слушателям.

9 сентября 1938 года американский посол устроил званый обед в замке Шантий, на котором главным гостем от французов оказался министр авиации Ги ля Шамбр. Французским военно-воздушным силам в этот период исключительно не везло в руководителях, ибо ими оказывались люди, уверовавшие в свое поражение еще до начала войны, а ля Шамбр был одним из самых убежденных пораженцев. Он был сторонником министра иностранных дел Жоржа Бонпэ, приверженца политики умиротворения. Друзья ля Шамбра находились в контакте с Отто Абецом, специальным эмиссаром, направленным Германией в Париж для установления дружеских связей и контактов в интересах нацистов.

Министр авиации прибыл на званый обед, вооружившись скверными известиями, полученными от Вьюлемена. «Положение совершенно отчаянное, — говорил он. — Немцы вырвались так далеко вперед, что, вероятно, французам в течение многих лет не удастся догнать их. Герма-

1 Активный «мюнхенец», о взглядах которого может свидетельствовать следующее письмо, направленное им Рузвельту в мае 1938 года: «Как я считаю, наступила бы величайшая трагедия, если бы Франция в целях оказания помощи Чехословакии предприняла наступление на линию Зигфрида... Результат может быть единственным: полное разрушение Западной Европы и большевизм от одного конца континента до другого...» (Овсяный И. Д. Тайна, в которой рождалась война, стр. 211—217.) — Прим. ред.

ян я ежемесячно выпускает от 500 до 800 самолетов, в то время как Франция — всего 45—50, а Англия — только 70 самолетов». На самом деле это были сильно преувеличенные данные: немецкая авиационная промышленность в это время переживала кризис, и Геринг был сильно обеспокоен состоянием своей авиации.

Когда ля Шамбр попросил Линдберга высказаться по этому вопросу, последний отказался привести какие-либо цифры относительно числа выпускаемых самолетов в любой из тех стран, которые он посетил, но подтвердил опасения ля Шамбра, что Германия обладает подавляющим превосходством в воздухе, и выразил убеждение, что военно-воздушные силы Германии сильнее, чем у всех других стран Европы, вместе взятых. Ля Шамбр спешно покинул замок, чтобы доложить об услышанном премьеру Даладье и министру иностранных дел Боннэ, и вскоре в Париже усилились панические настроения.

Содержание разговора, состоявшегося во время званого обеда, Буллит передал в Вашингтон; копия этого доклада затем дошла и до посла США в Лондоне Джозефа П. Кеннеди, который поддерживал тесные связи с английским премьер-министром. Они встречались и рань ше, когда Чемберлен был министром финансов, а Кеннеди — миллионером-бизнесменом с финансовыми связями в Вашингтоне, и быстро установили должные взаимоотношения. Оба были в некотором роде «практичные люди», чем восторгался Гораций Вильсон, подразумевая под этим, что они не позволят себе поддаваться влиянию чувств. Взгляды обоих на европейскую обстановку совпадали, и они считали, что может быть только одно решение: идти на соглашение с немецким рейхом.

Американский посол заверил немецкого посла в Лондоне Герберта фон Дирксена, что он сделает все возможное, чтобы удержать Соединенные Штаты в стороне от любой войны в Европе. Затем он написал речь, с которой собирался выступить 2 сентября в Абердине. Предварительно Кеннеди обсудил текст этой речи с Чемберленом (теперь они регулярно консультировались), и в тексте было оставлено такое предложение: «Я не могу этого понять, хоть убей, почему кто-то должен идти воевать ради того, чтобы спасать чехов». Когда в государственном департаменте увидели проект этой речи, последовало указание послу смягчить выражения; посол отказался выпол-

пить это указание. Доложили президенту Рузвельту, который в беседе с министром финансов Генри Моргеитау заметил по поводу инцидента с Кеннеди: «Этого молодого человека следует довольно сильно ударить по рукам». Телеграммой послу был передан приказ президента убрать это предложение, и он выполнил полученное указание с большой неохотой.

В то время как полковник Линдберг превозносил непреодолимую мощь немецких военно-воздушных сил, руководители этих самых военно-воздушных сил, наоборот, с тревогой подсчитывали свои возможности в случае войны на два фронта, которая могла оказаться вполне реальной, если Англия и Франция придут на помощь Чехословакии. Руководители германских ВВС были недовольны качеством своих самолетов. Они вполне отчетливо сознавали, что не смогут предпринимать операций против своего основного противника — Англии, пока у них не будет аэродромов в Голландии и Бельгии. Эти аэродромы нужно было захватывать силами немецких сухопутных войск. В то же время немецкая армия переживала свои собственные тревоги, ибо она тоже не была подготовлена к войне на два фронта. Она совершенно не была готова наступать одновременно на Чехословакию, имевшую хорошо подготовленные вооруженные силы, и на Нидерланды — с целью захвата аэродромов.

На протяжении всего лета 1938 года определенные круги командования немецких сухопутных войск не раз посылали в Лондон своих доверенных лиц, чтобы выяснить намерения англичан и просить их противиться осуществлению Гитлером плана захвата Чехословакии. Первым таким посланцем был армейский офицер старой прусской школы Эвальд фон Клейст-Шмензин. Он поехал в Англию по поручению бывшего начальника штаба сухопутных войск генерала Людвига Бека (который летом 1938 года подал в отставку в знак несогласия с планами Гитлера) и ряда других генералов и гражданских чиновников высшего ранга. Клейст-Шмензин уже был на подозрении у гестапо как настроенный антинацистски, и поэтому ему, разумеется, никогда официально не разрешили бы поездку за пределы Германии; однако в данном случае с помощью одного из участников заговора против Гитлера шефа абвера адмирала Канариса он был снабжен фаль-

4 Л. Мосли шивым паспортом и посажен на самолет, отправлявшийся в Лондон

49

Характерным для того времени отношением к этим попыткам со стороны английского посла в Берлине была его реакция, когда он узнал о рискованной поездке Клейст-Шмензина: Гендерсон телеграммой предупреждал Лондон, что «было бы неразумно принять его в официальных кругах». Восторженный поклонник нацистов, Гендерсон опасался, что Клейст-Шмензин помешает осуществлению планов умиротворения Гитлера. В результате предупреждения Гендерсона Клейст-Шмензип так и не попал на Даунинг-стрит, на что надеялись заговорщики; однако он все же встретился с Робертом Ванситар-том в Форин Оффисе, а затем с Уинстоном Черчиллем в его доме в Чартуэлле. Он рассказал обоим англичанам, что могущественные представители германского генерального штаба настроены враждебно к планам Гитлера напасть на Чехословакию и что принимаются меры с целью отстранить Гитлера в подходящий момент.

В это время в Чехословакии находилась английская миссия во главе с лордом Ренсименом. На группу Репси-мена Чемберлен возложил задачу примирения чехов и судетских немцев. Однако провал его миссии был предопределен еще задолго до того, как это понял сам Репси-мен, и уже по одному тому, что руководитель судетских немцев Конрад Генлейн еще до приезда Ренсимена получил секретное указание Гитлера не допустить решения проблемы, предъявив чехам неприемлемые условия.

Таким образом, миссия Ренсимена ничем не улучшила угрожающую ситуацию^2. Что касается Клейст-Шмензина,

1 Автор книги преувеличивает масштабы и значение оппозиции Гитлеру, существовавшей внутри фашистской государственной машины. — Прим. ред.

2 В июле 1938 года английское правительство по договоренности с французским правительством направило в Прагу миссию во главе с председателем тайного королевского совета лордом Ренсименом, которая должна была осуществлять «посредничество» между чехословацким правительством и фашистской так называемой судето-немецкой (генлейновской) партией — агентурой Гитлера в Чехословакии. Под давлением Англии и Франции правительство Бенеша согласилось на приезд Ренсимена в Чехословакию. Деятельность миссии Ренсимена еще более обострила положение и придала так называемой «судетской проблеме», являвшейся внутренним делом Чехословакии, международный характер. Репсимен открыто вмешивался во внутренние дела Чехосло-50

то он во время своего пребывания в Лондоне от имени тех, кто его послал сюда, просил, чтобы Англия заявила о твердой решимости поддержать Францию, в то же время принимая меры, чтобы Франция выполнила свое обязательство оказать помощь Чехословакии. Подробности обеих бесед были в письменном виде направлены премьер-министру, который, однако, реагировал на них менее благосклонно, чем Уинстон Черчилль. Черчилль через Клейст-Шмензина послал противникам Гитлера письмо, в котором подчеркивал, что, когда наступит кризис, Англия действительно займет твердую позицию.

Сначала Чемберлен ничего не предпринял в связи с визитом Клейст-Шмензина, считая, что не следует принимать во внимание его заявления. Затем вдруг Чемберлена совершенно неожиданно охватили сомнения и он послал Галифаксу записку, выразив пожелание кое-что предпринять. В итоге в Лондон из Берлина был вызван Гендерсон, которого проинформировали по существу сообщения Клейст-Шмензина и дали указание предпринять два шага: передать Гитлеру предупреждение, что Англия займет твердую позицию, и выяснить возможности англогерманских переговоров. Второе поручение импонировало Гендерсону значительно больше, чем первое, и, выразив свое глубокое сомнение относительно возможности существования заговора военных кругов против Гитлера, он стал настоятельно упрашивать Чемберлена не заставлять его делать предупреждение германскому канцлеру. Очевидно, это был не больше как мимолетный каприз, так как Чемберлен добродушно согласился отменить свое пер-

вакии, добиваясь удовлетворения требований гитлеровцев чехословацким правительством. Направляя миссию Ренсимена, английское правительство намеревалось свалить вину за ее провал на Чехословакию, чтобы получить предлог для отказа от оказания помощи Чехословакии против германской агрессии. «Если бы лорд Ренсимен, — писал английский посол в Берлине Гендерсон, — несмотря на все свои усилия, не достиг соглашения, то стало бы ясным, что вина за этот неуспех ложится на чехов, и немцы правы, утверждая, что из-за неуступчивости чехов успешным будет единственное средство — применение силы».

16 сентября 1938 года Ренсимен возвратился в Лондон. В своих рекомендациях английскому правительству он настаивал на отторжении Судетской области от Чехословакии и передаче этих исконных чешских земель гитлеровской Германии. (СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. Документы и материалы. Политиздат, М., 1971, стр. 665.) — Прим. ред.

вое поручение. Вместо этого Гендерсон должен был встретиться с Гитлером и выяснить возможности для начала дружественных англо-германских переговоров. Вряд ли это имели в виду немецкие заговорщики.

В Англию приезжали и другие посланцы от заговорщиков, и каждый привозил дальнейшие подробности заговора военных кругов против Гитлера. Одним из таких посланцев был доктор Эрих Кордт; он действовал в качестве связного между заговорщиками, подвергая себя огромному риску, ибо официально он являлся начальником канцелярии министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа, фанатичного нациста, ненавидевшего Англию и решительно поддерживавшего военные планы Гитлера. Брат Эриха Кордта Тео Кордт был одним из главных заговорщиков. В это время он служил первым секретарем германского посольства в Лондоне. В силу своего служебного положения Тео Кордт был постоянным посетителем Форин Оффиса, где в устной или письменной форме верноподданнически выполнял волю своих хозяев-нацистов, а в частном плане он в это же время встречался с Ванситартом в доме последнего в Кенсингтоне, держа его в курсе всех событий, связанных с подготовкой заговора. 5 сентября 1938 года он принес столь важное сообщение, что Ванситарт попросил его лично сообщить об этом Горацию Вильсону. Даже этот совершенно невозмутимый человек на мгновение оживился под влиянием известия, принесенного Тео Кордтом, и организовал ему тайную встречу с лордом Галифаксом, проведя его через черный вход на Даунинг-стрит, 10.

Кордт сообщал, что генерал Гальдер, заменивший генерала Бека на посту начальника штаба сухопутных войск, согласился присоединиться к заговору, а командующий сухопутными силами генерал Вальтер фон Браухич знает о существовании заговора, и хотя он не пожелал лично участвовать в нем, но обещал не предавать заговорщиков. Кордт также сообщил, что Гитлер, вероятно, начнет мобилизацию немецких вооруженных сил примерно 15 сентября и планирует вторжение в Чехословакию 1 октября. Заговорщики, по его словам, готовы нанести удар в день объявления мобилизации.

Какая роль во всем этом отводилась Англии? Единственная просьба заговорщиков, которую передал Тео Кордт, заключалась в том, чтобы западные союзники со-52

вершепно определенно заявили всему миру, и особенно немецкому народу, тревога которого в связи с возможностью войны возрастала, что они будут уважать взятые обязательства и придут на помощь Чехословакии, если она подвергнется нападению.

Лорд Галифакс безучастно выслушал это поразительное известие и проводил Кордта до дверей, не высказав никаких комментариев и только заметив, что сообщение исключительно интересное. Кордт вряд ли мог догадываться о подлинных причинах такой сдержанности Галифакса, ибо ему ничего не было известно о предложении Чемберлена начать частные переговоры с Гитлером. Кроме Галифакса, двух членов кабинета Джона Саймона и Самюэля Хора и, разумеется, Вильсона, английский премьер-министр никому не доверял своей тайны и просил Галифакса соблюдать соответствующую осторожность.

На этот раз именно лорда Галифакса, обычно безропотно следовавшего за своим премьер-министром и Вильсоном, охватили неожиданные приступы беспокойства. Вопреки его стремлению к спокойной жизни без излишних споров он начинал задумываться над тем, разумна ли проводимая Чемберленом политика умиротворения Гитлера. По ночам он не мог заснуть, обеспокоенный судьбами Чехословакии, и его беспокойство не стало слабее после получения сообщения из Берлина, которое окольным путем дошло до него через несколько дней после встречи с Кордтом. Доктор Карл Буркардт, являвшийся верховным комиссаром Лиги Наций в Данциге, проезжал через Берлин и имел длительную беседу с бароном Эрнстом фон Вейцзекером, заместителем министра иностранных дел.

Барон был сторонником заговорщиков и противником нападения на Чехословакию. В беседе с Буркардтом он особо подчеркивал необходимость настойчивого разъяснения западными союзниками своей позиции. По существу он настаивал на том, чтобы западные державы предупредили Гитлера до того, как последний выступит с программной речью на очередном ежегодном съезде нацистской партии, который открывался 5 сентября в Нюрнберге, в тот самый день, когда Кордт сделал свое сообщение в Лондоне. Буркардт поспешил в Швейцарию. Приехав в Женеву, он немедленно направился к английскому послу и попросил передать в Лондоп суть высказываний Вейцзекера.

В связи с информацией, полученной от Тео Кордта и этого дополнительного подтверждения переданной Корд-том просьбы, лорд Галифакс решил, что в виде исключений будет оправданным принятие некоторых мер независимо от премьер-министра. Он послал Геидерсону срочную депешу с указанием добиться аудиенции у Гитлера и предупредить его о серьезных последствиях, если он начнет боевые действия против Чехословакии.

Гендерсон получил эту депешу в спальном вагоне поезда, стоявшего в тупике на железнодорожной станции в Нюрнберге, где проходил съезд нацистской партии. Гендерсон всегда испытывал благоговейный трепет перед Гитлером, похвалу которого постоянно стремился заслужить, а в данном случае ему наверняка предстояли оскорбления, и перспектива идти к лидеру нацистов! с предупреждением в критический момент съезда нацистской партии, когда партийные руководители готовы с пеной у рта возвеличивать Германию, испугала его. Он написал в Лондон, умоляя освободить его от этой миссии.

Правительство уступило, потому что Невиль Чемберлен принял иное решение: «Хватит этих глупостей вокруг Чехословакии, хватит этих настаиваний, что Франция должна выполнить свои договорные обязательства в отношении Чехословакии, ибо тогда Англия неизбежно окажется вовлеченной в войну против Германии». С другой стороны, становилось все более очевидным, что перспектива войны вызывает панику и в самой Франции. Люди, подобные полковнику Линдбергу и генералу Вьюлемену, сыграли свою роль слишком хорошо, а йремьер-мипистр Эдуард Даладье, его кабинет и французский генеральный штаб съеживались от страха перед перспективой увидеть Париж в развалинах и пламени пожарищ, вызванных бомбардировками. Этот вирус страха распространился и в Англии. Трудно было ожидать более благоприятной атмосферы для претворения в жизнь того замысла, который созрел в голове Чемберлена

1 Б. Лиддел Гарт в своей книге «История второй мировой войны» следующим образом характеризует позицию английского правительства: «Германские документы указывают, что Гитлер во время встречи с Галифаксом в ноябре 1937 года заручился его особой поддержкой. Галифакс, в то время лорд-председатель со-

Такова была обстановка на 13 сентября 1938 года, когда в небольшом городке Эгер в Судетах произошла трагическая стычка, а заговорщики были готовы приступить к осуществлению своего плана, едва Адольф Гитлер объявит мобилизацию немецкой армии. Но 14 сентября английский премьер-министр объявил в палате общин, что на следующий день он выезжает в Германию для встречи с Гитлером в Берхтесгадене. Французский премьер Дала-дье, которого предварительно не проинформировали, немедленно позвонил в Лондон, чтобы выяснить, нужно ли ему также приехать в Берхтесгаден, но ему коротко ответили, что он должен остаться там, где находится: ход событий теперь определяли англичане.

Заговорщики в Германии надеялись, что Невиль Чемберлен внял их предупреждениям и летит в Берхтесгаден, чтобы вручить Гитлеру ультиматум, и на время прекратили свою деятельность. Во всяком случае, заговор можно было осуществить только тогда, когда фюрер находился в Берлине, а не в своей хорошо охраняемой крепости в Баварии.

За исключением трех своих доверенных лиц — министра финансов Джона Саймона, министра внутренних дел Самюэля Хора и Галифакса, — премьер-министр ни словом не обмолвился другим членам кабинета о планируемой поездке в Германию до тех пор, пока с немцами не были согласованы все вопросы, связанные с организацией его встречи с Гитлером. Однако Гораций Вильсон, первоначально предложивший такой подход к проблеме, знал об этом, как знал об этом и Гендерсон, который согласовывал этот вопрос в Берлине. Несостоятельность Галифакса как министра иностранных дел в том и проявилась, вета, второе по значению лицо в кабинете министров, дал понять Гитлеру, как показывает запись их беседы, что Англия предоставляет ему полную свободу действия в Восточной Европе... В февраля 1938 года Галифакс был назначен министром иностранных дел. Через несколько дней Гендерсон в конфиденциальной беседе с Гитлером, которая явилась продолжением ноябрьских переговоров Галифакса, сообщил ему, что английское правительство с пониманием относится к стремлению Гитлера осуществить «перемены в Европе» в интересах Германии. Документы свидетельствуют, что эти события ускорили действия Гитлера. Он понял, что зажжен зеленый свет, разрешающий ему движение на Восток. И такой вывод был вполне естественным». (В. L i d d е 1 Hart. History of the Second World War. New York, 1971, pp. 8, 9.) — Прим. ped.

что он не только не просил премьера взять его с собой в Германию, но и не выразил своего протеста, когда премьер-министр избрал кандидатуру Вильсона для поездки туда. Сопровождавшая премьер-министра группа была небольшая: Уильям Стрэнг, заведующий департаментом Центральной Европы Форин Оффиса, детектив из Скотленд-ярда и секретарь Киркпатрик. Для Горация Вильсона это был первый в жизни полет на самолете, а для Чемберлена — только второй, однако новые ощущения их не особенно беспокоили: Вильсон и Стрэнг были слишком заняты чтением поздравительных телеграмм и пожеланий успеха премьер-министру, когда самолет поднялся над аэродромом у Кента и взял курс на Германию.

Утром 15 сентября самолет приземлился в Мюнхене, где его уже ждали Риббентроп и Гендерсон. Последовал долгий путь поездом до Берхтесгадена, где прибывшим дали двадцать минут, чтобы привести себя в порядок после дороги, прежде чем начать на машинах подъем в горы в резиденцию Гитлера в Бергхофе. Невиль Чемберлен находился в машине вместе с Риббентропом; Вильсон, Стрэнг и Гендерсон следовали за ними в другой машине. На всем пути по обе стороны извилистой горной дороги выстроились эсэсовцы в черных мундирах. «Помню, как думал про себя, — вспоминал впоследствии Вильсон, — поднимаясь все выше в горы мимо всей этой охраны: «Интересно, выйдем ли мы отсюда живыми? Интересно, спустимся ли мы отсюда вниз когда-нибудь?» Сомнительно, чтобы эти страхи беспокоили Невиля Чемберлена; очевидно, у него не было никакой тревоги.

«Гитлер ожидал нас на ступеньках Бергхофа, — продолжал Гораций Вильсон.—Помню, на меня не произвела никакого впечатления его одежда. Он выглядел просто как помощник торговца мануфактурными товарами. Гитлер поздоровался с Чемберленом, и мы вошли внутрь, чтобы выпить чаю. К этому времени погода изменилась и пачался дождь. Нас провели в ту большую комнату с огромным окном, которое, очевидно, предназначалось для обозрения Зальцбурга, располагавшегося где-то внизу, но все было окутано мглой. Мы уселись вокруг огромного стола. Гитлер сидел рядом с Чемберленом, переводчик Шмидт справа от премьера, затем Геринг, Кейтель, я, Стрэнг и Гендерсон. Я сидел как раз напротив Гитлера, и это давало мне возможность хорошо рассмотреть его. Когда я вел переговоры в министерстве труда, я всегда любил садиться в таком месте, откуда хорошо мог видеть своего собеседника, чтобы составить о нем мнение и попять, что это за человек. Я смотрел на Гитлера, и мне не нравились его глаза, его рост; действительно, не многое в нем мне нравилось».

С другой стороны, несмотря на те замечания, которые впоследствии сделал Чемберлен в адрес Гитлера, последний, казалось, произвел весьма сильное впечатление на премьер-министра, хотя и началась их встреча с самого банального разговора во всей истории переговоров на высшем уровне.

Чемберлен: Я часто слышал рассказы об этой комнате, но она значительно больше по размерам, чем я ожидал.

Гитлер: Это у вас в Англии большие комнаты.

Чемберлен: Вам нужно как-нибудь приехать и самому посмотреть.

Гитлер: Меня бы там встретили демонстрациями протеста.

Чемберлен: Так, возможно, было бы разумно выбрать соответствующий момент.

Разговор продолжался в том же духе еще некоторое время, затем оба замолчали и в раздумье пили чай. Вскоре оба государственных деятеля встали и направились по лестнице вверх, в кабинет фюрера, сопровождаемые только переводчиком Шмидтом. Предстоял разговор с глазу на глаз между премьер-министром и фюрером. Поскольку англичан заранее предупредили, что министр иностранных дел Риббентроп только помешал бы делу, если бы ему разрешили участвовать в этих переговорах, Чемберлен решил обойтись также без Вильсона и своего переводчика. Эта встреча была ограждена от личного присутствия нацистского министра, но его влияние все равно сказалось.

Беседа Гитлера с Чемберленом длилась три часа. Чемберлен был спокоен, вежлив, независим, говорил живым языком практичного человека. Гитлер был более возбужден, его голос срывался каждый раз, когда он упоминал о чехах или их президенте Эдуарде Бенеше.

Чемберлен: Как вы понимаете, эта история с судетскими немцами фактически не наше дело. Мы в этом заинтересованы только поскольку Великобритания заинтересована в поддержании мира.

Гитлер: Как вы можете говорить о мире, когда в Чехословакии уже пет мира? Позвольте мне еще раз совершенно определенно заявить, что я решительно настроен разрешить эту проблему раз и навсегда. Я не могу больше терпеть, чтобы такая маленькая страна, как Чехия, обращалась с великим рейхом как с второсортным государством.

Чемберлен: Послушайте, я человек практичный. Как практически поступить, чтобы вернуть судетских немцев обратно в рейх? Ведь они не живут сосредоточенно в одном, целом районе Чехословакии. Они расселены по стране. Если даже уступить Германии те районы, в которых восемьдесят процентов населения составляют судетские немцы, всегда остается значительная часть немцев, рассеянных в других районах. Зачем требовать новых границ? Почему бы не осуществить переселение?

Это, вероятно, было наиболее разумное замечание, сделанное Чемберленом в ходе всей беседы, и оно, очевидно, подстегнуло немецкого канцлера. Меньше всего он хотел возвращения в Германию двух с половиной миллионов немцев без тех стратегических районов, которые они занимали внутри Чехословакии. Поэтому он быстро переменил тему разговора: «Очевидно, обмен мнениями подобного рода не принесет никакой пользы, он слишком далек от жизни, а события развиваются быстро. Неужели вы не представляете себе, что люди оставили целые районы в Судетах? Десять тысяч беженцев уже на немецкой земле! Число убитых и пропавших без вести ужасно! [19] Дальше я пе могу это выдержать! В своей речи в Нюрнберге я сказал, что не могу допустить, чтобы такое положение продолжалось и дальше, и вы, уважаемый премьер-мипистр, сделаете ошибку, если сочтете, как некоторые из ваших газетчиков, что я говорю пустые фразы. Это преследование лиц немецкой национальности должно быть остановлено, и я полон решимости положить этому конец».

На некоторое время наступила тишина, и Чемберлен спокойно уставился в дико горящие глаза Гитлера. Затем он пренебрежительно кашлянул и сказал: «Ну хорошо. А что, если к обеим сторонам в Чехословакии обратиться с общим призывом успокоиться? Призыв, исходящий от нас обоих, мог бы создать атмосферу, в которой оказались бы возможными переговоры между ними на мирной основе. Конечно, если ваша информация правильна, то, безусловно, обстановка в Судетах, должно быть, крайне неблагоприятна. Но я и раньше встречался с такими ситуациями и при более тщательном рассмотрении фактов часто обнаруживал, что не так уж плохи были дела, как это могло казаться на первый взгляд».

В гневе и удивлении Гитлер уставился на английского премьер-министра. Одна из характерных черт фюрера состояла в том, что он безоговорочно принимал на веру все то, что читал в немецких газетах и слышал по немецкому радио. Обычно он вызывал к себе руководителя прессы Отто Дитриха и министра пропаганды Геббельса и вместе с ними самым подробным образом разрабатывал план проведения кампании клеветы, поношений и оскорблений очередного объекта ненависти, в данном случае чехов. Иногда он даже сам редактировал лживые донесения, чтобы придать им дополнительную сенсационность и кровавые подробности. Тем не менее, когда он читал в прессе или слушал по радио эти же сообщения, то приходил в ужас от того обращения, какому подвергали беззащитных немцев их враги. Не было иной, кроме его собственной, лжи, в которую он верил. Теперь же он резко повернулся, взял со стола бумагу и прочитал вслух донесения Генлейна о стычке в Эгере во всех кровавых подробностях. Одураченный мучительной искренностью, которая прозвучала в голосе Гитлера, британский премьер-министр сидел, удивленно раскрыв рот.

«Как при таких условиях я могу обратиться с призывом к судетским немцам? — продолжал Гитлер. — Вы не можете просить меня позволить жертвам чешских репрессий даже встретиться с ними и еще меньше можете рассчитывать, что я сяду за стол конференции с ними. Напряженность по обе стороны границы быстро возрастает. Я не могу дальше позволить немецкому пароду стоять, глядеть и слушать, когда старинные немецкие города, вроде Эгера, подвергаются нападению со стороны чехов. Становится невыносимо. — Он встал и кулаком начал бить по своей руке. — Господин премьер-министр, запомните следующее. В 1918 году германская нация потерпела серьезное поражение. Но она всегда вела себя героически на протяжении своей двухтысячелетней истории, и так же героически она вела себя в последней войне; так же она будет вести себя и теперь. Она выберет себе путь героев. — Он повысил голос. — Я вам скажу, чехи бесчеловечно жестоки и в душе трусливы. И конечно, не грех идти на помощь нашим братьям, когда их подвергают столь жестокому обращению эти никчемные люди. Вы только представьте себе, что бы вы думали и что бы вы в душе чувствовали, если бы подобные вещи повторились по отношению к вашему народу».

«Хорошо, — согласился Чемберлен, — суть понятна. Но если вы настроены столь решительно, зачем же вы тогда согласились на эту нашу встречу? Если вы настроены идти по пути насилия, то какой смысл вести разговоры о мирном подходе к данной проблеме?»

«Существует только один путь создания атмосферы для мирного подхода: чешская полиция должна уйти из этих районов, а чешская армия должна вернуться в свои казармы».

Говоря это, Гитлер, должно быть, внимательно наблюдал за Чемберленом, хорошо понимая, что Чемберлен и не подозревал о проводимом доукомплектовании немецкой армии и ее сосредоточении у чешских границ. В ответ на последние замечания Гитлера английский премьер-министр покачал головой, как бы давая понять, что это уже не неблагоразумная просьба.

«Что касается общей обстановки, — продолжал Гитлер, — то позвольте мне уяснить ее для себя самого. Действительно ли Англия хочет урегулирования судетской проблемы? Будет ли, например, Англия согласна с отделением этой территории? Если Англия готова согласиться с таким отделением и готова заявить об этом всему миру как об основе для урегулирования данного вопроса, то конфликт уладится. Однако каково отношение Англии? Необходимо это знать». Он сделал паузу, повернулся к Чемберлену и медленно сказал: «Согласны ли англичане на отделение Судетской области от Чехословакии?»

Это было ключевым заявлением в переговорах, хотя до сих пор на Западе никто публично не признавал такой возможности !. До этого момента нацистские руководители судетских немцев выступали за включение судетских немцев и занимаемых ими территорий в состав германского рейха, и это, конечно, было то, чего всегда хотел Гитлер. Ему не нужны были судетские немцы; ему нужна была судетская территория, которую чехи укрепили и превратили в оборонительный вал против немецкого «натиска на Восток».

Учитывая тот факт, что в случае войны Чехословакия явится одной из главных союзниц Франции и ее другом в тылу Германии, кажется непостижимым, что западная союзница Франции — Англия могла не видеть ужасающей угрозы, которая была заложена в идее отделения сильно укрепленных районов в Судетах и их передачи своему потенциальному противнику. Однако чехи для Чемберлена были второсортными людьми. А то, что они были верными союзниками Франции, для Чемберлена имело еще меньшее значение, поскольку он не слишком много заботился и о французах.

Теперь он, откашлявшись, заявил: «Без консультации я, конечно, не могу сделать категорического заявления от имени английского правительства. Само собой разумеется, что я должен посоветоваться с Францией, лордом Ренсименом и британским кабинетом. Однако я могу высказать свое личное мнение. После всего вами изложенного, сочувствуя вашим мотивам, я могу только сказать, что готов выяснить, разделяют ли мою точку зрения также и мои министры в Англии. Лично я согласен на отделение Судетской области от Чехословакии на основе самоопределения».

Итак, слово было сказано. И хотя последуют новые события и новые кризисы, вопрос был решен. Устами своего премьер-министра британское правительство зая-

1 Лондонская газета «Таймс» в редакционной статье от 7 сентября 1938 года высказала мнение, что, возможно, было бы лучше для всех, в том числе и чехов, если бы Судетскую область уступили немецкому рейху. Английское правительство отрицало, что это его точка зрения, хотя подобное утверждение газеты «Таймс» не могло быть совершенно случайным, тем более что сторонник политики умиротворения редактор газеты «Таймс» встречался с Чемберленом и Горацием Вильсоном как раз накануне опубликования редакционной статьи. «Нью стейтсмен» и «Ля репюблик» выразили аналогичную точку зрения, хотя их заявления были менее авторитетными. — Прим. авт. вило о своем согласии па отделение Судетской области от Чехословакии и ее включение в состав рейха. Правда, Чемберлен указал, что он еще должен получить согласие членов британского кабинета и французов, однако Гитлер достаточно хорошо знал о влиянии премьер-министра на членов своего кабинета и был достаточно хорошо информирован о панике во французских правительственных кругах, чтобы сразу же понять, что он выиграл это бескровное сражение

3. Альянс, внушавший отвращение

С этого момента все пошло по наклонной. Конечно, английское и французское правительства в последующие две недели предприняли некоторые шаги, и хотя историки обычно возлагают вину на французского министра иностранных дел Жоржа Боннэ за большинство закулисных махинаций, но не следует забывать, что в лице Невиля Чемберлена он имел достойного компаньона. Британскому премьер-министру пришлось прибегнуть к более серьезному давлению, чем небольшое крючкотворство, чтобы заставить свой кабинет согласиться с условиями, которые только неделю-другую назад казались жестокими и невы-

1 Суть политики западных «демократий» была раскрыта в отчетном докладе ЦК ВКП(б) XVIII съезду партии 10 марта 1939 года. В докладе говорилось, что Италия, Германия и Япония своими агрессивными действиями всячески ущемляют интересы других государств, а правительства Англии, Франции и США делают агрессорам уступку за уступкой. Главная причина этих уступок — отказ правительств этих держав от политики коллективной безопасности, переход их на позицию невмешательства. В докладе подчеркивалось, что политика невмешательства означает попустительство агрессии, что в этой политике сквозит желание не мешать агрессорам, «не мешать, скажем, Японии впутаться в войну с Китаем, а еще лучше с Советским Союзом, не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить п истощать друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут — выступить со свежими силами, выступить, конечно, «в интересах мира», и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия. И дешево и мило!» В докладе отмечалось, что эта политика может окончиться для западных держав катастрофой. (XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б), 10—21 марта 1939 г. Стенографический отчет. Госполитиздат. М., 1939, стр. 13—14.) — Прим. ред.

носимыми: расчленение Чехословакии и передача Судетской области Германии.

«Тогда премьер-министр рассказал нам о своем визите в Берхтесгаден, — писал Дафф Купер о заседании английского кабинета 17 сентября, которое состоялось вскоре после возвращения Чемберлена в Лондон. — Он сказал, что с первого взгляда Гитлер произвел на него впечатление «обыкновеннейшего человека», ничем не отличавшегося от других. Чемберлен с очевидным удовольствием говорил нам, как Гитлер кому-то сказал, что он, Чемберлен, настоящий «мужчина». Однако голые факты этих переговоров были ужасающими. Ни один из тех вариантов, которые так тщательно разрабатывались и с которыми премьер-министр намеревался выступить, не были даже упомянуты во время переговоров».

Было создано определенное настроение, чтобы заставить членов кабинета идти на уступки. Они испытывали такое же давление, какое Жорж Боннэ так успешно оказывал на французов. Чемберлен потребовал от своих авиационных экспертов доклада о возможностях обороны в случаи войны. Вместе с министром авиации Кингсли Вудом они тщательно отредактировали представленный доклад, максимально сгустив краски Г

В правительственных кругах Гораций Вильсон с усердием распространял мнение, что противопожарная служба Лондона не имеет достаточного количества шлангов, чтобы успешно бороться с пожарами в мирных условиях, не говоря уже о пожарах, которые возникнут во время воз-

1 Сообщение военного корреспондента лондонской газеты «Таймс» Лиддела Гарта, в котором он высказывал мысль, что в случае войны Чехословакия, имевшая прекрасные военно-воздушные силы и эффектную сухопутную армию, оказалась бы наиболее полезным союзником, в газете помещено не было. Он входил в комитет, возглавлявшийся Уинстоном Черчиллем и выступавший против политики умиротворения, которую проводил Чемберлен. Гарт писал об одном из их заседаний того периода: «Мы слышали, как сзр Кингсли Вуд... рассказывал министрам и лидерам оппозиции, что в случае войны Германия могла выделить 1500 бомбардировщиков для нападения на Англию и что мы должны считаться с возможностью наших потерь в пределах полумиллиона человек в первые три недели. Я выразил сомнение, поскольку мне было известно, что, по оценке штаба ВВС, общая численность бомбардировочной авиации Германии была меньше 1500 самолетов и что, по расчетам специалистов, немцы могли использовать против Англии только одну треть из них». — Прим. авт.

дущных налетов. Американский посол Кеннеди получил самую подробную информацию от Невиля Чемберлена и не скрывал своего полного одобрения предпринимаемых премьер-министром уверток^20.

И хотя Франция была в панике, в составе кабинета Даладье и его французской прессе все же имелись люди, которые упорно настаивали на выполнении своих договорных обязательств в отношении Чехословакии в интересах самой же Франции. Этих лиц следовало быстро убрать, если сторонники умиротворения не хотели, чтобы они подняли шум.

Наиболее активным сторонником умиротворения был Жорж Бонна, который теперь поддерживал тесный контакт с Отто Абецом, хорошо подготовленным агитатором Гитлера во Франции, и всячески потворствовал группировкам крайне правого крыла, а также много времени проводил с английским послом в Париже Эриком Фипсом, которого вряд ли можно считать самым блестящим и наиболее мужественным послом в истории британской дипломатии. При беседах с Фипсом Бонна не скрывал своей решимости заставить Францию нарушить свое обещание и выбросить чехов за борт. Поэтому, когда Даладье и Боинэ 18 сентября прибыли в Лондон, чтобы из первых уст узнать подробности о встрече в Берхтесгадене (их пригласили еще и для того, чтобы премьер-министр имел возможность выяснить позицию французов), Чемберлену не стоило особого труда убедить их согласиться с принципом самоопределения для судетских немцев.

Правда, соглашаясь с идеей передачи Судетской области Германии, Даладье потребовал, чтобы в свою очередь Англия дала гарантии остающейся территории Чехословакии. Об этом меньше всего думал премьер-министр, стремясь предоставить Германии свободу действий на Востоке. Но поскольку времени было в обрез и Чемберлен хотел вернуться в Германию для повторных переговоров с Гитлером, он согласился с требованием французов. Если Франция собирается нарушить свои обязательства в от ношении Чехословакии уже теперь, то почему Англия не может сделать это позднее? И государственные деятели Англии и Франции выработали совместное предложение чехам, которое начиналось с констатации: «Мы оба пришли к убеждению, что после недавних событий обстановка дошла до такой точки, когда дальнейшее сохранение в пределах границ чехословацкого государства районов, заселенных главным образом судетскими немцами, фактически не может более продолжаться... и безопасность жизненно важных интересов Чехословакии не может быть обеспечена, если эти районы не будут переданы рейху».

Невиль Чемберлен использовал все свое красноречие, чтобы объяснить запуганным членам кабинета на следующий день, что у него не было времени для консультаций с ними по поводу текста англо-французского заявления. Он не посчитался с возражениями некоторых членов кабинета \ которые указывали на то, что такая уступка приведет к роковому ослаблению Чехословакии, и послал выработанное вместе с французами предложение в Прагу. «Нет, я не буду оказывать никакого давления на президента Бенеша, чтобы последний принял наше предложение, — заверял он. — Я просто хочу получить быстрый ответ, поскольку обещал Гитлеру снова встретиться с ним в Бад-Годесберге».

В Париже Жорж Боннэ тоже давал успокоительные

1 Среди возражавших были Дафф Купер, министр торговли Оливер Стэнли и военный министр Хор-Белиша.— Прим. авт. обещания членам французского кабинета, что на чехов не будет оказано никакого давления. Однако буквально через несколько 'минут после окончания заседания кабинета он уже давал указания по телефону французскому посланнику в Праге де Лакруа, чтобы тот настаивал на принятии чехами англо-французского предложения. Чехи, пораженные англо-французским предательством, стали тянуть с ответом, и возмущение Чемберлена постепенно перешло в ярость, усиливавшуюся с каждым часом. Его настроение не улучшилось и тогда, когда он получил от всегда предусмотрительных немцев новые копии перехваченных телефонных разговоров между Бенешем в Праге и Масариком в Лондоне, в которых на отборном чешском жаргоне давалась характеристика британскому премьер-министру. Наконец Чемберлен решил, что не может больше ждать, что настало время начинать оказывать давление. Бонна, услышав о таком намерении английского премьер-минпстра, полностью поддержал его. Следуя указаниям, полученным от своих правительств, де Лакруа и английский посланник в Праге Ньютон явились к президенту Бенешу в 2 часа ночи 21 сентября и вручили ему документ, который с тех пор известен как «предрассветный демарш». Это был скорее ультиматум, ибо в нем указывалось:

1. То, что предлагается Англией и Францией, является единственным средством предотвращения войпы и вторжения немцев в Чехословакию.

2. Если ответ чехов будет отрицательным, они будут нести ответственность за войну.

3. Отрицательный ответ приведет к краху франкоанглийской солидарности, поскольку Англия не вступит в войну.

4. Если при таких обстоятельствах начнется война, Франция не будет в ней участвовать, то есть она не выполнит своих договорных обязательств Е

1 В свое время появились утверждения, особенно со стороны Жоржа Бонна, что чехословацкое правительство само просило направить ему такой ультиматум, чтобы показать своему народу, что нет иного выхода, как уступить давлению. В документах, имеющихся в настоящее время в пражских архивах, я не нахожу никаких подтверждений этому. Де Лакруа утверждает, что его донесения по этому случаю (находящиеся теперь в архивах Франции) искажены и в них самовольно внесены изменения. — Прим. авт.

Бенеш принял ультиматум, согласился на расчленение своей страны Ч

Было ли бы более разумным для чешского президента твердо стоять на своем — это одна из тех исторических загадок, которые пикто и никогда не будет в состоянии разрешить. Безусловно, как это впоследствии стало ясно, для чехов было бы лучше в 1938 году оказать решительное сопротивление своим врагам и союзникам, чем страдать от унижений, которые последовали в 1939 году. В часы, предшествовавшие англо-французскому «предрассветному демаршу», Бенеш пытался выяснить, придет ли к ним на помощь Советское правительство в случае нападения Германии. Он пригласил советского посланника и спросил, «выступит ли Советский Союз, если выступит Франция, и будет ли Советский Союз действовать в соответствии со статьями 16 и 17 Версальского договора об учреждении Лиги Наций», па что получил прямой ответ, что Советский Союз будет действовать именно так. Как ни странно, но Бенеш тут же отпустил советского посланника. И только перед самой встречей с Ньютоном и де Лакруа он спросил у Клемента Готвальда, лидера чешских коммунистов, придут ли русские на помощь Чехословакии в случае нападения па нее Германии, если французы не выполнят своих обязательств. Совер-

1 Уместно напомнить о закулисных махинациях Бенеша, в результате которых правительства Англии и Франции были к этому времени уже осведомлены о его капитулянтской позиции. 17 сентября он направил в Париж и Лондон с конфиденциальным посланием министра здравоохранения Я. Нечаса, который вручил французскому и английскому правительствам меморандумы и карту, где были отмечены районы, которые Бенеш соглашался передать Германии. В Париже этот меморандум, втайне от чехословацкого посла Осуского, был передан Блюму, а затем Даладье. Позже, отвечая на обвинения в предательстве Чехословакии, Даладье заявил на пресс-конференции, что не мог идти на развязывание войны из-за территорий, которые Прага выражала готовность передать Германии. Осуский направил в связи с этим письмо французскому премьеру. Он назвал его заявление оскорбительным. Тогда Даладье предъявил Осускому меморандум Бенеша. Разумеется, объяснение Даладье не могло оправдать предательскую политику Франции в дни Мюнхена. (Овсяный И. Д. Тайна, в котовой рождалась война, стр. 206.) —Прим. ред. шенно естественно, Готвальд ответил, что Бенеш должен задать этот вопрос самим русским h

Этого он никогда не сделал^21 [22]. Это подтверждает подозрения, что Бенеш воздержался от просьбы к русским оказать помощь не из-за опасений получить отказ, а из-за опасений, что такая помощь могла быть предоставлена.

Однако не может быть сомнения, что с точки зрения интересов Англии и Франции было бы значительно лучше столкнуть Германию с Чехословакией как со своим союзником в 1938 году, чем вступить в войну без Чехословакии в 1939-м. Чехи к этому столкновению были готовы. Принятие Бенешем англо-французского плана чехи встретили с горьким возмущением, что вызвало отставку правительства. Генерал Ян Сыровы заменил Милана Годжу на посту премьера. Времена слез и рыданий наступили в Чехословакии.

Но не в Англии. Здесь все шло так, как планировал и хотел Чемберлен. Оставалось только еще раз посетить Гитлера в Германии и сообщить ему приятную новость, что Балканы для него открыты. Подошло время для заключения широких соглашений между Англией и Германией.

Вторая встреча между германским канцлером и британским премьер-министром состоялась в Годесберге 22—24 сентября 1938 года. Чемберлен взял с собой тех же людей, что и в первый раз, включив еще эксперта по юридическим вопросам из Форин Оффиса, который мог дать юридическое обоснование любому соглашению в ходе переговоров с Гитлером.

На этот раз немцы, казалось, лезли из кожи вон, чтобы подобающим образом встретить англичан. В Берхтесгадене в спешном порядке готовились к встрече; в Годес-берге был выстроен почетный караул, оркестр исполнил гимн «Боже, храни короля», а в каждой комнате отеля «Петесберг» с видом на Рейн, в которых размещались члены делегации, были расставлены различные косметические средства — масло для волос, зубная паста, духи и набор кремов. На фотографиях, сделанных во время первого визита, Чемберлен, когда его переправляли на пароме через реку к отелю, где должна была состояться встреча с Гитлером, выглядит безмятежным, как только что избранная королева красоты. Теперь все должно пройти гладко: разве он не вез с собой известие, что Англия и Франция согласились на расчленение Чехословакии по просьбе Германии и что Чехословакия согласилась на «ампутацию»?

В последующие несколько часов Чемберлену предстояло впервые почувствовать подлинную сущность характера Гитлера. Это началось, когда премьер-министр сообщил ему, что все урегулировано и Судетская область теперь в его руках.

«Не подразумевается ли под этим, — спросил Гитлер, — что союзники решили передать район немецких Судет Германии? С согласия чехов?»

«Совершенно верно», — ответил Чемберлен в надежде услышать благодарность в свой адрес.

Гитлер тряхнул головой. «Печально, но этого уже недостаточно», — сказал он.

Чемберлен удивленно уставился на него, полностью обескураженный. Он не верил своим ушам. Разве для того он все это время старался преодолеть сопротивление англичан, французов и чехов в интересах немцев, чтобы получить такой ответ?

На самом деле, определив характер Чемберлена, Гитлер очень скоро стал жалеть, что проявил мягкость к этому старцу во время их первой встречи. Презрение, которое он не собирался больше скрывать, начало усиливаться в нем. Гитлеру стоило только взглянуть на Чемберлена, чтобы убедиться, что ему нет необходимости сомневаться в своих расчетах. Совсем недавно он говорил, что, если Англия воспротивится его вожделениям оккупировать Чехословакию и другие территории, он подумает и, возможно, откажется от своих намерений. Однако на первой же встрече отношение и поведение Чемберлена подтвердили горячее убеждение фюрера, что, независимо от того, что будут говорить его генералы, англичане никогда не воспротивятся ему. Они не имеют силы и воли; оп мог делать, что ему заблагорассудится, и англичане не будут воевать. Зачем ему соглашаться с англо-французским планом передачи Судетской области? Почему бы ему не выступить со своим собственным планом? Хотя Гитлер публично всегда утверждал, что хочет вернуть рейху только немцев и «немецкие земли», на самом деле оп домогался захвата всей Чехословакии.

«В любом случае, — говорил теперь Гитлер Чемберлену, — проблема должна быть разрешена до 1 октября». И те уступки, с которыми приехал Чемберлен, были уже недостаточны.

Последующие семь дней весь мир пребывал в пароксизме страха, усиливавшегося по мере того, как, казалось, приближалась угроза немедленной войны. Пока Чемберлен находился в Годесберге, французы и англичане разрешили чехам привести армию в готовность. Английский военно-морской флот призвал резервистов и привел в боевую готовность свои корабли^23. Французская армия начала переброску своих войск на боевые позиции на линии Мажино. Германская армия уже сосредоточила силы для наступления на Чехословакию.

Однако на самом деле все это было гигантским блефом. Ни Англия, ни Франция не имели никаких намерений ввязываться в войну не только из-за Чехословакии, но даже и ради самих себя. Узнав об этом, Гитлер успокоил нацистских боссов: он был убежден, что Чемберлен не устоит перед ним. Что касается немецких генералов, которым были известны слабости своей армии, то оп просто ругал их за трусость и отсутствие веры в его силу и интуицию. Правда, на некоторое время, когда появились слухи, что в Англии идет мобилизация резервистов военно-морского флота, его охватило беспокойство. Гитлер не без оснований всегдгт. боялся английского военно-морского флота, помня, как этот самый флот в 1918 году измором вынудил Германию к капитуляции. Однако получаемая из Франции и Англии информация была благоприятной; в это время немецкие разведывательные службы отлично справлялись с выяснением подлинных настроений англо-фрапцузских руководителей. В самом худшем случае он всегда мог отступить, однако был убежден, что в этом но будет необходимости.

Так на протяжении многих дней мир переживал кризис, для которого фактически не было никакого основания, а личные нападки на президента Бенеша, которые Гитлер позволил себе в речи в Спортпаласе 26 сентября, не способствовали рассеиванию этих страхов. После целой тирады оскорблений в адрес Бенеша (и нескольких успокоительных слов в адрес Чемберлена) Гитлер закончил свою речь под исступленную истерию аудитории следующими словами: «Но я также должен заявить перед всем немецким народом, что в вопросе о немецких Судетах мое терпение иссякло. Я обратился к господину Бенешу с предложением, которое в сущности было не чем иным, как претворением в жизнь уже данного им обещания. Теперь от пего зависит, быть войне или быть миру. Либо он примет это предложение и наконец предоставит немцам свободу, либо мы сами добьемся этой свободы». Это была угроза, преднамеренно рассчитанная на то, чтобы нагнать страху на Англию, Францию и США.

Президент Рузвельт направил послание всем европейским лидерам, в котором он столько раз повторял слово «мир», что у некоторых создалось от этого впечатление, будто и он является скрытым умиротворителем Г Папа римский обратился с призывом урегулировать спор посредством переговоров и компромисса.

В английском кабинете реакция также была шумной. Некоторые из членов кабинета считали, что наступил момент занять твердую позицию. К этому времени проглотив и переварив унижения от Гитлера, Чемберлен был раздражен и счел необходимым успокоить их: «Да, возможно, было бы разумнее показать Гитлеру решимость

1 В своем послании от 27 сентября Рузвельт предлагал созвать в нейтральной стране в Европе конференцию «государств, непосредственно заинтересованных в урегулировании нынешнего спора». — Прим. авт.

Англии не идти ни на какие уступки, но давайте сначала выясним, что скажут наши французские друзья». Было решено пригласить Даладье и Бонна приехать в Лондон на следующий день.

Премьер-министр почти не сомневался, что паника, полностью охватившая французов, очень скоро успокоит воинственных членов его кабинета, ибо он только что получил экстраординарное донесение от английского посла Фипса в Париже, датированное 24 сентября 1938 года. В донесении говорилось: «Если немецкая агрессия не будет столь жестокой, кровавой и длительной (вследствие мужественного сопротивления чехов), чтобы привести в ярость французское общественное мнение до такой степени, когда теряется здравый рассудок, то война будет самой непопулярной во Франции. Поэтому я думаю, что правительство его величества поймет исключительную опасность даже показной поддержки маленькой, по шумливой и продажной группы сторонников войны, имеющейся здесь. Все лучшее во Франции выступает против войпы».

Чемберлен не имел намерения поддерживать какую бы то ни было группу сторонников войны — английскую, французскую или чешскую. Больше того, он был уверен, что французский премьер и министр иностранных дел будут сильнейшими союзниками его, Чемберлена, когда нужно будет доказывать свою слабость и недопустимость войны из-за этой слабости. В отношении Боннэ Чемберлен оказался прав. Накануне своего отъезда в Лондон в воскресенье 25 сентября Боннэ встретился с американским послом во Франции Уильямом Буллитом. В донесении своему правительству о беседе с министром иностранных дел Франции Буллит писал, что, по глубокому убеждению Боннэ, английское правительство не решится на войну из-за Чехословакии.

Что касается французского премьера, то, оказалось, его взгляды претерпели некоторые изменения и он завел речь о «святости договоров» и «чести Франции». Он слишком поздно ознакомился с требованиями Гитлера, предъявленными в Годесберге. Даже сам Чемберлен назвал их диктатом, ибо в требованиях Гитлера предусматривалась эвакуация чехов из Судетской области к 1 октября, причем все должно было быть оставлено на месте — имущество, скот, вооружение. Даладье, чье настроение ко вре-72

мени приезда в Лондон было весьма воинственным, назвал эти требования жестокими и невыносимыми.

Когда Гитлер читал ему свои проповеди в Годесберге, Чемберлен воздержался от ответов и предпочел молча проглотить оскорбления, но теперь он извергал их на голову не ожидавшего ничего подобного Эдуарда Даладье. Английский премьер-министр подготовился к тому, чтобы обращаться к французам с чувством превосходства и получить от них согласие как можно быстрее и безболезненнее, однако первые же признаки возражений со стороны Даладье усилили в нем антипатию и презрение к французам. Премьер-министр страдал от подагры; выпитое за обедом вино вызвало болезненный приступ, и это могло послужить причиной как внезапного румянца на лице, так и едва сдерживаемого гнева, когда он холодно спросил Даладье, что тот предпримет, если Германия сейчас вторгнется в Чехословакию Ч

Даладье: Гитлер создаст такую ситуацию, в которой агрессия будет спровоцирована им.

Чемберлен: Что же тогда?

Даладье: Каждый из нас сделает то, что надлежит сделать в соответствии с обязательствами.

Чемберлен: Можно ли нам это понимать как объявление Францией войны Германии?

Даладье: Совершенно верно. Франция выполнит свои обязательства. Миллион французов готов отправиться на фронт.

Чемберлен: Но есть ли у французского генерального штаба какой-либо план? Если есть, го какой?

Даладье: Франция не может послать непосредственную помощь Чехословакии по суше, но она может по-

1 Вооруженные силы Франции, оказывается, не имели никаких реальных планов по оказанию помощи Чехословакии, и военно-политический координационный комитет не встречался с марта 1938 года (по иронии судьбы, это был как раз тот месяц, когда английский комитет начальников штабов собрался и решил, что Англия не в состоянии вступить в войну в тот год).

Невозможно удержаться от подозрений, что отношение Чемберлена и его апологетов проистекало из недостойных побуждений. С тех пор Даладье придерживается убеждения, что, если бы на этой встрече англичане поддержали его, он решительно выступил бы против требований Гитлера, хотя, как он считает, тогда Гитлер либо отказался бы от своих намерений, либо его свергли бы заговорщики в Германии. — Прим. авт. мочь ей путем отвлечения немецкой армии к французской границе и линии Мажино.

Допрос начал министр финансов сэр Джон Саймон. Вместе с Самюэлем Хором, министром внутренних дел, Саймон был одним из наиболее рьяных сторонников политики умиротворения, проводимой Чемберленом.

Саймон: Когда французские войска призываются к выполнению своего долга, означает ли это только укомплектование личным составом оборонительных сооружений на линии Мажино и пребывание там войск без объявления войны или это является намерением французского правительства объявить войну п предпринять активные меры своими наземными силами?

Даладье: Это зависит от обстоятельств.

Саймон: Будут ли использованы французские военно-воздушные силы над территорией Германии?

Теперь у Даладье начало проявляться раздражение, не столько из-за задаваемых вопросов, сколько из-за того очевидного недружественного их предназначения и тона, в котором они задавались. Он гневно вспыхнул, когда Саймон в ходе обсуждения сказал: «Я повторю свой вопрос, поскольку он, кажется, не был понят». Ответ Даладье был резким. «Я считаю, — сказал он, — что было бы смешно провести мобилизацию сухопутных сил Франции только для того, чтобы без дела держать их под ружьем в оборонительных сооружениях. Было бы также смешно ничего не предпринимать в воздухе. Полагаю, что, несмотря на недавние заявления Гитлера, немецкая система оборонительных сооружений значительно слабее, чем ее изображает Гитлер. Потребуется еще несколько месяцев, чтобы сделать линию Зигфрида действительно прочной^24. Поэтому я считаю, что после сосредоточения наших войск должно быть предпринято наступление на суше прошв Германии. Что касается авиации, то здесь представится возможность осуществить атаки с воздуха на определенные важные немецкие военные и промышленные центры, которых наши самолеты могут легко достигать, несмотря на известные легенды, получившие распространение за границей».

Наступило тягостное молчание. Чемберлен выглядел особенно расстроенным. Это было далеко не то, чего он ожидал от французов. Он пришел в еще большее уныние, когда Даладье, теперь уже совершенно раздраженный, изменил направление дискуссии и коснулся моральной стороны проблемы; это было самым неприятным для Чемберлена, Саймона и Хора.

«Однако в данный момент меня больше интересует моральная сторона этого вопроса, чем стратегическая, — продолжал Даладье. — Как варвар, я был готов разрезать эту страну (Чехословакию), даже не проконсультировавшись с ней самой, и передать Гитлеру свыше трех с половиной миллионов ее населения. Это была задача не из приятных для меня. Она была трудной и, возможно, даже несколько позорной. Но я думал, что это было все-таки лучше, чем снова начать то, что мы видели двадцать лет назад. Теперь обстановка изменяется. Англофранцузские предложения Гитлера уже не устраивают, но на чем же мы должны остановиться? Я не могу согласиться с теми требованиями, какие были предъявлены в Годесберге».

На вопрос Саймона, что предпримет Франция, если будут отвергнуты годесбергские требования Гитлера, Даладье ответил, что Франция может начать новые переговоры на основе англо-французского плана.

К этому моменту Чемберлен сдерживался уже с большим трудом. «Я уверен, Гитлер не примет этого предложения, — сказал он. — Немцы могут оказаться в Праге в ближайшие несколько дней^25. Английское правительство должно знать, какова будет позиция французов в таком случае. Я располагаю некоторыми весьма тревожными сообщениями, — он пошуршал лежавшими на столе перед ним бумагами, — о состоянии французских военно-воздушных сил и возможностях французской промышленности снабжать их. Может ли Франция защищать себя от воздушного нападения и наносить эффективные ответные удары? Французская пресса совершенно определенно дает понять, что Франция не готова к войне. Это будет слабое утешение, если, пытаясь оказать помощь Чехословакии, Франция сама рухнет».

На этот раз Даладье был глубоко уязвлен. Его подбородок вытянулся вперед, он больше не сдерживался: «А как же английское правительство будет реагировать в таком случае? Действительно ли оно готово сдаться? Действительно ли оно готово принять требования, предъявленные Гитлером в Годесберге, и оказать необходимое давление на Прагу? Не следует смешивать настроение Франции и французского народа с тем, что говорится во французских газетах. — Он сделал паузу, воинственно взглянул на Чемберлена и затем продолжал: — Я могу заявить, что Франция способна мобилизовать свои военно-воздушные силы и атаковать Германию. Не следует также забывать и русских. Россия сама может доказать свое достоинство в споре с Германией» Ч Он не обращал внимания на сдерживающий жест Жоржа Боннэ, который теперь был основательно встревожен неожиданным пылом своего премьера. В то время как застывшие лица английских министров с очевидной тревогой были обращены к Даладье, он, уставившись прямо на Чемберлена, спросил: «И наконец позвольте мне задать вам три вопроса. Принимают ли англичане годесбергский вариант Гитлера? Будут ли они оказывать давление на Прагу, чтобы заставить ее принять эти условия? Считаете ли вы, что Франции не следует предпринимать ничего?»

Невиль Чемберлен решил, что было бы неразумно отвечать на любой из этих вопросов. Он соизволил только заметить, что дело самих чехов — решить, соглашаться или нет на условия, предложенные Гитлером в Годесберге, и что дело самих французов — решить, как им быть

1 Действительно ли русские придут на помощь Чехословакии, если она решит обороняться и если Франция выполнит свои договорные обязательства в отношении Праги? Советский посол в Праге заверил Бенеша, что СССР придет на помощь. При своей оценке потенциальных противников в случае нападения на Чехословакию Гитлер исходил из того, что противниками будут Франция, Россия и Англия. Не вызывают сомнения два шага, предпринятые Россией во время кризиса: она привела в готовность свой военно-морской флот и направила свои самолеты через Румынию на словацкие аэродромы. Вряд ли какой-либо народ предпринимал бы подобные действия, если бы не имел конкретных намерений вмешиваться. Документы, имеющиеся в настоящее время в Праге, в равной степени подтверждают решимость России уважать подписанное ею соглашение. — Прим. авт. после решения их чешского союзника. Англичанам же необходимо как можно быстрее узнать мнение французов и чехов.

Последовал шум отодвигаемых стульев. Оба премьера с нескрываемой антипатией уставились друг на друга и разошлись.

Поздно вечером Чемберлен, Саймон и Вильсон собрались на Даунинг-стрит, 10, чтобы выработать линию поведения на следующий день. Сопротивление французского премьера нужно было преодолеть любой ценой.

Как явствует из соответствующих документов (и Чемберлен всегда подозревал это), во французском лагере у англичан был союзник. Рано утром 26 сентября Жорж Боннэ позвонил в Париж и через Эрика Фипса предложил выход из создавшегося положения. Единственное, что требовалось от английского правительства, это заверить Даладье в своей решимости занять жесткую позицию в отношениях с Гитлером и предпринять согласованные решительные шаги. «Премьер не настаивает на своей точке зрения, — сказал Боннэ, — он только хочет показать народу, будто делает все, что в его силах» *.

Поговорив с Фипсом, Чемберлен понял, что именно этого руководящего принципа ему следует придерживаться. Когда несколько позднее в то утро было возобновлено совещание (на которое приехал также и начальник французского генерального штаба генерал Морис Гамелей), англичане изменили свою тактику. Премьер-министр был дружелюбен. Он понимал сомнения французского премьера и мог только заверить его, что Англия тоже решительно настроена воспротивиться шантажу Гитлера.

После этого британский премьер-министр объявил, что теперь он намерен послать в Германию своего представителя, чтобы встретиться с Гитлером и немедленно сообщить ему о новой решимости союзников. В послании, которое он направит рейхсканцлеру, он будет настаивать на осуществлении плана передачи Судетской области и ее населения рейху, тем самым урегулировав проблему без кровопролития и излишних страданий для обеих сторон,

1 Это любимый трюк Боннэ. Уместно вспомнить, что именно он высказал идею, что чешские руководители нуждаются в давлении со стороны Англии и Франции, чтобы создать видимость, будто их «вынудили» к капитуляции. — Прим. авт. под наблюдением международного органа, составленного из беспристрастных представителей Германии, Чехословакии и Англии.

«А если Гитлер не согласится?» — спросил Даладье.

«Тогда нам придется предъявить ему ультиматум. Наш представитель заявит ему, что в самом худшем случае Франция и Англия будут вместе сражаться за Чехословакию».

Не веря своим ушам, Даладье уставился на Чемберлена. Действительно ли англичане изменили свои взгляды, политику, убеждения и встали на сторону французов? И он сказал:

«Я с большим облегчением воспринимаю это заявление. Кого вы посылаете в качестве вашего представителя?»

Не моргнув глазом, Невиль Чемберлен ответил:

«Моего хорошего друга и советчика сэра Горация Вильсона».

Еще до совместного англо-французского совещания утром 26 сентября Чемберлен вызвал к себе на Даунинг-стрит Вильсона и сказал: «Вот это вам нужно передать Гитлеру».

Это было письмо, подписанное премьер-министром и адресованное канцлеру германского рейха, в котором говорилось, что Вильсон является личным представителем Чемберлена, пользующимся его полным доверием, и имеет полномочия вести переговоры с фюрером. Здесь же было и письмо от чехословацкого правительства, в котором сообщалось, что после тщательного рассмотрения оно отвергает предложения Гитлера, изложенные им в Годес-берге. Кроме того Вильсону был вручен составленный Джоном Саймоном в ходе заседания английского кабинета краткий меморандум, в котором указывалось, что после всестороннего рассмотрения вопроса английское правительство не может позволить себе советовать чехам принять годесбергский диктат и что чехи поэтому отклоняют его. Подтекст означал, что, если Германия предпримет нападение на Чехословакию, Франция также может вступить в войну, а тогда и Англия неизбежно должна прийти па помощь своему союзнику. И Вильсон и Чемберлен рассматривали этот меморандум как «ультиматум» немцам, и премьер-министр самым подробным образом инструктировал своего помощника относительно того, при каких обстоятельствах меморандум может быть вручен: только в том случае, если Гитлер откажется проявить благоразумие.

Вильсон сел в специальный самолет, ожидавший его в Кройдоне; вторым пассажиром был клерк из Форин Оффиса — на всякий случай, если Вильсону потребуется что-то продиктовать. В аэропорту Темпельгоф Вильсона встретил Невиль Гендерсон, который по пути в посольство сообщил ему, что договорился о встрече с Гитлером на пять часов после полудня в имперской канцелярии.

В четыре часа сорок минут после полудня Вильсон, Гепдерсон и первый секретарь посольства сэр Айвон Киркпатрик, свободно говоривший по-немецки, вышли из здания посольства на углу Вильгельмштрассе и Унтер-дон-Линден, чтобы пройти по Вильгельмштрассе до конца улицы, где находилась имперская канцелярия. Стоял прекрасный осенний день. Вильсон заметил, что, куда бы он ни посмотрел, всюду были люди — коричневорубашечники и эсэсовцы и все чаще по улицам маршировали группы людей в форме, обычно с оркестром впереди. Киркпатрик объяснил ему, что это нацистские делегаты со всех концов Германии, специально приехавшие в Берлин послушать важное выступление Гитлера, назначенное на вечер того же дня в крупнейшем зале города — Спортпаласе. На Вильсона это произвело сильное впечатление; атмосфера казалась наполненной военной опасностью *.

Вильсон, когда его ввели в кабинет Гитлера, подумал, что предстоят переговоры примерно в том же духе, какие он вел всю свою жизнь, хотя, возможно, и эти переговоры будут несколько труднее, чем обычные. Он все

1 Этот курьезный факт указывает на отсутствие у английского правительства реальной оценки обстановки в Берлине, ибо опа в то время характеризовалась чем угодно, но не воинственностью, и Гитлер хорошо сознавал это. По его указанию по Виль-гельмштрассё была проведена бронетанковая бригада с танками и солдатами в полной боевой готовности на следующий день после приезда Вильсона. Гитлер подошел к окну своего кабинета, чтобы наблюдать за парадом, но вскоре отошел, разгневанный и расстроенный. Вместо восторженного воодушевления этой демонстрацией толпы зевак в напряжении и тревожном молчании смотрели на проходившие войска. — Прим. авт.

еще думал о нацистском лидере как об особенно шумном профсоюзном деятеле, пытающемся заключить выгодную сделку, и не сомневался, что справится с ним.

«Как у всех диктаторов, — вспоминал он, — у Гитлера была та же привычка устанавливать свой стол в самом конце огромной комнаты так, что, пока дойдешь до него, приходилось пересекать пустую комнату под его пристальным взглядом. Это сущее испытание. Гитлер сидел на небольшом диване. В кабинете кроме него находились Риббентроп, полковник Рудольф Шмундт, военный помощник Гитлера и личный адъютант, присутствовавший на большинстве важных совещаний; Вейцзекер, несколько секретарей и переводчик. Я сел рядом с Гитлером, так что наши колени почти соприкасались. Присутствовавшие оказались вокруг меня. Прежде всего я вручил Гитлеру письмо от премьер-министра, а переводчик Шмидт перевел его. Поскольку письмо объясняло мой статус, Гитлер улыбнулся и показался мне вполне удовлетворенным».

Это была улыбка на лице тигра, и улыбка последняя, которую увидел Гораций Вильсон, ибо Шмидт теперь читал и переводил второе письмо, привезенное Вильсоном, то самое, в котором чехи сообщали, что они не могут согласиться с требованиями, изложенными в Годесберге. Не успел Шмидт закончить перевод первых двух предложений, как Гитлер вскочил и, повернувшись вокруг, заорал на изумленного британского посредника: «Так! Наконец решено! Теперь я действительно разобью чехов вдребезги!»

Он направился к двери, в гневе размахивая над головой руками. «Ведь известно, как это заведено у диктаторов, — вспоминает Вильсон, — когда он встает, все его лакеи тоже вскакивают. Риббентроп и все остальные вскочили на ноги, когда Гитлер начал топать ногами и неистовствовать. Однако я продолжал сидеть. Невиль Гендер-сон собрался было встать, но я удержал его и подумал про себя: «Я англичанин. А Гитлер проявляет грубость. При данных обстоятельствах — где сижу, там останусь. Я не встану». Это подействовало. Гитлер дошел до двери, очевидно имея намерение сделать драматический жест и выйти из кабинета, и вдруг он осознал, что я все еще сижу. Он остановился, вернулся обратно и снова сел».

Однако если на этот раз сэр Гораций не был запуган, то страх он испытал очень скоро, ибо Гитлер разыграл 80

один из тех приступов ярости, которые были хорошо известны только очень близкому его окружению; он мог это разыгрывать с величайшим мастерством актера, и ярость его выглядела и звучала исключительно искренне. Затем последовал «очень бурный час». Вильсон и Гендерсоя поспешили заверить Гитлера, что они не считают отклонение чехами годесбергских предложений последним словом и что они все же надеются направить чехов по пути урегулирования этой проблемы. Они указывали Гитлеру на тот абзац в первом письме, врученном Вильсоном, где премьер-министр просил организовать встречу между чешскими и немецкими представителями и сообщал, что «охотно примет меры по подготовке представительства от английского правительства».

Гитлер разразился бранью и ругательствами, а потом и презрительными насмешками в адрес Чемберлена и Вильсона. Затем фюрер внезапно остановился, вероятно спохватившись, что зашел слишком далеко, и сказал:

«Хорошо, согласен. Мы встретимся с чехами, но только при условии, что они согласятся с нашим меморандумом (условиями, изложенными на встрече в Годесберге) и со сроком 1 октября (эвакуация чехов из Судетской области). — Затем он снова начал шуметь: — Путем переговоров или посредством примененпя силы, но 1 октября территория будет свободна! Выбирайте. Однако я должен знать наверняка в пределах ближайших одного-двух дней, согласятся ли чехи или нам придется сметать их до 1 октября. Да, вот так! Подумав, я даю им два дня; это значит до среды».

«В среду в полночь?» — спросил Гендерсон.

«Нет, к двум часам пополудни!»

Вильсон помнил полученные инструкции и те старательно заученные по пути из Лондона в Берлин слова, которые он должен был высказать Гитлеру только в том случае, «если тот откажется проявить благоразумие».

«Было очевидно, что он не проявит благоразумия, — писал Вильсон. — Но вдруг я вспомнил все те немецкие оркестры и делегатов-коричневорубашечников на улицах Берлина. Я вспомнил о важной речи, которую он собирался произнести в тот вечер в Спортпаласе, и подумал про себя: «Если я скажу ему то, что предполагалось заявить сейчас, это может просто вывести его за пределы допустимого, и тогда мы действительно окажемся в войне». И я принял решение».

Вильсон не заявил Гитлеру того, что он и Чемберлен в тот вечер назвали «ультиматумом». «Меня за это порицали. Когда я вернулся в Лондон, некоторые члены каби-него пришли в ярость, — вспоминал Вильсон. — Я никак не мог забыть, как он разговаривал. Был такой момент, когда он заявил мне: «Если вы хотите знать, что я думаю о чехах, приходите послушать мою речь сегодня вечером в Спортпаласе». Я поблагодарил его и сказал, что не смогу прийти, но, конечно, послушаю речь по радио».

Так Гитлеру дали возможность идти в Спортпалас и предъявить ультиматум чехам, но не сообщили, что англичане и французы заявили о своей готовности воевать против Германии в случае нападения немцев на Чехословакию. Если бы этот документ был вручен Гитлеру до его речи в Спортпаласе, он бы, безусловно, вызвал у него значительную встряску, даже если и не заставил бы его отказаться от своих намерений. В следующее утро уже было слишком поздно. Заявление потеряло свою силу, как это понял даже сам Вильсон. «Теперь он уже был спокойнее, — писал Вильсон, — но все еще в плохом настроении. Я поздравил его с овациями в его адрес, но он отмахнулся. Затем я вручил ему ультиматум, но, было похоже, он вряд ли заметил его».

Это была крупнейшая ошибка в суждениях Вильсона. Если бы заявление было вручено в должное время, оно могло бы дать Гитлеру время на размышление, западные союзники избежали бы тех унижений, которые им предстояло вынести в Мюнхене.

28 сентября 1938 года, выступая с речью в палате представителей английского парламента, Чемберлен сообщил о предстоящей конференции глав правительств четырех держав в Мюнхене по урегулированию судетской проблемы, и с тех пор это сообщение преподносится как один из великих драматических моментов того десятилетия. К этому времени даже противники Чемберлена начали задумываться над тем, что, может быть, в самом деле лучше политика умиротворения, чем град бомб на Лондон и возможный развал империи.

Чемберлен, Вильсон и их сторонники имели довольно веские доводы для удовлетворения немецких требований, доводы, обусловленные не только грозной перспективой разрушительных налетов германских ВВС. Премьер-министр мог указать на то, что страны — члены Британского содружества, руководители которых в то время проводили неофициальную конференцию в Сиднее (Австралия), далеко не поддерживали большую озабоченность британского правительства проблемами Восточной Европы. Возглавляемые верховным комиссаром Канады Винсентом Масси, убежденным сторонником политики умиротворения, правительства доминионов передали свою «глубокую обеспокоенность», а сам Масси возлагал большие надежды на то, что Чемберлен пойдет на компромисс. Австралия прямо заявила, что не желает оказаться вовлеченной в европейские дела, а Южная Африка выражала откровенную враждебность любым попыткам навязать войну Германии. Дафф Купер и другие противники Чемберлена с презрением относились к подобным доводам, утверждая, что эти сомнения и расхождения во взглядах немедленно рассеялись бы, если бы английское правительство заняло твердую позицию, однако другие члены кабинета не были столь уверены в этом. Они были склонны поверить Чемберлену, когда тот намекнул, что Англия стоит перед опасностью развала империи просто из-за академического спора вокруг небольшой страны в Центральной Европе.

Сомневавшихся в правильности политики Чемберлена не воодушевляло и отношение Соединенных Штатов. Они подозревали, и вполне правильно, что Америка будет стоять в стороне, если действительно начнется война. «Если в Европе начнется война между либеральными и тоталитарными государствами, — заявлял Герберт Гувер, — единственная надежда сохранить демократию заключается в том, чтобы мы остались вне войны».

Эти соображения в значительно меньшей степени сказывались на общественности, которая сильно возмущалась действиями Гитлера, чем на членах так называемой «правящей группировки», на влияние которой рассчитывал Чемберлен, чтобы получить поддержку своей политики умиротворения. Их преследовали страхи и сомнения; они исключали всякие перспективы поддержки со стороны Соединенных Штатов; их преследовал призрак развалившейся империи и Европы, ставшей жертвой коммунизма. Но больше всего их мучил страх перед войной. Слишком хорошо пророки Армагеддона сделали свое дело. В качестве примера можно привести следующий случай. Один из самых усердных сторонников установления «взаимопонимания» с Германией Томас Джонс, близкий человек для большинства лидеров консервативной партии, летом 1938 года пришел к убеждению, что нужно решительно воспротивиться устремлениям Гитлера. Однако он был очень скоро загнан обратно в число умиротворителей посредством простейшего страха, вызванного спектаклем, устроенным полковником Линдбергом. 29 сентября он писал в своем дневнике, что после своего разговора с Линдбергом он опять пришел к тем, кто стремится сохранить мир любой ценой, пз-за картины, нарисованной Линдбергом, и из-за его убеждения, что демократические страны будут разгромлены в войне.

В этой атмосфере неподдельного страха — ибо предельный срок, установленный Гитлером, истекал в два часа пополудни 28 сентября — члены палаты общин собрались в полдень того же дня, чтобы заслушать сообщение Чемберлена о его попытках урезонить Гитлера. Он описал поездку Вильсона в Берлин, говорил о послании, которое направил фюреру, и сообщил, что обратился к Муссолини с просьбой использовать свое влияние на Гитлера, чтобы предотвратить угрожавшую Европе катастрофу.

Член парламента и неумолимый противник политики Чемберлена сэр Гарольд Никольсон в то время дал самое лучшее описание этого эпизода: «28 сентября 1938 года. В 2 часа 15 минут я подошел к зданию парламента, пройдя через Трафальгарскую площадь и мимо Уайтхолла. Вокруг фонтанов воркуют голуби, а ребятишки кормят их. Мой спутник говорит: «Детей пришлось бы эвакуировать немедленно, как и голубей». Когда мы подошли ближе к зданию парламента, там уже собралась большая толпа; люди несли свежие цветы к подножию памятника погибшим во время первой мировой войны. Над толпой стояла глубокая и тревожная тишина. Люди смотрели на нас оцепенелыми и пытливыми глазами...»

В палате общин: «Мистер Чемберлен медленно поднялся на свое место и разложил ‘перед собой текст речи. Палата утихла в молчаливом ожидании... Чемберлен начал с хронологического изложения событий. Он говорил спокойным и размеренным тоном в абсолютной тишине притихшей палаты. Хронологическая последовательность в его выступлении усиливала драматизм напряжения... Он начал рассказывать нам о его последнем призыве к Гитлеру и Муссолини. Я взглянул на часы. Было двенадцать минут пятого. Премьер-министр говорил уже ровно час. Я заметил, Лкак какую-то бумагу на бланке Форин Оффиса быстро передавали по ряду, где находятся места для членов правительства. Сэр Джон Саймон прервал премьер-министра. Премьер-министр поправил пенсне и стал читать переданный ему документ. Он поднял голову, и свет с потолка осветил его лицо. Морщины озабоченности и усталости словно вдруг сгладились; торжествующий, он показался лет на десять моложе. «Гитлер, — сказал он, — только что согласился отложить мобилизацию в Германии на двадцать четыре часа и встретиться со мной на конференции с Муссолини и Даладье в Мюнхене». Я думаю, это был один из самых драматических моментов, которые мне когда-либо пришлось видеть. На несколько секунд в зале воцарилась мертвая тишина. И затем весь зал встал, чтобы приветствовать успех, достигнутый Чемберленом».

С балкона для иностранных гостей и дипломатов посол США Кеннеди излучал сердечное одобрение действий Чемберлена; как и некоторым другим лицам, близким к Чемберлену, премьер-министр довольно прозрачно намекал ему на такой исход еще несколько дней назад. Всем присутствовавшим, слушавшим выступление Чемберлена, показался случайным совпадением тот факт, что это сообщение поступило от Гитлера; однако это было далеко не случайно: теперь почти не осталось сомнений в том, что Чемберлен еще до того, как начал свою речь, знал о предстоящей конференции в Мюнхене и о возможности заявить об этом в ходе своего выступления. Вечером 27 сентября, когда Гораций Вильсон, по его собственному выражению, «приполз обратно» после встречи с Гитлером, чтобы доложить кабинету, что тот обманул их ожидания, премьер-министр защищал его от озлобленных нападок отдельных членов кабинета. После этого он отвел Вильсона в сторону и сказал ему: «Вы не должны беспокоиться. Я думаю, что вы поступили совершенно правильно». А немного спустя он вызвал Вильсона к себе: «Я все обдумывал создавшееся положение. И при создавшихся условиях, думаю, было бы хорошо, если бы мы встретились — Гитлер, Муссолини, я и Даладье. Необходимые меры приняты».

Чемберлен обратился за помощью к своему «хорошему другу» Бенито Муссолини, и в 7 часов утра 28 сентября в Берлине начались переговоры при посредничестве итальянского посла Бернардо Аттолико. К завтраку все было согласовано, а спустя еще час из Рима уже передавали в Лондон, что Гитлер дал согласие на встречу.

Волпа облегчения прокатилась по Западной Европе в связи с сообщением о предстоящей конференции в Мюнхене. В противоположность Чемберлену и Вильсону, в сущности никогда не верившим в реальность военного столкновения, большинство с тревогой ожидало надвигавшейся войны. В церквах еще продолжались молитвы во имя сохранения мира; от президента Рузвельта и папы римского еще исходили настоятельные призывы к сохранению мира. Мпогие люди с тревогой ожидали исхода мюнхенской встречи.

Но тревожиться не было никакой необходимости. 29 сентября, когда Эдуард Даладье летел в Мюнхен в качестве главы французской делегации, Жорж Бонна находился у американского посла Буллита. Министр иностранных дел был в бодром настроении и не делал секрета из причин его столь заметной бодрости. Буллит докладывал в Вашингтон, что, как утверждает Бонна, «Фрапция, безусловно, не выступит в поддержку Чехословакии... Только ради сохранения господства семи миллионов чехов над тремя с половиной миллионами немцев мы не позволим Бенешу гнать сорок миллионов французов на смерть, и он это знает».

Новость, что скоро в Мюнхене хирурги начнут кромсать тело Чехословакии, быстро распространилась среди ее соседей. Почуяв запах крови, Венгрия и Польша начали приводить свои войска в готовность и подтягивать их к границам Чехословакии, составляя свои ультиматумы для предъявления Праге.

В Лондоне чехословацкий посланник Ян Масарик был приглашен в Форип Оффис и предупрежден о предстоящей конференции в Мюнхене.

«Но ведь эта конференция созывается для того, чтобы решить судьбу моей страны, — ответил Масарик. — Разве нас не приглашают принять в ней участие?» На это ему твердо заявили, что это конференция «только великих держав».

«Тогда, как я понимаю, — заметил Масарик, — Советский Союз также приглашается на эту конференцию. В конце концов Россия тоже имеет договор с моей страной».

В некотором смущении лорд Галифакс ответил, что пригласить Россию не было времени, и добавил, что во всяком случае настаивание на участии в этой конференции России могло привести к тому, что Гитлер вообще откажется от этой идеи. Он не сказал, что Чемберлен по совету Вильсона принял решение исключить Россию из числа участников Мюнхенской конференции Ч

Совещание в Мюнхене между Гитлером, Муссолини, Да ладье и Чемберленом началось утром 29 сентября и длилось до самого подписания соглашения в 2 часа 30 минут в ночь на 30 сентября. На самом деле все было решено в течение первого часа встречи, когда четыре руководителя пришли к выводу, что Чехословакия должна быть расчленена: а то, что было потом, — это торговля вокруг отдельных деталей. Гитлер привел с собой огромную делегацию, в том числе министра иностранных дел Риббентропа и фельдмаршала Геринга. Муссолини приехал со своим министром иностранных дел графом Чиано. Даладье приехал с проницательным и циничным генеральным секретарем министерства иностранных дел Алексисом Леже. Чемберлен, как всегда, держал возле себя Вильсона.

Пока руководители вели переговоры, а мир ожидал их решения, чехи тоже ждали. В приемной дома, где происходила конференция, в ожидании решения судьбы своей страны сидели прибывшие из Праги представители: доктор Маетны — чехословацкий посланник в Берлине и доктор Губерт Масаржик — представитель министерства иностранных дел Чехословакии. В течение многих часов никто не подходил к ним. Через двенадцать часов после начала совещания к ним вышел Гораций Вильсон.

«Почти все решено, — сказал он, радостно улыбаясь.— Вам будет приятно узнать, что мы пришли к соглашению почти по всем вопросам».

Доктор Маетны мрачно спросил:

«И какова наша судьба?»

1 На протяжении всего этого кризиса русские настаивали на согласованном выполнении своих обязательств совместно с Англией и Францией. — Прим. авт.

«Не так плоха, как могло оказаться. Гитлер сделал некоторые уступки». — Вильсон развернул карту на столе перед чехами, и те содрогнулись, взглянув на нее. Соответственно окрашенные в красный цвет, от Чехословакии отрезались огромные куски территории. Приглядевшись внимательнее, Маетны вскипел от злости.

«Это возмутительно! — закричал он. — Это жестоко и преступно глупо! Вы не только предаете нашу страну, но приносите в жертву и наши оборонительные сооружения. Смотрите, вот наша линия обороны, и здесь, и здесь, и здесь! — указывал он пальцем на карте. — И все отдано нацистам».

Улыбка сползла с лица Вильсона.

