Софи Макинтош

Синий билет

Посвящается Урсуле и Кэри

Густо-

туманное

утро.

Смутно вижу

тропу под ногами.

Отчетливо —

только себя.

Лорин Нидекер. «Линней в Лапландии» [1]

Sophie Mackintosh

BLUE TICKET

Copyright © Sophie Mackintosh, 2020

© Алякринский О., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Лотерея

1

Все началось с распределения наших судеб – словно мы были шариками в детском бильярде. Это был год полового созревания, когда девчонки начали падать в обморок и бурно расти.

Зайдя в кабинет врача в моей поликлинике, я заметила, что вся стена испещрена метками роста, похожими на следы от мух. Моя затерялась среди массы чужих.

– Выпрямись, выпрямись, – приказала врачиха. И стукнула меня по руке линейкой. – Смотри вверх! Что ты видишь?

«Пыль на обоях, доктор». Но этого я не сказала. Она делала пометки на моем теле. Мне было щекотно, и я ежилась. Она обернула тонкой тканью кончики моих больших пальцев.

– Перестань грызть ногти, – сказала она. И что-то написала у себя в журнале – может быть, «Неспособность к заботе о потомстве».

Когда мне исполнилось одиннадцать лет, отец купил мне серого мохнатого песика, чтобы я тренировала сердце. «Беги быстрее!» – кричала я ему, когда он от меня отставал. Это была любовь.

Холодный свет. Пауки выползают из серебряных паутинок в оконных рамах. Там, за пределами дома, таится моя судьба. Мы с псом бежали к ней вместе. Мне нравилось зарываться лицом в его колючий мех, хотя, наверное, у меня была аллергия на собачью шерсть. Вполне возможно, что и болела я из-за любви.

2

Надо пить побольше молока, если хочешь ускорить процесс, советовали мне опытные девчонки в туалете на переменках, пока мы втирали бальзам в обветренные губы. С ними этого еще не произошло, но они откуда-то все знали. Ешь животный и растительный жир, уверяли они. Мы открывали все краны и разбегались на уроки.

За ужином я набрала полную ложку сливочного масла и неторопливо его съела. Отец посмотрел на меня и ничего не сказал. Я зачерпнула еще ложку. Облизала ее.

«Опасайся своих желаний» – гласила надпись на стене в поликлинике. В тот год я прочитала ее раз пятьсот. Я сидела на оранжевом пластиковом стуле в коридоре и болтала ногами.

На протяжении учебного года девчонки уходили одна за другой. И никаких прощальных тортиков, никаких заявлений. Когда очередь дошла до меня, уже почти никого не осталось. В классе были только я да пара девчонок и несколько мальчишек моего возраста, мы целыми днями водили карандашами по страницам, умножая и вычитая, запоминая формулы.

Я никогда особо не верила в концепцию свободы воли. Когда мне было четырнадцать, я месяцами жила в терпеливом ожидании будущего. Я часами сидела на желтом кафельном полу в отцовской ванной, прижав колени к груди, словно надеялась одной лишь силой мысли заставить свое тело скорее повзрослеть. Мне ничего не доставляло радости, за исключением того, что каждое событие моей жизни приближало меня к взрослости, к этому ярко сияющему горизонту впереди. Казалось, чтобы его достичь, надо проплыть по реке грязи, впадающей в безбрежный океан. «Преодолей это», – написала я на обороте школьной тетрадки. Моя личная мантра. Я почувствовала себя продвинутой из-за того, что обрела мир с самой собой. Ясное дело, я ничего не знала.

Обо всем этом я поведала доктору Дж, изможденной бледной даме, в чьем кабинете была испещренная пометками стена. Содержимое наших взрослеющих мозгов было зафиксировано на пленках в ее архиве, где среди всего остального хранились истерики бесчисленного количества девочек-подростков, ожидавших своей участи.

«Чем в последнее время был занят твой ум?» – спрашивала она, и я всякий раз говорила одно и то же, а именно: «Он вообще ничем не занят», – что зачастую было чистой правдой. Я крепко спала, после школы гуляла по лесу с отцовским ружьем, ища взглядом шевелящихся в траве кроликов, правда, я никогда не стреляла, когда была одна. Меня умиляли сосновые шишки и стихи, я плавала, сколько положено, в спортивно-развлекательном центре с другими девчонками-сверстницами, а потом шла домой по унылой проселочной дороге, окаймленной зелеными кустами.

В тот год на моих бедрах появились длинные красные полосы – странно! Кожа растягивается, объяснила мне врач. Ты будешь высокая. В тот момент я ей не поверила. Когда мне выпадало свободное время, я молилась о том, чтобы поскорее пришли первые месячные. Я молилась природе, молилась мокрой траве и солнцу, чтобы это случилось. Мамин медальон ждал меня в ящике отцовского комода. Он был там не заперт, но пуст. Мама лежала в могиле на сером кладбище за городом. Ее билет, вероятно, лежал с ней в гробу. Я не спрашивала.

Отец повел меня в ресторан. Это была моя первая партия игры во взрослую жизнь, и сыграла я так себе. Черствые пустые рогалики. Три я слопала сразу. Потом приняла печальные грибочки в спагетти-карбонара за улиток и не смогла их взять в рот. «Неженка!» – обозвал меня тогда отец, немного разозлившись. Он заказал вина, и я глотнула капельку – но не более. От вина у меня защипало язык. Отец научил меня раскручивать вино в бокале и разглядывать «ножки» на стенках. Это как гадание на чайных листочках, пояснил он. Я заглянула в бокал с вином и увидела свое будущее. Оно жило на дне бутылки.

Допив все вино, отец поднял пустую бутылку и заглянул в нее одним глазом, как в телескоп. Видишь? Он засмеялся, но я не спросила, что обещает будущее.

Ей бы хотелось, чтобы ты вынула синий билет, сказал мне отец, пока мы ждали счет, но не стал уточнять. Мне не хотелось выглядеть дурой и спрашивать его, о чем это он, поэтому я кивнула. И только потом, уже в кровати, перед сном, я поняла, что он говорил о маме.

Он был слишком молод, чтобы стать отцом. По выходным к нам в дом заваливались его друзья, пили пиво и разглядывали меня. Они играли в карты, но я не знала, во что. «Раз-два, раз-два! – кричали они нараспев, выбрасывая карты на стол. – Еще по пивку!» Я лежала в темном коридоре на животе, там, где они меня не видели. Мне хотелось смотреть, но самой оставаться невидимой. Для меня это было самое главное. Хотя в четырнадцать лет этого еще не понимаешь. Но теперь-то я понимаю.

Чуть позже, в кинотеатре, я водила кончиками пальцев по краю пакета с попкорном. Рядом со мной сидел мальчишка. Я почувствовала, как он протянул руку в мою сторону, как будто плыл. Его рука двигалась в воздухе вверх и вниз, пока не коснулась меня. Рука нащупала мое плечо, потом мою грудь. Я позволила руке лежать там без движения. Фильм кончился. Рука отдернулась. Мальчишка ушел прежде, чем я успела его разглядеть.

Тогда туалет для девочек в школе уже почти всегда пустовал. Никто не оставлял краны открытыми.

Однажды я заметила, что мой серый пес раздался и стал бегать совсем медленно. Выяснилось, что это девочка. А потом она легла, и из нее стали вываливаться маленькие слепые существа, попискивающие и розовые, похожие на сердечки. Отец куда-то их дел. То ли выпустил в лес, то ли раздал по знакомым. Я решила поверить в такой вариант.

Много лет спустя, глядя на свой живот, я думала о моей собаке. Да, внутри кто-то сидел. Сомнений никаких. Я тоже буду медленно ходить. Я тоже лягу на землю. На холодную землю. Однажды голубым утром.

– Тебе надо было взять их на руки, – сказала мне одноклассница. Кроме нас в классе больше девочек не осталось. – Ты была бы им матерью. Они бы чуяли тебя по запаху и признавали только тебя.

Грустная, тонкая, как тростиночка, девочка с тревожными светлыми глазами. Мне было неприятно думать, что я такая же, но именно такой я и была. Мы обе. Она аккуратно засунула в рот небольшой сэндвич. Вернувшись домой и войдя к себе в комнату, я понюхала подмышки, чтобы почуять свой запах. Запах казался неопределенным. Так воняют любые потные подмышки. Вряд ли кто-то мог назвать этот запах домашним.

3

Настал день, когда наконец-то я обнаружила красную полоску на трусиках. В душе я тщательно помылась, наблюдая, как незнакомая мне струйка крови бежит по ногам. Из меня выпал темный желеобразный сгусток. И я бестрепетно подумала, что, наверное, сейчас умру. Но я не умерла, а надела провисевшее на двери моей спальни целый год платье из розового атласа, отороченное по нижней кромке и по вырезу белыми цветочками, с нижней юбкой, царапающей мне коленки. Оно пахло влажной затхлостью и пропиталось дешевым приторным парфюмом, которым я прилежно опрыскивала свое тело каждое утро перед школой. Я вышла в платье к отцу и крутанулась перед ним, а он достал из ящика мамин медальон и отдал мне. Но предупредил: пока не надевай.

Мы взяли такси, потому что это был особый случай, хотя ехать предстояло далеко: по извилистым улочкам соседнего городка и снова по пригороду, мимо деревянных домишек вроде нашего. Таксист достал пластиковый ящик для мороженого, в котором лежали завернутые в фольгу шоколадные сердечки. «Возьми парочку!» – настоял он, после чего поставил ящик обратно под сиденье.

– Милая девочка! – сказал он отцу, который бросил в ответ:

– Смотри за дорогой! – и улыбнулся, но как-то невесело, и потом всю оставшуюся дорогу оба не проронили ни слова.

В шоколадках были черные вишенки. Я смяла оба кусочка фольги и незаметно сунула между моим сиденьем и дверцей.

Лотерея проходила в здании, похожем на поликлинику: двухэтажное, светлого кирпича, плоская крыша. Когда мы подъехали, я увидела эмиссара, который стоял у дверей и курил, но, заметив нас, бросил окурок на дорогу. «Поздравляю», – бросил он мне и провел нас внутрь, где уже собрался народ.

Пол в зале был дощатый, обильно политый лаком, весь в царапинах от бесчисленных ног. В лаковых половицах отражались многочисленные лампы – потолочные прожекторы, лампа на столе, за которым на оранжевом пластиковом стуле сидел, скрестив ноги, мужчина в темном костюме и глядел на нас. Он смахивал на врача, но на нем не было белого халата, а на руках – резиновых перчаток. В зале на деревянной скамье сидели в рядок четыре девчонки в обычных платьях, и на груди у них были приколоты букетики цветов – у кого живых, у кого искусственных. Эти девчонки были не из моей школы. Одна была в бархатном платье, две другие в тюлевых, а четвертая, как и я, в атласном. Меня привлекла девочка в атласном. Родственная душа.

Мы выстроились друг за дружкой перед машиной, выдающей лотерейные билеты, как в магазине перед автоматом, который выплевывает талоны с номером очереди. Из динамиков на потолке звучал шлягер того года. Все было довольно торжественно. Довольно церемонно. Хотя событие было не бог весть какое важное.

Первым выкликнули мое имя. Все глазели на меня, когда я шла через весь зал к лотерейной машине в зашторенной кабинке. Я сунула руку в прорезь. Мне было немного не по себе, но я была готова к тому, что сейчас решится мое будущее. Я зажмурилась и вспомнила, как отец приложил пустую винную бутылку к глазу. Машина бесшумно выкинула мне в ладонь кусок картона. Билет был темно-кобальтового цвета.

– Мои поздравления, – сказал мне похожий на врача мужчина в темном костюме.

За мной к машине подходили другие девочки и получали свои билеты. «Почти все!» – воскликнул мужчина в конце, прочитав выданную машиной распечатку. Мы столпились и сравнили полученные билеты. Все они были синие, за исключением одного – белого. Врач и эмиссар препроводили девочку с белым билетом в отдельную комнату. Мы смотрели, как все трое прошли в темный дверной проем. Врач, вернувшись, дважды хлопнул в ладоши. «Вас пощадили», – заявил он с пугающим благодушием.

Сев за стол, эмиссар записал результаты лотереи, чтобы сообщить семьям, клиникам, важным и далеким инстанциям то, чего нам знать не полагалось. Одну за другой нас вызывали в другую комнату, не в ту, куда пошла девочка с белым билетом. Я легла на покрытую хрустящей бумагой кушетку с приподнятым изголовьем, и женщина-врач в привычном белом халате чуть ли не сочувственно попросила меня согнуть ноги в коленях. Она ввела что-то в меня, и я тотчас ощутила острую, пробежавшую по нижней части тела боль.

– Что это? – спросила я, а она ответила:

– Твой доктор все тебе объяснит, когда ты прибудешь к месту назначения.

Она сказала «когда», а не «если», и я была ей за это благодарна. Я встала и увидела, что оставила на бумажной простыне кровавую розочку.

Душевая в лотерейном доме купалась в желтом свете, в котором отчетливо виднелись жилки на моей тощей шее. Я была похожа на ощипанного цыпленка с кое-как нанесенными на веки тенями, но теперь мамин медальон висел на мне. Над раковиной висело длинное зеркало, в углу стоял плетеный стул – рядом с двумя выкрашенными в персиковый цвет душевыми кабинками. В зеркале я видела других девчонок у стены. Пальцы ног поджаты. Взгляды уперлись в потолок, потом скакнули к двери, когда в душевую вошла девочка с белым билетом, и снова уперлись в потолок. На краю раковины стоял букет засохших цветов: клочки зеленого оазиса, виднеющегося сквозь розовые гвоздики. В душевой звучала музыка из динамиков, спрятанных то ли в потолке, то ли под раковиной.

Сначала я все время смотрела на девочку с белым билетом, на ту, в атласном платье, правда, ее платье было голубым, с грязным подолом, потому что волочилось по полу. У нее были красные глаза. Меня так и подмывало схватить ее за руку и куда-нибудь убежать – например, в ближний лес, где я частенько курила с одноклассницами на переменках, позади школьной ограды из колючей проволоки, где учителя не могли нас увидеть. Но я до нее не дотронулась, а заставила себя отвести взгляд.

В душевой кабинке я некоторое время изучала нацарапанные на двери имена и даты. Я вынула английскую булавку, которая скрепляла мой фальшивый корсаж, и написала: «Калла, Синий билет», – а внизу пририсовала улыбающуюся рожицу и поставила дату. Меня захлестнула волна облегчения – так естественно и ненатужно сокращается мышца.

Итак, детей у меня не будет. И я обрадовалась. Я сама еще совсем недавно была ребенком. И мне не хотелось, чтобы еще какое-то слабенькое существо подвергалось в жизни таким же опасностям, что и я.

Я вернулась с девочками в лотерейный зал, где нас ждали родители. Там уже накрыли стол: были расставлены чайники и кофейники, печенье и тонкие сэндвичи на фарфоровых тарелках, рядом лежали салфетки в пачках. Врач, отвечавший за сегодняшнее мероприятие, стоял перед группой родителей с таким видом, будто он выступал с речью, а мы прервали его на полуслове. Может быть, так оно и было. Мамы улыбались. Отцы стояли с угрюмыми лицами. Эмиссар раздал всем нам по бутылке воды, компасу и сэндвичу, завернутому в салфетку. Нам не позволили самим выбрать себе сэндвич. Как я заметила, бутылка, которую получила девочка-белобилетница, была объемнее остальных, и кроме того, ей вручили целых два сэндвича. Все происходило прямо здесь: наши жизненные пути стремительно расходились, нельзя было терять ни минуты.

– А теперь уходите, – сказал нам врач. – Куда хотите. Уезжайте куда угодно, только уезжайте отсюда. Мои поздравления!

Я поймала взгляд отца. У меня уже был на примете один город. Он внимательно посмотрел на меня и кивнул.

Мы вышли на улицу. Стемнело, похолодало. Взрослые остались в освещенном зале у стола с чаем, кофе и закусками, чтобы переговорить с врачом. Кто-то из нас еще мог повидаться с родителями, а кто-то нет. Некоторые девчонки, стоило нам выйти наружу, остановились как вкопанные. Они не знали, куда идти. Неопытные и перепуганные, как фавны, которых я видела на деревьях в сумерках. А девочка-белобилетница решительно зашагала в лес, и на атласе ее платья играли отблески наших фонариков, пока она не исчезла во тьме. Мы с ней были не такие уж и разные.

Я положила компас на ладонь. Север или юг, восток или запад. Магнитная стрелочка заметалась под стеклом, освещенная лучиками лунного света. Я знала, что смогу доказать самой себе, что способна на нечто большее помимо обкусанных ногтей и затхлого запаха душевой, помимо мальчиков, шарящих руками в темноте в поисках того, что я была бы и рада им дать, если бы имела. Впереди меня ждала моя жизнь. И теперь, когда ее очертания отчетливо вырисовались, мне надо было бежать к ней навстречу.

Кое-кто из девчонок пошел за мной следом по виднеющейся в полумраке дороге. Я слышала за спиной их шаги и шагала быстрее, не желая, чтобы они ко мне приближались. Одна девочка расплакалась и стала звать маму, но мать к ней не придет. Никто не придет.

4

Вот как твоя жизнь становится данностью – предначертанной и неизменной. Она стала вещью, которая на самом деле тебе не принадлежит, и желать себе иной жизни было в лучшем случае заблуждением, а в худшем – предательством.

Синий билет: нельзя недооценивать избавление от решения, которого ты лишена.

Синий билет: у меня не было материнского инстинкта. Кто-то, кто знал меня лучше, решил, что мне он не нужен.

Синий билет: у меня некий дефект мозга, тела или души, или что-то в таком роде. Это некий недостаток, который нельзя передавать потомству. Это теплое чувство мне не дано.

Синий билет: моя жизнь драгоценна сама по себе. И ею нельзя рисковать.

Синий билет: кто-то называл это благородной жертвой. А кто-то благодатью.

Всякий раз, когда я задумывалась о своей судьбе, она наполнялась новым смыслом.

Это были годы сначала лихорадочные, затем исполненные покоя. Они отсчитывались с неизбежностью метронома, какие-то были тоскливы, какие-то увлекательны. События в жизни женщины, вытянувшей синий билет, происходили совсем не так, как в жизни белобилетницы. Дух приключений. А на практике жизнь казалась мельче, чем ее обещанный безграничный простор. В ночной тьме я стояла на своей кухне, курила, наблюдая, как одно за другим гаснут окна соседских домов. Я уже не просила мужчин в возрасте моего отца ударить меня по лицу или остаться со мной три ночи кряду. Я вела тихую жизнь. И мои импульсы не всегда были неуправляемыми, как могло показаться со стороны. Но теперь я знала точно, какие из них доставят мне радость, а какие нет.

Иногда я понимала, что есть места, куда мне лучше не ходить. И тем сильнее мне хотелось туда. А кто бы не захотел, скажи ему или ей, что туда нельзя? Последним запретом было материнство; иначе говоря, дар любить и быть любимой. Это было для меня единственным табу.

Я хочу! В этом чувстве присутствовала чистота, которой были лишены другие ощущения, и простота, даже при том, что оно оставалось самой сложной вещью в мире.

Иногда я упрямо шла на поиски беды. Иногда я заходила в бар на другом конце города и заказывала себе стакан за стаканом, глядя в упор на кого-то до тех пор, пока он не поднимал на меня глаза, после чего и начинался танец, далеко не изящный, но исполненный своей грубоватой динамики. Эти ритуалы имели для меня большое значение. Они формировали мой объект желания, помогали мне нащупать его острые углы и скрытые изломы. И все же я не могла вполне ощутить его форму, он утекал сквозь пальцы, как вода.