«Извините, но спорить бесполезно, — сказал он. — У меня нет времени слушать вас. Я должен вернуться к своему шефу». И он поспешно ушел, оставив чехов в гневном отчаянии. В это время прибыл еще один член английской делегации — Фрэнк Эштон-Гуэткин. Он был в составе миссии Ренсимена в Чехословакии этим летом и оказался полностью обведенным вокруг пальца руководителем судетских нацистов Конрадом Генлейном; в своем донесении Форин Оффису он изобразил Генлейна как «искренне'го и честного человека» в тот самый момент, когда этот нацист по указанию Гитлера проводил особенно активную кампанию лжи и клеветы. Теперь Эштон-Гуэткин влетел в приемную, чтобы подтвердить сделанное Вильсоном сообщение, что соглашение достигнуто. «Вам следует быть готовым к значительно более тяжелым условиям, чем вы, возможно, предполагали», — добавил он.

«Но пострадаем не только мы, пострадают также Франция и Англия, если они позволят провести это в жизнь, — сказал Губерт Масаржик. — Вы нас предаете со всеми потрохами, но вы вместе с тем предаете и свою безопасность. Можете ли вы нас выслушать?»

«По меньшей мере вы должны быть признательны за нашу искренность, — жестко парировал англичанин. — Не очень легкое дело вести переговоры с Гитлером. Если вы не согласны с решением, вам придется улаживать свои дела с Германией в полном одиночестве. Может, французы будут выражаться более любезным языком, но я заверяю вас, что они разделяют нашу точку зрения. К Чехословакии они теперь не проявляют интереса».

«Да поможет им бог!» — воскликнул Маетны.

Итак, с этим покончено. Гитлер получил то, чего хотел. Чемберлен и Вильсон добились желаемого. Добился своего и Жорж Боннэ.

Немецкие генералы, готовившие планы бунта против Гитлера, отбросили их в сторону — и с некоторым презрением, но все же приветствовали человека, который мог выигрывать войны без сражений. Даже такой мудрый государственный деятель, как президент Рузвельт, решил, что Мюнхен рассеял тучи над народами, и счел нужным послать Чемберлену поздравительную телеграмму, которую Кеннеди поспешно повез на Даунинг-стрит, 10. Однако Кеннеди, хотя и одобрял действия Чемберлена, по крайней мере понял, какие последствия они могут повлечь за собой в будущем. «В тот же день, получив телеграмму, я направился на Даунинг-стрит, 10,— писал он позднее,— но вместо вручения Чемберлену телеграммы, как это обычно было принято, я ее зачитал ему. У меня было такое чувство, что когда-нибудь эта телеграмма будет тревожить Рузвельта, и я оставил ее при себе».

Только в Чехословакии да в сердцах дальновидных людей за рубежом болью отозвалось известие о только что совершенном преступлении. Эдуард Да ладье (потом ему пришлось признаться: «Я чувствовал себя Иудой») хотел, как трус, избежать этой заключительной сцены; он сообщил своей делегации, что не в состоянии встретиться лицом к лицу с чешскими представителями, которые все еще ожидали решения в приемной.

Невиль Чемберлен не чувствовал подобных угрызений совести. Немного раньше он с легкостью предложил, чтобы Даладье вылетел в Чехословакию и лично сообщил о принятом решении президенту Бенешу. Чемберлен не мог понять, почему так гневно загорелись глаза француза, когда он наотрез отказался от этой миссии. Пока Даладье набирался храбрости, Чемберлен проворно привел свою делегацию в зал заседаний, откуда только что с триумфом вышли Гитлер и Муссолини.

Ввели представителей Чехословакии. «Нас привели в зал, где до этого проходило совещание, — писал впоследствии Масаржик. — Здесь находились Чемберлен, Даладье, Вильсон, Леже, Эштон-Гуэткин, Маетны и я. Атмосфера была угнетающая: словно нам должны были зачитать приговор. Французы, явно нервничавшие, казалось, старались сохранить свое достоинство. После долгой вступительной речи Чемберлен вручил текст соглашения доктору Маетны».

Когда Маетны читал текст, Чемберлен сказал, что, возможно, соглашение и неприятное, но благодаря ему удалось избежать войны, и добавил, что, во всяком случае, с этим уже согласились великие державы. Маетны п Масаржик заметили, что теперь Чемберлен часто зевал и, казалось, слышал очень немногое из того, что они говорили.

«Я спросил Даладье и Леже, — пишет Масаржик,— ожидают ли они какого-либо заявления или ответа на это соглашение от нашего правительства. Даладье заметно запервиичал. Господин Леже ответил, что четыре государственных деятеля не располагают временем. Он поспешно, как бы между прочим, добавил, что от нас не требуется никакого ответа, поскольку участники рассматривали решение как принятое чехами».

Сэр Гораций Вильсон взглянул на своего шефа, который опять начинал зевать. «Идемте, джентльмены, — сказал он. — Уже очень поздно. Я уверен, мы все, должно быть, устали».

Последовало неловкое молчание, затем Чемберлен повернулся и направился к двери, за ним последовал Даладье.

Возвращаясь около трех часов утра в свою гостиницу «Четыре времени года», Алексис Леже обсуждал события прошедшего дня с другим членом французской делегации, помощником военно-воздушного атташе капитаном Полем Стэленом.

Стэлен, как и Леже, понимал всю трагичность этого соглашения. Он в свое время служил в Праге, хорошо узнал и полюбил чехов. Понимая последствия для Франции и всей Европы от этого бескровного поражения, он все же верил, что все это было сделано из лучших побуждений, что в этот момент Франция не могла идти на войну и надеяться на победу. Хотя эти стороны вопроса были совершенно ясны, Мюнхен имел более широкие аспекты; на некоторое время он отвратил войну, которой Стэлен, как и каждый француз, боялся. «Все равно это соглашение является облегчением», — сказал он.

Леже некоторое время молчал, затем ответил: «О конечно, облегчение! Как будто свой кишечник опорожнил в свои же штаны».

История, кажется, подтвердила, что это была довольно верная аналогия Ч

1 Западные державы — Англия, Франция и США — не поддержали настойчивых предложений Советского правительства, направленных на выработку практических мер для пресечения фашистской агрессии. Придерживаясь политики «канализации» захватнических планов гитлеровской Германии на Восток, они стали на путь сговора с фашистами за счет Чехословакии. Наиболее активно в этом направлении действовали правители Англии. Мюнхенское соглашение о расчленении Чехословакии явилось венцом их позорной политики попустительства германской агрессии, открыло путь второй мировой войне. «Принося в жертву Гитлеру Чехословакию, — писал позднее известный американский публицист У. Липпман, — Англия и Франция в действительности жертвовали союзом с Россией». Это делалось, по его словам, «в последней тщетной надежде, что Германия и Россия будут воевать друг с другом и истощат себя». (W. Lippman. US Foreign Policy. Shield of the Republic. Boston, 1943, pp. 104, 116.) Новые документы о подготовке фашистской Германии к нападению на СССР («Распоряжение Бормана») см. в статье П. А. Жилина «Легенда о «превентивной войне» — оружие империализма» (Коммунист № 1, 1972, стр. 114—115.) —Прим. ред.

ЧАСТЬ

II

ДОРОГА НА ПРАГУ

1. «Сколько будет длиться этот фарс?»

Было 3 октября 1938 года. Уже в течение сорока восьми часов германская армия занимала районы Судетской области в Чехословакии. На всем пути продвижения войск царили полный хаос и неразбериха. Вооруженные силы Германии, которые произвели столь сильное впечатление на полковника Линдберга и государственных деятелей Англии и Франции и сейчас вступали в Чехословакию сразу после подписания Мюнхенского соглашения, напоминали человека, выходящего по звонку открывать парадные двери и на ходу застегивающего штаны. Молено только предполагать, что произошло бы на самом деле, если бы немцам пришлось с боями пробивать себе дорогу в Чехословакию.

Как заметил немецкий генерал Вальтер фон Рейхенау, достаточно было одного чешского крестьянина, вооруженного мушкетом, чтобы задержать всю армию. Рейхенау был одним из тех немногих офицеров генерального штаба, которые отличались ревностной приверженностью к нацизму, восхищались Гитлером и полностью поддерживали его. Вмазалось немыслимым, чтобы он когда-либо усомнился в правильности политики фюрера или тем более стал противодействовать ее осуществлению; поэтому никто из генералов, его коллег, никогда и не думал о том, чтобы втянуть его в планы осуществления заговора против Гитлера в те напряженные недели накануне Мюнхена. Он бы с презрением отверг их предложение, если бы заговорщики обратились к нему, ибо у него, в противоположность коллегам, никогда не было опасений, что западные союзники могут начать войну из-за вторжения немцев в Чехословакию. Он, как и Гитлер, безоговорочно верил, что демократические государства слабы и прогнили, и был убежден, что западные державы не начнут войну ни при каких обстоятельствах, разве только если они сами непосредственно -подвергнутся прямому нападению — обстоятельство, которое вряд ли возникнет.

Но даже Рейхенау не представлял себе, насколько неподготовленными и дезорганизованными для этой кампании оказались немецкие вооруженные силы, которые 1 октября пересекли чешскую границу. Почти на каждом километре пути случались неприятности. Связь развалилась. Танковые колонны беспрерывно останавливались на многие часы из-за медлительности ремонтного персонала и плохого размещения пунктов заправки машин. «Зеленый план» (так была закодирована операция по захвату Чехословакии) более года разрабатывался до мельчайших подробностей, репетировался снова и снова в течение лета 1938 года, и тем не менее, казалось, никаких уроков не было извлечено. Командуя 4-й группой армий, генерал Рейхенау, ответственный за осуществление оккупации Богемии от города Аш до австрийской границы, пришел в бешенство, увидев некомпетентность руководителей колонн. Только полное отсутствие сопротивления со стороны чехословацкой армии спасло Рейхенау от позора.

Вслед за принятием президентом Бенешем условий Мюнхенского соглашения из Праги последовал приказ чехословацкой армии и военно-воздушным силам оставаться на своих базах. К удивлению высшего немецкого командования, ожидавшего некоторого, хотя и неорганизованного, сопротивления, чешские командиры и подчиненные им войска строго придерживались буквы приказа. Великолепно построенные оборонительные сооружения, тянувшиеся по Судетской области вдоль границы с Германией, хорошо использовали крутые скаты Богемских возвышенностей. Чешские артиллеристы и пехотинцы послушно выходили вереницей из бункеров и закрывались в казармах. Экипажи самолетов, оставив свои исправные боевые машины на аэродромах, укрылись в столовых и молча пили бренди. Чехи мобилизовали сухопутную армию в 750 тысяч человек, а военно-воздушные силы в составе 1360 боевых самолетов стояли в готовности схватиться с германскими ВВС и до получения сообщения о Мюнхенском соглашении были полны решимости отстоять суверенитет своей страны. Теперь, спустя всего сорок восемь часов, они покорно ожидали прихода немцев.

Гитлер пересек границу у Вильденау и с триумфом проехал мимо толп судетских немцев, громкими возгласами приветствовавших фюрера. Ему было не до пустых танков, торчавших у обочин дороги, и автомашин, остановившихся из-за отсутствия горючего. Осматривая серию чешских бункеров в горах над Карлсбадом, он похлопал по плечу генерала Рейхенау, ликуя от мысли, что укрепления достались им целехонькими. «Давайте посмотрим, из чего они сделаны, — предложил фюрер. — Пустите по ним несколько снарядов».

К одному из бункеров на расстояние трехсот метров подвели танк и самоходное орудие и приказали обстрелять бункер. Чтобы пробить стену, потребовалось пять прямых попаданий. Гитлер посмотрел задумчиво, затем развеселился и начал смеяться. «Прочность бетона не играет никакой роли, если слаба сила воли!» — заметил он.

Когда они возвращались в Карлсбад, дорогу уже забили чешские беженцы, пробиравшиеся на восток от Судетской области, на собственно чехословацкую территорию. Заметив, что отдельные немецкие солдаты дают беженцам по чашке горячей похлебки и по кусочку хлеба, Гитлер нахмурился. «Почему они транжирят добрый немецкий хлеб на этих свиней?» — спросил он генерала Рейхе-нау^

Ему было невдомек, что это чешский хлеб, конфискованный немцами. Он как будто не понимал, что чехи оставляли свои дома, где они жили из поколения в поколение, идя на восток только с тем, что было на них. По условиям Мюнхенского соглашения им запрещалось брать с собой мебель, домашнее имущество и даже своих лошадей и коров. Контрольные посты по пути к Пльзену, укомплектованные эсэсовцами из эйнзацкомманд \ тщательно обыскивали беженцев, чтобы последние не унесли с собой ничего. Судетских немцев, которые пытались ускольз-

1 Эйнзацкомманды — одно из нововведений Гиммлера — были использованы здесь впервые. Выбранные из числа головорезов службы безопасности, возглавлявшейся Рейнгардом Гейдрихом, эти хладнокровные убийцы должны были идти по пятам германской армии в Польше и на Западе, а позднее и в России, наводя страх и ужас на гражданское население своими бесчеловечными карательными акциями, — Прим. авт. нуть к Праге, ожидало еще худшее: для многих из иих был предопределен путь в западном направлении — в концентрационные лагеря Дахау и Оснабрюк.

3 октября генерал Рейхенау занял в Карлсбаде гостиницу «Парк-отель», разместил здесь свой штаб и приступил к осушению имевшихся в подвалах гостиницы запасов шампанского. Сидя в огромном холле гостиницы, пьяным голосом он кричал своему компаньону: «Что это за бойня! Если бы только наши противники знали, что за кутерьма получилась у нас! Бенеш просто дурак, что не стал сражаться!»

Его компаньоном по столу был майор Ганс Гросскурт из абвера. Вместе со своими двумя шефами — адмиралом Канарисом и полковником Гансом Остером майор Гросскурт объезжал Судетскую область после того, как первые подразделения вермахта пересекли границу. Как и Рейхенау, он был поражен тем, что увидел во время сйоего турне по западным районам, хотя совсем по другим причинам. Его поразила не дезорганизация, царившая в войсках, а поведение вооруженных подразделений Гиммлера, которые действовали в составе 4-й дивизии.

«Солдаты из полка СС «Германия» убивали и мародерствовали самым зверским образом, — писал он в своем донесении. — Я видел одну несчастную девушку, которая была девять раз изнасилована группой этих мошенников, в то время как ее отец был убит, а мать, запертая в туалете, неистово кричала. Можно предполагать, что эта девушка была чешкой, а эти солдаты верили во все то, что читали в наших газетах о чешских зверствах по отношению к нашим братьям (судетским немцам). Однако это не может быть оправданием для поджога фермы, где жили девушка и ее семья. Это самое бессмысленное расточительство, ибо ферма была бы передана судетскому немцу».

Да и к правам и достоинству самих судетских немцев солдаты из эйнзацкомманд и агенты гестапо, которые появлялись вслед за подразделениями полка СС, относились не с большим вниманием. Несколько ранее в тот день Гросскурт, посетив жену руководителя судетских немцев Конрада Генлейна, застал ее взволнованной и полной страха за судьбу своего мужа. «Его пытаются оттеснить,— сказала она. — У него столько же врагов в гестапо, сколько и среди чехов».

Гросскурт решил, что она, очевидно, преувеличивала, но когда он приехал в город Эгер, чтобы посоветоваться с Карлом Франком^26, заместителем Генлейна, то и здесь ему намекнули на зловещую кампанию, проводимую против судетского руководителя; Франк гневно обвинял гестапо в массовых арестах судетских немцев.

Гросскурт записал в своем дневнике: «Я поехал в Мариенбад, где мы разговаривали с генералом Рашиком и подполковником Келлером. Они были страшно озлоблены, так как гестапо уже приступило к аресту многих членов партии судетских немцев. Мы уже слышали от Франка в Эгере, чю возникают серьезные затруднения. Франку стало известно о двух офицерах из СД (служба безопасности), проповедовавших ненависть к Генлейну. В штабе мы также разговаривали с гаулейтером Франком, бывшим офицером австрийского генерального штаба; он также жаловался по поводу арестов, проводимых гестапо. Франк говорил о «мошенниках» из гестапо, подрывающих все дело... Он сказал, что сколачивается новая клика, настроенная против Генлейна, и начинается бесчестная борьба за власть. Об этом необходимо рассказать командующему группой армий и его начальнику штаба в Карлсбаде».

И вот теперь Гросскурт приехал в гостиницу «Парк-отель» в Карлсбаде, чтобы обо всем доложить генералу Рейхенау. Однако, увидев помутневшие глаза сидящего напротив него генерала, он решил, что это не подходящий момент, чтобы ходатайствовать за чехов или судетских немцев. Обругав армейских болванов, которые устроили такую неразбериху при вводе войск в Судеты, Рейхенау теперь переключился на свои две любимые темы — Адольф Гитлер и он сам.

«Вы только подумайте! — сказал он. — Чехословакия в наших руках, и без единого выстрела. Не удивительно, что я черпаю вдохновение у моего фюрера. Он не знает страха, даже когда ставки, на которые он играет, могут вовлечь его в войну с Западом в случае проигрыша. Я вам скажу, Гросскурт, если бы фюрер играл в покер, он бы каждый вечер выигрывал сотни тысяч марок. — Он отпил глоток шампанского и засмеялся. — Но он играет на большее. Да, конечно. Судеты — только первый этап. Я могу сказать вам доверительно: фюрер собирается решить вопрос со всей Чехословакией за очень короткое время. Не только с Судетской областью — со всей Чехословакией. И не только это. Подождите немного и вы увидите, как он будет проявлять активность и мы начнем действовать также и в других местах».

Рейхенау пристально посмотрел на офицера абвера и с важностью кивнул головой. Гросскурт позволил себе заметить, что политика фюрера пока что была направлена па то, чтобы вернуть немецких братьев в состав рейха. Что касается остальной части Чехословакии, то здесь дела обстоят несколько иначе; в Мюнхене дали гарантию ее целостности, и на этот раз западные демократии могут остро отреагировать на акт агрессии.

«У них нет силы воли! — возразил Рейхенау. — Сказать вам, что думает фюрер о Чемберлене и Даладье? Чемберлен слишком стар, и фюрер может прибрать его к рукам в любой момент, когда только захочет. Что касается Даладье, то он не более как главный пекарь. Никакой войны не будет, поверьте мне».

Все еще продолжая пить, генерал стал хвастаться, что Гитлер очень высокого мнения о нем, что скоро он получит повышение, а затем пустился в рассуждения о том, что он сделает с генеральным штабом, когда власть будет в его руках. Гросскурт оставил генерала и вышел на главную улицу Карлсбада. На помосте напротив богато украшенного здания водолечебницы играл немецкий военный оркестр. Когда-то здесь прогуливались кайзер Вильгельм, король Эдуард VII и другие аристократы Европы, страдавшие подагрой, а теперь вокруг стояли коричневорубашечники и эсэсовцы в черных мундирах. Некоторые из них привели с собой своих жен. Женщины возбужденно болтали о покупках, которые они успели сделать. Разнообразной одежды, предметов косметики, вин, давно исчезнувших в Германии, здесь было в изобилии и по довольно сносной цене. Немцы из рейха, подобно саранче, пожирали здешние запасы, понимая, в отличие от судетских немцев, что уже никогда потом такой возможности не будет.

Во дворце Градчаны в Праге президент Бенеш из окна своего кабинета смотрел на Влтаву. 4 октября было на

7 Л. Мосли Q7 исходе; вечернее небо затянули облака, начал накрапывать дождик. Электрическое освещение города вдруг начало ослабевать; кабинет президента и Карлов мост, перекинувшийся из Старого в Новый город, погрузились в полумрак.

Через несколько минут сюда должны прибыть генерал Ян Сыровы, бывший главнокомандующий вооруженными силами, назначенный премьер-министром как раз накануне мюнхенского кризиса, и новый министр иностранных дел Франтишек Хвалковский; они со своими помощниками должны прийти на заседание, назначенное президентом на 8 часов 15 минут вечера. Эдуарду Бенешу не хотелось думать об этом заседании, ибо оно накладывало отпечаток законченности той трагедии, которая разыгралась в течение последних пяти недель.

Для тех, кто знал Бенеша в лучшие времена, он представлялся человеком, подавленным горем. Когда-то веселый, остроумный, жизнерадостный лидер наиболее передовой и просвещенной демократии в Центральной Европе, теперь он был отчаявшимся президентом искромсанной страны. Характерным для натуры Эдуарда Бенеша было то, что даже теперь он не ругал и не бранил тех, кого мог бы обвинять в создавшемся положении, так, как он всегда ругался при телефонных разговорах со своим послом в Лондоне Яном Масариком, который последними словами обзывал Гитлера, Чемберлена и Даладье. Бенеш больше был склонен ругать самого себя, и, вероятно, не без основания.

На рабочем столе Бенеша под стеклом лежала вырезка из какого-то американского журнала с изречением, которое и забавляло его, и давало пищу для размышлений: «Если вы нуждаетесь в помощи, никогда не забывайте, что таковая в вашей собственной руке».

А правильно ли поступил Бенеш, отказавшись поднять руку Чехословакии в свою собственную защиту? Правильно ли критикуют его коммунисты в Праге, утверждая, что «беда с Бенешем в том, что, независимо от того, что случится с Чехословакией, он знает: лично ему ничего не грозит». Люди говорили: «Он продолжает твердить нам, что у него имеется какой-то план, по то, что он па самом деле имеет, так это аэроплан, стоящий на аэродроме в готовности, чтобы вывезти его в безопасное место».

Бенеш был уверен, что большинство народа пойдет за ним, что армия и военно-воздушные силы выполнят свои задачи не только мужественно, но и с достаточным мастерством. Он также получил обещание помощи от русских, и не только обещание, но и конкретные действия: к середине сентября Красная Армия подтянула к своим границам с Польшей, поближе к Чехословакии, 30 пехотных и 10 кавалерийских дивизий, один танковый корпус и 12 авиационных бригад. В армию было призвано свыше 328 тысяч резервистов; кроме того, еще 30 пехотных и 10 кавалерийских дивизий были приведены в состояние полной готовности^1. В течение всего лета 1938 года русские строили аэродром под Винницей на Украине, непосредственно у границы с Румынией. В начале сентября двадцать русских бомбардировщиков поднялись с этого аэродрома, перелетели румынскую территорию и сели на ужгородском аэродроме в Чехословакии. Это была первая группа из запланированных шестидесяти бомбардировщиков, обещанных русскими Зденеку Фирлипгеру,

1 В связи с обострением германо-чехословацких отношений Советское правительство летом 1938 года провело подготовительные военные мероприятия, чтобы обеспечить быструю и эффективную помощь Чехословакии. Верный своим обязательствам, Советский Союз привел в боевую готовность и сосредоточил у западных границ 30 стрелковых, 10 кавалерийских дивизий, один танковый корпус, 3 танковые и 12 авиационных бригад из состава Белорусского и Киевского особых военных округов. Затем были приведены в боевую готовность еще 30 стрелковых и 6 кавалерийских дивизий, 2 танковых корпуса, 15 отдельных танковых бригад, причем на этот раз мобилизационными мероприятиями были затронуты не только пограничные, но и внутренние округа вплоть до Волги и Урала. В Вооруженные Силы было дополнительно призвано из запаса 328 тысяч человек, а также задержано увольнение из рядов армии десятков тысяч красноармейцев и младших командиров, отслуживших установленные сроки. 25 сентября 1939 года Народный комиссар обороны СССР К. Е. Ворошилов информировал по этим вопросам начальника французского генерального штаба М. Гамелена. 28 сентября К. Е. Ворошилов докладывал Советскому правительству о готовности к отправке в Чехословакию четырех авиационных бригад (8 авиационных полков) в составе 548 боевых самолетов. В докладе назывались конкретные части, районы их базирования с указанием количества и типа самолетов в каждой из них. (А. Н. Г р ы л е в. Накануне и в дни Мюнхена; Советско-чехословацкие отношения между двумя войнами. 1918—1939 гг. М., «Наука», 1968, стр. 220—225; В. Хвостов, А. Грылев. Накануне Великой Отечественной войны. Коммунист № 12, 1968, стр. 59—60.) —Прим. ред.

руководителю чешской дипломатической миссии в Москве, которые они направили бы чешским военно-воздушным силам для использования против немцев в случае войны. Вместе с самолетами от комиссара иностранных дел Литвинова и его заместителя Владимира Потемкина было получено заверение, что Россия придет па помощь, если Чехословакия окажется вовлеченной в войну с Германией, и что Советский Союз не поскупится ни на самолеты, ни на летчиков. В это же время Литвинов информировал Бенеша, что советский посол в Варшаве сделал соответствующее предостережение польскому министру иностранных дел полковнику Беку. Он слышал, что, если Германия нападет на Чехословакию, поляки собираются ввести свои войска в северные приграничные районы Чехословакии у Тешина, где проживает население польского происхождения. Русские коротко информировали поляков, что любая агрессия против Чехословакии будет воспринята в Москве самым серьезным образом и что в таком случае последуют соответствующие действия со стороны Советского Союза.

Русские не могли более ясно дать понять своему чехословацкому союзнику, что они будут на его стороне. 19 сентября Бенеш принял советского посла в Праге Александровского и поставил ему два вопроса: выполнит ли Россия свои договорные обязательства, даже если Франция не будет выполнять своих обязательств в отношении Чехословакии, и каким образом Россия будет выполнять свои договорные обязательства, если Франция отступит от своих обязательств после того, как Чехословакия окажется вовлеченной в войну против Германии. 21 сентября Александровский заявил Бенешу: «Если дело дойдет до войны, в которой Германия выступит в качестве агрессора, то чехословацкому правительству достаточно подать официальную жалобу в Лигу Наций и тем самым информировать Советский Союз, который на основании этой жалобы выполнит свои обязательства» Г

1 19 сентября 1939 года Бенеш обратился к Советскому правительству с официальным запросом, окажет ли СССР в соответствии с договором помощь, если Франция тоже окажет помощь. Его интересовал и другой вопрос: поможет ли Советский Союз Чехословакии, как член Лиги Наций, на основании ее устава, предусматривающего санкции против агрессора.

20 октября Политбюро ЦК ВКП(б) обсудило этот вопрос на своем заседании и приняло решение подтвердить готовность СССР

Бенеш умышленно никогда не пытался даже выяснить, не оговаривалась ли эта помощь какими-либо условиями Заключительный удар, уничтоживший остатки гордости и уверенности Бенеша, был нанесен со стороны Польши. Чехословакия имела договор о дружбе с Польшей, п Бенеш всегда давал понять полякам, что готов по-дружески внести поправки в территориальное разграничение в районе Тешина. Однако поляки хотели решить этот вопрос по-иному^2. Министр иностранных дел Польши Бек был человеком неразборчивым в средствах и хотел преподнести своему народу сначала острый политический кризис и затем — свою победу. Ни первое, ни второе не вызвали бы сенсации, если бы чехи выбили у него почву

оказать немедленную помощь. (История Коммунистической партии Советского Союза, т. 5, стр. 68.)

Советское правительство сообщило в Прагу:

«1. На вопрос Бенеша, окажет ли СССР согласно договору немедленную и действительную помощь Чехословакии, если Франция останется ей верной и также окажет ей помощь, можете дать от имени правительства Советского Союза положительный ответ.

2. Такой же утвердительный ответ можете дать и на другой вопрос Бенеша — поможет ли СССР Чехословакии, как член Лиги Наций, на основании статей 16 и 17, если в случае нападения Германии Бенеш обратится в Совет Лиги Наций с просьбой о применении упомянутых статей».

И. В. Сталин в беседе с К. Готвальдом еще ранее, в мае 1938 года, также заявил, что СССР окажет Чехословакии военную помощь даже и без участия Франции при условии, что сама Чехословакия будет защищаться и обратится к СССР с просьбой о такой помощи. (СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны, стр. 647.)

Однако правительство Бенеша — Годжи предпочло не сопротивляться, а капитулировать. Совершенное правительством Чехословакии в 1938 году национальное предательство закрыло Советскому Союзу путь для оказания помощи ее народу. Наша страна смогла это сделать только в 1944—1945 годах.—Прим. ред.

1 Русские государственные деятели всегда утверждали, что такая помощь предлагалась без всяких условий, что они ожидали сопротивления немцам и ждали, когда Бенеш попросит их оказать помощь Чехословакии. — Прим. авт.

2 Вслед за фашистской Германией и буржуазно-помещичьей Польшей территориальные требования Чехословакии предъявила и хортистская Венгрия. В ноябре 1938 года Венгрии были переданы южные районы Словакии и Закарпатской Украины с населением свыше миллиона человек. В марте 1.939 года хортистские войска с согласия Гитлера оккупировали всю Закарпатскую Украину.— Прим. ред.

из-под ног, уступив этот район, поэтому Бек игнорйровал все дружеские жесты со стороны Бенеша. И Бёк пошел на риск, решив пренебречь предупреждением со стороны русских^1; 30 сентября польское правительство направило ультиматум Чехословакии, требуя за двенадцать часов освободить район Тешина^27 [28].

Бенеш понимал, что ему теперь лучше оставить страну, которую он не сумел сплотить, когда наступил кризис. По иронии судьбы даже ого выезд из страны был сопряжен с еще одним унижением. Как только было объявлено о подписании Мюнхенского соглашения, он принял решение подать в отставку, однако па следующий день, когда 1 октября немецкие войска вошли в Чехословакию, Геринг вызвал к себе чехословацкого посланника в Берлине доктора Маетны и сообщил ему, что Гитлер не может смириться с мыслью, что Эдуард Бенеш все еще остается президентом Чехословацкой республики. Он должен уйти, и уйти очень быстро; если он не подаст в отставку, то германское правительство будет действовать с исключительной жесткостью при осуществлении условий Мюнхенского соглашения. Таким образом, даже отставка президента будет казаться только еще одной капитуляцией перед нацистами.

Послышался стук в дверь. Вошел секретарь, чтобы сообщить, что министры прибыли. Эдуард Бепеш сел на свое обычное место за столом совещаний. Генерал Сыровы занял свое место справа от президента, а министр иностранных дел Хвалковский уселся слева от пего.

«Господа, — начал Эдуард Бенеш, — настали времена тяжелых испытаний, жестокие времена, и я знаю, вам надо о многом думать. Но, по меньшей мере, я могу снять с ваших плеч одну заботу. Вы с облегчением узнаете, что, начиная с этого момента, я, Эдуард Бенеш, слагаю с себя обязанности президента республики Чехословакии...»

В министерстве иностранных дел на Вильгельмштрас-се в Берлине шло заседание членов так называемой международной комиссии. По условиям Мюнхенского соглашения эвакуация подразделений чешской армии и гражданского населения из Судетской области должна была быть «завершена к 10 октября, без уничтожения любых существующих сооружений»; поэтому определение новых границ второй Чешской республики не допускало отлагательств.

В эту международную комиссию входили заместитель министра иностранных дел барон Эрнст фон Вейцзекер, Андрэ Фрапсуа-Понсэ, Бернардо Аттолико, сэр Невиль Гепдерсон и чешский посланник в Берлине доктор Маетны вместе со своими помощниками и военными советниками. Все вопросы по уточнению границы должны были рассматриваться и решаться на основе общего согласия.

Из этого ничего не получалось. С самого начала немцы дали понять, что они не потерпят никаких возражений со стороны других делегаций и что они полны решимости захватить каждый дюйм территории, каждый промышленный район, каждый железнодорожный путь и каждое фортификационное сооружение, которое оказалось бы близко к Судетам.

После первого официального заседания комиссии ба-роп Вейцзекер передал руководство работой немецкой делегации полковнику Вальтеру Варлимонту, представителю верховного командования вооруженных сил, который быстро расправился с дипломатами. Невиль Гендерсоп, так усердно старавшийся довести дело до Мюнхена и никогда не скрывавший, по крайней мере перед немцами, своего отвращения к чехам, улыбался иацистам. Его отношение как бы говорило: «Ну вот, когда мы получили то, чего хотели, и поставили этих надоедливых чехов на свое место, разве мы не можем теперь позволить себе немножечко великодушия, время от времени разделяя с ними сомнения».

Не впервые британский посол ошибался в людях, с которыми имел дело. Верховное командование пе собиралось проявлять великодушие; оно хотело получить все, чего добивалось, и сверх того еще кое-что. Когда Варли-мопт показал на карте весь промышленный район, заселенный в основном чехами, передачи которого требовала Германия, Гендерсон неодобрительно кашлянул и заметил: «Однако это немножко многовато, конечно. Может, мы могли бы это оставить?»

Варлимопт ответил: «Вы, возможно, и хотели бы оставить его чехам, ваше превосходительство, но ведь это не в ваших силах. Верховное командование вермахта уже решило, что этот район является частью Судетской области, и он будет соответственно аннексирован».

Гендерсон выглядел дворняжкой, только что получившей пинка.

К чешскому представителю Маетны отнеслись так пренебрежительно, что он мрачно замолчал. Его военный советник генерал Гусарек попытался прибегнуть к другой тактике. Отведя в сторонку Франсуа-Понсэ, он сказал: «Неужели вы не понимаете, что немцы забирают пе только наши оборонительные сооружения, но и наши пушки, находящиеся там? Те самые пушки, которые были изготовлены на заводах Шкода и которые являются лучшими в мире. Куда, по вашему мнению, они будут направлены, если немцы их получат? Чтобы оснастить линию Зигфрида против Франции — вот куда!»

Франсуа-Понсэ ответил, что немедленно свяжется с Парижем и попросит полномочий вмешаться. Он доложил об этом министру иностранных дел Жоржу Боннэ, который, выслушав его, резко ответил: «Забудьте про это. Не спорьте с ними. С этим покончено. Пусть немцы получат все, что они хотят».

Франсуа-Понсэ вернулся, в отчаянии качая головой. «По крайней мере, я хоть посоветовался со своим правительством,— сказал он. — Невиль Гендерсон даже не потрудился посоветоваться с кем-либо. Оп просто кивал головой и соглашался со всем».

Капитан Поль Стэлен, присутствовавший на этих заседаниях в качестве члена французской военной делегации, понимал чувства чехов. «Войдя в зал на первое заседание комиссии, я был глубоко взволнован, глядя на офицеров чешской делегации, — вспоминал Стэлен. — Боевые награды, в том числе ордена Почетного легиона, военные медали и кресты, которые они носили на своих мундирах, указывали па то, что многие из них когда-то сражались за Францию. Однако когда они явились па второе заседание, на орденских планках, там, где до этого были планки французских орденов, оказались пустые места — чтобы показать, что они думали по поводу того, как мы их покинули в трудную минуту.

Немецкая делегация не теряла времени, чтобы со всей жесткостью дать нам понять, что Судетская область будет оккупирована в строгом соответствии с приказом вермахта. Директивы, полученные всеми другими делегациями от своих правительств, играли на руку немцам. Туманные, расплывчатые, они все время рекомендовали примирение, что иными словами означало: «Не спорьте». Во всяком случае, даже когда мы обращались к своим правительствам за разъяснениями, то получали их с таким запозданием, что немцы оказывались в состоянии воспользоваться этим. В ходе наших заседаний полковник Варлимонт, как мы видели, три раза в сопровождении своих коллег покидал зал, затем, спустя несколько минут, возвращался и начинал свое заявление словами: «Верховное командование вермахта решило...» Надменность и наглость Гитлера стали сказываться с резкостью ударов хлыста. Период эйфории, возникший в Мюнхене, был недолговечным. Атмосфера вновь стала сгущаться и принимать угрожающий характер».

В Мюнхене Англия и Франция подписали дополнительный пункт к соглашению, в котором говорилось: «Правительство Соединенного королевства и правительство Франции вступили в вышеприводимое соглашение на основании того, что они будут выполнять предложение, содержащееся в параграфе 6 англо-французских предложений от 19 сентября относительно предоставления международных гарантий неприкосновенности новых границ чехословацкого государства против неспровоцированной агрессии...»

Было очевидно умонастроение чехов относительно этого пункта. «Уже на второй день, — отмечал Стэлен, — в дополнение к снятию своих боевых орденов, полученных в свое время во Франции, чешская делегация всем своим поведением подчеркивала пренебрежение к французской, английской и итальянской делегациям и вела прямые переговоры с немцами. «Смотрите, — заметил английский военный атташе, — они ведут себя так, будто они уже союзники немцев».

При сложившихся обстоятельствах трудно себе представить, как можно было ожидать от чехов иного поведения.

В Париже бурные восторги по поводу предотвращения войны благодаря Мюнхену еще не утихли. Журнал правого крыла «Лё пти паризьен», распространявшийся большим тиражом (при регулярных субсидиях немцев), открыл книгу посетителей, в которой предлагалось подписаться всем, кто одобрял Мюнхенское соглашение. Редакция собрала миллион подписей. «Пари суар» начала сбор средств, чтобы па них купить для Невиля Чемберлена дом в Дордони, где он мог в благодатной тишине ловить рыбу, отдыхать и размышлять над тем, насколько благодарен ему французский парод за спасение мира от войны. За три дня сумма сборов достигла 500 тысяч франков’. Эдуард Даладье, возвращаясь домой из Мюнхена па самолете, был так напуган, когда увидел огромную толпу, окружившую аэродром, что приказал пилоту покружить над аэродромом прежде чем разрешить ему пойти на посадку; однако на аэродроме Бопнэ расцеловал его в обе щеки, а по всему пути до самого Парижа ого приветствовали как героя.

Чувство вины, которое испытывал Даладье, вызвало у Чемберлена только презрение. Британский премьер-министр был не только популярным героем, обеспечившим успех в Мюнхене. Он также был уверен, что действительно заслужил такое единодушное одобрение. Свой «успех» в делах он довершил получением такого документа, помимо Мюнхенского соглашения, который заслуживает того, чтобы занести его в книги по истории как наиболее злонамеренную лживую декларацию (как по содержанию, так и по зафиксированным в пей обещаниям) из всех, какие когда-либо в истории были преподнесены доверчивой общественности.

1 Дома так и не построили и не купили. Мне не удалось выяснить, куда же делись собранные деньги. — Прим. авт.

В утренние часы после подписания Мюнхенского соглашения, когда германская армия готовилась к броску на территорию Судетской области, захваченную без единого выстрела, когда чешские беженцы устремились по дорогам, идущим в восточном направлении, когда польская и венгерская армии начали сосредоточиваться на флангах Чехословакии, Невиль Чемберлен прибыл в апартаменты Гитлера в Мюнхене. Это была та самая встреча, о которой он лично просил рейхсканцлера в прошлую ночь, как раз перед тем, как Гитлер отправился с Муссолини отпраздновать подписание соглашения.

Уильям Стрэнг — член английской делегации в Мюнхене — лег спать в три часа утра, а в семь часов его разбудил телефонный звонок премьер-министра.

«После завтрака у меня встреча с господином Адольфом Гитлером, — сообщил Чемберлен. — Мне нужно нечто вроде заявления о будущих англо-германских отношениях, которое он бы одобрил и подписал. Вы знаете форму подобных документов. Не набросаете ли вы мне проект?»

Стрэнг встал с постели и, пока одевался и завтракал, «составил три параграфа», текст которых затем понес в номер Чемберлену; последний внимательно прочитал проект, переделал второй параграф и внес некоторые другие незначительные изменения. «Так оно должно пойти, — сказал оп. — Я думаю, господин Гитлер будет доволен... Что это за шум па улице?» — спросил он Стрэн-га. Тот объяснил, что под его окнами собралась толпа, чтобы приветствовать его за то, «что он сделал ради спасения мира».

Стрэнг предложил ему выйти на балкой и ответить на приветственные возгласы толпы. Чемберлен тут же вышел на балкон и вернулся обратно в приподнятом настроении. «Действительно, я им нравлюсь», — сказал оп.

Стрэнг спросил премьер-министра, знают ли французы, что оп собирается встретиться с Гитлером, и пе следует ли им предварительно показать подготовленный проект заявления. Чемберлен взглянул на него с некоторым раздражением и коротко ответил, что это не их дело. Оно касается строго англо-гермапских отношений.

Спустя полчаса Чемберлен был уже у Гитлера, а еще через час он вышел из апартаментов фюрера и был отвезен на аэродром, где его ожидал самолет, отправляющийся в Англию. Как и при возвращении Даладье в Париж, истерически-радостная толпа ожидала его в Лондоне. Возбужденный приветствиями толпы, он держал в вытянутой руке листок бумаги. «Это — мир на наше время», — заявил он, помахивая листком. Затем, как охваченный благоговением болельщик, который никак не может поверить, что ему удалось получить автограф виновника торжества, Чемберлен воскликнул: «Смотрите, вот бумага, на которой стоит его подпись!»

Документ, который Чемберлен поднял высоко над головой, представлял собой обещание, что Англия и Германия никогда не начнут войну друг с другом.

Но в Англии были и такие люди, которые весьма скептически отнеслись ко всем этим фактам. Одним из них был член кабинета Альфред Дафф Купер, подавший в отставку с поста первого лорда адмиралтейства. На трибуну палаты общин взошел Уинстон Черчилль, чтобы произнести нудную речь, подробно изобразив поражение, которое Англия потерпела в Мюнхене; он был освистан другими членами парламента. С самодовольной, презрительной улыбкой Чемберлен заметил, что любой, кто будет критиковать Англию за Мюнхенское соглашение, только «обесчестит себя». А одип из членов парламента, заявивший, что предложение займа чехословацкому правительству явилось бы новым вариантом «тридцати сребреников», был сбит с ног другим страстным сторонником политики умиротворения,

И все же находились скептики. Одип из них оказался достаточно смелым, чтобы высказать Чемберлену предположение, что, возможно, Гитлер его обманывает, что фюрер и раньше давал обещания и затем нарушал их.

«Видите ли, мой дорогой, — отвечал британский премьер-министр, — в данном случае это совершенно другое дело; в данном случае он дал обещание мне».

Однако если у Чемберлена не было никаких сомнений, то английский народ очень скоро почувствовал себя далеко не радостно. Первые чувства облегчения уступали место чувствам неловкости и вины, особенно когда англичане читали в газетах сообщение из Судет и Чехословакии. Правительство заверило их, что расчленение будет осуществлено в форме, свойственной порядочным и культурным людям, и что нацисты возьмут у чехов только ту часть территории, где подавляющее большинство населения составляют немцы. Однако теперь они читали сообщения о безжалостной аннексии огромных районов по чисто стратегическим и экономическим соображениям, без какого-либо этнического обоснования. К 10 октября 1938 года Чехословакия потеряла не только своего президента, но и большую часть своей железнодорожной системы, 70% всех своих ресурсов чугуна и стали, 76% вагоностроительных предприятий, 80% текстильной промышленности, 80% предприятий по производству цемента, 90% предприятий по производству фарфора и стекла, 40% предприятий по заготовке лесоматериалов и 70% всех электроэнергетических мощностей. Начали поступать ужасающие подробности о выселении чехов, которые теперь бежали из Судетской области, где они проживали на протяжение многих лет.

Для некоторых беженцев была уготована еще более ужасная судьба. Речь идет о жителях немецкой национальности в Судетской области, численность которых определялась примерно в полмиллиона и которые, отказываясь вступить в нацистскую партию, протестовали против возвращения Судетской области Германии. Конрад Генлейн поклялся «чинить им страдания, пока опи не почернеют». Идя по пятам германской армии, пересекшей границу и теперь занимавшей все новые и новые районы, гестапо во главе с рейхсфюрером СС Гиммлером и его заместителем Гейдрихом руководило «охотой» на социал-демократов и коммунистов. Однако многие тысячи этих людей, вовремя предупрежденные, успели уйти на территорию собственно Чехословакии и нашли убежище в Пльзене, Брно и Праге. Это вызвало приступ бешенства у руководителей гестапо, и в своих гневных телеграммах в Берлин они требовали принятия соответствующих мер в Праге. Германский посол в Праге Эрнст Эйзенлор получил из Берлина приказ потребовать от генерала Сыровы возвращения беженцев. Не желая больше противиться ничему, озлобившийся генерал уступил требованиям, и соответствующее соглашение 15 октября было подписано. Характерно, что оно было оформлено задним числом, 1 октября. «Это избавит нас от необходимости кормить их», — холодно заметил Сыровы.

Когда стало известно об этой гнусной сделке, раздались громкие протесты в Чехословакии и за ее пределами. Работники английских благотворительных организаций, в том число группы молодых женщин, уже находились в лагерях для беженцев и прилагали все усилия для организации беженцам помощи. В Англии среди населения началась кампания по сбору средств в фонд помощи беженцам, и к середине октября сборы составили 318 тысяч фунтов стерлингов. Однако когда лидер социал-демократов Вернер Якш прилетел в Лондон, чтобы просить нечто большее, чем деньги, — визы, чтобы его люди могли выехать, чтобы не попасть в руки гестапо и затем в концентрационные лагеря, он встретил молчаливый отказ чиновничества. Он умолял лорда Ренсимена, приезжавшего летом в Чехословакию в качестве эмиссара Чемберлена, вступиться за его людей перед премьер-министром.

«Вы не можете позволить осуществить немцам эту жестокость, — говорил он Репсимену. — Это просто месть со стороны немецких нацистов за то, что мы не поддерживали их и не были с ними заодно. Ведь соглашение с Берлином, которое Сыровы подписал, было оформлено задним числом уже после Мюнхена только для того, чтобы нацисты могли всех пас переловить».

Лорд Ренсимен чувствовал себя неловко.

«Я убежден, что лорд-мэр Лондона начинает сбор средств в фонд помощи вам, и если так, то мое имя, безусловно, будет в числе тех, кто окажет в этом содействие».

«Но ведь визы, визы, визы — вот что нам нужно!» — умолял Якш.

Это было как раз то, чего англичане не собирались им дать. Чемберлен скорее выдал бы гестапо несколько тысяч судетских немцев, чем обидел своего нового друга в Германии. Установив, как он твердо верил, «близкие взаимоотношения» с Адольфом Гитлером, он не хотел раздражать фюрера.

Между тем лорд-мэр Лондона сэр Гарри Туайтфорд вылетел в Прагу, чтобы лично вручить беженцам собранные средства. После нескольких дней ожиданий и настоятельных просьб оп наконец был принят генералом Сыровы.

Джон Беннет, сопровождавший Туайтфорда во время визита в Пражский Град, впоследствии писал: «(Сыровы) совершенно изменился, и в нем не осталось ничего от того человека, который был готов сражаться, при необходимости даже в одиночестве. Теперь он был непреклонен относительно беженцев, возвращения которых — всех зарегистрированных после 1 октября, — требовала Германия. Их теперь вылавливала чешская полиция».

Гарри Туайтфорд просил чешского руководителя пощадить по крайней мере тех беженцев, которые вступили в Чехословакию до подписания соглашения 15 октября. Генерал Сыровы «зловеще смотрел одним глазом, на другом глазу дрожала черная повязка». «Ни пятнадцати дней, ни пятнадцати минут! — ответил он. — Немцы их просят и они будут возвращены!».

Это было сказано высоким взволнованным фальцетом. Затем Сыровы поднялся и начал ходить по комнате, как бы стараясь успокоиться. Уже более спокойным тоном он добавил: «В этом деле, господа, мы были готовы и хотели сражаться на стороне ангелов. Теперь мы будем охотиться вместе с волками».

В самих Судетах в ожидании своих жертв Гиммлер и Гейдрих следили за открытием нового учебного центра для эсэсовских рекрутов в замке Хиршберг. И тот и другой понимали, что приближается время, когда потребуется значительно больше эсэсовцев, чтобы идти в погу с планами Гитлера, чтобы гестапо могло вершить свои дела па новых и все расширяющихся территориях великой Германии, чтобы обезвреживать шпионов, социал-демократов, коммунистов, евреев и другие враждебные рейху элементы и чтобы иметь достаточное количество войск СС для содержания новых концентрационных лагерей, которые будут открыты для противников рейха.

Когда они прибыли в замок Хиршберг, новые кандидаты в СС были уже построены для встречи своих руководителей; вскинув руку вперед в нацистском приветствии, опи бодро выкрикнули: «Хайль Гитлер!» Все опи прошли тщательную фильтрацию, какой подвергают всех добровольцев СС, заполнили подробные анкеты, в которых нужно было дотошнейшим образом рассказать о своей родословной до четвертого поколения. Целая вереница инспектирующих приказала кандидатам раздеться и затем обследовала их. Измерялась длина мочки уха, определялся цвет глаз и волос, и, поскольку у Гейдриха на этот счет была своя теория, инспектирующие нюхали подмышки, определяя характер запаха — «нордический» или «семитский».

Теперь, уже снова одевшись, кандидаты ожидали заключительного смотра, который должны были произвести Гиммлер и Гейдрих. Гиммлер поручил Гейдриху решать вопрос, насколько тот или иной кандидат обладает правильными нордическими физическими данными, чтобы стать членом этой элиты. Это было одно из тех случайных поручений, которые заместитель рейхсфюрера выполнял с особым удовольствием.

Гейдрих прошел вдоль линии выстроившихся ревностных рекрутов, голубые глаза которых горели в идеологической лихорадке; молодые люди стояли в кожаных брюках, девушки — в серых юбках и зеленых кожаных куртках, их вьющиеся волосы падали на плечи. Это было началом периода интенсивного набора рекрутов в СС.

Гитлер уже давно пришел к выводу, что Мюнхенское соглашение для него далеко не победа, которую приписывали ему всюду. Правда, Мюнхен продемонстрировал слабость и упадок западных держав, но это не было для него новостью, ибо он это всегда подозревал. Чего он не достиг в Мюнхене — это полного контроля над Чехословакией.

9 октября, когда премьер-министр все еще продолжал пребывать в безоблачном настроении, толкуя о «новой эре мира и добрых взаимоотношений в Европе», Гитлер поехал с Саарбрюкен, чтобы выступить там с речью. Особенностью Гитлера было то, что он никогда не упускал случая напустить на себя показное раздражение, даже ярость, когда англичане делали нападки на него; а за последние дни его сильно задела критика в английской прессе и в выступлениях в палате общин, и особенно выступление Уинстона Черчилля.

«Было бы лучше, если бы кое-кто в Великобритании постепенно отказался от определенных песен, которые унаследованы от версальского периода, — заявил Гитлер в своей речи. — Мы не можем больше терпеть опеку гувернанток. Наведение справок о судьбе немцев в пределах грапиц рейха петерпимо. Мы этого не потерпим. Мы хотели бы дать этим джентльменам совет, чтобы они не совали свой нос в наши дела и оставили нас в покое».

Гораций Вильсон с текстом этой речи явился в кабинет премьер-министра со словами: «Хозяин, я боюсь, это вам не понравится».

Чемберлен прочитал речь фюрера и сказал: «Это все проклятый Уинстон! Самореклама — вот что его больше всего интересует! — Затем он повеселел: — Но что бы оп ни говорил, он на самом деле не может бросить нам вызов. Мы стоим прочно. Гитлер мне обещал, и я ему верю. Мы обеспечили безопасность в Европе».

Как раз примерно в это время, когда Чемберлен разговаривал с Вильсоном в таком духе, фюрер решил совершить еще одну поездку в Судетскую область, на этот раз по оборонительным сооружениям, которые были воздвигнуты чехами на границе с Австрией, к северу от города Линц. Майор Гросскурт, к этому времени приставленный к свите Конрада Генлейна, получил указание немедленно доставить лидера судетских нацистов в город Линц. «Мы направились из Оберзальцберга в Линц, — записал он в своем дневнике 16 октября, — где в гостинице я застал пьяных обергруппенфюрера Брукнера и адъютанта Гитлера Шмупдта. В гостинице номер только для Генлейна, а для пас — ничего».

На следующее утро Генлейн присоединился к Гитлеру и командовавшему здесь войсками генералу Вильгельму фон Леебу, следовавшим во главе вереницы автомашин, и кавалькада устремилась на север, к старой чехословацкой границе у Ческе-Веленике. Они ехали в сторону Богемии и в конце концов остановились «в небольшой сельской гостинице, где мы — всего около двадцати человек — уселись за стол, чтобы перекусить. Ближе к фюреру сидели фоп Лееб, генерал фон Шоберт, Конрад Генлейн, Зейсс-Инкварт (нацистский губернатор Австрии) и несколько армейских офицеров и офицеров СС. Шмундт принес фруктовый сок, кашу и венский кремовый пирог для фюрера, остальные ели ветчину, сосиски и вареную картошку и запивали пивом. В этой обстановке у Гитлера обнаружилось странное психическое состояние. Его настроение изменялось от ярости, когда он проклинал Чемберлена за то, что тот «надул» его, до высокопарного радостного веселья, когда он начинал перед своими слушателями рисовать картины будущих побед.

«Как только мы уселись перекусить, фюрер стал долго объяснять политическую обстановку и возможности на будущее. Дверь в комнату была открыта, и водители машин и местные жители толпились у дверей и все слышали. Они уставились на него, как зачарованные, а его речь становилась все исступленнее. Вся эта обстановка мпе совершенно не нравилась. Она была очень опасна».

Гитлер не касался никаких подробностей своих планов и ограничивался дикими угрозами в адрес «врагов национал-социализма и третьего рейха». Главным среди них, разумеется, была Англия. «Англичане, — кричал он, — вот кто всегда меня критикует! Дряхлые, прогнившие, руководимые безвольными дегенеративными аристократами или старыми дураками вроде Чемберлена. И они еще смеют вставать на моем пути. Я нападу на них и уничтожу их! И французы тоже! Во Франции можно купить любого политикана, независимо от его политических взглядов. Они будут раздавлены и растоптаны, если посмеют встать на моем пути!»

Внезапно Гитлер вскочил на ноги и направился к автомашине. Кавалькада вновь двинулась в путь, па этот раз к имению принца фон Шварценберга. Предполагалось, что здесь, на территории имения, они поднимутся на высокую башню, откуда открывается прекрасный вид па покрытые лесами холмы Богемии; однако ко времени прибытия кавалькады опустился туман. Настроение Гитлера резко изменилось, он молча взглянул вверх на башню, поежился и вернулся в свою автомашину.

Через день-другой фюрер вновь оживился и снова блистал красноречием. Он выехал на север в Моравию, к старым чешским оборонительным сооружениям, которые тянулись от немецкой границы к польской. По такому случаю специальный поезд из Берлина доставил сюда около пятидесяти генералов и офицеров верховного командования. В их числе находились генералы Кейтель, Браухич и генерал Удет из военно-воздушных сил. Первую половину дпя они посвятили осмотру старых чешских оборонительных сооружений, которые произвели сильное впечатление на них, а Кейтель на ходу делал подробные записи, поскольку в это время он особенно был заинтересован в строительстве Западного вала (линия Зигфрида) на границе рейха с Францией. На завтрак все собрались в маленькой деревенской гостинице, и Гитлер снова пустился в разглагольствования, несмотря на присутствие посторонних лиц, толпившихся у распахнутых настежь дверей во дворе.

Полковник Варлимонт выступал в роли гида для своих коллег-офицеров при осмотре оборонительных сооружений. Теперь он был совершенно ошеломлен, когда фюрер начал рассказывать о своих планах. «Как обычно, за столом он находился в центре внимания, — пишет Варлимонт. — Фюрер был в состоянии крайнего возбуждения. Голос его повысился, и, если бы я не знал его, можно было подумать, что оп пьян или находится под воздействием наркотиков. Он не обращал абсолютно никакого внимания на посторонних, которые слушали его с раскрытыми ртами».

На этот раз Гитлер излагал свои планы в отношении Чехословакии. Его обвели в Мюнхене, говорил он; его противники сговорились между собой взывать к лучшим его чувствам, к сентиментальности, и преуспели в этом. Он позволил убедить себя, что будет лучше решать всю проблему постепенно. В неожиданной вспышке гнева оп добавил, что немецкий народ в данном случае оказался сообщником коварных сил Запада, ошибочно воздействуя на «слабую, человеческую сторону» его характера, и что он уступил, так как неожиданно понял, что немецкий народ не готов к кровопролитию и жертвам, которые нужны ради новой Германии.

«Но теперь мне все ясно, — сказал он. — С моей стороны было глупо позволить убедить себя. Но теперь с этим покончено. Я возвращаюсь к своему первоначальному плану. Я полон решимости включить всю Чехословакию в рамки германского рейха. И осуществлю это скоро».

Варлимонт отмечал, что на этот раз оцепенели не только слуги и присутствовавшие здесь деревенские жители, по и генералы, особенно командующий немецкими войсками в этом районе генерал Герд фон Рундштедт, сомнения которого в подготовленности германских вооруженных сил не уменьшились и после Мюнхена. И здесь он позволит себе осторожно заметить Гитлеру, что «это была бескровная победа, однако занятие Праги, безусловно, будет совершенно иным делом!»

Гитлеру это замечание послужило поводом, чтобы произнести целую тираду против своих генералов и об отсутствии у них должного мастерства и опыта. «Я был шокирован, — сказал он, — неумелостью и неспособностью армии во время занятия Судетской области. Хотя Германии и не надо было вести боевых действий — за что следовало благодарить скорее меня, а не верховное командование, — это была все же дорогостоящая операция, и Рейхсбанку пришлось опустошить свой кошелек, чтобы оплатить ее.

Я считаю, что для осуществления следующего этапа в Чехословакии не потребуется мобилизации, времени и денег для такой мобилизации. Нам не потребуется армия для захвата Богемии и Моравии. Это будет осуществлено — вся подготовительная работа будет проведена — политическими средствами. — Гитлер обернулся к Кейтелю и Рундштедту: — Все, что от вас требуется, это верить в своего фюрера и держать армию в готовности выступить. Положитесь на меня. Войны из-за этого не будет. Теперь я знаю своих противников. Они не будут из-за этого воевать. Вся моя просьба к вам состоит в том, чтобы вы держали вооруженные силы в готовности войти в Чехословакию. Никакой мобилизации. Никаких лишних расходов. Чехи могут завизжать, но мы их схватим за горло раньше, чем они крикнут. Да и вообще, кто им придет на помощь?»

Через некоторое время Гросскурт и Варлимонт выскользнули из гостиницы и вышли во двор; вскоре за ними последовал генерал Рундштедт. Гросскурт наблюдал, как он ходил взад-вперед, заложив руки за спину, не замечая луж в выбоинах сельской дороги. Рундштедт был одним из старых генералов вермахта, и Гросскурт знал, что он был против грандиозных планов Гитлера. Всего педелю или две назад, когда германская армия катилась по дорогам в Судетскую область, Рундштедт обратился к шефу Гросскурта адмиралу Канарису: «Все это закончится очень плохо, Канарис. Сколько будет длиться этот фарс?»

Канарис не ответил ему, потому что, зная природу нацизма и характер руководства западных держав, он должен был бы сказать:

«Дольше, чем вы думаете».

Для многих мыслящих американцев, хотя их было по так много, как некоторые представляли, Мюнхен явился частично поражением и Соединенных Штатов, а не только Англии, и зловещим предостережением относительно того, перед какого рода кризисом могла оказаться неподготовленная и сверхбеспечная американская нация в недалеком будущем. Рузвельт понимал это, но он также понимал, что политически было бы неправильно говорить об этом слишком громко, ибо это только вызвало бы тревогу в американском народе и сыграло на руку изоляционистам. Вскоре после Мюнхена он начал занимать более твердую линию в отношении нацистов, но только постепенно претворял ее в жизнь.

7 октября 1938 года президент созвал в Белом доме заседание своего кабинета, после которого министр внутренних дел Гарольд Икес записал в своем дневнике: «Как я узнал от президента, в ближайшем будущем он ожидает, что Германия потребует себе колонии, и, в процессе удовлетворения ее аппетита, есть подозрения, что Англия предложит ей Тринидад и окажет давление на Францию, чтобы та уступила Германии Мартинику. Это дало бы Германии сильные форпосты на нашем восточном побережье, как и у берегов Центральной и Южной Америки. Затем англичане будут настаивать, чтобы наша страна согласилась передать эти пункты немцам «в интересах сохранения мира во всем мире».

Возникшие у президента Рузвельта «подозрения» относительно колоний для Германии основывались на донесениях американской разведки; ни в немецких, пи в английских документах не упоминаются эти острова, однако факт остается фактом, что Чемберлен думал о закреплении своего «сближения» с Гитлером путем предоставления ему некоторых колоний, чтобы задобрить фюрера.

Однако, если политическая линия в отношении Германии начинала приобретать определенную твердость в Вашингтоне, то нельзя сказать этого про американское посольство в Лондоне. 19 октября англичане оказали американскому послу Кеннеди своеобразную честь, пригласив его выступить с речью на обеде в Военно-морской лиге в честь дня Трафальгарской победы. Исполненный сознания долга, он информировал государственный департамент, что собирается в своей речи выразить удовлетворение мирным решением Мюнхенской конференции четырех держав, а госдепартамент не высказал никаких возражений. Почему же госдепартаменту возражать? Разве пе сам Рузвельт послал поздравительную телеграмму Чемберлену? Но госдепартамент не сообщил об этом намерении своего посла Белому дому и не проверил текст предстоящего выступления Кеннеди.

Посол отдавал себе отчет в том, что для него это важный случай и что он должен взвесить каждое слово. Он знал, что к этому времени он стал противоречивой фигурой как в своей собственной стране, так и в Англии. Его противники в правительстве Рузвельта, да и сам президент в данном случае, считали, что он оказался «в руках леди Астор и кливлендской группы» 1 и стал слишком большим англофилом. С другой стороны — многие англичане считали, что он оказывал сильнЬе влияние на сторонников политики умиротворения, проводимой Чемберленом. Однако убеждение Кеннеди было слишком сильное, чтобы скрыть его, и в одном месте своего выступления он заявил: «Я давно придерживаюсь той точки зрения, что как для демократий, так и для стран с диктаторскими режимами непродуктивно усиливать разрыв, существующий в настоящее время между ними, путем подчеркивания различий, которые сейчас и без того очевидны. Вместо дальнейшего продолжения шума вокруг того, что считают несовместимыми явлениями, они могли бы с обоюдной выгодой направить свою энергию на решение общих для них проблем путем попытки восстановления добрых взаимоотношений на мирной основе. Верно, что у демократических и диктаторских режимов имеются важные разногласия во взглядах, которые в некоторых областях более глубоки, чем в политике. Однако просто нет никакого смысла позволять этим разногласиям разрастаться до неудержимого антагонизма. В конце концов, нам придется жить вместе в одном и том же мире, правится нам это или нет».

В этом было точное отражение политики английского правительства, и такое заявление вполне могло быть сделано самим Чемберленом. За исключением лондонской

* Кливлендская группа Асторов — одна из группировок английского монополистического капитала, тесно связанная с правым, наиболее реакционным крылом консерваторов. — Прим. ред. газеты «Таймс» и других сторонников политики умиротворения, выступление посла было воспринято в Лондоне плохо и еще хуже — в Соединенных Штатах. Президент остро реагировал на критику в прессе, дав нагоняй госдепартаменту за то, что он позволил послу сделать такое заявление, а госдепартамент, в свою очередь, начал искать козла отпущения. Начальник Европейского отдела госдепартамента Дж. Моффат писал: «Государственный секретарь (Корделл Хэлл) очень расстроен... Он считает, что нам следовало, безусловно, заранее отменить выступление Кеннеди, несмотря па его утверждения, что он проводит «свою личную точку зрения». Хэлл спросил Самнера Уэллеса, почему он не заметил опасности в подготовленной Кеннеди речи. Уэллес ответил, что он, занимаясь Мексикой, считал, что государственный секретарь сам обратит внимание па этот вопрос, и автоматически завизировал выступление. Затем Хэлл заметил мне, что я по проявил никакой обеспокоенности, когда докладывал ему о намерении посла. Однако это не совсем точно, так как я говорил ему, что, несомненно, выступление посла вызовет некоторые отрицательные отзвуки, но слова о выражении им «своей личной точки зрения» избавят государственный департамент от нападок прессы. Дело в том, что Хэлл не хотел укорять Кеннеди и Буллита, поскольку они имели связи в Белом доме. Но нужен был козел отпущения, и таковым придется стать мне».

Когда спустя неделю после речи Кеннеди президент Рузвельт выступал по радио, то его жесткая линия была воспринята как прямой выговор послу Кеннеди: «Не может быть никакого мира, если власть законов заменяется повторяющимся время от времени применением голой силы. Не может быть никакого мира, если в основу национальной политики в качестве продуманного инструмента кладется угроза войной...»

Кеннеди воспринял выступление президента как «удар в спину», ио не отказался от поддержки политики умиротворения, проводимой Чемберленом.

В октябре личный самолет Гитлера — трехмоторный «юнкере» «Хорст Бессель» поднялся с берлинского аэропорта Темпельгоф. В нем находились два француза. Андрэ Франсуа-Понсэ, недавно назначенный послом в

Италии, летел в Берхтесгаден на свидание с Гитлером, чтобы попрощаться с ним, и попросил капитана Стэлена сопровождать его.

Франсуа-Понсэ испытал неприятное чувство, наблюдая, как расправились с Чехословакией. Тем не мепее поражение в Мюнхене убедило его в том, что теперь для Франции не оставалось иного пути, кроме как идти па какое-то соглашение с фюрером. Наблюдая за поведением Чемберлена и Вильсона во время Мюнхенской конференции, он, по существу, потерял всякое желание иметь дело с англичанами. Особенно его возмутила встреча Чемберлена с Гитлером после подписания Мюнхенского соглашения, и тот клочок подписанной бумаги, который породила их встреча. И как бы назло англичанам, он решил, что Франция тоже должна получить подобного рода бумагу.

Самолет приземлился в Берхтесгадене в три часа дня; полковник СС встретил двух французов и повел к личному мерседесу фюрера. Они поехали в горы к Оберзальц-бергу, где, как они предполагали, их встретит Гитлер; но, к огромному их удивлению, они проехали город и продолжали взбираться все выше и выше. Неожиданно они остановились перед огромной дверью, блестевшей бронзой. Дверь тут же открылась, и их глазам предстала ярко освещенная комната.

Офицер СС провел их в комнату и пригласил сесть в кресла, расставленные в салоне. Усевшись, они услышали тихое жужжание и поняли, что находятся в огромном лифте. Когда лифт остановился, двери отворились и перед ними оказался Риббентроп с протянутой в приветствии рукой. Он повел их к огромному окну, из которого открывался прекрасный вид на Альпы. Гитлер, «бледный, с искаженным лицом, но любезный и обходительный», оказывал им честь, принимая французских дипломатов на своей специальной вилле в горах — в «Орлином гнезде».

Было уже пять часов вечера. Подали чай. За чаем Гитлер начал ожесточенные нападки на англичан, особенно на Чемберлена, что вызвало заметное смущение Франсуа-Понсэ. Фюрер тут же поспешно заметил, что ничего подобного не может сказать в адрес французов, что он считает Даладье великим государственным деятелем и хочет только дружбы и сотрудничества с Фран-120

цией. Здесь он взял посла под руку и повел его в соседнюю комнату, где они вдвоем беседовали около получаса. Когда беседа закончилась, оба улыбались, а в глазах Франсуа-Попсэ отражался яркий блеск триумфа.

«Вы заметили, что Гитлер измелился и все время старался не спорить? — спросил посол у капитана Стэлепа, когда они ехали обратно по горной дороге. — Во время пашей беседы, несмотря па серьезность вопросов, которых мы коснулись, он ни разу не вспылил. Ои показал, что может быть сдержанным и разумным. Он много говорил о Европе, европейской цивилизации, о его глубокой, проникновенной и обоснованной обеспокоенности Европой».

В своем официальном донесении французскому министру иностранных дел Франсуа-Попсэ писал: «Один и тот же человек, который может быть столь любезен, столь чувствителен к красотам природы и который может спокойно обсуждать за чашкой чая здравые идеи относительно европейской политики, в то же время способен на безумное неистовство, на самую дикую экзальтацию и на самое неестественное честолюбие». Далее посол, однако, добавил, что, как он полагает, Франция может прийти к соглашению с фюрером и что для этого ои уже заложил необходимый фундамент.

Жорж Боннэ с облегчением воспринял сообщение посла и приступил к осуществлению непосредственных мер для предварительных переговоров, которые бы привели к франко-германскому соглашению. Франция также получит свой листок бумаги, подписанный Гитлером.

Но события развивались иначе.

2. «Разве вы не понимаете?.. Немецким страховым компаниям — вот кому придется расплачиваться за это!»

Трудно было догадаться, что возле Бухенвальда Находился концентрационный лагерь. На большинстве дорог, ведущих к нему из деревень Тюрингии, не было никаких знаков, а когда охранники лагеря и женщины из эсэсовских частей «Мертвая голова» в субботние и воскресные дни появлялись в городе, они ничего не говорили о характере выполняемой ими работы.

1938 и 1939 годы были годами экспансии нацистской Германии, и эсэсовцы тренировали себя, чтобы справпть-ся с той работой, которая ожидалась в будущем рейхе. С 1933 года, когда Адольф Гитлер пришел к власти, участились аресты политических противников режима, для приема потока арестованных были очень быстро построены такие центры для их содержания под арестом, как Дахау, Оснабрюк и Белзен. Прошли те дни, когда на противников национал-социализма устраивали облавы, когда их арестовывали и бросали в подвалы в городах, где их избивали громилы-коричневорубашечники; это вызывало слишком много шума и порождало всякого рода слухи. В 1935 году специальным постановлением Генрих Гиммлер решил поставить все дело на организованную основу, сохранив за гестапо и СС право арестовывать, допрашивать и заключать в тюрьму любого. Теперь они управляли «лагерями для содержания арестованных» с безупречной эффективностью.

Основное ядро заключенных составляли бывшие члены партий левого крыла и профсоюзные деятели, которые были арестованы в 1933 году; к ним прибавили евреев, цыган п всяких «врагов государства», которые в прошлом причинили неприятности нацистским партийным организациям и были слишком бедны, чтобы взяткой откупиться от заключения. В результате аншлюса Австрии пото-кОхМ стали поступать новые политические заключенные (среди них и австрийский канцлер Курт фон Шушпиг), а теперь сюда попали бывшие члепы либеральной партии и социал-демократы из Судетской области.

Однако Гиммлер, как рейхсфюрер СС, руководивший всеми полицейскими силами и силами безопасности рейха, знал, что ему нужно подготовиться к работе в более крупных масштабах: в будущем значительно увеличится число заключенных, с которыми нужно будет обращаться в духе расовых законов и законов рейха; появится необходимость открывать новые лагеря; потребуются новые рекруты в СС для охраны лагерей и управления ими.

В девять часов утра 7 ноября 1938 года молодой третий секретарь германского посольства на Рю де Лилль в Париже Эрнст Рат рассматривал полученную почту. Отпрыск старых прусских аристократов, Рат поступил на службу в германское министерство иностранных дел при покровительстве со стороны видных чиновников этого ведомства; его покровителями были барон Эрнст фон Вейц-зекер и доктор Эрих Кордт. Рат разделял их антипатию к режиму в Германии, однако предпочитал не болтать, высказывая свои взгляды только в присутствии своих самых близких друзей. Вейцзекер и Кордт предопределили ему надежную, достойную уважения карьеру. Из него получится, как они считали, хороший чиновник на заграничной службе, хотя очень немногие За пределами служебного ведомства когда-либо будут знать о нем.

О нем так и не услышали бы ничего, если бы не то случайное обстоятельство, что именно Рат оказался в то утро в своем кабинете за разбором почты, когда в вестибюль посольства вошел неизвестный посетитель. Неизвестный был небольшого роста, в дождевике цвета хаки. Он сказал по-немецки охраннику: «Я бы хотел увидеть ответственного сотрудника, который связан с секретными службами, так как я располагаю очень важной информацией и хочу сообщить ее ему».

Охранник немного поколебался, затем предложил незнакомцу следовать за ним на первый этаж. Было еще слишком рано, и никто из старших сотрудников посольства не приходил на службу. В кабинете напротив лестницы охранник увидел Рата, разбиравшего утреннюю почту. Он провел посетителя к нему, а сам вышел. Рат и неизвестный остались вдвоем. Рат предложил посетителю стул и затем спросил о причине визита. На несколько секунд воцарилась тишина, затем посетитель сунул руку в карман своего плаща и выхватил револьвер. Не говоря пи слова, он направил его на Рата и, тщательно прицелившись, произвел пять выстрелов.

После первого выстрела третий секретарь стал звать на помощь. Вторым выстрелом ему пробило горло, и крик дипломата стал визгливым, а затем перешел в сдавленный стон. Остальные три пули не попали в цель, и, когда охранник вбежал в комнату, Рат с широко раскрытыми глазами, истекая кровью, лежал на полу, но все еще находился в сознании.

Пока вызывали полицию и санитарную машину, юноша не сделал никаких попыток скрыться. Он спокойно сидел на стуле, глядя на истекавшего кровью человека и, как вспоминал охранник, «выглядел очень опечаленным». В конце концов его увезли в полицейский участок па Рю де Бургонь, где он отказался назвать себя. Вначале он

только повторял: «Сожалею, что он не мертв. Я хотел отомстить за своих единоверцев».

При обыске полиция обнаружила у него паспорт. Юношу звали Гершель Гринцпан. Это был польский еврей семнадцати лет. В паспорте оказалось письмо, отправленное из Германии 31 августа 1938 года, в котором, в частности, говорилось: «Сегодня вечером объявили, что польские евреи изгоняются из городов. В 9 часов в наш дом явилась полиция, отобрала наши паспорта и увезла нас в полицейский участок. Там мы встретили многих других евреев. Нас собираются изгнать из Германии и заставить вернуться в Польшу. Что мы там будем делать, сынок? Благодари бога, что ты в безопасности во Франции...»

Письмо было от отца Гершеля Гринцпана, и, когда полицейский офицер начал читать его вслух, юноша заплакал. Постепенно, между всхлипываниями, из слов юноши стала ясной вся картина. Его родители уже двадцать лет жили в Ганновере, где отец работал портным, а мать швеей. Они вынесли те же унижения, что и другие евреи, жившие там, когда нацисты пришли к власти, однако польские паспорта спасали их от насилия, выселения и заключения в концентрационный лагерь. Для себя они ничего не просили, лишь бы разрешили им продолжать работать, но для своего сына они искали спасения.

В июле 1938 года нацисты начали подстрекать население к спорадическим выступлениям против евреев, и жизнь для Гринцпанов в Ганновере стала еще труднее. Отец и мать обсуждали эту проблему, пока их сын, прибывший домой на летние каникулы, спал в комнате наверху. Наконец они пришли к решению, и на следующее утро отец сказал Гершелю, что должен тот сделать:

«Мой брат живет и работает в Париже. Он небогат, но он твой дядя и будет заботиться о тебе. Ты должен поехать к нему. Останешься во Франции, пока не минует здесь опасность».

«Л когда это будет?» — Гершель помнит, как он спросил родителей и получил ответ: «Мы не доживем до этого, сынок, может, ваше поколение доживет».

Он приехал во Францию в начале августа. Дядя принял своего племянника, но совершенно ясно дал ему понять, что ему нужно как можно скорее найти работу, а для этого он должен получить разрешение. 11 августа Гершель обратился к соответствующим властям за таким 124

разрешением, одиако ему не только отказали, но и дали недельный срок, по истечении которого он должен покинуть страну. Гершель понимал, что вернуться он может только в Германию, ибо никакая другая страна не пустит его к себе. Вместо этого Гершель спрятался в доме своего дяди. Именно в это время стали поступать письма от его отца, который писал, как их выселили из дома, где они прожили двадцать лет; как две тысячи польских евреев были согнаны к польской границе и эсэсовская охрана приказала им идти туда, откуда они в свое время прибыли; как поляки отказались пустить их на польскую территорию, и как они теперь живут в палатках, бараках и фургонах па ничейной земле, не имея ни достаточной пищи, ни одежды, а приближается зима.

И тогда Гершель Гринцпан впервые вышел из своего укрытия, где он скрывался с августа. Он знал, что у его дяди есть револьвер. Юноша положил оружие в карман и отправился пешком в долгий путь через весь город на Рю де Лилль, к немецкому посольству. Он не совсем ясно представлял себе, что сделает, пока не оказался на стуле напротив Эрнста Рата. Раньше он никогда в жизни не видел Рата, но вдруг почувствовал, что «должен был четко определить свое отношение».

В этот вечер, когда Гершель Гринцпан сидел в камере тюрьмы «Фреснэ» недалеко от Парижа в ожидании суда, в мюнхенской пивной рекой лилось пенистое пиво. Баварская столица начинала свои ежегодные торжества, и город был полон гостей. В течение дня в город прибывали коричневорубашечники и члены организаций «Гитлерюгенд» и «Дейтшемэдхен». С наступлением темноты молодые люди собрались на Мариенплац перед зданием древней ратуши, взялись за руки и танцевали в вечерней прохладе, аплодируя и крича «Хайль Гитлер!». По всему городу рестораны и кафе были до отказа набиты преданными сторонниками нацизма, которые состязались друг с другом в распитии спиртного. Из громкоговорителей, развешанных на фонарных столбах, доносились протяжные воинственные мелодии нацистского гимна «Хорст Вес-сель».

Для своего шага отчаяния Гершель Гринцпан не мог выбрать более подходящего дня, чтобы вызвать неистов-

ство национал-социалистов, ибо 8 ноября было кануном годовщины «путча в пивной». 9 ноября 1923 года Адольф Гитлер возглавил марш трех тысяч штурмовиков из мюнхенской пивной на юго-восточной окраине города к его центру, призвав их к свержению тогдашнего правительства. Между правительственными войсками и штурмовиками из отрядов СС произошла перестрелка. Строй штурмовиков был прорван, а шестнадцать из них убиты. Гитлер и его сообщники были арестованы; их судили как изменников. Гитлер был признан виновным и осужден па пять лет тюремного заключения, однако через девять месяцев был выпущен на свободу. В тюрьме он закончил свой сумасбродный опус «Майн кампф», который вскоре стал библией национал-социалистского движения.

После «путча в пивной» последователи Адольфа Гитлера считали его мучеником, и он должным образом благодарил их. Придя в 1933 году к власти, он каждый год теперь устраивал в мюнхенской пивной торжества со своей старой гвардией. На этот раз он ехал на торжества из Байройта, где находился у своей старой приятельницы Випифред Вагнер, английской невестки великого композитора, являвшейся одной из самых страстных поклонниц фюрера. К мюнхенской пивной он подъехал в возбужденном настроении, которое получило новый импульс, когда Йозеф Геббельс вручил ему донесение от Риббентропа о совершенном в Париже покушении на Рата. Глаза Гитлера загорелись. «Еврейская свинья! — закричал он. — Кто его подослал? Кто ему платил за это? Они еще пожалеют о содеянном!»

В ту ночь на торжествах присутствовал также капитан Фриц Видеман, командовавший в первую мировую войну ротой, в которой служил будущий фюрер рейха. Видеман был другом и наперсником Адольфа, пока открыто не высказал своего разочарования нацистской политикой агрессии. Теперь он уже был близок к выходу из игры — через несколько недель его «вышлют в изгнание» в Сан-Франциско в ‘ качестве генерального консула, но пока он пользовался большим авторитетом у Гитлера п рекомендовал ему не торопиться с решением. «Сейчас на политической арене спокойно, — говорил Видеман. — Зачем же поднимать шум?»

И хотя Гитлер понимал разумность советов своего старого друга, тем не менее он неистовствовал. Какое 126

значение имеет то, что Рат не член партии? Стреляли пе в какого-то одного человека, а в германский рейх, и стрелял еврей! Этот акт требовал возмездия. Перед ним замелькали картины еврейской угрозы всему миру; ненависть, злоба и желчь постепенно наполнили все его существо. Геббельс в это время находился в пивном зале и, ковыляя от группы к группе \ чокался пивными кружками со старой гвардией. Гитлер подозвал его к себе.

В тот вечер в пивной были самые верные соратники по нацистской партии, большинство которых являлись ветеранами первых шумных скандалов, нападений на коммунистов из-за угла, налетов на либералов и демократов, поджогов и убийств на задворках. Пополневшие, самодовольные, они выглядели преуспевающими бюргерами. Большинство из них были выдвинуты в гаулейтеры или крейслейтеры.

Гитлер начал с аудиторией разговор на острую тему, которой она ожидала. Хотя после окончания войны, говорил он, прошло 15 лет, германское государство все еще в опасности, поставленные цели еще не достигнуты и предстоят еще бои. Не время расслабляться; враги угрожают со всех сторон. Наибольшую опасность представляют враги скрытые, тайные, проникшие в германскую крепость и ожидающие только удобного случая, чтобы нанести свой удар.

Фюрер не стал вдаваться в подробности и вторую часть своего выступления посвятил разглагольствовапиям о судьбах великой Германии. Затем он удалился, оставив гаулейтеров пить пиво и мусолить всевозможные слухи.

В чаду пивных испарений и сигарного дыма, в шуме песен, выкриков и тостов из-за стола встал Геббельс и застучал пивной кружкой о деревянный стол, требуя внимания. В руке он держал клочок бумаги.

«Члены старой гвардии! — начал он. — Мы сегодня собрались здесь, чтобы отпраздновать еще один год развития пашей партии и нашего народа. Как сказал наш любимый фюрер, мы находимся на марше и уже добились успехов. Но у нас есть еще враги, они притаились и ждут, когда мы потеряем бдительность, чтобы сбить и растоп-

1 У Геббельса одна нога была короче другой, отсюда и появился новый вариант пословицы «У лжи короткие ноги». «У лжеца короткая нога» — стали говорить в Германии, имея в виду Геббельса. — Прим. авт.

тать нас. — On сделал небольшую паузу п затем помахал клочком бумаги: — Здесь у меня для вас есть сообщение, которое показывает, что случается с добрым немцем, когда он хоть на минуту ослабляет свою бдительность... Эрнст Рат был добрым немцем, лояльным слугой рейха, трудился на благо нашего народа в германском посольстве в Париже. Сказать вам, что случилось с ним? В него стреляли. Выполняя свои служебные обязанности, он, не вооруженный и ничего не подозревавший, пошел принять посетителя в посольстве и получил две пули. Теперь его жизнь в опасности. И знаете, какой расы эта грязная свинья, совершившая подлое дело? Еврей! Сейчас он валяется в тюрьме в Париже, уверяя, что он действовал самостоятельно, что его никто не подстрекал на это ужасное дело. Но мы-то лучше знаем, не так ли?»

Старая гвардия от этого известия на минуту отрезвела. Теперь у этих пьяниц появилась возможность дать выход своим подогретым чувствам. Послышались крики: «Подлые евреи! Долой евреев! Смерть евреям!»

Геббельс стучал пивной кружкой, призывая к тишине, и постепенно шум и выкрики утихли. «Друзья, мы не можем оставить такое нападение международного еврейства безнаказанным. Не останемся в долгу! Ответ должен быть безжалостным, прямым и исцелительным! Я прошу выслушать меня. Вместе мы должны решить, каким будет наш ответ на убийство и на угрозу со стороны международного еврейства нашему славному германскому рейху!»

•I

В 11 часов 55 минут вечера 9 ноября телетайпы в главном управлении гестапо на Принцальбертштрассе в Берлине начали передавать срочное указание во все полицейские участки рейха, которые были связаны телетайпной связью с центром:

Берлин, ИЕ 243 404

9 ноября, 23.55.

Во все отделения гестапо, начальникам или их заместителям. Конфиденциально.

1. В самое ближайшее время по всей Германии произойдут демонстрации против евреев, и в частности погромы синагог. Гестапо не должно мешать демонстрантам, но следует вместе с полицией принять меры к предотвращению грабежей и подобных эксцессов.

2. Важные документы, которые могут быть обнаружены в синагогах, должны быть немедленно взяты под охрану.

3. Необходимо осуществить подготовительные меры для ареста 20—30 тысяч евреев в Германии (около 5 тысяч в Австрии). Выбирать следует главным образом состоятельных евреев.

4. Самые суровые меры будут приняты против тех евреев, у которых будет обнаружено оружие. К участию в операции могут быть привлечены резервные и регулярные войска СС, но гестапо примет соответствующие меры, чтобы операция не выходила из-под ее контроля. Грабежи, воровство и т. п. необходимо предотвратить любой ценой. Должна быть немедленно установлена связь с подразделениями службы безопасности с целью охраны изъятой собственности.