«Выбор – это иллюзия», – сообщила мне женщина, с которой я однажды столкнулась в туалете бара, где она подправляла помаду на губах. «Вы никогда не задумывались о том, насколько все в нашей жизни бесполезно?»

Вообще-то я ей ничего не сказала. Но у меня и сейчас такое лицо, что незнакомые люди испытывают желание заговорить со мной, пожаловаться или исповедаться, точно знают меня тысячу лет. Та женщина была куда красивее, чем я. Волосы плотно облегали ее лицо, а губная помада была цвета темной крови. Может быть, она была сильно пьяна, а может, она была эмиссаром с заданием показать всем нам, как выглядит и что чувствует добропорядочная женщина с синим билетом, и как можно на полную катушку наслаждаться уготованной тебе жизнью. Я точно не знала, так ли действуют эмиссары, но свои подозрения на этот счет у меня были. В любом случае мне захотелось ее расцеловать, потому что тогда я все еще верила в красоту и хотела заразиться ее добрым к себе отношением, потому что я и сама напилась, и еще потому, что никогда не была ничем удовлетворена.

Я стала встречать такой тип женщин везде, стоило мне начать присматриваться. Я и себя причисляла к этому типу, и в один прекрасный день все они стали казаться мне тайными агентами, которым поручено избавить род человеческий от независимости, удовольствий и возможностей для самореализации. «Это же прекрасно!» – хором кричали они, столпившись в курительных комнатах баров, сидя в одиночестве за ресторанными столиками, высовываясь из автомобилей и вагонов, приподнимаясь в кроватях, многие в элегантных костюмах или иной униформе, призванной подтвердить их значимость. Они совершали впечатляющие поступки и тратили время, гоняясь за стоящими наслаждениями, и я была сродни им, и эта наша близость иногда порождала у меня ощущение, будто я птичка из их милой стаи, мчащейся сквозь горячую пустоту неба, и мне было хорошо, и это было прекрасное, чудесное ощущение, оно было и впрямь прекрасным, и со мной теперь явно что-то происходило, и я наконец поняла, что не могу этому воспрепятствовать.

Ну, что плохого в исследовании жизни, оправдывала я себя. Я просто не боюсь своих желаний. Мне всегда хотелось чего-то большего, я считала, что это, в сущности, очень хорошее качество, и даже если тебе невдомек, куда тебя могут завести твои желания, послушное подчинение им может иметь могучий просветительский смысл. По меньшей мере, доставить удовольствие.

(Ты что, хочешь умереть? Этот вопрос врачи задавали мне много лет подряд. Не всегда, отвечала я. Вообще-то нет.)

Иногда мне снилось, что меня заперли в темной комнате без окон и дверей, откуда было не выйти, и я ощущала жуткую боль в районе грудины, под мышцами и костями, и эта боль была частью меня, хотя и вызывала во мне отторжение и страх.

Много лет назад я увидела нечто, чего, как мне казалось, я не должна была видеть. Девочку с белым билетом на заднем сиденье автомобиля, за рулем которого сидел эмиссар: они ехали прочь от лотерейного дома. Она слегка опустила стекло и прижала лицо к образовавшейся щели. Вид у нее был несчастный, хотя вряд ли она стала жертвой похищения. Она находилась под защитой. Я даже захотела взмахнуть рукой, остановить машину и спросить, можно ли мне внутрь. Я боялась, что пропустила какое-то жизненно важное указание, и глядела на плавные очертания мчащегося по дороге автомобиля, пока он не скрылся из виду.

Но это же нечестно. Иногда я выходила из приснившейся мне темной комнаты с такими словами на губах, как будто я повторяла их снова и снова. Это же нечестно.

Когда я подумывала о том, чтобы спалить свою жизнь дотла, а такие мысли приходили мне в голову все чаще и чаще, я гадала, есть ли на свете другие женщины с белыми билетами, которые тоже мечтали разрушить до основания свою жизнь. Быть одинокой и никому не видимой и считать это блаженством – потому что в этом было некое блаженство, – я еще могла видеть в этом блаженство как бы со стороны, словно оно осталось там, где я его бросила, и его свет теперь был далек от меня и недостижим.

Но вместо него пришли желания настолько чуждые, что впору было лишь предположить, что они долгое время таились во мне, как глубоко засевшие занозы или осколки снаряда, ждущие выхода наружу. Желания, с которыми мне никогда не приходилось иметь дело. Например: держать на руках мягкое существо с огромными глазами или мурлыкать песенку без слов. В супермаркете я хватала с полки трехкилограммовый мешок сахара и начинала его убаюкивать, потом поспешно клала на место.

Я часто представляла себе шевелящиеся пальчики младенцев или думала о горячем молоке. Я думала о том, как кто-то каждый день возвращается к тебе домой, о том, что ты в ком-то нуждаешься и что кто-то нуждается в тебе. Я открывала бутылку красного вина в точности как отец, а потом открывала свой медальон, смотрела на синеву спрятанного внутри билета и упрямо думала: он же белый!

Я не могла отделаться от мысли, что где-то допустили ошибку, и на самом деле дарованная мне жизнь не была моей. Дорогой, по которой я не пошла. Точнее, дорогой, для меня закрытой.

Но я не могла рассказать об этом доктору А. Я не могла узнать у него, кто принимал решение, кто стоял за лотерейной машиной тогда, много лет назад, и судороги от тех моих первых месячных скручивали мне живот, точно это был мокрый носок.

Мне не у кого было спросить. Я оставалась наедине со своим желанием – волокнистым и тягучим, словно бобовый стручок: я встречалась с этим желанием по ночам, когда лишь луна сияла в окне, и единственная жизненная стезя, которую я перед собой видела, была для меня под строжайшим запретом.

А я так ее хотела, хотела, хотела!

Дома

1

Через восемнадцать лет после лотереи. Я дома, стою в молочно-белой ванной, бесстрашно глядя на себя в зеркало. На полу под раковиной стоит бутылка водки из морозилки, стакан, пинцет и маленькие плоскогубцы. На стакан насажена долька лайма. На мне только нижнее белье – белый хлопковый бюстгальтер и трусики, прилипшие к моему вспотевшему телу. Я снова наполнила водкой стакан и сунула в рот сложенную фланелевую тряпочку, чтобы стиснуть ее зубами. Я села на корточки, осторожно засунула руку внутрь своего тела и сжала зубы. Меня всегда изумляло, в какие немыслимые стороны мозг может приказать телу двигаться. Порой это казалось просто невозможным, что мозг и тело могут действовать настолько рассогласованно, но доказательство тому можно было найти повсюду.

Долгие недели внутри меня жило это новое темное чувство. Словно это был странный хищный призрак, из-за которого меня постоянно мучила головная боль, сжимавшая виски, и даже прописанная доктором А микстура – три капельки под язык – не спасала. Поначалу возникшее во мне желание мало чем отличалось от прочих моих желаний, поэтому я не видела ничего плохого в том, чтобы лелеять его в себе. Я давно привыкла к инстинктивным желаниям, но это отличалось от них. Я и не знала, что способна так тосковать, так горевать. Стоя в ванной, засунув в себя пальцы, я понимала, что поддаюсь этому желанию, допускаю его в еще не исследованные закоулки своего естества. И оно влекло меня туда, откуда мне больше не будет возврата, и я принимала его, немного с опаской, но в общем с восторгом, словно собиралась прыгнуть в безбрежное море.

Кончиками пальцев я нащупала металлическую спираль и кусочек своей плоти. Меня охватило ощущение какой-то всеобъемлющей неправильности, похожее на удар током, и я поняла, что мне нужен пинцет. О, пожалуйста, пожалуйста, взмолилась я безмолвно, умоляя нечто, взывая к силам, в какие не верила. Фланелевая тряпка пропиталась моей слюной. Я предприняла третью попытку – на сей раз с помощью плоскогубцев, которыми я пользовалась дома для мелкого ремонта. Я брала их в руки, когда чинила сломанную раковину или чтобы завинтить разболтавшийся шуруп. Теперь я чинила себя. Я была где-то в другом месте. А внутри меня что-то разболталось, и я дернулась. Моя рука скользнула. Я выдернула спираль наружу, она была крошечная, как грудная косточка у птицы. Когда я кинула ее на пол, кровь разбрызгалась по белому кафелю. Я выпила еще водки, теперь уже просто прижав горлышко ко рту, и у меня свело желудок. Спокойно, спокойно, приказала я своему телу, точно оно было норовистой лошадью. Все само худшее уже позади.

2

До этого я пять лет подряд посещала доктора А. Однажды я пришла к нему на прием, а он сидел в своем кресле и раскачивался взад-вперед так, словно никогда с него и не вставал. Никто не мог мне объяснить, куда подевался мой прежний врач. Доктор А был уже моим третьим врачом – и, по правде сказать, самым любимым.

– Врач – он тебе как мать, – сообщил мне доктор А. в нашу первую встречу, а я рассмеялась, потому что его слова показались мне абсурдными, но и справедливыми.

– Чтоб вы знали, – заявила я ему тогда, – я вам буду как дочь.

Доктор А. умел слушать, но не боялся говорить. Иногда мне хотелось, чтобы он все же боялся говорить. «Это для твоего же блага», – заметил как-то он. Это для твоего же блага – слушать вещи, которые ты не хочешь слышать. Он наполнял пробирки моей кровью, непонятно для чего, и внимательно следил за меняющимися показаниями моего веса и кровяного давления. Он кивал и выписывал мне лекарства на желтых листочках, которые я либо сохраняла, либо скатывала в шарики и засовывала глубоко под скомканные салфетки в мусорных корзинах в туалете поликлиники – в зависимости от своего настроения в тот день. Иногда я просила его выписать мне какие-то определенные таблетки, но он всегда отказывал, приговаривая: «Ага, сейчас!» Если уж тебе что-то надо, следует идти не напролом, а в обход. Чтобы его обдурить, приходилось выдумывать симптомы.

– А, ты хочешь зелененькие! – говорил он, постукивая ручкой по блокноту так, словно хотел меня проткнуть. У него были очень красивые руки, хотя я старалась этого не замечать. Мне просто не хотелось слишком зацикливаться на такого рода чувствах, но, когда он подходил ко мне слишком близко и казался чересчур привлекательным, я вспоминала, что пациентки нередко занимаются сексом со своими врачами ради благоприятного диагноза или же потому, что больше не в силах устоять перед их прикосновениями. Прикосновение, должна признать, и впрямь очень соблазнительное действие, хотя я горжусь тем, что ни разу не спала со своим врачом.

Впрочем, доктор А вообще мало занимал мои мысли. Он был частью привычной жизни, вроде утренней пробежки по нашему парку, где я обычно обгоняла более медлительных бегунов. Другие женщины, как и я, были одеты в нейлоновые велосипедки, и медальоны колотились о грудную клетку, оберегавшую наши сердца. Иногда мы здоровались, но в основном молчали. Мы жили далеко от центра города, окольцованные множеством дорог. Когда я туда переехала, мне поначалу было трудно спать из-за проезжающих машин, но потом их несмолкаемое урчание стало для меня привычным фоном, и я всегда спала с распахнутыми окнами.

После ежедневной пробежки я совершала долгую пешую прогулку к лаборатории, где работала, мой лабораторный халатик лежал свернутым в рюкзаке. Сознание того, что я каждый день направляюсь к месту, где царит абсолютная предсказуемость, вселяло в меня спокойствие. По дороге на работу я выкуривала ровно две сигареты и пила кофе из белой керамической фляжки. По мере моего продвижения к центру города людей вокруг становилось все больше, меня окружали спешащие мужчины и женщины, которые тоже курили и тоже пили кофе из фляжек. Подходя к зданию лаборатории, я тушила вторую сигарету о каменную стену и стягивала волосы на затылке эластичной резинкой, дважды оборачивая ее вокруг хвостика. Тебе не обязательно туда входить, уговаривала я себя ласково, но, разумеется, всегда входила.

3

По пятницам, когда вся запланированная на неделю работа была выполнена, опасные химикаты заперты в шкафах, наши руководители выставляли темные винные бутылки. Сидя на протертых от пятен скамейках и болтая ногами, мы пили вино из плотных пластиковых стаканчиков, на их стенках бликовал свет. Это было мое любимое время суток и недели. Мы ждали этой минуты весь день. Вино было для нас питательным, как суп, темный и терпкий, и я с первого глотка чувствовала, насколько оно мне полезно, укрепляет мои мышцы, распаляет или усмиряет мой непокорный дух.

В туалете мы переоделись в повседневную одежду. Мои лосины уже были сморщенные. Они всегда были сморщенные. Кафельная плитка в туалете была темно-зеленого цвета с белой каемкой, лампы светили тускло. Глядя на свои отражения, пляшущие в длинном зеркале над раковиной из нержавеющей стали, мы уже представляли себя дочерями ночной тьмы. В маленьком окошке под потолком виднелся кусочек неба – чистый ультрамарин, быстро темнеющий.

Подростковая пора миновала. Для нас с отрочеством было покончено. Но мы не тосковали по этой поре. Теперь с нами могло произойти все что угодно. Мы рисовали в своем воображении тусовки по всему городу, новых знакомых, с кем нам суждено было встретиться: они дожидались нас под ярким светом уличных огней там, где мы меньше всего надеялись их увидеть. Если ты была синебилетницей, твоя жизнь могла измениться в любое мгновение, ты сама могла ее изменить в любой момент, и нас переполняли то спокойствие, то тревога по поводу возможностей, таящихся в такой свободе.

Уложив волосы, мы помогали друг другу нанести макияж, мы пускали по кругу тюбик губной помады, как сигарету, а потом угощали друг друга настоящими сигаретами и шли по барам, по дороге прикладываясь по очереди к бутылке вина. Я прижимала бутылку ко рту, высоко задирая ее к небу, и отпивала глоток. Вино стекало по подбородку, и я пальцами отирала винные струйки. Мне нравился этот ритуал: нравилось ощущать винную пленку на губах, запах лака для волос, нравилось зачесывать наверх волосы и распылять спреем парфюм на шею. Мне даже нравилось, как иногда, когда мы уже подходили к бару, тротуар под ногами вдруг вздымался к небу, а мои подружки хлопотливо поднимали меня на ноги – коленка разбита в кровь и вечные синяки на голенях. Ни слова осуждения. Просто меня возвращали в вертикальное положение, как тому и следовало быть.

В третьем баре, куда мы зашли, я увидела мужчину, который пил пиво из стакана без логотипа. Он был на целую голову выше меня – это первое, что бросилось мне в глаза, а потом уж я заметила его широкие, чуть покатые плечи в черной куртке – плечи покладистого мужчины, который как будто интуитивно чувствовал, какое пространство занимает его крупное тело, но не робел из-за этого: по всему было видно, что он идет по жизни не бездумно. Этот сойдет, подумала я.

Мои спутницы куда-то подевались. Мы с ним пили коктейли медового цвета, от которых сумрак бара наполнялся уютным теплом. Его звали Р, и он был старше меня, но ненамного. Он щедро расплатился за выпивку. Белая рубашка, пачка банкнот в заднем кармане брюк. Трудно было преодолеть искушение дотронуться до него. Чуть позже, уже переместившись за столик в углу, когда мы оба были жутко пьяные, я показала ему, только на секунду, свой синий билет, спрятанный в медальоне. Раскрыла и снова закрыла, словно голодный рот. Кое-кто из мужчин опешил бы, но только не он. Он вращал между пальцев картонную подставку под пивной стакан.

– Ну и хорошо, – произнес он. – Это по мне.

Я залила золотистого напитка в рот, чтобы не дать себе сболтнуть какую-нибудь глупость. Он положил мне ладонь на колено и не убрал. Во мне вспыхнуло жгучее желание, даже сердце на мгновение остановилось. Все мои сослуживицы уже ушли, а я и не заметила. Мы вышли из бара, он затащил меня в темный угол и навис надо мной. Он поцеловал меня в губы, а я схватила его за ремень и привлекла к себе на секунду-другую, потом оттолкнула, положив обе ладони ему на грудь, после чего помчалась по омытой дождем улице к железнодорожной станции, возбужденная, охваченная темным чувством, не оборачиваясь, хотя я знала, что он глядит мне вслед.

Это темное чувство клокотало в моем теле, бурлило, как кипящая жидкость, вроде лужи крови или черной смолы. Меня обуяла яростная радость – вот так я бы описала это чувство. Дожидаясь своей электрички, я рыдала, но мне не было грустно.

Вагон был ярко освещен, и кроме меня в нем ехала еще одна женщина, с рыжими волосами, в длинной юбке, с розовыми пятнами на щеках; она посмотрела на меня в упор, потом встала и прошла в дальний конец вагона, чтобы отсесть подальше. И я подумала, что, должно быть, ей внушила отвращение моя внутренняя слабость, которую она интуитивно уловила и которой не захотела заразиться. А может быть, она была, как и я, пьяна и, оказавшись в вагоне, просто захотела побыть одна.

Я встретила собственный взгляд в темном окне, когда поезд въехал в туннель: лицо осунувшееся и бледное, волосы всклокочены. Едва войдя в квартиру, я прямиком прошла в спальню и, не раздеваясь, рухнула на кровать. Во рту я ощущала тяжелый вкус алкоголя. И я точно знала, что я за женщина, какого рода я женщина, и мне больше не хотелось быть такой – от кого люди шарахаются в вагоне электрички и кто позволяет незнакомым мужчинам себя целовать, грубо, похотливо, в темном углу, среди коробок с пустыми бутылками из бара, я все повторяла про себя: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», точно заклинание – пока меня не сморил сон.

4

Воспоминания о более ранних периодах моей жизни не возвращались ко мне во время визитов к доктору А, даже когда он приглушал свет в кабинете и клал ладони мне на голову, словно целитель-шарлатан. А я только потела, так, что у меня начинало щипать в глазах, и кожа становилась липкой.

– Расскажи мне о своем путешествии в город, – попросил доктор А, листая свои записи. – О путешествии, с которого началась твоя жизнь.

«Ага, сейчас!» – теперь была моя очередь съехидничать.

Я никогда не рассказывала ему про это. Ни про шуршание крыльев летучих мышей – про этот звук, как будто ногтем царапают по столу, который долго стоял у меня в ушах. Ни про стайку крошечных лягушек, которые ранним утром вприпрыжку пересекали дорогу целых десять минут, и я воочию увидела, как мне в будущем предстоит выживать. Мне нужно было найти себе какую-то опору, найти ее в вещах, которые больше ни для кого не имели никакого значения. В них не было никакой тайны, до которой следовало докопаться, они не обладали никакой жизненной важностью. Они просто существовали сами по себе.

– Тебе никогда не казалось, что ты обладаешь способностью манипулировать людьми? – спросил доктор А любезным голосом, словно у меня был выбор, посещать его или нет. Он поймал мой взгляд.

– Ну а кто не обладает? – ответила я так же любезно. Такое вот между нами установилось взаимопонимание. Он снял очки.

– Мне кажется, ты психически нестабильна, – продолжал он, – ты слишком много пьешь, потому что очень несчастна. Ты же знаешь: у тела есть свои инструменты обратной связи. И тебе известно, что ты их активизируешь своими негативными действиями. Ты только все ухудшаешь. И что потом?

– Это вы мне скажите! – ответила я.

В тот день доктор А был суров. А я бы предпочла, чтобы он улыбался и проявлял снисходительность. И еще мне хотелось, чтобы он угостил меня мятными конфетками в красную полоску, которые лежали в блюде на кофейном столике. Окно было приотворено, и я слышала шум транспорта вдалеке, который нарушал неестественную тишину. Он что-то записал в своем блокноте. Я смотрела на вращающуюся кассету диктофона, фиксировавшего каждое произнесенное мной слово, все, что я за это время поведала ему в этом зеленом кабинете, и мне стало не по себе, словно меня подвесили на веревке.

– Я уже давно не ощущаю себя несчастной, – заявила я. – Мои несчастья – это кожа, которую я давно сбросила.

– Несчастье имеет циклическую природу, – заметил он. – Не позволяй себе впасть в самоуспокоенность. Ты никогда не будешь ограждена от этого. Никто не огражден.

Иногда наши сеансы напоминали мне спортивное состязание. Мне нравилось стараться его победить, хотя я и знала, что никогда не смогу. А иногда я прогибалась, точно старый матрас, когда уже больше не могла выдерживать наше единоборство.

Он взглянул на меня.

– Ты побледнела. Я могу считывать настроение по твоей коже. Подумай над тем, что говорит тебе твое тело.

Он передал мне бумажную салфетку, а я зажала ее в кулаке, позволив своим глазам наполниться слезами.

– Вот и хорошо, – кивнул он. – Выдави все это из себя.

Он дал мне листок бумаги.

– Увидимся в четверг.

Прием был закончен, я чуть не бегом бросилась к машине и, оказавшись внутри в полной безопасности, прижалась лбом к рулю.

5

Когда я в первый раз привела Р к себе в низкий белый коттедж в пригороде, я точно знала, что все соседки будут стоять у окон и пялиться, чтобы потом при случае, когда я выйду из дома по делам или на пробежку, ткнуть меня в бок и подмигнуть. «Высокий красавчик, – скажут они мне. – А куда же делся прежний?»

Войдя на кухню, я налила в два стакана равные порции водки и сока, чтобы ускорить процесс. На края стаканов приладила бумажные зонтики для красоты. Небольшой букетик фрезий, который он мне принес, поставила в пустую водочную бутылку, предварительно ополоснув ее водой. В гостиной он снял галстук и пиджак и аккуратно повесил на спинку деревянного стула. Мне нравились его манеры, как и красивые очертания мускулистых рук, а когда он взял стакан, мне понравилась и его улыбка. Я надеялась, что все это передастся от него нашему ребенку. И эта мысль заставила мое сердце замереть от тревоги.

Мы немного поговорили о работе. Он стал расспрашивать про эксперименты, которыми я занималась, но я сказала, что это секретно, что вообще-то было ложью, но мне просто не хотелось с ним откровенничать. Он работал в одном из стеклянных небоскребов на другом конце города и жил рядом с офисом в похожем небоскребе. Начав рассказывать, чем занимается, он оживился и стал еще красивее, но я слушала его невнимательно, не хотела терять ни секунды. Я подошла ближе, села к нему на колени и поцеловала.

– Ого! – выдохнул он, обняв меня.

Я налила нам по второй, и мы отнесли стаканы в спальню. Он стал действовать одновременно деловито и обольстительно: расстегнув на мне платье и стянув его с меня, окинул оценивающим взглядом мою фигуру, потом, прежде чем дело зашло слишком далеко, вынул из бумажника презерватив в серебристом пакетике и положил его на столик рядом с кроватью.

– Это тебе не нужно, – заметила я.

– Нужно, нужно, – великодушно возразил он, снимая рубашку.

Я немного боялась, что он каким-то образом почует таящееся во мне темное чувство. Иногда, перед тем как уснуть, я клала руки себе на живот и ощущала, как глубоко внутри что-то пульсирует, и это было, в чем я не сомневалась, осязаемым проявлением моего темного чувства, но когда я тайком прочитала об этом какие-то статьи, оказалось, что просто там пульсирует артерия, по которой бежала живительная кровь.

Я старалась держаться целомудренной скромницей, но это было невозможно. Я ничего не могла с собой поделать: меня обуревало вожделение. Пару раз, когда он целовал меня в висок, я ощущала опасность возникновения теплоты, душевной близости, а мне этого совсем не хотелось, потому что я знала: если мне это придется по вкусу, сразу же возникнут непреодолимые проблемы. Он остался на ночь, и второй раз уже не вспомнил о презервативе, как и в третий раз, утром. Акт был энергичный, вроде аэробики. После я ощущала себя непривычно здоровой, а вовсе не стыдливо униженной, мое тело неслышно пело. Он ушел рано, и я его не удерживала, меня это устраивало.

Но после его ухода я не стала собираться на работу, а наполнила мукой носок и стала его гладить, чтобы почувствовать вес и форму детской ножки. Я никогда в жизни не прикасалась к детской ножке, но мое сердце прекрасно знало это ощущение. Я же видела фотографии.

Я лежала ничком на кафельном полу ванной, и меня терзала запретная мысль о желании умереть, хотя я не была уверена, правда ли мне этого хочется. Правда и ложь перестали быть для меня противоположностями. Мое тело теперь говорило со мной на языке, которого я до сих пор не слышала.

Помимо своей воли я понимала: желать, чтобы зыбкое пламя твоей жизни сотворило нечто иное, чем то, что тебе положено, – немыслимо, но, тем не менее, вот же я тут, и я это делаю! Я не знала, как поступали с нелегально забеременевшими женщинами, хотя и допускала, что таких немало, и я не единственная. Интересно: материнство можно запретить в приказном порядке и можно ли этого тебя лишить в случае обнаружения? Или это нечто такое, что надо пережить до конца, несмотря ни на что? Моя жизнь не была вопиющим примером развращенности, и мне хотелось верить, что это меня и извиняло, хотя я знала, что ничего подобного не будет. Ведь я не могла заменить свой синий билет.

Когда я пробовала на вкус фразу «Я пыталась этого не желать, но ничего не смогла с собой поделать», она звучала так приятно, что я повторяла ее снова и снова. Прошу вас, учтите, что я не была сурвивалисткой[2] или кем-то, кто инстинктивно любит жизнь и живет ее гладко. Прошу вас понять, я наделала кучу ошибок, но некоторые из них были необходимы.

– Высокий красавчик, – заметила моя соседка Айона, как только я вышла из дома. Она зашагала рядом и закурила, протянув мне пламя зажигалки, чтобы и я могла прикурить. – А куда делся прежний?

– Я его убила, Айона! – ответила я. – Он похоронен под яблоней. Можешь выкопать его, если не веришь!

Затяжка, выдох. Сколько можно остерегаться? Мое желание вырвалось наружу. Теперь надо заглянуть внутрь и посмотреть, что там. Теперь я и впрямь сожгла все мосты – что сделано, то сделано!

Она расхохоталась:

– Ну ты и гадкая девчонка!

Я согласилась. И выпустила изо рта струйку дыма.

6

Идти на водную аэробику было еще рано, поэтому я зашла в кафе спортивного центра, купила пластиковый стаканчик разведенного сока и села за столик. Отсюда я не видела занятия детской группы по плаванию: детишек свозили сюда на автобусах со всего города и из тихих пригородов, где жили женщины-белобилетницы со своими семьями. Но я слышала их душераздирающие вопли. Какая-то незнакомая женщина поймала мой взгляд и скривилась, качнув головой в сторону бассейна.

– Ну и гвалт! – укоризненно произнесла она.

– Да, – согласилась я.

– Какое счастье, что у меня этого нет, – сказала женщина и как ни в чем не бывало продолжила завтракать, уткнувшись в свой журнал. Она поднесла ко рту тост, обильно намазанный арахисовым маслом. Она казалась и впрямь счастливой. У нее была гладкая кожа, вроде бы дорогая одежда. Интересно, подумала я, как она проводит дни, где работает, что у нее за дом, к чему или к кому она привязана, благодарна ли она судьбе за свою полную свободу?

Может быть, ее жизнь такая же, как моя. До того как прийти сюда на занятие, я некоторое время работала над статьей на тему своей работы, потом навела чистоту в ванной, отдраив растворителем все, от пола до потолка, – как я люблю. Позже я планировала опуститься на четвереньки перед Р в гостиной – там, где малыш в иной реальности мог бы разбрасывать игрушки и, подняв их с пола, тащить в рот. Мы с ним будем пить вкусный вермут, и мне все равно, напьюсь я до беспамятства, до жуткого похмелья, которое испортит весь день, или нет, потому что за ним последуют другие бесчисленные дни, когда все будет зависеть только от моего выбора. Я дошла до станции электрички летящей походкой. Мое время целиком принадлежало мне, и моя жизнь была только моей жизнью.

Но теперь, под звуки детских голосов, все эта жизнь испарилась. Словно открыли клапан. Словно сработал рефлекс. Я впилась ногтями в ладони и одним махом допила сок. Но я не расплакалась – теперь я уже привыкла к вторжениям подобных мыслей перед занятиями в бассейне. Это все результат притупления чувств. Я стала безразличной. Темное чувство росло во мне, надувалось в моей груди, как воздушный шар.

Подойдя к бассейну, уже переодевшись в черный лайкровый купальник, я заметила в воде несколько ребятишек. Совсем малыши. Они хохотали на разные голоса. От запаха хлорки у меня запершило в горле. «Я кое-что забыла», – сообщила я своим одногруппницам и поспешила обратно в раздевалку, там вошла в общую душевую, присела и резко открыла вентиль, чтобы шум льющейся воды заглушил мои рыдания. Когда я успокоилась, все уже плескались в бассейне.

Спасатель, сидящий на красном стульчике, дождался, когда я войду в бассейн, после чего нажал кнопку воспроизведения на магнитофоне. Зазвучала музыка. Я подняла руки, потом развела их в стороны, потом присела под воду. Женщины выделывали пируэты рядом со мной, расплескивая воду и размеренно взмахивая руками. Оказавшись под поверхностью, я увидела вокруг себя чужие ноги. Складывалось впечатление, что я попала внутрь диковинного зверя. Когда все выпрямились и инструктор похвалил нас, вода ручейками стекала по нашим телам, и нам было холодно под высоким арочным потолком. Но мы не чувствовали себя одинокими, да мы и не были одинокими.

7

– Вера – неотъемлемое свойство нашей практики, – изрек доктор А. – Вера в то, что я знаю тебя лучше, чем ты знаешь себя.

Мне не хотелось верить доктору А по необходимости, но я испытывала некое облегчение, вверяя себя ему. Облегчение я испытывала и оттого, что на все получала разрешение; точно такое же облегчение я испытывала, зная, что в жизни мне не придется выбирать некоторые маршруты.

Как-то я ему сообщила, что хочу стать, как и он, врачом, а он только посмеялся надо мной.

– Чтобы стать врачом, – отметил он, – требуется определенный склад личности, а у тебя, при всем уважении, такого склада нет, но ведь ты и так отдаешь себе в этом отчет, правда? Например, – продолжал он, – мне сделали инъекцию, после которой мое сердце на десять секунд остановилось. Это часть моего обучения. Так что, технически говоря, я мог умереть, а потом снова вернуться к жизни.

– Чтобы вы могли ощущать свое превосходство над нами? – поинтересовалась я.

– Вообще-то, чтобы я мог понимать происходящее и помогать вам, – ответил он.

Редкий случай близости в процессе взаимодействия, имеющего целью достичь такой близости. Доктор А знал, в чем заключается моя слабость, что меня одновременно влекло к нему и отталкивало, когда он впускал меня в душу. Но я не могла ему сопротивляться.

– И что же вы там увидели? – спросила я.

– Ничего. Я словно попал в комнату с зашторенными окнами. И этого я никогда не смогу забыть. Лучше тебе в ту комнату не попадать.

– Но что, если я уже в той комнате?

По-моему, это замечание вызвало у него улыбку, но его рыжеватые усы в тот день были длиннее обычного и прикрывали рот, так что я не поняла, улыбнулся он или нет. Но вид у него был утомленный. Со стороны трудно было определить возраст доктора А, но тогда мне казалось, что ему лет сорок пять. А в следующий мой визит к нему он выглядел иначе. Иногда я сидела в машине и дожидалась, когда он выйдет из клиники, но я видела массу выходящих из дверей сотрудников, а его среди них никогда не было, даже когда становилось совсем темно.

8

Мы с Р быстро выработали график встреч. Когда я приезжала в его район на электричке или на своей машине, мы занимались сексом в его чистенькой скромной квартирке, после чего шли в ресторанчик неподалеку, где заказывали яичницу или пасту. В лифте мы не разговаривали, но изредка поглядывали друг на друга, даже обменивались улыбками, а иногда в лифте оказывался мужчина, сосед Р, и тот с ним здоровался, и мне нравилось, как звучал его голос, когда он обращался не ко мне. У меня в такие моменты создавалось впечатление, что я подслушиваю чужой телефонный разговор или читаю чужие письма. Я уже поняла, что не стану частью его мира, и смирилась с этим. Всякий раз Р щелкал суставами пальцев и, глядя в зеркальную стенку лифта, поправлял воротник. А я размышляла о том, как такие мелкие жесты постепенно, сами собой, способствуют возникновению между людьми душевной близости, хотят они того или нет. Я глядела на свое отражение. Рядом мы смотрелись очень неплохо. В ресторанчике мы ели с такой жадностью, словно многие годы жили впроголодь, и наши колени иногда соприкасались под шатким деревянным столиком.

Довольно скоро он стал относиться ко мне с меньшей обходительностью. Например, больше не заводил разговоров о презервативе. Меня это даже немного коробило, хотя в этом и состоял мой план. Было бы здорово, если бы он хотя бы притворялся, будто любит меня, даже когда он, тяжело дыша, говорил мне в постели, что я похотливая потаскуха. А я только стонала в ответ: «Еще! Еще!» Лозунг моей жизни. Я, когда хотела, могла быть очень милой.

Ко мне домой он тоже приходил. Лежа с ним в своей постели, я ощущала на его коже отметины других его женщин-синебилетниц, словно он их впитал в себя: им нравилось, как они себя с ним вели. Мне было интересно, где они все, эти его женщины, прошлые или настоящие, как они вообще попали в его объятия. Ты обязана расплачиваться по счетам за свое горе, говорила я себе всякий раз, когда он уезжал к себе. Мой дом пуст. Мои соседки еще спят в своих домах. И каждый раз я задирала ноги над головой, упирались ими в стену над изголовьем кровати. Силу гравитации не отменить. И гравитация была на моей стороне. А потом утром на стене над кроватью виднелись грязные следы ног – едва заметные, но все же, – и каждый раз они терзали мне душу, словно принадлежали моему призраку, или принадлежали мне, но в другом мире.

Как-то, ради разнообразия, мы отправились в мотель для влюбленных, которым все в городе пользовались. Это не было в полном смысле слова путешествие, потому что мотель располагался недалеко за городом. С балкона нашего номера можно было любоваться яркими городскими огнями, что мы и делали, когда выходили покурить в перерывах между сексом. Номер был выдержан в неряшливо-белых тонах, покрывала на кроватях были бледно-розовые, на фанерном изголовье нарисованы красные и синие птички. Я насчитала на одеяле три дырки от сигарет и, накрывшись им, легла на живот. Он зарылся лицом в мою шею.

– Ты симпатичная, ты красивая, – сказал он. Но это были только слова. Только звуки, вырвавшиеся у него изо рта.

Он прихватил с собой пластиковый пакет с пивом, и бутылки уютно позвякивали внутри. Мы наполнили ванну холодной водой, положили туда пивные бутылки и лед, который заказали у портье. Когда мы здорово набрались, я вынула одну бутылку, завернула ее в полотенце для рук и прижала к себе, как младенца. Он не оценил юмора, но мы пили пиво из бутылки-младенца, передавая ее друг другу, пока не осушили.

Он немного рассказал о том, как оказался в городе. Это было похоже на поход с ночевкой в палатках. Его приятели предложили ему поехать с ними. Иногда их группа задирала другие такие же группы.

– Я был из них самый высокий и самый сильный, – объяснил он. – Я уже считал себя мужчиной. Никто со мной не связывался. У нас не было лотереи, но не думай, что нам было легче. – В его голосе прозвучала уязвленная гордость. – Может быть, мы с тобой ехали по одной и той же дороге.

– Надеюсь, что нет, – заметила я, и он рассмеялся.

Уж я-то знала, чем мальчишки занимаются на этой дороге, но не стала уточнять.

Выпитое пиво избавило меня от всех запретов. Я позабыла обо всем, кроме наших тел, и стояла посреди номера на коленях, вытянув руки вперед. Я с удовольствием ощутила рассыпавшиеся по плечам волосы, избавив их от тугой резинки. Подушка была прижата к моему лицу. На шее лежала его рука, большой палец прижат к ямке под кадыком. Он вторгался в меня раз за разом. Потом вышел и кончил мне на живот, и потом не вытер меня, а включил телевизор и стал смеяться над рекламой. А я лежала на полу, дожидаясь, пока его семя высохнет на моей коже, и мне доставляло удовольствие ощущать себя нечистой.

Но потом я ласково прижала его к кровати обеими руками. Мое тело маятником двигалось взад-вперед.

– Не шевелись, – попросила я. – Лежи и не двигайся.

Лампа в абажуре с бахромой тихо дребезжала над нами. Он смачно похлопал ладонью по моей ляжке. Я подождала, пока он обмякнет, и легла рядом.

Когда он уснул, я наблюдала, как по потолку друг за другом движутся отблески фар проезжающих по дороге автомобилей, и поглаживала гладкую впадинку на моей ключице, где его пальцы впились мне в кожу слишком сильно. Это было его любимое место на моем теле, но я никак не могла понять почему, что заставляло его постоянно зажимать эту невзрачную косточку и по какой причине он выбрал именно ее среди всех костей и мышц, из которых было сделано мое тело. У меня возникла одна догадка: наверное, все дело в ее хрупкости, но мне не хотелось у него спрашивать, мне не хотелось самой разочароваться или разочаровать его, потому что я не была такой уж хрупкой, меня не надо было оберегать, я была как темный ветер, как облако пыли, несущееся по пейзажу, и никто не мог ничего сделать ради моего блага.

Я заглянула внутрь своей холодной раковины в поисках чувства вины и ничего там не обнаружила. Только свое сердце, напряженное, словно кулак. У меня были мокрые ляжки. Я вполне могла уже забеременеть. Но кто бы мог это теперь сказать.

9

Я знала, что, если забеременею, месячные прекратятся. Вот то единственное, что я смогла почерпнуть за многолетнюю взрослую жизнь, хотя и это могло быть обычным городским фольклором. Сначала месячные пришли, как обычно, в срок. Но когда настала пора очередных, была задержка на день. Потом на два, на три, на четыре. Я нервно считала дни. Десять. Одиннадцать. Это напоминало игру в прятки или ныряние под воду во время моих занятий в бассейне. Я лелеяла надежду и не имела никакой надежды. Я сохраняла безразличие. Нет, неправда. Вовсе я не сохраняла безразличие. Но и признаться, насколько сильно я этого хотела, было настолько постыдным, что даже мне было не под силу произнести это вслух. А если я и пыталась, у меня в мозгу возникали не четкие слова, а сплошной шум. Поэтому я просто считала дни. Ведь числа нельзя было ни в чем обвинить, они были простыми абстракциями.

Пятнадцать. Шестнадцать.