5. Дополнительные указания для государственной полиции в Кельне: в кельнской синагоге имеются особенно важные материалы. Необходимо как можно быстрее совместно со службой безопасности принять меры по немедленному изъятию этих материалов под охрану.

Главное управление гестапо Мюллер.

За этим сообщением в 1 час 20 минут ночи 10 ноября последовали подробные указания, переданные по телетайпу.

Молния. Мюнхен, 47767

10 ноября 1938 г.; 01.20.

Всем управлениям и отделам гестапо в рейхе, всем секретным службам в центре и на местах. Молния. Срочно. Вручить немедленно начальнику или его заместителю.

О мерах против евреев, которые необходимо осуществить сегодня ночью.

В результате покушения на жизнь секретаря посольства Рата в Париже в ночь на 10 ноября по всему рейху ожидаются антиевреиские демонстрации. В отношении этих демонстраций необходимо соблюдать следующие указания:

1. Начальники управлений пли отделов гестапо па местах или их заместители по получении данного телетайпного указания немедленно связываются по телефону с гаулейтером или крейслейтером и проведут совещание по осуществлению запланированных акций. Совещание, на котором должен также присутствовать местный инспектор или начальник полиции, немедленно поставит в известность политический отдел, что полиция получила от рейхсфюрера СС и начальника германской полиции следующие указания, в соответствии с которыми должен проводить свою работу и политический отдел:

а) будут осуществляться только такие акции, которые не создадут угрозу жизни и собственности немцев (например синагоги могут быть подожжены только в том случае, если пожар не создаст угрозу соседним зданиям);

б) магазины и дома, принадлежащие евреям, могут быть разрушены, но грабежей допускать нельзя. Полиция получила указание обеспечить соблюдение этого приказа и арестовывать грабителей;

в) должны быть приняты специальные меры предосторожности в деловых кварталах, чтобы наверняка обеспечить неприкосновенность магазинов, которые принадлежат неев-реям;

г) иностранцы, в том числе и еврейской национальности, не должны подвергаться никаким оскорблениям.

2. Если требования, изложенные в пункте 1 данных указаний, будут соблюдаться, то полиции не следует вмешиваться в ход демонстраций. Ей надлежит только осуществлять общий контроль, чтобы эти демонстрации не выходили за вышеуказанные рамки.

3. По получении настоящих указаний по телетайпу полиция на местах должна немедленно конфисковать документы всех синагог и еврейских организаций в общинах, не допуская их уничтожения. Должно быть обращено внимание в первую очередь на исторически ценные документы и материалы. Изъятые материалы должны быть переданы в соответствующие органы службы безопасности.

4. Государственная полиция будет руководить осуществлением мер, предпринимаемых гестапо в связи с антиеврейскими акциями. К участию в осуществлении этих мер могут быть привлечены офицеры уголовной полиции и сотрудники службы безопасности, резервные и регулярные подразделения СС.

5. После проведения ночных акций соответственно выделенные офицеры приступят повсеместно к аресту такого числа евреев, которое можно разместить в местных тюрьмах. Необходимо арестовывать в первую очередь состоятельных евреев, и главным образом только здоровых молодых мужчин. После завершения ареста намеченного количества евреев необходимо немедленно сообщить об этом в соответствующие концентрационные лагеря, чтобы как можно быстрее перевести арестованных евреев в эти лагеря. Необходимо принять особые меры, чтобы ни один арестованный не подвергался плохому обращению.

6. Содержание настоящего приказа должно быть передано соответствующим инспекторам, начальникам полиции и органам безопасности во всех звеньях с дополнительным указанием, что эти полицейские меры осуществляются по приказу рейхсфюрера СС и начальника германской полиции. Начальник полиции (обергруп-пенфюрер Курт Далюге) отдал соответствующие приказы полиции и пожарным службам. В целях выполнения этих мер должно осуществляться тесное сотрудничество между гестапо и полицией.

Начальникам государственной полиции или их заместителям уведомить по телетайпу начальника главного управления гестапо полковника СС (штандартенфюрера) Мюллера о получении настоящего телетайпного указания.

Гейдрих, генерал-майор СС (группенфюрер).

В ночь на 10 ноября 1938 года еврейские погромы по всему рейху начались.

Антиеврейские выступления были запланированы Геббельсом, Гиммлером и Гейдрихом как контролируемая демонстрация ненависти немцев к «еврейскому врагу, находящемуся среди нас». Нацистские лидеры чувствовали, что немецкий народ нуждается в какой-то разрядке после недавних тревог, а что может быть лучше, чем позволить ему побушевать против евреев? Евреи вновь начинали проявлять спесь. Им следовало дать урок. Что могло лучше импонировать торжествам по случаю пятнадцатой годовщины «путча в пивной», чем поджог нескольких синагог, немного грубоватых развлечений с раввинами и рядовыми евреями и арест некоторых наиболее богатых семитов?

Утром 10 ноября Эрнст Рат умер от полученных ран, и Геббельс не мог удержаться от того, чтобы не подстегнуть в нужном направлении подведомственные ему радио и прессу.

В последовавшие двадцать четыре часа организованный и дисциплинированный немецкий народ показал, на что он способен в своем поведении, если его должным образом спровоцировать. В последний момент Гейдрих приказал своим эсэсовцам переодеться в гражданское платье, и в большинстве городов и крупных населенных пунктов именно эти переодевшиеся эсэсовцы подстрекали толпы на избиения евреев, поджоги и грабежи. В Берлине они толпами появились па улицах Унтер-ден-Линден и Курфюрстендам, где находились крупные магазины, громя стеклянные витрины, выбрасывая на мостовую меха, драгоценности и ювелирные изделия. В фешенебельном 132

пригороде Берлин-Далем они врывались в большие особняки, где жили богатые евреи, здоровых мужчин вытаскивали п волокли прочь, стариков раздевали и глумились над ними, а их дочерей тащили в спальни. После ухода погромщиков повсюду валялась разбитая мебель, разбитые вдребезги бесценные вазы, изрезанные картины.

В Берлине, в доме номер 2 на Брюкехалле, находилось прекрасное здание, в котором были собраны произведения древнего искусства и художественные ценности; всем этим владел некто Франц Ринкель, еврей, сдававший часть своего дома в аренду американскому консулу Раймонду Гейсту. К несчастью, Гейста не оказалось на месте, когда в дом ворвалась толпа. Семью Ринкеля заперли в одной из комнат на верхнем этаже, а его самого стали жестоко избивать. В это время двое мужчин в форме вмешались в свалку и вытолкали погромщиков из комнаты. Вскоре истекавший кровью Ринкель оказался перед двумя эсэсовцами, рядом с которыми стоял мужчина в гражданском платье; в нем Ринкель узнал нацистского адвоката, некоего доктора Лилиенталя. Несколько ранее Ринкель уже имел дело с этим человеком; адвокат хотел купить у него дом и предложил за него сумму, равную половине его фактической стоимости. Тогда Ринкель наотрез отказал ему.

Теперь адвокат снова протянул ему бумагу. «Подумайте о вашей семье, — сказал он. — Подумайте о своей собственной жизни. Толпа сможет вернуться снова. Но если вы подпишете эту бумагу, то выйдете из беды без тяжелых последствий».

Это была купчая на дом Ринкеля; Лилиенталь предлагал одну пятидесятую той суммы, которую давал за дом Ринкеля раньше. Ринкель подписал купчую, и эсэсовцы тут же увели его в местную тюрьму, а оттуда вместе с другими арестованными евреями он был направлен в концентрационный лагерь Заксенхаузен.

Вместе с Ринкелем в Заксенхаузене оказался и Ойген Горбатый, владелец одной из крупнейших в Германии фабрик по изготовлению сигар. Прежде чем американскому консулу Гейсту удалось использовать свое влияние, чтобы спасти его из концентрационного лагеря, Горбатый был вынужден продать свою фабрику за миллион марок — одну десятую фактической стоимости, а его загородный дом возле Дрездена был конфискован. Для того

чтобы получить выездную визу и покинуть Германию, он дал взятку полмиллиопа марок начальнику полиции Берлина графу фон Гелдорфу, а еще почти столько же выплатил в виде штрафов.

По всей Германии валялось битое стекло. Синагоги горели, и там, где жили евреи, лилась кровь. Все предостережения относительно грабежей и насилия теперь были забыты. Когда камеры местных тюрем до отказа заполнялись арестованными, их выводили оттуда, сажали на грузовики и увозили в концентрационные лагеря, а камеры заполнялись новыми арестованными.

12 ноября берлинское управление гестапо разослало телеграмму-«молнию» следующего содержания:

Всем полицейским управлениям и отделам

Концентрационный лагерь в Бухенвальде заполнен. Поэтому дальнейшая доставка туда заключенных должна быть прекращена, за исключением тех транспортов, которые находятся уже в пути. Во избежание ошибок необходимо заранее информировать управление гестапо в Берлине о перебросках арестованных в концентрационные лагеря Дахау и Заксенхаузен.

Утром после «хрустальной ночи» Берлин проснулся от сильного запаха гари и хруста битого стекла. Веселье закончилось, и теперь нужно было примириться с неизбежностью похмелья. Отдельные группы обывателей смотрели, как пожарники тушили последние очаги пожаров в крупных универсальных магазинах, однако большинство прохожих спешили скорей пройти мимо. За исключением полицейских машин, носившихся по улицам, движение транспорта в столице почти замерло. Кое-где можно было видеть ошеломленных иностранцев, воочию убеждавшихся в разрушениях, которые были произведены за ночь. Не верилось, что это было действительно делом рук солидных, дисциплинированных людей.

В имперскую канцелярию на Вильгельмштрассе только что прибыл Геринг и вошел в кабинет Гитлера.

Геринг был не только шефом военно-воздушных сил Германии; с 1936 года он руководил осуществлением че-134

тырехлетнего плана, целью которого было создание прочной экономической базы для ведения рейхом войны. В ходе ночных погромов он узнал, что министр пропаганды Геббельс был ответствен за подстрекательства к погромам против евреев.

«Это же просто немыслимо, — говорил Геринг фюреру. — Как можно допустить, чтобы подобные вещи происходили именно сейчас? Я напрягаю последние усилия ради осуществления четырехлетнего плана. Я принимаю все меры, чтобы зря не пропало пи одно зернышко. Я обращаюсь к народу, чтобы сберечь каждый пустой тюбик из-под зубной пасты, каждый ржавый гвоздь, каждый кусок материала. А что происходит? Вмешивается Геббельс и расстраивает все мои планы».

«Вы должны понять, Геббельса спровоцировали, — отвечал Гитлер. — Он не может оставаться спокойным, когда эти евреи нападают на нас».

«Но зачем же из-за одного еврея поднимать весь народ?»

Они разошлись, и, прежде чем встретились снова во второй половине дня, у фюрера побывал Геббельс. Они услаждали друг друга донесениями об ущербе, нанесенном евреям, и Геринг, вернувшись, обнаружил, что «настроение Гитлера несколько изменилось. Что конкретно сообщил ему Геббельс и в какой степени он сослался на возбужденность толпы, на настоятельную необходимость урегулирования (немецко-еврейских отношений.— Л. М.), я не знаю 4. Во всяком случае, мнение фюрера было уже несколько иным, чем во время моей первой жалобы. Пока мы с фюрером совещались, Геббельс, находившийся в здании, присоединился к нам и начал свои обычные разговоры о том, что подобные вещи не должны быть терпимы, что это уже второй или третий случай убийства евреем национал-социалиста за границей. И именно здесь он впервые предложил наложить на евреев штраф».

Геринг сказал фюреру, что во избежание ненужного уничтожения материальных ценностей следовало бы провести совещание национал-социалистского руководства, чтобы раз и навсегда решить судьбу евреев. Гитлер согласился с этим предложением.

1 Очевидно, Геббельс убедил Гитлера причинить евреям еще больше страдания. — Прим. авт.

«После этого, — говорил Геринг, — 12 ноября я созвал совещание руководителей соответствующих ведомств. К сожалению, фюрер потребовал, чтобы в состав комиссии вошел и Геббельс. Это вызвало осложнения».

В 10 часов утра 12 ноября комиссия собралась в Доме летчиков, чтобы рассмотреть итоги погромов 9—10 ноября и их влияние на германскую экономику. Геринг председательствовал. От СС присутствовали Гейдрих и Далю-ге. Доктор Эрнст Вюрман представлял министерство иностранных дел. На совещание прибыли также Геббельс, несколько чиновников министерства пропаганды и Вальтер Функ от рейхсбанка. С самого начала совещание пошло по пути поисков достаточно убедительных фактов для обоснования закономерности расовой ненависти и расовой одержимости.

В последнее время апологеты Геринга выдвигают утверждение, что, в отличие от других нацистских лидеров, он не был антисемитом и что в числе его близких друзей было несколько евреев. Такие утверждения ничем не подтверждаются; по-видимому, он полностью разделял с другими нацистскими главарями антипатии в отношении евреев. И если он выступал против ноябрьских еврейских погромов, то делал это только из практических и корыстных побуждений.

Фельдмаршал ударил председательским молотком, и в зале наступила тишина. «Господа, настоящее совещание имеет решающее значение. Я получил письмо, подготовленное Борманом по приказанию фюрера, которое требует, чтобы еврейский вопрос теперь был раз и навсегда согласован и решен тем или иным путем. По телефону фюрер вчера повторил мне, чтобы я взял на себя координацию действий по решению данного вопроса. Поскольку эта проблема в основном является экономической, то и решать ее мы должны как экономическую. Разумеется, ряд мер, которые нам придется предпринять, входят в компетенцию министерства юстиции и министерства внутренних дел, но именно здесь, на этом совещании, мы должны принять решения, которые следует претворить в жизнь».

Затем Геринг проинформировал присутствовавших, что партия уже сделала некоторые шаги по дальнейшей аризации (нацистский эвфемизм вместо «экспроприации».— Л. М.) германской экономики и что евреи должны быть «исключены из нее и записаны в дебет». Он имел в виду планы, направленные на то, чтобы выжать из евреев последние деньги путем обложения их гигантским штрафом.

«К нашему стыду, мы выдвигали разного рода ограниченные планы и слишком медленно претворяли их в жизнь. Затем была демонстрация, прямо здесь, в Берлине, и мы говорили людям, что следовало сделать. Но из этого опять ничего не получилось. Теперь этот случай в Париже и новые демонстрации, и на этот раз я настаиваю, чтобы что-то было предпринято. — Лицо Геринга вспыхнуло, и он озлобленно заявил: — Господа, с меня хватит этих демонстраций. Они не наносят евреям никакого вреда! Они наносят вред мне, потому что я являюсь главным координатором германской экономики! — Он ударил по столу. — Разве вы не понимаете? Если сегодня громят еврейский магазин, если товары выбрасываются на мостовые и поджигаются, то страдают не евреи. Немецким страховым компаниям — вот кому придется расплачиваться за это! Более того, уничтожаются потребительские товары, принадлежащие народу! Если в будущем должны произойти демонстрации, которые, по нашему мнению, необходимы, я прошу вас принять меры, чтобы эти демонстрации не причиняли вреда нам, нам, нам! Это безумно — расчистить и сжечь еврейский универмаг, а затем заставить немецкие страховые компании возмещать ущерб. Целые тюки одежды и тому подобные товары, в которых мы испытываем острейшую нужду, сжигаются, в то время как они просто необходимы. Конечно, люди не понимают это^о, поэтому мы должны безотлагательно принять какие-то законы и показать, что мы не бездействуем».

«А почему бы просто не освободить страховые компании от возмещения ущерба?» — предложил Геббельс.

«Я собираюсь издать декрет, — сказал Геринг, — и, разумеется, собираюсь просить разрешения всех правительственных органов направлять претензии пострадавших по такому пути, чтобы не пострадали страховые компании. Но мы должны быть осторожны. Может оказаться, как говорят, эти страховые компании вторично страхованы за границей. В таком случае наши страховые компании получили бы иностранную валюту, и мне бы не хотелось выпустить ее из рук».

Затем он напомнил, что обратился к немецким страховым компаниям с просьбой прислать на это совещание своего представителя, чтобы дать детальное разъяснение по этому вопросу. В этот момент в зал впустили некоего господина Хилгарда.

Говоря о разграбленных магазинах, Геринг спросил: «Застрахованы ли они от ущерба, наносимого во время общественных беспорядков?»

Хилгард ответил: «Вы мне позволите привести пример? Наиболее показательным является пример с магазином Марграфа на Унтер-ден-Линден. Магазин ювелирных изделий Марграфа застрахован нами по так называемому всестороннему полису. Это практически покрывает любой ущерб, который может быть нанесен. В данном случае ущерб, как нам сообщили, достигает одного миллиона семисот тысяч марок, так как магазин полностью разграблен».

Геринг: Далюге и Гейдрих, вам придется найти все эти ювелирные изделия. Проведите облавы в небывалых масштабах!

Далюге: Приказ об этом уже отдан. Людей обыскивают, и все время производятся облавы. По имеющимся у меня данным, вчера во второй половине дня было арестовано сто пятьдесят человек.

Геринг: Если кто-либо появится с ювелирными изделиями и будет утверждать, что купил их, немедленно конфискуйте ценности. Такой человек или вор или перекупщик краденого.

Гейдрих: Нужно также иметь в виду, что грабежи происходили по всему рейху. Более восьмисот случаев. Но мы уже задержали некоторых грабителей и пытаемся вернуть награбленное.

Геринг: А ювелирные изделия?

Гейдрих: Трудно сказать. Многое было подобрано на тротуарах. То же самое случилось, папример, с мехами на Фридрихштрассе. Там толпы, естественно, бросились подбирать шкурки норок, скунса и т. п. Даже дети стали набивать карманы просто ради забавы.

Хилгард: Этот ущерб, как я полагаю, не возмещается. Одпако могу я сказать несколько слов о наших обязательствах? Мы бы хотели просить, господин фельдмаршал, чтобы нам не мешали выполнять наши обязательства, которые вытекают пз контрактов.

Геринг: Запрещаю. Это очень важно для меня.

Хилгард: Если вы позволите, я бы объяснил обоснованность такой просьбы. Вопрос заключается просто в том, что мы имеем очень широкие деловые связи с иностранными компаниями. У нас очень хорошие возможности для заключения сделок за границей, и мы поддерживаем благоприятный баланс иностранной валюты в Германии. Нам необходимо позаботиться о том, чтобы вера в немецкие страховые компании не оказалась подорванной. Если мы откажемся соблюдать обязательства, которые мы взяли на себя на основе законных контрактов, то пострадает авторитет немецкой страховой системы.

Геринг: Этого не случится. Я издам указ, закон, утвержденный государством.

Хилгард: Я к этому и веду речь.

Гейдрих: А почему бы не сделать так: пусть страховая сумма выплачивается, а мы будем ее конфисковывать сразу после выплаты. Таким образом репутация страховых компаний будет спасена.

Хилгард: Я склонен согласиться с тем, что только что высказал генерал Гейдрих. Позвольте страховым компаниям провести работу по определению размеров ущерба и даже выплатить страховые суммы, но страховые компании должны получить возможность...

Геринг: Одну минуту. Вам ведь не избежать выплаты страховых сумм. Но будет издан указ, запрещающий вам делать какие-либо прямые выплаты евреям. Вам придется возместить ущерб, причиненный евреям, по выплату страховых сумм вы будете производить не им, а министерству финансов.

Хилгард: Понятно!

Геринг (резко): А как поступит с этими деньгами министерство финансов, это его дело!

Шмер (сотрудник министерства финансов): Ваше превосходительство, я бы предложил установить определенную часть, скажем пятнадцать процентов или немного больше, от общей суммы богатств, которыми владеют евреи. Я понимаю так, что евреев обложат штрафом в один миллиард марок^1, и предлагаю, чтобы все евреи в одина-

\ Гитлер согласился с предложением Геббельса оштрафовать еврейское население Германии на сумму в один миллиард марок в наказание за «провоцирование демонстраций». — Прим. ковой степени внесли деньги в счет погашения штрафа, а из денег, полученных таким образом, можно было бы пополнить фонды страховых компаний.

Геринг: Нет, я бы не стал пополнять фонды страховых компаний. Они обязаны выплатить страховые суммы... Нет, пет, деньги принадлежат государству. Вы выполните своп обязательства, на это вы можете рассчитывать!

Далюгс: Следовало бы уяснить еще один вопрос. Основная часть уничтоженных товаров не являлась собственностью евреев — владельцев разграбленных магазинов. Эти товары еще числились на лицевых счетах фирм-поставщиков, принадлежащих людям арийского происхождения.

Хилгард: Нам придется оплатить ущерб и этих фирм. Кроме того, возникает вопрос о разбитых витринах. Стекло для них закупалось в Голландии и Бельгии. Нам придется оплатить в валюте стоимость стекла, которое необходимо для восстановления витрин.

Геринг: И это при наших резервах иностранной валюты! (С горечью, обращаясь к Гейдриху.) Лучше бы вы убили пару сотен евреев вместо уничтожения стольких цепкостей!

Гейдрих: Ну, пока было убито тридцать пять евреев, но будет убито больше.

После того как представитель страховых компаний был выпровожен, комиссия продолжала обсуждение еврейской проблемы в целом. Па доктора Фрица Дёрра, производившего стенографическую запись совещания, особое впечатление произвело то циничное веселье, с которым нацистские руководители говорили о положении евреев. Судя по замечаниям, которые они делали в отношении беспорядков, происходивших в течение двух ночей подряд, можно было подумать, что речь шла о празднике. Каждое упоминание о штрафе в один миллиард марок сопровождалось взрывами смеха.

Только Геббельс, этот главный организатор травли евреев, улыбался редко и то от чувства удовлетворения при упоминании наиболее тяжелых бедствий, причиненным его этническим врагам. Одним из таких поводов, вызвавших у него улыбку, явилось перечисление Гейдрихом ущерба, нанесенного еврейской общине во время погромов: 101 синагога сгорела, 78 — разрушено кранами и бульдозерами, 7500 складов и магазинов разгромлено и разграблено.

Геббельс: По моему мнению, сейчас представилась возможность раз и навсегда закрыть синагоги. Те, что еще остались неповрежденными, должны быть стерты с лица земли самими евреями. Евреи сами должны платить за это. Мы должны заставить их страдать.

Геринг: Штраф в один миллиард заставит раскошелиться каждого еврея!

Геббельс: Считаю необходимым издать закон, запрещающий евреям ходить в немецкие театры, кинотеатры и цирки. Декрет от имени палаты культуры рейха уже готовится. Я считаю, что мы можем пойти на это — залы наших театров всегда переполнены. И затем вопрос о транспорте. Сегодня в Германии еще допустимо, чтобы еврей находился в спальном купе вместе с немцем. Поэтому нам нужно указание от имперского министра транспорта о выделении для евреев отдельных купе в вагонах. Если все купе будут заняты, евреи не смогут тогда претепдовать на место; им будут предоставлять места в поезде только тогда, когда все немцы будут обеспечены местами. Им не будет разрешено ехать вместе с немцами, и если не останется в вагоне мест, они должны стоять в коридоре.

Геринг: В таком случае, по-моему, более разумно выделить им отдельное купе.

Геббельс: Не выделять, если поезд переполнен!

Геринг: Будет всего один вагон для евреев. Если он заполнен, остальные евреи пусть остаются дома!

Геббельс: Однако допустим, что на экспресс, следующий, скажем, в Мюнхен, окажется не так много евреев; допустим, что их только двое, а другие вагоны экспресса переполнены. Тогда эти два еврея будут иметь в своем распоряжении целый вагон. Евреям следует разрешать занимать места только после того, когда все немцы будут обеспечены местами.

Геринг: Я бы выделил для евреев один вагон или купе. А уж если окажется подобный случай, который вы только что нарисовали, и поезд окажется переполненным, поверьте мне, нам не потребуется закон! Мы выкинем евреев оттуда, и им придется всю дорогу просидеть в туалете!

Геббельс: Я с этим не согласен. Я не верю в это. Должен быть какой-то закон. Должен быть закон, запрещающий. евреям появляться на пляжах и курортах. В прошлое лето...

Геринг: Как сказал фюрер, нам нужно обсудить вопрос об иностранных евреях в Германии с теми странами, где также предпринимаются какие-нибудь меры против евреев. С. Польшей, например. И то, что каждый грязный польский еврей здесь, в Германии, пользуется законным положением, а мы вынуждены мириться с этим, — никуда пе годится, с этим нужно покончить. Фюрер не особенно рад соглашению, которое он заключил с поляками^1. Он считает, что мы должны воспользоваться некоторыми возможностями и заявить: «Мы не собираемся нарушать соглашения, по давайте обсудим, что мы можем сделать вместе. Ведь вы тоже кое-что предпринимаете против евреев у себя в Польше. Вы тоже пе любите их. Но как только еврей покидает Польшу и появляется у нас, мы должны обращаться с ним как с поляком. Я бы хотел изменить такое положение».

Участники совещания еще долго вели разговор о мерах наказания евреев, обсуждали вопрос о создании еврейских гетто, о запрещении евреям водить автомашины и т. д.

Геринг: Итак, господа, мы пришли к соглашению. Я закрываю совещание со следующими словами: немецкое еврейство в качестве наказания за совершенные преступления должно будет внести контрибуцию в сумме одного миллиарда марок. Это должно подействовать. Еврейские свиньи после этого не пойдут на убийство. И я вам скажу, господа: начиная с этого времени, я не завидую евреям в Германии!

«До чего же надоедливыми могут быть эти немцы! — заметил Невиль Чемберлен, прочитав сообщения об анти-еврейских беспорядках и мерах, которые последовали за ними. — И это происходит как раз в тот момент, когда у нас начал определяться небольшой прогресс!»

Если бы английский премьер-министр смотрел фактам в глаза, он бы понял, что достигнутый прогресс был не-It , ——— —--

1 Германо-польское соглашение, заключенное в 1934 году сроком на 10 лет, предусматривало, что каждая из сторон обеспечивает одинаковое обращение с гражданами другой стороны. — Прим. авт.

велик. Для каждого, за исключением действительно убежденных умиротворителей, было очевидно, что англо-германские отношения оставались столь же плохими, какими они были и год назад. Гитлер использовал любую возможность, чтобы показать свое презрение к англичанам и их руководителям. Рядовые англичане начали осознавать подлинное значение того, что на самом деле произошло в Мюнхене. Когда до них дошли первые известия о расовых беспорядках в Германии, англичане пришли в ужас, и уже одна мысль, что таким людям они должны протянуть руку дружбы, вызывала отвращение.

К несчастью, «практичные» люди, управлявшие в то время Англией, не совсем разделяли взглядов своих соотечественников. Было бы несправедливо обвинять их в том, что они оставались глухими к преступлениям, которые совершались в Германии; многие общественные деятели осуждали подобные преследования. Но было бы ошибкой игнорировать тот факт, что верхние слои английской общественности были пропитаны скрытой антипатией к евреям. «Антисемитизм у меня вызывает отвращение, по я все же не люблю евреев», — впоследствии был вынужден отметить Гарольд Никольсон, один из энергичнейших противников Мюнхена. Единственный еврей в составе британского кабинета Лесли Хор-Белиша горько жаловался своим друзьям, что его держали «особняком» и что его национальная принадлежность являлась главной причиной холодных взаимоотношений с премьер-министром. Владелец газеты «Дейли телеграф» и влиятельнейший сторонник Чемберлена лорд Камроуз успешно вел судебное дело против Британского союза фашистов, который возглавлял Освальд Мосли, требуя компенсации за ущерб, поскольку представители этого союза назвали его евреем. А настоятель собора святого Павла Инг, один из наиболее влиятельных представителей духовенства во всем королевстве, написал статью, обвиняя евреев в том, что они «использовали свое весьма существенное влияние в прессе и в парламенте, чтобы поссорить нас с Германией».

В такой обстановке никого не удивил тот факт, что умиротворители были раздражены евреями, поскольку те помешали установлению взаимоотношений с Германией. Тем не менее Гораций Вильсон предложил премьер-министру сделать какой-нибудь публичный жест, чтобы показать свое отвращение к нацистскому антисемитизму, и они вместе начали поиски подходящего способа. В конце концов решили, что будет достаточно воспользоваться недавно полученным письмом из Германии: Невиля Чемберлена просили дать свое согласие на избрание его президентом немецкого Шекспировского общества. Премьер-министр отклонил просьбу; однако характерно, что свой отказ он объяснял в ответном письме обществу «отсутствием времени», а затем в частном порядке нашептывал вокруг, что он в действительности отказал немцам «потому, что те запретили евреям быть членами этого общества».

Между тем, несмотря на все неожиданные неудачи, Чемберлен упорно продолжал осуществлять свою линию. Есть старая немецкая поговорка: «Будь моим братом, или дам тебе по голове». Казалось, премьер-министр говорил Германии: «Я решительно настроен быть твоим братом, даже если ты будешь все время бить меня по голове».

Сообщения из Германии о происшедших там расовых беспорядках и их последствиях во Франции также были восприняты как наиболее нежелательная заминка в приготовлениях к сотрудничеству с Германией. Жорж Боннэ был настолько занят претворением в жизнь своего плана восстановления дружественных отношений между Германией и Францией, начало которому положил посол Фран-суа-Понсэ во время своего визита к Гитлеру, что вряд ли даже заметил кричащие заголовки в газетах. Вначале его прежде всего встревожил тот факт, что инцидент, который предположительно послужил поводом для погромов, произошел на французской земле; он тут же послал в Берлин глубокие извинения, обещав немедленно принять меры против «убийцы Гринцпана» и выразив надежду, что инцидент не приведет к ухудшению отношений между двумя странами.

На гражданской панихиде по случаю кончины Рата в Париже присутствовали президент республики Альбер Лебре и Боннэ. Министерство иностранных дел Германии на панихиде представлял барон фон Вейцзекер. Боннэ с большим облегчением узнал от него, что Францию «не будут обвинять за это подлое преступление» и что переговоры могут быть продолжены.

Поэтому Боннэ был неприятно поражен реакцией французского кабинета па заседании в Париже 23 пояб-ря, когда ои с гордостью представил членам кабинета текст франко-германской декларации, которую, как он объявил, подпишут он сам и господин Иоахим фон Риббентроп 6 декабря в Париже.

«Несколько министров высказали сожаление по поводу несвоевременности этой декларации в свете антисемитских демонстраций в Германии, — писал министр просвещения Жан Зей. — Даладье указал на то, что переговоры были начаты задолго до этих беспорядков, и выразил сожаление, что об этом ранее не было сделано никаких сообщений для общественности. Члены кабинета в целом выступили против приезда Риббентропа в Париж в ближайшие несколько дней, и премьер, казалось, совершенно определенно придерживался этой же точки зрения. Боннэ настаивал на своем».

Риббентроп прибыл в Париж, как и планировалось, 6 декабря. Он просил устроить ему прием, «по меньшей мере равный тому, который был устроен королю и королеве Великобритании, когда те приезжали в Париж». Поскольку Франция все же была демократической страной, организовать подобную шумную встречу оказалось невозможным, однако, по крайней мере, не произошло враждебных демонстраций. Риббентроп ехал по опустевшим улицам Парижа, однако, с точки зрения Жоржа Боннэ, главная цель была достигнута. Позднее в тот же день от имени двух стран он и Риббентроп подписали декларацию, в которой говорилось:

1. Французское правительство и германское правительство полностью разделяют убеждение, что мирные и добрососедские отношения между Францией и Германией составляют один из главных элементов в консолидации европейской обстановки и поддержании общего мира. Два правительства будут поэтому направлять все свои усилия на то, чтобы обеспечивать развитие взаимоотношений между своими странами в этом направлении.

2. Вышеуказанные два правительства отмечают, что между этими странами уже пет никаких нерешенных вопросов территориального характера, и они торжественно признают как окончательную существующую между двумя странами границу в таком виде, как она проходит в настоящий момент.

3. Оба правительства полны решимости, осуществляя свои особые взаимоотношения с третьими державами, поддерживать контакт (друг с другом) по всем вопросам, касающимся двух договаривающихся стран, и консультироваться друг с другом, если последующее развитие этих вопросов таит в себе опасность международных осложнений.

Разумеется, декларация не имела никакой ценности. В то время как Невиль Чемберлен серьезно верил, что получил от Гитлера честное заверение, когда тот подписывал англо-германскую декларацию в Мюнхене, Жорж Бопнэ не был настолько глуп; оп рассматривал только что подписанный вместе с Риббентропом документ как политическую взятку.

Что касается немцев, то они готовы были подписать что угодно, лишь бы притупить бдительность у французов. По возвращении в Берлин Риббентроп говорил с полным презрением об этих «достойных насмешки французах, одураченных либералами, большевиками и евреями».

3. Гитлер над Богемией

Кабаре «Комик» находилось в тыльной части здания па Курфюрстендам в фешенебельном Восточном районе Берлина, и любой иностранец, который посещал кабаре в 1939 году, не мог не удивиться тому, что он видел и слышал там. И вовсе не потому, что предлагаемая программа носила похотливый характер. Перед посетителями обычно выступали певцы с сентиментальными песенками, иногда танцоры. В промежутках между отдельными номерами выступал со своими интермедиями конферансье, которого звали Вернером Финком. Единственная разница между Финком и его коллегами в других странах заключалась в том, что его шутки почти всегда носили политический характер и каждый раз, произнося их, он рисковал своей жизнью и свободой.

Вернер Финк был настроен антипацистски и не скрывал своего презрения к Гитлеру и тем людям, которые правили Германией. Он позволял себе такие номера, на какие пи у кого в рейхе не хватало храбрости: публично высмеивал нацистских заправил. Влетая па сцену в обвислом костюме, преогромном галстуке-бабочке, в помятой неряшливой шляпе, он величественно выкидывал вперед руку в нацистском приветствии. Затем, после некоторой паузы, не дрогнув ни одним мускулом на лице, он объяснял: «Вот на какую высоту может прыгать моя собака».

Финк был всегда в курсе последних сплетен о нацистских руководителях. Когда жена Геринга Эмма объявила, что ожидает ребенка, Финк бочком появлялся на сцене и шепотом обращался к залу: «Ш-ш-ш! Знаете, как она собирается назвать своего ребенка, если будет мальчик? Не знаете? Я вам скажу! Гамлет. Да, Гамлет! Почему Гамлет? Ну, вполне очевидно!» А затем, взявшись рукой за подбородок, он начинал ходить взад-вперед по сцене, цитируя: «Sein oder nicht, das ist die Frage» *. И каждый раз, завершая вечер, Финк подходил к кулисам, оборачивался, делал рукой нацистское приветствие и кричал резким голосом: «Хайль... гм... гм... Как зовут того парня?»

Никто не знает, почему этому комику разрешали выступать. Между 1936 и 1939 годами по указанию Геббельса четыре раза временно закрывали кабаре, а в пяти случаях Вернера Финка арестовывали «за оскорбительное в отношении государства поведение».

Но каждый раз кабаре открывалось, и Вернер Финк появлялся на сцепе со своим язвительным, как всегда, репертуаром.

25 января 1939 года помощник французского военно-воздушного атташе капитан Поль Стэлен сидел за столом вместе с генералом Карлом Боденшатцем, одним из главных помощников Геринга и четвертым наиболее влиятельным человеком в германских военно-воздушных силах. Француз наблюдал, как Боденшатц смеялся по поводу очередной колкости конферансье в адрес нацистских руководителей. «Пока что он не насмехается над люфтваффе», — заметил Боденшатц.

Красивый, общительный и популярный в своих кругах в Берлине, Поль Стэлен родился в Эльзас-Лотарингии и

1 По-немецки это имеет два смысла: «Быть или не быть, вот вопрос» или: «Его или не его, вот вопрос».— Прим. авт. воспитывался там, когда эта область была под немецкой оккупацией во время первой мировой войны. Он прекрасно говорил по-немецки и являлся (немцы об этом и не знали) сотрудником Второго бюро. С тех пор как Стэлен два года назад появился в Берлине, он значительно преуспел в установлении контактов с руководством немецких военно-воздушных сил, хотя и сам признавал, что в этом ему в немалой степени сопутствовала удача. Примерно год назад, когда французский посол устраивал вечер, в последний момент ему стало известно, что один из гостей болен и не может прибыть. Стэлена попросили заполнить пустующее место за столом, и он оказался рядом с фрау Ольгой Ригеле — сестрой Германа Геринга. Симпатичный и очаровательный молодой человек, Стэлен, очевидно, понравился сестре Геринга. Спустя сутки его вызвал к себе посол и надменно сообщил, что, очевидно, он, Стэлен, произвел впечатление: его приглашали па званый обед к фрау Ригеле на следующий вечер. Стэлен по скромности подумал, что, как и других холостяков в дипломатических кругах Берлина, его еще раз приглашают заполнить пустующее место за обеденным столом. Ничего подобного: фрау Ригеле совершенно сознательно включила его в число гостей.

В конце вечера, когда все гости ушли, Стэлена попросили остаться, и оп с замирающим сердцем ожидал, что настало для него время расплачиваться за ужин. Он был готов на все, что не выйдет за рамки служебного долга и долга перед Францией. Ему только хотелось, чтобы фрау Ригеле была чуть моложе и стройнее. Однако вместо будуара хозяйки его ввели в кабинет, где вскоре к нему присоединились генерал Боденшатц и сам Герман Геринг, только что вернувшиеся с какого-то ужина у руководства военно-воздушных сил. Информация о планах Германии по созданию Западного вала, полученная в тот вечер Стэ-леном, явилась частью важного донесения, переданного на следующий день в Париж французским послом, а связи Стэлена с руководителями люфтваффе с того вечера все более укреплялись.

Боденшатц был одним из немногих высших офицеров военно-воздушных сил, кто осмелились покровительствовать кабаре «Комик». Основную часть посещавшей кабаре публики составляли преуспевающие немцы, показывавшие свою независимость от партии, и некоторые иностранные дипломаты и корреспонденты, а также вездесущие агенты гестапо. Хотя Боденшатц и был лояльпым обожателем своего шефа Гермапа Геринга и отражал в своих суждениях его точку зрения как в вопросах авиации, так и в политических вопросах, тем не менее он довольно часто и открыто высказывал критические замечания в адрес национал-социалистской политики и Гитлера. Кабаре «Комик» и выступающий там конферансье, казалось, приносили ому облегчение, когда он чувствовал себя особенно расстроенным. Во всяком случае это было хорошим местом для встречи со своим французским приятелем. Кому придет в голову, что между светской болтовней в этом крошечном помещении они обсуждали самые секретные вопросы? Особенно если к ним то и дело присоединялись хорошенькие девицы со сцены, чтобы выпить рюмочку за их столом.

Боденшатц не был шпионом. Все, что он говорил Стэ-лену, было заранее продумано и почти наверняка обсуждено с Герингом, чтобы произвести максимальное впечатление па молодого француза и чтобы быть уверенным, что все услышанное от них он передаст своим старшим начальникам. Стэлен был убежден, что сам Гитлер пришел бы в бешенство, если бы узнал, какая информация передается противникам.

В этот январский вечер Боденшатц, казалось, был в особенно хорошем настроении. Стэлен, однако, понимал, что никаких ошеломляющих новостей не последует. Он догадывался, что в настоящий момент Геринг полон энтузиазма усилить холодность в отношениях между французами и их английскими союзниками, начало которой было положено в Мюнхене. Политика в данный момент сводилась к тому, чтобы заигрывать с французами, глумиться над англичанами и вместе с тем внушить мысль, что между Францией и Германией можно установить мир, поскольку им нечего бояться друг друга.

«Надеюсь, вы доведете до сведения вашего посла, — сказал Боденшатц, — что Германия была бы очень рада дружескому соглашению с Францией. Тот факт, что мы создали линию оборонительных сооружений на Западе, является определенным доказательством наших мирных намерений. Вы же не будете строить оборонительный вал, если собираетесь наступать... Фюрер с величайшим доверием относится к Даладье. Позиция Даладье в Мюнхене и его твердость с итальянцами [29] произвели большое впечатление на фюрера. Даладье завоевал уважение всех немцев. — Боденшатц вплотную наклонился к французу и добавил: — В этом я заверяю вас. Ибо для Гитлера значительно более существенным фактором является то, кто возглавляет иностранное государство, чем его военная организация. Вот, например, Чемберлен. Фюрер никогда не стал бы придерживаться унизительной для Англии политики, если бы во главе ее стоял кто-либо вроде Ллойд-Джорджа, а не Чемберлен».

Их беседа была прервана очередным появлением на сцене Вернера Финка. Последующие полчаса они пили, смеялись и флиртовали с подсевшими к ним девицам из кордебалета. Когда они вновь остались вдвоем, Боденшатц заговорил о военно-воздушных силах Германии. ВВС подвергаются реорганизации и обновлению, сказал он и поспешно добавил, что это делается «не для запугивания наших друзей, а для сдерживания наших врагов». Во главе программы авиационного перевооружения ставится генерал Удет. К 1941 году численность люфтваффе должна быть утроена, и «если бы не нехватка сырья, они бы уже были в три раза больше, чем сегодня».

Генерал опять переключился на мирную тему и стал доказывать необходимость установления франко-германского взаимопонимания. В глазах его появился огонек. «Известно ли вам, кто еще в этом крайне заинтересован? — спросил он. — Американец, полковник Линдберг. Больше об этом я пе могу вам ничего пока сказать. Но вы сами увидите; очень скоро вам последует соответствующий звонок из Парижа».

Неожиданно Боденшатц отвернулся в сторону, и Стэ-лен увидел, что оп смеется.

Немецкий генерал и французский капитан расстались на рассвете, однако, прежде чем лечь спать, Стэлепу пришлось написать подробный отчет о встрече с генералом. Услышанное не ввело его в заблуждение, так как он хорошо знал, что подобными разговорами немцы стремились вбить клин между западными союзниками и поддержать сторонников политики умиротворения. Однако, поскольку пропаганда часто шпиговалась полезными сведениями, а Боденшатц был интересным собеседником, Стэлен охотно шел на эти контакты и докладывал своему начальству без каких-либо комментариев все, что узнавал.

На следующее утро Стэлен вручил свою докладную преемнику Франсуа-Понсэ послу Роберу Кулопдру и молча ждал, пока тот читал ее. Когда посол ознакомился с докладной до конца, помощник военно-воздушного атташе заметил, как у посла от удивления поднялись брови.

«Откуда у них эти сведения? — спросил Кулопдр. — Я имею в виду сведения относительно звонка из Парижа. — Он передвинул через свой стол телеграмму. — Вот это для вас». Министерство авиации, указывалось в телеграмме, немедленно вызывает Стэлена в Париж для консультаций.

Спустя двадцать четыре часа Стэлен прибыл в Париж ночным поездом из Берлина и направился прямо во Второе бюро для доклада своим шефам. Сотрудники Второго бюро были совершенно озадачены и не могли найти объяснения столь неожиданному вызову Стэлена. Однако когда последний прибыл в министерство авиации, ему сообщили, что его вызывает к себе министр авиации Ги ля Шамбр. В прошлом, накануне Мюнхена, в одном из своих донесений по поводу новых немецких планов, о которых ему стало известно от фрау Ригеле и генерала Бодепшатца, Стэлен осмелился написать некоторые свои выводы из полученной информации. В итоге он получил нагоняй, так как начальник генерального штаба генерал Гамелей, прочитав его донесение, потребовал объяснения, почему младшему офицеру позволяют высказывать свое мнение, особенно когда оно не совпадает с точкой зрения старших и более опытных офицеров. В достаточно выразительной форме Стэлену было предложено впредь воздерживаться от подобных высказываний в своих донесениях. Не нарушил ли он снова это указание? Уж не собирается ли сам министр уволить его? Он молил бога, чтобы не случилось этого, ибо любил свою работу и был очарован Берлином.

Войдя в кабинет министра, Стэлен с большим облегчением заметил, что Ги ля Шамбр настроен дружески. Он даже поздравил Стэлена с успешной работой в Берлине, затем уселся в свое кресло и сказал: «Чарльз Линдберг только что завершил продолжительный визит в Германию». Стэлен утвердительно кивнул головой; он встречался с Линдбергом за коктейлем в американском посольстве и довольно хорошо знал об овладевшем им страхе перед военной мощью нацистов и его мнении о демократии, как о разложившейся системе. «Оттуда он приехал в Париж, и я имел беседу с ним. То, что он сообщил мне, в частности о производстве самолетов в Германии, в основном соответствует тому, что вы сообщали нам в своих донесениях. По мнению Линдберга, авиационная промышленность Германии превосходит соответствующие отрасли производства любой страны мира как по качеству, так и по количеству выпускаемой продукции. Франции и Великобритании придется предпринять значительные усилия, если они хотят сравняться с Германией. Как утверждает Линдберг, дела с авиацией в Соединенных Штатах обстоят не лучше, чем у нас».

Стэлен напряженно слушал, стараясь понять, к чему министр рассказывает об этом.

«По мнению Линдберга, Германия не хочет войны, несмотря на то, что произошло с Австрией и Чехословакией, — продолжал ля Шамбр. — Он уверен, что внесения поправок, которых Германия добивается от Польши в отношении Данцига и «польского коридора», можно добиться мирным путем посредством переговоров. В то же время он считает, что как для Франции, так и для Великобритании было бы самоубийством позволить себе быть втянутыми в войну против Германии сейчас, когда у немцев имеются столь мощные и хорошо подготовленные военно-воздушные силы. Великобритания была бы парализована бомбардировками с воздуха, а Франция не смогла бы отразить удара танковых войск и авиации нацистов».

Здесь министр сделал небольшую паузу, и Стэлен подумал про себя: «Вот к чему он клонит».

Между тем ля Шамбр продолжал: «Линдберг считает, что после заключения франко-германского соглашения в декабре прошлого года появилась надежда превратить это доброе согласие в нечто большее — в сотрудничество между нашей и немецкой авиацией. В Германии создали отличный авиационный двигатель, значительно более мощный, чем любые другие, — «Даймлер-Бенц». И у нас есть неплохой авиационный двигатель — «Девойнтайп-520». Если бы удалось сочетать качества этих двигателей в одном, то с технической точки зрения налицо был бы серьезный успех, а в политическом смысле было бы сделано немало для установления сотрудничества между Францией и Германией. Вот, капитан, Линдберг и предлагает, чтобы Германия и Франция совместно создали самолет».

Министр не поинтересовался мнением Стэлена относительно такого предложения, чему последний был рад, ибо не смог бы ответить на подобный вопрос. Сам факт, что в такой момент истории кто-то мог выступить с подобным предложением, лишил его способности вообще что-либо высказать.

Как бы почувствовав оцепенение Стэлена, министр некоторое время порылся в своих бумагах и затем сказал:

«Теперь я вам скажу, что из этого получается. Фельдмаршал Геринг в курсе вопроса, но пока что предпочитает формально оставаться в неведении. Все решается через генерала Удета. Он ведет это дело частным порядком. Я полагаю, вы хорошо знаете генерала Удета. — Стэлеп согласно кивнул. — Вам нужно будет встретиться с ним, но у него дома, а не на службе. По крайней мере вначале переговоры следует вести в строжайшем секрете. Вы не должны об этом говорить никому — ни своему послу, ни своему шефу генералу Жеффрие».

Здесь Стэлеп не смог сдержаться и сказал:

«Но, господин министр, я, вероятно, не смогу сохранить это в тайне от посла или от своего начальника».

«Ладно, — раздраженно ответил ля Шамбр, — тогда скажите об этом только генералу Жеффрие».

«Но в таком случае генерал Жеффрие не будет держать в тайне от посла столь серьезное дело», — возразил Стэлеп.

Теперь ля Шамбр выглядел раздосадованным, и Стэлен подумал, что министр, возможно, уже сожалеет о сказанном. Ля Шамбр пошел на уступку:

«Хорошо, об этом вы можете сообщить послу и военно-воздушному атташе, но при этом должны обязательно подчеркнуть исключительную секретность данного вопроса. — Он опять пошуршал своими бумагами и затем добавил: — Между прочим, в разговоре с генералом Удетом используйте установленный для этого пароль — слова «Фи-зелир шторх» !.

1 «Физелир шторх» — название разведывательного с коротким разбегом самолета, который в то время разрабатывался немцами.— Прим. авт.

Из министерства авиации Стэлеп направился прямо в аэропорт, тут же вылетел в Берлин и немедленно доложил об этой странной истории генералу Жеффрие. «Я не могу этому поверить! — развел руками военно-воздушный атташе. — Не могли они настолько рехнуться, чтобы думать о подобных вещах!»

Посол встретил известие спокойнее. Как политический деятель, он пе исключал никаких возможностей и поручил Стэлену сразу же начать переговоры.

Через несколько дней Стэлеп прибыл к генералу Удету в Берлине. Его сразу же провели в кабинет, где он застал генерала в компании трех его коллег из люфтваффе.

Удет дружески приветствовал француза, по-медвежьи похлопав его по спине, и палил ему большой бокал коньяку. Стэлен поспешно осушил его, ибо здесь было пе место и не время, чтобы показывать свое воздержание.

После нескольких минут добродушных подшучиваний — популярная берлинская красавица возгорелась страстью к Стэлену, и этот факт стал известен многим — молодой помощник военно-воздушного атташе решил объяснить генералу, что он пришел, чтобы переговорить относительно «Физелир шторх».

Генерал Удет сделал вид, будто пе понимает подлинного смысла этих слов.

«Да, да, — ответил он. — «Физелир шторх» уже производится и будет очень полезным самолетом. В каком количестве собирается Франция закупить эти самолеты?»

«Я говорю пе о самолете,—пе скрывая своего крайнего удивления, ответил Стэлен. — Я говорю о проекте «Физелир шторх».

Генерал Удет наполнил свой бокал и осушил его, затем наполнил бокалы своих гостей и стал уговаривать их выпить еще. Он был очень пьян. Наконец он сказал: «Хорошо, я знаю. Вы заинтересованы в двигателе «Даймлер-Бенц». Все, что я сказал о самолете «Физелир шторх», суммирует вопрос. Что вы собираетесь делать?» — Он начал смеяться; к нему присоединились его друзья. Стэлеп также смеялся, ибо ему больше ничего не оставалось. Он начал понимать, что немцы обманывают их. Они были удивлены, что полковник Линдберг клюнул на эту приманку, пони, должно быть, еще больше удивились, узнав, что французы серьезно восприняли подобное предложение. На немцев это произвело определенное впечатление — не столько наивность Линдберга, сколько жалкая готовность Франции добиться любого улучшения своих отношений с рейхом. Разумеется, на этом затея и окончилась.

В начале февраля слухи о злополучном плане франкогерманского сотрудничества дошли и до конферансье кабаре «Комик».

«Слышали о новой франко-германской пташке, которую высидели в птичнике во Франкфурте? — однажды вечером обратился Вернер Финк к залу. — Это результат спаривания немецкого орла и страсбургского гуся. Как только птенец вылупился из яйца, он первым делом попытался своей правой лапкой сделать приветствие по-нацистски и тут же упал, пронзительно крича. «О чем это ты говоришь? — спросила птичница, помогая птенцу встать па ноги. «Хайль Гитлер!» — ответил птенец, выплевывая грязь из клюва. «Для тебя это, возможно, и звучало как «Хайль Гитлер, — сказала птичница, — но для меня это скорее звучало как «дерьмо».

Бодепшатц снова смеялся вместе со Стэлепом.

По мнению Чемберлена, Мюнхен решил судьбу Чехословакии и Восточной Европы: с этого момента им была уготована судьба районов, входящих в германскую сферу влияния. Хотя он и позаботился о том, чтобы никто за пределами его самого ближайшего окружения — разумеется, ни парламент, ни общественность — ничего не знал о таком ошеломляющем отказе от британских интересов в Европе, свою точку зрения он все же передал американскому послу Джозефу Кеннеди через лорда Галифакса. За чашкой чая с Кеннеди министр иностранных дел поделился мнением премьер-министра об обстановке после Мюнхена. Галифакс сообщил, что, по мнению Чемберлена, нет оснований опасаться войны, пока Гитлер не предпримет прямого вмешательства в дела Англии или ее доминионов. Кеннеди сообщил в Вашингтон, что, по мнению Галифакса, «в ближайшее время Гитлер устремится на Данциг, урегулировав этот вопрос с Польшей, и затем — на Мемель, при покорном согласии со стороны литовских властей и что даже если Гитлер решится напасть па Румынию, Англии следует заниматься своими собственными делами». Галифакс снова заявил, что Великобритания никогда бы не впуталась в чехословацкую проблему и уйа-ствовала в решении этой проблемы только из-за Франции.

Очевидно, мысль, что Великобритания вместе с Францией согласились в Мюнхене гарантировать неприкосновенность границ этого урезаннного государства, вызывала отвращение у премьер-министра, и он решил, что никакая сила па свете не заставит его осуществить эти гарантии в случае нового кризиса. В этом главном вопросе Чемберлен и Гитлер были единодушны, хотя и по разным соображениям. Гитлер ставил своей целью полный развал Чехословацкой республики, и события внутри этой страны, казалось, играли ему на руку.

Вскоре после Мюнхена Словакия все настоятельнее стала требовать автономии в составе теперь уже федерального государства. Во главе Словацкой Народной партии стал Тисо, и через три месяца Словакия и Закарпатская Украина получили автономию. Эмиль Гаха стал президентом в Праге, а Йозеф Тисо — премьером Словакии.

Как же теперь сделать фюрера более сговорчивым? Чемберлен решил попытаться добиться этого через Муссолини, который, по мнению британского премьера, пользовался большим влиянием па Гитлера. 27 ноября из Лондона полетела телеграмма британскому послу в Риме лорду Перту с просьбой подготовить встречу Муссолини и премьер-министра.

Посол его величества в Италии лорд Перт, кавалер и рыцарь высших орденов и титулов, считал Муссолини чудесным человеком. Лорд был решительным противником английской политики противодействия любым акциям Италии, от завоевания Абиссинии и до поддержки Франко в Испании, и надеялся, что его любовь к итальянцам будет взаимной. Будучи беспечно наивным, он не понимал, несмотря на неоднократные предупреждения, что итальянцы получили ключ к английскому дипломатическому коду через своего агента в английском посольстве и что все его донесения в Лондон, как и материалы, высылаемые Форин Оффисом, попадали в руки Муссолини и министра иностранных дел Чиано в течение каких-нибудь часов. Дело доходило до того, что иногда Чиапо цитировал ему выдержки из его же донесений, но лорд не догадывался, что кто-то информировал Чиано о содержании этих донесений.

Одним из обстоятельств, затруднявших визит Чемберлена в Италию, было то, что ему предстояло встречаться «на дружеской основе» с диктатором, самолеты которого в это самое время преднамеренно бомбили английские корабли на Средиземном море.

Перт предпринял осторожные шаги, чтобы договориться с графом Чиано, пообещав ратифицировать а иглоитальянское соглашение при условии, что, во-первых, Муссолини отзовет свои самолеты и, во-вторых, Чиано пока будет держать в секрете вопрос о подготовляемом визите премьер-министра. Чиано тут же информировал итальянскую прессу о шагах английского посла, ласково объяснив последнему, что «итальянские самолеты, находящиеся на службе у генерала Франко, не подчиняются ему», и затем стал ждать следующего шага англичан. Спустя несколько часов после этой встречи Чиано с облегчением читал принесенное ему раскодированное донесение Перта в Лондон. Посол сообщал, что итальянское правительство отказалось отдать приказ о прекращении нападений на британские корабли, но «поступало так потому, что экипажи этих кораблей почти всегда были укомплектованы греками».

Именно в такой атмосфере едва скрываемого презрения Невиль Чемберлен и лорд Галифакс были приняты в Риме в январе 1939 года, когда они приехали туда просить помощи у Муссолини в урегулировании англо-германских проблем.

Итальянцы, никогда не упускавшие случая устроить пышное зрелище, щедро угощали своих гостей. Во дворце «Венеция» был назначен грандиозный банкет, на который Бенито Муссолини явился при ленте и знаках великого коммандора ордена Бани. Лорд Галифакс сидел рядом с дочерью Муссолини, женой министра иностранных дел Чиано, и вспоминал времена, когда она обедала с ним и его супругой в Индии, где он был в то время вице-королем.

Если не считать пропагандистских целей, не было никаких оснований для данного визита Чемберлена в Рим. Он ничего не получал от переговоров с итальянским диктатором, разве что неискренние заверения, которых добивался как успокаивающего средства. Эти заверения Муссолини предоставил ему без всяких колебаний.

12 января, во время заключительных переговоров в Риме, Чемберлен рискнул спросить мнение дуче по несколько деликатному вопросу. Он надеялся, что после

Мюнхенского соглашения, для достижения которого дуче приложил так много усилий, будет возможно улучшить Отношения между Англией и Германией.

Муссолини ответил, что Италия, как и вся Европа, то же надеялась на это. Чемберлен выразил сожаление, что это оказалось невозможным, и сказал, что ему трудно понять фюрера, отвергающего каждое его предложение, а потому позиция Германии вызывала серьезное беспокойство и сомнение. Премьер-министр заговорил затем о недавних слухах из Восточной Европы. Некоторые люди полагали, что сосредоточение германских войск могло означать наступление в сторону Украины или Польши, или против Польши и России одновременно. Последовавшая за этим пауза, возможно, предназначалась для того, чтобы дать понять, что такие шаги не будут неблагосклонно восприняты Чемберленом и его правительством. Чемберлен добавил, что были также слухи, будто Гитлер планировал внезапное наступление против Запада.

Муссолини холодно взглянул на англичанина и сказал, чтобы тот выбросил все это из головы. О наступлении против Запада пе может быть и речи.

Чемберлен покачал головой, считая, что обстановка все-таки очень напряженная. «Я бы хотел просить вас переговорить с ним», — сказал он в заключение, и Муссолини согласился выполнить его просьбу.

Британский премьер-министр расстался с итальянским диктатором, вполне удовлетворенный своим визитом и убежденный, что теперь Муссолини всецело на его стороне. Однако, как только за ним закрылась дверь, итальянский диктатор заметил: «Ох, эти надоедливые сыны разлагающейся Англии! Они потеряют свою империю!» А граф Чиано записал в своем дневнике: «Они (Чемберлен и Галифакс) были бы готовы на любую жертву, если бы могли отчетливо видеть будущее. Эта их мрачная озабоченность самими собой все больше и больше убеждает меня в необходимости тройственного союза (военного договора между Италией, Германией и Японией). С таким инструментом в руках мы могли бьг получить все, чего захотели бы... Я позвонил Риббентропу и сказал, что (английский) визит потерпел полное фиаско».

Примерно в это же время американский посол в Париже Уильям Буллит докладывал в Вашингтоне, что французы, придя в себя после унижений Мюнхена, готовы 158

вновь занять твердую позицию в отношениях со своими противниками, в частности с итальянцами. Разве премьер Даладье не дал решительный отпор крикливым итальянским притязаниям на Ниццу, Корсику и Тунис?

«Теперь Франция становится вполне мужественной, — записал в дневнике Гарольд Икес 29 января 1939 года после заседания кабинета в Белом доме. — Устами палаты депутатов и своего правительства она заявила, что скорее будет сражаться, чем уступит хоть один акр своей империи. Билл Буллит считает, что Франция будет сражаться, если Италия посягнет на ее владения. Однако будет ли Англия поддерживать Францию? Или Чемберлен предал Британскую империю?»

На самом же деле Франция уже катилась вниз по наклонной плоскости. 4 февраля французский тайный эмиссар приехал в Рим, чтобы встретиться с графом Чиапо. Это был Поль Бодуэн, президент контролируемого Францией банка «Индочайна». Он имел необходимые полномочия как от премьера Даладье, так и от министра иностранных дел Жоржа Боннэ.

Немецкий посол в Риме Ганс Георг фон Макепзен в тот же день доносил в Берлин Риббентропу:

«Сегодня рано утром граф Чиано встретился со мной и просил под строжайшим секретом передать вам следующую информацию.

Господин Бодуэн... при тайпой поддержке со стороны Даладье и Бопнэ... сообщил ему, что (французы) готовы начать переговоры с итальянцами по франко-итальянским вопросам с целью достижения дружеского урегулирования. Подразумевалось, что на этих переговорах были бы рассмотрены все итальянские пожелания относительно захваченных территорий.

В связи с такой программой переговоров господин Бодуэн вносит следующие предложения:

1. а) Джибути (во Французском Сомали, Восточная Африка, единственный порт, связывающий Красное море с итальянским королевством Абиссиния). Гавань. Договоренность об обширной «свободной» зоне (половина гавани?). ...Совместные работы по расширению порта;

б) железная дорога Джибути — Аддис-Абеба: та часть, которая проходит по территории Французского Сомали, остается французской, та часть, которая проходит по территории Абиссинии, должна быть передана Италии,

причем французы готовы предоставить необходимые средства, чтобы обеспечивать функционирование дороги. Совместное строительство новой станции в «свободной» зоне.

2. Суэцкий канал. Поскольку значительная часть капитала принадлежит Англии и Египту, потребуются совместные действия, чтобы добиться включения Италии в число пайщиков, однако Франция готова идти на решение вопроса в интересах стран, пользующихся капалом, и на внесение необходимых изменений в состав правления. Далее, Франция согласна рассмотреть поправки в тарифах. Чиа-но заметил, что необходимо найти такое решение, которое также отвечало бы нашим, немецким, пожеланиям в этом районе.

3. Тунис. Восстановление прав итальянцев в Тунисе. Бодуэн не изложил точно точку зрения французов, однако Чиано заявил, что итальянцам должны быть предоставлены абсолютно полные права.

Чиано согласился с тем, что переговоры будут официальные, но совершенно секретные. Бодуэн сказал, что в случае появления каких-либо слухов о переговорах они будут опровергаться...»

Министр иностранных дел рейха понимал, что официальные переговоры вполне могут привести к восстановлению дружественных франко-итальянских отношений, чего в настоящий момент Германия меньше всего хотела. Как раз в это время Гитлер и Риббентроп усиленно стремились втянуть Италию раз и навсегда в свой лагерь, убеждая Муссолини подписать военный пакт о взаимопомощи. Соглашение с Францией сорвало бы эти планы немцев. Поэтому Риббентроп немедленно приказал предать гласности информацию о предложениях Бодуэна, планах Даладье и Боштэ и, потирая руки, с удовольствием наблюдал, как два французских политика гневно отрицали все перед лицом возмущенной французской и английской общественности.

Гитлер никогда нисколько не сомневался, что Чехословакия в конечном счете окажется полностью под контролем рейха; вопрос просто заключался в том, как и когда это произойдет.

Фюрер был достаточно хитер и проницателен, чтобы видеть, что при известном терпении он получит все, чего 160

хочет, и притом без войны. Но так ли размышлял Гитлер? Удовлетворит ли его тот факт, что новая Чехословакия фактически сама попросит его рассматривать ее как послушного сателлита рейха? Что касается чехов, то у Гитлера были определившиеся потребности: потребность видеть себя властелином их судеб, потребность продемонстрировать всему миру, что хотя чехи и провозгласили себя так называемыми демократами и либералами, но будут выполнять его приказания при щелканье хлыста. В отношении к пародам Центральной и Восточной Европы Гитлер оставался австрийцем и столь же надменным расистом, каким был император Австро-Венгрии Франц-Иосиф.

Новое правительство в Праге никогда не скрывало своей готовности считать Чехословакию марионеточным государством, и каждый раз, когда министра иностранных дел этого правительства Хвалковского вызывали в Берлин, он покорно склонял голову и умолял, чтобы его правильно поняли властители великой Германии и оказали содействие. Он нападал на англичан и французов, глумился над Соединенными Штатами, представлял нацистам статистические данные о преследовании евреев и коммунистов в Чехословакии.

И все же каков будет триумф, если остатки Чехословакии рейх просто приберет к рукам! Вот так думал Гитлер.

Еще в ноябре 1938 года немцы и итальянцы проводили конгресс в Вене, чтобы определить восточную границу Чехословакии. В частности, Венгрия добивалась отторжения от Чехословакии территории, которая выходила далеко за пределы тех районов Словакии и Закарпатской Украины, где большинство населения составляли мадьяры. Подстрекаемые итальянцами, с которыми они уже давно имели дружественный пакт, венгерские власти дошли даже до того, что стали угрожать оккупацией города Братиславы, древней столицы Словакии. Цоскольку Братислава находилась па противоположной от Австрии стороне Дуная и очень недалеко от самой Вены, то такие угрозы со стороны Венгрии Гитлеру не нравились. Во всяком случае, он был закоренелым противником венгров и презирал их за трусость во время мюнхенского кризиса. «Почему это они должны прикоснуться к пирогу, который отказывались помочь готовить?» Исходя из этого, он дал указание Риб-

11 Л. Мосли 1

бентропу отклонить требования венгров и поддержать просьбу словацкой делегации сохранить им столицу и территорию, что и было решено, к плохо скрываемому разочарованию венгров и итальянцев.

Принимая такое решение, Гитлер преследовал единственную цель — добиться окончательного распада чехословацкого государства. Риббентроп дал ясно понять словацким руководителям во главе с Йозефом Тисо, что Словакию спасали от венгров только для того, чтобы она стала независимым государством и порвала свои отношения с чехами во главе с президентом Эмилем Гахой в Праге. Однако в последовавшие за Венским конгрессом недели словаки ничем не проявляли своей подготовки разрыва с чехами, а чехи открыто демонстрировали, что словакам не будет позволено отделиться в самостоятельное государство; в Братиславу были введены войска с угрозой применить силу против любой попытки переворота.

Вечером 9 марта 1939 года, когда президент Гаха ужинал вместе со своей дочерью в Градчанах, там неожиданно появился министр иностранных дел, настоятельпо прося принять его по неотложному вопросу. В руках Хвал-ковского трепетал листок бумаги, и он несколько раз запнулся, прежде чем начал говорить. Хвалковский сказал, что получил важное сообщение из Братиславы и есть основания опасаться, что последуют осложнения, если быстро не отреагировать. Сообщение получено из вполне падежного источника — от начальника полиции и руководителя разведки Словакии Клиневского.

Гаха попросил его прочитать документ вслух.

Хвалковский прочитал: «Я обязан доложить, что, по полученной из надежных источников информации, внутри самого кабинета министров Словакии Тисо и Дурчанским (министр связи в словацком федеральном правительстве) готовится заговор. Они уже установили контакт с Зейсс-Инквартом и Бюркелем (Зейсс-Иикварт был нацистским губернатором Австрии, а Бюркель — гаулейтером района у словацкой границы), которые согласились сотрудничать с заговорщиками. Нацисты нелегально перебрасывают в Братиславу оружие, которое будет роздано членам гвардии Глинки (словацкая фашистская группа) и местным пем-цам, возглавляемым Керминским. Они устроят демонстрацию и будут угрожать восстанием, если Тисо не объявит о независимости Словакии от Праги. Тисо уступит тре-боваппю народа и 10 марта порвет всякие отношения с центральным правительством».

Наступило долгое молчание, прерываемое только шелестом бумаги, когда Хвалковский складывал зачитанное донесение. Наконец министр иностранных дел спросил: «Что же предпринять?»

Старик встрепенулся, будто только что очнулся от сна; он был стар, утомлен и напуган.

«Остается только одпо, — ответил он, — чтобы спасти государство от распада: действовать немедленно. Бунт должен быть подавлен. Нужно отдать приказ армии. Тисо и Дурчанского необходимо арестовать, а потом сразу сформировать новое правительство».

Несколько позднее этой же почыо чешские армейские офицеры в Братиславе появились в служебном кабинете Тисо и вежливо сообщили ему, что он арестован.

Тисо, казалось, удивился. «По какой причине?» — спросил оп.

Офицеры ответили, что точно не знают, но, как полагают, в целях предотвращения заговора, который он готовил.

«Заговора? — переспросил Тисо. — Я ничего об этом не знаю. Я верен Праге».

Тисо увезли в монастырь, расположенный примерно в пятидесяти милях от Братиславы *. Затем офицеры начали искать Дурчанского. Однако Дурчанский был заранее предупрежден о том, что отдан приказ о его аресте, и, сообразив, что происходит, к тому времени уже оказался по другую сторону Дуная.

Между тем начальник полиции Братиславы и начальник разведки Словакии Клипевский докладывали по телефону гаулейтеру Бюркелю, что все идет, как было задумано: пражское правительство клюнуло на приманку. Вся эта история с «заговором» Тисо была с согласия Дурчап-ского и немцев придумана Клиневским, он же подготовил соответствующий доклад для президента Гахи. От начала до конца информация о подготовлявшемся заговоре была ложной.

Западня для Праги была подготовлена. Теперь осталось только захлопнуть ее.

1 Спустя двадцать четыре часа монах выпустил Тисо из монастыря и он вернулся в Братиславу. — Прим. авт.

Начальник штаба верховного главнокомандования генерал Вильгельм Кейтель уже с конца февраля ждал указаний от фюрера. Он видел признаки надвигавшихся событий; немецкие газеты вновь начали заполняться всякими выдумками. Чешские власти опять неистовствовали, но на этот раз они преследовали не только безвинных немцев, проживавших в разных районах; они также запугивали словаков и издевались над ними. Не проходило и дня, чтобы официальная нацистская газета «Фёлькишер беобах-тер» не сообщала об этом: то чешский солдат хладнокровно бил ногой беременную словацкую женщину, то чешский профессор оскорбил словацкого студента.

«Фюрер неоднократно заявлял, что он терпел, сколько было в его силах, и не намерен больше смотреть па это спокойно, — писал впоследствии Кейтель. — Я понял, что так называемая «чистка» остатков Чехословакии приближается. И хотя фюрер не раскрывал мне своих намерений и не указывал никаких сроков, я принял необходимые меры, чтобы военное ведомство было в состоянии осуществить быстрое и внезапное вторжение, если такая необходимость возникнет».

В начале марта Гитлер вызвал к себе на совещание двух своих высших военных руководителей — генерала Кейтеля и командующего сухопутными силами генерала Браухича и объявил им, что он решился на военное вмешательство в дела Чехословакии. Он назвал это «операцией усмирения» и сказал, что опа не потребует какого-либо дополнительного призыва в вермахт, что достаточно тех сил. которые были созданы во время кризиса прошлой осенью. Но даже и теперь он не указал генералам никаких сроков.

«Я был убежден, что здесь снова предстоят «мартовские иды», — писал Кейтель. — Не считая 1937 года, Гитлер каждый раз выбирал март для своих действий. Было ли это всегда просто совпадением или суеверием? Я склонен верить в последнее... Как бы то ни было, но 12 марта в сухопутные войска и в военно-воздушные силы пришел предварительный приказ быть готовыми к возможному вторжению в Чехословакию в 6 часов утра 15 марта; до этого срока никакие части не должны были подходить к чехословацкой границе ближе шести миль. Никто из нас, военных, не знал, какие должны были возникнуть обстоятельства, чтобы предпринять нападение».

Когда Кейтель узнал об этом сроке, он прибыл на Бен-длерштрассе и немедленно направил командующим, ответственным руководителям служб и ведомств совершенно секретное указание быть готовыми к действиям.

Через полчаса такое же извещение получили адмирал Капарис и его заместитель полковник Остер.

Эта новость была быстро передана начальнику штаба сухопутных сил генералу Гальдеру, начальнику полиции Берлина графу Хелдорфу, генералу фон Вицлебену, то есть всем тем, кто в 1938 году участвовал в мертворожденном путче против Гитлера. Не настало ли для них опять время действовать? Конечно, на этот раз англичане и французы не позволят Гитлеру безнаказанно осуществить агрессию. Разве они не гарантировали границы и целостность новой Чехословакии? Разве Гитлер не обещал, что Судетская область — его последнее территориальное притязание в Европе?

Для таких активных участников заговора, как Остер и Капарис, этот случай казался возможностью воскресить заговор, чтобы раз и навсегда освободить Германию от Гитлера. Однако генерал Гальдер был настроен более скептически. Поведение англичан в Мюнхене повергло его в уныние; он потерял веру в решимость демократий сражаться даже за самих себя, не говоря уже о Чехословакии. Тем не менее он ответил заговорщикам, что присоединится к ним и примет участие в заговоре, но только при условии вмешательства западных держав, когда Гитлер пересечет чешскую границу.

Предпримут ли западные демократии необходимые шаги, если их заранее проинформировать о намерениях Гитлера?

Капарис передал полученное от Кейтеля указание Остеру, который не нуждался в разъяснениях, что делать. Он уже не раз устанавливал контакты с английской секретной службой.

И марта руководитель английской секретной службы позвонил из своего кабинета в Уайтхолле постоянному заместителю министра иностранных дел Александру Ка-догану и попросил немедленно принять его. Когда они встретились, Кадогану было вручено расшифрованное донесение из Германии, в котором говорилось:

15 марта в 6 часов утра германская армия вторгнется в Богемию и Моравию. За несколько часов до этого границу пересекут специальные подразделения, однако они будут выполнять отвлекающий маневр и их действия не следует путать с основной операцией. Чешским властям и командованию вооруженных сил будет вручен ультиматум с требованием сложить оружие, посадить самолеты на аэродромах и вернуть войска в казармы; срок ультиматума очень короткий, и его вручат только в самый последний момент. Основным фактором всей операции является внезапность. В связи с тем оцепенением и возмущением, которые были затем демонстративно разыграны британским премьер-министром по поводу событий, развернувшихся в последующие несколько дней, история с вышеприведенным донесением заслуживает более подробного рассмотрения. Во-первых, Александр Кадоган, которому шеф британской секретной службы ле мог не сообщить источник такой информации, казалось, был удивительно мало обеспокоен этим сообщением. Правда, в своем дневнике он записал, что от этого известия у него «волосы встали дыбом» и он сказал шефу секретной службы, что немедленно покажет это донесение министру иностранных дел и премьер-министру. Тем не менее Галифакс нашел возможным выехать в турне по стране для проведения различных ранее намеченных встреч. Что касается Чемберлена, то, очевидно, ему и в голову не пришло собрать членов кабинета или вызвать главных военных руководителей и обсудить с ними складывающуюся обстановку.

Между тем капитан Стэлен, получив намек от фрау Ригеле, на своем частном самолете кружился в небе над районом между чешской границей и Дрезденом. Он доносил в Париж, что в направлении Богемии происходит усиленное движение войск. Что думали в Париже по поводу его донесений, он так и не выяснил. На его донесения не было вообще никакого ответа.

Рано утром в воскресенье 12 марта небольшая группа напуганных руководителей Словакии проводила заседание па частной квартире на окраине Братиславы.

Новый премьер словацкого правительства Карол Сидор накануне вечером провел первое заседание своего кабинета в ратуше, в центре города, рядом с Дунаем, и очень быстро понял обстановку, которая складывалась. В десять часов, как раз в разгар оосуждения, двери внезапно распахнулись и в комнату решительно вошли Зейсс-Инкварт, гаулейтер Бюркель и пять человек, военная форма и знаки различия которых говорили о том, что они являются немецкими генералами. Они пересекли Дунай со стороны Австрии, и, как объяснил Зейсс-Инкварт насмерть перепуганным словакам, у них очень мало времени. События стремительно разворачивались.

Зейсс-Инкварт потребовал, чтобы словацкое правительство не медлило с провозглашением своей независимости. Он сказал, что для фюрера небезынтересна судьба Словакии, однако эта судьба может оказаться не очень завидной, если в Братиславе будут со дпя на день откладывать принятие решения о провозглашении независимости.

Затем, сопровождаемый генералами, Зейсс-Инкварт вышел, а гаулейтер Бюркель остался, чтобы шепнуть Сидору, что «фюрер взялся раз и навсегда решить судьбу чёхов. Ради бога, не тратьте больше зря времени и провозгласите независимость, иначе я даже не могу сказать, что произойдет с вами!»

Гораций Вильсон помнит, насколько счастлив был Чемберлен всю эту неделю. «Очень бодр. Исключительно оптимистичен», — вспоминает он.

В четверг премьер-министр устроил встречу с небольшой группой кулуарных корреспондентов [30] в своей комнате в палате общин и в столь благодушных тонах обрисовал перспективы для Европы, что корреспондент газеты «Дейли телеграф» па следующее утро писал, ссылаясь на «правительственные круги, близкие к кабинету», что «неофициальные и полуофициальные контакты недавно показали, как полагают, такую точку зрения, которая много ближе к истине, чем официальные заявления. Предстоящая в этом месяце поездка министра торговли господина Оливера Стэнли в Берлин приведет к еще одному шагу по пути урегулирования глубоких разногласий в Европе».

За несколько дней до этого министр внутренних дел Самюэль Хор советовался с Чемберленом по поводу речи, с которой он собирался выступить перед своими избирателями в Челси. Должно ли его выступление быть осторожным или обнадеживающим, мрачным или оптимистичным? «Бодрым, — ответил Чемберлен. — Для этого имеются все основания».

Поднявшись па трибуну в городском зале в Челси, Хор рисовал будущее в радужных красках. «Представьте себе, — говорил он, — что в Европе можно восстановить политическое доверие... Представьте себе, что народы Европы будут в состоянии освободиться от того кошмара, который их преследует, и от тех расходов на вооружение, которые их разоряют. Тогда мы могли бы направить изобретения и научные открытия на создание золотой эры...»

На следующий день, 11 марта, редакторы журнала «Панч» (не только юмористический журнал, но и один из рупоров близких к Чемберлену кругов, поддерживавших его политику) встретились на своем еженедельном совещании на Боувери-стрит, чтобы наметить план номера на очередную неделю. Редакционный художник Бернард Пардридж подготовил и положил на стол редакторов карикатуру, изображавшую призрак войны, исчезающий в окне дома Джона Булля, а сопроводительная надпись явно была направлена против тех, кто запугивал войной. Карикатура была одобрена для опубликования в очередном номере, выходящем 15 марта.

Теперь в Уайтхолл стали поступать донесения разведки из Праги, Варшавы, Братиславы и Берлина, в которых указывалось, что 15 марта германская армия войдет в Чехословакию, и каждое из этих донесений Кадоган пересылал Галифаксу, а Галифакс — Невилю Чемберлену.

Рано утром 14 марта Эрих Кордт позвонил по телефону из министерства иностранных дел в Берлине своему брату Тео в Лондоне.

«Тетушка Теодора завтра выезжает из Берлина, — сказал он. Эта простая фраза означала, что германская армия войдет в Чехословакию на следующий день. — Скажете ли вы об этом кузине Антеа?»—добавил он. Кузина Антеа была не только реальной родственницей братьев Кордт, но также и кодовым названием Англии.

«Антеа уже знает, — ответил Тео Кордт. — Но опа, кажется, не может вспомнить о договоренности. Она продолжает утверждать, что это не так важно».

«Я разочарован, — сказал Гитлер. — То, как вели себя ваши люди в Словакии последнее время, показывает, что они почти не отличаются от чехов», — с такими словами он обратился вечером 13 марта к Тисо и Дурчанскому в имперской канцелярии. Напротив них в другом конце комнаты сидели Риббентроп, генерал Кейтель и некоторые сотрудники министерства иностранных дел. Два словака стояли перед ними, склонив головы, и вежливо слушали; у них сложилось впечатление, что от них и не ожидалось ни слова в оправдание.

В течение получаса Гитлер шумно читал проповедь о грехах Праги, которая превратилась в «очаг беспокойства» после ослабления международной напряженности в результате Мюнхенского соглашения. Он говорил, что у него больше нет терпения, что судьба чехов должна быть решена раз и навсегда и что он ожидал лучшего от поведения словаков. Гитлер напомнил, что год назад перед ним стояла трудная проблема — разрешить или не разрешить венграм оккупировать Словакию, но тогда ему доказали, что Словакия хочет сама вести свои дела... «А что получилось? — спрашивал Гитлер. — Я отправил Вильгельма Кеплера в качестве своего посланника в Словакию, а Сидор заявил ему, что является солдатом Праги и будет противиться отделению Словакии от Праги. Если бы я знал об этом раньше, то не стал бы озлоблять своих друзей венгров и позволил бы событиям идти своим чередом».

Фюрер начал ходить по комнате, затем неожиданно повернулся кругом п, обращаясь к Тисо, сказал: «Я позволил словакам приехать в Берлин, чтобы быстро решить вопрос. У меня нет интересов к востоку от Карпат; мне безразлично, что там произойдет. Но я требую внести ясность в то, чего в действительности хочет народ Словакии. Я пе потерплю неустойчивости обстановки. Я и позволил вам приехать в Берлин, чтобы вы выслушали мое решение». Далее он сказал, что, если Словакия хочет получить самостоятельность, он будет поддерживать это стремление и даже гарантирует его, но сдержит свое слово только при условии, что Словакия даст совершенно ясно понять, что это ее желание.

Затем Гитлер повернулся к своему министру иностранных дел и спросил, есть ли у него что-либо добавить к сказанному.

Риббентроп ответил, что он только хотел бы подчеркнуть, что вопрос решится буквально часами. После этого он вручил фюреру только что полученное им донесение. Гитлер прочитал его вслух: в донесении говорилось, что венгерские войска сосредоточиваются вдоль границы со Словакией. «Таким образом, — сказал Гитлер, — вы сами можете видеть, что события развертываются быстро и нельзя отвечать за их ход Словакия должна принять решение и сделать это быстро».

После этого наконец разрешили высказаться словакам. Тисо начал с благодарности фюреру за сказанные слова. Он заявил, что уже давно хотел выяснить, как относится фюрер к его стране и народу, и теперь хотел бы заверить фюрера, что он может полагаться на Словакию. Слова фюрера, сказал Тисо, произвели па него столь глубокое впечатление, что оп хотел бы просить извинения за то, что в данный момепт не в состоянии ясно выразить свое мнение пли принять решение. Тисо попросил разрешения обсудить с Дурчанским положение дел и заверил фюрера, что оп может не сомневаться в их благодарности за заботу и внимание к Словакии.

Гитлер кивпул в знак согласия удовлетворить просьбу Тисо: «Хорошо, но только не тратьте зря времени. Детали вы можете решить с моими людьми». Он дал понять, что они свободны, и словаки быстро покинули комнату.

В 8 часов утра во вторник 14 марта депутаты словацкого парламента, информированные Тисо о том, что с одной стороны Словакии угрожают венгерские войска, а с другой — германские войска, проголосовали за разрыв связей с Прагой и провозглашение независимости страны. Разумеется, это было мошенничеством, и Гитлер продемонстрировал это заявлением, что он берет «под защиту» новое государство.

1 Венгрия действительно производила, перемещение войск, так как получила согласие Гитлера оккупировать Карпатскую Ру сипите, область к востоку от Словакии. Как раз накануне встречи с Тисо венгерский регент адмирал Хорти телеграммой благодарил Гитлера за это его решение. «Уже произведена соответствующая концентрация войск,— писал он в телеграмме.— В четверг 16 марта произойдет пограничный инцидент, за которым в субботу последует решительный удар. Я никогда не забуду этого доказательства вашей дружбы, и ваше превосходительство может всегда полагаться на мою непоколебимую благодарность вам. — Прим. авт.

Фюрер был удовлетворен, Словакия была прибрана к рукам, Закарпатскую Украину можно было оставить венграм. Из бывшего суверенного государства Чехословакии теперь оставались только Богемия и Моравия, с которыми нужно было расправиться.

Президент Гаха узнал об этом в Праге. Командующий чешскими войсками в Братиславе настоятельно просил указаний.

«Передай ему, чтобы он ничего не делал, абсолютно ничего, — сказал президент генералу Сыровы, который теперь был военным министром. Затем, обернувшись к Хвал-ковскому, он произнес: — Я думаю, настало для нас время посоветоваться с нашими друзьями, — он слегка поколебался, затем добавил: — в Германии. Вам лучше запросить посольство, может ли фюрер принять нас, и принять как можно скорее. Передайте в посольство, что мы неотложно нуждаемся в его совете».

Гахе предстояло получить значительно больше, чем только совет.