Моя руководительница подошла к моему столу в тот момент, когда я выдавливала из пипетки ляпис в колбу с водой. Ляпис растворился почти мгновенно.

– Лунный каустик, – сказала она. Так они его обычно называли. Очень красивое название.

– Да вы поэт! – заметила я и сдвинула защитные очки на лоб, стараясь не касаться своего лица или глаз.

Я решила заниматься химией, потому что мне это нравилось. Потому что тут всегда можно было видеть конкретный результат работы, причем заранее известный результат, поскольку сочетания разных веществ уже до тебя протестировали многократно, поскольку другие лаборанты выполняли точно такие же процедуры. Разумеется, надо было действовать осторожно, чтобы не подвергнуться заражению, действовать выверенно, потому что даже ничтожное нарушение пропорций могло загубить химический процесс, направить его не в то русло. Но мне нравилась цикличность процедур, как и сама мысль, что я запускаю некие природные процессы, и способность науки все это объяснить.

Иногда моя жизнь казалась мне неудавшимся экспериментом. Я следовала всем инструкциям, но тем не менее не стала той личностью, какой должна была стать. Наверное, думала я, все дело в биологии, ведь биология куда менее точная область знания – плохая наука, как я злорадно стала себя уверять, но лишь оттого, что она меня не удовлетворяла. Верно и то, что я не обращалась с собой так же аккуратно, как с реактивами в нашей лаборатории. В лаборатории все стояло на своих местах, все зависело от точных формулировок на этикетках, от чистоты. От безошибочного выполнения процедур и протоколов. В кабинеты имели доступ только те, кому это было дозволено.

– Ты не душа компании, да? – спросил доктор А в нашу первую или вторую встречу. Мне захотелось продемонстрировать ему, что я оскорблена, но не смогла себя заставить.

Количество дней задержки все росло. Я повторяла числа снова и снова, между экспериментами выдавливая пенистое химическое мыло и намыливая им ладони.

Двадцать. Двадцать один.

Двадцать два.

10

– Ты изменилась, – сказал мне доктор А. – Какая-то стала нервная. Как будто кто-то сообщил тебе секрет и попросил мне не говорить. Интересно, что бы это могло быть?

– Со мной все в полном порядке, – возразила я.

Он попросил меня подышать в спирометр, чтобы определить силу моих легких. Я дула в трубку, пока у меня не покраснело лицо и не закружилась голова. Он измерил мне температуру электронным градусником, который вставил в ухо и держал там, пока тот не запищал. Я молилась про себя, чтобы он не заставил меня сдать анализ крови и анализ мочи, не стал бы щупать мой живот и проводить осмотр внутренних органов.

– Похоже, все в порядке, – изрек он. – Будем наблюдать. – Он подался вперед. – Как часто в последнее время ты думала о своей семье?

– Совсем нечасто, – ответила я. – Я великолепно со всем справляюсь.

Доктор А улыбнулся.

– Ну и молодец! Только поглядите на нее: она со всем справляется!

11

А в барах, куда я заходила после работы, мое тело чувствовало себя совсем иначе. Спиртное отдавало металлическим привкусом, словно мне в стакан бросили монетку. И я быстрее пьянела. Я перешла с вина на джин с тоником, потому что считала, что хинин полезен для моего здоровья. От сигарет меня теперь подташнивало, мне было неприятно думать, что табачный дым проникает внутрь, клубится вокруг внутренних органов моего нового, ставшего вдруг таким незнакомым тела. Как-то вечером мы с коллегами разговорились о летних отпусках, и меня спросили, куда я собираюсь, а я ответила, что еще не решила. Может быть, в этом году попытаюсь оформить себе визу, сказала я, и в ту же секунду, едва произнеся эти слова, возненавидела себя за желание пройтись по опасной черте, точно кошка по карнизу.

Я заметила Р. Он помахал мне, подошел и поцеловал в щеку. Было приятно. Мы переместились в другой бар – туда, где познакомились, и сели за тот же самый столик, за которым сидели в тот первый вечер, но ни один из нас об этом не вспомнил. Может быть, он был тогда слишком пьяным, чтобы это запомнить. А может, я все это придумала. Я в отместку затеяла с ним перепалку, потому что то, что имело большое значение для меня, для него не значило ничего, но главным образом потому, что часть его сейчас была во мне буквально и росла, а он даже не догадывался.

– Почему тебе надо для всего искать какие-то подтверждения? – спросил Р в конце нашей перепалки. – Почему ты не можешь просто жить настоящим?

Но даже настоящее казалось мне слишком скользким, чтобы я могла на него полагаться. Вдруг эта перемена во мне стала невыносимой.

– Какой ты хочешь сделать свою жизнь? – спросила я, глядя на Р в упор, но не видя его.

– А что мне надо с ней делать?

– Не знаю, – отрезала я, внезапно охваченная отчаянием: мне захотелось положить голову на столик, прижаться щекой к твердой поверхности, залитой пивом. Но я сидела прямо.

– Выше нос! – бодро заметил он. – Все же отлично, радуйся!

Зазвучала его любимая песня, и он стал мотать головой в такт мелодии. Он осматривал помещение, а я осматривала его. Я вдруг испытала удивительную нежность при виде его ушей, седеющих прядей волос и того, как решительно он сжимает в руке стакан. Теперь мне все это нужно было держать в себе.

– Извини, – пробормотала я, но он не слушал.

Мои сны были ясные, четкие, словно омытые водой. В них угадывалась скрытая угроза, что, с моей точки зрения, само по себе было симптомом. Это подтверждало, что я вижу сны двух разных людей, и конечно, сны ребенка должны быть вот такими свежими и странными, цветными, словно вывешенными сохнуть, как фотоснимки на веревке.

В снах я видела себя девочкой, идущей по безлюдной дороге в город, а иногда девочкой в голубом атласном платье, идущей лесом, потом сидящей за рулем автомобиля и хранящей молчание, покуда мили исчезают под колесами. В моих снах я иногда пускалась догонять эту девочку и срывала у нее с шеи медальон. В других снах я бухалась на колени в прелую листву и воздевала руки в мольбе. Или мне снилось, как я выпрыгиваю из машины на полной скорости. Пожалуйста, молила я всякий раз, пожалуйста!

Или я оказывалась снова одна в ванной в доме отца, или в лесу, где сгребала ладонями сосновые иголки с земли, и мое тело не менялось, и мое будущее все еще таилось во всем вокруг: в деревенских запахах, в соседских домах, в кроликах, которые бились в силках.

Наутро я проснулась, и меня вырвало, хотя накануне я выпила не так уж и много, и я старалась не шуметь, чтобы не разбудить Р. Не буду торопить события, сообщила я своему отражению в зеркале. Была суббота, и я медленно шла домой пешком через весь город. В этот еще ранний час пустынные улицы казались дочиста отдраенными, вокруг не было ни звука. Небо было уродливо-розовым, и в нем отражались стеклянные небоскребы. Такое было впечатление, будто небо кровоточило. Весь мир кровоточил – а я нет.

12

– У тебя есть два способа сделать это, – произнес доктор А, узнав о случившемся. Он спросил, когда у меня была последняя менструация, и я запнулась. Он уложил меня на смотровой стол, застеленный белой бумажной простыней, и ощупал мой живот, потом выдал мне бумажный халат и попросил раздеться. Нанес на кожу липкое желе и сделал УЗИ, пройдясь от сердца по всей брюшной полости: печень, желудок, почки. Монитор был отвернут от меня. Нахмурившись, он нажимал разные кнопки и внимательно всматривался в возникающие на мониторе изображения со сканера. Рано или поздно он все увидит. Я представила себе электрические импульсы моего прыгающего сердца, вслушиваясь в мерный шум торопливого морского прибоя. Я молила, чтобы младенец сохранял спокойствие, если он знает, что для него лучше, но, как оказалось, он не знал.

Дожидаясь приема в коридоре, я на секунду нагнула голову и зажала ее между коленями, потом добрела до туалета, где меня вырвало. Мне казалось, что тошнит меня из-за ребенка, что он, точно вирус, отравляет меня изнутри. Мысль заставила меня запаниковать. Извергнутая желчь жгла мне глотку, и я равнодушно смирилась с тем, что мне придется умереть здесь, в туалетной кабинке. Из-за двери доносилось топтание ног женщин, нетерпеливо ждущих, когда я наконец выйду, и когда я вышла, утирая губы рукой, они глядели на меня, воздев брови. Женщины сразу все поняли. Теперь они были моими врагами. На мне было широкое хлопковое платье цвета подсолнухов – маскировка, в которой я пока не нуждалась, но мне хотелось укрыть свое тело от чужих взглядов. На всякий случай.

Стерев с кожи бумажными полотенцами пот и желе, я вышла из-за занавески и села на свой пластиковый стул. Он отпил из стакана травяного чая, от которого на мгновение затуманились стекла его очков. Я машинально перебирала пальцами разноцветные костяшки на счетах, которые стояли у него на столе. Зеленая, красная, синяя, желтая. Раз-два, раз-два. Коричневый коврик на полу. Казенный оранжевый стул. Шуршание включенного диктофона.

Я закрыла глаза в ожидании, что он теперь предпримет. Или, может, кто-нибудь ворвется в его кабинет и арестует меня, но ничего такого не произошло.

– Ну, выбирай, – наконец проговорил он.

Открыв глаза, я увидела, что он необыкновенно серьезен, видно, в глубине души ему импонировало ощущать свою значимость. – Позволь мне позаботиться обо всем здесь и сейчас, и ты сможешь вернуться к своей обычной жизни так, словно ничего не было. Ты проснешься, и мы забудем об этом.

– А какой второй вариант? – спросила я.

– Я не стану принуждать тебя избавиться от него, но мы не позволим тебе его сохранить. Тебе придется уехать. Тебя отправят отсюда.

– Отправят куда?

Он нахмурился:

– Не могу тебе этого сказать, Калла. Но уверяю тебя: это путешествие будет не из приятных.

Я сидела не шевелясь.

– Послушай меня, Калла. Как ты думаешь, много ли у тебя возможностей совершить фатальную ошибку и исправить ее – получить прощение? За тобой придут. Тебе не спастись.

Он наклонился ко мне и продолжал что-то говорить, но меня отвлекал запах моего пота. Передо мной стоял простой выбор, и тем не менее во мне окреп неверный ответ. Отведенный для приема час почти истек. Я приказала себе молчать, пока минутная стрелка на часах не дойдет до нужной точки на циферблате. Наконец он отвел от меня взгляд.

– Хорошо. Можешь идти домой. Но с этого момента ты будешь под наблюдением. Не соверши какую-нибудь глупость.

13

– Приезжай и забери меня, – умоляла я Р, позвонив ему из телефонной будки напротив клиники. – Нужно, чтобы кто-то меня забрал отсюда.

– Шутишь? – отозвался он. – Ты же прекрасно сама туда доехала! Не хочу внушать тебе мысль, что ты беспомощная.

Он говорил ласково, резонно.

– Но ты мне нужен, – настаивала я. – Сейчас ты мне нужен!

– Я правда очень занят, – ответил он, поэтому я поехала на машине прямо к его дому, то и дело застревая в пробках. Войдя в лифт, я прислонилась к зеркальной стенке и закрыла глаза. В кабине кроме меня никого не было.

Р открыл дверь не сразу. На нем была светлая льняная рубашка, без галстука, и он не поцеловал меня в щеку, не потрепал по лбу, не взглянул и даже не спросил, стало ли мне лучше, но вручил мне стакан воды со льдом.

– Трудный разговор с врачом?

Я выпила воду одним махом, прижав кулак к груди.

– Ты вообще хочешь быть отцом? – спросила я, поддавшись позыву темного чувства, которое теперь осязаемо запульсировало во мне.

Р задумчиво привалился к кухонной стойке.

– А, так вот о чем идет речь, – произнес он, и я на секунду перепугалась, но он продолжал: – Ты считаешь, я хочу выбрать для себя белобилетницу?

– Ну, может быть, – сказала я. – Как-нибудь задумаешься.

– Давай закончим этот неуместный разговор, – сказал он. – Пошли!

Он улыбнулся, поцеловал меня в висок и провел к себе в спальню, где уложил в кровать и закутал в серую простыню.

– Подремли, после сна все придет в норму. – И он целомудренно провел ладонью по моему закутанному телу.

Я провалилась в глубокий сон без сновидений, в эмоциональную пустоту, а когда проснулась, его уже не было. Некоторое время я лежала, уставившись в потолок, пытаясь сохранить ощущение опустошенности. После чего я обследовала каждую комнату, вышла из квартиры и уехала, включив в салоне радиоприемник на полную громкость, чтобы не чувствовать себя одинокой.

Я припарковалась в центре и прошлась в надежде увидеть в толпе хотя бы одну детскую коляску. Я еле передвигала ватные ноги. Мне хотелось увидеть лицо ребенка, розовое, как яблоко, в складочках и ямочках, и папочку, который кивает идущим навстречу, прося их дать дорогу. Мне нужно было зримое подтверждение того, что такое возможно. Но подтверждений не было.

Нам всем нравилось иногда видеть на улице младенцев. У нас вошло в привычку вручать отцу мелкие подарки. Монетки, конфетки, носовые платочки. Отец клал все эти мелочи в хозяйственную сумочку, но мы знали, что потом эти дары окажутся в мусорном ведре, потому что следовало оградить ребенка от всего, что представляло для него опасность.

Были и такие, кто мог бы захотеть нанести ребенку травму. Но такое можно было допустить только косвенным образом. Некоторые женщины долго сверлили коляску взглядом и потом как бы случайно хватались за нее – словно на удачу. Другие вели себя не так прямолинейно, а кое-кто старался не привлекать к себе внимание в толпе, наблюдая за коляской, или преследуя ее, или предлагая что-то младенцу. А кто-то отводил взгляд от коляски, не желая видеть там ребенка.

Первый раз увидев ребенка в городе, я приняла его за диковинку вроде пришельца из космоса. Когда же я стала старше, дети, казалось, не стеснялись злоупотреблять своей властью надо мной. Они меня сильно расстраивали. Если я встречала на улице детскую коляску и совала отцу мелкую монетку, которую нашаривала в кармане, тот благодарно мне кивал. А мне приходилось забегать в ближайший магазинчик и пережидать там, пока во мне не стихнет буря и не пройдет желание завыть.

Как-то я вошла в магазин детских вещей, где никого не было, кроме продавщицы за прилавком. Она вытаращила на меня глаза, но ничего не сказала. Я стала перебирать крошечные носочки и мягкие игрушки. Потом взяла в руки шапочку с кошачьими ушками на макушке. В висках у меня стучала кровь.

– Прошу прощения, – сухо заметила продавщица, подойдя ко мне. – Вам лучше уйти!

– Я выбираю подарок для подруги! – в ярости отрезала я. – Можно посмотреть или нет?

– У вас нет таких подруг! – злобно фыркнула она, а я, швырнув шапочку на прилавок, выбежала из магазина и быстро нырнула в уличную толпу.

– Глупая сука! – обернувшись на магазин, крикнула я, так что прохожие уставились на меня, но ненадолго.

– Ты думаешь, что поступаешь по зову природы, но ты ошибаешься, – предупредил меня доктор А. – Ты считаешь, что тебе это нужно, но хочу тебе сказать: это не так!

Я шагала по чистым серым улицам. Похолодало. Цветы на деревьях еще не распустились, но я знала, что ждать осталось недолго и что в зеленых кислых почках уже пульсирует жизнь, потому что именно так в природе и работает время. Сегодня в городе детей не было видно, все куда-то спешили, гладкие и торопливые, словно вода. Я представила себе, как Р гуляет с коляской в моем районе, катит ее по улицам, а мои соседки стараются внимательно рассмотреть ребенка. От одной этой мысли меня замутило, я села на скамейку и зажала голову между коленей.

– Вы в порядке? – раздался голос.

Подняв взгляд, я увидела мужчину и подумала, не отец ли он. Теперь я ни на одного мужчину не могла посмотреть без мысли об этом. Что делает мужчину отцом, а женщину – матерью? Чего мне недостает? Р жил в ожидании кого-то, кто не будет ползать вокруг него по полу, кого-то, кто не станет копошиться в грязи. Я сама была как ребенок – одни ощущения и никакого самоконтроля. Неисправный мотор, работающий вхолостую. Я его даже не любила, я не любила ничего.

А может быть, я и любила его, но просто не хотела в этом признаться. Как я могу быть матерью, если мне чужды простейшие человеческие эмоции, если они сродни волнам, бьющимся о берег моего тела – и это тело казалось одновременно далеким, как луна, и неуютно близким? Я и не осознавала, что будет так. Я была достаточно глупа, чтобы не осознавать этого.

– Вы в порядке? – снова спросил мужчина.

– Да, – ответила я, уже забыв, о чем он спрашивал.

Мужчина удалился, ни слова не говоря. Я заметила блеск обручального кольца у него на пальце. Во рту я ощутила горечь. Я медленно поднялась и пошла к своей машине.

14

Посылку принесли через три дня после моего визита к доктору А.

Эмиссар позвонил мне в дверь спозаранку. Я увидела его в окно и задрожала от страха, но потом, когда набралась мужества и открыла ему, он не стал меня арестовывать и вообще ничего не сказал, а просто кивнул и вручил мне коробку. При свете дня трава у дома казалась свежеокрашенной. Итак, сделку отменили. Я поняла, наверное, впервые в жизни, что назад пути нет, что я запустила механизм, который уже не остановить.

Я выложила содержимое коробки на пол в гостиной и некоторое время смотрела, не шевелясь. Маленькая палатка, раскладная палатка-автомат, которую не надо ставить, вбивая в землю колышки и натягивая тросики, а можно просто встряхнуть, и она сама раскрывается, точно зонтик. Подробная карта страны, восемь пачек лапши и четыре упаковки сушеного мяса, йод в таблетках, небольшой нож и пистолет – с виду очень старый, даже старинный. Аксессуары для выживания в дикой природе. Я убрала все обратно в коробку, коробку вложила в рюкзак и оставила в гостевой спальне, на кровати, где рюкзак лежал на покрывале, сияя красным нейлоновым боком. В тот день я раза четыре залезала в рюкзак удостовериться, что мне это все не приснилось.

Что ж, по крайней мере на сей раз мне дали палатку, хотя остальные вещи имели символическое значение.

Итак, я снова отправляюсь в путешествие. Меня ждет большое приключение.

15

– Никто со мной так еще не поступал! – воскликнул Р в ресторане, когда я сообщила ему новость.

Прошло две недели с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я скромно жевала свой стейк и не сразу ответила. У меня пробудился вкус к тяжелой пище, богатой железом, к мясу с кровью.

– А ты всегда этого хотела, не правда ли? – укорял он меня. – Тебе хотелось понять, какие при этом возникают ощущения.

Какие там ощущения: холодный электрический разряд. Ноющая боль в теле. Я была как птица, которую необъяснимым образом тянуло к земле. Белая птичка с мягким оперением, намного красивее, чем я могла бы представить себя в своих мечтах.

– Не устраивай сцену! – сказала я. Мне просто хотелось поставить его в известность.

И зачем только я ему сказала? Уж и не помню, чем я руководствовалась. Привычная жизнь разваливалась на глазах. Золотой попугай в клетке пронзительно вопил в углу. Черный рояль. Рядом околачивалась официантка в темно-синем фартуке.

– Все хорошо? – поинтересовалась она, и Р отогнал ее взмахом вилки. Лицо у него было хмурое и недоброе.

– Зачем? – спросил он. – Это все, что я хочу узнать. За-чем?

Но я не могла во всеуслышанье рассказать о своем желании – не могла выпустить его на свободу и наблюдать, как над ним издеваются, сбивают влет, словно оно стало темой общественной дискуссии. Это не было чисто теоретической конструкцией, это была хрупкая бессловесная часть меня, и я не имела языка, чтобы обратить ее в слова.

– Значит, ты так и будешь сидеть и молчать? – злобно процедил он. – Ты даже не попытаешься объяснить мне свой поступок?

– Ты не поймешь, – отозвалась я.

– У тебя аффект, – сказал он.

– Ну, раз ты так считаешь…

Я уже поняла, что какой бы аргумент я ему ни предложила, он его не убедит: ведь я была синебилетница!

– Я вообще не понимаю, зачем кому-то нужны дети, не важно, синий у тебя билет или белый, – продолжал он, понизив голос, чтобы никто не смог услышать, о чем мы беседуем.

– Возможно, никто этого толком и не знает, – заметила я. – Это нужно чувствовать.

– Но откуда тебе известно, что именно ты это чувствуешь? Возьми другие чувства. Какое-то чувство, которое ты можешь отогнать. – Он попытался было подлить мне вина, но мне уже и так было достаточно, и я накрыла ладонью свой бокал. Но поздно – вино растеклось по всему столу.

– Просто я знаю – и все.

Как описать постороннему свое темное чувство без того, чтобы не раскрыть ему душу? Как спросить, испытывал ли он когда-нибудь такое же чувство? Р пристально смотрел на меня. Меня охватило ощущение нестерпимой жалости к себе. Я слизала вино с тыльной стороны ладони.

– Знаешь, тебе придется как-то решить эту проблему, или тебя вышлют, – заметил он, снова вооружился вилкой и ножом и вернулся к еде.

– Об этом уже поздно говорить, – я вытерла вино со столика салфеткой и рассказала ему про посылку. – Сейчас она у меня дома. Поехали – сам посмотришь.

Нам принесли десерт – два фисташковых крема. Я слопала оба, а Р молча смотрел. У меня разыгрался зверский аппетит. Но в кои-то веки меня это не смущало.

Приехав ко мне, мы достали из коробки все ее содержимое. Он взял пистолет и взвесил на руке. Потом направил на меня. Я положила ладонь на ствол и отвела в сторону.

– Не надо! – строго произнесла я, словно делала внушение непослушному псу, хотя и знала, что пистолет не заряжен. Я подняла руки над головой, чтобы стянуть с себя блузку, и Р отвернулся.

– Я даже смотреть на тебя не могу, – заявил он.

– Я начинаю представление. Можешь смотреть, если хочешь.

На самом деле это было никакое не представление, но я глубоко дышала, чтобы подчеркнуть каждую выпуклость своего тела. Мне хотелось, чтобы он осознал всю реальность случившегося. Чтобы он сам смог увидеть и потрогать.

– Не хочу! – буркнул он, все еще отворачиваясь. – Это последнее, что я хочу видеть.

Он не повернулся ко мне, когда я скинула юбку, расстегнула бюстгальтер и медленно стянула чулки, хотя он прекрасно все слышал. Я ничего не сказала, а просто положила одежду аккуратно на кровать, потом огладила руками изгибы своего живота, не обнаружив никаких явных изменений, ничего, что можно было бы заметить невооруженным глазом. Он стоял вполоборота ко мне, скрестив руки на груди.

А потом он ушел. Я слышала, как он переступает с одной ступеньки на другую, но не побежала за ним и вообще не двинулась с места. Я стояла, голая, и чего-то ждала, за окном сгущались сумерки, мои соседки возвращались домой с работы. Звуки их телевизоров, громыхание посуды, стук открываемых и закрываемых дверей, когда они выходили в садики перед домом поглядеть на небо или внести в дом высохшее белье. Вокруг меня происходили привычные события повседневной жизни, не незаметной жизни, которая продолжалась безостановочно.

16

В мой следующий визит к доктору А я была молчалива. На этот раз он сидел на коричневом велюровом диванчике, привалившись к спинке. Он старался добиться того, чтобы я чувствовала себя непринужденно, но я редко чувствовала себя с ним непринужденно, даже после того, сколько часов, сколько лет жизни я ему посвятила, изливая свою душу. Мои пальцы вцепились в край пластикового стула так сильно, что костяшки побелели. Если бы я могла заполнить пустоту, предназначенную для откровений, незначащими заявлениями, тогда, вероятно, неминуемое можно было бы отсрочить. Я верила в такую возможность, хотя это было глупо, потому что доктор А, конечно, знал о полученной мной посылке. Он же сам ее заказал.

Он улыбнулся и подался вперед, словно поймал меня на слове, хотя я еще ничего не сказала.

– О чем ты в последнее время думаешь? – задал он мне свой обычный вопрос.

Свет в его кабинете был тусклый и неровный. Всякий раз, когда мне нужно было ему солгать, я останавливала взгляд на стайке маленьких веснушек под его левым глазом или на его носу, отчего, как мне было известно, создавалось впечатление зрительного контакта. Но на этот раз лжи не будет. У меня заурчало в желудке, и напряжение спало.

Доктор А рассмеялся.

– Проголодалась? – Он предложил мне мятную полосатую конфетку. Я разгрызла мятный диск, рот наполнился слюной, да такой обильной, что казалось, она сейчас закапает с губ.

– Ты ведь получила кое-что, Калла? – спросил он. – Тебе вручили кое-что?

Я не ответила и перевела взгляд на окно: жалюзи были прикрыты, и солнечный свет пробивался в щели желтыми лезвиями.

– Страх стать изгоем – инстинктивный человеческий страх. И этот страх подтверждает наш статус как особенного, невосполнимого другого, существование которого внутри себя мы всегда подозревали. Быть отвергнутым – значит осознать, что латентно присутствующее внутри нас ощущение непохожести на других подтвердилось. – Он помолчал. – Может быть, ты хочешь это осознать.

Может быть, я хочу это осознать, согласилась я безмолвно.

– Будь готова в любой момент. Держи посылку в машине. Как только придет повестка, а она может прийти в любой момент, тебе сразу придется уехать. Если тебя поймают, я не смогу тебе помочь. – Он сделал паузу. – В знак признания твоих заслуг тебе дадут еще один шанс. Мне жаль, что все происходит таким вот образом. – И на какое-то мгновение мне показалось, что он сказал это вполне искренне.

У меня перехватило дыхание.

– Еще один шанс с лотереей?

– Нет, – покачал он головой, – и ты сама это прекрасно знаешь. Какой в этом смысл? Результат будет такой же. Ты не можешь сменить свой билет.

Я вообразила себя взрослой, в лотерейном доме с девчонками в платьях, стоящими в очереди, словно я этого заслуживала. Я вспомнила сон, который часто мне снился еще с отрочества, как я порезала ладонь металлическим листом, и из раны полилась не красная кровь, а похожая на чернила жидкость цвета индиго.

– Шанс убежать, – продолжал он. – Отправиться в путешествие, похожее, наверное, на то, что ты когда-то совершила. Но это будет бегство от, а не к. Кое-кто считает это тестом.

– Скажите, что мне делать, я так и сделаю.

– Уже поздновато что-либо делать, – заметил он. – Ты можешь сделать только то, что от тебя зависит.

Я расплакалась, услышав его ответ, и, хотя он говорил со мной добродушно, судя по всему, я его немало разочаровала – впервые за все время наших бесед.

– У вас есть семья? – спросила я, перестав плакать.

– Я не могу с тобой об этом говорить, – ответил он. – Извини.

Вечером, по моей просьбе, ко мне приехал Р. Для меня это стало неожиданностью – что он сменил гнев на милость, но я была ему за это благодарна. Он привез мешок продуктов: свежие овощи, хорошие сыры, мой любимый хлеб.

– Ты что делаешь? – спросила я, когда он накрыл на стол: тарелки, приборы, кувшин воды со льдом и лимоном.

– Я делаю, чтобы все было красиво, – ответил он, положив нож рядом с хлебом.

Все выглядело и впрямь красиво – как настурции, выращенные в стеклянной баночке.

Он почитал этикетки на сырах и указал на те, которые мне было разрешено есть.

– Как ты узнал? – спросила я.

– Мне удалось кое-что разведать, – объяснил он. – Один коллега дал мне вот это, – и протянул мне фотокопию листовки со списком продуктов, которые беременным запрещалось есть, и занятий, от которых следовало воздержаться. В списке перечислялись все мои любимые продукты и кое-какие из моих любимых занятий. Не важно. Я была готова отказаться от чего угодно. Р наблюдал за мной, когда я читала список.

– Потом мне надо будет у тебя это забрать, – сказал он.

– У тебя могут быть неприятности? – Я была тронута.

– Может быть.

– Тебе ничего не надо предпринимать, я же синебилетница, не забыл?

– Нет, не забыл.

В постели он положил мне обе руки на лицо. Мы лежали и смотрели друг другу в глаза, не отрываясь. У него глаза были темные, почти черные. Я тоже положила руки ему на лицо. Он погладил меня по щеке, потом прижал большие пальцы к моим вискам.

– Ты снова что-то проверяешь, – догадалась я, и он кивнул.

Когда я смотрела на него, меня захлестнула волна чувств, которые меня отпугивали и влекли одновременно. Трудно было понять, то ли они реальны, то ли это очередная иллюзия, в которую меня пыталось втянуть мое тело. Я осознавала, что, по большому счету, Р хороший человек. И эта мысль меня так опечалила, что я даже отвернулась от него.

Когда он уснул, я записала в блокноте, где вела учет дням своей задержки: «Биохимическая реакция!» и «Любая близость создана искусственно».

Потом написала: «Следи за собой лучше!» И еще: «Будь смелой – и готовься».

17

В супермаркете у меня всегда возникало ощущение безопасности. Даже в детстве я была уверена, что в толпе со мной не может случиться ничего плохого. Мне нравился бодрящий гул кондиционера, яркие сочные цвета при люминесцентном освещении. Супермаркет служил мне напоминанием, что мое сердце не иссохло и не скукожилось. Бананы, яблоки и персики были аккуратно выложены в ящиках на прилавках, и от них поднимался аромат лета. Мне нравилось ходить между рядами, повесив на локоть плетеную корзинку, разглядывая выложенные продукты, поражаясь простоте определения потребностей и их удовлетворения. Соль. Апельсины. Твердый чеддер. В вестибюле стоял банкомат. Всякий раз, приходя в супермаркет, я снимала в банкомате небольшую сумму, чтобы не вызвать подозрений. Дожидаясь, пока мне в ладонь выскочат хрустящие купюры, я держалась спокойно, разглядывая свои ногти, словно скучая и не думая ни о чем другом, а потом, когда возвращалась домой, рассовывала деньги по тайным местам в рюкзаке, в куртке.

По привычке я остановилась около винного магазина, с запозданием вспомнив, что больше не могу потакать этой своей слабости. Владелец, заметив меня через стекло, поманил длинной рукой, предлагая зайти. Я была его очень ценным покупателем.

– Калла, любовь моя! Я только что получил потрясающее новое божоле! – С этими словами он налил немного вина в картонную кофейную чашку. – Вот попробуй, ты должна!

После недолгих колебаний я опрокинула чашку в рот, и он снова ее наполнил.

– Просто чудо, правда?

Вино на вкус было как дорожная слякоть.

– Мило! – сказала я и купила бутылку, которую, вернувшись домой, решила вылить в раковину.

Прячься у всех на виду, подумала я про себя. Теперь это твоя проклятая жизнь.

В аптеке я собрала все, что мне могло понадобиться в течение месяца, по списку доктора А: микстуры, витамины, темные бутылочки с этикетками, исписанными от руки трудночитаемыми надписями. Воздух в аптеке был прохладный от кондиционера, и, чтобы сохранить равновесие, я оперлась рукой о стеллаж и нагнулась к нижней полке взять там нужное средство. Возникло ощущение, что я распухла от прилива крови, все тело болело.

18

Однажды утром – темно-розовое пятно на ватной прокладке. Розовое пятно на туалетной бумаге. Я сидела на полу в ванной, тихо сжав кулаки. Я досчитала до тысячи, и еще раз до тысячи и приказала себе: «Не выбегай на улицу и не вой». Меня охватила печаль, пока я не взяла себя в руки и не засунула побольше бумажных салфеток в трусики. День продолжался. Я проклинала нехватку веры, вселенскую нестабильность, свою внушаемость и уязвимость перед страхами и мыслями. Я проверяла каждый час. Розовых пятен больше не было.

– Так что в любой момент все может закончиться, – сообщила я доктору А. – И что мне надо делать в таком случае?

– Ну, масса белобилетных женщин с этим как-то справляются, – ответил он.

Интересно, как.

– А что, если я этого и заслуживаю? – спросила я, зная, что именно это он и хочет от меня услышать. – Что, если это все из-за того, что я непригодна?

Он раскинул руки и потянулся.

– Время вышло. У меня следующая пациентка.

Оставаясь одна дома, заперев дверь, я прикладывала сцепленные ладони к животу, визуально увеличивая его. Просто посмотреть, говорила я себе. Прошло три бескровных месяца. Не так уж и долго. Мои легкие, моя диафрагма горели от напряжения. Я засовывала подушку под футболку. Просто посмотреть. В ванной я вставала на стул перед зеркалом и видела все свое тело, кроме головы. Меня пугала безрассудность этого поступка – вот так встать на стул, и одно падение могло бы избавить меня от всех проблем.

Отчасти мне и хотелось грохнуться со стула на пол, я это говорю совершенно искренне. Я могла бы упасть обратно в свою прежнюю жизнь, думала я, это же как свалиться с кровати среди ночи и избавиться от дурного сна. Но я аккуратно слезала со стула.

В нашем местном центре искусств показывали документальный фильм, на который я пошла как-то вечером с Айоной. Но я понятия не имела, что фильм про роды. Легкое напоминание о том, как нам повезло в жизни, если мы вдруг об этом позабудем. Мы видели руки врачей внутри женского тела. Кадры сопровождались не человеческими голосами, а наложенной дорожкой с классической музыкой. «Какая гадость», – выдохнул кто-то сбоку от меня, но в темноте зрительного зала я не разглядела, кто это сказал. Айона протянула мне плитку шоколада, но я отмахнулась. Мой взгляд был прикован к экрану.

Эмиссар сидел на стуле у двери позади экрана, вытянув ноги и позевывая. Белая рубашка, темно-синие брюки и пиджак, обычный костюм. Я лишь однажды видела, как эмиссар опрокинул кого-то на землю и уволок куда-то так быстро, что впору было подумать, будто ничего не произошло: все случилось так стремительно, что никто даже не успел отреагировать. И все же я была рада, что на мне мешковатая рубашка. И я заставляла себя отпивать вино из пластиковой чашки, которую мне кто-то дал, несмотря на то что мне было известно про свое состояние. Я слегка омочила губы и крепко сжала их, чтобы они потемнели от вина. Во время фильма мне в голову пришла мысль вылить остаток вина на себя. На экране женщина, широко раскрыв рот, кричала от боли, и этот крик, казалось, не умолкал долгие годы, и хуже всего, этот крик был не слышен, зато были видны влажные недра ее глотки, и потом что-то шевельнулось в обтянутых резиновыми перчатками руках врачей. С нарастающим ужасом я осознала, что та же самая боль жила внутри меня, дожидаясь лишь возможности исторгнуться наружу.

Когда в зале зажегся свет, люди стали смотреть на меня и на пролитое на мою одежду вино.

– О, с тобой произошла неприятность, – заметила Айона.

Она достала из сумочки бумажные салфетки и обтерла ими мою рубашку и джинсы.

– Какая же я неловкая! – словно извиняясь, произнесла я.

Больше мне никто не помог, и я кое-как вытерла смятыми салфетками винные пятна с бетонного пола.

На улице влажная рубашка прилипла холодной пленкой к моей коже. Мы с Айоной шли домой молча.

19

Я предположила, что с Р у нас все закончилось, потому что мы не виделись и не созванивались с того самого вечера, когда он приготовил мне ужин, но я не знала этого наверняка, пока не увидела его в баре однажды вечером после работы. Он сам подошел ко мне. Я все еще привлекала его и возбуждала, и теперь, может быть, даже больше, чем раньше.

Взрыв гормонов взбодрил мою кровь. Все мне говорили, что я похорошела в последнее время.

Прежде чем он подошел, я флиртовала с рыжей. Моя рука лежала на ее гладком голом плече, и я хохотала. Мы втроем несколько минут поговорили о чем-то отвлеченном, потом он взял мое пальто.

– Пошли!

Меня поразила безапелляционность, с какой он это произнес. Рыжая, оставшись в одиночестве, стала искать себе новую мишень.

Когда мы приехали ко мне, он нагрел в сотейнике молока. И все это без тени улыбки. Я сняла с него пиджак. Потом стала расстегивать его ремень.

– Погоди, – сказал он, переливая молоко из сотейника в чашку. Я послушно выпила молоко и потом расстегнула молнию на его брюках.

Я поцеловала его липкими бледными губами. А он лежал на диване, обмякнув, словно у него болела голова, даже когда я сбросила платье и встала перед диваном на колени, и даже когда я, голая, оседлала стул.

– Я не могу видеть тебя такой, – он отстранил меня. – Все плохо. Ты все разрушила.

Он был зол на себя и на меня.

А мне хотелось выдавить из него нежность. Мне хотелось обнять его и попросить прощения за то, что я совершила, и отбросить собственную гордость и только умолять его: «Прошу тебя, прошу тебя, давай во всем разберемся вместе, мне страшно, я не знаю, что теперь со мной будет».

Но я не стала ничего говорить. Я была не способна продемонстрировать ему свою уязвимость. Истерика клокотала ко мне. Но я просто прикрыла свою наготу белым лабораторным халатом.

– Я – твой врач, – игриво объявила я. – Опиши мне свои ощущения – и я тебя вылечу!

Он поглядел на меня.

– Знаешь, было время, когда мне казалось, что я к тебе что-то испытываю. Но теперь нет. Теперь ты меня раздражаешь.

И он ушел. А я била кулаками по ковру – совершенно беззвучно.

Потом я долго лежала в ванне и взбивала пену на животе. Я ждала, что меня обуяет ужас. Но в тот вечер ничего такого не случилось. Я надела длинный мягкий халат и мирно уснула, поняв наконец, что я осталась одна.

20

Мои соседки тоже ходили к доктору А. Это не был их выбор: его нам всем назначили. Наши страхи и тайны имели географические координаты. Можно было только удивляться, как безошибочно он все их держал в памяти. И можно было удивляться, представляя себе, как он роется в мозгах других людей. Сияющие, хорошо настроенные девайсы, совсем непохожие на мой, грязный, засорившийся.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил доктор А.

– Очень хорошо, – солгала я.

– Врешь, – весело возразил он. – Тебя выдают кое-какие твои занятия. Но я не скажу, какие, иначе ты перестанешь ими заниматься. Раздевайся, пожалуйста.

Я стянула через голову желтенький сарафанчик и встала перед ним в одних трусиках, пока он измерял рулеткой мой живот. С виду никакой разницы по сравнению с прошлым разом не было, но рулетка не ошибалась.

– Три дюйма, – громко объявил он прибавку в окружности. – Опиши мне свои желания, – попросил он, поигрывая рулеткой в ладони. – Расскажи, о чем ты мечтаешь.