В полдень 14 марта в Берлине шел небольшой снег, когда генерал Вильгельм Кейтель спешил в имперскую канцелярию. Ему была назначена встреча с фюрером, чтобы обсудить приготовления, связанные с нападением на Богемию и Моравию на следующее утро, а прогноз погоды тревожил его. К востоку от Дрездена шел густой спег; замерзание почвы, обещанное прогнозом, означало гололед на дорогах. Это была не та погода, какая пужна при вторжении, даже если при этом не предвидится особого сопротивления.

Однако если Кейтель был обеспокоен, то у Гитлера па-строение было отличное. Он улыбался, слушая причитания генерала об осуществленных приготовлениях, а Кейтель в свою очередь заметил, что сегодня у фюрера отсутствовали симптомы нервозности, которые были характерны для него в кризисные моменты. Только к концу доклада он понял причину такого настроения фюрера, ибо оп прервал его доклад, чтобы сообщить, что президент Гаха запросил встречу с пим и сегодня вечером ожидается его прибытие в Берлин.

Гитлер отпустил Кейтеля, и тот тут же попросил разрешения вернуться на службу на Бендлерштрассе, чтобы пРеДУпредить генеральный штаб.

«О чем предупредить?»—спросил фюрер.

«О том, что в связи с приездом президента вторжение временно откладывается».

Гитлер ответил, что Кейтель совершенно неправильно понял обстановку. Он позволил Гахе приехать в Берлин, но у него нет никакого намерения откладывать вторжение. Завтра в шесть часов утра немецкие войска войдут в Чехию, каковы бы ни были результаты переговоров с Гахой.

Когда специальный поезд из Праги несся через покрытые снегом холмы Богемии, президент Гаха заснул крепким сном впервые за многие дни. Дочь Милада укрыла его пледом, чтобы старика не продуло. Как и у ее отца, у нее не было сомнений относительно результатов их поездки в Берлин. В конце концов, разве четыре державы, в том числе и Германия, не гарантировали целостность чехословацкого государства? Разумеется, никто не заинтересован в том, чтобы позволить ему развалиться на части. Адольф Гитлер будет знать, что предпринять, чтобы положить конец всему этому неспокойствию и хаосу.

Поезд сделал короткую остановку в Пльзене, в последнем чешском городе у новой границы с Германией, и Хвалковский вышел из вагона, чтобы спросить о последних новостях у офицера связи, стоявшего на перроне. «Мы ничего не слышали, — ответил офицер. — Кажется, что-то испортилось в телефонной связи». Хотя Хвалковский и не сказал об этом президенту Гахе, но он догадывался, что линии связи просто перерезаны. И они действительно были перерезаны — все, за исключением одной, что Хвалковский обнаружил позднее.

Но Хвалковский мог не догадываться, что, когда они ехали в восточном направлении к Германии и над Богемией начали сгущаться ночные сумерки, нацистские войска уже просачивались через чешскую границу. До момента начала самого вторжения оставалось двенадцать часов, однако в Моравска-Остраве, на севере у польской границы, взвод эсэсовского полка «Адольф Гитлер» уже спешил к небольшому чешскому городу Витковиц. В Вит-ковице находился один из самых современных сталелитейных заводов в Европе, и немцы хотели быть уверенными, что он достанется им в полной исправности.

В тот вечер генерал Кейтель был вызван к Гитлеру и прибыл в имперскую канцелярию в девять часов. Он должен был получить приказы на вторжение и передать их генеральному штабу и главному командованию военно-воздушных сил. К его изумлению, он попал сюда в разгар вечеринки. Фюрер и его гости только что встали из-за стола; здесь же находились Геринг, только что приехавший из Сан-Ремо, Риббентроп, фрау Геббельс, Гиммлер и еще с десяток людей в военной форме и молодых женщин. Гитлер повел всех в гостиную, которая была оборудована для показа кинофильмов, и рукой похлопал по сиденью рядом с собой, пригласив на это место Кейтеля. Выключили свет, и, пока генерал ерзал на месте от нетерпения, на экране появилось название фильма «Безнадежное дело».

Гитлер в это время шептал Кейтелю: «Не беспокойся. Старик приедет не раньше десяти часов. Я дам ему два часа па отдых после дороги, а затем, в полночь, приму его».

Президенту Гахе и в голову не приходило, что, направляясь в Берлин, он шел прямо в западню. Правда и то, что он был старым человеком, и, однажды согласившись с реальными фактами Мюнхена и политическим господством Германии над Центральной Европой, он полагал, что, поскольку Чехословакия более не представляет опасности для Германии, то и для Гитлера она не может быть объектом вожделений. Разве его страна уже не находилась в орбите национал-социалистской Германии? Разве она не выполняет точно все то, что от нее требуют? Во всяком случае, разве не заявил Адольф Гитлер великим государственным деятелям Европы, что он вовсе не хочет иметь чехов в составе рейха, и разве он не присоединился к Англии, Франции и Италии в гарантировании независимости его страны?

Эти доводы могли убедить неосторожного старого человека в том, что для опасений нет никаких оснований. Но более проницательные советники должны были, конечно, предостеречь его; они могли сообщить о зловещих шагах немцев в течение последних нескольких дней, напомнить ему о той ненависти, какую Гитлер питает к чехам, и посоветовать ему оставаться дома. Но никто этого не сделал. «У мепя не было никаких подозрений относительно того, что они собирались сделать со мной», — говорил Гаха впоследствии.

Это был безрассудный старый человек. Всего тринадцать месяцев пазад австрийский канцлер Шушниг поехал на встречу с Гитлером, чтобы просить у пего совета и помощи, и Гаха мог бы вспомнить, что произошло с Шушни-гом и Австрией; или, по крайней мере, Хвалковский мог напомнить ему, что Австрия теперь уже была частью Германии и что канцлер Шушниг чистил отхожие места в одном из немецких концентрационных лагерей.

«Смотри, — сказал президент Гаха сгоей дочери, — они оказывают нам почетный прием».

Было уже 11 часов вечера 14 марта. Из-за плохой погоды специальный поезд прибыл в Берлин с опозданием на час, однако германское правительство решило, очевидно, соблюсти все протокольные формальности. Рядом со свастикой развевались чехословацкие государственные флаги, а на перроне вокзала Апгальтер был выстроен почетный караул эсэсовцев (как бы в насмешку — из той же эсэсовской части, подразделения которой в этот момент уже орудовали на территории Чехословакии). В сопровождении министра кабинета — начальника президентской канцелярии Отто Мейснера, Войтека Маетны с супругой, Хвалковского и генерала СС президент Гаха с дочерью торжественно шел мимо сомкнутых рядов почетного караула и, вглядываясь в холодную мглу, пытался вообра зить, что он инспектирует выстроенные перед ним войска. Дул сильный ветер, и хлопья снега проносились по перрону.

В конце концов и сами немцы, должно быть, осознали, что вся эта процедура была полнейшим фарсом. Огромный букет цветов, который миловидная девушка должна была вручить дочери президента, был унесен с перрона, а президента-старика и сопровождавших его лиц быстро посадили в автомашины и отвезли в отель «Адлон».

Здесь, когда президент ушел в свою спальню, его дочери были преподнесены букет цветов и коробка шоколада. Ей это показалось добрым началом, как и ее отцу, когда она положила ему в рот конфету как раз перед выездом в имперскую канцелярию.

«В имперской канцелярии, куда меня сопровождали Мейснер и Хвалковский, — докладывал позднее Гаха своему правительству, — во дворе был выстроен почетный ка-174

раул. Вслед за почетным караулом меня тут же встретил Адольф Гитлер, который вышел нам навстречу. Я ему сказал, что очень высоко ценю эту личную встречу с крупнейшим государственным деятелем нашего времени. Затем канцлер рейха пригласил меня сесть справа от него, рядом с самыми выдающимися личностями рейха, среди которых находились генерал-фельдмаршал Геринг, министр фон Риббентроп, генерал Кейтель».

Путешествие, холод, усталость и беспокойство — все это сказалось на старом человеке; у него почти пропал голос. Присутствовавшие нацистские главари с трудом сдерживали себя, чтобы не рассмеяться, когда они слушали чешского президента, а в одном месте Гитлер даже шепнул Кейтелю, что «голос у старого джентльмена как у горького пьяницы»,

Разумеется, у Гахи все еще не было ни малейшего подозрения, что через каких-нибудь несколько часов Германия вторгнется в его страну. Он пришел просить не пощады, а помощи, чтобы предотвратить развал своего государства. Он начал с долгих, смиренных и унизительных рассуждений по поводу своей карьеры на гражданской службе в Австрии. Гитлер прервал его, указав, что, поскольку время позднее, опп должны обсудить только политические мотивы, побудившие Гаху просить этой встречи с ним. Он дал знак, чтобы все, за исключением Хвалковского, Риббентропа и переводчика Вальтера Хе-веля, вышли из комнаты. Одпако в ходе последовавшей беседы Кейтель дважды входил в комнату. Первый раз он пришел, чтобы доложить, что подразделения эсэсовского полка «Адольф Гитлер» успешно заняли Витковпц и сталелитейные заводы в Моравска-Остраве. Эта новость была передана фюреру в письменной форме, и, разумеется, удовлетворенно кивнув головой, он ни словом не обмолвился об этом чехам. Во второй раз Кейтель пришел, чтобы напомнить Гитлеру, что время уже позднее.

Постепенно Гаха начал сознавать, что спаситель, к которому он пришел за помощью, чтобы выручить Чехословакию от надвигавшейся беды, обнаруживал все признаки своего превращения в акулу, и он начал взывать о пощаде для своей страны.

«Теперь я подхожу к мыслям, которые меня больше всего беспокоят, — звучал его гортанный шепот. — Я уже высказал свое мнение относительно провозглашения Сло-

вакией независимости. Я не лыо слез, по меня тревожит судьба моего народа — чехов. Я верю, что вы, ваше превосходительство, являетесь одним из немногих людей, которые правильно поймут меня, если я скажу, что Чехословакия имеет право на национальное существование. Географическое положение Чехословакии требует от нее поддерживать с Германией самые лучшие взаимоотношения. Это есть и будет основой для ее существования в качестве независимого государства, и такая линия одобряется огромным большинством чешского народа».

Гитлер слушал чехословацкого президента с явным нетерпением. Теперь он начал говорить, и Риббентроп и Хевель приготовились к неизбежному монологу. Он продолжался довольно долго, так как фюрер, получив возможность, изливал свою накопившуюся в избытке злобу. Его затаенная злоба против чехов забила ключом, когда он рассматривал двух невысокого роста чехов, униженно стоявших перед ним (те автоматически вскочили на ноги, когда Гитлер встал со своего места). Он стал перечислять все случаи проявленной со стороны чехов враждебности, начиная с 1936 года, а когда дошел до последних лет, перечисляя инцидент за инцидентом, им овладел приступ гнева.

В заключение Гитлер сказал: «Если бы Чехия после Мюнхена установила более близкие отношения с Германией, я бы чувствовал себя обязанным защищать ее в трудные времена. Теперь я не связан такой обязанностью...

Мной отдан приказ солдатам германской армии. В шесть часов они войдут в Чехию и включат ее в состав германского рейха».

Здесь он сделал паузу, чтобы дать возможность чехам осознать весь смысл последней фразы. Затем он спокойно продолжал: «Я хочу предоставить Чехии полнейшую автономию и обеспечить свойственный чехам образ жизни в значительно большей степени, чем ей когда-либо предоставляли при австрийском правлении. Но отношение Германии к Чехии будет определено ее поведением завтра и послезавтра, и это зависит от отношения чешского народа и чешской армии к немецким войскам. Я больше не доверяю вашему правительству. Я верю в вашу честность, господин президент, и в вашу откровенность, господин министр, но у меня есть опасения, что ваше прави-176

тельство не сможет управлять народом. Вашему правительству следовало вести себя лучше! Сегодня германская армия уже пересекла границу, и один гарнизон, оказавший сопротивление, был безжалостно уничтожен. Другой гарнизон сдался после того, как была использована тяжелая артиллерия. Сегодня в шесть часов утра германская армия начнет вторжение в Чехию со всех сторон, а германские военно-воздушные силы займут все чешские аэродромы. Есть две возможности, господин президент. Первая заключается в том, что будет оказано сопротивление и вторжение германских войск приведет к сражению. В этом случае сопротивление будет подавлено всеми имеющимися силами и средствами. Другая возможность состоит в том, что вторжение германских войск пройдет в сносной форме. В этом случае я проявлю великодушие и предоставлю Чехии возможность жить в соответствии со своим укладом жизни, иметь автономию, определенную национальную свободу... Но если начнутся бои завтра или послезавтра, то давление вызовет контрдавление. Тогда уже у меня не будет никакой возможности облегчить участь чешского народа. В пределах двух дней чешская армия будет сметена... Мир и пальцем не пошевельнет, чтобы помочь чехам».

Было почти три часа утра. Гаха тяжело опустился на стул. «Вы совершенно ясно обрисовали обстановку, ваше превосходительство, — сказал он. — Во всяком случае, сопротивление совершенно бесполезно. Но как быть мне? Как я могу дать указание чешской армии не оказывать сопротивления, когда до начала вторжения осталось всего только четыре часа?»

Как по сигналу, в этот момент в комнату вошли Геринг и Кейтель. Кейтель сказал:

«Вы могли бы позвонить в Прагу и дать указание, чтобы армии немедленно передали приказ».

«Это невозможно! — воскликнул Хвалковский. — Все линии связи с Прагой прерваны».

«Все гражданские линии связи, — заметил Кейтель. — Но одна линия связи действует. С Прагой вы можете связаться немедленно».

«Если вы изволите пойти с этими господами, — сказал Гитлер, указывая на Геринга и Риббентропа, — то они могут вам помочь принять необходимые меры».

Фюрер дал злак Кейтелю остаться, а остальные четверо бочком вышли из комнаты. Герипг помогал идти едва державшемуся на ногах чешскому президенту.

Однако рука, которая так любезно поддерживала президента при выходе из кабинета фюрера, уже через несколько минут замелькала в резких и гневных движениях перед лицом того же чешского президента. Несмотря на мечтательное настроение Гитлера, по мере приближения опасного момента, когда немецкая армия должна была начать вторжение, больше всех нервничал Геринг. Он был обеспокоен даже больше, чем генерал Кейтель, ибо, хотя плохая погода и могла серьезно затруднить продвижение войск, они все равно будут продвигаться. А военно-воздушные силы ничего не могли сделать. Весь вечер три его помощника — генералы Мильх, У дет и Боденшатц — докладывали, что авиация не может подняться в воздух из-за погодных условий. Обстановка была исключительно рискованной. Что, если чехи решат оказать сопротивление? У них крепкая и хорошо организованная армия, и при такой погоде на их стороне были бы все преимущества.

В этот момент президент Гаха начал приходить в себя. Неожиданно проявившиеся признаки его решительности обескуражили имперских министров. Геринг, хотя в целом он и был против всей этой операции, заволновался, когда Гаха начал вдруг что-то быстро говорить по-чешски своему министру Хвалковскому. А говорил он ему, что немцы в самом деле слишком обнаглели и что хотя он и понимает беспомощность Чехословакии, но не может заставить себя уступить давлению.

«О чем он?»—нервно спросил Хвалковского Геринг.

«О многом. Однако главным образом в данный момент вот о чем», — и Хвалковский показал на проект соглашения, который Риббентроп бесцеремонно сунул под пос президенту. С помощью Хвалковского президент читал проект, бормоча про себя и водя пальцем по строчкам. Это был проект заявления, которое должно быть подписано Гитлером, Риббентропом, Гахой и Хвалковским и в котором сообщалось о включении Чехословакии в состав Германии, разумеется, с согласия чехов.

Риббентроп: А что же тут неправильно? Разве он еще не согласен, что сопротивление бесполезно?

Гаха: Дело не в том, господин министр. Здесь говорится, что я должен подписать это заявление как от своего имени, так и от имели нашего правительства. Согласно конституции чехословацкого государства я не имею полномочий делать заявления от имени правительства.

Риббентроп: Хорошо. Подпишите просто от своего имени.

Геринг. Нет. Документ должен быть законным. Он должен подписать его как от своего имени, так и от имени правительства.

Риббентроп: Ведь уже почти три часа. У пас не так много времени.

Геринг: Оставьте это мне урегулировать.

Фельдмаршал подошел к президенту Гахе и льстивым голосом начал: «Ваше превосходительство, почему вы не подписываете? Ведь это только формальность. Это просто устранит лишние хлопоты».

Ни он, ни Риббентроп, казалось, пе поняли того факта, что престарелый президент уже примирился со своим поражением и это было только судорожным приступом упрямства, наконец, отчаянной попыткой больного и запуганного человека ухватиться за букву закона своей страны. С типичным тевтонским педантизмом они настаивали на соблюдении буквы закона тогда, когда им всего-навсего оставалось подвести Гаху к телефону и сказать ему, чтобы он переговорил с Прагой.

«Ваше превосходительство, пожалуйста, подпишите, — уговаривал президента Геринг. — Мне очень неудобно говорить об этом, но и моя обязанность не из легких. Прага ваша столица — я был бы ужасно огорчен, если бы оказался вынужденным разрушить этот прекрасный город. Но мне пришлось бы это сделать, чтобы заставить англичан и французов понять, что мои военно-воздушные силы в состоянии сделать все, о чем мы предостерегаем своих недругов. На Западе все еще не хотят верить в способности пашей авиации, и я бы воспользовался предоставившейся возможностью доказать это».

Потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить значение слов, сказанных Герингом. Гаха не знал, что немецкая авиация не могла подняться в воздух и что Кейтель обеспокоен теми препятствиями, которые ожидали его солдат. Президент думал только об угрозе разрушения Праги.

«Подпишите», — повторил требование Геринга Риббентроп.

Почти непроизвольно Гаха продолжал сопротивляться. Он даже изобразил обморок, как дама в викторианской мелодраме. Риббентроп и глазом не моргнул; он был готов ко всему. Поспешно вбежал личный врач Гитлера доктор Теодор Морелль, нащупал слабо бившийся пульс старика и прописал возбуждающее средство. Гаха отказывался от лекарств; казалось, он стремился выиграть время. Однако при виде сердито уставившихся на него Риббентропа и Геринга он согласился принять инъекцию глюкозы с витаминами.

После чашки кофе и сандвича с ветчиной престарелый президент попросил: «Принесите мне телефон». Впоследствии он писал: «Я рассказал генералу Сыровы по телефону об обстановке и передал ему строгий приказ, чтобы ни один гарнизон не оказал немецким войскам сопротивления. Затем по телефону я информировал премьера и вскоре получил от него ответ, что правительство принимает во внимание предпринятые мною шаги и согласно с ними».

Гаха был снова приведен к Гитлеру. Он подписал документ, провозглашавший протекторат Богемии и Моравии:

Берлин, 15 марта 1939 года

Сегодня в Берлине в присутствии министра иностранных дел фон Риббентропа фюрер принял чехословацкого президента доктора Гаху и чехословацкого министра иностранных дел по их просьбе. Во время встречи с полной откровенностью была рассмотрена серьезная обстановка, вызванная событиями в последние недели на нынешней чехословацкой территории.

Обе стороны выразили единодушное убеждение, что целью всех усилий должно быть обеспечение спокойствия, порядка и мира в этой части Центральной Европы. Президент Чехословакии заявил, что для достижения этих целей и окончательного установления мира он с уверенностью отдает судьбу чешского народа в руки фюрера германского рейха. Фюрер принял это заявление и выразил свое намерение взять чешский народ под защиту германского рейха, а также гарантировать ему автономное развитие национальной жизни, соответствующей его характеру.

Престарелого президента увели из имперской канцелярии и доставили обратно в гостиницу «Адлон», где его ожидала дочь. Гитлер вышел в зал; взрывы хохота вылетали из его горла резкими неприятными звуками; он хватал и пожимал всем руки, кто оказывался на его пути.

Генерал Кейтель подошел к фюреру и просил его тотчас же отдать приказ генеральному штабу на вторжение. Это приказ был передан германской армии в три часа, и таким образом на его доведение до войск оставалось чистых три часа времени.

Холодным утром 15 марта поезд, который должен был увезти президента Гаху обратно в Прагу, стоял на вокзале Ангальтер, и старый чех никак пе мог понять, почему поезд так долго не отправляется. Позже, находясь уже в пути, он все недоумевал по поводу бесчисленных остановок и бесконечной волокиты у каждой маленькой станции.

В это время специальный поезд Гитлера, не зная никаких задержек, несся на предельной скорости через Дрезден к чехословацкой границе. Там высокопоставленные пассажиры сошли с поезда и пересели в автомобили.

Были уже сумерки, когда вереница автомобилей достигла пригородов Праги. Здесь Гитлер вышел из машины, чтобы окинуть взором долину реки Влтавы и очертания Праги. Первые немецкие части уже вошли в город, и оттуда были получены сообщения, что чехи не оказали никакого сопротивления. Улицы были почти пустынны, немногочисленные прохожие в оцепенении глядели на прибывавшие немецкие войска.

Вереница автомобилей снова двинулась и вскоре уже неслась на большой скорости по темнеющим улицам через реку в сторону дипломатического квартала и оттуда по узким улицам Старого города к величественным строениям Пражского Града. Охрана из эсэсовцев полка «Адольф Гитлер» уже стояла у входа. Город замер, холодный и тихий. Даже Гитлер, глядя из окна в сумерки, почувствовал небольшую дрожь. Но так продолжалось недолго. После того как он умылся и переоделся в отведенных для него покоях, Риббентроп привел его в величественный банкетный зал старого замка. Горели свечи, и свет падал на картины, скульптуры и железные доспехи древних германских рыцарей. Из окна Гитлер мог посмотреть вниз п увидеть отблеск света среди статуй святых на Карловом мосту. На столе банкетного зала стояли холодная закуска из пражской ветчины, паштеты, заливное, дичь, сыры, фрукты и пиво.

Отвернувшись от окна, Гитлер ударил себя в грудь кулаками, а потом совершенно необычным для него жестом взял небольшой стакан с пльзеньским пивом и осушил его. Это был единственный случай, когда кто-либо видел Гитлера пьющим спиртное. Но этим определялось его настроение. Это был величайший момент в его карьере; теперь он был не только фюрер германского рейха и Австрии, но также и Богемии, и Моравии. «Чехословакия прекратила свое .существование!»—крикнул он в ликовании.

Рискнет ли кто-либо остановить его теперь? Есть ли еще что-нибудь, недоступное для него?

Поезд президента Гахи прибыл в Прагу в 11 часов вечера, спустя шесть часов после того, как немцы обосновались в столице. Президента тут же повезли в Пражский Град, однако он начал возражать, когда шофер проехал главный подъезд и привез его к входу для прислуги с тыльной стороны замка.

«Не волнуйся, папа, — говорила ему дочь. — Лишь бы дали нам добраться до дому».

Когда Гаха был уже в постели, явился Хвалковский, чтобы предупредить его, что главная часть замка находится в руках немцев и что впредь он должен пользоваться входом для прислуги на своей собственной земле Г

1 Правительства США, Англии и Франции поспешили санкционировать новый акт фашистской агрессии, поскольку он пока еще не расходился с их планами. Чемберлен при этом заявил в парламенте, что он отказывается считать вторжение в Чехословакию агрессией.

Правительство СССР было единственным правительством, которое осудило захват Чехословакии. В ноте от 18 марта 1939 года, адресованной Германии, оно заявило, что отказывается признать правомерным и отвечающим принципу самоопределения пародов включение в состав германской империи Чехии, а в той или иной форме и Словакии. Советское правительство расценило оккупацию Чехословакии немецкими войсками как акт произвола, насилия и агрессии. (Внешняя политика СССР. Сборник документов, т. IV, М., 1946, стр. 411.)—Прим. ред.

ЧАСТЬ

III

ВАРШАВА ИЛИ МОСКВА?

1. Фюрер болен

Всеобщая избирательная система в Англии предоставила всем мужчинам и женщинам, достигшим 21 года, право голоса на выборах. Но что из этого получилось? Предшественник правительства Чемберлена — лейбористское правительство во главе с Рамсеем Макдональдом^1 было распущено или предано — подходящее слово в данном случае зависело от того, каких политических убеждений придерживался тот или иной человек после финансового кризиса 1931 года. С тех пор страной управляли тори, а на повестке дня неизменно стояла безработица.

Будучи министром финансов, Невиль Чемберлен настаивал на балансированном бюджете и на более жесткой экономии; став премьер-министром, он никогда не упускал из виду тот факт, что регулируемый бюджет и резерв безработных обеспечивают здоровую экономику и держат профсоюзы под контролем; его, казалось, не смущало то обстоятельство, что в 1939 году в Англии все еще было свыше миллиона безработных. Людей, подобных Невилю Чемберлену, выходцу из преуспевающей семьи, или Горацию Вильсону, имевшему непрерывный стаж работы в качестве гражданского чиновника, что гарантировало ему в конце службы хорошую пенсию, отделяла от безработных непреодолимая пропасть; их ум был не в состоянии измерить величину этой пропасти. Безработные для них были людьми, вывалившимися па обочину дороги из-за своей

’ Макдональд Джеймс Рамсей (1886—1947) — английский реакционный политический деятель, один из лидеров лейбористской партии. Премьер-министр в 1924, 1929—1935 годах.— Прим. ред.

лени, неспособности и бесполезности; они оказались в том положении, которое следует переносить молчаливо и со стойкостью; они должны быть благодарны правительству за предоставляемое им пособие по безработице, чтобы не голодать. На протяжении многих недель, предшествовавших оккупации немцами Праги, закрывались целые фабрики, а безработные устраивали демонстрации против дальнейшего урезывания пособий, возмущаясь неспособностью правительства обеспечить их работой и отказом предоставить им дополнительное «зимнее пособие» для оплаты топлива.

Большинство представителей правящего класса воспринимали эти выступления не как крик отчаявшихся людей, а как опасный грохот цепей, которые держат пролетариат. Когда прибывшие в Лондон группы безработных организовали ряд демонстраций,, напуганные члены парламента стали призывать к «решительным действиям» полиции. Получилось довольно скверно, когда сорок безработных легли на мостовую на Оксфорд-сиркус и остановили уличное движение, а благородные патриции с негодованием фыркали, увидев или узнав, что безработные вошли в отель «Ритц» в дешевеньких кепках и рукавицах, протянули свои жалкие гроши и потребовали, чтобы их обслужили. Однако высшее общество действительно начало приходить в ярость, когда гроб с надписью «Он пе получил зимней помощи» был доставлен безработными на Даунинг-стрит, 10.

Большинство в правящей группировке не сомневалось, что все волнения, особенно когда в них участвовали ветераны гражданской войны в Испании, являются не чем иным, как отражением революционных коммунистических настроений масс. Леди Уинтертон, жена одного из министров Чемберлена, высказала мнение многих тори: «Очень жаль, что люди, которые возвращаются домой безработными и докучают нам разными эксцессами, не были убиты в Испании».

Даже те, кто противился политике умиротворения, проводимой Чемберленом, казалось, жили спокойной жизнью клубов, курительных комнат парламента и загородными развлечениями в субботние и воскресные дни, что держало их вдали от умонастроений английского народа. Гарольд Никольсон, член группы, решительно настроенной против Чемберлена, и тот думал, что уловил подлинное 184

настроение Англии, когда писал: «Герцог Девонширский сегодня вечером рассказал мне любопытную историю, которая живо иллюстрирует настроение английской общественности. Прощаясь вечером со своим шофером, он заметил: «А что ты, Гибсон, думаешь о Гитлере?» — «Мне кажется, ваша светлость, Гитлер должен теперь знать, что он далеко не популярен в нашем районе».

В этих условиях вряд ли можно удивляться, что Невиля Чемберлена и Горация Вильсона больше беспокоила «красная опасность» у себя дома, чем гитлеровское беззаконие в отдаленных районах континента. «Состоятельный класс в Англии, — незадолго до этого говорил Франклин Рузвельт лорду Лотиану, — настолько боится коммунизма, который на самом деле не представляет никакой угрозы для Англии, что бросился в объятия нацизма, и теперь не знает, что предпринять».

Это было точное определение поведения группировки, возглавляемой Чемберленом — Вильсоном. Исключение составляли только последние слова этой фразы. Правительство безусловно знало, что предпринять: еще теснее, чем раньше, обняться с нацистской Германией.

Поэтому Чемберлен воспринял возмущение ряда его министров по поводу оккупации немцами Праги с некоторым удивлением, по без особой тревоги. В конце концов он созвал заседание своего кабинета (но только после того, как Чехословакия прекратила свое существование) и зачитал проект заявления, которое предложил сделать в палате общин во второй половине дня 15 марта. Он был ошеломлен, когда лорд Галифакс холодно заметил, что, конечно, заявление, которое выражает только разочарование и уныпие Чемберлена, не является достаточно сильным. Галифакс расценил акцию немцев как грубую измену, которая перечеркивает все то, что было достигнуто в Мюнхене. По его мнению, настало время показать Гитлеру, что подобное поведение не может быть терпимо.

Когда Чемберлен несколько позднее в тот же день поднялся па трибуну в палате общин, очень скоро стало ясно, что он не имеет ни малейшего представления о настроениях среди членов палаты общин и среди народа своей страны, для которых известие о захвате немцами Праги явилось тяжелым ударом. Чемберлен выразил свое огорчение по поводу того, что Чехословакия «распалась на части», но сказал, что было бы совершенно неправильно обмениваться здесь гневными словами в адрес Германии и Гитлера.

Зал застыл в изумлении. Затем кто-то крикнул из зала*

«А как насчет наших гарантий Чехословакии?>>

«Правильство его величества попыталось прийти к соглашению с другими правительствами, участвовавшими в Мюнхенской конференции, по вопросам сферы действия и условий осуществления подобных гарантий, — отвечал Чемберлен, — одпако до настоящего времени ничего добиться пе удалось. По нашему мнению, обстановка коренным образом изменилась, поскольку словацкий парламент провозгласил независимость Словакии. Эта декларация положила конец государству, границы которого мы предлагали гарантировать, и соответственно то положение дел,., которое нами всегда считалось временным, теперь изменилось. Правительство его величества далее не может считать себя связанным взятыми обязательствами».

Так теперь выглядели гарантии, с которыми Чемберлен так неохотно выступил на Мюнхенской конференции и которые он никогда не собирался претворять в жизнь *. Сейчас он вернулся к вопросу, который казался ему значительно более важным, чем судьба чехов.

«Я горько сожалею о только что случившемся. — Премьер-министр сделал паузу, оглядел зал и затем продолжал несколько громче: — Однако пусть это событие не уведет нас в сторону от нашего курса. Правительство стремится, как стремилось всегда, при урегулировании разногласий избежать применения силы и действовать путем переговоров. Теперь не время отказываться от хорошо проверенных и хорошо продуманных принципов. — И затем оп произнес то, чего даже его наиболее рьяные сторонники не надеялись услышать: — Мы будем продолжать пашу политику умиротворения».

Лорд Галифакс слушал речь премьера с балкона пэров в палате общин. Как только премьер закончил свою речь, он спустился в лобби палаты общин и смешался с другими

1 Позднее, во время дебатов в парламенте, министр финансов Джон Саймон привел еще более неосновательный довод для отказа от выполнения своих гарантий. Он цитировал заявление Геббельса, что Чехословакия прекратила свое существование, и в&жлпво спрашивал, как можно гарантировать несуществующее государство. — Прим. авт.

членами парламента, чтобы узнать их реакцию на речь. К нему быстро присоединился Маргессон, главный парламентский организатор.

«Палата представителей не поддерживает его, — сказал Маргессон. — Не могу попять, что с ними случилось. Кажется, им не нравится заявление. Возможно, оно должно было быть более сильным. Надо было смело встретить вызов Гитлера, показать нацистам, что это им не пройдет». Взглянув на министра иностранных дел, он вдруг понял, что Галифакс не сочувствует его возмущению. «Не хотите ли вы сказать, что верите в подобную чепуху, Эдвард? Право же, это нереально, мой дорогой! Ради бога, пусть об этом не знают за границей, нам придется своими руками усмирять бунт в партии. — Он немного помолчал и затем добавил: — Как вы думаете, может быть, эти парни правы? Может быть, нам следует немного подправить старика?»

В следующие двадцать четыре часа руководители партии консерваторов были совершенно уверены, что произошло именно то, что было нужно. Со всех концов страны стали поступать послания с требованием, чтобы правительство продемонстрировало свое возмущение нацистской акцией в Чехословакии и свою волю решительно выступить против любых дальнейших попыток нацистской агрессии. Все, кто поддерживал политику умиротворения и так горячо приветствовал Мюнхенское соглашение, яростно нападая па критиков Чемберлена, теперь усердствовали друг перед другом, предлагая различные варианты мести за оскорбленное самолюбие. Один из наиболее рьяпых сторонников группы Чемберлена автомобильный магнат лорд Нэффилд возмущенно заявил: «Если бы не взгляды и убеждения Чемберлена, я бы выступил за немедленную войну с Германией». С первыми известиями из Праги стала нарастать и с каждым часом усиливаться волна критических выступлений против политики умиротворения.

16 марта, на следующий день после оккупации Праги, германский посол в Англии Герберт фоп Дирксеп нанес визит лорду Галифаксу в Форин Оффисе. Профессиональный немецкий дипломат, угодливо пресмыкавшийся перед нацистами, как и его английский коллега Гендерсоп, не приобретший особого к себе расположения заправил рейха, учтиво заметил, что пришел с хорошей новостью. Решение Германии превратить Богемию и Моравию в протекторат восстановило мир и порядок в Центральной Европе, и он надеется, что английское правительство оценит тот вклад, который внесло его правительство своими действиями за последние двадцать четыре года в дело установления общего взаимопонимания.

Галифакс был слабовольным человеком и плохим министром иностранных дел. Он мечтал о спокойной жизни и не любил говорить людям то, что могло бы их расстроить. Однако, в противоположность Чемберлену, он был глубоко оскорблен совершенным насилием над Чехословакией. Здесь была затронута честь Англии, нарушены торжественные обещания.

Заикаясь от охватившего его возбуждения, Галифакс отвечал Дирксену: «Я вполне могу понять склонность господина Гитлера к совершению зла без кровопролития, но однажды он окажется перед лицом событий, которые не могут не вызвать кровопролития. Германское правительство должно взвесить все последствия и тот законный вывод, который будет сделан каждым в пашей стране и далеко за ее пределами: вы не желаете устанавливать добрые отношения с нашей страной, не считаетесь с мировым общественным мнением и стремитесь создать такое положение, при котором вы с помощью силы установили бы свое господство в Европе и, если возможно, во всем мире».

На Дирксена такое заявление произвело должное впечатление. Он немедленно телеграфировал в Берлин: «Различие во взглядах Чемберлена и Галифакса, которое уже и ранее проскальзывало, становится все более очевидным, ибо последний выступает за более твердую позицию». Спустя несколько часов он снова докладывал в Берлин, что «более крайняя группа в кабинете, находящаяся под полным влиянием Форин Оффиса, одержала верх».

Однако дело было не в Форин Оффисе, а в том шуме, который подняли в парламенте тори, обычно покорно повиновавшиеся премьеру, и это теперь тревожило Чемберлена и Горация Вильсона. «В парламентских лобби создалось такое настроение, — писал Никольсон в своем дневнике 17 марта, — что Чемберлен должен либо уйти, либо полностью изменить свою политику. Создалось такое чувство, что если сегодня вечером в своей речи он не признает ошибочности занятой им позиции, то единственной альтернативой останется его отставка».

Речь, о которой упоминает Никольсон, Чемберлену предстояло произнести в Гилдхолле, и первоначальный проект речи, подготовленный премьер-министром совместно с Вильсоном, был полон славословия. На следующий день Чемберлену исполнялось семьдесят лет и он предложил говорить в своем выступлении о том, как посвятил себя делу обеспечения мира в Европе, о своей решимости добиться мира до того, как он состарится еще на один год. В речи имелся только один абзац, в котором в связи с оккупацией нацистами Праги выражалась скорее горечь, чем возмущение, а по существу — примирение с совершившимся фактом. Однако у Вильсона были свои осведомители в парламентских лобби, и слухи о бунте среди парламентариев против своего шефа быстро дошли до пего. Он был глубоко предан Чемберлену и решительно настроен ограждать его от любых попыток сместить с поста премьер-министра, особенно в связи с все еще сильной неприязнью между ним и Иденом, а приход бывшего министра иностранных дел снова к власти почти наверняка означал бы удаление его, Вильсона, с видного места на Даунинг-стрит в сумрачные коридоры министерства торговли.

«Шеф, — обратился Вильсон к своему патрону, — мы должны написать заново текст вашей речи. В ней должна найти отражение мысль, что нам необходимо примириться с неприятными фактами реальности; правительство понимает, что совершено насилие, что вначале вы были слишком поражены всем этим, чтобы отреагировать достаточно сильно, но теперь тверды в своей решимости сказать "Довольно!».

Этой канвы и придерживался Чемберлен в речи 17 марта перед своими согражданами в Бирмингеме. Он приносил извинения за отсутствие решительности в своей первоначальной реакции, однако и известия, поступавшие из Праги, были только «отрывочными, неофициальными» и не было времени «все это переварить и сделать продуманное заключение» относительно случившегося.

Примечательным было то, что даже в этих условиях Чемберлен все еще считал необходимым пуститься в долгие рассуждения, оправдывая свою мюнхенскую политику. В его выступлении был эмоциональный эпизод, когда он благодарил всех тех, кто его поздравлял в прошлую осень за сохранение мира. Он решительно утверждал, что если бы не его усилия, то еще тогда Чехословакия подверглась бы нападению и была разгромлена, что даже если бы Англия и Франция выступили в ее защиту и выиграли войну, то никогда пе смогли бы восстановить Чехословакию, поскольку опа была собрана из частей по Версальскому договору. Чемберлен напомнил своим слушателям, как Гитлер заверял его, что Судетская область была его последним территориальным требованием в Европе, а теперь расправился с Чехословакией без какого-либо повода с ее стороны, причем немецкие войска были на марше раньше, чем чешским руководителям предъявили какие-то требования.

Премьер-министр сделал в этом месте речи паузу, и на его лице появилось выражение глубоко опечаленного человека. В Мюнхене он просто скрыл свое презрение к чехам; теперь он взволнованно говорил: «У кого не разрывается сердце от чувства сострадания к гордому и мужественному народу, который столь неожиданно подвергся этому нападению, у которого урезали свободы, у которого исчезла национальная независимость?»

Чехословакия вдруг оказалась близкой его сердцу и его интересам. «Теперь Англия обратится к своим партнерам по Британскому содружеству, — продолжал он, — и к своей союзнице Франции. Другие страны, зная, что мы не можем оставаться в стороне от того, что происходит в Юго-Восточной Европе, также будут советоваться с нами и учитывать наше мнение».

В Париже министр иностранных дел Жорж Бонпэ, с искаженным от возмущения лицом метался по своему кабинету на Кэ д’Орсэ. «Это чудовищно! — кричал он. — Мы должны показать всему миру, что мы думаем о варварах, которые действуют подобным образом. Мы должны в самой резкой форме заявить протест па Вильгельмштрассе». Генеральный секретарь министерства иностранных дел Леже спокойно наблюдал за ним. Он уже привык к характеру Жоржа Боннэ и знал, что весь этот пыл предназначался только для маскировки его нерешительности. Боннэ, так же как и английский премьер-министр, уже за несколько дней до совершившегося факта знал о подготовке немцев к оккупации Праги; агенты в Германии сообщили ему точную дату и час, по эта информация игнорировалась как им, так и Чемберленом. Было значительно легче послать самую резкую поту после совершившегося факта, чем занимать решительную позицию до него.

Решительный протест, врученный французским послом в Германии Робером Кулондром барону фон Вейцзекеру в министерстве иностранных дел, был сформулирован в тех же выражениях, что и английский протест, который должен был вручить Гендерсон *. И хотя английский протест не был принят, Кулопдр оказался вовлеченным в значительную словесную перепалку. Нота, продиктованная Жоржем Бонна, констатировала, что действия германского правительства поставили Францию перед фактом «вопиющего нарушения буквы и духа соглашений, подписанных в Мюнхене... Обстоятельства, при которых руководителям Чехословацкой республики было навязано соглашение от 15 марта, не узаконивают в глазах правительства Французской республики того положения, которое закрепляется этим соглашением. Французский посол имеет честь информировать его превосходительство министра иностранных дел рейха, что правительство Французской республики не может при этих условиях признать законность положения, созданного в Чехословакии действиями германского рейха».

Вейцзекер начал беседу с французским послом с того, что невозмутимо попросил последнего в общих чертах ознакомить его с содержанием французской ноты и, узнав, что это решительный протест, отказался принять ее.

Вейцзекер: Могу я предложить, чтобы вы отослали поту обратно вашему министру иностранных дел и попросили пересмотреть ее? При данных обстоятельствах я не вижу, как вы можете протестовать против того, что случилось.

Кулопдр: Я настаиваю, чтобы мне было позволено вручить эту ноту моего правительства. Мой долг перед страной определить ее отношение к этим прискорбным событиям, особенно поскольку речь идет о законном акте, подписанном двумя правительствами.

Вейцзекер: Однако как может идти речь о законном акте? Не далее как в декабре господин Бопнэ согласился с министром иностранных дел рейха, что Чехословакия никогда больше не станет предметом спора.

1 Риббентроп отказался принять Гендерсона. — Прим. авт.

Кулондр: Я отвергаю это. В декларации от 6 декабря, при самой широкой ее интерпретации, нет ничего такого, что подразумевало бы возможное подавление Чехословакии. Наоборот, декларация особо требует консультаций в таких случаях.

Вейцзекер: Но ведь чехи согласились.

Кулондр: Под давлением.

В конце концов Вейцзекер согласился принять ноту, но при условии, будто она была переслана ему «по почте». Кулондр выехал в Париж, а Гендерсон — в Лондон, куда их отозвали «для консультаций». При таких обстоятельствах эти пустые жесты ничего не значили.

А что же вообще имело значение? Чехословакии нет: ее армия, ее военно-воздушные силы, заводы Шкода, производившие вооружение, ее угольные шахты, ее индустриальный опыт, ее участие в противодействии нацистским замыслам в Европе — все это уже пропало.

Соединенные Штаты объявили, что не признают аннексию и будут по-прежнему поддерживать дипломатические отношения с чехословацким правительством в изгнании. Пока такое правительство не было создано, но Эдуард Бенеш находился в Лондоне и поддерживал постоянную связь с Уинстоном Черчиллем.

Президент Рузвельт 18 марта созвал в Белом доме заседание своего кабинета и сообщил, что отдал распоряжение не допустить перевод чешских активов в США на немецкие счета. Он также объявил, что в качестве репрессалий собирается наложить арест на всю немецкую собственность в Соединенных Штатах. Президента спросили, включаются ли сюда и немецкие трансатлантические лайнеры, один из которых находился в тот момент в гавани Нью-Йорка, и он ответил: «Включается, а почему бы нет?»

На заседании кабинета присутствовал адмирал Уильям Леги, представлявший военно-морское министерство, и Рузвельт спросил его: «Что бы вы стали делать, если бы я отдал приказ захватить лайнер «Европа» при его выходе из Нью-Йоркской гавани?»

«Выполнил бы приказ, господин президент».

«А если лайнер откажется подчиниться вашему приказу?»

«Я бы потопил его».

«Вы имеете в виду...»

«Ну, конечно, не сразу. Сначала я бы дал залп-другой поверх ватерлинии, а затем постепенно удары переводил бы все ниже и ниже ватерлинии, пока лайнер не сдастся».

Военно-морской флот США беспрепятственно выпустил немецкий лайнер из гавани Ныо-Йорка, однако все чешские активы были заморожены. Был введен также контроль над определенными немецкими активами, что вызвало новый приступ обвинений в нацистской прессе, объявившей американцев «гангстерами и ворами, руководимыми евреями».

Англия также заморозила чехословацкие активы, и, хотя в Англии и странах Британского содружества вклады были значительные, нацисты реагировали на это удивительно спокойно. Такое спокойствие вынудило лондонского журналиста Поля Эйнцига, специализировавшегося в области финансов, заняться этим вопросом более тщательно, и его последующее расследование открыло примечательную картину, которая показывала, что, хотя правительство Чемберлена на поверхности выставляло себя перед общественностью и парламентом в несколько перекрашенном виде, в глубине все еще скрывалась философия умиротворения.

Когда 15 марта немецкие войска вступили в Прагу, автомобиль и транспортер с солдатами отделились от колонны, как только она пересекла Влтаву, и поспешили в Новый город, где они остановились перед входом в Чешский национальный банк. Выскочив из транспортера, часть немецких солдат быстро заняла свои места со стороны фасада и начала устанавливать пулеметы, другая группа побежала за угол здания, чтобы занять выход цз здания банка во двор. Из автомобиля вышел Карл-Эрих Мюллер, один из директоров Немецкого Рейхсбанка. Он с силой стучал в железную входную дверь банка до тех пор, пока напуганный швейцар не открыл ему. «Проведите меня к вашему управляющему», — приказал Мюллер по-немецки. Швейцар изумленно смотрел на него, и Мюллер, отстранив его, вошел в вестибюль. Всюду был включен свет; большинство служащих банка, которых вызвали сюда, как только стало известно о вторжении немцев, находились здесь.

Мюллер потребовал от одного из служащих немедленно провести его к управляющему, и через несколько ми-вут он уже сидел напротив генерального управляющего банком Йозефа Малика. Вручив Малику документ, удостоверяющий его полномочия, Мюллер сказал: «Я хочу, чтобы меня провели в подвал. Я прибыл, чтобы забрать ваши золотые запасы. Они будут немедленно переведены в рейхсбанк в Берлине».— «Как угодно»,— ответил Малик. Очевидно, он был готов оказать немцу любую услугу. Он повел руководителя немецкого банка из кабинета в подвал, где по его сигналу явился помощник, чтобы открыть двери.

Помещение было наполнено документами по вкладам Чешского национального банка, документами о вкладчиках, а в углу стояли мешки с золотом.

«Разве это все?» — спросил Мюллер, и Малик ответил: «Это все».

В контейнерах находились столбики старых английских и французских соверенов, золотые кольца, брелоки, броши, браслеты.

«Вы видите здесь пожертвования нашего народа, — сказал Малик. — В сентябре прошлого года мы обратились к народу за финансовой помощью на тот случай, если начнется война и нам придется воевать против немцев. Люди отдали что могли — свои обручальные кольца, фамильные драгоценности, свои небольшие сбережения. Вот они здесь. Возьмите. Вручите их лично господину Гитлеру!»

«Вы неправильно меня поняли. Я банковский служащий, а не политик. Я к этому не причастен ни по личным, пи по политическим мотивам. Я просто выполняю полученные указания. — Мюллер нервно откашливался. — Однако где же золото? Как я понимаю, под контролем Чешского банка имеется шесть миллионов фунтов стерлингов. Я имею указания потребовать от вас предъявить это золото немедленно».

«Ах да, чешское золото! Я понимаю, фельдмаршал Геринг остро в нем нуждается для своего четырехлетнего плана. Оно как раз поступит вовремя, чтобы выручить фельдмаршала».

«Но где же оно?»

«В Лондоне, господин Мюллер, где, я надеюсь, ни вам, ни Герингу не удастся наложить свою руку на него» *.

1 В ноябре 1938 года, после Мюнхена, чехи предусмотрительно перевели свои 6 миллионов фунтов в золоте в подвалы Английского банка, как часть своего вклада в Банк международных расчетов. — Прим. авт.

«Господин Малик, я должен просить вас сейчас же подписать ордер Английскому банку на перевод этого золота правительству рейха. Вот...» Он оглянулся, но Малика нигде не было.

Из-за двери появилось испуганное лицо клерка. «Господин Малик просит извинепия, — сказал клерк. — Вы, конечно, знаете, что его бабушка очень больна. Его срочно вызвали. Не можете ли вы подождать хотя бы до завтра?»

В течение четырех дней Малик прибегал к различным уловкам, чтобы оттянуть подписание ордера. За это время он связался с английским и французским посольствами, предупредив их о требовании немцев, и умолял, чтобы послы попросили свои правительства не отдавать это золото *. В конце концов 19 марта, после угрозы передать его и весь персонал в руки гестапо, Малик подписал предложенный ему документ. Ордер тут же был направлен в Банк международных расчетов в Базеле для немедленного проведения соответствующей операции.

О затеваемой немцами афере поставили в известность Поля .Рейно, нового министра финансов во французском правительстве. Ему казалось полным безумием позволить Гермапци не только захватить Чехословакию, но и овладеть ее золотом для покупки на мировом рынке того самого сырья, в котором она нуждалась, чтобы еще больше усилить свою мощь. Рейно позвонил генеральному директору Роже Обужу и директору банка Фурнье и попросил их воспрепятствовать переводу золота. В то же время он послал в Лондон срочную телеграмму с просьбой к английскому правительству отказать в переводе немцам чешского золота.

Но было слишком поздно. Президент Английского банка Монтэгю Норман и Отто Нимейер, представлявшие Англию в директорате Банка международных расчетов, уже консультировались с министром финансов Джоном Саймоном, и последний посоветовал им не чинить немцам препятствий. Представитель Голландии в директорате Банка международных расчетов утверждал, что решение о переводе золота Германии можно легко отложить, перенеся этот вопрос на повестку дня следующего заседания. Французы высказались в поддержку такого предложения, но Норман и Нимейер его не поддержали.

1 У Франции не было чешского золота, но она имела влияние при решении вопроса о его использовании. — Прим. авт.

Эйнциг, занимавшийся выяснением этих отвратительных фактов, писал: «Согласно компетентному мнению юристов, передача Банком международных расчетов золота Германии была совершенно неоправданной. Банки Швейцарии, как и большинства стран, придерживаются правила, согласно которому, если есть основания полагать, что поручение распорядителя на производство финансовой операции оформлено под давлением, право и долг банка отказать в производстве такой операции. Любой человек, знакомый с условиями, которые устанавливались в Праге после немецкой оккупации, когда гестапо устраивало облавы и тысячами арестовывало чехов, должен был бы сознавать, что согласие на передачу золота могло быть, вероятно, получено под исключительным давлением».

В апреле 1939 года собралось очередное заседание директората Банка международных расчетов. Фурнье сообщил председателю директората Отто Нимейеру, что он хочет включить в повестку дпя вопрос о чешском золоте. Нимейер просил его не беспокоиться: 80% золота уже передано Германии.

«Никто не должен подходить к фюреру! Никаких докладов! Все прочь!»—кричал полковник Шмундт.

Адольф Гитлер был болен. Он был болен с тех пор, как карманный линкор «Дейчланд» покинул гавапь Сви-немюпде и направился в Балтийское море во главе эскадры немецких крейсеров.

Это было 21 марта 1939 года. Мир был накануне новой агрессии нацистов. Теперь, когда Чехословакия прибрана к рукам, следующий шаг представлялся как небольшое упорядочение, которое даст немецкому народу подходящий лакомый кусочек победы и не вызовет слишком острой отрицательной реакции у западных демократий. По крайней мере они не смогут рассматривать этот акт как грубое посягательство на территорию другого народа или как включение в состав рейха ненемцев.

Мемель, древний немецкий город на Балтике, почти полностью заселенный немцами, был отторгнут от рейха по Версальскому договору и отдан Литве. В истории Восточной и Центральной Европы, которую теперь Гитлер заново переписывал, Мемель был не более как запятой; однако его аннексия или, скорее, его возвращение в состав рейка являлось своего рода плевком в лицо мировому об птнетвоиному мнению за его реакцию на оккупацию Чвхо-Словакии. Мемель предоставлял Гитлеру возможность показать почти без какого-либо риска, что он не раскаивается ибо, когда настанет решительный момент, кто решится помешать ему вернуть этот немецкий город, в настоящее время находящийся под контролем маленького государства, у которого не хватит духа на что-либо решиться? Поэтому фюрер поклялся вернуть этот город рейху и лично присутствовать при его аннексии [31] Благодаря активной кампании по набору новых членов в местную нацистскую организацию жители города, среди которых превалировали пронацистские настроения, были подготовлены встретить фюрера как своего освободителя.

Но как ему попасть туда? Мемель находился на побережье Балтийского моря, и единственный подступ к нему по суше проходил через Восточную Пруссию и «польский коридор», который, разумеется, еще пе являлся составной частью рейха. При таких обстоятельствах вряд ли было тактично или даже возможно просить разрешения на проезд фюрера через польскую территорию к месту его очередного завоевания. Единственной возможностью оставался путь по морю.

Насколько исследователям удалось выяснить, это был первый случай в жизни Гитлера, когда он рискнул выйти в море при довольно сильном волнении. Во всяком случае, он испытывал водобоязнь и не умел плавать. Он был австрийцем, жителем континентальной части страны, а им, как известно, свойственно определенное подозрение к водным пространствам, от которых несет привкусом соли и которые раскидываются далеко за горизонт и гонят волны значительно выше тех, что бьются о бока барж на Дунае у Вены. В прошлое лето, когда Гитлер вместе с регентом Венгрии адмиралом Хорти отплыл с Балтики в Северное море и остановился у Гельголанда, чтобы устроить прием, он говорил Шмупдту, что получил большое удовольствие от поездки. Поскольку у фюрера был зоркий глаз на хорошеньких девиц, то разговоры на политические темы переплетались с развлечениями, для чего из Берлина были доставлены сюда молоденькие актрисы и будущие звезды, а Гитлер потом поздравил сопровождавших его людей с хорошей организацией вечера.

В данном случае девицы отсутствовали. Когда Гитлер вместе с командующим немецким военно-морским флотом адмиралом Редером стоял на командирском мостике линкора «Дейчланд», сильный ветер обдавал брызгами корабли, шедшие курсом на восток. Почти сразу же началась качка. Три часа стоял Гитлер на мостике с пепельно-серым лицом, наблюдая, как волны окатывают палубу, и отказывался спуститься в свой салон. Затем завыла сирена, объявляя на корабле тревогу; сопровождавшие эсминцы закружились, как пришпоренные лошадщ и устремились в стороны, вздымая тучи водяпых брызг, а линкор резко изменил курс.

«Это просто маневр по уходу из-под удара», — заверял фюрера адмирал Редер. В действительности же польский торпедный катер, поднятый по тревоге службой береговой охраны, несся к линкору со стороны побережья с целью выяснить, что за эскадра идет так близко от польских территориальных вод. Торпедный катер еще продолжал свой путь вокруг немецкой эскадры, а Гитлер, не в силах больше выдержать качку, удалился в свой салон и последующие двадцать четыре часа провел в страшных мучениях от рвоты, вызванной морской болезнью. В довершение к столь плачевному его физическому состоянию нависла угроза срыва намеченных планов оккупации Ме-меля, и это его окончательно вывело из душевного равновесия.

А ведь все выглядело довольно просто, когда он сел на линкор и отплыл в море. Перед своим отходом он дал специальные указания Риббентропу, что нужно сделать в Берлине, пока он доберется до Мемеля.

19 марта в Берлин по пути из Рима в Каунас прибыл министр иностранных дел Литвы Урбсис. Он решил нанести визит вежливости нацистскому министру иностранных дел и, должно оыть, сразу же стал сожалеть, что поступил так, ибо, как только он вошел в кабинет Риббентропа, последний тут же сообщил, что германское правительство требует немедленной передачи Мемеля рейху. Риббентроп выразил уверенность, что Урбсис и его правительство согласятся с этим требованием, ибо оно справедливо и законно — Мемель был немецким и принадлежал рейху. Но если литовский министр иностранных дел вздумает воспротивиться законному требованию германского правительства или попытается обратиться к другим странам за помощью, чтобы сорвать удовлетворение законного требования Германии, то этот вопрос дальше будет решаться не дипломатическим, а военным путем. Урбсис, как неделю назад Гаха и Хвалковский, пытался выиграть время. Он сказал, что ему нужно посоветоваться со своим правительством.

Риббентроп указал на телефонный аппарат на своем столе. То, что он говорил Гахе, он повторил теперь литовцу: «Вот телефон. Прямая связь с Каунасом открыта. Переговорите со своим правительством отсюда».

Но Урбсис был моложе и тверже, чем Гаха. Он отрицательно покачал головой: нет, он должен вернуться в Каунас для консультации со своим правительством.

Поскольку фюрер находился уже в море и ожидал из Берлина известий, Риббентроп нахмурил брови, полный гнева и нетерпения, но в конце концов согласился.

Урбсис вернулся в литовское посольство в Берлине, взбешенный тем, как обращался с ним Риббентроп. Он уселся в кресло и начал диктовать донесение своему премьеру, подробно описывая ход разговора с Риббентропом и суть ультиматума, который был предъявлен ему. Урбсис распорядился послать копию донесения английскому, французскому и польскому посольствам в Берлине. Показательно для обстановки, преобладавшей в то время в дипломатическом корпусе, что Урбсис в последний момент решил послать эту информацию, являвшуюся слабо прикрытой мольбой о помощи, не послам, а их военным атташе. Он настолько опасался пронацистских настроений Невиля Гендерсона, как, впрочем, пронацистски настроенным он считал и польского посланника Юзефа Липского, что боялся, как бы они не задержали у себя его информацию вместо того, чтобы передать ее своим правительствам. Однако такую информацию он не послал в советское посольство, где реакция наверняка могла быть немедленной и, возможно, положительной.

Затем Урбсис сел в поезд, следовавший в Каунас, и стал ждать, когда же появятся признаки, указывавшие на помощь со стороны Англии, Франции или Польши. Он ждал напрасно.

Гитлер, пересекая Балтику, тоже ждал известий. В министерство иностранных дел в Берлине все чаще стали поступать радиограммы от Шмундта, в которых последний требовал сообщить, когда будет подписано соглашение, чтобы фюрер мог на законном основании высадиться на берег.

22 марта в Каунас прибыл немецкий самолет. Он тут же вылетел обратно, увозя в Берлин министра иностранных дел Урбсиса. Урбсиса встретили в берлинском аэропорту Темпельгоф точно так же, как в свое время и президента Гаху, затем его отвели к ожидавшему лимузину. Урбсису сказали, что в гостинице «Адлон» для него подготовлены министерские апартаменты. «Те же самые, в которых размещали и президента Гаху? — спросил Урбсис, мрачно улыбнувшись. — Извините. Я не ношу одежду с плеча умерших».

Он направился в литовское посольство и оттуда спустя два часа выехал на встречу с Риббентропом. Риббентропа не оказалось на месте. Урбсису невнятно объяснили, что министр занят, и дипломата принял барон фон Вейцзекер. Стремясь выиграть время в надежде, что кто-либо из за-йадпых союзников или Польша придет им на помощь, Урбсис продолжал возражать против существа договора, который немцы представили ему па подпись, и настаивал на равных правах в Мемеле вместо предоставления полного суверенитета, чего требовали немцы. Он упорно стоял на этой позиции. Вейцзекер нервно поглядывал на часы, время от времени отправляя какие-то записки за пределы конференц-зала.

Было уже четверть первого, когда в дверях появился очередной посыльный и передал Вейцзекеру листок бумаги. Ознакомившись с его содержанием, Вейцзекер кашлянул, затем прервал юриста, читавшего вслух очередной параграф исправленного текста договора, и сказал: «Господин Урбсис, не будете ли любезны последовать за мной?»

Он привел литовского министра в соседнюю комнату, оказавшуюся кабинетом германского министра иностран-йых дел, а сам ушел. За столом сидел Риббентроп; настольная лампа бросала яркий свет на ворох радиограмм, лежавших на столе перед ним; бледное обезумевшее лицо Риббентропа выражало тревогу и расстройство. Он взял одну из телеграмм и потряс ею перед лицом Урбсиса. «У нас нет больше времени, — сказал он. — Дальнейшая отсрочка невозможна. Либо вы немедленно подпишете, либо... — он вновь потряс радиограммой. — Германский военно-морской флот находится в море. Он войдет в гавань Мемеля!»

Спустя примерно сорок пять минут министр иностранных дел Урбсис появился перед ожидавшими его кинокамерами, имея уже необходимые полномочия от своего правительства, и официально подписал документ, на основании которого Мемель переходил к рейху. Эта новость была немедленно передана по радио на борт линкора «Дойчланд», находившегося в море, и Шмундт рискнул йобеспокоить страдавшего морской болезнью фюрера,, чтобы сообщить ему об этом.

Рано утром, позавтракав овощным супом, Гитлер появился на палубе в крайне изнуренном состоянии. Сквозь легкую дымку виднелся берег. «Где мы теперь находимся?» — спросил он адмирала Редера. «Как раз напротив Сопота, мой фюрер. Видите, там, к востоку, Данциг, а еще дальше Восточная Пруссия. Наша Восточная Пруссия». — «А это что?» — Гитлер указал на берег, туманно вырисовывавшийся сквозь дымку. «Гдыня, а дальше «польский коридор». — «Коридор», который отделяет Германию от Германии! — И Гитлер добавил, обращаясь к Шмундту: — Если бы «коридор» был немецким, как это должно быть, у немцев не было бы необходимости добираться до Мемеля или Восточной Пруссии морским путем». — «Да, мой фюрер, не было бы такой необходимости», — подтвердил Шмундт.

23 марта фюрер проехал через Мемель во главе немецких войск. Приветственные возгласы собравшейся толпы не производили на него впечатления. Казалось, мысленно он уже был где-то в другом месте. Возможно, он думал о Польше, Данциге и «коридоре».

2. Пакт, порожденный паникой

В истории иллюзорны всякие «если бы». Например, если бы некто Виргил Тилеа не имел плотного и возбуждающего ленча 16 марта 1939 года, Англия и Франция, возможно, не оказались бы в состоянии войны с Германией 3 сентября.

Тилеа, румынский посол в Лондоне, был человеком обаятельным, его характер отличался энергичностью, большим темпераментом; он легко поддавался эмоциям. Кто бы пи был тот, у кого завтракал Тилеа 16 марта ’, он подробнейшим образом выпытал у посла сведения о торговых переговорах, которые в то время велись в Бухаресте между румынским правительством и Гельмутом Вольтатом, нацистским советником министерства торговли. Хозяин зачитал послу некоторые сообщения, просочившиеся из Румынии; из них следовало, что это были пе просто переговоры об экономическом сотрудничестве, а тщательно замаскированные планы Германии по захвату всей страны. Хозяин (это был англичанин) высказал мнение, что эти переговоры являются частью хорошо организованного заговора. Сначала Бухарест свяжет себя договорными обязательствами передавать Германии всю свою нефть и зерно, а затем немцы и венгры направят туда войска и захватят ничего не подозревавшую страну. А если это так, то не является ли прямым долгом Тилеа предупредить британское правительство об этой ужасной опасности и убедить англичан немедленно помочь румынам.

Тилеа тут же хотел помчаться в свое посольство и позвонить в Бухарест, чтобы выяснить дополнительные подробности относительно нависшей угрозы вторжения в его страну. Хозяин учтиво убедил его не делать этого, ссылаясь на то, что все линии связи с Бухарестом прослушиваются немцами и это вынудит нацистов к немедленным действиям:. Не лучше ли...

Румынский посол согласился. Он поспешно осушил свой бокал и покинул дом услужливого англичанина. Спустя час он уже сидел в Форин Оффисе с глазу на глаз с сэром Орме Сарджентом, изливая последнему — ярому противнику политики умиротворения — свои опасения, ибо у посла «имелись достаточные основания верить», что Румыния была на очереди и что в пределах нескольких месяцев немцы «доведут Венгрию до положения вассала и затем примутся за развал Румынии».

1 Имеются указания на то, что это был высокопоставленный сотрудник Форин Оффиса, который действовал против политики умиротворения, проводимой Чемберленом. — Прим. авт.

Высказав все это, Тилеа в упор уставился на англичанина, сидевшего напротив за столом: «В какой степени мы можем рассчитывать на Англию, если события будут развертываться именно так?» Сарджент ответил, что ему придется навести кое-какие справки. Румын поспешно вышел на улицу, мысленно гадая, как обернется судьба его страны. Однако звонить по телефону в Бухарест, чтобы выяснить, хотя бы самым косвенным образом, как идут торговые переговоры с Вольтатом, он не стал и на следующий день снова появился в Форин Оффисе, на этот раз настаивая на встрече с самим лордом Галифаксом.

В это время Англия была охвачена гневом против Гитлера за его действия в Чехословакии; в печати раздавались требования более «твердого отношения» к «нацистским скотам», терроризировавшим Европу, и даже те газеты, которые обычно послушно поддерживали линию Чемберлена, настаивали теперь, чтобы «что-то было сделано». Обычно невозмутимый Галифакс потерял покой и все утро посвятил тому, что «накачивал» Чемберлена, а затем информировал русского и американского послов, что «теперь Великобритания намеревается занять твердую позицию». Таким образом, трудно было подобрать более удачное время для появления Тилеа в Форин Оффисе. Когда румынский посол начал излагать свои «тревожные известия» из Бухареста, Галифакс стоял, заложив руки за спину, наблюдая из окна за сменой караула конпой гвардии.

Тилеа сказал, что в последние дни румынское правительство получило от правительства рейха требование предоставить немцам монополию на румынский экспорт и принять определенные меры по ограничению румынского промышленного производства ради обеспечения интересов Германии.’ В случае принятия этих условий Германия будет гарантировать границы Румынии. Такое предложение с точки зрения румынского правительства выглядит как ультиматум.

Посол умолчал о том, кто именно из членов его правительства пришел к такому заключению.

Далее Тилеа заявил, что было бы исключительно важно, чтобы правительство его величества без отлагательств рассмотрело вопрос, может ли оно точно указать, какие будут начаты действия, если Румыния окажется жертвой германской агрессии. Спасти положение, по мнению Ти-леа, можно было, создав прочный блок Великобритании и Франции.

Пока румын в тяжелом молчании ждал ответа, Галифакс с любопытством смотрел на него. Он не задавал послу никаких дополнительных вопросов, которые почти наверняка пришли бы ему на ум год назад, если бы это был чешский посол; вместо этого он открыто демонстриро вал крайнюю озабоченность. Поднявшись из-за стола, чтобы проводить Тилеа до дверей, он заверил его, что передаст эту тревожную информацию «со всей безотлагательностью» премьер-министру.

Такие встречи с сопутствующими обстоятельствами оказывают решающее влияние на политику государств и на ход истории. На самом деле, как стало очевидно на следующий день и как подтверждают имеющиеся в настоящее время документы, Германия вообще не предъявляла никакого ультиматума правительству Румынии. Гитлер не нуждался в нем, он мог получать из Румынии все, что хотел, скажем, нефть и другие поставки на основе бартерных соглашений. Переговоры в Бухаресте были именно такими, как утверждали немцы, — торговыми. Правда, целью их было установление господствующего влияния на румынскую экономику, но ведь Чемберлен всегда рассматривал это как неизбежное следствие. Румынский министр иностранных дел Григор Гафенку 18 марта послал срочную телеграмму в Лондон, заверяя Галифакса, что Тилеа «неправильно представил обстановку», что переговоры в Бухаресте велись «на совершенно нормальной основе, как между равными», и что он устроил своему послу в Лондоне «грандиозную головомойку».

Жорж Боннэ, встречавшийся с Тилеа тремя днями позже, писал, что «Тилеа был очень смущен, когда я спросил его об этом».

Однако ко времени прибытия телеграммы Гафенку в Лондон ничего уже сделать было нельзя^32. Галифакс переговорил с Чемберленом и получил от премьер-министра полную свободу действий. Английская общественность требовала безотлагательно принять меры. Того же самого требовал Вашингтон, где президент Рузвельт уже дал указание своему послу Кеннеди оказать давление на Англию, чтобы она поддержала Румынию. И вот здесь представилась возможность показать всем, что Англия готова наконец воспротивиться Гитлеру, то есть не обязательно начать войну, но хотя бы сказать: «Довольно! Хватит!»

В десять часов вечера 17 марта, то есть за восемнадцать часов до получения телеграммы с разъяснениями от Гафенку, Галифакс направил предупредительные телеграммы своим послам в Варшаве, Афинах, Белграде и Анкаре, изложив в них суть тревожного сообщения Тилеа и прося послов связаться с польским, греческим, югославским и турецким правительствами, чтобы выяснить их позицию. До французов эта тревожная весть дошла косвенным путем; Жорж Боннэ получил на Кэ д’Орсэ срочную телеграмму от своего посла в Турции Рене Массильи, в которой последний приводил содержание письма английского посла турецкому правительству. Французский министр иностранных дел немедленно связался с Лондоном, ибо общественность Франции также проявляла обеспокоенность, а он хотел оградить себя от критики. Как и Галифакс, Боннэ поручил послам в соответствующих странах обратиться к правительствам, чтобы выяснить их позицию в случае нападения на Румынию. В более или менее вежливой форме, но все ответили одинаково. Они были разочарованы слабостью Англии и Франции в Мюнхене и при оккупации Праги; теперь их ответ гласил: «Вы скажите нам, что будете делать вы, и тогда мы скажем вам, что мы будем делать».

18 марта президент Франции Альбер Лебре в сопровождении Жоржа Боннэ прибыл в Лондон с государственным визитом. На вокзале Виктория их встречал король Георг VI. Несколько дней продолжались пышные церемо-ции в Букингемском дворце и Виндзоре, шествия по украшенном флагами улицам, забитым толпами людей, которые усердно кричали: «Вив ля Франс!» Казалось, забылась горечь прошлых нескольких месяцев и снова восторжествовал дух искреннего союза.

К этому времени Невилю Чемберлену и его министру иностранных дел уже сообщили, что тревоги Тилеа о немецких замыслах относительно Румынии были ложными. Тем пе менее, это как будто не играло никакой роли. Тилеа, как источник информации, побудил английское правительство к действиям, и этого было достаточно.

Премьер-министр был в состоянии некоторой экзальтации; теплый прием, который оказали его выступлению общественность Бирмингема и пресса, казалось, возымел на пего действие. Он сказал военному министру Хор-Бе-лиша: «Я человек с зонтом. Когда я говорю серьезно, народы сразу замечают это». А после обеда, данного королем в Букингемском дворце, он говорил Жоржу Боннэ: «Гитлер нарушил соглашения, которые подписал. Он хочет господствовать над Европой. Мы этого ему.ле позволим».

Замечание оказалось несколько запоздалым, однако Чемберлен, по-видимому, не понимал этого; он и раньше давал неискренние заверения в преданности чехам, а сейчас думал совсем о других делах — как оказать помощь Румынии в связи с «угрозой» ее независимости; у Англии и. Франции не было сухопутных подступов к этой стране, до нее можно было добраться только морским путем через Дарданеллы и Черное море.

Галифакс решил, что в данном случае нужно найти такого союзника, которого можно было бы представить немцам, как часть прочного фронта против будущей нацистской агрессии. В качестве такового Тилеа предложил Польшу, которая имела общую границу с Румынией и безусловно была против дальнейшей экспансии немцев в Восточной Европе, особенно в сторону ее собственных грапиц. Галифаксу идея показалась блестящей. Он посоветовался с Чемберленом, и тот согласился с таким предложением; на самом деле он был, пожалуй, еще больше, чем его министр иностранных дел, охвачен этой идеей. Разве включение Польши в единый фронт против Германии не будет ловким ходом? Разве она не в дружеских отношениях с рейхом? Разве в Польше не те же самые ан-тйеврейские настроения, что и в Германии, и, следовательно, существует полное взаимоотношение между ними по этим вопросам? Да, если Польша будет связана договором с Англией, Гитлер будет вынужден прислушаться к мнению Англии.

Сейчас кажется невероятным, что Невиль Чемберлен предпочел Польшу. Он остановил свой выбор на Польше потому, что считал ее вооруженные силы значительно превосходящими Вооруженные Силы Советского Союза.

Это был катастрофический просчет Чемберлена.

В 1939 году правительство Польши было известно как «правительство полковников». Их было три в составе правительства: президент Мосьтицкий, имевший звание полковника польской армии; маршал Эдуард Рыдз-Смиглы, главнокомандующий польскими вооруженными силами, естественно, бывший полковник, и наиболее изворотливый и наиболее влиятельный из трех полковник Юзеф Бек, который на каких только должностях не побывал.

Любой, кто когда-либо встречался или имел дело с Юзефом Беком, мог бы немало рассказать о нем. Досье на него в архивах Второго бюро в Париже почти такое же пухлое, как и досье по «польскому коридору». Оно начинается с тех времен, когда Бек, будучи помощником военного атташе в Париже, выкрал секретные документы из стола французского генерала; далее в досье описывается, как он за взятки от немцев передавал французские военные секреты германскому рейху, за что и был в конце концов выдворен из Франции; здесь же приводятся данные о его безжалостном поведении во время Мюнхена, о его преднамеренном сокрытии призывов и просьб со стороны чехов и о манипуляциях со многими другими усилиями чехов, которые Бек осуществлял с единственной целью свести к нулю польско-чехословацкий пакт о дружбе \ все еще существовавший в 1938 году.

Юзеф Бек был алкоголиком, но алкоголизм являлся самым меньшим из его пороков. В 1938—1939 годах он пил особенно много, так как у него был рак и он прибегал к алкоголю как к успокоительному средству от непрерывно мучивших его болей. Как-то в этот период он принимал официальную группу английских гостей во главе с первым лордом адмиралтейства Дафф Купером с его изящной

1 Тем самым готовя почву для нарушения чешской границы и захвата чешской территории в районе Тешина. —Прим. авт.

супругой Дианой. Вместе с хозяином гости высадились на берег у Гдыни с яхты адмиралтейства «Инчантрис».

<<В прошлый вечер было шумное веселье, без клевретов, — записала Диана Купер в своем дневнике, — были и цыгане, и дамские шляпочки высоко над ветряными мельницами Гдыни. Мы обедали у полковника Бека в комнатах правительственного дома. Великолепный обед из борща, речных раков и водки. Я сидела рядом с Беком. Должно быть, полковник представляет собой нечто большее, чем то, что я могла заметить, ибо он казался мне чем-то вроде старого военного хлыща, притом слабого и подвыпившего. Он повторялся с настойчивостью кукушки и помахивал своим хвостом с тщеславием павлина. И все же это красочный уродец, который, я бы сказала, берет от жизни все. После обеда Дафф вернулся к себе, чтобы обо всем этом письменно сообщить домой, а вечером нас продолжали развлекать в небольшом ночном клубе. Поляки танцевали, качаясь, как тростник на ветру, а полковник без конца во время танцев прижимался к напарницам, наступал им на ноги, а обрывки его французской речи стали менее выразительными, он стал чаще заговариваться, повторял по нескольку раз одно и то же по мере того, как осушались новые бокалы шампанского... Весь следующий день ушел на Бека. Этот человек настолько скучен, что мы им занимались по очереди. Все, должно быть, из-за проклятого алкоголя. Я не думаю, чтобы когда-либо он был трезв...»

В 1939 году Польша представляла собой государство в Европе, воссозданное по Версальскому договору из лоскутков территорий, которые до этого принадлежали России, Австро-Венгрии и Пруссии и совсем недавно — Германии. Несмотря на политику жестокого подавления со стороны царя, императора и кайзера, поляки сохранили свою культуру и надежду на независимость, и в 1918 году они обрели свободу. Однако подлинно польская территория была значительно меньше той, на которую претендовали польские правители. Они воспользовались слабостью потерпевшей поражение Германии, чтобы на одном участке отодвинуть свои западные границы вплоть до реки Одер; на востоке они проникли еще дальше на территорию Украины и Белоруссии, захватив огромные районы, которые никогда не были польскими землями, но которые правителям в Варшаве казались стратегически и эконо-208

мически выгодными. В 1934 году они подписали пакт о дружбе с нацистской Германией, и вплоть до мюнхенского кризиса и даже в течение нескольких недель после него отношения с Гитлером у них были дружескими.

Однако после того, как была поглощена Судетская область, Гитлер с вожделением стал поглядывать в сторону Польши. Его очень интересовал Данциг, расположенный на Балтике, недалеко от устья реки Вислы. Этот прекрасный древний ганзейский город и порт между собственно Германией и Восточной Пруссией решением Лиги Наций после первой мировой войны был превращен в «вольный город», а его номинальным главой являлся верховный комиссар Лиги Наций. Однако население Данцига, почти полностью состоящее из немцев, примкнуло к нацистам вскоре после прихода Гитлера к власти в 1933 году. Внутренними вопросами «вольного города» (то есть Данцига и прилегающей к нему территории) занимался сенат, который оказался под контролем национал-социалистов; однако по условиям статута, утвержденного Лигой Наций, система таможенных сборов «вольного города» находилась в ведении поляков и они полностью присваивали этот доход себе; поляки также осуществляли и внешние связи города. Гитлер хотел, чтобы все это было изменено. Данциг должен быть возвращен рейху.

Еще одной проблемой являлся так называемый «польский коридор». Эта полоса земли, шириной от пятидесяти до ста миль, служила для Польши единственным выходом к морю в районе Данцига и соседнего с ним польского порта Гдыня. На этой территории проживали поляки и немцы. Вообще Гитлер мирился с тем фактом, что немцы живут там под господством поляков; этот факт приобретал важность только тогда, когда он был удобен для использования в стратегических целях. С другой стороны — Гитлер считал нетерпимым то обстоятельство, что «польский коридор» разрезал Германию па две части, отделяя собственно Германию от Восточной Пруссии и вынуждая немцев пересекать польскую территорию в опечатанных вагонах или следовать морем, если им нужно было ехать из Берлина, например, в столицу Восточной Пруссии город Кенигсберг.

Предложения, с которыми Гитлер обратился к полковнику Беку в первый раз после Мюнхенского соглашения и вторично в начале 1939 года, были, по его мнению, умеренными дружескими просьбами. Он просил, чтобы Данциг был возвращен рейху, причем на условии, что поляки будут пользоваться полными правами в порту, а также иметь свободный доступ в город. Гитлер просил разрешения и на строительство автострады с шестирядной проезжей частью и железнодорожного пути через «коридор» из Германии в Восточную Пруссию, а также на узкую полосу территории по обе стороны магистрали, которая стала бы считаться немецкой территорией.

Бек ответил решительным отказом. Он заявил, что может согласиться на строительство дороги через «коридор», но эта дорога будет находиться на польской территории и под польским контролем. Что касается Данцига, то изменение его статута невозможно.

Гитлер был ошеломлен, а Риббентроп взбешен. Они все еще улыбались, но теперь уже довольно натянуто, когда продолжали настаивать, чтобы Бек и его правительство пересмотрели свое решение. Одновременно немцы подсластили свои условия: если Бек пойдет на уступки, то договор о дружбе от 1934 года можно немедленно превратить в союз, а Польшу пригласят присоединиться к антикоминтерновскому пакту^1. И то, что Бек наотрез отверг этот жест со стороны Гитлера, еще раз подтверждает исключительную надменность и самоуверенность польского руководителя. Это была его роковая ошибка. [33] [34] [35] [36] [37] [38]

Однако как Бек со своими «полковниками», так и большинство польских правителей отказывались понять это. Они считали Польшу великой державой — более крупной, чем Россия, и равной Германии, Франции и Англии.

В первые недели 1939 года, когда стало очевидно, что поляки непреклонны, а Бек на самом деле имеет в виду то, что и говорит, примиренческое отношение Гитлера переросло в презрение, а затем в медленно разгоравшуюся ярость. Последовало дальнейшее давление со стороны рейха; полякам дали понять, что Германия может вернуть Данциг и путем применения силы. На это немецкое бряцание оружием последовал ответ от поляков в том же духе: «Любая попытка присоединить «вольный город» к рейху, — писал Бек, — неизбежно приведет к конфликту».

Беда заключалась в том, что, когда поляки бряцали оружием, этим оружием на самом деле были всего-навсего сабли.

Только тогда, когда Гитлер вошел в Чехословакию и превратил Словакию в мариопеточное государство, Бек начал проявлять признаки тревоги, ибо понял, что Германия обошла Польшу с флангов. Если теперь немцы захотели бы двинуться на Польшу, их армии могли наступать с трех сторон: из Восточной Пруссии, граница которой проходила всего в ста милях от Варшавы, из самой Германии и из Словакии на юге. Но ничто не убедило Бека изменить свою политику в отношении Германии; вместо этого он дал указание своему послу в Берлине Липскому заявить протест.

Реакция Риббентропа была резкой. «Фюрер все больше удивляется отношению Польши, — говорил он. — Он устал ждать конкретного ответа на просьбу относительно разрешения на строительство автострады и железной дороги через «коридор» и хочет получить положительный ответ относительно Данцига. Это предпосылки для продолжения польско-германской дружбы. Для Польши единственная возможность выжить заключается в здравых взаимоотношениях с Германией и с фюрером». Риббентроп потребовал от Липского передать Беку, что в скором будущем понадобится присутствие полковника в Берлине, что Гитлер хочет встретиться с ним. Он также намекнул, что, когда полковник приедет в Берлин, «а переговоры не могут быть отложены на слишком долгое время», ему лучше согласиться на уступки.

Этот разговор между Риббентропом и Липским состоялся 21 марта, в тот самый день, когда англичане и французы обратились к Беку с предложением присоединиться к заявлению четырех держав о гарантиях Румынии. Хитрый полковник сразу же ответил, что не хочет иметь ничего общего с Россией и что союз Польши и Советской России только вызовет гнев Гитлера.

Бек был абсолютно уверен, что Чемберлен и Бонна скорее согласятся с позицией Польши, чем пойдут на союз с Россией. Бонна сам был ярым антикоммунистом, а общее представление о настроении Чемберлена в отношении СССР можно получить из выдержки его письма сестре, написанного примерно в это же время: «Я должен признаться в своем исключительном недоверии к России. Я совершенно не верю в ее способность осуществить эффективное наступление, даже если бы она этого хотела. Я не верю ее мотивам».

Чемберлен согласился также с оценкой потенциальной мощи русской армии, которую высказал английский министр иностранных дел в разговоре с американским послом Кеннеди. Галифакс решительно утверждал, что Польша представляла для западных демократий большую ценность, чем Россия. Поэтому Бек не был удивлен, когда Невиль Чемберлен принял меры, чтобы исключить участие России в игре. Теперь полковник старался осуществить свой замысел. Он сделал все, чтобы до англичан и французов не дошло пи одно слово об усиливавшемся напряжении в польско-германских отношениях, ибо был уверен, что сведения об угрозах Гитлера в адрес Польши отпугнули бы Чемберлена. Своим поведением он старался показать, что Польша независима и может постоять за себя. Такая тактика Бека настолько себя оправдала, что Чемберлену не оставалось ничего иного, как искать путей заставить Польшу присоединиться к Англии и Франции в вопросе о гарантиях Румынии. По мере того, как в политических кругах в Лондоне начали распространяться слухи, что Чемберлен усиленно добивается согласия от полковника Бека, многие стали думать, что и премьер-министр полностью одурманен. Даже генеральный штаб забеспокоился. «Я также получил письмо от лорда Бивер-брука, — писал капитан Лиддел Гарт, военный корреспондент лондонской газеты «Таймс» и советник военного министра. — Гарантии Польше были даны вопреки рекомендациям генерального штаба, заявившего, что, учитывая наличные ресурсы, мы были не в состоянии выполнить те обязательства, которые брали на себя этими гарантиями. Хор-Белиша просил разрешения у премьер-министра распространить среди членов кабинета документ с изложением точки зрения генерального штаба, однако Чемберлен отказал ему, заявив, что это было бы «равносильно критике его политики».

Однако генеральный штаб и военный министр не поняли, что Чемберлен совершенно не заботился о том, смогут ли английские вооруженные силы действительно оказать помощь Польше в случае кризиса; премьер-министра, казалось, не беспокоило и то обстоятельство, что английский военный атташе в Варшаве, которого в этом поддерживал и посол, предостерегал Чемберлена относительно исключительной слабости польской армии и ее неспособности оказать серьезное сопротивление в условиях современной войны. Для Чемберлена это пе имело существенного значения, ему просто нужен был повод, чтобы сделать жест. Он верил утверждениям полковника Бека и своего собственного посла — как обычно, исключительно неправильно информированного, — что отношения между Польшей и Германией остаются нормальными. (Чтобы поддержать у него это убеждение, Бек сделал намек одному агенту английской разведки, что он собирается пойти на «огромные уступки» Германии в вопросе о Данциге, хотя дело обстояло как раз наоборот.) В глазах премьер-министра установление более тесных отношений с Польшей не было связано ни с какой опасностью. Но как добиться этого, если Бек столь бесцеремонно отклоняет все официальные предложения?

И здесь министр иностранных дел Великобритании попал в западню, так ловко подстроенную англичанам полковником Беком. Невероятно, но Галифакс предложил, чтобы Англия просто игнорировала все возражения Польши и настаивала на предоставлении ей гарантий целостности ее территории. В свою очередь тогда Польша согласилась бы гарантировать границы Румынии, и все стало бы на свои места. Чемберлен согласился с этим.

Английский посол в Варшаве сэр Говард Кеннард тут же поспешил к Беку в Варшаву и представил ему план англичан. Это было как раз то, чего хотел Бек, и все же он колебался. Он сразу же потребовал, чтобы договоренность между Польшей и Англией была секретной, чтобы о ней ничего не сообщали даже французам.

Когда об этом сообщили в Лондон, Чемберлен и Гораций Вильсон пришли в уныние. Они ведь рассчитывали на заявление о гарантиях Польше не только для того, чтобы утихомирить бунт в рядах партии тори, но и убедить английский народ и Соединенные Штаты в решимости правительства смело противостоять агрессии. Секретное соглашение не могло решить этой задачи.

Начались поиски способов доведения до общественности того, что произошло. В это время один из газетчиков непроизвольно сыграл на руку английскому правительству. В Берлине в качестве корреспондента либеральной лондонской ежедневной газеты «Ньюс кроникл» находился Иан Колвин, у которого были довольно большие связи с немецкими критиками политического и военного курса Гитлера. В нескольких случаях он действовал в качестве связного между антинацистскими группами в Германии и английским правительством. Он всегда добывал первосортную информацию, к несчастью, иногда она была немного преждевременной, а в марте 1939 года он допустил ошибку.

Ошибку допустили и его информаторы. Примерно в это время Гитлер настолько вышел из терпения в тяжбе с поляками, что решил раздавить их, если не сможет иными путями получить от них то, чего хотел. Однако когда фюрер разглагольствовал перед своими генералами относительно того, что однажды ему придется захватить Польшу, он добавил слова «не сейчас».

Иан Колвин или, точнее, его информаторы не услышали этих последних слов, и поэтому в конце марта Колвин послал в свою газету выразительное сообщение, предвещая в самое ближайшее время вторжение германской армии в Польшу. Затем он поспешил в Лондон, чтобы рассказать своим друзьям в Форин Оффисе, почему он сам убежден, что это именно так. К удивлению Колвина, его сначала привели к Галифаксу, а затем и к самому премьер-министру. Колвин детально обосновал свое убеждение, почему нависла угроза нападения немцев на Польшу. Он не мог даже предположить, что ни один из присутствовавших здесь не поверит ни одному его слову. Но как раз это и случилось, ибо он явился опережавшим события рупором, к тому же он не мог знать, что играл на руку Чемберлену.

Сообщение Колвина явилось как раз тем предлогом, которого искал премьер-министр. Воспользовавшись в качестве предлога «внутренней» информацией Колвина и его широко публикуемыми сообщениями, он дал указание Галифаксу и двум его помощникам, Кадогану и Батлеру, подготовить проект немедленного заявления в поддержку Польши. К часу дня 30 марта проект был подготовлен и тут же направлен премьер-министру; тот внес в него некоторые поправки, и на следующий день исправленный вариант был направлен в Варшаву.

Бек согласился с таким вариантом, как он выразился впоследствии, «между двумя затяжками сигареты». В тот же вечер усталый, но торжествующий Чемберлен поднялся на трибуну палаты общин, чтобы сообщить, что теперь поляки находятся под защитой Англии и что если «будет предпринято какое-либо действие, ясно указывающее на угрозу независимости Польши, правительство его величества и французское правительство окажут ей немедленную поддержку всеми имеющимися в их распоряжении средствами» L Он даже не стал ждать согласия французов

1 Чемберлен и его правительство, прибегая к различным коварным и хитрым приемам, настойчиво проводили политику подталкивания фашистской агрессии против СССР. Гарантии, выданные Англией Польше, к которым присоединилась также Франция, были рассчитаны на то, чтобы дезориентировать общественное мнение Англии, Франции и других капиталистических стран, выступавшее против попустительства германской агрессии. В этом правящие круги западных «демократий» видели пропагандистский смысл «гарантий». Главная военно-политическая цель гарантий, которые Англия и Франция не собирались на деле выполнять, состояла в том, чтобы ускорить германскую агрессию против Польши и столкнуть таким путем Германию с Советским Союзом. 22 августа 1939 года, за девять дней до нападения на Польшу, Гитлер заявил на совещании с генералами: «В действительности Англия поддерживать Польшу не собирается». (Trial of the Major War Criminals before the International Military Tribunal at Nuremberg, Vol. XVI, 1949, Doc. 793, p. 5.)

О такой позиции Англии Гитлер знал из донесений своего посла в Лондоне Дирксена. Не последнюю роль в этом могла играть и «дополнительная» информация, переданная влиятельными английскими кругами Пию XII, тесно связанному с Гитлером, о том, что «союзники не предпримут наступления на Западе». (J. Kimche. The Unfought Battle, London, 1968, p. 138.)

Как показали дальнейшие события, Англия и Франция предали Польшу, не оказали ей никакой реальной помощи в борьбе с германской агрессией. — Прим. ред. на такое заявление. Правда, у французов уже был договор 0 поляками (точно такой же, что и с Чехословакией), однако в это время они меньше всего хотели упоминать об этом.

Палата общип приветствовала заявление премьер-министра; парод одобрял решение правительства, серьезно веря в то, что писали в газетах в связи с этими заявлениями.

Спустя несколько дней Бек приехал в Лондон, где с помощью уговоров и отъявленной лжи обвел вокруг пальца самоуверенного Чемберлена и его бесхребетного министра иностранных дел. Когда на Бека оказывали давление, чтобы присоединиться к гарантиям Румынии, ради чего и началась вся эта кампания, связанная с гарантиями Польше, он любой вопрос отводил в сторону с мастерством тореадора. «Почему бы не подождать, — говорил он, — пока дунайский вопрос немножко прояснится».

Чемберлен кипел от раздражения. Основой всей проблемы была защита Румынии, и, чтобы добиться этого, Англия пошла на столь важный шаг (он сам даже не представлял всю важность этого шага), и тем не менее Бек даже в знак благодарности не хотел ответить взаимностью.

Чтобы запугать полковника и вынудить его на уступки, Чемберлен стал рисовать ему картину, которая сложится после оккупации Румынии немцами. По его словам, Польша получила бы очень большую по протяженности общую границу с Германией.

Прежде чем говорить об этом, премьер-министру следовало бы заглянуть в атлас. Бек, достаточно хорошо знавший географию своей страны, ухмыльнулся и отрицательно покачал головой. «Дополнительный участок общей границы будет совсем небольшой, — отвечал он.— Кроме того, эту гористую местность можно легко удержать незначительными силами».

Затем они начали обсуждать польско-германские отношения. Бек смотрел прямо в глаза Чемберлену и говорил, что во взаимоотношениях с немцами у него вообще нет никакого напряжения. «Возьмите, например, Данциг,— говорил Бек. — Германия ведь никогда не подвергала сомнению польские права в Данциге и недавно подтвердила это».

Конечно, со стороны Бека это была наглая ложь. Только неделю назад Риббентроп грозил полякам всякими бедами, если те не согласятся вернуть рейху «вольный город». Однако Бек пренебрежительно заметил Чемберлену, что Германия никогда не рискнет пойти на конфликт с Польшей из-за «местных вопросов» и что данцигский вопрос «сам по себе не из важных». Он добавил, что во всяком случае рекомендует англичанам не беспокоиться из-за Данцига, что эту проблему следует оставить полякам и они сами ее урегулируют.

По мере того как продолжались переговоры, раздражение Чемберлена и Галифакса усиливалось, а Бек становился все упрямее. Россия? Если Англия и Россия хотят действовать сообща, пожалуйста, но Польша останется в стороне.

А если заключить многостороннее соглашение о совместных действиях на случай агрессии? Чемберлен напомнил Беку, что он имеет в виду именно это, а переговоры сейчас идут практически о двустороннем англопольском соглашении.

Бек утвердительно кивнул головой. Именно двустороннего соглашения и хотела Польша, ни больше ни меньше. Он заявил, что было бы вопреки традициям Польши высказывать определенное мнение о третьих странах без непосредственных переговоров.

Когда 4 апреля полковник Бек выехал из Лондона в Варшаву, английские «временные односторонние гарантии Польше» были превращены в «постоянное и взаимное соглашение». Полковник торжествующе улыбался. Для этого у него были достаточные основания, ибо соглашение изменило британскую политику и вопреки историческим традициям отдавало на откуп решение вопроса о том, что считать агрессией со стороны Германии.

«Никогда еще в нашей истории, — писал Дафф Купер, — не было такого положения, чтобы мы передавали одному из небольших государств право решения вопроса о том, вступать или не вступать Великобритании в войну».

«Теперь граница Великобритании проходит не по Рейну, а на сотни миль восточнее, по Висле», — заметил Да-ладье не без удивления.

«Англичане, должно быть, сошли с ума, — комментировал эту новость министр иностранных дел Румынии Га-фепку. — Польша является наименее добродетельной страной в Европе».

Капитан Лиддел Гарт писал: «Совершенно ясно, что ничем не ограниченные условия гарантий передали судьбу Англии в руки полковника Бека, человека, далекого от принципиальности. Гарантии Польше были вернейшим способом вызвать мировую войну. Они подстрекали Гитлера прцдемонстрировать бесплодность подобных гарантий стране, к которой Запад не имел подступов, в то же время побуждая упрямых поляков к проявлению еще меньшей склонности рассмотреть какие-либо уступки Гитлеру, одновременно лишив последнего возможности отступить от своих требований».

Трудно найти в англо-польском соглашении какое-либо достоинство вообще. Оно не только вызвало ярость немцев, которые уже подготовили «Белый план» — план нападения на Польшу, если возникнет такая необходимость, но также заставило отвернуться от Запада и русских (которые знали, что Чемберлен предпочел Польшу как более ценного союзника). Этим соглашением не была достигнута основная цель — убедить Польшу присоединиться к гарантиям Румынии; эти гарантии так никогда и не были даны.

Спустя две недели после возвращения Бека в Польшу Чемберлен узнал, что поляк лгал ему. Польша и Германия были на грани войны.

Английский премьер понял, что Англии придется на самом деле воевать за Польшу в ближайшие дни, а это никогда не входило в его намерения. Но теперь, конечно, было уже слишком поздно. Еще один шаг по пути к войне был сделан.

3. Гитлер вводит своих генералов в курс дела

28 апреля 1939 года над Берлином ярко сияло солнце. Прошло шесть недель со дня оккупации Праги и пять — со дня захвата и присоединения к рейху Мемеля. Чтобы не оказаться обойденным своим более сильным партнером по оси после того, как Гитлер вошел в Прагу, Муссолини решил осуществить небольшое завоевание. В качестве своей цели он выбрал Албанию. В то время эта маленькая страна была уже в сфере итальянского влияния и не проявляла никакого желания оказаться в иных условиях; действительно, когда до албанского короля Зогу дошли слухи, что Италия вынашивает определенные планы в отношении его страны, он просто написал письмо Муссолини и графу Чиано с предложением подчинить свою страну еще большему контролю со стороны Рима. Однако это не устраивало Муссолини. Замыслы Гитлера в отношении Чехословакии и Мемеля были осуществлены без предварительного уведомления Муссолини; только после того, как операции были осуществлены, в Италию прибыл специальный эмиссар с дружеским посланием от фюрера. «Каждый раз, захватив очередную страну, он шлет мне письмо!»—кипя от злости, говорил дуче.

Теперь он сам собирался сыграть в ту же игру, в какую Гитлер обычно играл с ним. 7 апреля дуче послал свои военные корабли в гавань Дураццо и захватил Албанию без боя^39. Король Зогу бежал, а радостный Муссолини отправился во дворец, чтобы сообщить королю Виктору Эммануилу, что к его титулу прибавилось новое название: король Албании.

Вне фашистского мира возмущение было всеобщим, исключая правительственные круги в Англии, где Чемберлен реагировал на действия дуче очень мягко, заявив, что решительно не допустит, чтобы «прегрешение» Муссолини оказало влияние па англо-итальянские отношения. Чемберлен игнорировал тот факт, что во время его последпего визита в Рим дуче заверил английского премьера в отказе Италии от авантюр в районе Средиземного моря. Однако Гораций Вильсон указал своему шефу на распространившееся в стране определенное возмущение действиями Муссолини и сказал, что, возможно, потребуется предпринять какой-то жест против действий дуче.

Премьер-министр согласился с этим, и в конце концов его осенила вдохновляющая идея. Сэр Перси Лорейн только что был назначен британским послом в Риме вместо лорда Перта. Когда сэр Перси представит свои верительные грамоты, они будут адресованы «Виктору-Эммануилу III, королю Италии и императору Эфиопии», но не королю Албании. Безусловно, это показало бы отношение Англии к действиям дуче в отношении Албании [40].

Реакция президента Рузвельта была несколько более решительной, но тем не менее неудачной. 15 апреля оп обратился к Адольфу Гитлеру и Бенито Муссолини с призывом, в котором, назвав около тридцати стран в Европе, на Ближнем и Среднем Востоке, просил двух диктаторов дать торжественное обещание не нападать па них. Он предложил десятилетний срок в качестве «минимального периода гарантированного ненападения» или даже двадцатилетний, «если заглянуть так далеко вперед». В случае согласия Гитлера и Муссолини Рузвельт предлагал передать их заверения правительствам стран, которых это касается, а те в свою очередь несомненно возьмут на себя аналогичные обязательства. Президент также изъявил свою готовность принять участие в обсуждении проблем международной торговли в том направлении, чтобы каждый народ мира мог «вести торговлю на мировом рынке на равных условиях».

Гарольд Икес поздравил президента Рузвельта с этой инициативой и считал его послание «не только блестящим шагом, но и актом поразительной мудрости».

Этот шаг, предпринятый президентом, сыграл только на руку Гитлеру, который тут же заявил, что он ответит Рузвельту 28 апреля в своей речи перед депутатами рейхстага. Между тем послание президента он передал в министерство иностранных дел барону фон Вейцзекеру и поручил ему подготовить ответ, который рейхсканцлер мог бы использовать в своей речи в рейхстаге.

И заявление последовало. Гитлер был зол. Англ о-польский договор привел его в бешенство, ибо заключение договора означало, что Англия поддерживает самонадеянный отказ поляков вести с немцами переговоры относительно Данцига и «польского коридора».

«Польша! — воскликнул фюрер, узнав о договоре. — Все, чего я хотел добиться от Польши, — это прийти к соглашению. Международные поджигатели войны затянули поляков в свой лагерь». После этого громким и твердым голосом Гитлер денонсировал англо-американское соглашение по военно-морским вооружениям от 1935 года и германо-польский договор о дружбе от 1934 года. Затем он поздравил Муссолини по случаю «доблестного» преодоления «угрозы» со стороны Албании и уже потом перешел к посланию президента Рузвельта.

Гитлер сказал, что не обижается на требование президента гарантировать целостность и безопасность всех тридцати государств, которые перечислял президент в своем послании, хотя, сделай он сам подобный запрос относительно американской активности в Центральной и Южной Америке, ответом явилась бы ссылка на доктрину Монро. «Теперь, — сказал Гитлер, — я обратился к каждой из перечисленных стран и спросил, не чувствуют ли они угрозу для себя со стороны Германии. Не все оказались в состоянии ответить. В Сирии и Палестине, например, невозможно было выяснить точку зрения населения вследствие оккупации этих стран французскими и английскими, а не германскими войсками».

Когда заседание рейхстага закончилось и присутствовавшие на нем западные дипломаты высыпали гурьбой на Унтер-ден-Линден, им не было нужды доказывать, что в политике Гитлера произошел перелом, хотя, какой именно, они еще не знали.

В сентябре 1938 года перед заключением Мюнхенского соглашения Советский Союз предложил Англии и Франции свою помощь, если те займут решительную позицию против намерений Гитлера в отношении Чехословакии. На это последовал резкий отказ. Русских даже не пригласили за стол переговоров в Мюнхене, хотя Советский Союз имел договор о взаимопомощи с Чехословакией. После оккупации Праги Россия выразила свою готовность присоеди-питься к гарантиям Румынии, однако Англия пренебрежительно отвергла Россию, отдав предпочтение Польше.

17 апреля Советский Союз обратился к Англии и Франции с предложением выступить с заявлением о совместных действиях в случае агрессии со стороны другого государства в Европе против «восточно-европейских государств, расположенных между Балтийским и Черным морями и граничащих с Советским Союзом». Это было такое предложение, о котором Уинстон Черчилль впоследствии сказал, что его следовало принять немедленно. Любой государственный деятель, если он не был ослеплен, мог видеть, куда ведут события. 10 марта в своей речи Сталин перед всем миром выразил ясное предостережение, что Россия начинает терять надежду убедить Запад заключить союз с ней.

Джозеф Дэвис, в прошлом посол США в Москве и один из немногих иностранцев, которые имели обстоятельные беседы со Сталиным, сразу обнаружил подозрительные симптомы. 11 марта он записал в своем дневнике: «Вчера Московское радио передавало, а сегодня московские газеты опубликовали речь Сталина о внешней политике Советского Союза... Это самое многозначительное заявление. В нем отчетливо проскальзывает определенное предупреждение английскому и французскому правительствам, что Советскому Союзу начинает надоедать «нереалистичное» сопротивление агрессорам. По существу Сталин заявил: «1) Мы хотим мира и дружественных отношений со всеми странами, а также желаем укрепления наших торговых связей там, где это возможно. 2) Мы стремимся к добрососедским отношениям, особенно со странами, которые граничат с нами. 3) Мы поддерживаем народы, оказавшиеся жертвами агрессии, в их борьбе за сохранение своей независимости. 4) Мы не боимся никаких агрессоров и готовы ответить двойным ударом на любое нападение». Затем он говорил о том, что Англия и Франция «отступали и продолжают отступать» и «делают одну уступку за другой» диктаторам. Они полностью отказались от политики «коллективной безопасности». Сталин обвинил эти две страны в том, что они подстрекают Германию к нападению на СССР, преследуют свои корыстные цели, которые бы позволили им, после того как воюющие страны истощат друг друга, вмешаться «в интересах мира» и продиктовать условия мира только с учетом их собственных интересов».

Дэвис с тревогой добавил: «Это, безусловно, самый многозначительный сигнал опасности, какой я когда-либо видел. Это будет катастрофа, если демократии не используют те силы, которые здесь имеются против агрессии».

В это время Дэвис был послом США в Бельгии. Он по телефону позвонил Уинстону Черчиллю, и последний тут же послал ему приглашение прилететь на воскресный отдых 1 апреля в Чартуэлл, имение Черчилля в Кенте. Там они проговорили далеко за полночь. Эти двое понимали друг друга; хотя они и расходились в деталях, но были единодушны в главных вопросах, одним из которых была безотлагательная необходимость заключения какого-то соглашения с Россией. Как никогда раньше, они не сомневались в необходимости подписи Москвы под пактом. «Не беспокойся о деталях, просто получи подпись» — таково было отношение Черчилля, и Дэвис полностью согласился с ним в этом.

Дэвис расстался с Черчиллем несколько ободренный, особенно после того, как Черчилль вкратце ознакомил его с ходом перевооружения и сказал, что к середине года «этот проклятый шантаж воздушной угрозой прекратится, так как мы будем готовы» [41]. Несколько позднее в этот же день Дэвис завтракал с Джозефом Кеннеди в американском посольстве и снова оказался в атмосфере умиротворения. «Воспользовавшись представившейся возможностью, мы подробно рассмотрели положение России, — писал Дэвис. — Я предложил Кеннеди передать от моего имени Чемберлену, что если англичане не проявят достаточной осторожности, то толкнут Сталина в объятия Гитлера. Англия и Франция пренебрежительно обошли Россию, которая тогда была их союзником, и она им больше не доверяет. Англия и Франция стремились использовать Россию в своих интересах и оставить ее сражаться один на один; Сталин больше всего хотел мира для России и может решиться на сближение с Гитлером в качестве паи-лучшего средства обеспечения своей безопасности, по крайней мере на некоторое время».

Дэвису не удалось повлиять на Кеннеди. Тот питал инстинктивную антипатию к России; его взгляды подкреплялись ошибочной информацией о военном потенциале Советского Союза, полученной от Линдберга.

Кеннеди сказал Дэвису, что «признает ценность России в военной обстановке, но, в сущности говоря, так или иначе России придется воевать за Польшу или Румынию независимо от того, будет ли формально заключен договор с Англией и Францией или нет, так как это важно для интересов самой России».

Судя по записям в дневнике, Дэвис ответил: «(Ошибочная теория. В России трезво смотрят на вещи. Там принимают все меры, чтобы избежать войны, пока чувствуют себя уверенными, что, имея конкретные, реалистичные планы и очевидное превосходство в силах, могут совместно с Англией и Францией нанести поражение Гитлеру в случае войны или отпугнуть Гитлера, дав понять, что ему придется воевать против трех государств сразу».

«Так или иначе, — резюмировал Дэвис, — по-видимому, невозможно оказать какое-либо влияние на политическую атмосферу в Лондоне». В мрачном настроении Дэвис вернулся в Брюссель, чтобы телеграфировать Рузвельту: «Я твердо убежден, что решающим фактором, которым руководствуется Гитлер в вопросе о том, быть миру или войне в Европе в это лето, является то, заключат или не заключат Англия и Франция конкретное соглашение с Советским Союзом, которое гарантировало бы западным державам военную поддержку со стороны России в случае нападения немцев на Польшу».

Давид Ллойд-Джордж, старый волк в британской политике, 19 мая поднялся на трибуну в палате общин, чтобы пожаловаться на медлительность кабинета. «Нам не совсем ясна наша позиция, — заявил он. — Вся возня относительно русских подтверждает это. Мы плохо знаем, чего хотим. Существует большое желание обойтись без России. Еще месяц назад Россия предложила свою помощь. И мы месяцами смотрели в зубы дареному коню... Была кампания умаления русской армии, русских ресурсов, русских возможностей и русского руководства. Часть этой кампании проводилась открыто, однако в основном она велась в домашнем кругу, конфиденциально. Мы никогда не забудем случай с Линдбергом... Правда заключается в том, что у русских самый мощный воздушный флот в мире, у пих исключительно мощные танковые войска. И они предлагают предоставить все это в паше распоряжение при одном только условии, что с ними будут обращаться на равпых. Почему это не делается?.. Почему мы до сих пор не решили, что должны действовать с Россией на тех же условиях, что и с Францией?.. И тогда шансы избежать войны увеличились бы».

«Русские, русские — кажется, ни о чем другом никто больше и не говорит!» —раздраженно заметил Чемберлен. Он и Вильсон считали, что русские просто «хитрая кучка», в сущности не стоящая того, чтобы из-за нее беспокоиться.

С другой стороны... на столе у Чемберлена лежали итоги опроса, проведенного институтом Гэллапа несколько дней назад, судя по которым 92% из опрошенных британцев высказались за заключение пакта с Россией.

Утром 2 мая на квартире капитана Поля Стэлена в Берлине зазвонил телефон. Говорил генерал Бодепшатц. «Можете вы немедленно, до того как поедете в посольство, приехать ко мне? — спрашивал он. — Я буду у себя па службе».

Когда спустя полчаса Стэлен вошел в кабинет Боден-шатца, он заметил, что немец находится в состоянии возбужденного напряжения. Едва Стэлен уселся, Боденшатц резко спросил его, читал ли он речь польского министра иностранных дел полковника Бека, произнесенную им несколько дней назад. Француз утвердительно кивнул головой. Полковник Бек решительно отвергал немецкие обвинения в том, что англо-польское соглашение представляет собой какую-либо угрозу Германии, и не видел никаких достаточных оснований для расторжения Гитлером германо-польского пакта о ненападении от 1934 года.

«Искусная речь, хорошо обоснованная, умело аргументированная, — сказал Боденшатц. — Но это как раз те доводы, к каким фюрер питает величайшее презрение. Мы не можем согласиться с этими доводами, поскольку они содержат вопиющее противоречие. Бек отлично знает, какова позиция Германии; фюрер говорил об этом достаточно часто. И то, что мы хотим видеть урегулированным, это вопрос о Данциге и соединении Восточной Пруссии с рейхом. Это можно было отрегулировать без излишних осложнений, если бы не это англо-польское соглашение. А те-: перь...»

«Теперь вам придется начать войну, чтобы добиться этого, — вставил Стэлен.— Вы это имеете в виду? Судя по тону ваших газет, война не неизбежна?»

Боденпгатц отрицательно покачал головой: «Нет. Дела в настоящий момент сложились так, что, насколько это касается Германии и Англии, мы просто не имеем преимущества, Мы не так сильны, как вы, Англия и Франция, и особенно Франция. Вы решили выступать на стороне Польши — это основной вывод из сложившейся обстановки, который нас тревожит. В настоящий момент войны не будет».

На этот раз Стэлен потерял ориентировку. Он не понимал, зачем Боденшатц пригласил его к себе. Помощнику военно-воздушного атташе было совершенно ясно, что Боденшатц использовал его в качестве канала для информации французского правительства, во что означала вся эта болтовня, кроме того, что нацисты озлоблены поляками? «Что вы хотите мне сказать, генерал?» — спросил Стэлен. «Что Гитлер не предпримет никаких действий, пока не будет иметь всех козырей в руках».

Министр пропаганды Йозеф Геббельс, казалось, был в отличном настроении, когда вышел из ресторана отеля «Адлон» воскресным вечером 21 марта. Он отлично пообедал в обществе хорошенькой блондинки, молодой киноактрисы, и подумывал о том, как провести остальную часть вечера. Расставшись с хорошенькой актрисой, он присоединится к своей супруге в имперской канцелярии, где каждый вечер собирались министры и другие влиятельные лица, чтобы послушать фюрера, этого полуночника, полностью посвятившего себя одному делу и без устали говорившего до первых отблесков рассвета. Геббельс был рад, что Гитлер нашел в лице его жены близкого по духу слушателя и что она всегда находилась где-то около фюрера; это оправдывало отсутствие его самого (через нее он всегда был в курсе последних настроений фюрера) и занимало время фрау Геббельс настолько, что она не могла раскрыть похождений своего супруга. Он знал о ее подозрениях относительно его действий — практически каждый в Берлине сплетничал о его амурах с какой-нибудь моло-

денькой актрисой, нуждавшейся в высоком покровительстве, по все равно было хорошо, что супруга занималась своими делами, когда у пего были любовные свидания.

Геббельс со своей блондинкой пересекал гостиную отеля, когда она обратила его внимание на пару в дальнем углу комнаты. Венская актриса, только недавно прибывшая в Берлин, чтобы сниматься в фильме на киностудиях UFA, сидела вместе с Иоахимом фон Риббентропом, одним из злейших врагов Геббельса среди влиятельных людей из окружения Гитлера. Министр пропаганды вспыхнул от досады и, прихрамывая, быстро подошел к столу, поцеловал даме руку и затем натянуто приветствовал Риббентропа.

«А я думал, что у вас назначена встреча на завтра, — сказал Геббельс венской актрисе. — Не поэтому ли вы собирались сегодня так рано ложиться спать?»

« Л-а,—• прервал его Риббентроп, — но это было еще до того, как она узнала, что в Берлин приехал один ее старый друг».

«Какой старый друг?»

«Очень старый друг! — отвечал Риббентроп. — Такой друг, в поддержании дружбы с которым, по моему мнению, очень заинтересован фюрер. Конечно, вы знаете, что траф Чиано только что прибыл из Рима? Завтра у нас большая церемония. А между тем наш итальянский друг устроил небольшой ужин в своем номере наверху. Просто несколько человек из его друзей. Когда я сказал фюреру, что один из давнейших и близких друзей графа,— он преднамеренно подчеркнул последние слова, — находится здесь в Берлине, он настоятельно просил меня поставить графа в известность об этом. — Риббентроп повернулся к актрисе и похлопал ее по плечу. — Где вы виделись с пим в последний раз? На Капри или на Лидо?»

Актриса взглянула на Геббельса несколько встревоженно, очевидно размышляя над тем, как скажется эта встреча па ее карьере. Риббентроп посмотрел на них обоих, изобразил на своем желтом лице подобие спокойной улыбки и затем сказал: «Пойдемте, фрейлен, мы не можем заставлять нашего итальянского друга ждать. Я слышал, оп немного нервничает в связи с предстоящими церемониями» .

Граф Чиано действительно нервничал, и Риббентроп не без оснований предполагал, что только чары Привле-15* 227 нательной женщины могут рассеять обуревавшие его сомнения.

Как когда-то полковник Бек обвел вокруг пальца Невиля Чемберлена и лорда Галифакса, заставив их пойти на заключение англо-польского соглашения па своих условиях, точно так же теперь Германия собиралась надуть Бенито Муссолини и Чиано. На следующий день Риббентроп и Чиано должны были подписать соглашение, которое станет известно как «Стальной пакт». Оно явилось плодом переговоров между Герингом, Риббентропом, дуче и Чиано, начатых в апреле и длившихся па протяжении нескольких недель наряду со штабными переговорами между военными руководителями обеих стран. Рассерженный бесцеремонным обращением Гитлера с ним при подготовке захвата Праги и вместе с тем чувствуя смутную тревогу по поводу переговоров Англии с Турцией о заключении между ними пакта, Муссолини некоторое время сопротивлялся; он опасался, и не без оснований, что Гитлер пытается втянуть его в войну, а он знал, что ни его вооруженные силы, ни его народ нс готовы к ней.

Однако для Гитлера подошло время принудить Италию подписать такой пакт. Он был ему необходим, чтобы показать западным демократиям, что тоталитарные государства объединены и полны решимости; все это было частью его общего плана поставить Англию и Францию перед лицом объединенного фронта и терроризировать их до тех пор, пока они не уступят его требованиям.

Риббентроп знал, что Италия не проявляла желания подписывать какое бы то пи было соглашение, которое безоговорочно связало бы ее с нацистской Германией. Итальянцы раскрыли английский дипломатический код и передавали в Берлин все секреты Чемберлена, но они не зпали, что немцы раскрыли код итальянцев и читали все, что сообщал итальянский посол в Берлине своему министру в Риме.

Однако по хитрости итальянцы были не чета Риббентропу. Встретившись с Чиано в Милане в начале мая, Риббентроп утешил его тем, что решительно отмел какие бы то ни было предположения, будто Германия собирается начать войну. Он согласился с Муссолини, что, как и Италия, Германия не хочет ввязываться в войну с Западом раньше 1942 или 1943 года. «Стальной пакт» просто продемонстрировал бы полное пренебрежение диктаторских 228

режимов к действиям западных демократий. Риббентроп настолько преуспел в своих усилиях рассеять сомнения Чиано, что тот позвонил по телефону своему тестю и сообщил, что все идет хорошо и что немцы, как и они, убеждены в необходимости сохранения мира по крайней мере в течение ближайших четырех или пяти лет. Риббентроп убедил его в том, сообщал Чиано, что Англия и Франция через месяц-другой «потеряют интерес» к Польше, а Германия между тем оставит этот вопрос «на дозревание».

Это настолько успокоило дуче, что он совершил ту же самую ошибку, что и Чемберлен при переговорах с Беком, и немедленно известил итальянскую общественность да и весь мир, что условия итало-гермапского пакта согласованы *.

Именно этого и ожидал Риббентроп; он тут же предложил проект договора. Прочитав представленный проект, Чиано заметил: «Я никогда не встречал подобного пакта; это настоящий динамит». От пакта действительно отдавало динамитом, ибо он обязывал второго участника автоматически вступать в войну, если один из двух оказывался вовлеченным в боевые действия. «Если случится, против желания и надежд договаривающихся сторон, — говорилось в одной из статей договора, — что одна из сторон окажется вовлеченной в военные осложнения с третьей державой или державами, вторая договаривающаяся сторона придет ей на помощь в качестве союзника и окажет помощь всеми своими силами на суше, на море и в воздухе».

Этот договор отдавал Италию в руки Германии. Точно так же в подобном вопросе Англия оказалась во власти Польши. Теперь вопрос мира или войны для Италии зависел от действий Германии и от того, как там интерпретировали те или иные события. Гитлеру просто оставалось решать, что значили «военные осложнения», а Муссолини и Чиано присоединились к Чемберлену и Галифаксу в качестве политических простофиль.

22 мая в имперской канцелярии пакт был торжественно подписан Риббентропом и Чиано. Гитлер, Геринг, адмирал Редер и генерал фон Браухич своим присутствием

1 На это его, несомненно, подтолкнуло заявление в палате общин об англо-турецких переговорах относительно гарантий, и заключение итало-германского пакта явилось, по мнению дуче, удачным ответом на политику Англии. — Прим. авт. засвидетельствовали акт подписания документа и обнимали «доброго итальянского брата». Вечером синьор Атто-лико дал обед в итальянском посольстве. После того как закончились тосты и речи, Чиано подошел к Риббентропу и торжественно повесил ему на шею орден Благовещения, высшую награду Италии, объявив: «Эта награда делает вас кузеном нашего дорогого короля и императора Виктора Эммануила!»

Герман Геринг, этот павлин третьего рейха, собиравший на своем мундире ордена и медали, со слезами на глазах смотрел через стол на красную ленту со сверкающими бриллиантами. «Этим орденом следовало наградить меня! — сказал он. — Ведь это я создал германо-итальянский альянс!»

Аттолико наклонился к фельдмаршалу и успокоил его, пообещав, что замолвит словечко в нужном месте и он также станет кузеном короля.

После подписания «Стального пакта» Гитлер удалился в личные апартаменты и вызвал туда своих ближайших советников, в том числе и Кейтеля.

Это совещание у Гитлера 23 мая 1939 года описывается историками как военный совет. И действительно, это был военный совет, но рассматривалась на нем некая будущая война, а не та, которую Гитлер планировал на этот год. Историки до сих пор были вынуждены обосновывать свои выводы по этому совещанию на тех заметках, которые в свое время сделал адъютант фюрера полковник Шмундт. В стенографических записях, сделанных Шмупд-том, отсутствует один важный факт, который был известен и ему и всем присутствовавшим па совещании: Гитлер говорил не о плане военной кампании па 1939 год, а о войне, которую Германия будет вести через три или четыре года, в 1942, 1943 году или, возможно, даже позднее. Если рассматривать это выступление именно в таком свете, исчезают, на первый взгляд, противоречия в высказываниях Гитлера, ибо, излагая свою политику в отношении Польши и Данцига, он говорил о целях, которые должны быть достигнуты в 1939 году. Но, говоря о политике в отношении Англии, он имел в виду столкновение со своим главным противником, которое произойдет через несколько лет в будущем.

Гитлер держал в руках стакан с ячменным отваром лимонного цвета и пил маленькими глотками. Здороваясь с входящими генералами, он продолжал еще некоторое время пить эту жидкость — верный признак расстройства пищеварения и нервов. Однако как только он заговорил, исчезли все признаки нервозности. Он начал с краткого обзора недавней истории Германии — нацистской версии истории, и с того, как были разрешены идеологические проблемы рейха.

«Равновесие великих держав нарушится, когда Германия потребует удовлетворить ее потребности и вновь выйдет па арену как великая держава. Все наши требования рассматриваются сейчас как посягательства. Англичан пугает не только угроза военной силы, но и угроза источникам их экономического могущества, раскиданным по всему миру. Однако англичанам не избежать этих опасностей; да и пи один немец не станет уклоняться от неизбежного вывода: достижение наших экономических целей невозможно обеспечить без вторжения в иностранные государства и без нападений на их владения».

Фюрер затем обратился к непосредственной проблеме ликвидации Польши: «Предметом спора является вовсе не Данциг. На повестке дня вопрос о расширении нашего жизненного пространства на Востоке и обеспечении Германии продовольственной базой, о решении проблемы Балтики; земли здесь плодородные, но в запущенном состоянии, и систематизированная их эксплуатация немцами приведет к огромному увеличению продовольственных ресурсов.

Если судьба приведет нас к столкновению с Западом, то обладание обширными районами на Востоке даст нам огромные преимущества. Мы сможем пользоваться богатыми урожаями на этих землях как в военное, так и в мирное время. Население оккупированных районов не будет привлекаться к военной службе и станет источником рабочей силы.

Поэтому не может быть и речи о сохранении Польши, и нам остается принять решение напасть на Польшу при первой же возможности. Мы не можем ожидать повторения чешского варианта. В данном случае будет война. Наша задача состоит в том, чтобы изолировать Польшу. Успех изоляции должен стать решающим фактором. Поэтому я, ваш фюрер, должен зарезервировать право дать окончательный приказ на нападение. (Можно себе представить, в каком топе и в каких выражениях он сказал это своим генералам, которых несколько раз упрекал в трусости и неумении.) При этом не должно быть допущено одновременного столкновения с западными державами».

Обстановка в Данциге была сложной. Польская таможенная служба контролировала Данцигский порт, а также имела контрольные посты на всех дорогах из «вольного города». Немцы не возражали против установления таможенных постов вдоль польской границы, ио таможенные посты на дорогах из Данцига в Восточную Пруссию создавали для них серьезные неудобства. В этих местах поляки особенно тщательно контролировали движение в сторону «вольного города», а именно здесь как раз немцы теперь осуществляли тайную переброску оружия для подготовляемого восстания и переворота с целью изгнать всех польских чиновников, сместить верховного комиссара Лиги Наций Карла Буркардта и объявить территорию Данцига частью германского рейха.

На 20 мая 1939 года данцигские нацисты планировали особенно большую переброску оружия. Они решили действовать так, чтобы поляки не смогли им помешать. В ночь перед самой переброской оружия отряд данцигских коричневорубашечников окружил таможенный пост у Колтгофа на границе с Восточной Пруссией и, когда польские таможенники улеглись спать, набросился на них. Подняв их с постели и не дав им даже одеться, нацисты загнали таможенников в грузовики, увезли в поле за несколько миль и там отпустили. Здание таможни было подожжено, а транспорты с оружием поспешно перевезены через границу и направлены к тайным складам в самом Дапциге.

На следующий день, когда напуганные до смерти польские таможенники рассказали о случившемся польскому комиссару в Данциге Ходацкому, тот сразу же позвонил нацистскому лидеру данцигского сената Артуру Грейзеру и сообщил, что немедленно посылает своего заместителя на место происшествия, чтобы определить причиненный ущерб. Он потребовал от Грейзера выделить «усиленный наряд полиции» для охраны заместителя комиссара на время производства расследования; нацист ответил, что полиция будет ждать его.

Но полиция не явилась. Вместо этого возле сгоревшего здания таможни собралась огромная толпа; она молча наблюдала, как из машины вышел заместитель польского комиссара и направился к дымящимся руинам. Едва он скрылся из виду, из толпы послышались угрозы и злобные выкрики. Группа молодых штурмовиков приближалась к автомашине с явным намерением поджечь ее. Шофер, взглянув на приближавшихся нацистов, испугался, выхватил пистолет и выстрелил. Молодой коричневорубашечник замертво упал на землю.

Как раз это и нужно было Гитлеру. Вызвав к себе министра пропаганды Геббельса и руководителя прессы Отто Дитриха, он тут же предложил им начать антиполь-скую кампанию. Данцигский сенат собрался на специальную сессию и послал польскому комиссару резкую ноту, потребовав смещения заместителя комиссара, выплаты компенсации и публичного извинения. Затем состоялись похороны убитого коричневорубашечника; огромную похоронную процессию возглавлял лидер данцигских нацистов гаулейтер Альберт Форстер, а Гитлер лично прислал венок. На первых страницах нацистских газет как в Данциге, так и в Германии вновь запестрели старые, уже знакомые заголовки о «зверствах» поляков.

«Существует мнение, что умиротворители (Саймон, Хор и Гораций Вильсон) вновь обрели влияние», — писал Гарольд Никольсон в своем дневнике в начале апреля 1939 года, касаясь политики Чемберлена в отношении Германии. Спустя месяц он добавил: «Бауэр рассказал мне, что слышал следующий диалог между двумя консерваторами в палате общин: «Я полагаю, мы будем иметь возможность избавиться от всей этой отвратительной истории с гарантиями Польше». — «Да, разумеется! Благодарите господа бога, что с нами Невиль!»

После небольшой паузы, понадобившейся умиротворителям, чтобы вынести позор и унижения, связанные с оккупацией Праги, они вновь возобновили свои усилия по умиротворению Германии, которые продолжались па протяжении всей весны и лета 1939 года. Таинственные посланцы из Англии, названные в целях предосторожности «неофициальными» лицами или «просто деловыми людьми», курсировали между Англией и Германией, предлагая последней то крупные займы, то торговые соглашения; эти предложения всегда сопровождались соблазнительной формулой, что за подобными сделками в золоте могли бы последовать политические соглашения. Одним из таких посланцев английских умиротворителей был общий друг Чемберлена и Вильсона некто Генри Драммонд-Вольф, который, представляясь нацистским хозяевам по прибытии в Берлин, поспешил объяснить им, что вторая часть его двойной фамилии чисто арийская.

Все попытки английских умиротворителей легко отводились, ибо немцы добивались более осязаемых доказательств британского сотрудничества с ними, чем простых торговых соглашений. Вместе с тем почти не было сомнений, что, если бы нацисты запросили более крупные взятки, они бы их получили. В начале июля немецкий посол Дирксен телеграфировал из Лондона: «В кабинете, а также узком, но влиятельном кругу политических деятелей проявляется стремление перейти от негативной позиции к более конструктивной политике в отношении Германии... Личность Чемберлена служит определенной гарантией того, что английская политика не будет отдана в руки неразборчивых авантюристов».

К этому времени сторонники Чемберлена снова стали активно добиваться проведения политики умиротворения.

«Как освободиться от обязательств по англо-польскому соглашению? Почему вообще позволили Англии поставить свою подпись под этим соглашением? — Эти слова принадлежали молодому человеку и были произнесены им в состоянии возбуждения, вызванного воздействием спиртного, на приеме во французском посольстве в Берлине в конце мая. — Почему? Почему вы его подписали, если не собирались выполнять?» — вызывающе спрашивал несколько захмелевший молодой человек.

«Мы его не подписывали. Не подписали его и англичане, во всяком случае, пока еще не подписали, — отвечал французский посол Кулондр. — Это гарантия против определенных случайностей».

«Не запутывайте меня словесными комбинациями, — отвечал молодой человек. — Я знаю, что вы замышляете. Вам не удастся одурачить меня. Я читал все документы».

Понимая, что находившиеся поблизости гости, среди которых были и немецкие агенты, навострили уши, посол жестом подозвал одного из своих помощников, и он увел подвыпившего немца в приемную.

Подвыпившим молодым человеком был доктор Карл Бемер. Он являлся начальником департамента иностранной прессы в министерстве пропаганды и, в противоположность своему непосредственному шефу Дитриху, любил бывать в компании корреспондентов и иностранцев на приемах. Обычно после нескольких рюмок беседа с ним приобретала конфиденциальный характер, он начинал говорить о работе своего департамента и замыслах своих шефов. Сначала иностранные корреспонденты в Берлине воспринимали его сообщения с некоторым скептицизмом; они были почти уверены, что немцы использовали Бемера в качестве рупора, чтобы дать ход ошеломляющим, по ложным сообщениям и поставить иностранных журналистов в затруднительное положение. Но жизнь показала, что предсказания Бемера почти всегда были правильными. Он служил первоисточником, пока его самого снабжали информацией *.

В тот вечер в конце мая у Карла Бемера было о чем рассказать Кулондру и французский посол получил достаточное основание послать в Париж очень важное донесение. Правда, от Бемера он не узнал, что Гитлер изложил свои планы перед высшим командованием; но все же мог сообщить на Кэ д’Орсэ, что фюрер совещался с Кейтелем и Браухичем. Бемер сказал ему, что Дитрих получил докладную о совещании, в которой говорилось, что «немецкие дипломатические представители за границей получили указание распространять сообщение, что Франция и Англия не ввяжутся в войну из-за Данцига».

У Кулондра не было никаких сомнений относительно’ хода мыслей Гитлера. «Если Польша проявит решительность, — телеграфировал посол в Париж, — то решение Гитлера будет зависеть от того, подпишут ли англо-советский пакт».

Кулондр настаивал, чтобы французское правительство приняло энергичные меры к успеху в переговорах в Москве о заключении соглашения с Россией и рекомендовало Даладье убедить англичан сделать то же самое. «Гитлер боится войны на два фронта, — говорил Даладье. — По, говоря о двух фронтах, он подразумевает два настоящих фронта. Польша для него не настоящий фронт. Она не

1 В конце концов Гитлер отправил его за решетку за пьянство и излишнюю болтливость. — Прим. авт. представляет угрозы для Германии. Единственный противник на Востоке, которого Гитлер боится, — это Россия, и Россию мы должны иметь па нашей стороне, если хотим обеспечить себе безопасность». Полученную от Кулондра информацию он немедленно передал английскому послу в Париже и стал нажимать на пего, чтобы тот воздействовал на свое правительство с целью активизации переговоров в Москве.

Аитоии Идеи попался в ловушку, устроенную Чемберленом и Вильсоном в 1938 году, чтобы вынудить его уйти в отставку; однако его влияние среди общественности и в правительственных кругах за границей все еще было значительным. Гитлер и Муссолини считали его несгибаемым противником своей политики; Сталии также знал Идена и отдавал должное его проницательности. Впервые они встретились в марте 1935 года и неплохо ладили потом.

Хотя теперь Идеи и не был членом правительства, он считал вполне естественным, что его советы, как вести переговоры с русскими, могли быть полезными. В начале мая он позвонил лорду Галифаксу, своему преемнику в Фории Оффисе, и последний пригласил его на ленч. Незадолго до этого Идеи выступил в палате общин с речью, в которой выразил стремление группы противников политики умиротворения добиваться скорейшего заключения соглашения с Россией. Английское правительство дало попять, что одним из препятствий для заключения пакта является то, что Россия настаивает иа совместных гарантиях независимости других стран — Польши и Румынии.

Предлагаемое Иденом решение сводилось к «тройственному союзу» между Англией, Францией и Россией, основанному па полной взаимности, то есть если, например, Россия подверглась бы нападению, Англия и Франция пришли бы ей иа помощь; если Англия или Франция подверглась бы нападению, то Россия помогла бы ей. Если жертвой агрессии оказалась бы одпа из других стран Европы и она обратилась бы за помощью, то все три государства должны были бы ясно заявить, что готовы оказать необходимую помощь в полной мере имеющимися в их распоряжении средствами. При подготовке такого соглашения, возможно, возникли бы возражения со стороны Польши, но оно продемонстрировало бы Советскому Союзу понимание западными демократиями его опасений отиоси-тельно возможного заговора с целью побудить Германию к нападению на Россию.

Именно с этими соображениями Антони Иден явился па ленч к Галифаксу. Они оба были англичанами, их личные вкусы во многом совпадали, но в подходе к Советскому Союзу их взгляды совершенно расходились.

«Почему бы вам не поехать в Москву, Эдвард, во главе нашей делегации?» — спросил Иден своего преемника.

Неприятный холодок пробежал по телу Галифакса. У него, приверженца консервативного направления англиканской церкви, человека большой набожности, уже само предложение вести дела с русскими — безбожниками вызывало отвращение.

«В этом деле я был бы совершенно бесполезен, — ответил он. — Они совершенно иные люди. Абсолютно не могу вступать с ними в какие-либо отношения».

Идеи заметил, что положение, которое занимает глава делегации в государственном аппарате, должно показать русским, что англичане идут на переговоры без каких-либо предубеждений и серьезно.

«Если бы это устроило наше правительство, — сказал Идеи, — я сам был бы готов поехать. Конечно, при этом подразумевается, что меня полностью введут в курс дел и я буду точно знать, чего должен добиваться».

Галифакс ответил, что обязательно выскажет эту идею премьер-министру, и, как показалось Идену, был намерен рекомендовать такой вариант.

«Вскоре я узнал, — пишет Идеп, — что Чемберлен не согласился с этим предложением». Однако Галифакс все же заверил Идена, что для усиления английской делегации на переговорах будет послан «хороший человек». Начались самые различные предположения. Английский парод ждал. Может быть, правительство наконец стало серьезно подходить к вопросу о переговорах с Россией? Москва и Берлин наблюдали и выжидали.

7 июня 1939 года было объявлено, что Уильям Стрэнг из Форин Оффиса едет в Москву. Тот факт, что из последних четырех поездок Стрэнга за рубеж в трех он сопровождал Невиля Чемберлена во время его визитов к Гитлеру, вряд ли убедил людей в Кремле, что начнется серьезный разговор о соглашении.

Утром 14 июня Стрэнг со своим помощником Фрэнком Робертсом прибыл в Москву и направился прямо в апглий-ское посольство, где должен был присоединиться к делегации, возглавляемой английским послом в Москве Уильямом Сидзом. Именно Сидз вел переговоры (правильнее сказать, не вел, а не давал им окончательно заглохнуть) с Советским правительством с тех пор, когда в апреле Галифакс отверг предложение СССР о заключении тройственного пакта. Посол был больным человеком и, хотя делал все, от него зависящее, не мог скрыть того факта, что полученные им из Лондона указания требовали от него скорее тормозить ход переговоров, чем добиваться прогресса. Он с облегчением встретил Стрэига, потому что надеялся, что тот приехал с более серьезными инструкциями.

Такие же надежды питал прибывший в Москву новый французский посол Поль-Эмиль Наджиар; он выехал из Парижа с указанием добиться от Москвы соглашения и подталкивать англичан сделать то же самое. Когда Стрэнг вышел из своей комнаты в доме посла, он увидел, что Сидз пригласил к себе своего французского коллегу, который тут же напрямик спросил Стрэнга, действительно ли английское правительство хочет заключить соглашение с Советским Союзом или оно намеревается просто тянуть переговоры без конца.

Стрэнг заверял Наджиара:

«Мы, возможно, и несколько более осторожны, чем французское правительство, по, конечно, мы хотим создать мирный фронт в Восточной Европе».

«Вместе с Россией?»

«С помощью Советской России, при условии, что будем иметь возможность это сделать с должной предусмотрительностью и без ущерба для своего авторитета».

Что он точно подразумевал под этим, не мог объяснить даже сам Стрэнг двадцать восемь лет спустя.

15 июня Уильям Сидз, посол Наджиар и Уильям Стрэпг направились в Кремль. Это была первая встреча Стрэига с Народным комиссаром по иностранным делам СССР.

4. Заговорщики встревожены

Среди сотрудников министерства иностранных дел был шпион. По иронии судьбы его звали Мартином Лютером. Он не имел никакого опыта работы в системе этого министерства, но являлся близким другом Риббентропа. Лютер имел отвратительную репутацию как в нацистской партии, так и в деловом мире, откуда он появился в ведомстве Риббентропа. Это было ничтожество, с помощью различных грязных приемов карабкавшееся вверх по лестнице нацистской партии и одновременно с этим воровавшее деньги из партийной кассы; только благодаря вмешательству Риббентропа он избежал наказания за хищение средств из партийных фондов. Лютер дважды, сначала в Берлине, затем в Мюнхене, организовывал небольшие фирмы и оба раза терпел банкротство.

Тем не менее Риббентроп взял Лютера на работу в министерство иностранных дел в ранге советника, а в 1938 году поставил его во главе «департамента Германия» Ч Риббентроп дал понять всем сотрудникам своего ведомства, что это — его первый шаг в процессе «нацификации» всего учреждения: «Я хочу иметь здесь преданных нацистов, которые будут осуществлять нацистскую внешнюю политику, вместо всех вас, почетных членов партии».

Это было сказано в адрес помощника министра иностранных дел Эриха Кордта, и тот попял, что ему следует удвоить осторожность. На службе уже нельзя было обсуждать ничего, кроме официальных вопросов, ибо Мартин Лютер все телефоны подключил в систему подслушивания. Он уже засек неосторожные заявления нескольких младших сотрудников министерства и доложил об этом начальству; если старшие чиновники уходили из своих кабинетов, то от излишне любопытного ока Лютера невозможно было скрыть содержимое ни столов, ни сейфа, ни клочка бумаги.

Эриху Кордту удалось предупредить о Лютере своего брата Тео, работавшего в немецком посольстве в Лондоне, а также проинформировать Канариса, одного из противников Гитлера.

Канарис не нуждался в напоминаниях о соблюдении осторожности. До самой весны заговорщики часто встречались у него в доме на Дианаштрассе, в южной части Берлина, но потом оп перенес встречи в другое место. Хо-

1 Этот департамент являлся связующим звеном между министерством иностранных дел Германии и ведомством Гиммлера и Гейдриха. В 1943 году он был преобразован в протокольный отдел возглавляемого Эйхманом управления по вопросам еврейской эмиграции. — Прим. авт.

тя Канарис являлся начальником военной разведки, даже он не мог чувствовать себя огражденным от вездесущего ока ведомства Гиммлера и Гейдриха. «В последнее время Гейдрих слишком любезен, — заметил Канарис. — Он все время приглашает меня с женой к себе на обед. Он, должно быть, с подозрением относится ко мне».

Каждое утро заговорщики встречались в Тиргартене, недалеко от месторасположения служб абвера па Тирпит-цуфере. Чтобы не привлекать внимания к себе, они занимались верховой ездой: Канарис, седой, румяный, отличный наездник; полковник Ганс Остер, его главный помощник, пе совсем успешно управлявший своим неспокойным пони; генерал Гальдер, начальник генерального штаба, величественная фигура на лошади; и Кордт, прирожденный всадник.

После войны Нюрнбергский трибунал и историки по различным политическим соображениям выразили сомнение в отношении всей истории с заговорщиками и отстранились от рассмотрения этого вопроса. В то время даже само слово «немец» приводило в ярость людей во всем мире, вызывая в воображении картины унижения евреев, концентрационных лагерей, репрессий и массовых убийств. Признать существование заговора в такой атмосфере — это все равно, что признать наличие святых, работающих в аду.

На самом деле заговорщики вовсе не были святыми. Они преследовали вполне земные цели: они только надеялись спасти Германию, считая, что политика Гитлера ведет страну к гибели, ибо он в конце концов вынудит Англию вступить в войну и тем самым поставит Германию перед неизбежной гибелью. Заговорщики были уверены, что каждый враждебный шаг, которым делался вызов силе и влиянию Англии в Европе — оккупация Судетской области, аннексия Чехословакии, захват Мемеля, — все сильнее будет побуждать Англию занять решительную позицию противодействия Гитлеру. Заговорщики считали, что военный конфликт, который неизбежно последует, приведет и Англию и Германию к большевизации, а этого они пе хотели допустить. До Мюнхенского соглашения заговорщики готовили переворот; они намеревались выступить в тот момент, когда Гитлер начнет войну против Англии и Франции из-за Судетской области. Неожиданное решение Чемберлена уступить требованиям Гитлера не 240

явилось главным фактором, сказавшимся на их решимости. Заговорщики едва ли могли рассчитывать па то, что немцы поднимутся против Гитлера как раз в тот момент, когда фюрер добился всего, чего требовал, не произведя ни одного выстрела.

Можно было подумать, что теперь антинацистская оппозиция рухнет. Однако на самом деле этого не произошло; как ни странно, но заговорщики не потеряли своей веры в Англию.

Руководители разведки вроде Канариса и профессиональные дипломаты вроде Кордта продолжали надеяться на ее сотрудничество в их борьбе с национал-социализмом. Как могло быть иначе? Разве не было совершенно очевидно, что остановить Гитлера было вопросом жизни или смерти для Британской империи?

Так рассуждали заговорщики, и они были совершенно правы. Единственная беда заключалась в том, что их точку зрения пе разделяли ни Чемберлен, ни Вильсон.

«Невиль Чемберлен — просто тупица, — сказал Канарис во время одной из утренних прогулок в Тиргартене. Он только что прочитал сообщение об английских гарантиях Польше. Как эти гарантии могли решить хоть что-нибудь? — Неужели Чемберлен думает, что этим запугает Гитлера, — продолжал Канарис, — что Гитлер теперь повернется и скажет: «Ну, хорошо, так и быть, я уступаю. Вы загнали меня в угол. Видимо, я не могу сражаться на двух фронтах!»?—Адмирал остановил свою лошадь и обернулся к Кордту: — Польша — это пе второй фронт! Это не то, чего боится Германия! У меня вся необходимая информация о поляках, какая кому-либо нужна, и я передаю ее верховному командованию сухопутных сил. Польша пе представляет угрозы для Германии! Мы можем пройти через Польшу как нож сквозь масло. Что это за тупицы в Лондоне! Если они хотят сковать Германию, а я думаю, что теперь это единственный способ остановить Гитлера, то это нужно делать не венком из маргариток. Нужны стальные обручи. В Варшаве они найдут только веночек из маргариток».

Генерал Гальдер присоединился к ним, и легким галопом все направились к конюшням.

«Я думаю, — сказал он, — нашему другу следует еще раз поехать в Лондон. Англичане, кажется, считают, что соглашение с Польшей решит все. Оно ничего не даст».

«Только англичане, кажется, совершенно не понимают этого, — ответил Канарис. — Болваны! Глупцы!»

«Некоторые из моих друзей и я вот о чем думаем, — начал Гальдер. —Трудно поверить в пакт между англичанами и русскими, но это единственная мера, которая теперь может остановить Гитлера. Он разговаривал с Кейтелем и Браухичем. Они говорят, что до тех пор, пока англичане и русские не выступят вместе, для фюрера путь остается свободным. Он, безусловно, откажется от своих намерений, если и русские выступят против нас. — Он кивнул Кордту. — Вам следует довести это до сведения англичан. Мне не хочется думать о Германии, раздавленной между Западом и большевиками, однако это, по моему мнению, единственный способ избежать войны».

«Можете вы поехать?» — спросил Канарис Кордта. «Я поговорю с Вейцзекером», — ответил Кордт.

15 июня Эрих Кордт вылетел в Англию, получив разрешение от барона фон Вейцзекера навестить своего брата Тео «по семейным делам». Эта поездка до сих пор еще не получила должной оценки, хотя Кордт получил известие огромной важности и вернулся в Берлин с информацией, которая в последующем оказала решающее влияние на антигитлеровскую оппозицию в Германии.

Тео встретил своего брата в аэропорту Кройдон, и они поехали на улицу Кадоган Гардепс, в официальную резиденцию Тео, находившуюся рядом с немецким посольством. Позднее они вышли погулять в Кенсингтонский сад и, следуя по дорожке возле Круглого пруда, где дети возились со своими игрушечными лодочками под неустанным взглядом нянек, они говорили и говорили о немецких проблемах. В тот вечер, выйдя из посольства, они направились по спокойным улицам Кенсингтона к Корнуэль-скому саду. Здесь в старинном здании времен эпохи одного из английских королей Эдуардов жил их уэльский друг доктор Филип Конуэлл-Эванс. Братья Кордт знали его многие годы.

Конуэлл-Эванс и раньше действовал в качестве связного Тео Кордта при его неофициальных контактах с английским правительством. Он ни разу не подвел братьев Кордт, благодаря его добрым услугам Эрих Кордт дважды встретился и беседовал с Робертом Ванситартом, а также с Горацием Вильсоном и лордом Галифаксом. На этот раз Эрих опять просил организовать ему встречу с Ванситар-тени, ибо, хотя братья и знали, что оп отодвинут на задний план, считали его наиболее надежным каналом связи с англичанами.

И вот теперь, как только служанка открыла дверь братьям Кордт, появился Копуэлл-Эванс и сообщил, что Ванситарт только что звонил и будет здесь с минуты на минуту.

Действительно, в передней раздался звонок, в комнату вошел Роберт Ванситарт. Как всегда, он приехал на такси, прихватив с собой детектива из специального отдела Скотленд-Ярда. Теперь детектив ждал его в машипе па противоположной стороне дороги. Главный дипломатический советник английского правительства тепло поздоровался с братьями Кордт, однако Эриху показалось, что на сей раз англичанин крайне обеспокоен. Некоторое время они обсуждали политические события, происшедшие в последние несколько месяцев, и затем, воспользовавшись случайным упоминанием о Польше, Кордт-младший заговорил о существе послания, привезенного им из Германии.

Он подчеркнул, что приехал не для изложения своей собственной точки зрения на ход событий, а как представитель от группы весьма влиятельных людей в Германии, в том числе таких, как Шахт, Канарис, Бек и Гальдер ’. Эрих Кордт сказал, что все они против политики Гитлера, так как убеждены, что она приведет к войне, и хотят объединиться в своих усилиях с Англией, чтобы сорвать планы фюрера.

«С этой целью, — продолжал Эрих, — мы еще с домюн-хепских времен настаиваем, чтобы Англия совершенно недвусмысленно продемонстрировала перед Гитлером, что дальнейшее продолжение им агрессивной политики в Европе будет встречено решительным противодействием всеми средствами вплоть до объявления войны».

«Конечно, сегодня, может быть, уже немного поздновато, по разве мы, наконец, пе сделали это нашими гарантиями Польше?» — спросил Ванситарт.

1 Генералы Бек, Гальдер, адмирал Канарис, входившие в разное время в группу военных, находившихся в оппозиции к Гитлеру, были ревностными исполнителями агрессивных планов гитлеровского руководства: генерал-полковники Бек и Гальдер — на посту начальника генерального штаба сухопутных войск, Канарис — на посту начальника армейской разведки и контрразведки. — ПрИм. ред.

«Одпако, предоставляя Варшаве такие гарантии, вы ей выдали карт-бланш в определении агрессии. Из ваших рук выхвачена инициатива. В Польше имеются безответственные элементы. С тех пор как вы объявили о своих гарантиях полякам, наша группа очень обеспокоена, что те могут спровоцировать какой-нибудь инцидент, просто такой, который послужил бы Гитлеру предлогом для нападения на Польшу».

«Я думаю, вы излишне беспокоитесь, — заметил Ван-ситарт. — Мы держим поляков в руках, и довольно крепко, паше влияние в Варшаве достаточно сильно. Могу вас заверить, что и польские руководители держат под жестким контролем безответственные элементы в стране».

Это заявление не удовлетворило Кордта, и он тут же дал понять, что, когда он и его друзья в Германии говорили о твердой позиции англичан, они меньше всего имели в виду гарантии Польше: «По поручению нашей группы, я должен сказать, что мы с сожалением наблюдали за этой самой политикой гарантий, которую английское правительство начало осуществлять с апреля. Гарантии, предоставленные Великобританией Восточной и Юго-Восточной Европе (Польше, Румынии, Греции и Турции), будут еще сильнее подталкивать Гитлера к агрессии».

Вапситарт благодушно дал понять, что это его не особенно беспокоит; в конце концов, по его мнению, лучше напуганная, чем самонадеянно-воинственная Германия. Эриху Кордту потребовалось некоторое время, чтобы разъяснить, что пугаться изоляции Германии начинает немецкий народ, а не Адольф Гитлер — по крайней мере до тех пор, пока эта изоляция осуществляется такими странами, как Польша, с которыми Гитлер может разделаться в любой момент.

«Чего он боится, так это России», — сказал Кордт.

Вапситарт насторожился.

«Мои друзья нисколько не сомневаются в мирных намерениях английского правительства и в отсутствии у Англии агрессивных планов, — продолжал Кордт. — Иначе они были бы обеспокоены теми шагами, которые были недавно предприняты Англией в отношении Советского Союза. После некоторого размышления и не без определенных колебаний они одобрили эти шаги Англии».

Вапситарт театрально приподнял свои брови, как бы говоря: «Как это великодушно!»

Тем не менее немец продолжал: «Однако моих друзей действительно беспокоит тот факт, что, начав переговоры с русскими, англичане еще не добились никаких результатов.— Он сделал небольшую паузу, ибо подходил к главному вопросу, ради которого рискнул приехать в Англию. — Вы, конечно, понимаете, что для Гитлера будет логичным попытаться помешать этим переговорам. Он не постесняется пойти на компромисс со Сталиным. — Кордт глубоко вздохнул и добавил: — Мы располагаем самыми достоверными данными, что Гитлер уже предпринял кое-какие шаги, чтобы подготовить почву для переговоров с Советским Союзом, а ваша сторона пока что ничего не предприняла, чтобы помешать этому. Я, как и мои друзья, хотел бы предупредить вас, что, если вы не создадите эту разнородную коалицию \ вспыхнет война». Затем, после некоторой паузы, он добавил по-английски: «Это мне известно из первоисточника».

Теперь в разговор включился Тео Кордт, чтобы подчеркнуть, что ни один добрый немец, а он и его друзья считали себя добрыми немцами, не мог бы чувствовать себя спокойно при мысли, что его страна окружается Западом и Советским Союзом. Тем не менее англо-советский пакт являлся, по их мнению, единственным способом помешать претворению в жизнь военных замыслов Гитлера, и, чем быстрее этот пакт будет заключен, тем лучше для всего мира.

Ванситарт, очевидно, воспринял критику Эрихом Корд-том гарантий Польше неблагоприятно — и это вполне естественно, ибо он твердо верил в эти гарантии и считал поляков сильным союзником. Однако теперь, когда братья Кордт продолжали настаивать на быстром заключении соглашения с Россией, он неожиданно сказал: «Вам нет необходимости беспокоиться. На этот раз у Гитлера нет шансов обмануть нас. Он не застанет нас врасплох. — Затем он добавил слова, которые Эрих Кордт с воодушевлением передал в Германии своим соратникам по заговору: — Не волнуйтесь. Могу заверить вас, что мы совершенно определенно заключим пакт с Советским Союзом».

Это была явная ложь; переговоры шли скверно. И до сегодняшнего дня Эрих Кордт не может понять, почему

1 Под этим подразумеваются объединенные силы Англии, Франции и Советского Союза, сколь ни разные были у них идео логии. — Прим. авт.

Вапситарт столь преднамеренно ввел его в заблуждение. Но в то время од поверил ему и по возвращении в Германию сообщил Канарису и Гальдеру, чтобы те пе беспокоились, ибо соглашение с русскими уже, по существу, в портфеле английского правительства.

После этого заговорщики успокоились: независимо от того, как бы в дальнейшем Гитлер ни хвастался и запугивал, войны в этом году не будет, так как он никогда пе рискнет воевать на два фронта.

В апреле полковник Бек солгал Невилю Чемберлену, чтобы получить гарантии от Англии. Затем очередь лгать настала для англичан и французов.

14 мая польский военный министр генерал Тадеуш Каспржицкий прибыл в Париж во главе польской делегации, чтобы начать переговоры с французским генеральным штабом. Поляки приехали скорее по собственной инициативе, чем по приглашению французов, для которых перспектива обсуждения военных проблем с поляками была крайне неприятной: поляки, безусловно, немедленно спросили бы, что предпримет их союзник в случае нападения Германии, то есть когда, как и какими силами французы предпримут контрнаступление.

И действительно, именно это поляки и спросили. Французский министр авиации генерал Выолемеп, с трудом проглотив ком в горле, избегая встретиться взглядом с начальником генерального штаба генералом Гамелепом, заявил, что Польша может быть спокойна и уверена в том, что в пределах нескольких часов после нападения Германии Франция поднимет в воздух свои военно-воздушные силы. Тогда генерал Каспржицкий обратился к Гамеле-пу: а как насчет французской армии? Естественно, она нанесет удар по немецким позициям, противостоящим линии Мажино. Но когда и какими силами? На этот вопрос Гамелей ответил уклончиво, сказав, что наземные войска будут подготовлены так же, как и ВВС, чтобы помочь союзнику.

Офицер польского генерального штаба полковник Юзеф Яклиж спросил:

«Как скоро может быть нанесен удар?»

«Не раньше, чем спустя семнадцать дней после нала-дёпия;— ответил Гамелен.— До этого Мы будем предпринимать отвлекающие действия, но по прошествии семнадцати суток мы можем обещать предпринять массированное наступление против лилии Зигфрида силами тридцати пяти — тридцати восьми дивизий».

«Темпы не очень высокие, — заметил Каспржицкий, — по это уже хоть что-то».

Затем Гамелен подписал соглашение с поляками, в котором имелась такая фраза: «Как только Германия нападет па Польшу, Франция своими главными силами перейдет к наступательным действиям против Германии (начиная операции па пятнадцатый день после объявления, общей мобилизации во Франции)».

Это был прямой обман: ни генерал Гамелен, ни французский генеральный штаб не имели даже намерения открывать второй фронт ради поляков, и об этом они уже поставили в известность англичан в ходе англо французских штабных переговоров, которые продолжались в Лондоне. Англичане согласились с ними. Вице-маршал авиации Джон Слессор писал начальнику штаба ВВС Англии маршалу авиации Сирилу Ньюуоллу: «Война на два фронта для Германии могла бы стать куда менее грозным делом, чем это может показаться с первого взгляда, особенно если немцы вначале полностью перейдут к обороне на Западе, пока не разделаются с Польшей. В этом случае инициатива на Западе будет находиться в руках союзников, по очень трудно сказать, что полезного мы могли бы сделать». Слессор предложил, чтобы штаб ВВС Англии предупредил полковника Бека, что «полякам придется полностью полагаться на свои собственные силы в оборопе своей территории».

Ньюуолл передал это предложение на рассмотрение английского кабинета, однако поляки так и не были предупреждены. Начальник имперского штаба сухопутных войск генерал Эдмунд Айронсайд спустя несколько недель прибыл в Варшаву и присутствовал на маневрах польской армии и военно-воздушных сил. Он был глубоко подавлен, видя, как галопом проносится по торфянику кавалерия, за которой следует некоторое количество «консервных банок» — танков сомнительной надежности, в то время как над головой польские летчики выполняют акробатические трюки на устаревших самолетах. Тем не менее па следующий день во время визита маршалу Рыдз-Смиглы и пол-

ковнику Беку он «начал речь с заверений, что Польша может полностью полагаться на Великобританию».

Невиль Чемберлен планировал проведение общих выборов в ноябре под лозунгом: «С Чемберленом сохраним мир во всем мире». Однако прежде чем премьер-министр мог пуститься в поездку по стране и начать кампанию за свое переизбрание, нужно было распутать кое-какие надоедливые вопросы, в том числе и вопрос о гарантиях, которые Англия дала некоторым странам Восточной Европы. Вильсону, как и его шефу на Даунинг-стрит, 10, казалось, что сделанное в апреле опрометчивое обещание выступить вместе с Польшей против Германии было не что иное, как затруднение для самих себя. Это обещание поощряло упорство поляков, особенно в вопросе о Данциге. Чемберлен и Вильсон были склонны согласиться с Гендерсоном, открыто говорившим как в своих донесениях Лондону, так и в разговорах с нацистскими официальными лицами, что «одному богу известно, во что нам обойдется Польша», если не удастся убедить поляков «немного меньше» хвастаться своей храбростью и «немного больше» размышлять над реальностью своего географического положения.

Решить проблему, как представлялось Вильсону, можно было либо убедив поляков идти на уступки, либо приняв новые меры в отношении англо-германского сотрудничества.

Ведь несмотря на переговоры в Москве, Чемберлен и его окружение все еще мечтали об установлении дружественных отношений с Германией.

Гендерсон предложил премьер министру написать Гитлеру письмо и даже послать проект предполагаемого соглашения, отметив при этом: «Совершенно очевидно, что доверие и спокойствие в Европе могут быть восстановлены только посредством англо-германского сотрудничества. Для этого правительство его величества... проявит готовность обсудить с правительством Германии такие проблемы, как ограничения в вооружениях, торговые барьеры, сырье, жизненное пространство и, наконец, вопрос о колониях, при условии, что вы, господин рейхсканцлер, согласны в свою очередь определенно заверить меня в своих мирных намерениях».

На этот раз Чемберлен, боясь попасть в ловушку, был очень осторожен. Если бы до английской общественности дошло хоть одно слово о том, что он пишет дружеские 248

письма фюреру, его поглотила бы волпа общественного возмущения. Поэтому он искал более скрытый «модус ви-венди», и Гораций нашел ему то, что он искал.

Случилось так, что летом 1939 года начальник торгового отдела министерства иностранных дел Германии Гельмут Вольтат прибыл в Лондон в качестве представителя своей страны на международную конференцию по китобойному промыслу. Вольтата направили в министерство торговли, где его ожидал Роберт Хадсон. То, что произошло в последующие несколько недель, ясно указывало на путь, по которому стремился пойти английский кабинет в своих усилиях добиться любого соглашения с Германией.

Роберт Хадсон, министр внешней торговли, был противником политики умиротворения, однако являлся одним из тех служащих, которые, очевидно, больше ценили свое служебное положение, чем свои убеждения. Он скорее стал бы молчать, чем подавать в отставку; значительную часть своего служебного времени он проводил вне кабинета и вне парламента, поругивая своих коллег по кабинету, а остальное время с ними же тратил на обеспечение поддержки политики Чемберлена. Его, должно быть, огорчала необходимость вести переговоры с Вольтатом и убеждать последнего, что, в сущности, Англию и Германию разъединяло не что иное, как крупный заем, который Англия предложит, а Германия проглотит; но Хадсону было предложено вести переговоры именно в таком духе, и он это делал. Не успел Вольтат переварить приятную новость о займе, как получил депешу, в которой Гораций Вильсон предлагал ему встретиться, но не на Даунинг-стрит, 10, а у себя дома в Кенсингтоне. Когда Вольтат явился в указанное место, Вильсон особо подчеркнул, что тайные встречи одобрены самим премьер-министром, но факт ведения переговоров Англии с Германией пи при каких обстоятельствах не должен стать достоянием прессы или французского правительства. «Политическое будущее мистера Чемберлена находится в ваших руках, — сказал Вильсон. Если сведения об этих переговорах просочатся в прессу или о пих узнают французы, разразится огромный скандал и мистер Чемберлен будет вынужден уйти в отставку».

Вильсон не привел никакого оправдания тому факту, что, ведя переговоры с Вольтатом на таких условиях, он и Чемберлен преднамеренно обманывали своего француз-

ского союзника. Но ото еще не все; они также обманывали свой собственный Форин Оффис, английский кабинет и парламент; правда, Чемберлен уже давно перестал беспокоиться по этому поводу.

Последующие события наглядно показывают методы работы Чемберлена и его когорты и дают объяснение тому обстоятельству, что очень немногие из их махинаций можно детально проследить в официальных документах, когда британское правительство в конце концов откроет к ним доступ. О своих последующих переговорах с Вольтатом, а затем с немецким послом фон Дирксеном Гораций Вильсон направлял определенные донесения в Форин Оффис, «чтобы держать его в курсе». Но даже сегодня Вильсон признает, что те донесения были, «возможно, несколько неполными», и любой, кто заглянет в соответствующие немецкие донесения, которые являются исключительно обстоятельными, не может не согласиться, что английские донесения лишены многих деталей и существенных фактов.

Например, во время одной из встреч в доме Вильсона он сказал Вольтату, что, несмотря на всю шумиху в прессе, все еще имеется возможность англо-германского сотрудничества; необходимо только определенное усилие, чтобы создать условия, «которые сделают такое сотрудничество осуществимым».

Вильсон доносил в Форин Оффис об этой части беседы, однако то, что было во второй части беседы, в английских документах отражения не нашло.

В ходе беседы секретарь Вильсона принес ему меморандум, заранее подготовленный им самим и Чемберленом без согласования с Форин Оффисом или с членами кабинета.

Содержание меморандума заставило Вольтата подскочить от удивления, а Дирксен послал Риббентропу срочное донесение. Сообщение не вызвало у Гитлера взрыва хохота только потому, что он и не ожидал ничего иного; немецкий канцлер предвидел именно этот шаг со сто роны Чемберлена, когда убеждал своих генералов, что Англия не будет воевать.

Вильсон предлагал начать секретные двусторонние переговоры с Германией, о которых ничего не должны были знать пи Франция, ни Италия и, уж конечно, пи русские, ни поляки. Вильсон даже предложил провести 250

переговоры в какой-либо нейтральной стране, на-пример в Швейцарии [42].

Английское правительство все еще считало, что деньги были тем смазочным материалом, которым следовало подмазать англо-гермапские отношения. Такой подход был вполне естественным, поскольку именно этим смазочным материалом пользовались Чемберлен и Вильсон большую часть своей жизни, чтобы подмазывать колеса торговли: Чемберлен — в качестве министра финансов, Вильсон — в качестве представителя министерства торговли на переговорах с упорствующими профсоюзными лидерами.

Поэтому Хадсону было предложено позвякивать монетой перед немцами в перерывах между конфиденциальными встречами Вильсона с Вольтатом и Дирксеном. Подробности этого вопроса относятся к числу любопытных, еще не выясненных полностью загадок того периода. Какую сумму Хадсон предложил немцам — 500 миллионов или 1 миллиард фунтов стерлингов? Как, учитывая большую секретность, на которой настаивали Чемберлен и Вильсон, вся эта история просочилась в прессу? Ведь неожиданно лондонская газета «Дейли экспресс» поместила статью своего политического обозревателя, в которой на-мекалось на переговоры о предоставлении Германии займа. За этим последовало интервью с Робертом Хадсоном, который сам признал, что такие переговоры имеют место. Кто разгласил эту тайну?

Что касается прессы, то ей стало известно о переговорах из французских источников. Французская разведка доложила о происходящих в Лондоне переговорах Даладье и Бопнэ, которые пришли в негодование, узнав о столь грязных маневрах своего союзника. Настроение французских руководителей еще более ухудшилось, когда они узнали, что их посредник сэр Джозеф Болл был направлен Чемберленом к Вольтату, чтобы информировать последнего о планах проведения этой осенью общих выборов и в связи с этим о необходимости как можно скорее начать англо-германские переговоры. Поэтому французы, понимая, что английская общественность и парламент разделят с ними свое возмущение этими закулисными действиями, решили дать возможность сведениям о переговорах просочиться в английскую прессу.

До сих пор интригующей загадкой остается личность англичанина, который первым сообщил французам эту новость. По указанию Чемберлена ни кабинет, ни Форин Оффис не получали никаких подробностей о том, что происходило; они считали, что встречи Вильсона с Хадсоном и Вольтатом носили неофициальный характер. Однако сам Вильсон не имеет никаких сомнений относительно личности виновника разглашения тайны, и в его голосе звучит раздражение, когда он говорит о нем. «Конечно, это Хадсон разболтал об этих переговорах», — заявил он.

Министр впешнсй торговли, очевидно, лгал Чемберлену и Вильсону, заверяя их в своей искренности, и саботировал их усилия.

Прочитав донесение Вольтата о переговорах с Вильсоном, и особенно те разделы, в которых намекалось па возраставшую антипатию к гарантиям Польше, Риббентроп позвонил в Лондон и попросил выяснить дополнительные подробности, а затем вызвал из Лондона в Берлин своего специального эмиссара Фрица Хессе. Доклад Хессе о настроениях Чемберлена вместе с двумя последними донесениями от Дирксена еще раз убедили Гитлера в верности его интуиции. «Необходимо констатировать в порядке общего предварительного замечания, — писал Дирк-сон.— что Великобритания не брала на себя стопроцентного обязательства поддержать Польшу в любом конфликте. Это противоречило бы английской политике всегда оставлять для себя лазейку». Затем, после дальнейшего длительного разговора с Вильсоном, Дирксен писал: «Вильсон подтвердил, что заключение англо-германского союза сделало бы английские гарантии недействительными... и позволило бы Англии выйти из затруднительного положения в отношениях с Польшей».

В качестве комментария к предложению Чемберлена предоставить нацистской Германии заем в миллиард фунтов стерлингов (или 500 миллионов) можно напомнить следующее. Почти в это же самое время в Лондоне находилась польская делегация, добивавшаяся займа для ускорения программы вооружения. Поляки просили у своего союзника 500 миллионов фунтов стерлингов, однако англичане им ответили, что это слишком большая сумма, и предложили 8 миллионов 500 тысяч фунтов стерлингов, но даже эта сумма так и не дошла до поляков.

5. «Вы, должно быть, считаете нас дураками и простофилями!»

В 10 часов утра 17 июня 1939 года огромный «роллс-ройс» с английским и французским флажками по обе стороны капота пронесся через Красную площадь и скрылся в воротах Кремля. Погода в Москве в это субботнее утро стояла прохладная и приятная; легкий ветер гнал облака по голубому небу над остроконечными башнями. У входа в здание Комиссариата иностранных дел красноармейцы встали по стойке «смирно», когда трое мужчин вышли из автомобиля. Двое из приехавших — Уильям Стрэнг и сэр Уильям Сидз были в обычной одежде Уайтхолла — черный пиджак, брюки в полоску и черная фетровая шляпа; третий — Поль-Эмиль Наджиар был в темно-сером костюме. Навстречу им вниз по лестнице спускался Владимир Потемкин, заместитель комиссара иностранных дел.

«Судя по тому, как выглядит наш друг, — пробормотал Наджиар, — я чувствую, что предстоит тяжелое утро».

Поздоровавшись со всеми за руку, заместитель народного комиссара повел западных дипломатов по длинному коридору « комнату, где их ожидал Молотой. Сердце Стрэнга еще раз замерло, когда он вошел в комнату. Два поела, казалось, привыкли к здешним условиям, ноСтрэнг, хотя ему не один раз пришлось побывать в этой комнате, так и не привык к обстановке в ней. Редко ему приходилось вести переговоры в столь тяжелых условиях, как с физической, так и с психологической точки зрения^1.

«Доброе утро, джентльмены, — поздоровался Молотов по-английски, затем продолжал по-русски: — Как вы помните, 2 июня правительство СССР вручило вам, представителям Великобритании и Франции, проект договора, который, как предлагалось, должен быть подписан всеми тремя правительствами. Мне нет необходимости напоминать вам детали этого проекта^43 [44]; специальный представитель от английского правь тельства принес мне ответ ваших правительств, в котором дан отказ принять наше предложение ».

Услышав слово «отказ» Стрэнг решился перебить Молотова:

«В доставленном мной из Лондона ответе нет отказа и лишь говорится, что, прежде чем подписать такой пакт, нужно установить факт угрозы применения силы (Германией), а также факт согласия правительства страны, подвергшейся такой угрозе, принять нашу помощь. Мы не можем согласиться ни с каким текстом, который бы перед остальным миром создал впечатление, что мы вмешиваемся во внутренние дела другого государства. Это, однако, никоим образом не является «отказом», и я даже привез некоторые предложения по улучшению проекта договора» *.

«Это — отказ, — решительно заявил Молотов. — Что касается предложении, которые привез с собой английский представитель, то, как я уже говорил, они кажутся мне самыми разочаровывающими. Если вы думаете, что Советское правительство собирается принять новые английские предложения, то вы, должно быть, считаете пас дураками и простофилями!»

Затем Молотов сказал, что, если правительства Англии и Франции не готовы сделать в отношении Латвии, Эстонии и Финляндии то же самое, чего эти правительства добиваются от Советского правительства в отношении пяти покровительствуемых ими стран, тогда было бы лучше отбросить эту идею о предоставлении гарантий другим государствам и ограничить договор прямым соглашением о взаимной помощи, который бы вошел в силу только в случае прямого нападения агрессора на территорию Великобритании, Франции или СССР^45 [46].

Закончив эту фразу, Молотов встал. «Это все, джентльмены», — сказал оп четко и быстро ушел через дверь в другую комнату.

Француз и англичане в изумлении смотрели друг на друга. Они были предоставлены самим себе, хотя с удовлетворением отметили, что Молотов не прервал окончательно переговоры. Тем не менее, когда дипломаты выезжали с Красной площади, Стрэнг был мрачен. Он знал то, чего не знали послы: Невиль Чемберлен не хотел прямого договора с Советским Союзом.

Воскресенье 18 июня было днем коричневых рубашек в Данциге, а также последним днем работы организованного нацистами «конгресса культуры».