Он дохнул на меня смрадом затхлого пруда, но мне не было противно. Я на мгновение прикрыла глаза, сосредоточившись на пронзительном жужжании кондиционера.

– О яблоках. О мясе. О грязи.

– Ты об этом мечтаешь или этого хочешь? – уточнил он, и я ответила:

– И то, и другое.

Он что-то записал в своем блокноте. Отвернувшись от него, я надела сарафан, не сразу попав руками в проймы. Моя кожа была покрыта тонкой пленкой испарины. Мне захотелось его убить, метнуться к его столу, схватить инкрустированный нож для вскрытия писем, который всегда лежал рядом с подставкой для ручек, это было бы очень просто, но, когда я обернулась, он уже пристально глядел на меня, и я покраснела от стыда.

– Веди дневник, описывай в нем свои мечты. Записывай каждую. И регулярно замеряй кровяное давление.

Он с подчеркнутной нежностью надел мне на руку оранжевый рукав, словно примерял мехового зверька для воротника, и стал закачивать в него воздух. Моя рука занемела, стала как будто чужой, словно она могла оторваться и улететь. Потом воздух вышел из пластикового резервуара, и руке вернулась чувствительность.

– Когда мне нужно уехать? – в который раз поинтересовалась я у доктора А. – Это ожидание меня убивает.

Он только покачал головой:

– Не знаю. У всех все по-разному. Теперь я не контролирую процесс.

На сей раз он полностью сбрил бороду. И выражение его постоянно меняющегося лица теперь было непонятным. Иногда я думала, не является ли доктор А плодом моего воображения, галлюцинацией, вызванной запахом новой краски или антисептика.

– Как вы думаете, из меня получится хорошая жена и мать? Если отвлечься от предстоящего мне путешествия. Если отвлечься от того, что я синебилетница.

– Нет, – мягко произнес он, ни секунды не колеблясь. И я пришла в ярость. Я резко вскочила, отбросив стул в сторону.

– Вот, ты доказала мою правоту самым наглядным образом, – заметил доктор А.

– Почему вы не можете быть снисходительны ко мне? – спросила я.

– Это не входит в мои обязанности. Какой бы от меня был прок, если бы я просто говорил тебе то, что ты хочешь от меня услышать?

Он поднял опрокинутый стул и попросил сесть, и, хотя меня так и подмывало уйти, я села, уткнув лицо в ладони, и он продолжил прием.

В ту ночь мне приснилось, как будто я родила камень, положила этот камень в рот и проглотила. Я проснулась с острым ощущением горя. Но написать об этом в дневнике я не могла.

Когда на неделе мне позвонила ассистентка доктора А, я наврала ей, сказав, что вообще перестала видеть сны, что я проваливаюсь в глубокое забытье, и, хотя она недоверчиво хмыкнула, я настаивала на своем. Мои сны принадлежали только мне и никому больше. Как постыдность и странность этих снов. «Должно же мне принадлежать хоть что-то?» – спрашивала я у своего отражения в зеркале и получала от него безмолвную поддержку.

21

Погожими весенними вечерами я посвящала какое-то время составлению запаса имен. Я записывала разные слова, которые резонировали с моими внутренними переживаниями: Супернова, Мерседес, Дезерт. Я скользила ладонью по выкладке овощей и фруктов в супермаркете и повторяла про себя возникающие в мозгу имена. Черри. Клементина… Имена возвращались ко мне ранним утром после пробуждения, когда я вспоминала обо всем, что видела в жизни, что выпила и съела. Люкс. Финн. Райли. Дилан.

Я записывала имена на клочках бумаги, разжевывала эти бумажки и выплевывала в унитаз, чтобы никто не увидел моих списков. Но этого почему-то было недостаточно, мне не хотелось искушать судьбу, поэтому я стала перемежать имена невинными словечками. Молоко, писала я. Небылица. Курица. Но даже и эти простенькие слова можно было принять за имена, поэтому у них появлялся новый смысл, вес, ведь, обдумывая имена, я осознавала ответственность, реальность своего выбора. Ребенка можно было назвать как угодно.

Пикл[3], подумала я, заглянув в холодильник и заметив там заиндевевшие от холода банки с соленьями. Розмарин.

Я подумала о том, чтобы сочинить имя такое, каким никого еще никогда не называли. Но в мире было полным-полно поименованных и каталогизированных вещей, и, по крайней мере, назвав младенца в честь какой-то реальной вещи, я привяжу его к материальному миру. Это была единственная нормальность, о которой я могла подумать как о даре, помимо самой любви.

22

Как-то утром я вышла из дома на работу, и меня нагнала Айона. У нее были красные глаза, тело обмякшее, словно из него вдруг выпустили воздух.

– Ты в норме? – механически спросила я.

Она закурила.

– Не в норме! – ответила она, выпустив струйку дыма. – Неприятности на любовном фронте. Знаешь, как оно бывает. Хотя вряд ли. С таким-то симпатягой, как у тебя.

– А с ним у меня все, – отрезала я.

Она так и просияла.

– Пойдем выпьем настоящего кофе!

И мне не хватило духу отказаться.

В кофейне, куда мы, сделав небольшой крюк по дороге к работе, зашли и сели за покрытый белым ламинатом столик, я внимательно рассмотрела Айону. Кроме нее я дружила еще с коллегами по лаборатории, и наша дружба была странным образом стерильно чистой, словно доверительные откровения, сделанные после пары бокалов спиртного, которые на следующий день полностью выветривались из памяти. Айона была взъерошенная, возбужденная от переизбытка эмоций. Всклокоченные волосы выбились из заколок. Она поведала мне о последнем неудачном романе, когда она застукала своего парня с другой женщиной в койке, и стала сетовать, как трудно соперничать с другими синебилетными женщинами, с этими расчетливыми шлюхами, которых хлебом не корми – дай только перепихнуться. Я имею в виду нас с тобой, уточнила она, мы же не такие, как все, и нам еще тяжелее, потому что у нас есть стандарты морали.

Я не стала рассказывать ей, что как раз у меня не было никаких стандартов и что в прошлом я не чувствовала никаких угрызений совести, когда уводила чужих мужиков. Я молча пила свой кофе.

Она яростно затушила сигарету в янтарной пепельнице в виде раковины с зубчатым краем.

– Он даже ни разу не вывозил меня за город на уик-энд, – и она расплакалась. – Уверена, твой тебя вывозил!

– Да, – кивнула я, – один раз. Мы ездили в мотель.

– Одного раза вполне достаточно. Я мечтаю куда-нибудь съездить. Мне все равно с кем, самое главное – уехать!

Чем больше она говорила, тем больше я ощущала свою отчужденность от всего, что меня окружало. Гудение кофемашины, звонкий хруст, с каким я разрывала пакетик с сахаром, который потом высыпала в чашку. Мне хотелось съежиться внутри своего живота, спрятаться там рядом с ребенком.

– В этом нет ничего хорошего, – сказала я. – Это просто другое место.

Я рассказала ей, что Р бросил меня ради женщины с белым билетом, потому что мечтал о красивом ребенке, которого он мог катать в большой коляске. И хотя это была ложь, мой рассказ довел меня до слез, и Айона даже выскочила из-за стола и принялась гладить мою спину. Да как посмела эта воображаемая женщина иметь то, чего я была лишена, как посмела она так со мной поступить!

Стройная система моей способности мыслить рационально рухнула. Слезы капали в мою кофейную чашку. Айона прикурила для меня сигарету, а я знала, что курить мне нельзя, но мне так нестерпимо этого хотелось, и я сунула зажженную сигарету в рот, но старалась не затягиваться, и когда сигарета прогорела на две трети, затушила ее в пепельнице. Айона, ни на секунду не смутившись, выудила окурок из пепельницы и докурила до конца. Мне вдруг стало жаль ее – и себя. Я уже не буду такой – подбирать за другими объедки и огрызки, выискивать их повсюду.

– Это очень тяжело, и я просто устала, – вздохнула она. Ее рука рефлекторно дернулась к медальону на шее. Я и сама по нескольку раз на дню делала такое же неосознанное движение.

В той же кофейне, в другой день, я сидела одна у окна и пила горячее молоко с корицей, наблюдая за спешащими по улице прохожими. Женщины с белыми бумажными пакетами, одеты по-весеннему, волосы забраны в хвостики. Я зачерпнула полную ложку молочной пены и смотрела, как она падает на красную столешницу. В красном пластике была прожжена дырка, зиявшая раной. У прилавка эмиссар покупал себе кофе, но он на меня даже не посмотрел. Он постукивал пальцами по темно-синей брючине, точно сочинял мелодию. Хотя раньше я частенько подумывала о том, чтобы стать врачом, мне никогда не приходило в голову сделать карьеру эмиссара. Было несколько вариантов профессионального будущего, о которых я даже не задумывалась. Но еще совсем недавно я не исключала, что могу выучиться на врача.

23

Перед сном я вела счет дням. Я отмечала каждый прошедший, прожитый день в календарике, который завела у себя в блокноте, спрятанном в наволочке.

Сто десять. Сто двенадцать.

Приступы тошноты прекратились. Я ела бутерброды с помидорами, посыпанными крупной солью, уписывала нарезанную тонкими ломтиками говядину и курятину, жадно заглатывала консервированные сардины. Я пинтами вливала в себя молоко, и оно стекало у меня по подбородку.

Когда к нам в лабораторию зачем-то приходил эмиссар, я все ждала, что он тронет меня за плечо, выведет на улицу и посадит в машину, и на меня будут со всех сторон смотреть перепуганные женские лица. Эмиссары никогда не приходили по мою душу, а всегда появлялись, чтобы провести беседу с чьим-либо руководителем или обсудить вопросы безопасности, хотя иногда мне чудилось, будто они как-то странно на меня поглядывают, словно им уже все про меня известно.

– Ты сегодня очень красивая, – говорили мне коллеги по лаборатории в обеденный перерыв. Несколько женщин подошли ко мне, когда я сидела в одиночестве на скамейке перед зданием лаборатории и ела бутерброд с ветчиной. Они наперебой хвалили мои волосы, мою кожу. Они трогали меня сухими чистыми руками.

– Ты так хорошо выглядишь! Ты никогда не выглядела так хорошо, как сейчас. Давай сходим куда-нибудь после работы, что-то ты совсем перестала с нами выходить.

Я выпила один бокал, а остальное вылила в унитаз, в горшки с цветами, когда мне уже было достаточно. Бедный печальный папоротник в зеленом пластиковом горшке на краю раковины. Я его убила, как убивала свою жизнь. Я создавала нечто новое, нечто большее, чем я. Все обрело предельную ясность, хотя я выпила всего один бокал. Я ощущала себя такой несущественной, но все же внутри меня таился целый мир, о котором никто не знал. Потом кто-то подвел мне тушью глаза, кто-то сунул мне в рот сигарету. Я кашлянула, и сигарета вывалилась в мокрую раковину. «Дай-ка я уложу тебе прядку на лбу», предложили мне. Я с радостью вверила им свое тело.

Мне показалось, что я заметила в баре Р, подошла, но обозналась: это был другой мужчина с такими же широкими плечами и с такой же короткой стрижкой. В том городе полно таких мужчин, как и во всей стране. Всю оставшуюся жизнь я буду встречать их на каждом перекрестке, в каждом супермаркете. Вот такую цену мне придется заплатить. Помимо всего прочего. В зеркале дамской комнаты я не сразу заметила, насколько хорошо выгляжу. Табачный дым висел пеленой, так, что тяжело было дышать, я пила свою воду с газом и протискивалась сквозь толпы людей туда, где женщины на бархатной банкетке теснились за столиком, в центре которого стояла синяя бутылка с крошечным желтым подсолнухом. Они подозрительно таращились на меня, но, может быть, мне это только привиделось, ведь все можно интерпретировать по-разному, а я, разумеется, всегда выбирала худший вариант. Я присела к ним и стала хватать их за руки и беззаботно смеяться над их шутками. Мне хотелось, чтобы меня поминали добрым словом. Мне хотелось, чтобы обо мне помнили только хорошее.

Но в последующие дни я, бродя по городу, все больше замечала боковым зрением, как женщины пристально глядят мне вслед, присматриваются к моему телу и гадают, что со мной. За спиной я слышала их шаги, замечала, как они переглядывались, а в супермаркете, когда я проходила мимо, перешептывались, но я шла мимо них с высоко поднятой головой, держа корзинку наперевес перед животом, словно обороняясь.

В раздевалке бассейна женщины тоже на меня пялились. Айона пришла позаниматься со мной водной аэробикой. Она ущипнула меня за талию. От неожиданности я отпрыгнула.

– Сюрприз! – воскликнула она.

– Больно же! – нахмурилась я.

– Неправда! Это было совсем не больно!

Ее глаза блестели. Она шарила взглядом по моему животу. Я взяла простыню. Я представила себе, как они окружили меня в душевой, а я сижу на полу, подтянув колени к подбородку, и потоки воды бегут по моим бокам.

Вечером после занятий, с мокрыми волосами, я пошла к машине и увидела, что одно боковое зеркало разбито. Такое было впечатление, что и мое лицо тоже разбито, и у меня возникло ощущение, что я куда-то падаю. Я быстро отъехала от стоянки, а когда вошла в дом, заперла за собой дверь и села на пол.

Я покидала их всех – я им давала понять, что их жизнь мне не подходит. И они были правы, чувствуя себя преданными. Я это понимала. Но в то же время я сама ощущала себя покинутой. Белобилетницы никогда меня не примут в свой круг. И мне было очень одиноко от одной этой мысли – и это было настоящее одиночество. Мне же хотелось, чтобы кто-то за меня порадовался. Но таких не было – ни единой души.

24

Повестка пришла однажды утром перед работой. Хотя эмиссар, доставивший мне ее, действовал осторожно, никакой необходимости в такой осторожности не было. Более того, даже хорошо, что об этом уже все знали, значит, обратной дороги у меня нет. Если я бы попыталась вернуться, мои законопослушные соседки забросали бы меня гнилыми овощами или чем-то похуже. Если бы я вернулась, то обнаружила бы, что мои окна разбиты, вещи в моем доме перевернуты, а если бы я рискнула показаться им на глаза, меня бы изгнали с позором или придушили голыми руками.

Когда я мыла посуду, в дверь постучали. Потом еще раз.

Сто двадцать пять дней, повторила я про себя. Я ополоснула руки под водой. Я была уже одета, волосы туго стянуты на затылке. Неделю назад я уложила в багажник рюкзак вместе со старым спальным мешком и кое-какой одеждой.

Открыв дверь, я увидела эмиссара. Он держал в руке запечатанный желтый конверт. У него был вид заботливого папочки: пожилой добряк, который никому не мог причинить зла.

– Доброе утро! – поприветствовал он меня и передал конверт. Потом достал пачку сигарет и закурил, сделав глубокую затяжку.

Его появление у моей двери заинтересовало соседок. Они высыпали к дверям в халатах или в рабочей одежде и сразу заметили обтекаемую черную машину эмиссара, его новенькую униформу темно-синего цвета, что свидетельствовало об официальном характере его визита, и желтый конверт в моих руках. Я не смела перехватить чей-то взгляд, даже Айоны, но услышала, как она воскликнула: «Калла! Что ты натворила на этот раз?»

– Вам нужно уехать незамедлительно, – сообщил мне эмиссар. – Вам дарованы лишние полдня в знак признания ваших заслуг. – Он протянул ко мне обе руки. Держался он непринужденно и спокойно. Похоже, все не так уж плохо, невольно подумала я.

До моих ушей донесся шепот соседок. Я ощущала на своем животе их взгляды. Кто-то начал презрительно шипеть.

– У вас пять минут, – сообщил он. – Поторопитесь.

Вернувшись в дом, я вскрыла конверт. Но он был пуст. Я проверила, выключена ли плита, достала из ящика ключи от машины, взяла кухонные ножницы, зубную щетку и блокнот, накинула на плечи джинсовую куртку. Бросив последний взгляд на яркое пятно засохшего желтка посреди тарелки, стоящей в раковине, я выбежала из дома к дожидающемуся меня эмиссару.

– Готовы? – спросил он и бросил недокуренную сигарету на землю, но не затоптал ее. Вот это самообладание. Спасибо, что облегчил мою участь.

Шипение усилилось, когда я открыла багажник. Я не удержалась и обернулась: меня окружала стена женщин с суровыми лицами, они медленно, дюйм за дюймом, двигались от своих дверей, выйдя за порог. Кое-кто был без обуви. Эмиссар поднял руку, словно дирижер оркестра, и все остановились, но, когда я распахнула водительскую дверцу, снова двинулись вперед.

– Прошу соблюдать порядок! – выкрикнул эмиссар. Он дунул в красный свисток, блестящий как яблоко, длинный и пронзительный. Я слышала его, даже захлопнув дверцу, даже включив зажигание. Кожа сиденья была горячая под моими ляжками. Я вспотела под тонкой брючной тканью.

У меня было в запасе полдня. Это двенадцать часов. Дорога была длинная и извилистая. Страна была огромная. Я не знала, куда мне ехать. Карта лежала в багажнике. Мне оставалось только нажать на педаль газа и тронуться в путь. Кто-то хлопнул рукой по капоту автомобиля, когда я поехала, а остальные стали хлопать по багажнику, по заднему стеклу, но я не увидела, кто. Я прибавила газу. В машину швырнули что-то мягкое, раздался глухой стук.

Свет раннего утра слепил глаза. В зеркале заднего вида я видела свой дом. Его уже облепила толпа. Это был мой дом и больше ничей, здесь я должна была прожить многие годы. Никто за мной не побежал. Я выехала на дорогу и уехала прочь. Стать изгоем оказалось легко – как легко было уехать и быть покинутой.

Дорога

1

При первой же возможности я заправила машину. Я понимала, что машина – сама по себе уже проблема. На АЗС не было эмиссара, но была камера слежения, от которой я старалась отвести взгляд. И до меня были женщины-беглянки, их не могло не быть, потому что не верилось, будто их не было, ведь необходимость верить во что-то – первый закон выживания.

Я ехала много часов кряду, выбирая крупные автострады, чтобы держать высокую скорость, хотя не знала точно, можно ли верить обещанию эмиссара о данной мне форе в полдня. Найдя на трассе карман для отдыха, огороженный красным песчаным валом, я наконец решила сделать привал. Я сунула в рот несколько витаминок, сдвинула водительское кресло назад до упора, уронила голову между ног, словно потеряла сознание, и скрючившись, заплакала.

Я была теплокровной самкой животного. Я была как кукла с другой куклой внутри меня. Я была как курица, которую однажды вспороли и обнаружили забытый случайно желудок, переливающийся перламутром мешочек, все еще наполненный непереваренными после последней кормежки зернами.

Судя по часам на приборной доске, очень скоро моя фора должна была истечь. После этого эмиссары разъедутся от моего дома по всей стране в поисках машины, похожей на мою, и женщины, похожей на меня.

Но мне нужно было еще немного поплакать о своем доме, о моем бедном доме, который никому не сделал ничего плохого и где сейчас толпились чужие люди, которые ненавидели меня и уничтожили все мое имущество; и хотя в подобных обстоятельствах казалось обычным делом оплакивать утраченные материальные ценности, все те вещи, из которых складывалась моя жизнь, думать об этом было просто невыносимо.

Мне хотелось поговорить с доктором А, это побуждение доводило меня чуть ли не до безумия. Мне хотелось снова оказаться в его кабинете в клинике, услышать мерное жужжание кондиционера, но все это было теперь так далеко, я была так далеко от всех привычных мне людей.

Устав плакать, я села, обхватила колени руками и стала наблюдать через окно, как фермеры ухаживают за урожаем, стоя в полях на коленях и поглаживая ладонями зеленые всходы. На головах у них были капюшоны, на лицах марлевые маски, оберегавшие их от пестицидов. Как же здорово что-то выращивать, рыться в земле, терпеливо дожидаясь, когда земля что-нибудь родит. Это казалось таким простым делом.

2

Я сделала остановку в курортном городке – наверное, в разгар летнего сезона сюда наезжало полно туристов, но сейчас здесь было пусто и тихо. Вдоль обочины главной улицы валялись кучи пластикового мусора. Большинство заведений были закрыты, но общественный туалет работал. Я спустилась вниз по лестнице и перелезла через турникет. Пол был мокрый, точно его недавно вымыли. Из распахнутой двери мужского туалета доносились приглушенные голоса, а может, и один голос, но отражавшийся эхом. Голос или голоса не приближались, а потом и вовсе стихли, к моему сожалению.

На стене висело квадратное зеркало в ржавых пятнах. Мне в голову пришла мысль. Я достала из рюкзака кухонные ножницы и, зажав в кулаке прядь волос, резанула. Мои длинные волосы – самое красивое, что было во мне, но я не колебалась. Всего несколько секунд – и вот уже неровно подстриженные волосы топорщились вдоль линии челюсти. Голове стало намного легче. Я оставила состриженные волосы на полу – пусть удивится тот, кто их тут найдет – и аккуратно обошла темный холмик.

По крайней мере один магазин в городе работал: там торговали всякой всячиной – от молока до отверток. Неоновая вывеска неровно мигала. В задней части магазина, рядом с рулонами упаковочной бумаги, я нашла пачку плотного белого картона. Это был гладкий блестящий картон, на котором можно было делать рисунки или надписи.

Снова сев за руль, я вздрагивала всякий раз, когда замечала мужчину или женщину в темно-синем костюме. Но пугающие темные силуэты, которые я фиксировала периферическим зрением, оказывались то деревом, то углом дома, то предметом пейзажа, освещенным солнцем.

На окраине соседнего городка, у проселочной дороги, петляющей далеко в сторону гор, я обнаружила открытый отель. Дальше к северу располагался городок моего детства, но возвращаться туда у меня желания не было. Там наверняка уже сидели в засаде эмиссары и ждали меня. Моя паранойя напоминала физическое вещество, вроде акварельной краски, которая легким слоем окрашивала все вокруг. Тем не менее я как ни в чем не бывало припарковала машину у отеля.

Паренек-портье с сияющими прыщами на лбу, в красной рубашке без галстука, записал фамилию Р в регистрационной книге и выдал мне золотой ключ. Маленький акт мятежа. Маленький акт протеста. Мне всегда нравилась его фамилия. Извини, муженек, подумала я злорадно. В лифте никого не было, и я следила, как меняются цифры на дисплее, покуда кабина не доползла до нужного мне этажа. Звонко пискнул звуковой сигнал, мятый коврик перед лифтом сменился кафельным покрытием в коридоре, где на потолке горела только одна лампа. Я прошла мимо восьми синих дверей. Моя дверь была последняя. Металлическая накладка на замочной скважине была сплошь в царапинах, как будто люди с трудом могли отпереть именно эту дверь. Я легко отомкнула замок, вошла в номер и заперлась.

На столике я нашла небольшой электрочайник, наполнила его водой и включила.

Я открыла оба крана в ванне цвета авокадо и рукой проверила, достаточно ли горячая вода. Освещение в ванной комнате было слишком яркое, но я оставила свет, чтобы внимательно осмотреть свое тело.

Я опустила голову под воду – у воды оказался металлический привкус. Основания кранов были покрыты слоем ржавчины. Мой живот всплыл над водой, точно был полый. Короткие волосы прилипли к шее и голове. На лодыжке у меня была царапина, где и когда она появилась, я не могла вспомнить и, представив, как внутри меня перемешивается моя кровь и кровь моего ребенка, задумалась, можно ли нашу кровь разделить, и сколько нас: двое или мы – один организм.

Бедное дитя вынуждено пить мою кровь. Я снова нырнула под воду. Открыла глаза, чтобы видеть свет.

Интересно, чем сейчас занят Р. Я не могла себе представить его голым в ванне, таким уязвимым, рискующим утонуть. Я могла лишь вообразить его лежащим на моем диване, размышляющим о том, что именно там его покинуло желание. Интересно, он уже готовится к жизни без меня – ищет ли себе где-то в городе новую женщину с чистыми руками и холодными глазами. Возможно, белобилетнице такой не нужен, подумала я злобно. Но при этом понимала, что многие на него клюнут.

Мой отец переехал из большого города в сельскую местность. Здесь дышится лучше, объяснил он. Я думала, что он, должно быть, все еще живет в нашем доме, где я выросла, и бродит из комнаты в комнату, подметает пол, приглашает друзей попить пива и сыграть в карты, как в старые добрые времена. Тихая мирная жизнь. А может, он уже умер. Я как-то позвонила ему из города сообщить, что благополучно добралась до места. «Благополучно» стало понятием относительным. На что он сказал: «Хорошо! Береги себя!» И с тех пор мы больше и не разговаривали, как будто он полностью выполнил свой долг. Даже не знаю, скучала ли я по нему. Я думала о чистой воде взрослой жизни и той грязи, которую мне пришлось месить, чтобы доплыть до этой воды. Еще я думала о девочке, которую отвели в другую комнату, о той единственной, удостоенной белого билета. Она промчалась мимо меня в машине, неподвижная, спасенная.

Персиковая краска на стенах ванной комнаты требовала подновления. Я вылезла из воды, вошла в комнату и задернула сетчатые занавески на окне. Набежала волна тошноты. Я вернулась в ванную и, обхватив обеими руками раковину, нависла над ней. Волосы надо было бы помыть. В ярком освещении мое лицо казалось землистым. Я думала только о добродетели, но сколь же далекой она была от меня. Добродетель – страна, куда мне не попасть. Добродетель не обитает в гостиничном номере. Добродетель – это постоянство, а не меняющиеся состояния моего тела, как сейчас. Все побывавшие в этом номере оставили вмятины на матрасе и отпечатки пальцев на чашках (и я тоже оставлю), как оставили здесь свои печали, которые накапливались, словно струпья отмершей кожи. Многие ли из них были беременны? Это слово, произнесенное вслух, по-прежнему звучало ужасно.

«Беременна!» – прошептала я, все еще не осмеливаясь проговорить его громко.

Вытерев тело насухо и завернувшись в тонкую простыню, я проинспектировала свои пожитки. Вывернув карманы куртки, я нашла темно-красную губную помаду – пережиток прошлой жизни. Мне захотелось что-нибудь написать помадой на стене, какое-нибудь тайное послание, но мне не хватило смелости. Вместо этого я накрасила губы и, изучив свое новое старое лицо, оставила на зеркале след поцелуя, как бы заявив, что я была здесь. Но потом стерла. С помощью кухонных ножниц я вырезала из купленной в магазине картонки поддельный белый билет, используя свой синий в качестве образца. Получилось так себе. У меня тряслись руки. Тогда я вырезала новый вариант, потом еще один, с каждым разом у меня получалось все лучше. Я сунула свой синий билет в кошелек, в заднее отделение. А в шейный медальон вставила поддельный белый билет. Я потушила свет в номере и, раздвинув занавески, бросила взгляд на дорогу. Мне показалось, я заметила темную фигуру на автостоянке, но когда присмотрелась повнимательнее, фигура растаяла во мгле.

3

Утром мне почудилось, что, когда я вышла в вестибюль, мне в спину ввинтился взгляд парня-портье, но, резко обернувшись, увидела, что он листает какие-то бумажки. Наверное, я слишком большое значение придавала своей безнравственности, потому что ведь никто еще не знал, что я натворила. Временно я вдруг стала другой, и вообще-то это было тоже в некотором смысле даром судьбы, потому что мне всегда хотелось попробовать прожить другую жизнь, и теперь у меня возникла такая возможность. В машине я вообразила, что еду забрать ребенка из школы, и что в эту самую минуту мой муж дома готовит нам вкусный обед, и скоро ко мне в машину заберется мой ребенок и скажет, как они с папой меня любят. Этот образ ребенка был несколько туманный, я могла представить себе его только уменьшенным вариантом взрослого мужчины, который во все глаза таращился на меня с заднего сиденья. Поглядев в зеркало, я поняла, что сегодня даже не расчесывалась и что на моем таком знакомом мне лице лежит отпечаток печалей и беспокойного сна в гостиничном номере. И, с учетом всех этих обстоятельств, чары рассеялись.

Поездка была однообразная и утомительная, даже при том, что меня преследовал страх, усиленный инстинктом самосохранения. Я включила радиоприемник, но почти сразу же выключила. Я не совсем понимала, каких действий от меня ждут. И тем не менее частенько сворачивала на проселки, выбирая для объезда длинные маршруты, чтобы меня было труднее выследить. Отсутствие зримой угрозы расслабляло и убаюкивало меня, точно я наглоталась седативных средств. Я была рада, когда подошел к концу очередной день, и я нашла очередной отель, расположенный на приличном расстоянии от шоссе. Интерьер отеля был выдержан в зеленых тонах, под стать мебели было серо-зеленое ковровое покрытие, с которым контрастировали ярко-белые стены с темными филенками. За стойкой регистрации сидела женщина, моложе меня, милая, рассеянная, хотя, думаю, я больше была склонна доверять врожденной забывчивости мужчин. Не считая доктора А, мне кажется, они не могли понять, что происходит у меня в душе.

В номере меня охватило привычное беспокойство. Порыв отправиться в путь, не оставаться на месте. Я вышла из отеля прогуляться по дороге в сгущающихся сумерках, чтобы немного снять напряжение. Меня окружал плоский пейзаж: сплошные торфяники, поросшие коричневой травой, и бескрайние поля. Овца вдалеке подняла голову и стала глядеть на меня, и продолжала глядеть, когда я уже давно прошла мимо нее. Я скучала по чистым дорогам пригорода, по строгой упорядоченности своего садика, по траве и всходам, которым я передавала свой рано пробудившийся материнский инстинкт.

В полумиле от отеля я набрела на придорожный паб. Внутри на стенах были укреплены фонари, мерцающие красным и зеленым, красным и зеленым. Стройная блондинка наливала что-то черное в узкие высокие стопки и толкала их вдоль барной стойки. В пабе было немноголюдно, но те, кто здесь находился, были весьма оживлены. Стоило мне подойти к стойке, все как по команде уставились на меня. Барменша, не спрашивая, налила стопку и мне со словами:

– Отпразднуйте с нами!

Я поднесла стопку к губам. Едкая анисовая жидкость обожгла мне глотку.

– А что вы отмечаете? – спросила я, чуть смутившись.

– Возвращение синих лис, – сообщил мне розоволицый мужик, который был на две головы выше меня. Он чокнулся со мной. – С наступлением тепла в наши края возвращается эта порода лис. Она очень красивая. И очень редкая. Ни в одной другой части страны такие лисы больше не водятся.

Мой черный свитер скрывал округлившийся живот. Я растворилась в темноте паба. Все говорили об этой диковинной лисе. Кто-то показал мне ее фотографию – не выпуская липкий квадратик из рук.

– Но она же не синяя! – заметила я, и все засмеялись, словно я сказала что-то забавное, причем некоторые хохотали до слез.

– Синий не всегда значит синий, – пояснил кто-то.

– Да что вы! – воскликнула я. Его заявление встревожило меня не на шутку. Мне хотелось иметь дело только с известными мне вещами и понятными закономерностями.

– Как тебя зовут? – задал кто-то вопрос, и я машинально ответила:

– Айрис.

– Красивое имя! – И посетители бара выпили за меня.

– А где твой муж? – ехидно поинтересовалась барменша.

– У него голова болит, – ответила я. – Он остался в отеле.

И, произнеся эти слова, я почувствовала себя обычной женщиной-белобилетницей с рюмкой в руке. И в этом качестве у меня был некий вариант жизни. Возможность другой жизни.

Я оказалась рядом с молодым парнем, у которого вокруг шеи был три раза обернут шерстяной шарф синего цвета. Он держался со мной очень мило, прямо как родной брат.

– Синий, – громко объявила я, дотронувшись до его шарфа.

– Это в честь нашего праздника, – произнес он.

Посетители встретили смехом мои просьбы подать мне обычной воды.

У парня были курчавые черные волосы, и он осторожно положил руку на мой локоть. Потом обнял меня. Я не стала ему ничего говорить, не желая обидеть, в конце концов, вел он себя прилично. Блондинка-барменша поглядывала на нас, уже несколько минут натирая один бокал. Я извинилась и отошла в дамскую комнату, где вылила остаток своего напитка в раковину и наполнила стопку водой из-под крана. Но было уже поздно, я сильно наклюкалась: мой организм отвык от алкоголя.

– Извини, – обратилась я к своему животу, – извини, извини. – В щадящем янтарном свете единственной горевшей лампы я накрасила губы.

Парень в синем шарфе ждал меня за дверью.

– Давай выйдем на воздух! – настойчиво предложил он. И я согласилась. Мы вышли на дорогу. Людские голоса волнами доносились из паба.

– Ты из города? – спросил парень, закуривая сигарету.

Я кивнула.

– То есть ты не участвуешь в лисьем фестивале, – удовлетворенно констатировал он, выпустив струйку дыма. – И значит, не представляешь, чем мы тут занимаемся. Ты, наверное, считаешь нас невежественными идиотами.

– Вовсе не считаю, – возразила я.

– У тебя и правда есть муж?

– Да.

– И какой он?

Я на секунду задумалась.

– Высокий, очень добрый.

– Здорово! Тебе повезло!

Когда я отступила на шаг, отстраняясь от сигаретного дыма, он взял мои руки.

– В любом случае, прошу тебя… – произнес он, и я сразу поняла, о чем он просит, но я все еще была сбита с толку, как будто течение этого вечера перемежалось темными провалами, словно наплывами забвения, которыми сопровождались мои первые годы жизни в городе: мозг как бы отсеивал ненужные ему события, и эта странность ситуации, когда мне словно вспомнилась другая версия самой себя, заставила меня на секунду присесть на корточки.

Из паба вывалилась компания с бутылками в руках.

– Пойдем, пойдем с нами! – позвали они нас. – Мы идем праздновать в дом к Т.

– Тебе тоже стоит пойти, – сказала мне барменша. – Пойдем повеселимся.

Парень в синем шарфе вцепился в мою руку, потом отпустил.

– Да, тебе стоит сходить. Пойдем, я покажу дорогу.

– Мне надо вернуться.

– Не надо, – возразил он с обаятельной улыбкой.

Все шагали по болотистой равнине. Высоко в небе стояла луна, было холодно. Мое тело ощущало невероятную легкость. Все разговаривали и смеялись одновременно. Все были настроены по-компанейски. Я все еще была пьяна. Когда бородатый здоровяк протянул мне бутылку, я, недолго думая, отпила из горлышка, совсем чуть-чуть.

– И это правильно! – одобрил он. – Видишь, как мы хорошо обходимся с нашими гостями!

Я подумала: может, я намеренно веду себя как мазохистка или как мотылек, летящий на пламя. А может, материнство меня так сильно привлекает потому, что оно и есть разновидность мазохизма, от которого невозможно отделаться. Я подняла лицо в ночное небо.

Вечеринку устроили в коттедже, затерянном среди валунов на болотах. Во всех окнах горел свет. Дверь открыл худощавый мужчина с темной бородой, покрывавшей его щеки.

– Что-то вы не торопитесь! – с укором заметил он.

Перед домом в саду, среди клумб, стоял старенький диван с потрескавшейся кожей и разошедшимися швами, но на нем все равно сидели. Темноволосый мужчина отвесил нам картинный поклон.

– Ну, заходите, что ли, в дом, – сказал он. Все принялись хлопать его по спине. Я вошла последней. Он нежно взял мою руку и сразу выронил, ни слова ни говоря.

Народу в доме было полно, в воздухе висело облако сигаретного дыма.

– Это Айрис, наша подруга из города, – объявила барменша. – Мы демонстрируем ей наше гостеприимство. Но, я смотрю, не очень-то мы стараемся. Почему у нее не налито?

По кругу пустили стопки, наполненные темной жидкостью.

– Пей! – закричали мне все наперебой. – Если не выпьешь, смертельно оскорбишь нашего хозяина!

Хозяин по имени Т закрыл входную дверь и смешался с толпой гостей. Люди продолжали о чем-то болтать со мной, перекрикивая слишком громкую музыку: с пластинки на проигрывателе неслись звуки струнных и гитарные аккорды. Здесь все знали друг друга. Я закурила, чтобы чем-то занять руки, и кожей чувствовала, что Т не спускает с меня глаз, куда бы я ни пошла; видимо, он гадал, кто я такая, каким ветром меня занесло к нему в дом и почему я молча стою тут и привлекаю всеобщее внимание, сжав сигарету в зубах. Я его немного побаивалась, поэтому пила вместе со всеми, чтобы он видел, что я не отстаю от его гостей и ничуть не робею. Но мне не понравилось, что входная дверь закрыта. Как и деревянные жалюзи на окне. В углу комнаты стоял небольшой белый табурет, на который я села, но это была ошибка: я сразу оказалась в западне.

Он подошел ко мне и снова взял за руку, потом провел кончиками пальцев по моей ладони, и я невольно поежилась, потому что давно уже не ощущала столь интимного прикосновения. Он наклонился надо мной, приблизившись почти вплотную.

– Расскажи мне о себе, – попросил он. Его голос прозвучал очень настойчиво. Вообще-то мне нравилась настойчивость в мужчинах, но не сейчас. Я выпустила струйку дыма ему в лицо, но он даже бровью не повел.

– Я никто. И звать меня никак.

Напрасно я стала курить. Вообще все это я напрасно затеяла – время сбилось и остановилось, и в следующее мгновение я уже мчалась в туалет, расталкивая людей в очереди, и потом извергла желтые потоки блевотины вперемешку с темным алкоголем в грязный унитаз. В туалете было окно, как я заметила затуманенным взглядом, скорее по привычке. Матовое стекло, облезлый подоконник.

– Открой дверь! – произнес голос.

– Занято! – крикнула я в ответ.

– Все равно открой! Тебе плохо! Мы о тебе позаботимся!

И я отперла дверь. Вошел Т и парень в синем шарфе, за ними барменша.

– Ты в порядке? – спросили они по очереди. Потом закрыли дверь.

Я утвердительно кивнула и открыла кран, набрала в ладони сероватой железистой воды и выпила. Потом плеснула себе воды на лицо, капли попали мне на ресницы, и глаза прозрели.

Мужчины переглянулись.

– Сядь на пол, – предложил Т.

Но первой на пол села барменша.

– Давай! – подбодрила она меня, ласково взяв за руку. Под ногтями у нее собралась грязь. Я села на корточки, и она обхватила мое лицо обеими руками. Ее ногти впились мне в кожу головы. Я уже и забыла, каково находиться среди людей – это забывается легко и быстро. Мне так хотелось ощутить уютное тепло чужого тела, но я боялась себя выдать. Т присел рядом со мной. Он приложил сухую ладонь к моему лбу, а потом крепко поцеловал меня в висок. От него исходил запах табака и чистой бумаги, и еще немного пота. Я попыталась было отодвинуться, но он обхватил меня за плечи.