Всю педелю специальные поезда по ночам неслись по «польскому коридору» из Восточной Пруссии и собственно Германии^47, доставляя в Данциг сотни «туристов»; еще многих таких же «туристов» доставили лайнеры из Гамбурга и Бремена якобы для участия в спортивноразвлекательных мероприятиях. И то, что основную массу «туристов» составляли молодые люди, чувствовавшие себя довольно неловко в гражданской одежде, не вызывало удивления; да и очень немногие из них стремились скрыть, что были немецкими солдатами «в отпуске», но умалчивали, что далеко не все поедут обратно в Германию. Они толпились у художественных выставок, устроенных нацистами, сидели в пивных, где обворожительные местные девицы настоятельно уговаривали их попробовать «Данцигер голдвассер» или еще какие-нибудь другие сладкие ликеры, которыми славился «вольный город». Однако к полудню все «туристы» устремились к арене на окраине города. Именно там предстоял марш коричневорубашечников, и именно там должен был их приветствовать Геббельс.

За день до этого Геббельс уже выступал с речью, накаляя страсти против «упадка» западного искусства и «грязного влияния» еврейских художников, но поскольку перед ним была аудитория, состоявшая из писателей, художников и скульпторов, то, какие бы шоры ни были у них на глазах, Геббельс сдерживал свой гнев. Теперь же, перед стадом рядовых нацистской партии, он позволил себе пуститься в визгливые обвинения против поляков, англичан и евреев.

На всем пути от места сборища в город были установлены транспаранты: «Долой шпионов и агентов!», «Мы хотим вернуться домой в рейх!», «Мы любим нашего фюрера!» Еще один был установлен как раз напротив здания польской администрации и гласил: «Гитлер дал нам великую Германию».

Французский посол в Германии Кулондр писал в своем донесении, что речь Геббельса — важная веха в развитии немецкой политики. Тревожный характер событий, однако, не помешал ему спустя несколько дней выехать в отпуск на юг Франции. Помощник военно-воздушного атташе Поль Стэлен решил, наоборот, отложить свой отпуск и остаться в Берлине, как будто чувствовал, что он здесь понадобится. Именно он представил основную часть информации для последнего донесения посла перед его отъездом в отпуск. В этом донесении было сказано: «Здесь в Германии принимаются все подготовительные меры к войне. Генеральный штаб действует так, будто нужно быть готовым к уже определенному сроку, который, по-видимому, приходится примерно на август».

Стэлен знал, что к 15 августа в рейхе под ружьем будет находиться два миллиона немцев.

Приведет ли сложившаяся обстановка к войне? Американский посол во Франции Уильям Буллит полагал, что приведет, и был почти так же пессимистичен относительно ее исхода, как и Кеннеди, его коллега в Лондоне. Чтобы подлечить вывих плеча, Буллит прибыл в Вашингтон. Это было почти сразу после визита короля Георга VI и королевы Елизаветы. В ответ на его вопрос, подворачивали ли простыни на кровати Георга в Белом доме, раздался громкий хохот. Еще в начале года он получил письмо от Элеоноры Рузвельт, в котором опа сообщала, что король и королева Англии этим летом приезжают с государственным визитом в США, и спрашивала, пет ли у королевской четы каких-либо причуд, чтобы учесть их при размещении? Буллит поручил своему шоферу-слуге Оффи выяснить все. В конечном счете информация слуги была переправлена в Белый дом. И только позже, прочитав подробный доклад своего шофера, Буллит понял, насколько тщательно тот исследовал этот вопрос. Здесь были подробно описаны привычки фрейлин королевы, специфичные требования к прислуге и разные необходимые вещи в королевской спальне, включая добротный старомодный горшок под кроватью, а на кроватях ирландские полотняные простыни с подвернутыми у ног краями, чтобы логи их величеств не могли выскользнуть из-под одеяла.

За обедом со своими друзьями — семьей Икеса — оп угощал их шампанским, икрой, прекрасным кларетом и доброй едой, однако своими разговорами о войне вызвал у них подавленное настроение. Он чувствовал, что кризис наступит скоро, может быть даже в середине июля, когда немцы будут сосредоточивать войска у польской границы, как это они уже делали ранее в отношении Чехословакии. «Сейчас, — сказал Буллит, — Франция и Англия в значительно лучшем положении для защиты самих себя, чем были после Мюнхена. Даже у Франции теперь есть некоторое количество самолетов». Но могут ли союзники выиграть войпу против Германии? По его мнению, пет.

Полковник Бек считал, что до войны дело вообще не дойдет. 5 июля на заседании польского кабинета он обратился к присутствующим и просил своих коллег министров не слишком тревожиться по поводу недавних событий в Данциге. «Немцы просто пытались запугать Польшу, — сказал он. — Они могут попытаться активизировать свой террор в ближайшие неделю-другую, но из-за этого нет необходимости тревожиться». Он посоветовал лучше применить экономические репрессалии, чем прибегать к силе против этих агентов, провокаторов и их наемных грубиянов: «Мешайте их торговле, ударьте по карману добрых немецких бюргеров, лишив их клиентуры на рыбу, пшеницу и масло, — это заставит их притихнуть. Войны не будет. Мне это известно из достоверного источника».

На самом деле эту информацию Бек получил от Бенито Муссолини. Итальянский диктатор все еще находился под впечатлением слов Гитлера и Риббентропа, когда они обещали, что Германия не пачнет войну раньше 1942 или 1943 года, и он передал эту хорошую весть своему другу Юзефу Беку.

Когда закончилось заседание и Бек вернулся в свой кабинет, он застал там министра экономики Квятковского.

«Я читал сводку польской разведки о положении на Западе, — сказал оп Беку, — и она обеспокоила меня, ибо в ней говорится, что Германия проводит скрытную мобилизацию для проведения кампании па Востоке до окончания лета».

«Глупости, — ответил Бек и тут же спросил: — А почему это вас беспокоит?»

Квятковский объяснил, что собирается заключить долгосрочные торговые заключения с иностранными фирмами и потому хотел бы знать, не следует ли воздержаться от продажи вооружения. Кроме того, имеются планы строительства многих новых заводов в центральном промышленном районе, по заводы окажутся как раз на пути немецкого наступления.

«Строить! — ответил Бек. — Продолжать торговать. Все это блеф Гитлера, он старается запугать Польшу и тем самым вынудить ее идти па уступки. Гитлер не начнет войну».

В это время Гитлер действительно не был уверен, начнет он войну против Польши или нет. В конце июня Поль Стэлеи встретился с генералом Карлом Боденшатцем в кабаре «Комик». Некоторое время разговор шел о пустяках: о сцене, о театре. Боденшатц выглядел совершенно расстроенным. Он только что приехал из имения Геринга под Берлином, где в течение нескольких часов беседовал со своим шефом. В последние дни Геринг очень много времени проводил с Гитлером, по теперь фюрер выехал в Берхтесгаден.

«Фюрер в скверном настроении, — сообщил Боденшатц. — У пего бывают периоды сомнений. Сейчас он как раз переживает один из таких периодов». Генерал замолчал, когда на сцене появился актер-комик. В тот вечер Вернера Финка заменял актер довольно вульгарный и бездарный. Генерал снова повернулся к французу. «Ошибочно полагать, что Гитлер хочет войны, — продолжал Боденшатц. — Он ее. боится».

Боденшатц отпил глоток пива и, тяжело вздохнув, продолжал: «С одной стороны, он мечтает стать великим кормчим, Цезарем, Фридрихом, Наполеоном. С другой — он видит надвигающийся конфликт со своими генералами. Фюрер продолжает твердить им, что если он будет проводить и впредь разработанную им политику, то приведет страну к успеху без войны. Но генералы не верят ему. Он очень встревожен и озлоблен».

6 июля 1939 года Герман Геринг устроил вечеринку. Йозеф Геббельс не был приглашен, и это его взбесило,

так как в числе гостей, кроме приглашенных из военно-воздушных сил, были избранницы из мира театра и кино Берлина и Вены — представительницы любимого Геббельсом общества. Большинство было одето как подобает такому случаю: высшие офицеры люфтваффе — в белой военной форме и блестящих белых кожаных ботинках, с золотыми галунами на плечах; звезды немецкого кино и театра бродили по газонам в декольтированных платьях с отделкой из золота и серебра.

Основным имением Геринга был Каринхолл, находившийся недалеко от Берлина, среди озер и холмов Пруссии. Именно здесь, возле небольшого города Эберсвальде, в 1933 году Геринг купил небольшой охотничий домик. Его первая жена Карин, знатная и очень красивая шведка, умерла в 1931 году, и после ее смерти он вновь пристрастился к наркотикам, чем страдал еще со времен первой мировой войны. В прусских лесах он нашел утешение. Сначала он купил небольшой домик под соломенной крышей в нордическом стиле. Дом должен был служить скромным памятником жене. Здесь он отдыхал в субботние и воскресные дни, совершал охотничьи прогулки в окружающих лесах. Но так было в ранние дни национал-социализма. С тех пор его власть неизмеримо возросла, вырос и изменился и Каринхолл. Правда, память о самой Карин все еще сохранялась. Останки ее были захоронены в маленькой часовне, украшенной по бокам колоннами; часовня автоматически освещалась, и в дальнем конце на столе медленно вращался бюст Карин при мягкой подсветке, когда кто-нибудь входил внутрь.

Во всем остальном, как почти все в нацистской Германии, имение выросло до размеров огромных. Территория его раскинулась на многие мили вокруг, в окружающие леса были завезены олени, фазаны и глухари для спортивной охоты с дипломатами, которых Геринг иногда приглашал сюда отдохнуть после недельных забот. Лесные поляны были украшены бронзовыми статуями зверей и охотников. Охотничья хижина была превращена в огромное двухэтажное здание, под соломенной крышей, в германском стиле, но с огромным центральным холлом и двумя флигелями, где размещались спальни. Стены были увешаны полотнами работы старинных мастеров — Рубенса, Рембрандта и Эль Греко: все это было получено в качестве «подарков» от еврейских граждан, которые нашли 260

необходимым поспешно покинуть пределы рейха после погромов. Здесь же находился кинозал на сто мест, действующая модель железной дороги, а в воздухе всегда стоял запах жареного мяса. Слуги были одеты в плотно облегающие бриджи и охотничьи куртки, а утреннюю тишину нарушали звуки охотничьих рожков. Сам хозяин обычно носил бриджи, шелковую рубашку с широкими рукавами и куртку из темной лосиной кожи; в таком костюме он напоминал стареющего тенора.

Однако 6 июля Геринг был в полной форме генерал-фельдмаршала люфтваффе, весь в белом шелке и золоте.

Он был обеспокоен. В то утро оп получил доклад из своего штаба в Берлине о состоянии экономики, люфтваффе и запасах сырья, доступных рейху в случае начала войны в 1939 году, и по каждому пункту положение было далеко не успокаивающее. Несомненно, Германия была готова к войпе против Польши; такая война потребует мобилизации лишь небольшой части резервистов, оружия или ресурсов. Но если будет общая война? В таком случае, даже если считать, что Польша — слабый противник, возможности Германии вести войну на два фронта оказались бы крайне ограниченными.

Герман Геринг, больше чем все другие в национал-социалистской иерархии, считал войну с Западом ненужной. Хотя он и стремился разделить уверенность Гитлера и Риббентропа, что Англия и Франция никогда не посмеют начать войну, по испытывал прочно укоренившиеся опасения в том, что они решатся начать войну по глупости. Это привело бы к катастрофическим последствиям как для Германии, так и для Западной Европы. Геринг был убежден, что искусное обхождение с демократиями могло бы дать те плоды, которыми Германия хочет воспользоваться па Востоке, не вызывая войну со стороны Англии и Франции.

Пока Геринг наблюдал за прибытием своих элегантных гостей, мерседес военно-воздушных сил въехал во двор и из пего вышла статная фигура в костюме делового человека. Гостя тут же повели в кабинет Геринга, и фельдмаршал тепло встретил его.

«Рад вас видеть в Каринхолле, Далерус, — сказал Геринг, подавая шведу бокал шампанского. — Ну скажите, пожалуйста, — продолжал он живо, — что вы узнали от англичан?»

«Они говорят, что если вы нападете на Польшу, то будут выполнять свои обязательства, вытекающие из гарантий», — ответил посетитель.

«Глупости, — сказал Геринг, однако в его топе чувствовалась нервозность, когда он добавил:—Они просто пас запугивают».

«Не думаю, чтобы они запугивали, — заметил посетитель. — Если вы нападете на Польшу, война будет».

В это время на лужайке заиграл оркестр и звуки вальса Легара через окна донеслись в кабинет, где Геринг беседовал со своим гостем. Послышался легкий стук, в дверь просунул голову адъютант:

«Господин фельдмаршал, гости собрались и ждут вас».

«Пусть подождут, — ответил Геринг. — Уходите! Разве вы не видите, что я занят?»

Далерус был преуспевающим шведским бизнесменом. Многие годы он провел в Англии и считал своими близкими друзьями многих англичан, которые занимали исключительно важные посты в правительстве и английских финансовых кругах. Далерус был преисполнен непоколебимой веры в англичан; с того момента, как англичане объявили о своих гарантиях Польше, он считал, что гарантии будут выполнены. Слово англичанина он расценивал как долговое обязательство, о нарушении которого не могло быть и речи.

Среди друзей Далеруса был и Геринг. Много лет назад фельдмаршал оказал ему услугу. Жена Далеруса была пемкой, и перед женитьбой возникли кое-какие затруднения по оформлению собственности, но Геринг помог их устранить. Спустя несколько лет после этого Далерус в Стокгольме нашел работу для пасынка Геринга, жившего в Швеции. С тех пор каждый раз, когда Далерус приезжал в Берлин, он хотя бы один раз встречался с фельдмаршалом, и они стали доверять друг другу.

В середине лета 1939 года, когда Далерус плыл из Го-тенбурга в Лондон, ему вдруг пришла в голову мысль воспользоваться своими хорошими связями в Лондоне и дружбой с Герингом, чтобы примирить враждующие страны. В беседе со своим другом Бьерном Притцем он сказал, что, по его мнению, все недоразумения происходят из-за существующего между Англией и Германией недопонимания позиции друг друга, и если найти путь к переговорам, то можно было бы рассеять угрозу войны.

«Вы имеете в виду еще один Мюнхен?» — спросил Притц.

«Нет, на этот раз нет, — возражал Далерус. — Ведь на этот раз слово дали англичане. Все должно быть решено мирным путем, и все изменения в карте Европы обоснованы и оправданы». Далерус высказал свое убеждение, что такой механизм сработал бы. Англичане изложили бы свою точку зрения Герингу, а тот — Гитлеру. После этого можно было бы приступить к переговорам.

Ко времени прибытия в Лондон эта идея полностью овладела Далерусом. Группа влиятельнейших бизнесменов и финансистов, прочно поддерживавших партию тори, прервала свой воскресный отдых и устроила ему званый обед, чтобы выслушать его соображения. Еще до отъезда Далеруса из Лондона в Германию эти влиятельные круги делового мира переговорили с Чемберленом и Галифаксом, которые одобрили идею Далеруса.

Далерус немедленно вылетел в Германию и там сразу обратился к своему другу Герману Герингу с предложением встретиться с английскими бизнесменами и обменяться мнениями.

8 июля Геринг вновь пригласил Далеруса к себе и сказал: «Я переговорил с фюрером относительно предложенной вами встречи с английскими бизнесменами в Швеции. Он согласен, но при одном условии. Тот факт, что мы встречаемся для обсуждения европейской обстановки, должен быть сохранен в абсолютной тайне».

Вскоре для обоих стало очевидно, что не может быть и речи пи о какой секретности переговоров, если Герингу придется поехать в Швецию. Поэтому местом встречи был избран уединенный дом возле города Бредштадт в Шлезвиг-Гольштейне, у самой датской границы.

Шведский бизнесмен сел в следовавший в Англию самолет и по прибытии в Лондон был препровожден к лорду Галифаксу. Глава Форин Оффиса начал уже проявлять некоторый энтузиазм к предлагаемым переговорам с Герингом; возможно, он понял, что переговоры с Вольтатом ни к чему не приводили. «Откровенное обсуждение, свободное от всяких ограничений, между руководящими английскими деятелями и членами немецкого правительства может в настоящий момент оказаться исключительно полезным, — сказал Галифакс. — Если переговоры будут иметь позитивные итоги, эта встреча позволила бы проложить путь к конференции между полномочными делегациями, которая могла бы состояться в Голландии или Швеции».

И Далерус вернулся в Берлин, чтобы еще раз посоветоваться с Герингом. Первая англо-германская встреча в Шлезвиг-Гольштейне была наконец согласована и назначена на понедельник 7 августа.

К этому времени Европа была значительно ближе к войне, а Далерус оказался в гуще событий, связанных с этим.

Уильям Стрэнг понимал, что выбор его в качестве руководителя английской делегации для переговоров в Москве был катастрофически неудачен. Беда заключалась в том, что он не занимал достаточно высокого положения в правительственных сферах Англии. Международная дипломатия напоминает старые времена Голливуда: не столь важна суть фильма, сколь важно то, какие звезды экрана в нем играют. Уильям Стрэнг хорошо это понимал: хотя он был наделен правительством специальными полномочиями, когда отправлялся в Москву для ведения переговоров о заключении пакта, эти полномочия не были неограниченными. Он не имел полномочий принимать на месте самостоятельные решения; все, что он мог делать,— это заявлять, что, по его мнению, правительство согласится с тем или иным конкретным предложением, а затем консультироваться с Лондоном.

При такой системе проходили бы многие дни, пока Чемберлен, Галифакс и Гораций Вильсон обдумали в Лондоне решение, обсуждали его и готовили для Стрэпга указание попытаться взять иной курс на переговорах. (Они консультировались бы с французами, а на это потребовалось бы дополнительное время.)

В те дни официальные представители Форин Оффиса за границей стали все чаще обращаться за указаниями не к министру иностранных дел, а к главе постоянного персонала сотрудников Форин Оффиса сэру Орме Сардженту, не одобрявшему политику умиротворения, проводимую Чемберленом. Сэр Орме по многим вопросам разделял точку зрения Стрэнга и очень хорошо понимал, какую тот взял на себя миссию, не располагая полномочиями принимать решения и питая личное недоверие к коммунистам, с которыми имел дело. 20 июля Стрэнг развернул перед собой блокнот и стал писать письмо сэру Орме Сардженту:

«По мере того, как проходят недели, ведение переговоров с Молотовым легче не становится. Правда, теперь он знаком в деталях с пашей проблемой; вы не могли не заметить, что проекты, которые он выдвигает, являются либо его собственными, либо подготовленными его экспертами и составлены откровенно. Однако с ним трудно бороться. Ему, кажется, наскучили детальные обсуждения, а те прекрасные доводы, которыми вы нас снабжаете, почти не производят на него впечатления... В самом деле, иногда нам кажется, что трудности, которые возникают между нами, возможно, основаны на каком-то колоссально неправильном понимании друг друга, и все же в конце концов мы всегда приходим к выводу, что это не так и что Молотов ясно видит различия в позициях двух сторон.

В целом характер переговоров, с точки зрения их ведения, был унизительным для нас самих. Время от времени по тому или иному вопросу мы занимали определенную позицию, а спустя неделю отказывались от нее. Русские, видимо, убеждены, что мы должны изменить свое поведение... У нас более острая, чем у них, необходимость иметь такое соглашение. В отличие от них мы взяли обязательства, выполнять которые можем оказаться вынужденными в любой день. Связав себя этими обязательствами, мы не имеем иного пути в политике, кроме создания мирного фронта. Наша пресса и общественность настаивают, чтобы мы быстро заключили соглашение, и у русских есть достаточные основания предполагать, что мы не пойдем открыто на окончательный срыв переговоров. В этом сила их позиции...»

Политическая сторона переговоров все еще представляла собой спорный вопрос, и Молотов не скрывал своего глубокого подозрения относительно истинных мотивов руководителей западных демократий.

«Их недоверие и подозрения относительно наших мо-тивА не исчезли в ходе переговоров, — продолжал Стрэнг, — не усилилось, я думаю, и их уважение к нам. Тот факт, что мы выдвигали одну трудность за другой по тем вопросам, которые им казались несуществеными, создал у них впечатление, что мы, возможно, и не имеем серьезных намерений добиться соглашения; а тот факт, что в конце концов мы уступали, только напоминал им, что мы остались теми же самыми державами, которые, по их мнению, в прошлом капитулировали перед Японией, Италией и Германией и которые, вероятно, сделают то же самое опять».

Стрэнг сочувствовал советской точке зрения по вопросу о балтийских государствах, несмотря на то, что Чемберлен и Галифакс возражали. «Если мы хотим понять настроение русских относительно балтийских государств, — писал Стрэнг, — то нам следует только представить себе, каково было бы паше собственное отношение к установлению германского господства над Голландией и Бельгией. Этот вопрос, как вы помните, очень тревожил нас в феврале прошлого года, когда мы пришли к соглашению с французами относительно совместных действий в случае немецких акций против Голландии».

Начать военные переговоры с русскими еще до заключения политического соглашения представлялось Стрэнгу несколько необычным делом. Тем не менее он советовал английскому и французскому правительствам согласиться с предложением Молотова и немедленно направить в Москву свои военные делегации.

Невиль Чемберлен согласился с этим с большой неохотой. 31 июля он объявил, что англо-французская военная делегация в ближайшие дни направляется в Москву, чтобы начать там штабные переговоры.

Эта новость подтвердила уже имевшиеся у Гитлера сведения и, как того и ожидал Молотов, поставила фюрера в тупик.

Русские с подозрением относились к западным державам; они знали, что не могут доверять ни той, ни другой стороне, опасаясь, что в любой момент мешкающие представители западных демократий и соблазнительные говоруны в Берлине могут оказаться просто обманщиками и опять сговорятся, как они уже сделали это в Мюнхене. Нужна была осторожность.

6. Судно медленно идет к Ленинграду

Фрау Ригеле, сестра фельдмаршала Геринга, 24 июля позвонила во французское посольство Полю Стэлепу и попросила его приехать в гости.

«Вы должны обязательно навестить меня, — сказала опа. — Это, возможно, последний шанс увидеть друг друга. Не исключено, что потом мы не скоро увидимся».

«Мне очень трудно, — ответил Стэлен. — Посол уехал в отпуск, и я очень занят».

«Это не просто желание увидеть вас, Поль. Есть и другие соображения. Пожалуйста, найдите время!»

Стэлен нашел время.

Вечеринка оказалась скучной и неинтересной. Комнаты были полны полупьяных нацистских чиновников и офицеров военно-воздушных сил. Через час фрау Ригеле ввела его в другую комнату.

«Мне нужно идти», — запротестовал он.

«Не уходите, — попросила Ольга Ригеле. — Останьтесь всего на полчаса».

Она все время поглядывала на дверь, и в одиннадцать часов, как раз когда Стэлен подумал, что он более не в состоянии выдержать, появились генерал Боденшатц и фельдмаршал Геринг. Некоторое время они потолкались среди гостей, прислушиваясь к разговорам, затем фрау Ригеле увела их. Вернувшись через минуту в компату, где находился Стэлен, она знаком пригласила его следовать за ней.

Геринг и Боденшатц находились в кабинете. На столе стояли бутылки шампанского и виски. Жестом его пригласили к столу. Герипг повернулся к Стэлену и спросил:

«Вашего посла пет в Берлине. Где он находится? В Париже?»

«Он уехал в отпуск», — ответил Стэлен.

«Когда он вернется?» — спросил Геринг.

«Примерно 15 августа».

Геринг тревожно взглянул на Стэлена:

«Это слишком поздно. Вы не думаете увидеться с ним раньше?»

«Нет, но я мог бы написать ему».

«Очень важно, чтобы глава вашего правительства был предупрежден относительно возможного поворота событий. — Геринг сделал паузу, отпил глоток шампанского и затем сказал: — Франция не должна идти на риск из-за Польши; это против ее интересов. Сейчас ничего не произойдет, но через две-три недели мы, вероятно, окажемся в кризисе, значительно более серьезном, чем в прошлом ГОДУ».

«Я поеду в Париж и доведу это до сведения моего правительства,— ответил Стэлен.— Но сначала одна просьба».

«Какая? Мы всегда готовы помочь вам».

«Самолет французского военно-воздушного атташе находится в Праге с 15 марта, и мы никак не можем получить его обратно. Не вернете ли вы его нам? Я мог бы выехать в Прагу и на этом самолете вылететь в Париж».

Геринг повернулся к Боденшатцу:

«Проследи за этим, Карл. — Затем сказал Стэлену: — Отправляйтесь в Париж и проинформируйте свое правительство о том, что здесь происходит».

Через два дня Поль Стэлен вылетел в Прагу на маленьком связном самолете, предоставленном ему люфтваффе. С аэродрома он отправился в город, чтобы позавтракать, и очень пожалел об этом. Флаг со свастикой развевался над Пражским Градом, немецкие солдаты на Карловом мосту фотографировали своих девиц, а Старый город скорбно молчал под тяжестью немецкой оккупации. На следующий день Стэлен вылетел обратно в Берлин на самолете французского военного атташе. В аэропорту Тем-пельгоф к Стэлену присоединился его помощник, и самолет полетел дальше, взяв курс на Францию. При этом Стэлен не преминул воспользоваться случаем пролететь на небольшой высоте над немецкими оборонительными сооружениями (ведь он, в конце концов, летел с разрешения военно-воздушных сил Германии). Его помощник производил фотографирование Западного вала так старательно, как это только было возможно.

На следующий день Стэлен явился во Второе бюро, но большинство руководящих сотрудников оказалось в отпуске, п Стэлен направился в министерство авиации. Генерал Выолемен принял его весьма неохотно. К этому времени генерал начал проявлять осторожность к Полю Стэлену, который был предвестником скверных новостей и при каждом появлении нагонял такого страху на своих шефов, что тех прошибал холодный пот.

Стэлен изложил содержание беседы с Герингом и затем добавил:

«Я убежден, что немцы нападут на Польшу в ближайшие четыре недели».

Выолемен не поверил ему:

«Уверен, что вас неправильно информировали. Правительство располагает совершенно противоположными 268

сведениями. Насколько мы понимаем обстановку, дела улучшаются, и не будет никакой войны. Однако на всякий случай мы уже приняли меры, чтобы встретить любую неожиданность ».

«Но ведь вопрос заключается не только в принятии мер предосторожности, — отвечал Стэлен. — Нам в посольстве в Берлине нужно точно знать, что предпримет Франция, если немцы нападут на Польшу. Нападем ли мы па Германию? Какие объекты мы будем бомбить? Разве вы не понимаете, что, видя наши приготовления, Гитлер будет убежден, что французы, вне всякого сомнения, предпримут наступление па Западе? Тогда еще можно будет надеяться, что он заколеблется и будет искать иное решение вместо войны. Но если немцы будут знать столько же о нас, сколько мы знаем о самих себе, то у меня не останется ни малейшего сомнения относительно будущего развития событий».

«Вы заходите слишком далеко, капитан Стэлен!»

«Меня послали в Берлин, чтобы собирать информацию, и я думаю, у меня нет никаких других обязанностей, кроме как с предельной ясностью докладывать ее тем инстанциям, где принимаются решения».

Вьюлемен глядел на него с беспокойством и раздражением, и Стэлен понял, что только их дружеские взаимоотношения сдерживали гнев генерала.

«Мне кажется, вы хотите все это рассказать министру, — заметил Вьюлемен. — Не надо. Он и так уже слишком нервничает».

«Но ведь это мой долг, генерал, рассказать об этом министру, а также и самому премьер-министру, — возразил Стэлен. — Мое молчание перечеркнет все то, что я делал в течение последних четырех лет».

Вьюлемен вздохнул:

«Ладно. Идите и доложите министру. Но только учтите следующее: у нас хорошие истребители, но нет бомбардировщиков. Немецкая авиация может нанести ответный удар силами, значительно превосходящими наши. Имеющиеся у нас бомбардировщики почти беззащитны от их истребителей и зенитной артиллерии. Правительство это знает. Сейчас я чувствую себя не лучше, чем во времена Мюнхена. Ничто из того, что вы доложите министру, не внесет каких-либо существенных изменений в обстановку».

«Все равно я должен доложить ему».

«Тогда докладывайте! И премьеру доложите тоже!»

В тот же день Стэлен был принят министром авиации. Ги ля Шамбр делал отдельные пометки, не проявляя особого интереса к докладу военно-воздушного атташе. Он не советовал молодому военно-воздушному атташе идти с докладом к Даладье, но обещал передать полученную от пего информацию премьеру. Сейчас Стэлен убежден, что Ги ля Шамбр так ничего и не доложил премьеру.

Когда Стэлен вернулся в Берлин, город был затемнен; прожектора прощупывали небо в поисках самолетов, гул которых доносился откуда-то сверху. Осенние маневры люфтваффе начались. На этот раз, вопреки обычной практике, иностранные военно-воздушные атташе не получили приглашения присутствовать на маневрах.

Многие подозревали, что на протяжении 1938—1939 годов Гитлер имел какого-то агента на ключевом посту в английских правительственных кругах, который постоянно держал его в курсе планов и намерений Чемберлена, Галифакса и Горация Вильсона; но пока что никому еще не удалось доказать обоснованность подобных подозрений. Известно, что немцы расшифровывали телеграммы Ген-дерсопа, посылавшиеся из английского посольства в Лондон, но это не давало им ничего особенно важного, поскольку они уже знали в основном взгляды английского посла в Берлине; итальянцы тоже раскрыли код, которым пользовалось английское посольство в Риме, и передавали немцам содержание некоторых телеграмм. Но не эти источники давали Гитлеру возможность с поразительной точностью предопределять и раскрывать ход мышления Чемберлена во время кризисов; что касается разведывательных сводок, которые регулярно представлялись фюреру абвером, то Гитлер их вообще никогда не читал. Получал ли фюрер информацию из какого-то отлично законспирированного источника, тесно связанного с британским кабинетом и Форин Оффисом, или он был ясновидцем? Мы, вероятно, никогда не узнаем истины, поскольку даже при самом тщательном исследовании всех немецких документов не было обнаружено никакого ключа к этой загадке, а если сотрудники британской секретной службы и имеют какую-либо информацию, то они пока что ничего не говорят об этом.

Но одна деталь совершенно определенна: 24 июля 1939 года кто-то информировал Гитлера, что английское и французское правительства согласились послать на переговоры в Москву военную делегацию. Официальное заявление об этом было сделано премьер-министром в парламенте только 31 июля, но еще 28 июля германский посол в Париже граф Иоганнес фон Вельчек докладывал, ссылаясь на «исключительно хорошо информированный источник», что должны быть начаты военные переговоры, и даже перечислил французов, включенных в состав совместной англо-французской военной делегации.

Весь июль английский посол Невиль Гендерсон обивал пороги в приемных министерства иностранных дел в Берлине и удивлялся тому, что никто его не слушал. В самом деле у немцев не было надобности в этом, ибо для всех, с кем он встречался, было совершенно очевидно, что английский посол полностью согласен с немецкой точкой зрения в вопросе о Данциге и поляков он считает компанией выскочек. Эта позиция была странной для посла страны, которая взяла на себя обязательство поддержать поляков в случае войны, но ее еще можно было понять, если бы столь явная симпатия к немецкой точке зрения открывала Гендерсону доступ в высшие круги национал-социалистской иерархии. В действительности же большинство в этих кругах презирало англичанина; в стране, где подхалимство было политической необходимостью, нацистские подхалимы облегчали свое униженное положение глумлением над теми иностранцами, которые пресмыкались перед фюрером.

Некоторое время в Форип Оффисе настаивали, чтобы Гендерсон «откровенно поговорил» с Гитлером и изложил ему напрямик «реальные факты» относительно складывавшейся обстановки. Англичане дали гарантии Польше, и, если Германия нападет па нее, Англия будет вынуждена прийти ей па помощь.

Но как это сделать, если каждая попытка Гендерсопа встретиться с рейхсканцлером заканчивалась пренебрежительной отговоркой. Даже Риббентроп больше пе хотел с ним разговаривать.

Наконец Гендерсона осенила идея. Был уже конец июля, и вот-вот должны были начаться торжества в Байрейте. Гитлер всегда на них присутствовал.

Однако Гендерсон не знал, что Гитлер вместе с генералом Кейтелем отправился в инспекционную поездку по Западному валу. «Поездка была предпринята как для пропагандистских целей, так и для фактической проверки хода строительства...» — писал впоследствии Кейтель. Он не упоминает о выводах инспекции, которые инженеры включили в свой доклад: строительство шло с большим отставанием от графика, оборонительные сооружения были исключительно уязвимы и Гитлер вполне понимал это.

«Вся местность открыта для наступления, — заметил Гитлер в ходе поездки по линии Зигфрида, —и у нас пет никаких сил остановить противника! — И затем добавил: — Разве что запугать их! В некоторых случаях запугивание оказывается более сильным средством, чем бетон!»

30 июля в официальном органе «Известия» по случаю двадцать пятой годовщины вступления России в первую мировую войну была напечатана редакционная статья, в которой шла речь о сложившейся обстановке. СССР всегда выступал «за установление подлинного фронта мира, который был бы способен остановить дальнейшее развертывание фашистской агрессии, фронта мира, основанного на полной взаимности, полном равноправии, в частности, на искреннем и решительном отказе от гибельной политики «невмешательства».

Было ли это предупреждением для западных демократий, что путь для честных переговоров оставался еще открытым? Беспристрастные наблюдатели в Москве были в этом уверены, и Гарольд Денни телеграфировал в газету «Нью-Йорк тайме»: «Тон советской прессы настолько определенно профранцузский и проанглийский и настолько антигерманский, что, по мнению нейтральных дипломатов, Москва подпишет пакт».

Вследствие близорукости Форин Оффиса выполнение указаний, отданных Стрэнгу и добросовестно им соблюдаемых, завело переговоры в тупик — и все из-за несущественных вопросов.

Беда заключалась в том, что английская и французская делегации на переговорах в Москве и их недальновидное руководство в Лондоне и Париже неправильно понимали свое положение. Это ведь они добивались союза с Россией, они нуждались в таком союзе, они должны были уступить требованиям России. В конце концов какое значение имела интерпретация формулы о «косвенной агрессии»?

А они спорили с Молотовым, который упрекал Стрэнга за его неточности, глядя на трех иностранных капиталистов из-за своего стола на возвышении, спорили до тех пор, пока не завели переговоры в тупик. Теперь обе стороны ждали: может быть, что-нибудь да получится — и это «что-нибудь» называлось англо-французской военной делегацией. Молотов объяснил, что он устал от бесконечных рассуждений, разговоров и уточнений семантики тех или иных слов; теперь его интересовали только факты. «Если будет война с Германией, я хочу только знать, сколько дивизий каждая сторона выставит на фронт и где они будут размещены?» — заявил он. Ответить ему на этот вопрос могла только военная делегация. Но ответит ли она?

По поводу военной делегации Уильям Стрэнг писал в Лондон: «Если мы действительно начнем военные переговоры и если мы согласимся с тем, что переговоры должны происходить в Москве, то желательно в состав делегации включить по крайней мере одного высокопоставленного военного, дабы обеспечить деловой ход переговоров. Русские полагают, что с ними будут вести переговоры па том же уровне, что и с французами, и во всяком случае никак не ниже, чем с поляками. Визит Айронсайда в Варшаву здесь получил широкое освещение в прессе, и Советское правительство сочтет за оскорбление, если мы не пошлем в Москву в составе военной делегации кого-либо в том же ранге».

Стрэнг мог бы еще добавить, что было также исключительно важно, чтобы военная делегация прибыла в Москву как можно быстрее.

Однако Невиль Чемберлен, продолжая публично заверять, будто он добивается заключения пакта с русскими, преднамеренно вводил общественность в заблуждение; он вовсе не спешил заключить соглашение с Москвой.

В подобных условиях, будучи, вероятно, скептически настроенным относительно возможностей военной делегации добиться чего-либо, Чемберлен, по крайней мере, мог сформировать такую делегацию, чтобы она выглядела солидной и произвела должное впечатление на русских. Он же фактически поступил как раз наоборот.

18 Л. Мосли 97Q

Руководителем делегации французы назначили генерала Жозефа Эдуарда Думенка, который хотя и достиг шестидесяти лет, но оставался самым молодым генералом французской армии, специалистом в области тактики и моторизации войск, активным сторонником новых идей в армии. Он хорошо знал свое дело и признавал необходимость заключения пакта с Россией. 31 июля его принял Даладье. Французский премьер сказал ему, чтобы тот возвращался с пактом любой ценой, и генерал дал обещание выполнить указания премьера. Генерал Думенк был убежден, что англичане и французы совместно могли добиться этого, но в этом он был убежден только до того момента, пока не услышал, кого назначили англичане главой своей делегации.

Адмирал Реджинальд Плапкетт-Дракс был человеком большого обаяния. Он мужественно воевал и отличился в первую мировую войну, но он не работал в штабе военно-морских сил, и за пределами военно-морских кругов никто о нем до этого даже не слышал.

2 августа Уильям Сидз зачитал имена Дракса, маршала авиации Чарльза Барнетта и генерал-майора Т. Г. Гей-вуда перед советским комиссаром иностранных дел, который вообще не обмолвился ни словом по поводу названною состава и только холодно смотрел поверх голов сидевших перед ним дипломатов.

На следующий день Стрэнг выехал в Лондон с докладом и больше уже не вернулся обратно. Не вернулся на переговоры и Молотов.

Однако, возможно, не все было потеряно. Англо-французская военная делегация находилась в пути па тихоходном суденышке, следовавшем из Тилбери.

«Естественным желанием было вылететь самолетом, — писала 2 августа лондонская газета «Таймс». — Но поскольку и английская и французская делегации везут с собой по меньшей мере двадцать советников, это означало бы снаряжение небольшой армады» *.

Поэтому английское правительство снарядило лайнер, однако не быстроходный, а «старую лошадку» английского торгового флота. 5 августа «Сити оф Эксетер» отчалил от английских берегов и направился в Северное море,

1 Это явное преувеличение. Даже в 1939 году уже была возможность перевести на одном самолете тридцать и даже больше человек. — Прим. авт.

чтобы, миновав Скагеррак и Каттегат, выйти в Балтийское море и добраться до Ленинграда.

«На борту судна «Сити оф Эксетер», — докладывал один из членов французской делегации капитан Бофр, — установилась весьма приятная жизнь: обильная еда, вина, экзотически одетая прислуга».

Но делегации не забывали и о работе. В комнате, которая предназначалась для детских развлечений, они ежедневно встречались, чтобы обсудить тактику, которой будут придерживаться, когда встретятся лицом к лицу с русскими. Именно здесь французов ждал сюрприз. Они не могли понять, чего действительно хотели англичане — успеха или срыва переговоров? Инструкции, полученные от правительства английской делегацией в виде меморандума, оформленного в книгу толщиной один дюйм, были переданы французской делегации. «В нем рассматривались все стороны проблемы, но пе было никаких директивных указаний, — писал Бофр. — В меморандуме рекомендовалось, чтобы мы подошли к переговорам с исключительной осторожностью, ни в коем случае не передавали русским какую-либо информацию, и прежде всего тянули переговоры как можно дольше» \

Из меморандума следует, что англичане не питали никаких иллюзий относительно исхода переговоров, которые они собирались начать, и больше всего были озабочены тем, чтобы выиграть время.

Разумеется, англичанам и в голову пе приходило, что немцам еще 28 июля было известно, как они думают вести эти переговоры. За несколько дней до того, как военные делегации вступили на борт своего тихоходного судна, германский посол Вельчек телеграфировал из Парижа Риббентропу: «Если в настоящий момент Великобритания и Франция готовы идти на военные переговоры до достижения политического соглашения и будут дальше вести воен-

1 Автор многое недоговаривает. Так, он умалчивает о том, что члены английской и французской делегаций получили от своих правительств секретную инструкцию, которая по существу возлагала на них в числе других задач выполнение разведывательных функций. Им вменялось в обязанность выяснить численность и состояние Вооруженных Сил СССР, стратегические планы советского командования. (Подробно этот вопрос исследован и освещен П. А. ?Килиным в книге «Как фашистская Германия готовила нападение на Советский Союз. «Мысль». М., 1966, стр. 28—55.) — Прим. ред.

,8* 275 ные переговоры с особым усердием, то это осуществляется в силу следующего соображения: Великобритания и Франция стремятся любой ценой избежать перерыва или разрыва в переговорах, так как считают, что, пока эти переговоры будут идти, Германия не предпримет никаких шагов в отношении Данцига».

Тремя днями позднее германский посол Дирксен телеграфировал из Лондона: «...По мнению военных атташе вермахта, в английских военных кругах наблюдается удивительный скептицизм относительно предстоящих переговоров с представителями Советских Вооруженных Сил».

9 августа 1939 года «Сити оф Эксетер» пересек прозрачные воды Финского залива и прибыл в Ленинградский порт. Было одиннадцать часов вечера, когда корабль вошел в гавань.

Англо-французская делегация ночь провела на корабле, а на следующий день поездом направилась в Москву, куда она прибыла во второй половине 11 августа. Вечером глава советской военной делегации маршал Ворошилов устроил радушный прием членам делегаций.

ЧАСТЬ IV

РЕШАЮЩИЙ МОМЕНТ

1. Морж

Вернувшись 1 августа в Берлин, Поль Стэлен нашел дома записку, в которой фрау Ригеле просила его позвонить. Он поехал навестить ее в тот же вечер. Она выглядела растерянной и озабоченной; комнаты и коридоры ее дома загромождали чемоданы.

«Я хотела сообщить вам, — сказала она, — что на будущей неделе уезжаю в Баварию».

«А я думал, что вы проводите свой отпуск на севере».

«Нет. Теперь уже нет. Герман считает, что мне лучше поехать в свое имение в Баварию. Там я буду подальше, если... — она не закончила фразу, переведя разговор на другую тему. — Герман очень нервничает. Ему не нравится, как развертываются события».

И тут появился Биргер Далерус. К этому времени он стал известен в Форин Оффисе в Лондоне под псевдонимом «Морж». Последнюю неделю июля Морж только тем и занимался, что носился между Лондоном, Берлином, Стокгольмом и Шлезвиг-Гольштейном, готовя встречу, которая намечалась на 7 августа. Геринг относился к предстоящей встрече серьезно, ибо теперь не видел иного пути для поддержания контактов с английским правительством. Гендерсон был слишком истеричным, а Чемберлен и его советники слишком уязвимы, так что не стоило устанавливать личные контакты с ними.

Между тем шесть представителей английских деловых кругов, отобранных Форин Оффисом, получили инструктаж у Галифакса по вопросу о том, что конкретно они должны сказать немцам, когда встретятся с пими.

4 августа произошли события, которые изменили все эти планы.

Для любого объективного наблюдателя уже с некоторых пор стало очевидным, что в Данциге нацисты готовились захватить власть в свои руки. Фактически почти не предпринималось никаких усилий скрыть характер приготовлений, которые осуществлялись на окраинах «вольного города». Рабочие открыто говорили о военном характере выполняемых ими работ на берегу реки и на дорогах. Сюда со своими помощниками прибыл генерал Эберхардт и, выдавая себя за визитера-бизнесмена, занимался организацией данцигского хеймвера. Буксир все еще ежедневно тащил неуклюжий паром с автобусом через Вислу из Восточной Пруссии в Данциг, однако в нижнем течении у Ротебуде был уже собран поптопный мост, готовый для наведения в любом месте реки.

«Все подступы к холмам и демонтированному форту, которые были любимым местом загородных прогулок населения на западной окраине города, огорожены колючей проволокой; вывешены запретные знаки «Вход запрещен»,— телеграфировал в Форин Оффис английский генеральный консул в Данциге. — На стенах, окружающих портовые доки, висят плакаты: «Держите язык за зубами, или вам придется раскаяться».

Доки, в частности крупный немецкий док кораблестроительной компании Шихау, являлись теперь основными базами хранения контрабандного оружия, особенно танков и тяжелых орудий. Метод доставки оружия был прост: корабли загружались оружием в Штеттине в Германии, документы оформлялись на доставку грузов в Кенигсберг, на противоположной стороне «польского коридора». «По пути, как раз возле Данцига, обнаруживаются неполадки в судовых двигателях, что вынуждает пароходы повернуть на Данциг и пришвартоваться к причалу дока Шихау, — доносил сотрудник абвера майор Кар-тильери. — Ночью в доке начинается лихорадочная деятельность, так как только в темное время можно выгрузить ценный груз. Так, в ходе «ночных работ» доставляется в Данциг войсковое имущество — от гвоздей для ковки лошадей до шестидюймовых орудий, от колючей проволоки с колами до боевых разведывательных автомашин. — И далее: — Польша делает запросы и публикует протесты в своих газетах. Польша угрожает стереть с лица земли Данциг. Польша направляет дополнительные войска и тапки к границам Данцига. В польской армии введена готовность номер один, в донесениях непрерывно сообщают о предстоящем нападении поляков на Данциг, в этом основное содержание разведывательной информации в тот момент, когда генерал Эберхардт формирует хеймвер».

Галифакс настаивал, чтобы поляки не поддавались на провокацию. Но теперь они не нуждались в подобных указаниях: полковник Бек вел себя очень хладнокровно. Были приняты меры предосторожности, а мосты из Данцига в Польшу заминированы. В устье Вислы имелась длинная отмель, Вестерплятте, занимавшая важное стратегическое положение; она находилась всего в двух милях от огромного лютеранского кафедрального собора в центре Данцига. Вестерплятте всегда был экстерриториальным районом Польши, гарнизон которого раньше насчитывал восемьдесят два человека. Теперь этот район скрытно усиливался личным составом и орудиями. Оружие было тайно доставлено в здание польского почтового ведомства, в помещение, где размещался польский комиссар в Данциге, и на железнодорожную станцию.

Однако у Бека не было намерения напасть на Данциг, поскольку он все же верил, что торговые репрессалии заставят данцигских бюргеров успокоиться и подчиниться существующим законам. В конце июля он пригрозил наложить запрет на ввоз в Польшу из Данцига маргарина и сельди, если будут продолжаться враждебные акции против таможенных и пограничных постов. Президент данцигского сената Грейэер направил резкую ноту польскому генеральному комиссару в Данциге Ходацкому, угрожая контрмерами и отказываясь признать польскую пограничную охрану. 1 августа полковник Бек ввел санкции против Данцига. Последующие три дня Грейзер кипел от ярости, а 4 августа он взял телефонную трубку и начал отдавать приказы.

В полдень того же дня около десяти нацистских полицейских во главе с унтер-офицером GG объехали все четыре таможни па границе с Восточной Пруссией. На каждом таможенном участке нацист, говоривший на польском языке, предъявлял ультиматум: таможенный персонал должен быть сокращен на две трети, а польская охрана снята с грДниц. Если опа не будет снята к 7 часам вечера 6 августа, то есть через сорок восемь часов, нацистская полиция вернется и силой выкинет ее отсюда.

Об ультиматуме и угрозе нацистов применить силу Варшава узнала вечером 4 августа. Полковник Бек тут же отправился к маршалу Рыдз-Смиглы. Бек считал, что должен последовать твердый ответ. Он был уверен, что нацисты просто запугивают, и было бы роковой ошибкой пе проявить твердости.

Рыдз-Смиглы с этим согласился, но считал, что было бы разумно на всякий случай проинформировать Лондон и Париж. По указанию Бека Ходацкий в тот же вечер направил Грейзеру ноту, сформулированную в максимально жестких выражениях, на какие только способны были поляки. Одновременно с этим все польские таможенные чиновники и пограничная охрана были одеты в военную форму, а нацистам сообщили, что любые действия против них будут рассматриваться «как акт насилия против польских государственных служащих при выполнении ими своих служебных обязанностей» и что в случае подобных актов немедленно последуют репрессалии.

Когда верховный комиссар в Данциге доктор Карл Бур-кардт узнал об этой ноте, он тут же побежал в здание сената, находившееся через дорогу возле резиденции верховного комиссара. Он застал Грейзера изучающим польскую почту за бутылкой шнапса. Было час ночи; нацист находился в воинственном настроении, однако Буркардт почувствовал, что он напуган. Акции против таможенных постов он предпринял без предварительной консультации с Берлином и теперь размышлял над тем, не слишком ли далеко зашел.

«То был глупый и совершенно ненужный эксцесс, — говорил ему Буркардт. — Его не следовало допускать. Зачем нужно было отдавать такой приказ?» Грейзер объяснял, что это недоразумение, что полицейские превысили полномочия, предусмотренные его приказом, и что он не имел в виду предъявление ультиматума.

«Тогда вы должны были это сразу же разъяснить полякам, — сказал Буркардт, — и немедленно дать ответ в этом духе».

Грейзер стукнул кулаком по столу, на котором лежала польская нота:

«Извиняться перед этими свиньями, которые осмеливаются писать немцам подобные ноты? Никогда! Они оскорбили немцев. Их нужно проучить».

«Может быть, вы получили полномочия из Берлина па подобные действия?» — спросил Буркардт. Грейзер заявил, что «никто не сможет заставить его писать письменное извинение польским подонкам».

Тогда Буркардт посоветовал позвонить польскому комиссару в Данциге. Последовал долгий и запутанный разговор, в ходе которого Грейзер объяснил, что его приказы были неправильно истолкованы «безответственными элементами» и что не было никаких намерений вызвать беспорядки на пограничных постах. Ходацкий спокойно потребовал, чтобы нацист изложил сказанное письменно. Грейзер поколебался и затем ответил, что не может этого сделать, так как вопрос упирается в разного рода технические детали. Опасаясь еще больше обострить обстановку, поляк сказал, что не будет настаивать на письменном ответе, но попросит свое правительство в Варшаве рассматривать объяснение Грейзера как вербальную ноту.

Услышав эту историю, Бек был вне себя от радости: попытка нацистов запугать поляков провалилась. «Устное объяснение неприемлемо, — сообщил Бек своему комиссару в Данциге. — Я хочу получить письменное объяснение или в противном случае...»

Он получил его, ибо на этот раз Грейзер посоветовался с Берлином. Риббентроп не хотел тратить время на комариные укусы; всю эту затею данцигских нацистов, он отбросил в сторону, предложив Грейзеру послать извинения полякам в письменной форме.

На этом вся история могла бы и закончиться, если бы не то обстоятельство, что в это время Данциг кишел корреспондентами со всего света, которые моментально соответствующим образом осветили в прессе факт капитуляции Контролируемого нацистами данцигского сената перед ультиматумом поляков. Из их сообщений комментаторы сделали свой вывод: национал-социалисты и Адольф Гитлер потерпели поражение. Запугивания со стороны нацистов получили должный отпор, и нацисты отступили перед угрозой применения силы.

«Что я вам говорил! — воскликнул Юзеф Бек. — Смело встречать нацистов! Не уступать ни на дюйм. И каждый раз они отступят».

Это была одна из самых серьезных ошибок полковника Бека.

6 августа в Кракове проходил парад ветеранов армий Пилсудского. Это был день лихорадочных торжеств, а взвинченная толпа возносила до небес маршала Рыдз-Смиг-лы, когда последний заявил: «Никому не позволим посягать па права и интересы Польши. Любой, кто попытается это сделать, получит отпор. Никому ие позволим отобрать у нас Данциг. Данциг на протяжении столетий был с Польшей и останется с ней!»

На следующий день краковская, обычно умеренная, газета «Час» писала: «Пусть только нацисты попытаются поставить нас перед свершившимся фактом в Данциге, в ответ им заговорят польские пушки!»

Несмотря на разразившийся в Данциге кризис, встреча между Герингом и его английскими гостями при самом активном посредничестве Далеруса не была отложена до более благоприятного момента. 6 августа, в разгар данцигской паники, Далерус вез английских бизнесменов из Гамбурга в Бредштедт в кавалькаде легковых автомобилей под шведским флагом.

Утро 7 августа в Шлезвиг-Гольштейне выдалось светлым, солнечным. Далерус ночевал в соседней гостинице, решив не стеснять гостей. В восемь утра он уже был в своем доме, чтобы лично проследить, что все гости с удовольствием приняли настоящий английский завтрак, а затем поехал на вокзал Бредштедта.

Англичане прибыли тайно, каждый делегат ехал в Гамбург отдельно, чтобы избежать назойливо-любопытных представителей прессы. Фельдмаршал прибыл специальным поездом, включив в состав своей свиты Пауля Кернера, руководителя администрации по осуществлению ге-ринговского четырехлетнего плана, и генерала Боден-шатца.

За ленчем Далерус выступил с приветственной речью, а Геринг ответил тостом.

«Но готовы ли вы вести переговоры? — спросил Геринг. — И согласны ли признать, что сейчас обстановка в Европе изменилась? Германия теперь является великой державой, и обращаться с ней следует как с таковой. Не забывайте, что политика постоянно изменяется. Вы, должно быть, даже в Англии заметили, что в последнее время Германия воздерживается от какой бы то ни было критики в адрес Советского Союза».

Спенсер, руководитель англичан па этой встрече, сказал: «Мы согласны с тем, что переговоры необходимы».

Геринг попрощался со всеми за руку и отправился в свой специальный поезд, который должен был увезти его на ночь па остров Силт. На следующее утро ему позвонил туда Далерус, сообщив, что англичане всю ночь обсуждали обстановку. Теперь они решительно настроены в пользу созыва конференции, однако считают, что она должна быть скорее конференцией четырех держав, а не двух, то есть хотят пригласить Италию и Францию. Геринг ответил, что Боденшатц уже выехал в Берхтесгаден, чтобы доложить о встрече фюреру.

Англичане собрали свои бумаги и на машинах возвратились в Гамбург, а оттуда вылетели в Лондон, в то время как Далерус выехал в Берлин. В последующие три дня он, подобно бобру, напряженно трудился над созданием «запруды», которая, по его убеждению, могла приостановить поток, ведущий к войне. Он целые часы проводил за телефоном, разговаривал то со Спенсером, находившимся в Лондоне, то с Герингом, находившимся либо в Доме летчиков, либо на даче в Каринхолле. Не меньшую активность проявлял и фельдмаршал. Если бы ему удалось собрать всех за столом конференции четырех держав, которую предлагали англичане, то, по мнению Геринга, Германия все равно получила бы все, чего хотела.

Обо всем этом фельдмаршал доложил фюреру. Гитлер угрюмо слушал, а Риббентроп, присутствовавший при докладе, настаивал на том, что англичане и французы никогда не вступят в войну из-за Польши, и фюрер был склонен поверить своему министру иностранных дел.

Однако Геринг утверждал, что англичане, которых Далерус представил ему, были хорошо информированными людьми и говорили искренне. Он им верил. Во всяком случае Германии не грозит какой-либо ущерб от переговоров, особенно если в них примет участие Муссолини. Фельдмаршал, очевидно, лелеял мысль о новом Мюнхене, рассчитывая на этот раз сыграть еще более выдающуюся роль.

В конце концов Гитлер согласился. Если англичане стремятся к переговорам, что ж, пусть будут переговоры, но Германия получит от Польши все, чего хочет. Геринг бросился к телефону, чтобы сообщить Далерусу, что в принципе фюрер согласился с идеей проведения конференции четырех держав в Швеции. На этот раз не было и речи о секретности. Далерус немедленно позвонил в Лондон Спенсеру, а затем поспешил в Стокгольм, чтобы встретиться со шведским премьер-министром Ханссоном и попросить его выступить в роли гостеприимного хозяина в отношении участников конференции. Далерус был вне себя от радости, возлагая огромные надежды на эту конференцию.

Однако по мере того, как проходили дни, а из Лондона не поступало никакого ответа, настроение Далеруса ухудшалось. В конце концов он попытался связаться по телефону со Спенсером, но ему ответили, что тот уехал из Лондона на отдых. Когда он все-таки дозвонился до него и спросил, что же происходит, англичанин заколебался. После паузы он сказал: «Видите ли, очень трудно добиться принятия какого-либо решения. Все ответственные деятели разъехались на отдых».

В Лондоне 3 августа парламент был распущен на каникулы, несмотря на протесты десятков его членов, особенно Черчилля. Когда на Чемберлена было оказано давление, чтобы отозвать членов парламента из отпусков и созвать парламент, премьер-министр уклонился от ответа па это требование и уехал в Шотландию охотиться на куропаток.

«Эмиль [48] переживает кризис. Приближенные замирают от страха каждый раз, когда он выходит из своего кабинета, — сообщал во второй неделе августа адмирал Канарис Эриху Кордту. — Кажется, он никак пе может принять какое-либо решение».

Настроение у Гитлера было отвратительное. Он то неистово кричал, извергая проклятия в адрес поляков, то сидел в мрачном молчании, сложив руки на животе, нахохлившись, как серая ворона.

8 августа фюрер принял венгерского министра иностранных дел графа Иштвана Заки и в ходе беседы закричал: «Мы не только разгромим польскую армию, но и уничтожим польское государство! — Неистовствуя, он продолжал: — Я еще не решил предать гласности факты кастрации поляками немцев \ ибо это вызвало бы слишком большой взрыв негодования. Но и так поведение поляков становится невыносимым для немцев. — Он сжал свой кулак перед лицом Заки. — Вы имеете хоть какое-нибудь представление о настроениях в германской армии в настоящий момент? Поляки в своих газетах высмеивают германскую армию; Бек насмехается над ней. Но я этому рад. Это значит, что германская армия едва сдерживает себя в ожидании схватить поляков за горло, и она будет страшно разочарована, если поляки прислушаются к голосу рассудка».

11 августа Гитлер принял доктора Карла Буркардта, которого доставили из Данцига на юг Германии личным самолетом фюрера. В свое время ходили слухи о якобы пронацистских настроениях Буркардта, однако было бы более точным говорить о его антипатии к полякам. Бур-кардту было трудно выполнять свою миссию, но он делал все, что было в его силах, чтобы противодействовать угрозам, исходившим как с той, так и с другой стороны. Обе стороны были весьма неразборчивы в методах, однако, возможно, в силу того, что Буркардт являлся представителем швейцарской буржуазии и схватывал все нюансы немецкого языка, он мог относиться с большей симпатией к немцам в Данциге, чем к легко возбуждавшимся славянам.

Буркардт два с половиной часа беседовал с Гитлером и впоследствии отмечал, что он увидел его «нервным, жалким, временами почти в шоковом состоянии».

Гитлер не оставил никаких сомнений у швейцарского профессора в том, что смертельно оскорблен ликованием Запада и Варшавы по поводу недавних событий в Данциге. «Бек осмелился хвастаться, что выиграл войну нервов у правительства Германии, — говорил Гитлер, — а заграничная пресса заявляет, что рейх проиграл эту войну! — Ударив кулаком по столу, как он делал всегда в подобных случаях, Гитлер закричал: — Они еще увидят! Они еще увидят! Любой их шаг приведет к тому, что мы обрушимся на них подобно удару грома».

Буркардт заметил, что вне всякого сомнения это будет означать общую войну, которая, как он надеялся, не входила в планы фюрера.

Гитлер объяснил, что не намерен вести войну так, как ее вел кайзер Вильгельм, который всегда проявлял излишнюю разборчивость и скрупулезность при выборе способа использования своих войск. Гитлер сказал, что будет сражаться до последнего, без всякой жалости и беспокоиться ему нечего, тем более что Италия и Япония готовы сражаться на стороне Германии. На Западе, по словам Гитлера, Германия могла рассчитывать на свои шестьдесят дивизий *, чтобы сдерживать союзников, пока не будут уничтожены поляки, а на это потребуется три недели.

Бурцардт тогда спросил Гитлера, зачем же идти на такие крайности. Ведь демократии готовы урегулировать все вопросы путем переговоров.

«Зачем же они продолжают подстрекать поляков, если сами хотят переговоров? — спросил Гитлер. — Зачем они дали полякам гарантии? Что могло быть лучше для поляков, чем то предложение, с которым я обратился к ним в марте этого года? Западные демократии поощряют надменное поведение поляков. — Гитлер засмеялся. — Поляки потеряли рассудок, как и те, кто их поддерживает. Вот если бы так вели себя чехи, тогда я мог бы это попять. После того как мы взяли Чехию, то поняли, почему чехи были столь непреклонны. У них была отличная армия, оснащенная современным оружием и техникой, а их генеральный штаб знал свое дело. — Он снова засмеялся: — Поляки! Я знаю их планы! Они составлены неквалифицированно, а техническое оснащение армии слабое!»

Настроение Гитлера внезапно изменилось. Из яростного противника поляков он превратился в апостола солидарности Запада перед лицом угрозы с Востока. «Разумное решение все еще возможно, — заявил он. — Все эти проблемы можно было бы решить. Я бы воздержался от осложнений с поляками при условии, что те проявят благоразумие, оставят в покое Данциг и его население и дадут немцам, проживающим в Польше, возможность мирного существования». Глаза Гитлера загорелись зловещим огоньком, и он добавил, что все его планы и замыслы в принципе направлены против России.

«Если Запад окажется настолько глуп и настолько слеп, чтобы напасть на Германию, то я буду вынужден объединиться с Россией, чтобы разгромить Запад. Затем, еще больше усилив свою мощь в итоге победы над Западом, я нападу на Россию».

Это было поразительное заявление, но Буркардт, казалось, не оценил всей его важности. Выехав из Берхтесгадена, он немедленно направился к себе домой в Базель, куда пригласил английского и французского послов и передал им содержание разговора с фюрером.

С тех пор историки высказывают свое удивление, что заявление Гитлера о его планах относительно России не было упомянуто в донесениях, которые направили своим правительствам послы после встречи с Буркардтом. Может быть, Чемберлен и Даладье запретили им докладывать об этом?

Объясняется все очепь просто: Буркардт считал это заявление Гитлера настолько нелепым, что не нашел даже нужным упомянуть о нем во время беседы с послами. Сама возможность германо-русского пакта была для него просто слишком абсурдной, чтобы об этом думать.

2. Переговоры, переговоры...

Утром 12 августа 1939 года в Москве начались англо-фрапцузско-русские военные переговоры. Ко всеобщему удовлетворению, если не считать адмирала Плапкетт-Дракса, атмосфера на совещании совершенно отличалась от той подчеркнутой официальности, в которой проходили политические переговоры с Молотовым. Делегации разместились вокруг огромного стола без какого-либо особого соблюдения старшинства, и по мере того, как продолжалось заседание, в работу вовлекалось все больше секретарей для ведения полных протоколов заседаний на французском, английском и русском языках.

К огорчению адмирала Дракса, у которого болело горло, все участники заседания последовали примеру маршала Ворошилова и почти непрерывно курили. Сначала адмирал только покашливал, но потом его стал раздражать

табачный дым. Уже само начало конференции не предвещало французам ничего хорошего, ибо маршал Ворошилов сразу встал и торжественно зачитал документ, подтверждавший полномочия советской делегации, в котором говорилось, что она «уполномочена подписать военные соглашения, направленные на поддержание мира против агрессии» [49].

Повернувшись сначала к генералу Думенку, а затем к адмиралу Драксу, Ворошилов попросил их довести до сведения присутствующих, какими полномочиями наделили правительства Англии и Франции своих представителей для ведения переговоров.

Генерал Думенк оказался в некотором замешательстве, однако затем начал быстро импровизировать. Он предъявил свои полномочия, подписанные премьером Даладье; к счастью, в них содержалась фраза, утверждавшая, что Думепк «уполномочен вести переговоры по всем военным вопросам». Хотя он, разумеется, не имел полномочий подписывать какой бы то ни было документ, эта фраза, казалось, удовлетворила русских.

Затем Ворошилов обратился к английскому адмиралу. Тот был вынужден признаться, что никаких письменных полномочий он не имеет. Однако, добавил адмирал, советской делегации должно быть совершенно очевидно, что вряд ли английское правительство стало бы посылать делегацию, не наделив ее соответствующими полномочиями. А вот документов, определяющих ее полномочия, действительно не было.

Ворошилов был шокирован и раздражен. Посовещавшись с генералом Шапошниковым, начальником штаба Красной Армии, он встал и выразил сожаление, что советскую делегацию поставили в такое положение, когда она вынуждена вести переговоры с делегациями, не имеющими никаких полномочий. «Возможно, следует внести ясность, — отвечал Думепк. — Делегации двух западных держав не ведут переговоров о заключении договоров; они просто будут рекомендовать своим правительствам определенные пункты соглашений». Думенк сказал, что делегации Франции и Англии будут усиленно добиваться решений и усердно работать на переговорах...

Ворошилов снова посоветовался с Шапошниковым и затем с неохотой согласился на продолжение переговоров. Но почти тут же он ошеломил делегации Англии и Франции, потребовав, чтобы те раскрыли в деталях свои планы действий по обороне всех трех держав на случай агрессии. «У нас имеется полностью отработанный план, охватывающий все до малейших подробностей, — сообщил он. — Имеются ли у французской и английской делегаций планы и предложения о действиях в случае нападения па нашу страну»?

Адмирал Драке закашлялся. Это был именно такого рода вопрос, какие, он надеялся, не будут задавать. Ведь оп получил от своего правительства строгое указание уклоняться от ответов на эти вопросы. Разумеется, это был один из тех вопросов, которые обнаруживали едва скрываемые подозрения, существовавшие между Западом и русскими. «Эта комедия с выкладкой на стол военных секретов, — писал впоследствии капитан Бофр, — обеспокоила как Великобританию, так и Францию. Они все больше утверждались в мнении, что Советы организовали эти переговоры для получения в самый канун войны общего представления о наших плапах с тем, чтобы затем, само собой разумеется, информировать немцев».

На самом деле русские не имели подобных намерений.

На переговорах в Москве генерал Думенк выступал от имени французской и английской делегаций. В ответ на просьбу русских он сообщил, какие силы Франция выставит в случае военного конфликта, однако в своих выступлениях он так часто обходил конкретные вопросы, что Ворошилов даже резко заметил: «Ваши заявления бессмысленны».

Адмирал Планкетт-Драке не мог добавить ничего толкового к заявлениям своего французского коллеги и поэтому довольствовался заверениями о силе и мощи британского военно-морского флота. Покраснев от возмущения, Ворошилов в конце концов поднялся и сказал: «Я еще раз спрашиваю, какие действия на суше, по мнению генеральных штабов Франции и Великобритании, должен предпринять СССР в случае агрессии против Франции, Польши и т. д. Давайте не будем затуманивать этот вопрос, мы теперь говорим только о сухопутных войсках и их действиях. Я поставлю перед вами, генерал и адмирал, несколько вопросов, которые, может быть, внесут для вас ясность относительно моей точки зрения...»

И здесь всплыли важнейшие вопросы, ответов па которые ждали все в Советском Союзе: «Даст ли Польша согласие на ввод советских войск в «вильнюсский коридор» 1 с тем, чтобы они могли войти в соприкосновение с противником, даст ли Польша согласие на ввод наших войск в Галицию и разрешит ли она проход наших войск в Румынию? Эти вопросы являются для нашей делегации кардинальными в настоящих переговорах». Но в том-то и дело, что это были именно те вопросы, которые английская и французская делегации договорились между собой не обсуждать, поскольку как они, так и их правительства знали, что Польша никогда не позволит русским войскам вступить на свою территорию.

Больше того, хотя поляки и маскировали такое отношение к русским ярым антикоммунизмом, но у них имелась большая провинность перед ними. Когда Россия была слаба после революции, поляки украли у нее огромные куски территории.

Силясь подобрать такой ответ, который удовлетворил бы Ворошилова, генерал Думенк, должно быть, про себя проклинал поляков за бессмысленность их возражений. Неужели поляки не понимают безвыходности своего поло-

1 Узкая полоса польской территории, отделявшая Советскую Россию от Восточной Пруссии. — Прим. авт. жения? Неужели они не видят, что нуждаются в помощи России, может быть, даже больше, чем западные демократии в данный момент? Если Россия не поможет им, их судьбу можно считать предрешенной. Почему они ведут себя столь глупо, почему они идут с копьями против ветряных мельниц?

Пока Думенк колебался с ответом, вмешался адмирал Драке. Деликатно откашлявшись, он выразил надежду, что в Варшаве правильно поймут намерения русских в отношении Польши. Ворошилов ответил нескрываемой насмешкой. Незадолго до этого он предложил Западу всю помощь, на какую только способна Россия (на следующий день генерал Шапошников уточнил это, отметив, что имеется в виду 120 пехотных и 16 кавалерийских дивизий и пять тысяч истребителей). В свою очередь он ожидал от Запада соответствующего вклада в общее дело, частью которого будет разрешение на проход советских войск через Польшу.

Думенк попытался «на время» вернуть дискуссию к вопросу о том, где будут развернуты советские войска.

Попытки француза выиграть некоторое время были откровенно пресечены маршалом. «Я хочу получить прямой ответ, — сказал Ворошилов. — Я говорю не о районах концентрации войск. Я хочу знать точку зрения генеральных штабов Франции и Англии о действиях в случае агрессии против Польши и Румынии. Заключается ли она в том, что советские войска могут вступить в Польшу, чтобы войти в соприкосповение с противником в Восточной Пруссии? Проход советских войск через Польшу и Румынию является первым условием; после того, как мы придем к соглашению по этому вопросу, можно обсудить и все другие. Иначе говоря, если советским войскам не будет разрешено пройти по этим территориям, то трудно понять, каким образом можно прийти к соглашению по главному вопросу».

«Я уже выразил надежду и свое убеждение, что Польша и Румыния обратятся за помощью, когда таковая потребуется», — ответил Драке.

«Сомневаюсь, что события будут развиваться именно так, — с нескрываемым скептицизмом заметил Ворошилов. — Они могут обратиться за помощью к СССР, но могут и не обратиться или обратиться слишком поздно. В последнем случае СССР уже не сможет ничего сделать, чтобы оказать хоть какую-либо помощь союзникам. Три великие державы и их представители на данном уровне должны принять решение по этому вопросу. Если Румыния и Польша не обратятся за помощью или обратятся слишком поздно, вооруженные силы этих стран будут разгромлены, а они нужны всем нам; поэтому в интересах как Англии и Франции, так и СССР не допустить, чтобы эти силы были уничтожены. — Здесь Ворошилов сделал паузу, чтобы дать возможность делегациям осознать смысл сказанных им слов, и затем добавил: — Я настаиваю на том, чтобы прежде всего мы обсудили принципиальный вопрос относительно переброски советских войск через территорию Польши и Румынии; в этом вопросе суть всей проблемы».

Воцарилась тишина, и генерал Думенк предложил сделать перерыв. Участники совещания высыпали в парк и адмирал Драке с удовольствием отдыхал от табачного дыма. «Я думаю, наша миссия закончилась», — сказал он.

Драке говорил это не вполне серьезно; вместе с тем он не был никогда особенно обеспокоен ходом переговоров и не питал больших надежд заручиться пактом с Россией. В его взглядах в значительной степени отражалась точка зрения Чемберлена и Вильсона, и на переговоры он смотрел скорее как на уступку общественному мнению в Англии, чем на серьезные поиски союзника, в силах которого он сомневался, а политические взгляды которого находил вызывающими отвращение.

Что касается генерала Думенка, то он был совершенно удручен откровенными высказываниями на заседании 14 августа; тем не менее Думенк все еще был решительно настроен не саботировать переговоры, а добиваться соглашения. Французский представитель понимал исключительную необходимость пакта с Советским Союзом, если, как он считал, западным союзникам предстояло оказаться вовлеченными в войну против Германии, а в отношении возможностей польской армии он не питал никаких иллюзий.

Вечером 14 августа Думенк убедил Дракса в необходимости срочно телеграфировать своим правительствам, что он и сделал немедленно, послав телеграмму в Париж, а копию — в Лондон. В ней говорилось: «Делегации провели два заседания 13 августа и одно продолжительное заседание 14 августа.

Советская делегация выразила пожелание рассмотреть назревшие вопросы и просит отложить обсуждение общих вопросов, принятых всеми, и обсудить конкретные... Сегодня советская делегация в качестве условия для заключения военного пакта потребовала гарантий, что Красная Армия в случае агрессии против Польши и Румынии будет иметь право вступить в «вильнюсский коридор», в Галицию и па территорию Румынии. Несмотря на это, переговоры продолжаются. По мнению нашего посла (я тоже такого же мнения), для быстрейшего решения необходимо послать генерала Валена со специальным поручением в Варшаву, в польский генеральный штаб. Мы должны попытаться получить от поляков секретное соглашение, в принципе разрешающее франко-английской делегации на переговорах в Москве обсуждать военные аспекты этого вопроса, официально не вовлекая в это дело польское правительство. С этим предложением английская делегация согласна полностью. Ждем от вас указаний. Вопрос требует безотлагательного решения».

Ответа на эту телеграмму не последовало.

17 августа генерал Боденшатц позвонил Стэлепу и сообщил, что впредь они не могут рассчитывать на встречи. «Я буду очень занят, — сказал он. — Я только надеюсь, что скоро мы снова найдем возможность встретиться».

Стэлен не нуждался в более выразительном намеке, чтобы понять, что кризис надвигается.

Во всяком случае он был полностью информирован относительно наращивания немецких вооруженных сил, скрытно продолжавшегося в течение последних сорока восьми часов; это он сам наблюдал.

К сожалению, гестапо теперь наблюдало за самим Стэ-леном, как и за самолетом французского посольства. Когда бы Стэлен ни садился в свою автомашину, чтобы ехать в посольство или в аэропорт, за ним по пятам следовала автомашина гестапо. В условиях города было нетрудно отделаться от гестаповских сыщиков: он договорился с теми из своих друзей, кто слегка был похож по внешности на него, чтобы те надевали его одежду и выезжали па его автомашине. Это позволяло ему благополучно выходить на встречи со своими агентами в городе. Стэлен до сих пор не без гордости отмечает тот факт, что ни одип из них не был раскрыт немецкой контрразведкой.

Однако при вылетах на самолете невозможно было подобным образом провести гестапо. Каждый раз, когда Стэ-лен поднимался в воздух на посольском самолете, наземная служба аэропорта немедленно информировала об этом гестапо и военно-воздушные силы. В эти напряженные дни он дважды поднимался в воздух со своим начальником генералом Жеффрие; однако теперь, по мере нарастания кризиса, это стало слишком рискованно, и вместо генерала в качестве пассажира вылетал его секретарь.

Во время таких полетов они всегда устремлялись в восточном направлении к автомобильным и железным дорогам, ведущим к Польше; вскоре им стало совершенно ясно, что, несмотря на отсутствие официального объявления мобилизации, она фактически шла полным ходом. Все дороги, ведущие к Польше, были забиты военным транспортом.

Стэлеп был превосходным пилотом. Он любил свой самолет и хорошо знал, как с ним обращаться. Наблюдая за Стэленом, гестапо каждый раз поднимало вслед за ним два самолета, и всегда, когда он приближался к городу, где имелся гарнизон или аэродром, эти самолеты создавали ему помехи. Стэлеп делал вид, что не замечает их, даже когда те оказывались в нескольких метрах от него в ходе маневрирования; только в тех случаях, когда на борту находился генерал Жеффрие, Стэлен после приземления заявлял протест офицеру связи из люфтваффе, однако тот, разумеется, уверял, что ему ничего не известно.

Когда подобные попытки запугать француза в воздухе потерпели неудачу, гестапо повело себя по-иному: преднамеренно вывело самолет из строя. Однажды утром Стэ-лену позвонил представитель немецких ВВС, который обслуживал его самолет.

«Неприятная новость», — сказал он.

«Они поставили на прикол мой самолет?»—спросил Стэлен.

«Хуже. Вчера вечером произошла авария — в ваш самолет врезалась немецкая машина, которую заводили в ангар».

«Мой самолет сильно поврежден?»

«Так, что наверняка никогда не поднимется в воздух, во всяком случае не в Германии».

Посол Робер Кулондр, вернувшись из отпуска, знакомился с докладами Стэлена об усиливавшемся движении крупных масс войск. После посещения барона Вейцзекера в министерстве иностранных дел у него создалось совершенно определенное впечатление, что развязка приближается.

«Иногда глупость имеет и свои достоинства, — сказал ему Вейцзекер. — Это видно из истории с поляками. Своей глупостью поляки уже причинили много вреда своим друзьям и продолжают действовать в том же духе. Несомненно, такие действия поляков должны освободить союзников от обязательств. Действительно ли Франция и Англия будут рисковать своим существованием ради своих сумасшедших друзей, которые упорно продолжают неистовствовать?»

«И все же мы должны поддержать своих друзей, —ответил Кулоидр. — Если Франция допустит разгром Польши Германией, то в каком положении окажется сама? Если она здесь уступит, то ее престиж и положение упадут до уровня Бельгии и Голландии».

Французский посол недооценивал Вейцзекера, который почти точно знал, что происходило. К несчастью, Вейцзекер не нашел в себе мужества, чтобы сообщить Кулондру о решении Германии напасть на Польшу. Позднее он объяснил, почему тогда умолчал. Если бы он поделился своей информацией с Кулондром или итальянским послом Аттолико, к которым он питал личную симпатию, те доложили бы своим правительствам. Это привело бы к катастрофическим последствиям, поскольку немецкая разведка знала дипломатические коды Франции, Италии и Англии и немедленно обнаружила бы, что Вейцзекер выдает государственные секреты.

Но это уже не играло существенной роли. Основываясь на докладах Стэлена, Кулоидр вполне мог предупредить Париж, что давление на Польшу переходило из политической области в военную.

При таких обстоятельствах, казалось, теперь даже англичане могли бы понять, что наступило время высказать решительное и громогласное предупреждение. В начале июля начальник британской секретной службы Стюарт Мензис докладывал, что немедленно уходит в свой очередной отпуск, и рекомендовал каждому высокопоставленному сотруднику сделать то же самое. Его предостережения игнорировали. Парламент закончил свою летнюю сессию, а 4 августа члены кабинета разъехались кто в охотничьи угодья, кто на взморье. Чемберлен находился в Шотландии. Галифакс отдыхал в Йоркшире, но поддерживал связь с Форин Оффисом. Один из наиболее горячих антинацистов военный министр Лесли Хор-Белиша уехал на юг Франции. Это было чудесное летнее время. «В Англии, как и в 1914 году, — отмечал Уинстон Черчилль, — люди беззаботно наслаждались своими отпусками и играли с детьми на пляжах».

Что касается самого Черчилля, то он был занят совершенно иными делами. 14 августа со своим другом генералом Эдуардом Спэарсом он прибыл в Париж и отсюда выехал на осмотр линии Мажипо. Их гостеприимным хозяином был генерал Жорж, командующий армиями на северо-восточном фронте. Черчилля, ни в чем другом не проявлявшего столь большого энтузиазма, как при обсуждении вопросов военной тактики, провели по всему участку главной оборонительной линии французов от Лаутер-бурга до швейцарской границы; и все, что он увидел сам и что ему сообщили, принесло ему большое облегчение: «Здесь по Рейну... все временные мосты через реку убраны той или другой стороной. Постоянные мосты были заминированы и находились под сильной охраной. Надежные офицеры круглосуточно дежурили у пультов, чтобы по соответствующему сигналу нажать на кнопки и взорвать мосты. Огромная река, вздувшаяся от таяния альпийских снегов, угрюмо и величаво катила свои воды. Французские передовые посты притаились в стрелковых ячейках в зарослях кустарников. Вдвоем или втроем мы могли подойти к самому берегу, но, как нас предупредили, ни в коем случае не выставляя себя в качестве мишени. В трехстах ярдах по ту сторону реки то тут то там среди кустарников можно было заметить немецких солдат, довольно лениво орудовавших киркой или лопатой. Весь прибрежный участок у Страсбурга был уже освобожден от гражданского населения. Я постоял некоторое время на страсбургском мосту, наблюдая, как по нему проезжали автомашины. На каждом конце моста долго и тщательно проверялись документы и груз.

И все же в Европе был мир. Между Францией и Германией не было никакого спора».

Находясь под впечатлением, которое на него произвели оборонительные сооружения и боевой дух французских солдат, Черчилль тем не менее был обескуражен безоговорочным согласием своих гостеприимных французских хозяев, что в случае войны их действия будут в основном носить оборонительный характер. По возвращении в Париж он дал завтрак в честь генерала Жоржа, который прихватил с собой подробные данные о французских силах и подготовленную французской разведкой оценку немецких сил на Западном вале против линии Мажино. Французская разведка определяла немецкие силы на Западе в два раза выше фактической численности имевшихся там войск; тем пе менее, ознакомившись с французской пограничной обороной и сравнивая ее с даже преувеличенной оценкой противостоящих войск Германии, Черчилль сказал: «Но вы же хозяева положения».

Генерал Жорж, казалось, удивился и даже несколько забеспокоился. Он поспешил заявить, что французские войска никогда не нанесут удар первыми.

В свете такого заявления вряд ли следует удивляться тому, что по возвращении в Англию Черчилль попросил своего старого приятеля, отставного детектива специального отдела Скотленд-ярда вернуться к нему на службу в качестве телохранителя. Черчилль привел в порядок свой пистолет. «Было известно, что в Англии находится двадцать тысяч организованных немецких нацистов, — писал он, — и просто в соответствии с нацистскими приемами в других дружественных странах началу войны предшествовала бы острая прелюдия саботажа и убийств». Ожидая, когда со сцены уйдут умиротворители, подобно Чемберлену и Галифаксу, Черчилль был решительно настроен никому не позволить избавиться от него самого.

Первые слухи о возможном восстановлении отношений между немцами и русскими дошли до главы французской военной делегации генерала Думонка 17 августа.

Этот день был самым тяжелым для англо-французской военной делегации. На каждом заседании Ворошилов упорно настаивал на том, чтобы советские войска имели свободный проход через Польшу, и каждый раз французы пытались представить дело так, что, когда наступит время и Польша подвергнется нападению, она сама обратится за помощью к русским. Однако советский маршал настаивал на подписании соответствующего соглашения теперь.

К этому времени англичане оказались в затруднитель ном положении, а неуклюжие увертки адмирала Дракса только способствовали ухудшению позиций английской делегации па переговорах.

На вопрос русских, сколько дивизий может выставить его страна в случае войны, Драке предложил своему помощнику генералу Хейвуду назвать такие цифры, которые, будучи ничтожно малыми, тем не менее фактически были преувеличенными: две дивизии немедленно, и еще две — несколько позднее. По сравнению с тремястами советскими дивизиями и ста французскими дивизиями это была до смешного малая цифра; поэтому Ворошилов сначала не поверил и попросил повторить ее. Драксу и в голову не пришло (а возможно, он считал это несущественным) указать на возможности английских военно-воздушных сил и войск Британской империи из Австралии, Новой Зеландии, Южной Африки, Индии и колоний. Однако это было еще не самой худшей ошибкой Дракса. Чтобы заставить русских связать себя союзническими обязательствами с Западом и Польшей, нужно было убедить их, что поляки могут выстоять против немцев и что, присоединившись к Западу, Советский Союз не окажется один на один с огромной германской военной машиной. Однако Драке, по-видимому, этого не понимал. Еще на борту корабля по пути в Россию он неоднократпо повторял: «Да, бедная старая Польша. Если ее оставить в одиночестве, она будет разгромлена в две недели. У нее нет никаких шансов. Вот почему нам нужно стоять за нее». И теперь он вдруг наклонился к Ворошилову и сказал: «Не забывайте, что Польша, если ее оставить одну, может быть разгромлена в две недели».

Впоследствии Бофр комментировал этот эпизод следующим образом: «Впечатление было такое, будто Ворошилов только что получил конкретное подтверждение слабости Польши. Учитывая же условия, в каких скорее всего предстояла борьба на Востоке, это означало, что Россия окажется в одиночестве лицом к лицу с германской армией».

Думенк решил, что должен каким-то образом убедить поляков проявить благоразумие. Для выполнения срочной миссии он выбрал самого симпатичного, молодого и силь-пого в спорах члена своей делегации. В письме, копия которого была послана в Париж, говорилось:

«Капитан Бофр проследует в Варшаву, чтобы устно передать генералу Муссе (французский военный атташе) всю необходимую информацию.

1. Исключительно важно получить от польского генерального штаба принципиальное согласие на возможность прохода советских войск через польскую территорию. Русские строго ограничили свою просьбу разрешением прохода по «вильнюсскому коридору» и в Галицию. Невозможно отрицать стратегическую важность такой меры. Стратегически не менее важно и заключение военного пакта.

2. В случае принятия этого принципа мы можем получить заверения, что между Польшей и нами по русской территории будут установлены коммуникации — из каких пунктов должны начаться эти коммуникации, чтобы лучше всего обслуживать тыловые районы Польши?

3. В соответствии с нашим обещанием мы абсолютно ничего не сказали относительно польской армии».

Вечером 17 августа Бофр выехал из Москвы, и растаяли все надежды французской делегации. Русским было объявлено, что он возвращается в Париж; однако когда на следующий вечер он прибыл в Варшаву, на пригородной станции его незаметно сняли с поезда и доставили во французское посольство, где Бофр попал прямо на званый ужин, затянувшийся до полуночи. Как только закончился ужин, французский посланник Лооп Ноэль и генерал Муссе удалились в кабинет посла, чтобы обсудить вопрос, как убедить поляков разрешить проход русских войск в случае войны. Беседа глубоко разочаровала Бофра, поскольку ни посланник, ни военный атташе не выразили надежды на успех в этом вопросе и даже не проявили стремления оказать давление на поляков. Ноэль опасался, что любая попытка решительного давления па поляков может полностью повернуть их против Запада и вынудить броситься в объятия Германии — вариант наиболее маловероятный на данной стадии, хотя, как утверждал Ноэль, он вполне верил в такую возможность. Генерал Муссе просто побаивался русских и с подозрением относился к их предложениям. В ходе обсуждения все же была достигнута договоренность, что на следующий день Ноэль посетит полковника Бека, а генерал Муссе попытается уговорить начальника генерального штаба генерала Сташкевича.

49 августа части вермахта продолжали стягиваться к польской границе. Официально о мобилизации не было объявлено, но Варшава была полна слухов о надвигавшемся кризисе.

Тем не менее это никого, казалось, особенно не беспокоило; в столице не предпринимались никакие специальные меры предосторожности. Стояла ясная солнечная погода; девушки гуляли в летних платьях, на открытых площадках играли оркестры, кафе были битком набиты беззаботной публикой.

В военном министерстве генерал Сташкевич признался генералу Муссе и Бофру, что он не особенно обеспокоен приближением критических дней. Дословно повторив высказывания Бека и представив маневры немцев как «запугивание», начальник генерального штаба, казалось, был убежден, что «дела сами по себе уладятся» и Польша сама будет в состоянии предпринять меры против любого нападения. Он был дружелюбен и неофициален, но, как только разговор коснулся просьбы русских разрешить пропуск их войск через польскую территорию, сразу же любезность и дружелюбие исчезли. «Я понимаю вашу точку зрения, но прошу вас понять и нашу позицию, — сказал он. — Мы знаем русских лучше, чем вы. Конечно, я понимаю общую обстановку, и не исключено, что начало войны может быть ускорено этими обстоятельствами, но даже это соображение не может заставить нас изменить нашу точку зрения».

Встреча с Беком оказалась еще более безуспешной Ч Бек свирепо уставился на Ноэля, когда последний вошел к нему в кабинет. «Я знаю, с какой целью вы явились сюда, — сказал он. — Меня из Парижа информировали обо всем, что там затевается».

1 Готовность Советского правительства оказать помощь Польше и нежелание польского правительства сотрудничать с СССР в защите от агрессии отчетливо проявилось также в связи с визитом в Варшаву заместителя наркома иностранных дел СССР В. Потемкина.

Сообщая в Москву о беседе с Беком 10 мая 1939 года, Потемкин писал, что он «подчеркнул, что СССР не отказал бы в помощи Польше, если бы она того пожелала». Однако на следующий день, И мая, по поручению своего правительства польский посол в Москве Гжибовский заявил, что «Польша не считает возможным заключение пакта о взаимопомощи с СССР». (М. Панкратова, В. С и п о л с. Почему не удалось предотвратить войну. Издательство АПН, 1970, стр. 39.) — Прим. ред.

Действительно, он получил такую информацию из Парижа. Накануне вечером Боннэ пригласил польского посла Лукасевича в министерство иностранных дел и напрямик сказал ему, что, если Польша не разрешит русским войскам проход через свою территорию, между Россией и Германией может быть заключен пакт. За последние недели Боннэ превратился в горячего сторонника соглашения с Россией и, подобно Думенку, все еще надеялся добиться договора с русскими.

«Бек никогда не позволит русским войскам занять те территории, которые мы у них забрали в 1921 году, — сказал Лукасевич. — Пустили бы вы, французы, немцев в Эльзас-Лотарингию?»

«Возможно, и не пустили бы. Но вы забываете, что к востоку и западу от вас соседями являются две великие державы. Сейчас вы стоите перед лицом испытаний своих сил против Германии, испытаний, которые делают для вас необходимой помощь от Советов. Всего два дня назад Гитлер говорил Буркардту, что он в три недели разгромит Польшу своими вооруженными силами, мощь которых вы даже не представляете себе».

«Наоборот, — ответил Лукасевич, — не немцы, а поляки ворвутся в глубь Германии в первые же дни войны!»

«Я горячо надеюсь на это... Однако тем временем дайте положительный ответ на советское требование! Для нас это исключительно важно. От наших переговоров в хМоскве зависит вопрос, быть или не быть войне».

Это уже было требование, а не просьба, и рассердившийся посол ушел, заявив, что он передаст в Варшаву эту просьбу, но заранее знает, что ответ будет отрицательный.

И вот теперь, имея эту телеграмму на столе перед собой, Бек посмотрел в лицо заколебавшемуся Ноэлю и угрюмо сообщил, что все просьбы относительно перемещения русских войск по территории Польши следует направлять маршалу Рыдз-Смиглы. Маршал в тот же вечер дал отрицательный ответ. На аналогичную просьбу англичан ответ был тот же: «Независимо от последствий, ни одного дюйма польской территории никогда не будет разрешено занять русским войскам...»

Так обстояли дела. Близорукие и самонадеянные польские руководители были непреклонны.

Теперь союзникам стратегически важно было держать русских в неведении относительно решительного отказа поляков на их просьбу и продолжать в Москве переговоры. Перед выездом из Москвы Бофр условился с генералом Думенком, что о результатах своей миссии он сообщит ему одним из трех слов: «один» будет означать, что он все еще ведет с поляками переговоры; «два» — добился успеха; «три» — потерпел фиаско.

Однако генерал Муссе не проявил должной предосторожности. Сразу же после первой встречи он направился в шифровальную и послал подробные донесения в Ларине и во французское посольство в Москве с изложением точки зрения поляков, включив их самые ярые антикоммунистические утверждения и в значительной степени добавив свои собственные подозрения относительно действий Кремля. В этой связи Бофр впоследствии отмечал: «Для всякого, кто хоть немного знает о секретной службе, должно было быть совершенно очевидно, что любая телеграмма, посланная обычным кодом военного атташе, будет немедленно расшифрована. Почти в любом посольстве во всем мире сейфы ночью не охраняются, а неохраняемый сейф — это открытый сейф».

19 августа лорд Галифакс послал из Форин Оффиса депешу Невилю Чемберлену, находившемуся на отдыхе в Шотландии. Он писал:

«В течение последних шести месяцев нам сообщали столько различных дат, что любое повторение их, естественно, вызывает скептицизм. Вместе с тем полученная информация кажется мне слишком обстоятельной, чтобы игнорировать ее, а приводимые сроки были сообщены, как это утверждается, итальянскому правительству, что, разумеется, усиливает достоверность этих сведений».

Через Вапситарта министр иностранных дел получил информацию, преднамеренно пущенную графом Чиано в соответствующие каналы, что в конце августа Германия нападет па Польшу. В своей депеше премьер-министру Галифакс добавил: «Если эта информация правильная, то нельзя терять времени».

Чемберлен решил немедленно вернуться в Лондон. Вильсон, находившийся в Борнмуте, также решил вернуться на Даунинг-стрит, 10. Когда они трое собрались, чтобы обсудить обстановку, оказалось, что все имеют весьма смутное представление о том, что же предпринять.

К этому времени лорд Галифакс пришел к убеждению о неизбежности войны. Ему претила такая перспектива, и он решил предпринять все, что было в его силах, чтобы избежать ее, по только не путем заключения пакта с Советским Союзом, который считал как отвратительным, так и бесполезным. Руководитель Форин Оффиса был полон предчувствий обреченности и, скрывая их от премьер-министра, не мог скрыть от самого себя. Как-то во время Мюнхенской конференции у него началась бессонница. Он был настолько обеспокоен происходившим, что написал Чемберлену и высказал опасения, которые зародились в эти тихие бессонные часы. Чемберлен дал ему нагоняй, и теперь Галифакс умолчал, что его снова мучает бессонница. Что могли сделать он или правительство при таких обстоятельствах? Ведь ход событий неотвратим.

С другой стороны, инстинкт подсказывал Чемберлену и Вильсону продолжать игнорировать тот факт, что проводимая ими политика поставила страну и мир в Европе под угрозу. Они все еще были уверены, что кто-нибудь, например Муссолини, подбросит им спасательный нояс. Разве до этого дуче однажды не спас их и разве не может он сделать то же самое еще раз? Казалось, они не понимали, что на этот раз, подобно утопающим, хватаются за соломинку.

В Париже шло заседание правительства. Наконец было решено, что возражения Польши должны быть отброшены. 21 августа Даладье сам послал телеграмму французской делегации в Москве:

«Срочно. Генералу Думепку.

Вас уполномочиваем подписать в общих интересах и с согласия посла наилучший вариант военного соглашения, которое должно быть затем утверждено французским правительством».

Фактически это означало, что Думенк получил разрешение дать русским согласие Франции на проход советских войск по польской территории, несмотря на возражения Варшавы.

На следующий день маршал Ворошилов расспросил француза по существу вопроса *.

Ворошилов: Я прошу генерала Думенка ознакомить меня с документом, который Вы получили от своего правительства и о чем меня известили письмом, а также я хотел бы узнать, имеется ли ответ у английской миссии по тому же вопросу.

Думенк: Я не имею этого документа, но я получил сообщение правительства, что ответ на основной, кардинальный вопрос положительный. Иначе говоря, правительство дало мне право подписать военную конвенцию, где будет сказано относительно разрешения на пропуск советских войск в тех точках, которые Вы сами определите...

Ворошилов: Это сообщение от французского правительства?

Думенк: Да, это от французского правительства, которое дало мне эти инструкции.

Ворошилов: А как английское правительство?

Думенк (который очень хорошо знал, что англичане не поддерживали французов и что они не собирались давать своего согласия пренебречь польскими возражениями) : Я не знаю, получил ли адмирал Драке подобный ответ от правительства Англии, но я знаю, что адмирал согласен с тем, что конференция может продолжаться.

Ворошилов: Стало быть, английская делегация уведомлена об этом сообщении?

Думенк ответил утвердительно и поспешно добавил, что английское правительство, он уверен, пришлет ответ, аналогичный французскому. А пока вполне достаточно ответа Франции, чтобы продолжать переговоры.

Ворошилов воспользовался некоторым колебанием француза, которому не удалось скрыть это от маршала. «Возможно, английская делегация согласна с генералом Думенком продолжать обсуждение этих военных вопросов, — сказал он. — Однако, как мне кажется, английская делегация играла и играет если не доминирующую, то по крайней мере равную роль во всех наших переговорах. Вот почему при отсутствии какого бы то ни было ответа

1 Полную запись переговоров см. по протоколу, опубликованному в сборнике «СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны». Политиздат, М,, 1971. — Прим. ред. от английского правительства будет, очевидно, трудно -продолжать переговоры.

Есть еще один вопрос, который меня интересует. Я должен просить у вас извинения, генерал, но это очень серьезный вопрос, и я считаю необходимым задать его вам. В вашем ответе вы совершенно пе упоминаете об отношении польского и румынского правительств к вопросу о пропуске советских войск по их территории. Известно ли им точно, как обстоят дела, или полученный вами ответ исходит от французского правительства без ведома Польши и Румынии?»

Думенк был совершенно уверен, что русские точно знали все обстоятельства.

«Мне неизвестно, какой обмен мнениями имел место между правительствами, — ответил он. — Я могу только повторить то, что мне сообщило мое правительство».

«У меня нет никакого сомнения в том, — сказал Ворошилов, — что, если бы поляки дали свое согласие на пропуск советских войск, они пожелали бы принять участие в наших переговорах. В самом деле, я убежден, что они потребовали бы своего присутствия на этих переговорах, ибо я не представляю себе, чтобы их генеральный штаб хотел оставаться в стороне при обсуждении вопросов, которые касаются непосредственно их. По этим соображениям я не верю, что они знают о существе решаемой здесь проблемы».

«Возможно, это и так, но я не знаю и не могу утверждать это», — заметил Думенк.

«Давайте подождем, пока все выяснится», — сказал Ворошилов.

Они продолжали разговор, по каждый из них знал, что с переговорами покончено.

Посещение Лондона всегда было честолюбивой мечтой Германа Геринга, и в этом его энергично поддерживал британский посол Гендерсон, неоднократно говоривший, что надеется однажды увидеть, как «фюрер и Герман Геринг едут в Букингемский дворец, чтобы нанести визит королю». Похоже, что теперь фельдмаршал увидит кое-что в Англии, хотя и не ее столицу. Утром 21 августа Геринг позвонил Далерусу в Стокгольм и признался в своей обеспокоенности. События развивались слишком стремительно.

Герипг спросил Далеруса, слышал ли тот что-либо от своих английских друзей, и швед несколько огорченно ответил, что Чарльз Спенсер просил его приехать в Париж. На вопрос Геринга, зачем нужно ехать в Париж, Далерус резко ответил, что охотно поехал бы в Англию, но во Францию он не поедет ни при каких обстоятельствах.

«Я собираюсь испробовать совершенно иной вариант. Думаю, что это единственный способ выйти из тупика», — сказал Геринг и повесил трубку.

Несколькими часами позже генерал Карл Боденшатц связался с английским посольством в Берлине, а спустя еще два часа после этого английский посол Невиль Ген-дерсон с радостью отправлял зашифрованное донесение в Лондон. В нем говорилось, что, по мнению фельдмаршала Геринга, нынешнее напряжение может быть ослаблено путем личных переговоров между ним и премьер-министром. При условии, если будет гарантирована встреча между ним и премьер-министром и обеспечена секретность его визита, Геринг готов вылететь в Лондон в среду 23 августа.

Галифакс немедленно отправился к Чемберлену посоветоваться. Прежде мучимый сомнениями и тревогами, теперь Чемберлен не колебался. По существу, ему льстило, что немецкий лидер проявляет готовность совершить поездку, и Чемберлен уже представлял себе броские заголовки газет. Однако Галифакс и Гораций Вильсон позволили себе напомнить премьер-министру, что широкая гласность этого события неприемлема. Геринг не хочет ее, и, во всяком случае, английская общественность далеко не в таком настроении, чтобы поддерживать встречи с нацистами с глазу на глаз; такие встречи всегда навлекали только беду.

О предстоящем визите сразу же поставили в известность министерство авиации и попросили встретить самолет Геринга. Было очевидно, что в Лондон фельдмаршал не может приехать, так как тогда невозможно было сохранить его визит в тайне. Поэтому командование английских ВВС предложило для посадки самолета уединенный и спокойный аэродром к северу от Бовингтона, в Герфордшире, откуда Геринга на автомашине доставили бы прямо в официальную загородную резиденцию премьер-министра. Горацию Вильсону поручили отрегулировать вопрос с обслуживающим персоналом в Чекерсе, предложив людям 306

отпуск и заменив их небольшой группой сотрудников секретной службы и военным персоналом. «Телефоны должны быть отключены, — писал Галифакс. — Похоже на то, что произойдет драматическая интермедия, и, составив все планы, мы ждем подтверждения из Германии».

Ждали долго. В течение трех дней из Германии не было никаких известий, пока наконец не поступило сообщение из Берлина, что фюрер запретил поездку.

Незадолго до полуночи 21 августа внезапно прервалась музыка, передававшаяся центральной радиостанцией Германии. «Передаем специальное сообщение, — объявил диктор. — Правительство великого германского рейха и правительство Союза Советских Социалистических Республик согласились заключить пакт о ненападении. Министр иностранных дел рейха фон Риббентроп в среду 23 августа прибудет в Москву для завершения переговоров».

23 августа в шесть часов вечера в Париже собрались на экстренное заседание министры французского кабинета и начальники штабов трех видов вооруженных сил [50]. Оно проводилось по инициативе Боннэ. Сообщение о предстоящем заключении русско-германского пакта он воспринял почти как болезненный удар. Боннэ считал, что теперь не может быть и речи о вовлечении Франции в войну против Германии; упрямство Варшавы, по его мнению, дало французскому правительству все основания уклониться от выполнения своих обязательств. Он надеялся, что его коллеги по кабинету министров согласятся с ним.

Министры и военные руководители собрались в кабинете Даладье; вечернее солнце ярко освещало всю комнату. Как обычно в напряженные моменты, лицо Даладье горело; сам он, казалось, нервничал, однако голос его был тверд, когда он начал говорить:

«Это заседание созвано по просьбе министра иностранных дел. Сам я пе собираюсь говорить много и хочу выслушать вашу точку зрения».

Первым выступил Бонпэ:

«Заключение пакта между Россией и Германией полностью изменило соотношение сил противостоящих стороп».

Министр иностранных дел поспешно добавил, что всего случившегося могло бы и не быть, если бы Варшава не отвергала неоднократные просьбы Франции разрешить проход русским войскам через Польшу.

«Какова должна быть наша позиция теперь? Должны ли мы сохранить верность нашему союзу с Польшей? Не будет ли лучше заставить Польшу пойти на компромисс и пересмотреть свою позицию? [51] Тем самым мы выиграли бы время для совершенствования технического оснащения вооруженных сил и наращивания нашей военной мощи, для улучшения наших дипломатических позиций и, таким образом, общего улучшения положения на случай, если Германия нападет на Францию».

Боннэ обратился к Гаме лену и спросил:

«Каково мнение военных?»

«Важно убедить Италию оставаться нейтральной»,— ответил генерал. Адмирал Дарлан выразительно кивнул головой в поддержку высказанной Гамеленом мысли.

«В моем министерстве мы никогда не ослабляли своих усилий обеспечить нейтралитет Италии, — сказал Боннэ.— Однако вернемся к моему первому вопросу: остается ли союз с Польшей все еще военным фактором первостепенной важности для Франции? И как долго польские вооруженные силы будут в состоянии сдерживать натиск вермахта?»

«Польская армия окажет мужественное и достойное сопротивление немцам, — уверенно отвечал Гамелен. — Холода и плохая погода быстро приостановят все операции, и, я уверен, сражение на востоке весной 1940 года все еще будет продолжаться. Это даст время для подкрепления французской армии английскими дивизиями, высадившимися на континент».

Генерал Гамелен и в прошлом бывал чрезмерно оптимистичным, однако даже он редко допускал такие ошибки в своих прогнозах. За несколько месяцев до этого от имени своей страны он подписал документ, дававший полякам обещание, что французы начнут крупное контрнаступление против Германии в пределах семнадцати дней после нападения на Польшу, а теперь высказанные им соображения полностью противоречили этим обещаниям:

«На первых стадиях конфликта мы можем предпринять против немцев очень немногое. Однако сама мобилизация во Франции явится определенным облегчением для поляков, связывая на нашем фронте некоторые немецкие части... На первых стадиях сам факт мобилизации и концентрации наших войск может оказать Польше помощь, почти равносильную нашему вступлению в войну. Фактически Польша заинтересована в том, чтобы мы объявили войну как можно позже, создав тем самым возможность максимальной концентрации наших войск».

Нетрудно представить, как бы отреагировали поляки на такие утверждения, если бы они их услышали.

«Вместе с тем, — подчеркивал Гамелей, — французские вооруженные силы находятся в полном порядке и прекрасном состоянии. — Однако после заседания кабинета генерал Гамелен объяснял премьеру: — Вы, конечно, понимаете, что я не счел нужным упоминать о недостатках, которые все еще имеются в наших вооруженных силах и в промышленной мобилизации. Вам они так же хорошо известны, как и мне, а Жорж Боннэ не заслуживает достаточного доверия, чтобы говорить о них в его присутствии».

«Вы поступили правильно, — одобрительно сказал Да-ладье. — Если бы вы указали наши недостатки, то па второй же день об этом уже стало бы известно немцам».

Однако такая осторожность Гамелена обошлась слишком дорого. Гамелен подчеркнул, что армия готова, и под влиянием его уверенности и непоколебимой веры в способность Польши сражаться один на один до весны на экстренном заседании французского кабинета было принято решение остаться верным своим обязательствам в отношении поляков, в то время как прилагались отчаянные усилия найти иные пути урегулирования назревшего конфликта.

В английской столице 23 августа Невиль Чемберлен и лорд Галифакс все еще ждали, теперь уже без особой надежды, известий из Берлина относительно обещанного визита Геринга в Лондон.

В сложившейся обстановке Чемберлен понимал необходимость продемонстрировать свою уверенность и решительность. Была начата мобилизация, а также эвакуация женщин и детей из Лондона. Премьер-министр решил написать Гитлеру письмо и совершенно недвусмысленно подтвердить решение английского правительства выполнить свои обязательства в отношении Польши.

«Вы уже слышали об определенных мерах, принятых правительством его величества, — писал Чемберлен Гитлеру. — Эти меры, по мнению правительства его величества, оказались необходимыми ввиду военных приготовлений, о которых сообщают из Германии...»

Изложив позицию своего правительства, Чемберлен далее подчеркивал в своем письме, что он все еще надеется на мирное урегулирование:

«В вопросах, возникающих между Германией и Польшей, я не вижу ничего, что исключало бы урегулирование без применения силы, если бы можно было восстановить обстановку взаимного доверия, чтобы способствовать ведению переговоров в атмосфере, отличающейся от той, какая преобладает сегодня...»

К тому времени, когда Гендерсон и барон фон Вейцзе-кер прибыли самолетом из Берлина в Берхтесгаден, Гитлер уже ознакомился с содержанием письма Чемберлена. Текст письма, переданный накануне вечером по телефону из Лондона английскому послу, был перехвачен службой подслушивания ведомства Геринга.

Когда нервничавший английский посол вошел в кабинет фюрера, он встретился с тем, чего больше всего боялся,— неистовством Гитлера. Как это очень часто бывало, это состояние искусно разыгрывалось Гитлером специально для беседы с послом; на самом деле он пребывал в хорошем настроепии. Но нужно было нагнать страху на «червей Мюнхена», из которых наиболее презренный экземпляр представлял собой этот англичанин, и поэтому фюрер позволил себе применить старый, уже испытанный прием.

«Почему Англия помешала мирному урегулированию с Польшей? Как Англия может поддерживать этих людей, этих насильников, этих озверелых мучителей польских немцев?» — кричал Гитлер.

Гендерсон кротко заметил, что преследования действительно имели место и он не собирается отрицать это, однако сообщения эти крайне преувеличены. Фюрер упомянул о кастрациях.

«Верно, — ответил Гендерсон, — один такой случай мне известен, но человек был половым маньяком и с ним сделали то, чего он заслуживал» Ч

«Не один случай! Шесть случаев!»—кричал Гитлер.

Чтобы отделаться от Гендерсона, Гитлер сослался на необходимость подготовить ответ на письмо Чемберлена, хотя на самом деле он уже был составлен.

Когда они снова встретились во второй половине дпя, Гепдерсону был вручен текст ответа, в котором, в частности, говорилось: «Британское правительство информирует меня, что вы будете вынуждены оказать помощь Польше при любом случае интервенции со стороны Германии. Я принимаю к сведению это заявление и заверяю, что оно не может вызвать никаких изменений в решимости германского правительства обеспечить интересы рейха».

На глазах Гендерсона навернулись слезы.

«Все это вызывает у меня глубокое сожаление!» — произнес он.

«Все зависит от мистера Чемберлена, — ответил Гитлер. — Он может решить, быть или не быть войне».

«Чемберлен — друг Германии! И он останется ее другом!»

«Тем больше оснований сожалеть, что он не может сделать шаг навстречу нам».

«Я могу представить вам доказательства его дружбы,— сказал Гендерсон. — Несмотря на шумные требования, он отказался ввести в состав своего кабинета Черчилля. Английский парод не настроен антипемецки — эти настроения создаются за спиной народа пропагандой, руководимой евреями и антинацистами!»

В то время как Гендерсон летел обратно в Берлин, чтобы отправить донесение в Лондон, Гораций Вильсон вышел из дома 10 на Даунинг-стрит, прошел пешком до угла Уайтхолла, сел в такси и поехал в американское посольство.

Джозеф Кеннеди, бронзовый от загара, вернулся в Лондон после отпуска, проведенного па Французской Ривьере. Он был возбужден и всем, кто проявлял готовность выслу-

1 По-видимому, Гендерсон это выдумал. Английские и французские дипломатические представители в это время передавали из Польши, что сообщения немцев о польских зверствах являются крайне преувеличенными. — Прим. авт. шать его, твердил, что любой ценой нужно выиграть время. «Любые действия, которые обеспечивают мир для Англии, удовлетворяют интересы Соединенных Штатов», — говорил он.

Со времени своего возвращения из отпуска американский посол уже несколько раз разговаривал по телефону с Чемберленом и знал, что последний полностью поддерживает взгляды Вильсона. Относительно сути разговора между Вильсоном и Кеннеди нет точных сведений, и ни тот, ни другой не приводят подробностей этой беседы, однако уже через тридцать минут после ухода Вильсона из американского посольства Джозеф Кеннеди по телефону докладывал государственному департаменту, что надвигается кризис: «Англичане хотят от нас одного, и только одного — а именно, чтобы мы оказали давление на поляков. Они считают, что сами они, учитывая принятые обязательства, не могут этого сделать и рассчитывают на нас».

Рузвельт совершал морское путешествие на президентской яхте, когда появилось сообщение о русско-германском пакте; он тут же направился к берегу, сел на поезд и вернулся в Вашингтон. Его реакция на просьбу Горация Вильсона видна из следующей записи в воспоминаниях сотрудника государственного департамента США Моффата: «Эта просьба, как мы ее здесь восприняли, означала, что они (англичане) хотели, чтобы мы взяли на себя ответственность за новый Мюнхен и выполнили за них грязную работу».

В тот же вечер Чемберлен поехал к королю Георгу VI в Букингемский дворец и, как полагают, в ходе доклада попросился в отставку. Ему было отказано в этом и настоятельно предложено «продолжать».

Но что продолжать? Плоды проводимой им политики теперь втягивали его страну в войну.

Если, конечно, не...

ЧАСТЬ

V

ДНИ СОЧТЕНЫ

1. Отступничество Муссолини

К этому времени мир уже содрогался от страха при мысли о войне в Европе.. Франклин Рузвельт вернулся в Вашингтон и оттуда 24 августа направил послания Гитлеру и президенту Польши Мосьтицкому, призывая обоих к переговорам.

В письме президента Гитлеру, в частности, говорилось:

«Я со всей искренностью обращаюсь к вам — с такой же настоятельной просьбой я обратился и к президенту Польской республики, — чтобы правительства Германии и Польши пришли к обоюдному согласию воздержаться от любых актов враждебности в пределах разумно обусловленного периода времени, а также к взаимному согласию разрешить спорные вопросы, возникшие между ними, одним из следующих методов:

1. Путем прямых переговоров. 2. Путем передачи этих спорных вопросов на решение беспристрастного арбитра, которому обе стороны полностью доверяют, или 3. Обе стороны согласятся на урегулирование спорных вопросов посредством примирительной процедуры, выбрав в качестве мирового посредника или арбитра представителя одной из американских республик, которые совершенно не связаны или не участвуют в политических делах Европы».

В этот же день папа римский Пий XII обратился по радио с призывом сохранить мир: «Снова пробил критический час для человечества, час, когда требуется проявить величайшую осторожность, когда наши сердца не могут оставаться равнодушными к развивающимся событиям, от

которых наша духовная власть, ниспосланная нам господом богом, чтобы вести души человеческие по пути справедливости и мира, не должна оставаться в стороне. Внемлите нашему голосу все те, кто в этот момент несет па себе всю ответственность...»

На эти призывы президента и папы римского Гитлер не обратил никакого внимания, ибо был слишком занят военными приготовлениями. Через сорок восемь часов его армии должны были обрушиться на Польшу. 24 августа он вернулся в Берлин из Берхтесгадена. Еще до прибытия окружавшая его камарилья заполнила имперскую канцелярию. «Целый обоз паладинов, адъютантов, ординарцев», — подумал Эрих Кордт, глядя на этих паразитов. — В этот день приемная имперской канцелярии, до отказа набитая приживальщиками, льстецами и надменными выскочками, напоминала мне дворец Белтаззара».

Находясь в состоянии эйфории, Гитлер написал в длинном письме Муссолини, информируя его о своих планах: «Поляки должны быть разгромлены, это — очередная задача». Однако Гитлер преднамеренно не указывал конкретную дату вторжения. По мнению генерала Кейтеля, фюрер подозревал, что его «надежные» слуги из министерства иностранных дел передадут эту новость англичанам. Кроме того, он мог также допустить, что граф Чиано сделает то же самое. Замысел фюрера заключался в том, чтобы на Западе вызвать панику этой информацией о переходе его к совершенно конкретным акциям, без указания точной даты, дав этим самым возможность западным державам предупредить поляков. Паника, как он надеялся, породит в Лондоне и Париже готовность пойти на договоренность. с ним или, скорее, позволит ему захватить Польшу без вмешательства англичан и французов. Для достижения этой цели он был готов использовать любые средства, чтобы убедить Чемберлена, который в свою очередь убедил бы французов. Поэтому он позвонил Герингу и предложил ему послать Далеруса в Лондон с уведомлением англичан, что он действительно серьезно стремится установить взаимопонимание между Англией и Германией.

Геринг, все еще переживавший отмену фюрером его визита в Англию, слегка успокоился. Он позвонил Биргеру Далерусу, только что прилетевшему в Берлин, и пригласил его в Каринхолл. Они беседовали около двух часов, затем 314

Геринг повез шведа в Берлин. Далерус согласился вылететь в Лондон на следующее утро. Одновременно с этим Геринг сообщил ему, что сам собирается во второй половине дня встретиться с польским послом Липским. Фельдмаршал сказал, что посол его личный друг, и он рассчитывает на влияние Липского в деле обеспечения взаимопонимания с Польшей.

Генерал Браухич со штабом сухопутных войск переехал в Цоссен — штаб-квартиру военного времени, примерно в двадцати милях от Берлина. Между тем в имперской канцелярии все еще продолжался прием. В радостном настроении фюрер переходил от группы к группе, рассказывая о своих планах создания великой Германии, подписывая бумаги, отвечая на телефонные звонки генералов и адмиралов, не проявляя никаких признаков усталости. Было уже пять часов утра, когда он отправился спать; перед уходом Гитлер предупредил Риббентропа, что завтра они будут «обрабатывать» англичанина.

На лице Риббентропа появилась гримаса, ибо он знал, что под англичанином Гитлер подразумевал Гендерсопа, а последнего министр иностранных дел просто презирал.

Невиль Гендерсон потратил все утро на бесплодные телефонные разговоры с польским послом Липским, пытаясь убедить его попросить аудиенцию у Гитлера, заявляя, что этот шаг будет расценен, «как признак доброй воли».

«Такая просьба будет воспринята не как признак доброй воли, а как доказательство нашей слабости», — парировал Липский.

Англичанин положил телефонную трубку, проклиная упрямство поляков, так и не сказав Липскому, что ему назначена встреча с Гитлером, которая состоится через несколько часов.

Посол Великобритании прибыл в имперскую канцелярию в час дня 25 августа и спустя полчаса был проведен в кабинет фюрера. Напыщенность, с которой Гитлер два дня назад беседовал с английским послом в Берхтесгадене, теперь сменилась спокойным тоном. В голосе Гитлера прозвучала чуть ли не дружеская нотка, когда он приветствовал англичанина. Однако то, о чем он затем стал говорить, было по своей сути настолько нереальным, настолько прозрачным было истинное назначение его предложений, что только люди, подобные Гендерсону, могли охарактеризовать такие предложения как «искренние» —эпитет, употребленный им в донесении, посланном после встречи с фюрером Галифаксу.

Гитлер сказал, что хочет установить с Англией соглашение столь же кардинальное, как и то, которое только что было заключено с Россией. «Я готов заключить с Англией соглашение, которое будет гарантировать, насколько это зависит от Германии, не только существование Британской империи при всех обстоятельствах, но также, если появится необходимость, и германскую помощь Британской империи, независимо от того, где возникнет необходи мость в такой помощи». Нужно быть настолько пронацистски настроенным, как Гендерсоп, или настолько наивным, как Чемберлен и Галифакс, чтобы хоть в какой-то момент серьезно отнестись к подобному предложению, Послу это предложение показалось заманчивым; правда, он указал при этом, что британское правительство не может его рассматривать, если оно не будет означать также и мирного урегулирования с Польшей. «Если вы считаете мое предложение бесполезным, то пусть оно вас не тревожит вообще», — раздраженно сказал Гитлер в заключение.

Однако Гендерсон не считал его бесполезным. Он охотно принял предложение Гитлера вылететь в Лондон на его личном самолете, чтобы передать своему правительству предложение канцлера. Перед уходом Шмидт вручил послу отпечатанный на машинке текст предложения. И хотя не было видно никаких шансов на мирное урегулирование, тем не менее английский кабинет эти предложения рассматривал целых два дня.

К вечеру 25 августа Биргер Далерус был уже в Лондоне. Невиль Гендерсон находился в пути, а в правительственных кругах Англии царила атмосфера значительного оптимизма. Трудно понять, почему. Телефонная и телеграфная связь Берлина с внешним миром прервалась. В небе гудели бомбардировщики, направляясь на восток; в Берлине пешеходы отворачивались от кричащих заголовков газет, публиковавших свежие сообщения о зверствах поляков над немцами *.

1 «Скверное обращение, убийства и т. п., в которых Гитлер обвиняет поляков, являются просто клеветой, — докладывал французский посол из Варшавы. — Немцы не приводят никаких точных фактов, имен, дат, а германский посол не заявлял никакого протеста польскому правительству». — Прим. авт.

Герман Геринг уложил в чемоданы свои парадные мундиры с орденами и медалями и перебрался в личный поезд недалеко от полевого штаба сухопутных войск. В Данциге поляки забаррикадировались внутри здания почты, прислушиваясь к доносившемуся с улицы тяжелому топоту сапог. Германский линкор «Шлезвиг-Гольштейн», закончив свой «визит вежливости» в «вольный город», выскользнул из гавани и теперь крейсировал в нескольких милях от берега, ожидая момента для нанесения удара. До нападения оставалось двенадцать часов; немецкие дивизии выдвигались на исходные рубежи в Восточной Пруссии, Словакии и в самой Германии; их артиллерия, как и артиллерия военно-морского флота, была нацелена через границу на Польшу.

Однако, когда Далеруса провели в кабинет Галифакса в шесть часов тридцать минут того вечера, он нашел министра иностранных дел в бодром настроении. Беседа Гепдерсона с фюрером, состоявшаяся днем, оказалась исключительно обещающей, сказал Галифакс, похоже, что теперь действительно могут быть начаты официальные переговоры и достигнуто мирное урегулирование.

С большим облегчением швед воспринял сообщение Галифакса и, поболтав немного, направился в отель «Карлтон», где его ожидали английские друзья. Они уселись за обед в весьма хорошем настроении, ибо до них также дошли обнадеживающие слухи.

В самый разгар болтовни и тостов в честь мира как будто что-то кольнуло Далеруса. Он почувствовал, что должен немедленно позвонить Герингу и узнать, что тот думает о переговорах между Гитлером и Тендерсоном. Придя в вестибюль, Далерус попытался заказать телефонный разговор с Берлином и обнаружил, что линии связи с Германией заблокированы. Встревоженный, он позвонил в Форин Оффис и просил помочь, чтобы его связали с Берлином. Наконец он услышал голос немецкого телефониста и попросил соединить его с фельдмаршалом, где бы тот ни находился. Через две минуты он услышал голос генерала Боденшатца, объяснявшего, что Геринг совещается с членами правительства, но через несколько минут подойдет к телефону.

Наконец послышался пронзительный голос фельдмаршала. Геринг сразу дал понять Далерусу, что тот выбрал крайне неудачный момент для телефонного разговора. В Берлине все перевернулось вверх дном; положение очень серьезное.

Далерус пришел в замешательство. Когда он уезжал, обстановка казалась более благоприятной. Что же случилось, почему она так изменилась?

«Разве вам еще не сказали? — спросил Геринг. — Все изменилось, так как англичане подписали пакт с Польшей. Зачем им это было нужно? Зачем они пошли на такую глупость? Фюрер воспринял это как определенный вызов».

«Я могу заверить вас, что такого намерения у них нет», — отвечал Далерус.

«Тогда англичане должны спешить, чтобы внести ясность,— сердито отвечал Геринг.—Я возлагаю большие надежды на свою поездку в Лондон и прошу убедить наших английских друзей действовать быстро. В любой момент может вспыхнуть война».

На самом деле, хотя обстановка действительно ухудшилась в ночь на 25 августа, война не могла вспыхнуть в любой момент, ибо Гитлер отменил свой приказ. Английское правительство нанесло такой удар его планам, какого он никогда не ожидал. Почти как раз в тот момент, когда он сделал великодушный жест перед Гендерсоном, предложив свои «гарантии» Британской империи, в Форип Оф-фисе извлекли на свет божий англо-польское соглашение, пылившееся па полке с апреля, и положили на стол Галифаксу. Это было обычным делом в установившейся практике; заработали мелкие сошки Форин Оффиса. Теперь, когда уже не оставалось никаких шансов на договор с Советским Союзом, была высказана мысль о том, не пора ли превратить англо-польское соглашение в реальный инструмент? В конце концов оно и так довольно долго находилось в неопределенном положении.

Галифакс, а вслед за ним и Чемберлен согласились с этим предложением. Галифаксу поручили пригласить польского посла графа Эдварда Рачинского и проинформировать его о намерении англичан. Попросив некоторое время, чтобы по телефону связаться с Беком в Варшаве и получить соответствующее разрешение, посол вскоре прибыл в Форин Оффис с необходимыми полномочиями, и в 6 часов 35 минут 25 августа подписал пакт от имени польского правительства.

Пакт обязывал обе стороны прийти на помощь друг другу в случае нападения на одну из договаривающихся сторон. К пакту прилагались также секретные пункты, два из которых были особенно важны. В одном пункте под не названной «европейской державой», в случае нападепия которой договаривающиеся стороны оказали бы помощь друг другу, констатировалось, что это была Германия. В другом пункте ссылка на возможность или угрозу агрессии против определенных «польских интересов» имела в виду Данциг.

Гитлер узнал о подписании этого документа — но не его секретных статей — вечером 25 августа, когда немецкие войска уже двигались к Польше. Почти в это же самое время прибыло послание из Рима. Муссолини отвечал Гитлеру на его письмо, сообщая о своих планах. Это письмо не носило характера полемики закадычных друзей, как того ожидал Гитлер *.

Фактически Муссолини был в панике. Несмотря на напыщенный тон заявления, он не разделял убеждения Гитлера, что Англия и Франция в случае нападения на Польшу останутся в стороне. Как явствует из дневника Чиано, дуче мучился от унижений, признавая свою военную слабость, и приходил в ужас при мысли оказаться вовлеченным во всеобщую войну, но к 26 августа у пего созрело твердое решение оставаться вне конфликта. Итальянский диктатор понимал, что «Стальной пакт» обязывал его стоять плечом к плечу со своим партнером по оси в случае военных действий, но перспектива общей войны просто парализовала его, ибо он был убеждеп, что в пределах недели после объявления войны Западу вся Северная Италия окажется наводненной французскими войсками, а итальянский флот будет потоплен английскими военно-морскими силами. Одно дело — запугивание, другое дело — реальные военные факты.

Таким образом, в течение первых часов 26 августа Гитлер узпал о подписании англичанами англо-польского пакта о взаимной помощи и об отступничестве Муссолини. Не

1 Несколько ранее в тот же день дуче говорил немецкому послу в Риме Макензену, что он всегда поддержит Гитлера. Но говорил он это ради красного словца. Спустя двадцать четыре часа он черным по белому писал, что на самом деле думал относительно начала войны. — Прим. авт.

говоря об этом прямо, дуче прощал Гитлеру то, что тот заблаговременно не информировал его о предстоящем заключении русско-германского пакта, и выражал полное согласие с ним по польскому вопросу. «Что касается практической позиции Италии в случае военного конфликта,— продолжал дуче, — моя точка зрения сводится к следующему: если Германия нападет на Польшу и конфликт останется локальным, Италия предоставит Германии всяческую политическую и экономическую помощь, какая от нее потребуется. Если Германия нападет на Польшу и союзники последней (то есть Великобритания и Франция) предпримут контрнаступление против Германии, я ставлю вас в известность, что для меня будет более благоприятно не проявлять инициативу в военных операциях, учитывая нынешнее состояние итальянских военных приготовлений, о чем я неоднократно и в должное время информировал вас, мой фюрер, и господина фон Риббентропа.

Тем не менее наше вмешательство может сразу же состояться, если Германия немедленно предоставит нам военные материалы и сырье, чтобы оказать сопротивление наступлению, которое англичане и французы направят главным образом против нас».

Гитлер немедленно приказал выяснить точно, что нужно итальянцам и что можно им выделить. В Рим срочно полетел запрос, и на следующий день на столе у Гитлера лежал ответ, из которого следовало, что по существу итальянцы просили все. Но теперь Гитлер пришел к правильному заключению, что, несмотря на условия «Стального пакта», Италия не пойдет вместе с ним. Это был кризис.

Гитлер приказал полковнику Шмундту немедленно вызвать Кейтеля. Через несколько мипут генерал прибежал в имперскую канцелярию.

«Мне нужно время, — сказал Гитлер. — Можно остановить войска?»

«Я должен посмотреть график движения войск».

«Тогда быстро пошлите за ним!»

Шмундта послали за графиком, и, когда он был доставлен, фюрер и генерал некоторое время сосредоточенно изучали его.

«Да, мой фюрер, — вымолвил наконец Кейтель. — Я думаю, что это еще можно сделать при условии, что приказ пойдет немедленно. Времени просто в обрез».

«Тогда отдайте такой приказ. Однако укажите в нем, что он предварительный и что дальнейшие указания последуют. Операция отсрочивается» *.

Нацеленные на вторжение германские армии остановились вдоль польской границы, что вызвало немалое удивление солдат. Генерал фон Браухич ринулся в Берлин, чтобы встретиться с фюрером и выяснить, что происходит.

2. Неутомимый швед

День 26 августа 1939 года был радостным для сотрудников канцелярий ведущих ведомств в Берлине, где все, за исключением наиболее осведомленных, считали, что кризис миновал.

Французский посол Робер Кулондр бросился в свой кабинет, написал донесение и тут же послал его с курьером своему премьеру в Париж, чтобы поздравить с победой непоколебимые демократии. «Господин премьер, — писал он, — проба силой обернулась в пашу пользу. Из достоверного источника мне известно, что в течение прошедших пяти дней у Гитлера возникли колебания, что колебания имеются внутри партии, что в народе растет недовольство. Нападение на Польшу было назначено в ночь на 26 августа. По причинам, пока еще не совсем ясным, в самый последний момент Гитлер отступил. Безусловно, этот наш успех еще не окончателен, и нам нужно приложить еще большие усилия; однако, когда я посылаю вам это донесение, сердце мое полно тревожных ожиданий. Гитлер ищет выхода из того положения, в котором оказался. Если я правильно понимаю, он хочет получить Данциг и «польский коридор». Необходимо убедить его посредством нашей твердой позиции, что, прибегая к методам, которыми пользовался до сих пор, он абсолютно ничего не получит. Одна-

1 25 августа правительство Англии подписало с Польшей договор о взаимной помощи. Малообязывающий по своей сути, договор тем не менее вызвал колебания у Гитлера. Он внезапно отменил приказ о вторжении в Польшу. Однако было ясно, что правительство Англии не намерено выполнять своих обязательств по отношению к Польше. При посредничестве шведского промышленника Далеруса в эти же дни велись активные англогерманские переговоры с целью подготовки нового Мюнхена, теперь за счет Польши. (История Великой Отечественной войны Советского Союза, т. 1, стр. 199—200.) —Прим. ред.

*/2-21 л. Мосли 321 ко нужно действовать так, чтобы не толкнуть его па отчаянный шаг».

Кулондр пытался подчеркнуть эту мысль аналогией, понятной Даладье: «Насколько я знаю, вы рыбак. Итак, рыба коварная, поэтому необходимо проявить мастерство, чтобы вытянуть ее, не порвав леску. Так как важно, чтобы эти наблюдения не распространялись, и так как меня поджимает время, я пишу непосредственно вам и оставляю па ваше усмотрение вопрос относительно передачи этой информации Боннэ и Леже».

Вывод Кулондра относительно колебаний Гитлер абсолютно не соответствовал действительному положению вещей, ибо на следующий день, когда Даладье читал донесение своего посла, Гитлер уже назначил новую дату нападения на Польшу — 1 сентября, подчеркнув, что эта дата окончательная.

27 августа Эрих Кордт записал в своем дневнике: «Яне разделяю общего оптимизма. Гитлер уже установил новую дату. Отсрочка настолько коротка по времени, что напряжение не спадет».

В этот же день Риббентроп приказал послать телеграмму немецкому послу в Риме: «Как явствует из заслуживающих доверия источников, в Риме распространились слухи, исходящие из итальянского посольства в Берлине, что отмечается ослабление напряженности в обстановке и что идут совещания. На самом деле происходит как раз противоположный процесс и дело постепенно приближается к развязке. Армии находятся на марше. Было бы неплохо, чтобы вышеупомянутые слухи дуче и Чиано не восприняли как установленные факты».

В субботу 26 августа Биргер Далерус, позавтракав раньше обычного, вышел из отеля, прогулялся по Пиккадилли и направился в Грип-парк, где некоторое время наблюдал за небольшой группой людей, кормивших уток. Все казалось мирным и спокойным.

Однако на самом деле Англия переживала тревожные дни. В стране проводилась частичная мобилизация. Несколько англичан, знакомых Далеруса, в июльское воскресенье прервали свой загородный отдых и вернулись в Лондон, чтобы поговорить с ним; в эту субботу они были заняты эвакуацией своих семей из Лондона. Хорошее на-322 строение, в котором они пребывали накануне вечером, быстро рассеялось, едва он сообщил им суть только что состоявшегося телефонного разговора с Герингом.

В одиннадцать часов Далерус направился в Форин Оф-фис, чтобы еще раз встретиться с Галифаксом. К этому времени министру иностранных дел уже доложила о разговоре Далеруса с Герингом по телефону. «Я откровенно сказал ему, что из разговора с Герингом следует сделать вывод о крайней серьезности обстановки, — писал Далерус. — Я предложил послать от Галифакса Герингу личное письмо, в котором подтверждалось бы желание Англии достигнуть мирного урегулирования, и выразил надежду, что такой жест мог бы успокоить страсти в Берлине».

Далерусу предложили подождать немного, а Галифакс направился на Даунинг-стрит, чтобы посоветоваться с Чемберленом. Министр иностранных дел через полчаса вернулся и сообщил, что премьер-министр считает его предложение весьма полезным, и тут же сел за составление письма.

«Это письмо от британского министра иностранных дел, составленное в то время, когда, казалось, кризис достиг наивысшего напряжения, не упоминалось ни в одном из официальных документов, — писал Далерус спустя многие годы. — В то время ничего об этом письме не было сказано также ни полякам, ни французам; телефонные звонки и письма, которыми теперь обменивались Лондон и Рим и в которых Чемберлен просил у дуче посредничества, — все эти шаги преднамеренно скрывались англичанами от своих союзников».

Составив письмо, Галифакс зачитал его шведу. «В нем он откровенно и по-дружески заявил об определенном желании Англии прийти к взаимопониманию с Германией, — отмечает Далерус. — Не могло быть никакого сомнения в доброй воле автора письма».

К этому времени идея передачи письма Герингу стала казаться Чемберлену и Галифаксу настолько важной, что министр авиации Кингсли Вуд приказал задержать вылет самолета с аэродрома Кройдон на Амстердам с 13 часов 25 минут до прибытия Далеруса на аэродром. Но в связи с тем, что всякие полеты гражданской авиации между Голландией и Германией теперь были отменены, англичане обратились с просьбой к голландскому правительству разрешить посадку в Амстердаме личному самолету Гитлера,

V2-21* 323 на котором Гендерсон летел в Лондон. Именно на этом самолете вместе с Гендерсоном должен был вылететь в Берлин Далерус.

После войны, когда швед появился на Нюрнбергском процессе в качестве свидетеля, его представили там как слепое орудие в руках нацистов. Однако это не совсем так. «Я понимаю, что был только пешкой в игре, — говорил он впоследствии. — Но я убежден, что это была честная игра».

Не был Далерус просто пешкой, ибо обе стороны прибегали к его помощи, и вскоре он стал единственным связующим звеном между ними.

Было уже 7 часов вечера в субботу 26 августа, когда самолет с Далерусом приземлился в аэропорту Темпельгоф. Подполковник Конрад из штаба Геринга ожидал его в аэропорту, откуда в машине они пронеслись по необычно затихшим улицам столицы и выехали на опустевшую дорогу за городом, ведшую к Каринхолл. Однако Геринга там уже не застали. Он выехал куда-то в своем специальном поезде. В конце концов они догнали поезд на небольшой железнодорожной станции Фридрихсвальде и вошли в вагон как раз перед тем, как поезд снова двинулся в путь.

Фельдмаршал нервничал. Он сразу стал расспрашивать Далеруса о настроениях Чемберлена и его правительства, о реакции населения Англии; однако не успел Далерус высказать свои соображения, как Геринг прервал его:

«Фюрер отменил Нюрнбергский партийный съезд и торжества в Танненберге. Вы понимаете, что это значит?— Затем лихорадочно заговорил: — Почему не доверяют нам англичане? Почему они с подозрением относятся к нашим добрым намерениям, Далерус?»

«Может быть, потому, что...»

«В Польше творятся ужасные вещи, ужасные! —почти закричал Геринг. — Несчастных немцев убивают, женщин насилуют, детей избивают. Ужасные вещи...»

Настало время вручить письмо, решил Далерус. Фельдмаршал сразу же схватил письмо трясущимися пальцами и разорвал конверт. Он начал читать, медленно произнося каждое английское слово, ибо, хотя он и не умел говорить по-английски, но немного понимал язык. Однако вскоре терпение Геринга истощилось и он, бросив письмо на стол перед шведом, сказал: «Далерус, переведите его для меня на немецкий язык. И учтите, что исключительно важно, 324

чтобы каждый слог перевода точно отражал смысловой оттенок».

Далерус так и перевел. Казалось, каждое переведенное предложение доставляло большое облегчение тучной фигуре напротив пего. Когда он закончил перевод, Геринг дал звонок и в салон вошел подполковник Конрад. «Остановите поезд па следующей станции, — приказал фельдмаршал, — и распорядитесь, чтобы подготовили автомашину для меня». А Далерусу: «Мы поедем в Берлин. Необходимо доложить фюреру об этом письме».

Было уже около полуночи, когда автомашина подкатила к имперской канцелярии. К немалому удивлению Геринга, здание было затемнено; однако еще больше удивило его то, что, как сообщил ему полковник из охраны, вызванный часовым, Гитлер лег спать.

«Нам придется его разбудить, — сказал Геринг. — Нужно сообщить ему новость. — Он обернулся к Далерусу: — А вы идите в отель, но сразу не ложитесь спать. Возможно, нам придется ждать до утра, а может быть, вы понадобитесь еще сегодня».

Фельдмаршал с полковником направились в имперскую канцелярию, а Далерус на автомашине поехал в отель. Он устало уселся в вестибюле и стал ждать. Примерно через четверть часа два полковника СС подошли к нему. «Вас просит фюрер», — сказал один из них.

Далеруса посадили в большую открытую автомашину и повезли в имперскую канцелярию. К тому времени обстановка здесь полностью изменилась: здание было залито светом, кругом сновали офицеры и солдаты. Железные ворота открылись, и машина въехала во внутренний двор. Далеруса тут же повели по длинной галерее в приемную возле кабинета Гитлера и оставили здесь минут на десять.

Когда шведа ввели в кабинет, фюрер встретил его в любимой позе: стоя посередине комнаты, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Рядом с ним стоял Геринг, глядя с сияющей улыбкой на Далеруса, как бы говоря: «Видите, я его разбудил».

«Добрый вечер, ваше превосходительство», — сказал Далерус.

«Добрый вечер, герр Далерус. Пожалуйста...» —Гитлер указал па диван в углу кабинета, а сам сел на стул напротив; Геринг сел на подлокотник, рядом со шведом. Далерус вежливо кашлянул и мысленно наметил план из-

*21 Л. Мосли

325

ложения своего мнения относительно намерении и морального состояния англичан. Вместо этого, к великому изумлению шведа, фюрер не стал его слушать и начал свой монолог. Даже не упоминая о письме Галифакса, он стал рассказывать пеструю историю национал-социалистской партии, год за годом, упоминая одну трудность за другой. Затем, уставившись на Далеруса сверкающими глазами, он с горечью подчеркнул, подкрепляя свои слова жестами, с каким презрением англичане отвергали каждое его предложение. Загипнотизированный швед сидел перед фюрером, как кролик перед удавом. Эти демагогические разглагольствования фюрера длились уже двадцать минут, и Да-лерус пришел в отчаяние, видя, что тот не дает ему возможности высказать пи одного слова. Было очевидно, что перед ним фанатик. Далерус сделал попытку приостановить поток слов. «Все, что вы говорите об английском народе, ваше превосходительство, вызывает у меня огорчение, — сказал Далерус. — Я не разделяю вашу точку зрения относительно Англии и ее граждан. Я отдаю себе отчет в том, что говорю. В свое время я жил в Англии и знаю англичан».

На все эти разговоры ушло около получаса, и времени оставалось все меньше и меньше. Потом Гитлер наконец вернулся к сложившейся на сегодня обстановке и сразу вспылил. Он вспомнил беседу с Гендерсоном, которая состоялась накануне. Тогда он сделал послу великодушное предложение — альянс между Великобританией и Германией. «Но можно ли полагаться, что Гендерсон доведет до Чемберлена всю важность такого предложения? Поймут ли в Англии обстановку? Это мое последнее великодушное предложение Англии». Неистовство Гитлера усилилось, когда он начал распространяться относительно «подавляющего превосходства» германских вооруженных сил над вооруженными силами Запада. Геринг одобрительно хихикал, когда фюрер возносил мощь люфтваффе, и утвердительно кивал головой при каждом упоминании о новом оружии в армии и военно-морских силах.

Далерус старался не вступать в спор, а успокоить Гитлера, напомнить ему о внушительных ресурсах, которыми располагают его противники. «Я говорил медленно и спокойно, — писал впоследствии Далерус, — чтобы пе вызвать у пего излишнего раздражения. Казалось, он задумался над тем, что я говорил, однако затем вскочил, сильно волнуясь и нервничая, и начал ходить по комнате, твердя, что Германия всесильна и может нанести поражение своим противникам в скоротечной войне». Будучи человеком разумным, Далерус понимал, что перед ним совершенно ненормальный человек. Фразы Гитлера звучали коротко, отрывисто, он, по-видимому, думал о войне. «Если уж быть войне, то я буду строить подводные лодки, подводные лодки, подводные лодки, подводные лодки...» Его голос, постепенно слабея, замирал. Спазмы сотрясали его тело. Вдруг он высоко поднял руку и начал кричать на самых высоких топах: «Я буду строить самолеты, самолеты! Я превращу в руины территорию моих противников! Война меня не пугает! Теперь невозможна изоляция Германии. Если немецкому народу предстоят лишения, то пусть они будут сейчас. Я первый возьму на себя эти лишения и покажу подлинный пример моему народу. Мои страдания подстегнут народ на сверхчеловеческие усилия!»

Далерус теперь заметил, что глаза фюрера стали стеклянными, а голос — неестественным.

«Если не будет масла, я первый перестану его кушать! Немецкий народ лояльно и с готовностью сделает то же самое. Если противник может выдержать несколько лет, я, располагая такой властью над немецким народом, выдержу на год дольше. Именно поэтому я знаю, что превосхожу всех других».

Здесь Гитлер снова начал ходить по комнате, потом, обернувшись к шведу, сказал:

«Господин Далерус, можете ли вы, так хорошо зная Англию, дать мне какое-нибудь объяснение моим бесконечным неудачам в попытках прийти к соглашению с ней?»

«Ваше превосходительство, — неуверенно отвечал Далерус, — зная довольно основательно английский народ, его склад ума и его отношение к Германии, я должен совершенно определенно сказать вам о своем абсолютном убеждении, что эти трудности проистекают из недостатка доверия лично вам и вашему правительству».

«Идиоты! Разве я когда-нибудь лгал им?» — воскликнул Гитлер, ударив себя кулаком в грудь.

«Ваше превосходительство, я только бизнесмен. В деловом мире мы всегда говорим, что соглашение может быть основано только на взаимном доверии. Если нет этого доверия, нельзя сделать ничего».

Последовало долгое молчание; Гитлер снова начал ходить взад и вперед по огромному ковру перед своим рабочим столом. Геринг все еще сидел на подлокотнике дивана, слегка покачиваясь.

«Господин Далерус, — заговорил наконец Гитлер, — вы услышали мое мнение. Вы должны немедленно поехать в Англию и изложить его английскому правительству. Не думаю, чтобы Гендерсон меня понял. Я действительно хочу прийти к соглашению».

«Но к какому соглашению? — спросил Далерус, и Гитлер с Герингом тут же приступили к разъяснению, какого прохода через «польский коридор» хочет Германия. Принесли атлас, и Геринг с одобрения Гитлера провел на карте линию, вырвал эту страницу из атласа, отдал ее Далерусу, и тот положил ее в карман.

«А как насчет Данцига?»

«Данциг должен быть возвращен рейху, однако Польша будет иметь свободный доступ в гавань, «коридор» к своему порту Гдыня и территории вокруг него».

«А как насчет целостности Польши?»

«Германия даст гарантии неприкосновенности польских границ».

«А как насчет колоний, требуемых Германией?»

«Старые колонии Германии должны быть возвращены ей, и после этого она даст гарантии неприкосновенности границ Британской империи и возьмет на себя обязательство защищать ее границы. Вы понимаете, что это значит? — разъяснял Гитлер. — Если когда-либо между Италией и Англией разразится конфликт на Средиземном море или еще где-либо, Германия будет поддерживать Англию!»

На некоторое время Гитлер вышел из кабинета, а когда вернулся, сказал: «Вот послание, доставьте его английскому правительству!»

Геринг добавил: «Вы понимаете, как много от вас зависит!»

Адъютанты принимали меры, чтобы военно-воздушные силы выделили самолет, чтобы получить разрешение от голландского правительства на полет этого самолета через территорию Голландии и чтобы английское правительство разрешило его посадку на соответствующем аэродроме. Воскресным утром 27 августа Далерус снова поднялся в воздух на немецком самолете и полетел в Лондон.

К концу недели над Европой воцарилась зловещая тишина, нарушаемая только шумом разрываемых конвертов, когда государственные деятели раскрывали письма и телеграммы, в которых то просили о помощи, то умоляли пойти на уступки, то выдвигали лицемерные предложения с целью уклониться от выполнения ранее взятых обязательств.

Лорд Галифакс 26 августа предложил своему послу в Риме сэру Перси Лорейн: «Попросите, пожалуйста, Муссолини, чтобы он намекнул Гитлеру — но не раскрывая того факта, что эта инициатива исходит непосредственно от нас, — что, если урегулирование нынешнего кризиса ограничится возвращением Данцига и участков «коридора» Германии, то, как нам кажется, можно найти, в пределах разумного периода времени, решение без войны».

Английскому послу в Польше Говарду Кеннарду 26 августа Галифакс сообщил: «Разумеется, вы понимаете, что поляки не должны иметь ни малейшего представления относительно наших консультаций с Муссолини».

Личный представитель Риббентропа в Лондоне Фриц Хессе 26 августа сообщил своему шефу в Берлин: «Из имеющейся у меня информации следует, что в случае нападения Германии на Польшу нет никакой надобности опасаться английского вмешательства. Сэр Самюэль Хор придерживается такого мнения, что, если Польша подвергнется нападению, Англия всегда может выполнить букву закона об объявлении войны, фактически не вступая в вооруженную борьбу».

Английский посол в Париже Эрик Фипс 26 августа докладывал своему министру лорду Галифаксу: «Господин Бопнэ рассказал мне под строжайшим секретом, что французское правительство установило контакт с Муссолини. Я умолчал о том, что мы тоже поддерживаем контакт с дуче».

После беседы с французским послом в Риме Франсуа-Попсэ английский посол 26 августа сообщил из итальянской столицы своему шефу в Форин Оффис: «Как сообщил мне Франсуа-Понсэ, Франция думает пойти на уступки Италии, чтобы отговорить ее от участия в войне в качестве союзницы Германии. Франция готова договориться по вопросу о Тунисе, возможно, уступить Джибути и пойти на определенные изменения в управлении Суэцким каналом в интересах Италии. Франсуа-Понсэ спросил меня, не рассматривало ли английское правительство что-либо подобное. Мне пришлось использовать все свое мастерство, чтобы уклониться от прямого ответа, и мпе удалось благоразумно обойти этот вопрос, сказав только, что мы приветствовали бы консультации с Италией по вопросам, представляющим общий интерес» Г

Граф Чиано 26 августа по телефону дал следующие указания своему послу в Берлине синьору Аттолико: «Информируйте, пожалуйста, фюрера, что в данный момент Италии для участия совместно с Германией в 12-месячной войне требуется по меньшей мере 7 миллионов тонн нефти, 6 миллионов тонн угля, 2 миллиона тонн стали и 1 миллион тонн лесоматериалов в дополнение к некоторому количеству каучука, меди и редких металлов. Для того чтобы обеспечить надежное прикрытие с воздуха индустриального четырехугольника Турин — Генуя — Милан — Савойя, который находится всего в тридцати минутах полета авиации с Корсики, нам необходимо 150 зенитных батальонов с боеприпасами».

С этим перечнем Аттолико тут же направился в министерство иностранных дел рейха, где он вручил его Риббентропу, весьма холодно принявшему итальянца. Перечисленные итальянцами потребности на самом деле были рассчитаны на длительный период, однако на вопрос Риббентропа, в какие сроки нужны им указанные материалы, Аттолико ответил: «Сразу же, до начала боевых действий». Это был преднамеренный обман со стороны итальянцев.

Адольф Гитлер 27 августа писал Бенито Муссолини: «Я получил ваше сообщение, в котором вы излагаете свою окончательную позицию. Я с пониманием отношусь к причинам и мотивам, вынудившим вас принять такое решение. При определенных обстоятельствах оно тем не менее может оказать хорошую услугу. Однако для этого, по моему мнению, необходимым условном является то, чтобы, по крайней мере до начала боевых действий, другие державы не имели пи малейшего понятия о том, какую позицию собирается запять Италия. Поэтому я искренне прошу вас поддержать мою борьбу психологически через вашу прессу или другими средствами. Я также хотел бы просить вас, дуче, если это возможно, путем демонстрации

1 Английское правительство тайно от Франции вело в это время переговоры и с фашистской Италией. — Прим. ред. военных приготовлений сковать некоторую часть сил Англии и Франции или держать их в неопределенности относительно ваших замыслов».

Муссолини в тот же день ответил: «До самого начала боевых действий противник не будет знать, какова позиция Италии».

Премьер Эдуард Даладье 26 августа писал Гитлеру: «Французский посол информировал меня по существу вашего личного заявления ему (Гитлер заверил французского посла Кулондра, что у него нет никаких спорных вопросов с Францией). Вы можете не сомневаться в моих личных чувствах в отношении Германии и в миролюбивых настроениях Франции в отношении вашего парода... И вы и я были в окопах последней войны. Вам, как и мне, известно, какой ужас и осуждение вызвали в сознании народов разрушения той войны. Если вновь будет литься кровь французов и немцев, как она лилась двадцать пять лет назад, а теперь в еще более длительной и более убийственной войне, то каждый из этих народов будет сражаться с верой в свою собственную победу».

Это письмо было вручено Гитлеру в имперской канцелярии французским послом Кулондром.

27 августа Гитлер ответил Эдуарду Даладье: «Я вполне осознаю те ужасные последствия, к которым может привести военный конфликт. Но, как я уже говорил выше, не вижу для нас иного пути разумными средствами исправить положение, которое невыносимо для германского народа и германского рейха».

Это был последний обмен мнениями между главами правительств Франции и Германии перед тем, как время переговоров истекло.

Наиболее важный канал связи теперь был между Германией и Англией, и Биргер Далерус представлял в нем единственную и последнюю пить. Он вернулся в Лондон из Берлина в воскресенье 27 августа, и после того, как друзья тайно доставили его в Форин Оффис, его повезли на Даунинг-стрит, 10. Даже если бы он был самим Гитлером, он не мог бы просить о более внушительном приеме: в. комнате заседаний британского кабинета его ожидали Невиль Чемберлен, Галифакс и Александр Кадогап. Все они выглядели очень озабоченно и скептически восприняли рассказ Далеруса о его беседе с Гитлером. Условия, которые фюрер изложил Далерусу, значительно отличались от тех, которые оп изложил Гендерсопу во время последней встречи с ним.

«Вы абсолютно уверены, что это точное изложение того, что вам говорил Гитлер?» — спросил Чемберлен.

«Заверяю вас, все обстоит именно так».

Теперь Далерус уже отчетливо чувствовал, что у премьер-министра было глубокое подозрение относительно действий Гитлера. В ходе разговора Чемберлен вдруг спросил:

«Что вы думаете о Гитлере? Какое впечатление он производит на вас?»

Далерус заколебался и затем ответил: «Мне бы не хотелось иметь его в качестве партнера в моем бизнесе».

И то, что Чемберлен в ходе дальнейшей беседы пошел, по предложению Далеруса, на коренное изменение планов английского правительства, свидетельствует о большом доверии, которое премьер-министр начал питать к шведу. Во второй половине дня 27 августа Гендерсон должен был вылететь в Германию и передать ответ британского кабинета на предложение Гитлера. Далерус предложил задержать вылет посла до понедельника, пока он сам не вернется в Берлин с неофициальным ответом, чтобы посмотреть, как будут реагировать немцы.

К изумлению Далеруса, Чемберлен затем произнес такую фразу, которая, казалось, перекладывала всю тяжесть ответственности с плеч британского правительства на его услужливые плечи, на плечи иностранца и дилетанта в международных отношениях.

«Не хотите ли, Далерус, взять па себя ответственность за задержку посла в Лондоне до понедельника?» — спросил премьер-министр.

«Естественно, я этого не хочу, — отвечал швед, — однако мог бы позвонить Герингу в Берлин и спросить у него, не согласится ли правительство Германии ждать до понедельника».

Далеруса провели в соседнюю комнату, откуда он позвонил фельдмаршалу, но того не оказалось на месте. Спустя полчаса он снова позвонил; на этот раз ему ответили, что Геринг совещается с фюрером, и что, если Далерус возвращается в Берлин с предварительным ответом, правительство рейха согласно ждать официального ответа англичан еще двадцать четыре часа.

Так в Лондоне, во второй половине того воскресного дня. когда войска Гитлера в ожидании остановились у польской границы, шведский бизнесмен сел вместе с руководителями английского правительства за стол, чтобы составить ответ на требования диктатора германского рейха. Это была экстраординарная обстановка, и вызвать ее могло только тщедушие руководителей Англии. Разумеется, в ответе, который Далерус повез в Берлин, была видимость твердости, однако как в содержании ответа, так и в методе его доставки сквозила жалкая готовность Чемберлена и его сторонников любой ценой пойти на сближение с Гитлером.

И, как бы подчеркивая тайну всего этого дела, Далеруса скрытно вывели через черный ход из здания на Даунинг-стрит, 10. Немецкий самолет, который должен был увезти его обратно в Берлин, перебросили в Шотландию, подальше от назойливо-любопытного ока репортеров, и уже оттуда в конце концов Далерус вылетел в Берлин. В столицу рейха он прибыл в И часов вечера 27 августа. Его тут же доставили в резиденцию Геринга на Лейпцигерштрассе, где он пересказал фельдмаршалу текст ответа английского правительства.

Геринг заметил, что ответ вполне удовлетворителен, однако ему нужно переговорить с Гитлером; после этого Далеруса отвезли в отель «Эспланаде». Оп тут же лег спать. В час тридцать зазвонил телефон. Геринг сообщил: «При условии, что нота, которую завтра вручит Гепдер-соп, будет соответствовать тому, что докладывали вы относительно позиции английского правительства, нет оснований опасаться, что мы не будем в состоянии прийти к соглашению».

Несмотря па тот факт, что к этому времени Биргер Далерус выступал в роли представителя английского правительства, у него не было никаких письменных на то полномочий. Единственное, что ему дали, когда он покидал Даунинг-стрит накануне вечером, это листок из официального блокнота Форин Оффиса, на котором Кадоган написал две фамилии — поверенного в делах в Берлине Джорджа Оджильви-Форбса и второго секретаря посольства Адриана Холмана. И когда Далерус позвонил в английское посольство, оказалось, что пи тот, ни другой пе имеют ни малейшего понятия о его присутствии: никто из Лондона не информировал их о его роли.

Холман, подошедший к телефону, ответил, что Оджиль-ви-Форбс дома и уже лег спать. Далерусу потребовалось некоторое время, чтобы убедить второго секретаря дать ему номер домашнего телефона поверенного в делах, но еще больше времени потребовалось, чтобы убедить самого поверенного, что ему следует немедленно прибыть в посольство. Холман подозревал, что либо немцы устраивают какую-то ловушку, либо, возможно, Далерус просто помешанный. Дипломаты решили проявить крайнюю осторожность.

В 2 часа ночи Форбс и Далерус встретились в английском посольстве. Швед начал объяснять, кто он и зачем прибыл. По мере того как Далерус вел свой рассказ, он все больше убеждался, что ему не верят. Теперь он был как бы пришельцем из космоса, который пытается убедить землян, что он только этим утром покинул Венеру. Когда он сказал, что всего несколькд часов назад прилетел пз Лондона, подозрения англичанина еще больше усилились. Как это он мог прилететь? Всем было известно, что всякое воздушное сообщение с Германией прервано. Становилось все очевиднее, что Форбс подозревает в нем либо шпиона, либо сумасшедшего и Далерусу не удастся ни в чем убедить его. Только спустя примерно час, когда Холман прибежал в комнату и сообщил о получении шифрованной телеграммы, в которой подтверждалась личность эмиссара, Форбс встал, подошел к шведу и протянул ему руку. Теперь замечания Геринга, переданные через Далеруса, приобрели для английских дипломатов конкретный смысл.

Было уже половина шестого утра, когда Далерус оставил английское посольство. На автомашине, присланной за ним из штаба люфтваффе, его отвезли к Герингу, который находился в своем штабном поезде. Фельдмаршал повел Далеруса через весь поезд в вагон для совещаний, где уже были в сборе офицеры штаба Геринга *.

Все собрались вокруг большого стола. Далерус увидел множество разрисованных карт, по которым Геринг начал излагать планы своих действий против Польши в случае войны. Затем, заметив хмурое лицо шведа, фельдмаршал дружески хлопнул шведа по плечу: «Не беспокойтесь. Все будет хорошо. Представляют себе англичане, как мыслит

1 Как отмечает Далерус, здесь были Пауль Кёрнер, генералы Мильх, Удет, Ешоннек и Боденшатц и полковник Конрад. — Прим. авт.

фюрер? Он обещал поддержать Британскую империю против любой державы, которая может угрожать ей, а сюда входят Италия, Япония и Россия. Передайте это вашему другу Форбсу».

Далерус послушно передал по телефону эту пикантную новость английскому поверенному в делах, который обещал поставить в известность обо всем Лондон.

28 августа Невиль Гендерсоп прибыл в Берлин с официальным ответом английского правительства на предложения Гитлера, высказанные последним во время разговора с послом тремя днями раньше. Поскольку Далерус еще за день до этого сообщил в общих чертах суть ответа англичан, немцы точно знали, что привезет посол. К тому же Далерус позвонил из Берлина англичанам, предложив включить высказанное немцами пожелание, чтобы в тексте ответа было указано, что «полякам настоятельно рекомендовали немедленно установить контакт с немцами и приступить к переговорам». Галифакс послушно включил и этот параграф, предварительно договорившись с поляками.

И теперь, приняв ванну, Гендерсон с большой тщательностью оделся, выпил бокал шампанского, обдумывая детали своего поведения на встрече с фюрером. Его любимая такса проковыляла до дверей, чтобы проводить своего хозяина.

Когда английского посла ввели в кабинет фюрера, там уже был Риббентроп. Атмосфера была дружеской. С Геп-дерсопом обращались как с равным; немцы внимательно слушали его. В английской ноте решительно отвергалась идея немецких «гарантий» или «письменного подтверждения» целостности границ Британской империи, однако это, по-видимому, не задевало Гитлера. Казалось, Гитлер пе возражал и против твердой линии в ноте англичан, настаивавших, что в случае переговоров с Польшей должны быть обеспечены и ее интересы и что любое согласованное решение должно быть закреплено международными гарантиями.

У Гендерсопа возникло ощущение приближающегося триумфа. Редко он чувствовал себя так свободно в присутствии этих странных нацистских главарей. Увы, чувство радости и непринужденности для него было опасным состоянием ума в такой компании, потому что вследствие такого состояния он начал в деталях развивать свою идею, а ее уточнение — любимой темой Гендерсона были англогерманские недоразумения и необходимость дружбы между этими двумя странами — оказалось катастрофическим.

«Согласится ли Великобритания на альянс между нашими странами?» — спросил Гитлер.

«Собственно говоря, я не исключаю такой возможности», — ответил Гендерсоп.

Когда в Лондоне Ванситарт узнал об этом, он выразил свое возмущение в следующих словах: «Если бы немцы проявили достаточную прозорливость и соответствующим образом организовали утечку информации о том, что такой вопрос был поставлен перед британским послом, и привели дословно его ответ, то нам пришлось бы встретиться с огромным возмущением и подозрением в нашей стране, но больше всего мы пострадали бы от потери доверия к нам во Франции, Турции, Польше, Румынии, Греции и т. д. Я считаю, Гепдерсон должен был уклониться от ответа на подобный вопрос. Если альянс что-либо означает, то прежде всего он означает военный альянс. А против кого мы должны были бы объединиться с такой шайкой, как нынешние руководители Германии?»

Однако не вызывает удивления ни ответ Гендерсона, ни то обстоятельство, что он был вежливо принят фюрером. Как раз перед встречей Риббентроп показал Гитлеру донесение Фрица Хессе, в котором тот сообщал, что Англия никогда не будет воевать ради Польши. Поведение Гендерсона подтверждало этот вывод.

«Мы вам завтра дадим свой ответ», — сказал Гитлер послу в конце аудиенции.

На следующее утро, 29 августа, Далерус направился к Герингу по Лейпцигерштрассе, где его встретил улыбающийся Боденшатц. В 11 часов приехал Геринг. Он бросился к шведу, схватил его руку в свои полные ладони и восторженно сжал ее. «Боже, сохрани шведов! — воскликнул он.—Чудесный народ! Все идет хорошо!»

3. Операция «Консервы»

Было начало августа 1939 года, когда из Бреслау явился школьный инспектор и сообщил Лотте Ротемунд, что деревенская школа на окраине Оппельна, где она занималась с детьми, закрывается впредь до особого распоряжения. С началом нового учебного года ее вместе со школьниками каждое утро будут отвозить на автобусе в соседнюю школу. Школа в Оппельне реквизируется для нужд государственной важности, сообщил инспектор; однако он не стал уточнять, что это за нужды, а Лотта Роте-мунд не стала задавать вопросов. Она приехала в Силезию из Дуйсбурга, что в Руре, всего несколько недель назад, чтобы начать здесь свою учительскую практику. Она видела слишком большое движение войск, была свидетелем достаточно большого количества случаев реквизиций и учений войск и понимала, что назревало что-то, связанное с польским «террором», о котором кричали газеты и радио.

Тем не менее ею, как и остальными жителями этой небольшой общины, овладело любопытство, когда спустя несколько дней у школы появился огромный лимузин. До нее дошли слухи, что офицер, выходивший из машины и осматривавший школу, был не кто иной, как сам рейс-фюрер СС Генрих Гиммлер (на самом деле это был не Гиммлер, а один из его помощников генерал-лейтенант СС обергруппенфюрер Генрих Мюллер, шеф гестапо). Огромный лимузин уехал, а через два дня появились грузовики: один с группой эсэсовцев, другой с группой мужчин в странной военной форме. Охрана территории вокруг школы была резко усилена.

Лотта Ротемунд, как и большинство жителей Германии в то время, на этот эпизод не обратила бы особого внимания, если бы не одно обстоятельство, которое пролило некоторый свет на всю эту историю. Она вдруг вспомнила, что в своем шкафу в школе она оставила сочинения школьников, которые ей надлежало проверить и оценить до начала нового учебного года. Она направилась в школу, но ее остановил солдат, отказавшийся пропустить учительницу. После долгих споров был наконец вызван начальник караула, которого Лотта кое-как уговорила пустить ее в школу.

Приблизившись к своему классу, Лотта Ротемунд заметила, что главный зал школы превращен в столовую для эсэсовцев. Она уже собиралась было войти в свой класс, как начальник караула грубо остановил ее и сказал, что туда входить нельзя. В этот момент из класса вышел эсэсовец и через открытую дверь она успела заметить там других людей. Они выглядели бледными и больными, некоторые лежали на полу, другие неуклюже сутулились над партами. Лотта Ротемунд сразу же узнала форму польских военнослужащих, в которую люди были одеты, так как до этого она видела фотографии польских военнослужащих в немецких газетах. Ей показалось странным, что они говорили на немецком языке, а пе по-польски, и, что еще более странно, все они были в наручниках. Больше она не успела ничего заметить, так как ее быстро выпроводили из здания.

И только 1 сентября, слушая радио, Лотта Ротемунд поняла, с какой целью в ее школе были размещены люди в наручниках и польской военной форме в те тусклые августовские дпи Ч

Во вторник 29 августа Адольф Гитлер пригласил Невиля Гендерсона в имперскую канцелярию, чтобы вручить ему официальный ответ на английскую ноту, полученную накануне. Со времени последней встречи с фюрером в настроениях английского посла произошли радикальные изменения. Из Лондона ему дали нагоняй за то, что он неприкрыто приветствовал альянс с немцами, и теперь оп проявлял подозрительность, был замкнут и отовсюду ждал подвоха. На этот раз он не подкрепился шампанским. А жаль, это заострило бы его ум для предстоящей беседы с фюрером.

Вечером 29 августа Гитлер отчаянно искал выхода из тяжелого положения, в котором оказался. К этому времени он остро сознавал, что среди генералов распространились ропот и беспокойство, вызываемые его нерешительностью в последние дни, а также сомнения и всякого рода кривотолки по поводу отмены им вторжения, назначенного па 26 августа. Свою репутацию он частично восстановил, назначив новую дату нападения на Польшу — 1 сентября. Однако это была уже та дата, которой оп должен был придерживаться не только независимо от погодных условий, но и потому, что верховное командование никогда бы не простило еще одну отсрочку. Это в свою очередь означало, что у него оставалось немногим более

1 Лотта Ротемунд рассказала об этой странной истории только одному человеку, своему другу детства, который в то время служил в армии и по случайному совпадению находился в лагере недалеко от Оппельна в августе того года перед вторжением в Польшу. В 1945 году, когда в Оппельн пришли войска союзников, она рассказала об этом английскому офицеру разведки штаба 21-й группы армии,— Прим. авт.

сорока восьми часов, за которые он должен был наверняка обеспечить невмешательство Англии и Франции, когда вермахт пойдет в наступление против Польйти, или, по крайней мере, сделать так, чтобы вмешательство этих стран вылилось бы в принуждение поляков капитулировать перед требованиями Германии.

По этим соображениям он решился на риск, и, как на скачках, ставку сделал на Гендерсона.

Когда шесть месяцев назад Гитлер денонсировал немецко-польский договор о дружбе, он поклялся, что никогда больше не пойдет на прямые переговоры с Польшей. Однако в ноте, врученной им Гендерсону в присутствии Риббентропа, он полностью изменил свою позицию. В ней, в частности, говорилось:

«Германское правительство, таким образом, согласно принять предложение британского правительства о проявлении им добрых услуг в деле обеспечения посылки в Берлин польского представителя, наделенного всеми необходимыми полномочиями. Оно рассчитывает на прибытие польского представителя в среду 30 августа 1939 года. Германское правительство немедленно подготовит предложения для урегулирования, приемлемого для рейха, и, если будет возможность, представит их британскому правительству до прибытия польского представителя».

Это был хитрый ход со стороны Гитлера.

За два дня до этого капитан Лиддел Гарт, военный обозреватель газеты «Таймс», статьи которого читали с исключительным вниманием все слои английской общественности и который был далеко не умиротворителем, изложил в письменном виде свою точку зрения на сложившуюся обстановку и разослал свои соображения некоторым выдающимся консерваторам, включая Антони Идена, а также лидерам оппозиционных лейбористской и либеральной партий. Копию письма Гарта Фриц Хессе раздобыл и прислал в Берлин для ознакомления Гитлера.

«В марте этого года, внезапно провозгласив о наших безоговорочных гарантиях Польше, мы позволили немцам создать препятствия на пути получения нами военной помощи от России, — писал Гарт. — В то же самое время наш тон в отношении Германии приобретал по мере ухудшения обстановки заметно провокационный характер. В самый разгар кризиса мы подписали и опубликовали еще более конкретное соглашение с Польшей, которое по своему существу только подливает масла в огонь и создает для Гитлера еще большие трудности «сохранения своего престижа» при любом мирном урегулировании. Только бездарный стратег согласится принять бой, будучи поставлен противником па скверные позиции; любой разумный стратег предпримет все возможное, чтобы отсрочить сражение, и заново прибегнет к маневрированию, чтобы занять выгодные позиции. При нынешних обстоятельствах кажется более разумным оказать давление на польское правительство идти на компромисс с Гитлером, указав полякам на суровую реальность их судьбы в случае немедленной войны, чем быть втянутым в борьбу, которая в лучшем случае обещает завершиться безрезультатно и может привести к непоправимым катастрофическим последствиям...»

Гитлер считал, что если противники Чемберлена в Англии принимают такую позицию, то и сами умиротворители наверняка ухватятся за предложения немцев вести прямые переговоры с поляками. Поэтому Гендерсон без особого удовлетворения выслушал текст ответной ноты немцев, в которой предлагалось, чтобы польский полномочный представитель прибыл в Берлин к 30 августа, и, к удивлению фюрера, сразу же заявил, что «это звучит как ультиматум!».

Скептицизм и подозрения, высказанные послом, вызвали у фюрера с трудом скрываемую ярость. Едва ли представляя себе подлинные причины такой поспешности в комментариях посла, Гитлер еще раз воспользовался в качестве предлога «зверствами» в Польше. «Их больше невозможно терпеть, — сказал фюрер. — Вам наплевать на то, сколько немцев убивают и мучают в Польше!» — кричал он.

Это был как раз тот удобный случай, которого ожидал Гендерсон, чтобы дать удовлетворение своему собственному самолюбию и опровергнуть утверждения его критиков в Англии, обвинявших Гендерсона в «отсутствии твердости перед Гитлером».

Встреча, которая, возможно, была самой важной из всех встреч между Невилем Гендерсоном и Адольфом Гитлером и которая могла привести к коренным изменениям обстановки, закончилась состязанием, кто кого перекричит. Под влиянием этой встречи Гендерсон так сформулировал свое донесение в Форин Оффис, что Чемберлен и Галифакс истолковали предложение Гитлера скорее как воинственный ультиматум, нежели официальное предложение начать переговоры.

В десять часов вечера того же дня 29 августа, когда Биргер Далерус впервые за многие дни с наслаждением уселся за ужин, к нему в отель «Эспланаде» позвонил и затем лично явился Оджильви-Форбс. «Беседа Гендерсо-на с Гитлером прошла скверно. Мы должны приготовиться к худшему», — сказал он.

Когда они беседовали, служитель отеля вызвал шведа к телефону. Звонил Геринг: до него также дошла эта новость, он просил Далеруса немедленно приехать к нему.

Далерус сел в автомашину люфтваффе, которая тут же доставила его в дом Геринга на Лейпцигерштрассе. Фельдмаршал неистовствовал от возмущения. В одной руке он держал рюмку с виски, а другой размахивал копией ноты, врученной Гендерсону фюрером. Геринг гневно требовал выяснить, почему британский посол отказался принять эту ноту.

Схватив красный карандаш, он сел и начал читать ноту, жирно подчеркивая те параграфы, которые, по его мнению, были особенно существенны. Он полностью соглашался с фюрером, что нота была сформулирована примирительно и что вспышку Гендерсона следует рассматривать как подтверждение фактического нежелания англичан идти на соглашение. «Все старые обиды на Англию снова всплыли на поверхность, — вспоминал впоследствии Далерус. — Все спорные вопросы были вновь воскрешены... Смысл ноты, как объяснял Геринг, заключался в том, что у правительства Германии имеются сомнения относительно намерений британского правительства».

«Мы знаем поляков! — начал Геринг выкрикивать ругательства по адресу польского правительства и его народа. — Естественно, что при таких обстоятельствах Германия осуществила меры предосторожности и подвела свои войска к границе с Польшей. Шестьдесят немецких дивизий находятся там и ждут. Это примерно около миллиона человек, но мы все надеемся, что ничего не случится, что не будет необходимости в военных действиях между Польшей и Германией, Однако учитывая нынешнюю крайне критическую обстановку, мы вынуждены наста ивать на том, чтобы без промедления было достигнуто урегулирование...»

Затем Геринг начал неистово поносить антигерманскую пропаганду польского радио и с возмущением говорил об отдельных примерах, приводимых в польской пропаганде: «Сегодня польское радио сообщило, что немецкие солдаты, дезертировавшие и перешедшие к ним, имеют жалкую экипировку, что их мундиры обветшали, износились, что солдаты подпоясаны бечевкой». Герингу это казалось самым тяжким оскорблением.

Свои бурные излияния фельдмаршал закончил заявлением, что была только одна причина, почему Германия не устраняла всех’ своих обид на Польшу применением силы: потому что она действительно хотела договоренности с Англией. Однако Англия и Франция поступили глупо, рассчитывая, что смогут предотвратить вторжение Германии в Польшу, если бы немцы действительно нашли это необходимым. И, как бы в раздумье, Геринг произнес фразу, которая застигла Далеруса врасплох: «В таком конфликте Италия, что бы ни случилось, будет сохранять нейтралитет».

Постепенно фельдмаршал успокоился и начал говорить о поведении Гендерсона, больше с огорчением, чем со злостью. Геринг считал, что английский посол поступил скверно, как раз в тот момент, когда фюрер собирался сделать «добрый жест». Потом фельдмаршал сказал, что, несмотря на случившееся, Гитлер, по-видимому, на следующий день выступит с еще одним предложением. Геринг сказал, что не может сообщить всех деталей этого предложения, но хотел бы изложить его в общих чертах, чтобы продемонстрировать желание германского правительства прийти к соглашению.

После этого Геринг вырвал из атласа страницу. На карте Польши он заштриховал некоторые районы зеленым карандашом и обвел красным те районы, которые можно было считать чисто польскими землями. Затем в общих чертах набросал для Далеруса план по урегулированию польского вопроса, с которым Гитлер был бы готов согласиться. Далерус следующим образом суммирует высказанные Герингом предложения:

«1. Германия будет настаивать на своих притязаниях на Данциг.

2. Чтобы достигнуть справедливого и прочного реше-ния проблемы «коридора», Гитлер, возможно, предложит проведение плебисцита в соответствующих районах. Плебисцит должен быть проведен приблизительно так же, как он был проведен в Сааре, и должен охватить территории со смешанным населением из немцев и поляков. Если по плебисциту территория отойдет Польше, то Германии должна быть предоставлена полоса для проезда с широкой автострадой и четырехколейной железной дорогой. Эта железная дорога будет построена таким образом, чтобы не мешать транспортным артериям Польши. Если же результаты плебисцита окажутся в пользу Германии, то Польше будут предоставлены аналогичные линии коммуникаций. Соблюдение этого соглашения будет гарантировано пятью великими державами (Германия, Англия, Франция, Италия и СССР)».

Было уже около часу ночи перед рассветом 30 августа, когда Геринг вручил Далерусу вырванный из географического атласа лист и изложенные в общих чертах предложения. «Везите это в Лондон и покажите Чемберлену и Галифаксу, — сказал он. — Здесь то, что мы предлагаем».

Спустя четыре часа самолет с Далерусом на борту поднялся в воздух и взял курс на Англию. В 10 часов 30 минут утра 30 августа Далерус уже беседовал с премьер-министром и Галифаксом на Даунинг-стрит, 10.

К полуночи на 31 августа, когда уже было упущено много драгоценного времени, Невиль Гендерсон появился в министерстве иностранных дел в Берлине с новой нотой английского правительства. В ноте приветствовалось пожелание Германии к улучшению отношений и одобрялись прямые переговоры между Берлином и Варшавой, однако указывалось, что «было бы невозможно установление контакта столь быстро — сегодня».

Но почему невозможно? Учитывая сложившиеся обстоятельства, чем быстрее был бы установлен контакт, тем лучше было бы для всех.

Последовавшая затем стычка между Риббентропом и Гендерсоном вошла в историю как наиболее драматичное и бурное столкновение между двумя дипломатами современности. Никому не пришло в голову добавить, что это было не более, чем буря в стакане воды. По общему мнению, Риббентроп не ожидал, что английская нота будет столь непреклонной в своем отказе одобрить скорейшую встречу между немцами и поляками. По мере того как Гендерсон хладнокровно, параграф за параграфом, зачитывал ноту, нарастал и гнев Риббентропа. В данном случае его можно было понять. Секретная служба уже проинформировала Форин Оффис, что на 1 сентября назначено нападение на Польшу, и из этой информации можно было сделать заключение, что у Гитлера осталось очень мало времени для маневрирования.

С тех пор высказывается предположение, что условия, которые Риббентроп наскоро «пробормотал» Гендерсону, были рассчитаны на преднамеренный обман. По общему признанию, это были разумные условия и они могли лечь в основу переговоров, которые, возможно, спасли бы мир от второй мировой войны — по крайней мере в 1939 году. Однако большинство историков считают, что они были переданы Гендерсону в такой форме и с таким запозданием, что для Великобритании уже было невозможно что-либо предпринять.

Такие утверждения просто неправдивы. Биргер Дале-рус еще в 10 часов 30 минут утра 30 августа в общих чертах передал эти предложения Гитлера Чемберлену и Галифаксу. В тот момент для Англии было еще вполне достаточно времени, чтобы настоятельно просить Варшаву послать в Берлин своего представителя.

Более того, в 6 часов того же вечера барон фон Вейцзе-к®р телеграфом передал Тео Кордту в Лондон полный тйкст предложений из шестнадцати пунктов по урегулированию польского вопроса, правда, с указанием «пока» держать их в секрете. Однако Тео Кордт, вместо того, чтобы держать их в секрете, тут же послал в Форин Оффис полный текст для внимательного ознакомления — настолько он был убежден, что эти предложения проложат путь к общему урегулированию всей проблемы. Таким образом, еще к 7 часам 30 минутам того вечера Форин Оффис располагал полным текстом этих предложений. Даже тогда имелось еще достаточно времени, чтобы передать полякам предложение Гитлера и настаивать на посылке в Берлин своего представителя.

Этого английские руководители не сделали, по крайней мере до тех пор, пока не стало слишком поздно. Вечером 29 августа им было известно, что Гитлер сделал поворот на сто восемьдесят градусов и изъявил согласие принять ноль-ского представителя, чтобы начать переговоры. Именно этого все время и добивались англичане и французы от фюрера рейха. К утру следующего дня у них были достаточно веские основания считать, что Гитлер согласился обсудить разумные предложения, но начать обсуждение быстро.

А тут неожиданно Чемберлен и его сторонники не стали проявлять ни малейшей поспешности. Создавалось впечатление, будто они оставили всякие надежды. Описывая настроения Чемберлена, Кеннеди докладывал государственному департаменту 23 августа: «Он говорит, что тщетность всех усилий — вот что ужасает. В конечном счете они не смогут спасти поляков...»

Однако премьер-министр даже не пытался этого сделать, пока не стало слишком поздно. До раннего утра 31 августа он не давал указаний своему послу в Варшаве, чтобы тот проинформировал полковника Бека о готовности немцев принять польского представителя и начать переговоры при условии, что этот представитель прибудет в Берлин до полуночи 30 августа; об этом они сообщили полякам уже спустя несколько часов после указанного срока, и то даже не информировав их по существу предложений Гитлера. А какой был бы ответ Бека, если бы ему вовремя передали предложения немцев, можно только предполагать: возможно, он, как обычно, еще раз продемонстрировал бы свое упрямство. Как утверждают, он заявил: «Они могут пригласить меня в Берлин, но только я не поеду. Не хочу, чтобы со мной поступили так, как с президентом Гахой».

В два часа перед рассветом 31 августа Гендерсон убедил польского посла прибыть в английское посольство. Они встретились в кабинете, окна которого выходили на Вильгельмштрассе, и английский посол торжественно зачитал шестнадцать пунктов немецких предложений Польше.

«Они не неблагоразумны», — резюмировал англичанин. Польский посол Липский воздержался от каких-либо комментариев.

«Пожалуйста, прислушайтесь к моему совету и действуйте немедленно, — говорил Гендерсон. — Позвоните своему министру иностранных дел и передайте то, что вы услышали от меня, и что эти предложения разработаны в деталях. Скажите ему, что вы хотели бы обратиться к господину Риббентропу с целью официально получить эти предложения и сообщить их польскому правительству. Сделайте это сейчас же, я убедительно прошу вас!»

«Нет, не сейчас, — ответил Липский, — сейчас слишком позднее время!»

«Передайте вашему правительству, чтобы маршал Рыдз-Смиглы немедленно встретился с фельдмаршалом Герингом. Они бы быстро договорились. Можно было бы кое-что уладить».

«Я поставлю этот вопрос перед Варшавой, но не сейчас», — ответил польский посол.

Утром перед завтраком, а затем немного погодя, после завтрака, Гендерсон безуспешно пытался связаться по телефону с Липским: его не могли найти; когда он наконец застал его на месте, поляк отказался приехать в английское посольство, сославшись на занятость. Он был действительно очень занят: упаковывал чемоданы.

У Гендерсона была назначена встреча с Вейцзекером в министерстве иностранных дел, поэтому он решил послать Далеруса и Оджильви-Форбса к Липскому, чтобы еще раз обратить внимание поляков на предложения Гитлера. Швед с неохотой согласился выполнить это поручение; вместе с Форбсом они неслись через Берлин в открытой двухместной машине.

«Меня поразила серьезность обстановки только тогда, когда мы переступили порог польского посольства, — писал впоследствии Далерус. — Холл был заполнен ящиками и чемоданами, персонал посольства и слуги в спешном порядке готовились к отъезду. Липский принял нас в своем кабинете, откуда основная мебель уже была вынесена».

Форбс бегло набросал на бумаге основные пункты предложений Гитлера и передал их в дрожащие руки Липского. «Он на некоторое время уставился в бумагу, а затем сказал, что не в состоянии ее прочесть, — вспоминает Далерус. — Тогда я предложил продиктовать запись его секретарю. Вызвали секретаршу, разъяснили ей суть дела, и мы с ней вышли в соседнюю комнату, где она под мою диктовку отпечатала на машинке условия немцев». Далерус вернулся в кабинет с отпечатанным текстом и передал его Липскому, который взял бумагу, даже не посмотрев на нее. Едва заметным поклоном он попрощался со шведом и Форбсом.

«Знаете, что он заявил мне, пока вы диктовали в соседней комнате? — спросил Форбс Далеруса уже по дороге в английское посольство. — Он сказал, что его не интересуют никакие ноты или какие-либо предложения со стороны немцев».

В час дня 31 августа Липский позвонил в немецкое министерство иностранных дел и попросил у Риббентропа аудиенцию. «Получено указание правительства встретиться с министром иностранных дел рейха», — объяснил он.

Однако немцы об этом уже знали, так как они немедленно расшифровали телеграмму Липскому из Варшавы. Она являлась прямым результатом обращения англичан к Беку по вопросу о переговорах в Берлине и была направлена в Варшаву всего несколькими часами раньше. В пей говорилось:

«Запросите встречу и заявите следующее:

Прошлой ночью польское правительство получило от английского правительства доклад об обмене мнениями между германским и английским правительствами относительно возможности заключения соглашения между германским и польским правительствами. Польское правительство рассмотрит предложение английского правительства и в пределах нескольких часов даст официальный ответ английскому правительству».

Однако в этой телеграмме последний абзац привел немцев, и в частности Гитлера, в оцепенение:

«Следующее особое и секретное указание предназначено только для посла.

Ни при каких обстоятельствах не вступайте в какие бы ни было обсуждения; если германское правительство сделает какие-либо устные или письменные предложения, вам следует отвечать, что вы не уполномочены получать или обсуждать подобные предложенпя и что вы только уполномочены передать вышеуказанное сообщение от своего правительства и ждать дальнейших указаний» *.

Для фюрера этого было достаточно и 31 августа в 12 часов 40 минут он отдал приказ начать осуществление «Белого плана» утром 1 сентября.

Штурмбанфюрер СС Альфред Гельмут Нойжокс с 16 августа находился у Глейвица, примерно в сорока ми-

1 При опубликовании польской «Белой книги» польское правительство изъяло эту фразу из данного документа. — Прим. авт. лях юго-восточнее Оппельна, ожидая дальнейших указаний; он уже начал было задумываться над тем, будет ли вообще осуществляться та операция, для которой он был направлен сюда.

В 1939 году Альфреду Нойжоксу было двадцать семь лет. В СС он служил с восемнадцати лет, в двадцать один год работал в системе СД. К этому времени он уже участвовал в осуществлении крупнейших операций, разработанных Гейдрихом, шефом СД: в контрабандной доставке оружия в Австрию и Судеты в 1938 году, в поджоге синагог и в бесчисленных нападениях на подозреваемых противников режима, что вполне соответствовало его вкусу к насилию.

10 автуста Нойжокса вызвали в управление СД на Принцальбрехтштрассе и сообщили, что для него есть задание. «Вы, должно быть, догадываетесь, что это поручение будет претворено в жизнь незадолго до заключительной акции Германии против поляков, — сказал ему шеф. — Несомненно, поляки будут проявлять исключительную осторожность, чтобы не дать Германии обоснованного повода для нападения на них; они будут продолжать варварски обращаться с немецким нацменьшинством в Польше, но избегать оскорблений против немцев и посягательств на германскую собственность. Поэтому необходимо организовать такую провокацию, какую сами поляки никогда не предпримут».

На большой карте Пруссии Гейдрих указал на кружок вокруг города Глейвиц, примерно в десяти милях от границы, на немецкой территории. Здесь была маленькая вспомогательная радиостанция «Немецкого радио» в Бреслау. Небольшие размеры этой станции как раз соответствовали замыслам гестапо, а задачей Нойжокса было захватить ее.

У Нойжокса, естественно, возник вопрос: если это немецкая радиостанция, то зачем нужно ее захватывать?

Гейдрих объяснил Нойжоксу, что пятеро из шести солдат в этой операции будут не немцами, а поляками. Будет один немец, говорящий по-польски. Захватив станцию, он на польском языке передаст по радио сообщение, что польская армия пересекла границу, что уже захвачена радиостанция, и обратится с призывом к полякам в Глейвице — там их проживало около ста пятидесяти человек — поднять восстание и напасть на немцев.

«А что будет потом с налетчиками? — спросил Нойжокс.

«Ничего, — отвечал Гейдрих. — Как только передача по радио будет проведена, они уйдут со станции».

У Нойжокса все это вызвало сомнения.

«В польской военной форме? Да они же будут удобной мишенью!»

«Они будут не в польской форме, — отвечал Гейдрих,— а в гражданской одежде. Но, уходя из здания радиостанции, они оставят улики, которые совершенно определенно подтвердят, что это была провокация поляков. Улики, которые можно будет представить немецкой и иностранной прессе».

«Что за улики?»—поинтересовался Нойжокс.

«Об этом вы узнаете позднее, — отвечал Гейдрих. — А пока нужно отобрать людей для операции. Нужно так рассчитать время, чтобы к 16 августа быть в Глейвице и ждать условного сигнала, который и определит момент захвата радиостанции».

«Как условно называется операция?»

«Операция «Консервы», — улыбнулся Гейдрих. — Потом вы узнаете, почему мы так назвали эту операцию».

Таким образом, уже две недели Альфред Нойжокс терпеливо ждал условного сигнала, и такая бездеятельность до смерти наскучила ему.

В час дня 31 августа в комнате старшего учителя школы в Оппельне затрещал звонок полевого телефона. Гейдрих позвонил своему заместителю обергруппенфюреру Генриху Мюллеру, сообщил ему, что проведение операции «Консервы» назначено на 20.00 и что об этом необходимо немедленно сообщить Нойжоксу в Глейвице.

Заверив Гейдриха, что для операции все подготовлено, Мюллер вызвал ординарца и осведомился, обедали ли заключенные. Тот доложил, что заключенным выдали суп и хлеб. Мюллер приказал выдать дополнительно каждому по кружке пива и по порции консервированного мяса (возможно, это совпадение не было случайным). После этого Мюллер попросил, чтобы к нему немедленно явился доктор Штрасбургер, врач СС, приданный отряду.

Лотта Ротемунд была совершенно права, сделав вывод, что мужчины в наручниках и в польской военной форме, которых она видела в здании школы в Оппельне, были вовсе не поляками, а немцами.

Их было тринадцать. До 15 августа они находились в концентрационном лагере у Ораниенбурга. Все они в свое время были осуждены к смертной казни за убийства, но затем получили отсрочку. Теперь же они должны были стать жертвами иного рода смертных приговоров. Им было известно от охраны только то, что они вскоре будут участвовать в «учениях», которые, в случае успешного проведения, принесут им помилование. Отощавшие, уже радовавшиеся тому, что избавились от ужасных условий, они не слишком задумывались над характером «учений».

В 4 часа после полудня 31 августа первый из заключенных был переведен из классной комнаты, в которой прежде фрейлейн Ротемунд занималась с детьми, в основной школьный зал. С него сняли наручники и подвели к столу, за которым стоял мужчина маленького роста, в очках, в белом халате, со шприцем в руках. Это был гаупт-штурмфюрер СС доктор Штрасбургер.

«Снять рубашку! Засучить рукав!» — приказал эсэсовский охранник.

«Заключенный может не снимать рубашку, — сказал доктор. — Нужно только закатать рукав».

Заключенный сделал то, что от него требовалось. В руку вонзилась игла шприца, и, когда рукав польской военной куртки был снова натянут на руку, охранник скомандовал: «Вольно!»

Заключенный повернулся к выходу, сделал два шага и рухнул на пол.

Штрасбургер повернулся к Генриху Мюллеру, наблюдавшему за процедурой из угла комнаты. «Он будет в бессознательном состоянии в течение пяти часов, — объяснил доктор. — Этого времени вполне достаточно, чтобы эсэсовцы могли выполнить свою задачу».

Мюллер приказал охране поднять заключенного с пола, уложить его в кузов грузовика и прислать следующего.

В своем выступлении перед генералами 22 августа Гитлер заявил: «Я представлю достаточное основание, чтобы начать эту войну, а пропаганда воспользуется им, и не имеет значения, правдоподобно основание или нет. Впоследствии побежденные не будут спрашивать у победителя, правду мы говорили или нет. Начиная войну, правым остается победитель».

В восемь часов вечера 31 августа гестапо снабдило фюрера «достаточным основанием, чтобы начать эту войну». В этот час Альфред Нойжокс и его группа захватили немецкую радиостанцию у Глейвица и провели десятиминутную передачу по радио на польском языке. Затем они покинули здание радиостанции, однако перед уходом обстреляли из автоматов стены и окна здания и оставили тело убитого в польской военной форме — одного из тринадцати заключенных (было решено, что это придаст большую правдоподобность сообщениям о «нападении»).

В нескольких милях от основного места действия, в лесу возле Хохеншпицен, была осуществлена вторая фаза операции «Консервы». Эсэсовцы выволокли сюда тела двенадцати заключенных в польской военной форме, находившихся в бессознательном состоянии под воздействием инъекции; Генрих Мюллер и четыре его помощника (инспекторы криминальной полиции Шеффлер и Гейм, советник криминальной полиции Ланге и ассистент криминальной полиции Пауль Шульц) наблюдали, как эсэсовцы ставили тела обреченных жертв к деревьям.

Когда жертвы были расставлены должным образом, эсэсовцы отошли на некоторое расстояние, а Мюллер со своими помощниками заняли свои места возле них. Убедившись лично, что каждая жертва была обращена лицом к Германии, шеф гестапо приказал открыть огонь.

Таким образом, убийством немцев немцами был дан повод для вторжения в Польшу *.

Всего за час до нападения на радиостанцию Глейвица, а именно в 7 часов вечера 31 августа, итальянский посол Бернардо Аттолико прибыл в имперскую канцелярию, чтобы встретиться с Гитлером. Он получил указание от своего министра иностранных дел Чиано попытаться «любой ценой» убедить фюрера принять услуги посредничества по вопросу о Данциге и «польском коридоре». Надежд на это у него было мало; он пользовался достаточно хоро-

1 Все участники проведения операции «Консервы», за исключением Нойжокса, были награждены Железным крестом. Ной-жокса не наградили, так как Гейдриху не удалось поймать «пиратскую» радиопередачу из Глейвица. Нойжокс получил орден несколько позднее в том же году за похищение из Голландии агента английской секретной службы. Нойжокс и Мюллер разыскиваются как военные преступники, но все еще не пойманы. —■ Прим. авт.

шими источниками информации в германской столице и знал, как здесь складывались дела.

Итальянец застал Гитлера в странном состоянии. Он слушал, как Аттолико читал ему послание Муссолини с предложением своих добрых услуг, и нетерпеливо отмахивался рукой. «Казалось, он был почти в бессознательном состоянии, — говорил впоследствии Аттолико, — как будто он слышал не тех, кто приходил и докладывал ему, а только свой внутренний голос». Присутствовавший при этом Риббентроп стоял рядом с фюрером, не скрывая своего презрения, особенно когда Гитлер попросил посла передать наилучшие пожелания дуче и «доблестному итальянскому народу». Однако, когда Аттолико вновь вернулся к вопросу о посредничестве, Гитлер резко оборвал его:

«Слишком поздно!»

«Понимать ли это как окончательное решение?» — спросил посол.

Гитлер ответил кивком головы.

Итальянский посол поспешно направился в свое посольство, тут же связался по телефону с Чиапо и доложил ему о результатах беседы с Гитлером. Из разговора с рейхсканцлером мог быть сделан только один вывод — война неизбежна.

Это сразу же вызвало большую панику в Риме. За несколько дней до этого, согласившись с пассивной ролью Италии в конфликте, Гитлер запросил от дуче услугу за услугу: Италия должна изображать перед западными державами свою верность обязательствам, вытекающим из «Стального пакта». Переброской войск и воинственными заявлениями Италия должна была показать, что, если Германия окажется в войне, Италия выступит на ее стороне. Однако теперь Муссолини и Чиапо поняли всю опасность такой позиции. А что, если западные державы воспримут такую демонстрацию всерьез? Разве они не могут прорвать итальянскую оборону в Альпах, напасть на итальянский флот на Средиземном море и бомбардировать города в долине реки По?

И итальянские руководители решили, что обстановка не позволяет им идти на такие рискованные трюки. Если они не могут позволить себе вступить в войну, то они не могут позволить себе устраивать и подобную демонстрацию — во всяком случае, в настоящий момент.

Чиано потянулся к телефону; на другом конце провода к аппарату подошел английский посол Лорейн. Чиано признался, что ни при каких обстоятельствах Италия не вступит в войну против англичан или французов.

Это была правда. Уже некоторое время для заинтересованных людей в Риме не было секрета в том, что Италия не собиралась вступать в войну, и именно поэтому англичане и французы продолжали добиваться посредничества Италии. Однако тот факт, что итальянцы теперь откровенно сообщили правду западным державам относительно своей позиции, мог означать только одно: немцы сделали роковой шаг и война стала неизбежной.

Об этом Лорейн информировал Галифакса каблограммой, которая поступила в Форин Оффис в И часов вечера по британскому времени.

В 4 часа 45 минут утра по центральноевропейскому времени 1 сентября немецкий линкор «Шлезвиг-Гольштейн» вошел в гавань Данцига и открыл огонь из всех своих крупнокалиберных орудий по польскому гарнизону на Вестерплятте.

Внутри самого города, напротив здания, где размещалась резиденция верховного комиссара, была воздвигнута трибуна, разукрашенная флагами со свастикой. Из-за трибуны нацистские подразделения хеймвера открыли огонь по служебным помещениям польского комиссара в Данциге и стреляли до тех пор, пока через полчаса из помещения не вышли с поднятыми руками служащие во главе с комиссаром Ходацким.

Только у здания польской почтовой службы, где служащие забаррикадировались, было оказано некоторое сопротивление. Беспорядочный огонь по ним в течение двенадцати часов и несколько тяжелых снарядов, выпущенных из немецкого полевого орудия, заставили поляков в конце концов сдаться.

К исходу второй половины дня Данциг стал немецким. Из громкоговорителей, развешанных на фонарных столбах, неслись воинственные мелодии нацистского гимна «Хорст Бессель», на улицах началось праздничное веселье. Юноши и девушки в форме хеймвера впервые почувствовали привкус крепкого местного напитка — пива с ликером «Данцигер голдвассер».

У гавани, укрепившись на Вестерплятте, поляки удерживали свои позиции 1. Но вскоре не только корабельная артиллерия, но и пикирующие бомбардировщики появятся здесь, чтобы смять их.

На 4 часа 45 минут утра было назначено вторжение сухопутных войск по всей польской границе, а в воздухе — воздушное наступление люфтваффе.

Сверив часы, танковые дивизии 19-го армейского корпуса ринулись через границу в точно указанное время. Командир корпуса несся в полугусеничной машине 3-й танковой бригады. Он приказал, чтобы в первой фазе вторжения не открывали огня до тех пор, пока не будут видны, цели; тем не менее дело чуть было не закончилось непоправимым для командира несчастьем. Нервничавшие артиллеристы 3-й танковой дивизии решили, что слышат шум подходящего противника, и в тумане открыли сумасшедшую стрельбу. Их первый снаряд упал в пятидесяти ярдах впереди машины генерала, второй — в пятидесяти ярдах позади.

Водитель быстро съехал в канаву, у бронемашины разорвалась гусеница; генерал побежал в сторону артиллерийских позиций, осыпая проклятиями артиллеристов, которые продолжали пальбу, не видя целей.

Спустя полчаса генерал уже сидел в другой бронемашине, а еще через двадцать минут он со своими танками вошел в соприкосновение с противником на первой линии обороны. Полученный им приказ требовал наступать к реке Висле, чтобы окружить польские войска внутри «коридора». Для осуществления этой задачи выбор руководителя был удачным не только потому, что то был блестящий генерал, но и потому, что он превосходно знал эти места. К восьми часам утра он уже вел ожесточенный бой на подступах к небольшому польскому городу Гросс-Кло-ния. Город и единственный замок в нем некогда принадлежали прадеду генерала, здесь был похоронен его дед, здесь родился его отец и здесь провел ранние годы своего детства и сам генерал. Генерала звали Гейнцем Гудериа-ном.______

1 В условиях подавляющего превосходства противника, грубейших просчетов, а затем позорного бегства буржуазных правителей Польши польский народ понес огромные потери, но сумел нанести большой урон врагу. Героическая оборона Вестерплятте, Варшавы и Модлина, Хеля и Гдыпп навечно останется символом мужества и стойкостп польского народа. — Прим. ред.

Мост через Вислу в нижнем ее течении у города Тчев (Диршау) на подступах к территории «вольного города» Данциг имел важное значение для немцев, и поляки знали это.

Захватив мост, вермахт при желании мог свободно вырваться в «вольный город» и «коридор», поэтому все подступы к мосту еще многие недели назад были заминированы и охранялись небольшим отрядом отборных польских войск. Капитан, руководивший охраной моста, был уверен, что сумеет удержать за собой подступы к мосту при любом нападении до тех пор, пока мост не будет взорван, независимо от того, с какой стороны последует нападение.

Однако капитану и в голову не пришло, что нападение может быть осуществлено с воздуха. В 6 часов утра 1 сентября он услышал шум моторов нескольких низко летевших самолетов. Сначала он подумал, что это польские самолеты, однако очень скоро понял, что шум моторов слишком характерен для современных самолетов, чтобы считать их польскими. Но если это были немецкие самолеты, то что они намеревались предпринять? Разумеется, нацисты не будут бомбить мост, в котором они сами так остро нуждаются.

Вдруг в барак вбежал один из солдат, и почти одновременно с этим капитан услышал стрельбу из автоматов со стороны полей у реки. «Капитан! — кричал солдат.— Они падают на нас сверху! Парашютисты! Появились, чтобы захватить мост!»

Офицер нажал на кнопку, чтобы объявить общую тревогу, и, когда завыла сирена, бросился к мосту, скрытому в тумане.

Полякам, оборонявшим мост, повезло: парашютисты выбросились довольно далеко от моста. Оборонявшиеся удерживали свои позиции у моста более часа, но к 7 часам 30 минутам немцы прорвали их оборону. Сквозь клубы дыма и тумана капитан увидел первые четыре фигуры в серо-зеленой форме, бежавшие по мосту и на ходу стрелявшие из автоматов. Дальше виднелось тело убитого польского солдата, распростертое у барака. Это означало, что взрывное устройство уже захвачено противником.

Капитану нужно было преодолеть еще пять ярдов под пролетом моста у самого берега, чтобы дойти до скрытого запасного взрывного устройства. Он почти прошел это расстояние и карабкался уже к воде, когда немецкие парашютисты заметили его и открыли огонь. Пуля ударила в правое плечо и с такой силой отбросила капитана, что он упал около самого запасного взрывного устройства. Левой рукой он нажал на рукоятку взрывателя, и в одно мгновенье все — он сам, нацистские парашютисты и мост — со страшным грохотом взлетело в воздух в клубах дыма, пламени, грязи и воды.

Люфтваффе начали свое наступление с нанесения бомбовых ударов по польским авиационным базам в Катовице и Кракове. В ходе первого часа там было убито около 250 польских солдат, уничтожено 17 самолетов и полностью выведена из строя система противовоздушной обороны.

Итак, война началась. Но какая?

ЧАСТЬ

VI

ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА

1. Совместные действия или еще один Мюнхен?

Германия вторглась на территорию Польши без объявления войны. Возможно, именно это преднамеренное нарушение международного права давало западным союзникам основания верить, что все еще есть выход из создавшегося положения. Не было никакого объявления войны, не было поэтому и никакой войны, нет поэтому и необходимости идти на помощь Польше, так рассуждали на Западе.

Однако в пакте с Польшей, подписанном Англией 25 августа 1939 года, говорилось совершенно четко, ясно и конкретно: если Польша подвергнется нападению, союзники обязаны немедленно прийти ей на помощь. Если Польше будут угрожать военными акциями, западные державы также обязаны оказать ей помощь. Если Данциг подвергнется нападению или будет изменен его статус, Англия и Франция автоматически и немедленно должны выступить на стороне Польши. Все эти акции имели место.

«Алекс (Кадоган) зашел ко мне на Итон-сквер около 9 часов утра,— писал Галифакс 1 сентября,— и сказал, что, как он слышал, в 7 часов утра Данциг провозгласил о своем присоединении к рейху, что войска вермахта перешли польскую границу (военный министр Лесли Хор-Белиша был разбужен начальником штаба в 5 часов утра, но, по-видимому, никто не разбудил министра иностранных дел или премьер-министра). Я сразу же попросил к себе на Даунинг-стрит поверенного в делах Германии и польского посла».

Галифакс должен был посоветоваться с Чемберленом, прежде чем решить, что сказать немецкому и польскому послам. Премьер-министра он застал в растерянности, но даже теперь тот не считал положение безнадежным. Может быть, что-нибудь все же можно сделать? А как насчет Муссолини? Как дела с посредничеством? По существу, никак, и в последующие двадцать четыре часа посредничество превратилось в чистейший фарс. И тем не менее оно было той соломинкой, за которую еще можно было ухватиться, и Невиль Чемберлен в Лондоне, а Жорж Бонпэ в Париже попытались сделать это.

В тот день в Лондоне установилась прекрасная погода: яркие лучи солнца проникали в комнату кабинета министров па Даунинг-стрит, 10, когда туда ввели польского посла графа Рачинского; английский министр иностранных дел был уже здесь. Поляка трясло от волнения; он едва держал в руках бумагу, зачитывая последние известия из Варшавы. «Немцы бомбардировали Варшаву, Краков и Катовице, — докладывал он Галифаксу, — а танки ведут огонь по польским городам. Это война — тот самый случай, о котором говорится в договоре».

Галифакс кивал головой. Он сказал, что, без сомнений, английское правительство именно так и воспримет это, если факты таковы, как их излагает господин посол.

«И объявит войну?» — спросил Рачинский.

«Сначала нужно удостовериться в фактах»,— отвечал британский министр иностранных дел.

Однако никаких сомнений относительно только что изложенных послом фактов не было. Английский посол в Варшаве по телефону уже описал воздушный налет на район возле польской столицы, свидетелем которого был он сам. Затем в течение дня он еще несколько раз звонил из Варшавы, докладывая о боевых действиях вермахта на территории всей Польши. «Только что со мной по телефону разговаривал полковник Бек,— сказал он.— Он говорил из бомбоубежища, так как столица подвергается непрерывным атакам с воздуха».

Бек хотел выяснить два вопроса: когда Англия собирается объявить войну? Когда она предпримет акции военного характера? Такие акции со стороны западных держав, по мнению Бека, были необходимы безотлагательно, чтобы ослабить давление немцев на польском 358

фронте. Польский министр иностранных дел поставил эти же вопросы перед французским послом.

Между тем, выпроводив Рачинского без ответа на поставленные вопросы, Галифакс теперь беседовал с Тео Кордтом, который не имел связи с Берлином и не располагал никакой информацией о происходящих там событиях. Кордт обещал передать своему правительству «очень серьезную озабоченность», с которой англичане воспринимали обстановку.

В Берлине не чувствовалось той прохлады, которую приносит в Лондон легкий утренний бриз поздней осенью, охлаждая воздух над городом. В германской столице этот первый день сентября был жарким, влажным и душным. За исключением Вильгельмштрассе, где безмолвная толпа стояла у имперской канцелярии, все улицы в городе почти полностью опустели, как будто население, услышав о предстоящей войне, укрылось в подземелье.

Когда в 11 часов Гитлер подъехал к зданию оперы, поблизости не оказалось почти никого, кто бы приветствовал его. Только платные наймиты нацистской партии вскочили на ноги, чтобы приветствовать своего фюрера, когда тот вошел в зал; правда шум их приветствий заметно ослаб, когда они увидели, как был одет Их фюрер. Вместо обычной коричневой рубашки и черных брюк Гитлер появился в серо-зеленой военной форме вермахта. Он сидел, болтая с Герингом и Геббельсом, пока проходила обычная процедура открытия заседания рейхстага, затем встал и начал речь.

«Целых два дня,— заявил Гитлер,— я ждал, пришлет польское правительство или не пришлет своего полномочного представителя... Однако глубоко ошибутся то, кто мое стремление к миру и мое терпение расцепят как слабость или даже трусость. Я больше не вижу готовности со стороны польского правительства вести с нами серьезные переговоры.

Этой ночью солдаты регулярной польской армии открыли огонь по нашей территории. С 5 часов 45 минут этого утра мы им отвечаем огнем на огонь, и, начиная с этого момента, мы на бомбы ответим бомбами».

После этого заявления фюрера Геринг встал со своего места и начал аплодировать, тем самым дав сигнал для всеобщих аплодисментов в зале, а Геббельс, повернувшись к залу, как дирижер, управлял горячими овациями членов рейхстага.

«Я вновь надел эту военную форму,— кричал Гитлер,— которая для меня является самой дорогой и самой священной. И я ее не сниму до тех пор, пока мы не обеспечим себе победу!»

«Победа будет наша! — кричал Геббельс.— Никогда не повторится 1918 год!»

В то время как фюрер излагал перед собравшимися членами рейхстага свои планы, Биргер Далерус, подобно мячику настольного тенниса продолжал свои скачки между имперской канцелярией, поездом Геринга и английским посольством в Берлине. Геринг вызвал Далеруса в имперскую канцелярию, и два полицейских эскортировали его сквозь толпу на Вильгельмштрассе.

Следуя по длинному коридору, Далерус прошел мимо толпившихся, как обычно, нацистских придворных, которые ожидали появления фюрера. Из кабинета Гитлера вышел Геринг, подошел к шведу и похлопал его по плечу. «Слышали, фюрер назначил меня своим преемником? — сказал он.— Разве это не говорит о его доверии мне? Но это совершенно не сказывается на целях, которых я добиваюсь. Мира, вот чего я хочу! Скажите мне, Далерус, вы все еще уверены, что Англия хочет с нами разумного и мирного соглашения?»

Хотя теперь у Далеруса не было связи с Лондоном, но он подумал, что не ошибется, если ответит утвердительно. «Однако изменились обстоятельства, — добавил он.— Как мне представляется, теперь очень немного шансов предотвратить мировую войну. Нельзя ли попытаться организовать какую-нибудь встречу, скажем, между вами и какими-либо членами английского правительства?»

Фельдмаршал тут же исчез за дверью, ведущей в кабинет Гитлера. Вскоре он снова вышел оттуда, знаком подозвал к себе Далеруса и повел в маленькую приемную комнату, где шведа уже ждал фюрер.

Гитлер выглядел довольно спокойным, однако у шведа создалось впечатление, что он сильно нервничал.

Снова Далерус оказался вынужденным, как будто он был в некотором роде международным уполномоченным, выслушивать страстные доводы Гитлера в оправдание того, что происходило в данный момент:

«Мне давно известно, что Англия не хочет мира, что за каждым ее шагом скрываются корыстные интересы. Господин Далерус, я благодарю вас за все ваши усилия установить взаимопонимание между двумя нашими народами. И если они оказались напрасными, то повинна в этом Англия. Теперь уже слишком поздно; нет более никакой надежды прийти к соглашению».

«Мы должны достигнуть в Польше определенных рубежей, прежде чем остановимся...» — вмешался Геринг.

«Я пришел к выводу,— прервал его Гитлер,— что ничего не остается, кроме как сломить сопротивление поляков и уничтожить польскую нацию. Но если Англия хочет переговоров, я все же пойду ей навстречу. Если англичане не понимают, что в их же собственных интересах удержаться от войны со мной, им придется раскаиваться за свою глупость».

1 сентября танки 3-й танковой дивизии 19-го армейского корпуса двинулись от Гросс-Клония и Земпельбур-га на восток, к реке Браге. Поляки сражались хорошо. «Многие цели (поляки) поразили прямыми попаданиями,— докладывал генерал Гудериан.— Один офицер, один курсант офицерской школы и еще восемь военнослужащих убиты». Однако когда танки Гудериана преодолели оборону поляков и двинулись дальше, они не оставили в живых ни одного поляка. Те сражались до последнего и были убиты.

Объехав фронт своих войск, Гудериан направился в 3-ю танковую дивизию, передовые части которой уже вышли к реке Браге. Здесь он узнал, что эти части дивизии остановлены на отдых. Командир полка считал, что в этот день невозможно переправиться на другой берег реки, и не выполнил приказа верховного командования форсировать реку любой ценой.

Гудериан отошел в сторону, чтобы обдумать сложившееся положение и «попытаться решить, какие меры нужно принять, чтобы выправить положение». К нему подошел молодой офицер лейтенант Феликс, он был в рубашке без куртки, руки покрыты грязью. «Господин генерал,— обратился он к Гудериану,— я только что был у реки Браге. У противника на противоположном берегу очень слабые силы. Поляки подожгли мост у Хаммермюле, но я своим танком сбил пламя. Мост исправен. Продвижение приостановилось только потому, что некому возглавить войска. Вам нужно самому пойти туда, господин генерал».

Гудериан решил последовать совету молодого офицера. В командирской машине он проехал через дубовый лес у Хаммермюле по песчаной дороге, усеянной разбитыми и горящими польскими машинами, повозками и издыхающими лошадьми, к берегу реки. Там из-за старого дуба немецкий офицер управлял огнем по скрытым позициям поляков на противоположном берегу.

«Кончай этот идиотский грохот! — приказал Гудериан.— Разве не видишь, что огонь бесполезен?»

Генерал тут же выслал на резиновой надувной лодке разведывательную группу для захвата плацдарма на другом берегу. Затем, не без риска, он приказал танкам следовать по мосту на другой берег.

За один час вся 3-я танковая дивизия переправилась через реку по этому мосту и двинулась к Тучельской пустоши и к Висле.

В здании палаты общин царил полумрак, когда Невиль Чемберлен поднялся, чтобы сделать правительственное заявление. Зал и галерки битком набиты, в коридоре освещение затемнено, но в зале горел яркий свет. Вдоль Темзы высоко в багровом вечернем небе настороженно застыли аэростаты воздушного заграждения, а рабочие па улице воздвигали укрепления из мешков с песком вокруг правительственных учреждений на Уайтхолле. После молитв, которые капелланы закончили словами: «Помолимся в этот день за мудрость и мужество, чтобы защитить справедливость»,— на трибуну поднялся премьер-министр.

Он говорил тихо, но было довольно заметно волнение, охватившее его. Он напомнил палате о своих усилиях избежать войны, о том, как он молился, чтобы никогда не выпала на его долю необходимость принятия «ужасного решения» о вступлении в войну. «Боюсь, что я не смогу избежать этой ответственности,— добавил он и вдруг ударил кулаком по папке с бумагами, лежавшей перед ним.— Ответственность за эту ужасную катастрофу ложится па одного человека — германского канцлера, который не поколебался ввергнуть мир в пучину страданий ради достижения своих бессмысленных целей».

Затем Чемберлен начал перечислять все имевшие место переговоры и при внезапном приступе оживления и гнева упомянул и предложения из шестнадцати пунктов, которые Гитлер выдвинул для передачи полякам. «Фюрер утверждает, что они были отвергнуты поляками. Но они никогда даже не были переданы полякам!» [52]

Наступила пауза, и палата замерла в ожидании. Последует ли сейчас объявление войны, заявление о выполнении торжественного обязательства перед поляками и об оказании помощи, о которой умолял теперь союзник, подвергшийся нападению?

Нет, такого заявления не последовало. «Сегодня не будет никакого ультиматума Гитлеру. Вместо этого английское и французское правительства,— объявил Чемберлен,— посылают Гитлеру предупреждение».

В Варшаве французский посол Леон Ноэль направился к польскому министру иностранных дел.

Посол сообщил полковнику Беку, что итальянское правительство предложило созвать конференцию, чтобы урегулировать разногласия между Германией и Польшей. Сначала предлагалось, чтобы в этой конференции участвовали Англия, Германия, Франция и Италия; однако Франция настояла на том, чтобы в состав участников конференции была включена и Польша. По словам посла, он пришел заверить польского министра иностранных дел, что эта конференция никоим образом не станет еще одним Мюнхеном.

Бек с изумлением смотрел на посла. «Сейчас уже пе время говорить о конференции, — ответил он. — Теперь Польша нуждается в помощи для отражения агрессии. Каждый спрашивает, почему до сих пор Англия и Франция не объявили войну Германии. Каждый хочет знать не о конференции, а о том, как скоро и как эффективно будут выполняться обязательства, вытекающие из альянса».

Ноэль не сказал Беку, что инициатива относительно конференции исходила не от итальянцев, а от французов, которые попросили графа Чиано скрыть это обстоятельство от поляков и англичан. Когда он возвращался по затемненным улицам в посольство, издали доносились взрывы авиационных бомб. В тот день немецкими самолетами было совершено пятнадцать воздушных налетов на окрестности Варшавы. В воздухе запахло порохом и гарью пожаров.

В Лондоне все еще носился дух умиротворения. Гарольд Никольсон, член «группы подстрекателей», возглавляемой Черчиллем и Иденом, которая всегда выступала против политики Чемберлена, покинул здание парламента, весьма озабоченный. Премьер-министр зачитал предупреждение, которое в тот вечер он намеревался передать немцам через посла. Но почему предупреждение, а не ультиматум, ведь обе страны обязаны оказать Польше помощь?

В тот вечер Никольсон направился к Гарольду Макмиллану и Рональду Три, членам парламента, принадлежавшим, как и он, к «группе подстрекателей». Туда же вскоре прибыл и Иден, являвшийся лидером этой группы.

Восемнадцать месяцев назад Чемберлен прямым обманом и грязными трюками отделался от Антони Идена. В этот вечер, как ни в чем не бывало, он решил просить Идена войти снова в состав кабинета, ибо положение премьер-министра стало опасным; даже его самые стойкие сторонники из правого крыла начинали роптать против него, и тучи сгущались, готовые разразиться сокрушительным громом над его головой. Здесь следует отметить самонадеянность Невиля Чемберлена и знание им тщеславия людей: Иден выслушал предложение премьер-министра и решил принять его.

Но не только Иден. Чемберлен питал наиболее сильное отвращение к Уинстону Черчиллю, но теперь нуждался в его неукротимой воинственности, чтобы подкрепить свое положение. Премьер-министр послал за Черчиллем. Согласится ли и Черчилль войти в состав его кабинета?

Черчилль согласился. Несмотря на навалившиеся на премьер-министра неприятности, теперь он мог позволить себе ухмыляться от удовольствия: от двух самых ожесто-364

ченных и самых сильных политических противников он откупился. Какие бы еще опасности ни угрожали ему, они уже не были страшны; теперь никому не удастся свалить его.

2. Наконец

Вею субботу 2 сентября правители Англии и Франции — Чемберлен и Галифакс в Лондоне, Даладье и Бонна в Париже — отчаянно изворачивались, пытаясь обойти западню, которую сами себе приготовили. Выхода не было никакого, но этого они еще не были в состоянии понять. Они страстно прислушивались к любым слухам о посредничестве, исходившим из Рима, и плотно затыкали уши, чтобы не слышать разрывов бомб и снарядов, доносившихся из Польши.

В начале второй половины того дня, который англий ское и французское правительства все еще называли «мирным», французского посла в Риме Франсуа-Понсэ, а вскоре затем и английского посла Лорейна вызвали к графу Чиано. Итальянский министр иностранных дел подробнейшим образом расспрашивал их относительно содержания предупреждений, которые их коллеги в Берлине накануне передали Гитлеру. «Вы можете меня заверить, что предупреждения никоим образом не равносильны ультиматумам?» — допытывался он.

Оба посла энергичным кивком головы подтвердили это.

«Я бы хотел иметь этому подтверждение,— сказал Чиано.— Это очень важно».

Лорейн позвонил в свое посольство и попросил привезти ему копию указаний Галифакса Гендерсону, а Франсуа-Понсэ позвонил Боннэ в Париж. Каждый представил требуемое от него подтверждение: совершенно определенно это не было ультиматумом.

«Господин Гитлер обратился ко мне за информацией по этому вопросу,— заявил итальянский министр иностранных дел.— Он хочет в воскресенье к полудню рассмотреть вопрос об установлении перемирия и проведении конференции».

К этому времени Невиль Чемберлен начал понимать, что лед, по которому он носился, становился опасно тонким. В стране нарастало беспокойство. «Мы дали, черт возьми, обещание проклятым полякам,— кричал оратор в Гайд-парке,— и, черт возьми, что же мы делаем, чтобы помочь им? Черт возьми, ничего не делаем!» На Трафальгарской площади шли демонстрации, а членов парламента осаждали возмущенные избиратели, требуя, чтобы те заставили правительство перейти к действиям. Премьер-министр знал, что ему предстоит встретиться с депутатами и управлять палатой общин, где нарастало беспокойство.

Поэтому когда Чиано позвонил Галифаксу после своей беседы с двумя послами, английский министр иностранных дел занял осторожную позицию. «Нет,— отвечал сн,— я вовсе не против созыва конференции, однако предпосылкой для такой конференции должен быть отвод немецких войск из Польши».

На такое условие Чиано смотрел скептически, ибо слишком хорошо знал Гитлера. «Маловероятно,— сказал он,— чтобы немцы пошли на отвод войск; скорее всего они останутся там, где окажутся к моменту объявления перемирия, и затем назначат конференцию на понедельник 2 сентября».

Услышав выдвинутое англичанами условие, Боннэ вскипел. «Давайте скорее начнем конференцию,— настаивал он.— Какое значение имеет отвод немецких войск? Важно только, чтобы поляки вошли в состав участников конференции».

Французский министр иностранных дел наотрез отказался рассмотреть вопрос относительно указания срока предупреждения немцам или предъявления ультиматума вслед за предупреждением. У него был целый ряд соображений на этот счет: прежде чем вручить ультиматум, необходимо получить решение палаты депутатов, а она только начала свою сессию; кроме того Чиано убедил его подождать, пока Муссолини действует в качестве посредника.

Разумеется, перед палатой депутатов Эдуард Даладье выступил с взволнованной, речью, настаивая, чтобы Франция уважала взятые на себя обязательства. «Если Франция согласится с подобной агрессией, —u заявил французский премьер,— это принесет ей презрение, изоляцию и недоверие... Ценою нашей чести нам пришлось бы оплачивать ненадежный и недостойный мир, и когда наступит время сражаться нам самим, то, потеряв уважение к себе со стороны наших союзников и других народов, мы окажемся жалким народом, обреченным на поражение и порабощение». Едва закончив свою речь, Даладье вновь полностью включился в поддержку Бонна. Он был склонен воздержаться от какого бы то ни было ультиматума немцам на ближайшие двадцать четыре — сорок восемь часов, в ходе которых могло что-то проясниться.

Всю вторую половину дня в субботу танковые колонны германской армии двигались в глубь Польши с запада, востока и юга. В Данциге снова все затихло, за исключением района Вестерплятте, подвергавшегося методичному обстрелу артиллерией линкора «Шлезвиг-Гольштейн», так как здесь поляки все еще продолжали сопротивляться. На горизонте к небу тянулся огромный столб дыма над портом Гдыня; немецкая авиация бомбила порт, превращая его в груду развалин.

От каждой немецкой части требовали ускоренного продвижения и абсолютной безжалостности к противнику. Приказы исходили от самого Гитлера.

В 4 часа 30 минут 2 сентября генерал Карл Бодеп-шатц послал указания командирам соединений люфтваффе, участвующим в операциях: «Назначенные военные объекты к настоящему времени в основном подавлены. Фельдмаршал Геринг предоставляет командирам на местах большую свободу при выборе целей. Теперь можно подвергать атакам с воздуха города и другие объекты, где вероятнее всего можно добиться военного или политического эффекта».

Уже через час после отправки такого указания самолеты «Дорнье-17» стали загружать бомбами для осуществления первого налета на центр Варшавы. В ту ночь на воскресенье польская столица оказалась в буквальном смысле слова в огне.

Когда английский кабинет собрался на экстренное заседание в 4 часа 30 минут 2 сентября, Чемберлен и Галифакс сразу же почувствовали, что их коллеги разгневаны. Наконец они начали реагировать на яростное возмущение и тревогу английского народа, вызванные нерасторопностью их руководителей. Газеты пестрели сообщениями об агонии Польши; заголовки редакционных статей кричали: «Почему медлим, чего ждем?»

Галифакс осторожно оправдывал свою нерешительность, вместе с премьер-министром возлагая за это вину на французов:

«Беда в том, что французы не хотят предъявлять никакого ультиматума до завтрашнего полудня (воскресенье, 3 сентября), чтобы затем дать немцам сорокавосьмичасовой срок».

«Это только позволит немцам захватить побольше территории и убить побольше поляков! — заявил Хор-Бели-ша.— Во всяком случае, какое имеет значение, что делают французы? Вопрос в том, чтобы Англия выполнила свои обязательства».

Вокруг стола послышались приглушенные голоса одобрения. Ледяным голосом Чемберлен сказал, что будет плохо, если английский и французский ультиматумы не будут согласованы по времени. На это заявление несколько министров энергично замотали головой в знак несогласия и неохотно поддержали текст заявления, которое Галифакс должен был вечером зачитать в палате лордов, а премьер-министр — в палате общин. Депутаты парламента ждали их выступлений уже с 2 часов 45 минут.

Галифакс должен был подняться на трибуну раньше премьер-министра и объявить позицию правительства. Собравшиеся пэры палаты лордов выслушали его, соблюдая вежливое молчание. «Все прошло вполне хорошо»,— говорил Галифакс впоследствии.

Весьма показательно для личности Галифакса, что после выступления он даже нс удосужился явиться к Невилю Чемберлену или в Форин Оффис, где мог бы узнать, что Варшава только что подверглась бомбардировке с воздуха; вместо этого он направился через Грин-парк, мимо Букингемского дворца к себе домой на Итон-сквер. С наслаждением приняв ванну, он надел вечерний костюм; сегодня был день рождения его супруги и ему даже в голову не пришло отказаться от намеченного по такому случаю торжественного ужина в ресторане. В 8 часов 30 минут вечера он уже спускался по лестнице вместе со своей супругой, направляясь в ресторан, когда его догнал дворецкий. «Сэр, вас просит к телефону премьер-министр»,— сказал он.

Чемберлен был сильно взволнован. «Не можете ли вы немедленно прибыть ко мне? — спросил он Галифакса.— В палате общин произошли кое-какие неприятности».

«Я никогда не слышал столь взволнованного голоса премьер-министра»,— отмечал впоследствии Галифакс.

В палате общин действительно возникли неприятности. Точно такое же заявление, какое зачитал Галифакс и которое не вызывало ни малейшего возбуждения у пэров королевства, привело в бешенство большинство членов палаты общин. Не помогло и высокомерие Чемберлена. «Странный он человек,— отмечал Никольсон.— Мы ожидали от него драматического заявления. Но ничего не последовало. Когда он закончил свое выступление и сел, стало очевидно, что у правительства нет определенного решения. На мгновение палата замерла от изумления. Не готовится ли новый Мюнхен?»

После премьера выступил Артур Гринвуд, исполнявший обязанности лидера лейбористской оппозиции. К его изумлению, возгласы одобрения раздались не только со стороны рядов оппозиции, но и со стороны консерваторов, встретивших заявление своего собственного лидера ледяным молчанием.

«Вы говорите от имени всей Англии!» — выкрикнул консерватор Роберт Бутби.

Гринвуд засыпал премьер-министра вопросами: «Почему такое промедление? А как же с обязательствами, взятыми правительством перед Польшей? Двадцать четыре часа правительство проявляет нерешительность, что это значит?»

Лицо премьер-министра посерело, а члены британского кабинета, сидевшие в первом ряду, выглядели подавленными.

Сразу же после заседания Дафф Купер, противник политики умиротворения, направился в кабинет Уинстона Черчилля, расположенный неподалеку от зала заседаний палаты общин.

Черчилль метал громы и молнии. Его обвели: накануне вечером его попросили войти в состав кабинета и он дал согласие — теперь он был связан по рукам и ногам. В этот вечер он собирался выступить в палате общин и подвергнуть сокрушительной критике политику Чемберлена, но как быть теперь, когда он сам стал членом кабинета?

Появившийся здесь Бутби стал настаивать, чтобы Черчилль немедленно порвал с премьер-министром. «Если

вы теперь его поддержите,— говорил он,— то спасете его. Порвите с ним сейчас же и завтра можете занять его место».

Дафф Купер и Бутби ушли; сгорбившись, Черчилль остался сидеть в своем кресле, пытаясь решить, что же делать.

В 9 часов утра 3 сентября 1939 года Гендерсон вручил английский ультиматум министру иностранных дел Германии. Ультиматум требовал, чтобы германское правительство до 11 часов дня заявило о выводе немецких войск из Польши. Если такого заявления не последует, Англия и Германия с этого момента будут находиться в состоянии войны.

Гитлер и Риббентроп отказались принять английского посла, и тот был вынужден вручить ноту личному переводчику Гитлера Паулю Шмидту.

В Лондоне на башне здания английского парламента Большой Бен отбил 10 часов 30 минут утра. Через тридцать минут истекал срок ультиматума, предъявленного правительству Германии.

В кабинете премьер-министра на Даунинг-стрит, 10, царило замешательство, ибо только что из Форин Оффиса прибежал посланец с сообщением, что Геринг выразил готовность немедленно вылететь в Лондон и просит согласия премьер-министра принять его.

В комнате рядом с кабинетом Чемберлена находился сотрудник радиостанции Би-Би-Си Лиддел. С микрофоном он ждал момента, чтобы представить радиослушателям премьер-министра, когда тот обратится к английскому народу с объявлением, что Англия вступает в войну с Германией. Выступление было назначено на 11 часов 15 минут.

Премьер-министр сидел в своем кабинете, обхватив руками голову. Он выглядел больным и усталым. В нескольких ярдах от него стоял Гораций Вильсон. Он, должно быть, догадывался, что беспокоило его хозяина: следует ли принять предложение Геринга?

Проходили минуты. Вдруг послышался бой часов: било 11 часов. Официально война уже началась. Но Чемберлен все еще не двигался с места. Он не шевельнулся еще десять минут, затем неожиданно обернулся к своему 370

секретарю и сказал: «Скажите диктору, что выступление откладывается».

Было И часов 13 минут, когда об этом сообщили Лид-делу. «Боже мой, что же происходит? Ведь война-то началась, не так ли? Почему же не сообщить об этом народу и всему миру?»

О чем думал Невиль Чемберлен в те долгие минуты, когда он сидел за своим столом, и в те шестьдесят секунд после того, как просил передать об отсрочке своего выступления, никто никогда не узнает, ибо он никому не рассказывал этого, даже Горацию Вильсону.

В 11 часов 14 минут премьер-министр снова изменил свое решение. Со вздохом он встал из-за своего стола и направился в соседнюю комнату к Лидделу, чтобы выступить по радио.

«Он весь сгорбился и стал очень, очень серьезен,— вспоминает Лиддел.— Я наклонился через его плечо и сделал объявление в микрофон. Он начал говорить».

«Для всех нас это печальный день,— сказал Невиль Чемберлен,— и более всех он печален для меня. Война между Англией и Германией началась».

Пока что у Германа Геринга не было основания для беспокойства относительно исхода войны. Франция еще не объявила о своем вступлении в войну, что, как можно было предполагать, означало глубокое расхождение между союзниками, а в Польше вермахт успешно справлялся с поставленной перед ним задачей.

Когда истекали последние минуты английского ультиматума воскресным утром 3 сентября, а над Лондоном выли сирены, объявляя воздушную тревогу, польская Поморская кавалерийская бригада готовилась дать бой в Тучельской пустоши, у самой горловины «польского коридора».

Танки, бронемашины и моторизованная пехота генерала Гудериана за ночь продвинулись далеко от реки Браге и теперь стремительно приближались к Висле. «Прошла неуверенность первых дней боев,— писал в своем дневнике Гудериан.— Войска быстро продвигаются.

Скоро мы выйдем к Висле. Западня для поляков захлопнулась! »

Задача Поморской кавалерийской бригады состояла в том, чтобы воспрепятствовать окружению польских войск. Бригада являлась отборным соединением, полностью укомплектованным личным составом, в совершенстве владевшим мастерством кавалерийских атак. Гейнц Гудериан хорошо подготовился к встрече с бригадой. Перед поляками сначала появились цепи моторизованных дозоров, поддержанных с флангов пехотой. Кавалеристам, едва сдерживавшим лошадей, противник показался как раз такой целью, какую они ожидали, чтобы продемонстрировать решимость Польши отбросить немцев и окончательно опозорить их.

Медленно, соблюдая строй, кавалерия вышла из леса, перестроилась в длинные цепи и начала продвижение размеренным шагом. Когда на поле появилось уже достаточно большое количество наступавшей немецкой пехоты и мотопехоты на автомашинах, раздалась громовая команда: «Шашки наголо!»

Послышался слившийся воедино лязг выхваченных из ножен сабель. Бригада вышла на середину поля, затем перешла в галоп, в то время как укрытые в лесу легкие полевые орудия поляков внезапно открыли огонь по немецкой пехоте и машинам. Немцы неожиданно повернули и стали отходить.

Поляки пришпорили лошадей и увеличили скорость, убежденные, что противник в страхе бежит. В этот момент и появились танки Гудериана. Не спеша, методически, они выходили из укрытий, тяжеловесно перемещаясь через пустошь, точно благодушные железные увальни. Тщетно хлестали сабли и пики о бронированные бока танков.

Для немецких танкистов все дело свелось к повороту своих пушек и пулеметов и нажатию гашеток. Ровно через сорок минут с кавалерийской бригадой было покончено; к тому времени все поле было усеяно трупами солдат и бившихся в судорогах изувеченных лошадей. С наступлением ночи танки уже вновь неслись своей дорогой.

«Войска миновали «коридор». Поляки находятся в западне,— докладывал Гудериан в ставку.— Готовы к выполнению новых задач».

В то время как это донесение шло по обычным каналам в штаб верховного командования германской армии, истекал срок французского ультиматума.

Французскому послу была оказана сомнительная привилегия вручить ультиматум в руки самого Риббентропа. При этом Кулондр указал, что на его предупреждение от 1 сентября не последовало никакого ответа и к 5 часам Франция будет в состоянии войны.

«В таком случае Франция станет агрессором»,— угрюмо сказал Риббентроп.

«История нас рассудит», — ответил Кулондр.

Вторая мировая война началась. Ее начал Адольф Гитлер. Те, чья слабость, глупость, невежество и бестактность так много сделали, чтобы поощрить его, все еще держали в своих руках бразды правления в Англии и Франции. Странная война будет тянуться до тех пор, пока германский канцлер не превратит ее в настоящую. Но это произойдет только через полгода с лишним, а пока Англия и Франция обрекли Польскую республику на полное уничтожение, палец о палец не ударив, чтобы помочь ей.

Варшава с огромной радостью восприняла известие об объявлении Англией и Францией войны Германии. Каждый ждал сообщений о первых воздушных налетах англичан на Германию.

Но их не было, и польский военный атташе в Лондоне, по указанию из Варшавы, направился к английскому министру авиации сэру Кингсли Вуду. Он просил, чтобы королевские военно-воздушные силы немедленно подвергли бомбардировке немецкие аэродромы и промышленные районы. От поляка очень быстро отделались под предлогом, что теперь на повестке дня соображения высшей стратегии и что никаких решений пока еще не принято.

Вскоре Кингсли Вуда посетил Леопольд Амери, влиятельный консерватор в парламенте. Он предложил, чтобы английская авиация подожгла Шварцвальд зажигательными бомбами, лишив Германию лесоматериалов.

«Что вы, это невозможно,— ответил Кингсли Вуд.— Это же частная собственность. Вы еще попросите меня бомбить Рур». Это тоже была частная собственность.

эпилог

День за днем Польша получала сокрушительные удары. Началась ее мучительная агония. А на западном фронте все было спокойно. Тонкий заслон составляли двадцать дивизий, укомплектованных плохо подготовленными солдатами. Немецкие генералы на этом фронте получили прямые указания от Гитлера не предпринимать самим никаких действий первыми и не провоцировать противника.

Против них, за линией Мажино, сосредоточились теперь восемьдесят дивизий французской армии. Они ждали приказа. Ждали и ждали. Пока Гитлер вел боевые действия в Польше, французы могли здесь стать хозяевами положения, но они бездействовали. Обитатели Уайтхолла и Кэ д’Орсэ оставались глухими к мольбам умирающих поляков. На Западе началась странная война, и она еще будет длиться в течение восьми месяцев, пока нацистские танки и бомбы не разнесут вдребезги благодушие союзников.

СОДЕРЖАНИЕ

Стр.

Л. Мосли

УТРАЧЕННОЕ ВРЕМЯ

* * *

Редактор Е. М. Соминский Художественный редактор Г. В. Гречихо Литературный редактор Г. В. Са кович Художник Л. Ф. Шканов Технический редактор Р. Ф. Медведева Корректор Б. М. Шагалова

* * *

Сдано в набор 4.11.71 г. Подписано в печать 10.3.72 г.

Формат 84Х108^1/32 — 11% печ. л. = 19,74 усл. печ. л = = 20,863 уч.-изд. л.

Типографская бумага № 1. Тираж 50 000 экз. Изд. № 10/5040 Цена 1 р. 45 к. Зак. 751

* *

Ордена Трудового Красного Знамени Военное издательство Министерства обороны СССР. 103160, Москва, К-160 1-я типография Воениздата

103006, Москва, К-6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3

1

В. И. Ленин. Полное собрание сочинений, т. 32, стр. 77.

2

История Коммунистической партии Советского Союза, т. 5, книга первая, Политиздат, М., 1970, стр. 75.

3

СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны, Политиздат, М., 1971, стр. 118.

4

Т а м же, стр. 585.

5

A. J. Р. Taylor. The Origins of the Second World War, London, 1961.

6

The American Historical Review, Vol. LXXV, N. Y. December, 1970, p. 1988.

7

^СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны,

8

Овсяный И. Д. Тайна, в которой рождалась война. Политиздат, М., 1971, стр. 201.

9

СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны, стр. 51.

10

«Известия», 4 октября 1938 года.

11

СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны, стр. 228, 229.

12

28 июня 1914 года в югославском городе Сараево сербские националисты убили австро-венгерского престолонаследника Фердинанда. Это убийство было использовано кайзеровской Германией и ее союзниками в качестве предлога для нападения на Сербию и развязывания первой мировой войны. Стремление автора представить «выстрел в Сараево» и провокацию в Эгере как «решающие» события, повлекшие за собой мировые войны, характерно для буржуазных историков, избегающих анализа социально-политических причин войн. В таком случае остаются «незамеченными» главные виновники этих войн — германский и международный империализм.

Убийство в Сараево послужило лишь поводом для нападения на Сербию, а фашистская провокация в Эгере была одним из многочисленных звеньев подготовки гитлеровского вторжения в Чехословакию. — Прим. ред.

13

Версия о «страхе» правящих кругов западных держав, который якобы «парализовал» их действия перед лицом гитлеровской агрессии, имеет мало общего с подлинной действительностью. Англия, Франция и США активно поощряли агрессивную политику фашистских государств. Фактическое одобрение западными державами захватнических действий Германии в Европе в 1935— 1938 годах, итальянской агрессии в Эфиопии, нападения Японии на Китай, «невмешательство» в германо-итальянскую интервенцию против республиканской Испании — все это звенья одной цепи, тесно связанные между собой политикой сколачивания антисоветского фронта, удушения рабочего и национально-освободительного движения в мире. Главной целью этой империалистической политики была «канализация» фашистской агрессии против СССР. — Прим. ред.

14

31 августа 1935 года американский конгресс принял резолюцию о нейтралитете, запрещавшую вывоз из США военных материалов в воюющие страны. Принятие этой резолюции, получившей вскоре силу закона, было пособничеством агрессорам. Захватчик и его жертва ставились на одну доску, что означало не только оправдание агрессии, но и признание ее правомерности в международной жизни. Более того, закон о «нейтралитете» американское правительство проводило сугубо односторонне. Оно, например, отказывало в помощи жертвам агрессии (Эфиопии, республиканской Испании, Австрии, Чехословакии) ив то же время продолжало поставки военных материалов странам-агрессорам. Позднее Рузвельт констатировал, что законодательство о нейтралитете не содействовало делу мира. (The Public Papers and Addresses of Franklin Roosevelt 1939, New York, 1941, p. 155.) —• Прим. ped.

15

«В данный момент,— говорил Ф. Рузвельт в августе 1941 года, — основные игроки — это русские, китайцы и, в меньшей степени, англичане. Нам предназначена роль игроков, которые вступят в игру в решающий момент». (Э. Рузвельт. Его глазами. М., 1947, стр. 68—69.)—Прим. ред.

16

Изоляционизм — политическое течение, возникшее в США еще в XVIII веке. Изоляционисты выступали против осуществления правительством США активной политики вне пределов американского континента. Политический смысл изоляционизма со временем менялся, и во второй половине 30-х годов изоляционизм переродился в фактическое пособничество фашистским агрессорам, одним из проявлений которого было законодательство о «нейтралитете». — Прим. ред.

17

Даунинг-стрит, 10 — резиденция английского правительства. Вильсон — главный советник Чемберлена по вопросам промышленности, один из наиболее приближенных к нему лиц, занимавших прогерманскую и антисоветскую позицию. — Прим. ред.

18

«Серое преосвященство» — отец Жозеф, монах-францисканец — подручный и тайный агент кардинала Ришелье, фактического правителя Франции (XVII век). Автор книги подчеркивает этим сравнением особо доверительные связи, существовавшие между Чемберленом и Вильсоном. — Прим. ред.

19

На самом деле количество беженцев исчислялось скорее сотнями, чем тысячами, а число убитых судетских немцев в стычках с чехами составляло всего 27 человек. — Прим. авт.

20

Незадолго до этих событий в Нью-Йорке была издана книга «Боится ли Америка? — Внешняя политика для Америки». Ее автор Л. Хартли, бывший сотрудник госдепартамента, с грубой бесцеремонностью изложил расчеты и надежды, которые вынашивали наиболее агрессивные круги монополистического капитала США в связи с приближением нового мирового конфликта. «Мы можем легко создать для себя американскую империю, управляемую из Вашингтона, и направить всемирное развитие по пути установления нашего мирового господства, основанного на американских долларах, линкорах и бомбардировщиках».

Характерные признания относительно политики, проводившейся американской дипломатией в Европе в этот период, сделал в своих мемуарах Э. Бенеш: «Посол Соединенных Штатов в Лондоне Джозеф Кеннеди последовательно и безоговорочно поддерживал и защищал чемберленовскую политику умиротворения. Чемберлен неоднократно опирался на его поддержку... Посол Соединенных Штатов в Париже Уильям Буллит, хотя вначале и не высказывался столь открыто, как Кеннеди, за политику умиротворения, потом развернул в этом направлении активную деятельность. Его отношение к нам во время сентябрьского кризиса 1938 года было целиком отрицательным, и он этого не скрывал. Даладье неоднократно указывал, что проводимая им политика умиротворения находилась в соответствии с позицией самих Соединенных Штатов». — Прим. ред.

21

Коммунистическая партия Чехословакии от имени народа требовала от правительства твердой защиты интересов республики. «То, что нам советуют сейчас из Лондона, по своим последствиям не меньше того, что можно было бы требовать от Чехословакии в случае проигранной войны, — говорил Клемент Готвальд 19 сентября 1939 года в Постоянном комитете Национального собрания. — Мы знаем, что Советский Союз не будет колебаться при выполнении договорных обязательств. Если же на нас нападут, мы будем защищаться. Если же мы будем защищаться, мы не останемся в одиночестве». (К. G о t v а 1 d. Spisy, t. VIII, 1937—1938. Praha, 1953, str. 252—253.) —Прим. ped.

22

По-видимому, в данном случае автор имеет в виду тот факт, что правительство Чехословакии не обратилось к Советскому Союзу с просьбой о помощи, так как запрос о позиции Советского Союза в случае германской агрессии против Чехословакии был формально сделан Бенешем 19 сентября и на следующий день он получил на него исчерпывающий ответ. — Прим. ред.

23

Русские также привели в готовность свой военно-морской флот — факт, который старается забыть большинство английских историков. — Прим. авт.

24

Эта разведывательная информация была совершенно правильной.— Прим. авт.

25

Англичане и даже некоторые французские деятели всегда исходили из предположения, что немецкая армия легко расправится с чехословацкими оборонительными силами. Само немецкое командование никогда не разделяло такого мнения западных держав.— Прим. авт.

26

Руководитель района и член чешского сената от судетских немцев. — Прим. авт.

27

Имеется в виду заявление Советского правительства правительству Польши от 23 сентября 1938 года в связи с сосредоточением войск у границ Чехословакии. В заявлении содержалось предупреждение тогдашнему реакционному польскому правительству, что в случае, если бы польские войска вторглись в пределы Чехословакии, СССР считал бы это актом агрессии и денонсировал бы без дальнейшего предупреждения пакт о ненападении с Польшей. (Новые документы из истории Мюнхена. М., 1958, сгр. 132—133.)—Прим. ред.

28

Впоследствии Бенеш с горечью писал, что польский ультиматум «был почти идентичен ультиматуму, который Гитлер направил самому Беку спустя год в связи с решением данцигского вопроса. Это очень характерно. Пожалуй, основное различие заключалось в том, что ультиматум польского правительства Чехословакии давал срок только двенадцать часов». Немцы в своем ультиматуме давали полякам два дня. — Прим. авт.

29

Даладье резко ответил на притязания итальянской пропаганды на Ниццу, Корсику И Тунис. — Прим. авт.

30

Как и их коллеги в Белом доме, эти корреспонденцы часто конфиденциально получают здесь такую информацию от министров или премьер-министра, которая раскрывает смысл тех или иных шагов правительства или которую нужно опубликовать без ссылки на источники. — Прим. авт.

31

8 мая 1924 года правители Франции, Великобритании, Италии и Японии подписали в Париже Клайпедскую (Мемельскую) конвенцию, разработанную комиссией Совета Лиги Наций, согласно которой Клайпедская область признавалась составной частью Литвы. В марте 1939 года фашистская Германия оккупировала Клайпеду, навязав правительству Литвы договор о передаче Клайпеды Германии. Правительства Англии и Франции молча согласились с этим актом агрессии, не заявив даже протеста Германии, хотя под Клайпедской конвенцией стояли их подписи. Клаийеда была освобождена от немецко-фашистских оккупантов в 1944 году; ■=— Пр им. ред.

32

Как утверждает румынский историк, в инструкциях, на основании которых действовал Тилеа, и в его собственных записях состоявшихся бесед нет никаких ссылок на немецкий ультиматум. Однако, как указывает автор курса Международной истории Лондонского университета Уатт, Тилеа «имел инструкции предпринять все возможное, чтобы добиться позитивной политики Англии в Юго-Восточной Европе, и он действительно сообщил англичанам, что у его правительства имеются основания опасаться стать следующей жертвой германской агрессии». Далее Уатт отмечает, что «трудно усмотреть какие-либо следы немецкого ультиматума в немецких записях переговоров (Вольтата)», и делает такой вывод: «...Он (Тилеа) одурачил все английское правительство». — Прим. авт.

33

Антико ми нтерновский пакт был заключен в Берлине 25 ноября 1936 года между Германией и Японией. Согласно опубликованному в то время тексту пакта его участники обязались информировать друг друга о деятельности Коммунистического интер

34

национала и вести против него совместную борьбу. Основное содержание пакта было изложено в подписанном одновременно германо-японском секретном соглашении, в котором указывалось, что в случае конфликта одного из участников пакта с СССР они

35

«должны немедленно обсудить меры, необходимые для защиты их общих интересов». Участники соглашения обязались «без взаимного согласия не заключать с СССР каких-либо политических договоров, которые противоречили бы духу настоящего соглаше

36

ния». (Akten zur deutschen auswartingen Politic 1918—1945, Serie D,

37

Bd. I, Baden-Baden, 1951. S. 600.)

38

ноября 1937 года к антикоминтерновскому пакту присоединилась Италия, 24 февраля 1939 года — Венгрия, 27 марта 1939 года — франкистская Испания. Впоследствии к нему присоединился также ряд других государств — союзников Германии и Японии во второй мировой войне. — Прим. ред.

39

Автор книги тенденциозно и неправильно излагает события. Оказав поддержку Германии в захвате Чехословакии, фашистская Италия поставила перед гитлеровским правительством вопрос о соответствующей компенсации, желая получить услугу за услугу. Она настаивала на том, чтобы немецкие фашисты помогли ей осуществить давно задуманную агрессию против Албании. 17 марта 1939 года германский посол в Риме Макензен заявил, что Германия согласна оказать поддержку Италии в захвате Албании.

Итальянское вторжение в Албанию явно нарушало подписанное в 1937 году соглашение между Англией и Италией, по которому обе державы обязались сохранять статус-кво на Средиземном море. Казалось бы, такое нарушение должно побудить Англию принять ответные меры, однако правительство Великобритании предпочло умыть руки. Накануне захвата Албании Чемберлен информировал американского посла в Лондоне о своем намерении не вмешиваться в конфликт. Правительство США ответило, что оно полностью разделяет английскую точку зрения в данном вопросе.

Албанский народ, несмотря на предательское поведение своего правительства и попустительство агрессорам со стороны Англии и США, оказал захватчикам героическое сопротивление. (История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941 — 1945 гг., т. I, Воениздат, М., 1960, стр. 158.) — Прим. ред.

40

На самом же деле даже этот кроткий протест не имел значения. Верительные грамоты Перси были подписаны 28 марта, то есть до захвата Албании, поэтому отсутствие нового титула в верительных грамотах вряд ли можно было принять за упрек. — Прим. авт.

41

Примерно в это время Гораций Вильсон получил доклад от директора Английского банка лорда Крива, назначенного ответственным за осуществление программы перевооружения английских ВВС, и вручил его Чемберлену, заметив при этом: «Если вы хотите занять решительную позицию против Гитлера, теперь можно это сделать». — Прим. авт.

42

Оценивая позицию Англии на англо-германских секретных переговорах (они тайно велись английским правительством одновременно с англо-франко-советскими переговорами в Москве) в Лондоне летом 1939- года, германский посол в Англии Дирксен отмечал в составленной им позднее записке, что инициатива этих переговоров исходила от ближайшего соратника и советника Чемберлена Вильсона, который развил программу широкого урегулирования англо-германских отношений. «Программа, — писал Дирксен, — предусматривала соглашения политического, военного и экономического характера. В политической сфере предусматривался пакт о ненападении, чтобы дать возможность англичанам постепенно отделаться от своих обязательств перед Польшей...» Иными словами это означало, что правящие круги Англии демонстрировали свой отказ от выполнения выданных гарантий в то самое время, когда еще не высохли чернила, которыми были подписаны английские гарантии Польше. Особое место наряду с пактом о ненападении отводилось пакту о невмешательстве, который должен был включать, как отмечал Дирксен в своей записке от 21 июня 1939 года, «разграничение расширенных простт ранств между великими державами, особенно между Англией и Германией».

Это было открытое предложение договориться с Германией о разделе мира и сфер влияния, решить все вопросы без Советского Союза и главным образом за счет Советского Союза. (Фальсификаторы истории. Историческая справка. Госполитиздат, М, 1948, стр. 49—55; Документы и материалы накануне второй мировой войны, т. II. Архив Дирксена (1938—1939 гг.). Госполитиздат, М., 1948, стр. 70—77, 215—216.) — Прим. ред.

43

Правительства Англии и Франции согласились на переговоры, которые они рассматривали лишь как средство давления на Германию, ибо очень скоро стало ясно, что мюнхенская поли тика не дает желаемых результатов. Фашистская Германия, завершив ири пособничестве западных держав весной 1939 года войну в Испании и захват Чехословакии, не спешила с дальней шим продвижением на Восток. Поэтому правящие круги Англии и Франции решили перейти от тактики уговаривания и поощрения Германии уступками к тактике запугивания. Они считали, что угроза союза Англии и Франции с СССР заставит Германию пойти на соглашение с западными державами. Согласие Англии и Франции на переговоры с Советским Союзом явилось изменением формы, но отнюдь не сути их политики. (История Коммунистической партии Советского Союза, т. 5, книга первая. Политиздат, М., 1970, стр. 69—73.)—Прим. ред.

44

В этом проекте важным было следующее предложение: «Франция, Англия и СССР обязуются немедленно оказать друг другу полную эффективную помощь, если одна из этих стран окажется вовлеченной в войну с европейской державой в результате... агрессии со стороны этой державы против Бельгии, Греции, Турции, Румынии, Польши, Латвии, Эстонии и Финляндии, которых Англия, Франция и СССР согласились защищать от агрессии». — Прим. авт.

45

Стрэнг не приводит истинных причин колебаний Англии. Подписание такого договора дало бы Советскому Союзу, как и Франции и Англии, право определять, когда Германия действовала как агрессор. Англичане предоставили такое право- Польше, однако с точки зрения Чемберлена о предоставлении его России не могло быть речи. — Прим. авт.

46

Советская позиция по этим вопросам ясно изложена в памятной записке от 16 июня 1939 года, врученной Народным комиссаром иностранных дел СССР послам Англии и Франции в СССР. (СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны. Политиздат, М., 1971, стр. 451—453.) — Прим. ред.

47

Немцам при проезде через «польский коридор» в дневное время требовались польские транзитные визы, однако при проезде в опечатанных вагонах ночьео виз не требовалось. — Прим. авт.

48

Эмиль — псевдоним Гитлера, которым пользовался абвер при упоминании о нем. — Прим. авт.

1 Любопытно, что Гитлера преследовала навязчивая мысль о кастрации, и он все время требовал публикации в нацистской прессе «сообщений о кастрации», когда пропагандистская кампания достигала наивысшего накала. Возможно, объяснение этому следует искать в его личных качествах: хотя никто точно не знает, но ходили слухи, что он был импотентом. — Прим. авт.

1 На самом деле немецкие войска на Западе были значительно слабее: самое большее — двадцать дивизий. — Прим. авт.

49

Переговоры открылись обсуждением процедурных вопросов, по которым были приняты согласованные решения. Начало переговоров военных миссий сразу же показало, что английское и французское правительства в действительности не хотели сотрудничать с СССР. Уже то обстоятельство, что этим миссиям понадобилось для прибытия в Москву 17 дней, что они состояли из второстепенных лиц, а английская делегация не имела полномочий не только на заключение военной конвенции, но и вообще на ведение переговоров, не могло не вызвать сомнений в искренности стремлений правительств Англии и Франции. Эти сомнения еще более усилились, когда выяснилось, что английская и французская военные миссии не имели даже предварительного военного плана, предусматривающего совместные операции против общего врага. Таким образом, первые же заседания военных миссий показали, что английское и французское правительства не относились серьезно к военным переговорам с СССР. Они вновь подтвердили, что Англию и Францию больше интересовали разговоры о переговорах, чем достижение реальной договоренности о сотрудничестве с Советским Союзом против фашистских агрессоров. (СССР в борьбе за мир накануне второй мировой войны, стр. 698.) —Прим. ред.

50

Премьер-министр Даладье, министр иностранных дел Боннэ, министр военно-морского флота Кампинчи, министр авиации ля Шамбр, генерал Гамелен (сухопутные силы), адмирал Дарлан (ВМС), генерал Вьюлемен (ВВС).—Прим. авт.

51

То есть позицию неуступчивости перед требованиями Германии. — Прим. авт.

52

Он не упомянул о том, что англичанам заранее были хорошо известны эти предложения Гитлера, но что англичане тоже ничего не передали полякам. — Прим. авт.

Content

Мосли Леонард Утраченное время [Как начиналась вторая мировая война]

ON BORROWED TIME

УТРАЧЕННОЕ ВРЕМЯ

ЧАСТЬ

I

ЧАСТЬ

II

ЧАСТЬ

III

ЧАСТЬ IV

ЧАСТЬ V

ЧАСТЬ VI

эпилог

1