– Не торопись!

Парень в синем шарфе встал рядом с нами на колени, приподнял край моего платья и нащупал прорехи в моих выношенных колготках. То же самое сделал и Т.

– Помогите! – крикнула я, но тут чья-то ладонь зажала мне рот. Я с силой расправила свитер, пытаясь вырвать его из их рук: они схватили его и пытались с меня стащить. Барменша отдернула ладонь от моего рта.

– Белобилетница, – со смешком сказала она. – Ну, конечно! Ты такая же белобилетница, как я. Кого ты пытаешься одурачить? Да посмотрите на ее живот! Давайте проверим! Готова поспорить, я права!

– Вы не смеете! – сказала я. – Отпустите меня!

Барменша прижала бутылку к своему рту, потом к моему, но на этот раз я не стала пить.

Сладкое вино полилось по моим губам, подбородку, по платью. Парень в синем шарфе слизал вино с моего лица.

В дверь туалета застучали. Выщербленный пол больно царапал мои ляжки там, где платье задралось.

– Пошли на хрен! – заорал Т. – Мы заняты.

У парня в синем шарфе раскраснелось лицо, словно ему было стыдно за то, что он делал, а я резким движением сдвинула колени, как плоскогубцы, и ощутила, как они с хрустом зажали костяшки его пальцев. Он ругнулся и убрал руки. А Т в то же самое время пытался меня завалить и распластать на полу, но действовал он как-то нерешительно, чем сбил меня с толку. Все это вдруг показалось мне абсурдной, заранее заготовленной шуткой, но, как бы там ни было, они меня едва не придушили.

– Побыстрее там! – крикнул снаружи кто-то и, захохотав, опять заколотил в дверь, да так сильно, что крючок слетел с петли, дверь распахнулась, и внутрь ввалились несколько человек. Среди них был незнакомый мне мужчина со светлыми волосами до плеч, с пивной бутылкой в руке. Он оглядел представшее перед ним зрелище.

– Прощу прощения, что прерываю, – произнес он. Все замерли. А я воспользовалась общим замешательством и, уперевшись в пол ладонями, резко поднялась на ноги.

«Дыши!» – мысленно приказала я себе. Все плыло перед глазами.

– Э, да отпустите вы ее! – сказал парень в синем шарфе и вытянул вперед обе ладони. – Смотри, что ты со мной сделала! – обиженно произнес он. Но смотреть там было не на что.

Т поднял руки вверх. Светловолосый стоял и молча смотрел.

– Тогда пошел отсюда, чего стоишь! – произнес Т, глядя на него. – Мы просто играем.

Я шагнула было из туалета, но он схватил меня за лодыжку и потянул назад, едва не свалив с ног. Я его лягнула, а он засмеялся и выпустил меня, и я вбежала в большую комнату. Табачный дым еще больше сгустился, голоса звучали еще громче. Я, пошатываясь, выбежала в сад, во рту у меня было горько и противно. На стареньком кожаном диване по-прежнему сидели трое. Я вышла на дорогу, что тянулась среди болот, и зашагала к отелю. Чувство опасности больше меня не преследовало. Вскоре я уже не видела огней коттеджа за своей спиной.

Вернувшись в отель, я подперла спинкой стула дверную ручку, потом перенесла с кровати в ванную комнату толстое одеяло и подушку, положила все это в ванну и заперла дверь. Я пролежала там всю ночь, не сомкнув глаз. Я держала пистолет между коленей, нацелив его на дверь, пока у меня запястья не устали от его тяжести.

В ночи я ощущала бремя горя, даже когда сжала руки на животе. «Что же ты наделала?» – спрашивала я себя. Ведь раньше моя жизнь вовсе не была такой уж невыносимой. А сколько было приятных вещей, которые я принимала как должное, а не как подарок судьбы, – теперь я отдавала себе в этом отчет. Мне никогда не приходилось лежать ночами в ванне в ожидании, что меня схватят.

Желание обладает мощной магической силой, внушал мне доктор А. Попробуй возжелать чего-то иного, и увидишь, как быстро изменятся твои желания, стоит только тебе получить желаемое.

Но это же совсем другое дело, возражала я ему тогда.

Темное чувство там, всегда там, под кожей, пульсировало как нескончаемый поток. Иногда усмиренный и ослабший, но всегда набегающий вновь, как морской прибой.

Утром мной овладели чувство вины и утомление. Я разделась донага, легла в ванну и напустила в нее горячей воды, потом рукой протерла затуманенное от пара зеркало и поглядела на себя. Изгибы тела, натянутая кожа, голубые сосуды, ветвящиеся по коже. «Прости, – громко сказала я, похлопав себя пальцами по животу. – Ты там меня слышишь? Прости меня!»

Когда я распахнула дверь ванной, в номере все было так, как я оставила накануне вечером. Сквозь щель между занавесками в комнату струился солнечный свет. На парковке никого не было, но я тем не менее умчалась оттуда, не мешкая. Оставив за собой лишь облачко пыли. Впереди все время маячили белые пики гор. Они обещали мне безопасность, они обещали мне что-то новое.

А если мне не повезет? А если я не смогу? А если я не способна на большее? Что, если я вот так быстро достигла предела своих возможностей и больше мне бежать некуда?

4

Я позвонила доктору А из придорожного телефона-автомата, поддавшись некоему побуждению, которое мне не хотелось анализировать. Услышав мой голос, доктор А цокнул языком, словно от удивления, хотя я знала, что вряд ли он удивился.

– Привет, – сказала я беззаботно.

– Значит, за тобой пришли? – констатировал он.

– Но это ведь вы их послали! – уточнила я.

Он пропустил мои слова мимо ушей.

– Мы можем проводить консультации по телефону, пока тебя не задержали, – продолжал он.

– Почему вы уверены, что меня задержат?

– Калла, прошу тебя, – произнес он без раздражения.

– У меня есть внутренние резервы, о которых вы даже не подозреваете! – сказала я.

– Ты забываешь, что мне все про тебя известно. И не надо злиться. Нет ничего плохого в том, чтобы быть предсказуемой. Даже то, что ты мне сегодня позвонила, – я этого ждал. Ты же мне звонишь дважды в неделю в одно и то же время.

– Я обещала, что попытаюсь.

На что он заметил, что мне надо не просто пытаться. Еще он сказал, что тело и душа часто вступают в противоречие и что очень важно поддерживать их в гармоническом равновесии и помогать им по возможности слаженно функционировать, с учетом моего нынешнего состояния. Он снова цокнул языком. Все, что он говорил, звучало вполне разумно.

– Мне пора. У меня сейчас очередной прием. Но запомни: сейчас открыт сезон охоты на женщин вроде тебя. Ведь ты теперь преступница.

Я повесила трубку и, тяжело дыша, привалилась к стенке будки.

Снова сев за руль и лихорадочно повертев настройкой радиоприемника, я услышала в новостях свое имя. В зависимости от рельефа местности, по которой я ехала, радиосигнал то ослабевал, то усиливался. Я мчалась сама не знаю куда. Иногда я сворачивала к обочине и записывала приметы машин, ехавших за мной, чтобы выяснить, не те же самые ли машины сидят у меня на хвосте. Серебристый седан. Красный. Белый большой фургон.

В основном это были заляпанные грязью синие машины. Синий цвет повсюду! Пластиковые дорожные знаки, занавески в окнах домов, мимо которых я ехала. Я остановилась на площадке для отдыха, сорвала несколько ягод с пыльного куста и выдавила синий сок себе на ладони – как знак своей беды. А я была в большой беде. Я смахнула раздавленные ягоды с кожи, внезапно перепугавшись, что они ядовитые, но их вкус ощущался на языке, и я боялась, что теперь всегда буду его чувствовать.

На горизонте показалась стена деревьев, потом я увидела знак стоянки. Решив немного передохнуть, заехала на стоянку. Кроме меня там никого не было. Я вошла в лес, переступая через торчащие из грязной земли узловатые корни. После короткого дождя земля была местами мокрая. Где-то невдалеке злобно кричала невидимая хищная птица. Я пошла вперед, на ее крик. На земле валялся дохлый кролик с выдранными внутренностями. Все еще окровавленный, с поблескивающими, точно сгустки джема, темными кольцами кишок. Я присела над ним и провела рукой над его теплой шкуркой, заглянула в глаза: они были розовые, выпученные. Кроличий живот казался раздутым. Но, возможно, это мне только так показалось: мне теперь повсюду мерещилась беременность. Остекленевшие глаза кролика смотрели на меня в упор.

Ножом и голыми руками я выкопала ямку. Я не стала придумывать никакой погребальной церемонии, а просто положила в ямку кролика и забросала могилку землей. Ни слова не сказала. Было бы глупо проявлять о чем-то заботу.

Из багажника я достала бутылку воды – попить и вымыть руки. Я осмотрела прочие вещи в багажнике: палатка, спальный мешок. Потом с отвращением ополоснула грязные пальцы со сломанными ногтями и снова пустилась в путь.

Когда наступили сумерки, я зашла в тихую закусочную на шоссе, села на оранжевый кожаный диванчик и стала ждать, сама не зная чего. Подай мне знак, безмолвно молила я свое темное чувство, своего ребенка. Просто скажи мне, что делать дальше. Небо за окном было темно-фиалкового цвета. Покуда я шла от машины до входа в закусочную, в воздухе явственно пахло дождем. Низенькая официантка принесла мне заламинированное меню. На прилавке под стеклом лежали готовые сэндвичи, освещенные тусклой подсветкой, отчего казались почти несъедобными. На стене висели черно-белые фотографии давно умерших знаменитостей.

В зале кроме меня были еще две женщины: одна черноволосая, другая – блондинка с сединой на висках. Они тихо беседовали. У брюнетки были худощавое лицо и губы ниточкой. Она была довольно красивая, так что я даже заревновала ее к блондинке, хотя не знала, подруги они или нет. Вернулась официантка, я заказала капучино и круассан, и когда мне его принесли, он оказался явно несвежий, и я только смогла отщипнуть от него пару кусочков, опасливо положить себе в рот, немного пожевать и сплюнуть на салфетку. Мои глаза продолжали невольно скользить по лицам обеих женщин, хотя я изо всех сил старалась не делать это заметно. Другие женщины давно возбуждали во мне тревогу – даже официантка, которая явно не обращала внимания на форму моего тела под мешковатым платьем. Я знала, что лучше уйти, но хотела остаться и смотреть.

Я мыла руки в туалете, когда туда, ткнув двери на шарнирах, вошла брюнетка. Я напряглась и успокоилась. Мы поглядели друг на друга в зеркале. Стены туалета были выкрашены уродливой коричневой краской, пол был покрыт бледным кафелем с грязными швами, в углу горела одинокая лампа. Мне стало дурно, и я схватилась руками за псевдомраморную раковину. Женщина продолжала смотреть на меня в зеркале.

– Вы себя плохо чувствуете, – произнесла она.

– Нет, – возразила я, хотя не было никакого смысла это отрицать.

– Вам нужно посидеть! – сказала она.

– Кто, черт возьми, вы такая? – Я собралась выйти, но у двери обернулась и посмотрела на нее в упор.

– Я видела, как вы разглядываете меня, – ответила она. – Что вас так заинтересовало?

Она держала руку в кармане. «Нож!» – подумала я и отступила на шаг.

– Ничего. Отстаньте от меня!

У меня закружилась голова. Я обмякла, привалилась спиной к стене и сползла на пол. Она взяла меня за руки, присела рядом, и мы стали смотреть друг другу прямо в глаза. Запах ее волос дурманил. Что-то в ее взгляде изменилось.

– Вы в положении, – и она руками изобразила вздутый живот.

– Нет, нет! – Я оттолкнула ее от себя.

– Все хорошо, – произнесла она. – Смотри! – Она взяла мою руку и прижала к своему животу. Этот интимный жест был для меня как удар электрическим током.

– А ты? – Она кивнула на мой медальон. Я стыдливо отвела взгляд.

Было совершенно очевидно, что у меня синий билет и что стоит мне открыть свой медальон, как она сразу же определит, что лежащий там белый билет – подделка. Она не стала показывать мне свой.

– Ты куда едешь? – спросила она, понизив голос и приблизив губы к моему уху.

– Сама не знаю, – прошептала я. – Просто вперед.

– Жди здесь. Не двигайся!

Она зашла в кабинку. Я поднялась с пола и снова вымыла руки, чтобы чем-то себя занять. Кожа на руках покраснела и стала сухой. Края ногтей были обкусаны, я их постоянно грызла, словно впала в детство.

Раздался шум спускаемой воды, она вышла и встала рядом со мной, чтобы вымыть руки.

– Я же сказала тебе: не двигайся! – сказала брюнетка, и я решила, что она шутит, но она не улыбалась. Стоя рядом, мы опять поглядели друг на друга в зеркале. Она была на голову ниже меня. Глаза большие, черные.

– Граница! – произнесла она.

Достала из заднего кармана сложенную карту. Карта была вся мятая и теплая от ее тела. Развернув карту, она быстро показала мне границу – оранжевую линию, чуть толще остальных, у самого обреза листа, обозначающую перемену, обозначающую «до» и «после».

– У тебя есть карта? – спросила она.

– Да, – ответила я. Мне же дали карту. – В машине.

Она удивленно подняла брови. Рядом с ней я чувствовала себя безвольной и глупой. Как человек, которого давным-давно должны были убить.

– Она наверняка устарела. Купи себе новую. Самое последнее издание. И потом поезжай на север.

– Погоди! – Я не хотела, чтобы она уходила, но брюнетка уже толкнула дверь.

– Мне надо идти. Удачи тебе!

– Как тебя зовут? Я – Калла.

Она смерила меня взглядом.

– Марисоль – так я себя называю, – ответила она. – На твоем месте я бы придумала себе другое имя.

Я вернулась за свой столик и наблюдала, как обе поднялись и ушли, оживленно беседуя. Блондинка не отрывала от меня глаз, когда они проходили мимо моего столика, так что теперь и она заметила, что я смотрю на них. Но я опустила глаза, давая ей понять, что не представляю для них опасности. Снаружи уже совсем стемнело, но ехать мне все равно было некуда. Официантка выключила кофемашину, погасила подсветку в прилавке с сэндвичами и начала протирать барную стойку. Потом нехотя провела меня в комнату на втором этаже, когда я спросила, можно ли здесь переночевать.

Когда она ушла, я обдумала, все ли правильно сделала. Я подумала о местах для ночлега, которые я обустраивала себе во время первого путешествия в город – из кусков брезента. Потом стала думать о проволочных силках для кроликов. И о том, как быстро я забеременела. И как замедлять дыхание и прятаться, чтобы никто меня не видел, словно я умерла, хотя все еще была жива. И как прыгать в водоемы и оставаться на глубине, пока легкие не заболят. Я же подчиняюсь инстинктам, уверяла я себя. Я же все время устремлена вперед. Завтра я составлю подробный план действий.

Ночью мне приснилось, что я стала ночным зверем, и это дало мне утешение, потому что подтверждало мое место в мироздании. Вокруг меня летали совы, они были моими сестрами. Холодный свет луны освежал, словно дождь. Я бежала стремглав, не летела. Мое тело отдыхало на влажной траве. Мои губы хватались за землю и за листочки, моя кожа была жива, а я была оленем, барсуком, кротом в подземной норке, и я была способна пробежать много миль.

5

Я все еще ехала, характер дороги и окружающего пейзажа все время менялся, к чему никак нельзя было привыкнуть. Смутно припоминаемые проселки, похожие на оговорки названия, климат то ли знакомый, то ли нет. Во мне жили два мозга и два сердца, и детский мозг и детское сердечко хотели меня себе подчинить. Как побеги, проросшие сквозь мою кровь. Все казалось хрупким, как стекло. Так оно всегда и было, но только сейчас я это заметила: трепещущая шаткость жизни, незримо населенное смертью чрево.

Граница, подумала я, и меня едва не охватила паника. Граница.

Дорожный знак «Ночлег и завтрак» был прибит к столбику на обочине грунтовой дороги и указывал расстояние в полмили. Я снова оказалась непонятно где, в пустынном горном краю. Я ехала по грунтовке, в небе над машиной кружили птицы. Я опустила стекло, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Красный кролик. Поле подсолнухов.

Гостиничка размещалась в высоком сером доме среди деревьев. Деревянное крыльцо и бледные ставни. У меня возникло впечатление, что я уже бывала здесь, вернее, не впечатление, а ощущение чего-то знакомого. Когда я постучала, дверь мне открыла женщина, пожилая, с коротко стриженными волосами.

– Найдется комната? – спросила я.

– Да, – ответила она без улыбки и впустила меня внутрь.

Мы прошли по коридору, обклеенному бледными обоями в цветочек, с грязно-белым плинтусом. В центре дома располагалась лестница на второй этаж, а рядом с ней стойка регистрации, на которой лежала раскрытая регистрационная книга.

– У вас много постояльцев? – спросила я, хотя по всему было видно, что гостиничка пустует.

– В это время года у нас почти никого не бывает, – ответила она. – Еще не сезон. – Она внимательно оглядела меня. – А вы не местная.

– Нет, – ответила я. – Я путешествую. В конце пути встречаюсь с мужем.

– Понятно, – произнесла она. – Ну пойдемте, покажу вам комнату.

Когда мы поднимались вверх по ступенькам, мимо нас с мяуканьем прошмыгнули две кошки. Увидев меня, они остановились, и у них вздыбились загривки. Я присела и попыталась их погладить, но обе злобно зашипели.

Войдя в комнату, хозяйка обернулась ко мне:

– Спускайтесь потом на чашку чаю или на рюмочку перед сном.

– Хорошо, – согласилась я, словно загипнотизированная.

Она удалилась, а я присела на краешек кровати, ногой зашвырнула рюкзак под кровать и прилегла, не раздеваясь и даже не сняв обуви, скрестив руки на груди.

В гостевой комнате пахло сыростью. Зеленые обои отклеились под потолком. Хозяйка выставила на стол подносик с бледными печенюшками, дымящийся чайник, темную бутылку и небольшой стаканчик. Она налила мне горячий чай в фарфоровую чашку. Себе тоже налила чай и наполнила стаканчик жидкостью из бутылки, с виду похожей на воду, но это была не вода.

– Вам это нельзя, – заметила она. – В вашем положении.

Я было встала и собралась уйти, но она мягко взяла меня за руку и заставила сесть.

Рядом с ее креслом я заметила саквояж с металлическими инструментами внутри. Мои зубы клацнули о край чашки. На ней был медальон, но она мне не показала, что внутри.

– Следуйте за мной, – сказала она, не выпуская мою руку.

Посреди столовой стоял темный полированный стол. Я легла на него, а она подсунула мне вышитую подушечку под поясницу и такую же подушечку под голову. Потом выложила холодные металлические инструменты на небольшой серебристый поднос вроде того, на котором лежали печенюшки. Этими инструментами она собиралась меня вскрыть и еще что-то со мной проделать. Сначала я решила немедленно сбежать. Большие напольные часы в углу громко отсчитывали секунды. Но если она сумеет мне помочь, я была готова вверить ей свое тело. Я приготовилась заключить любую темную сделку. Я лежала с голыми руками, моя футболка была высоко задрана. Она натянула одноразовые медицинские перчатки, такие же любил надевать доктор А. Потом надела мне на предплечье оранжевую манжету тонометра, как уже много раз надевали. Она не сообщила мне результаты, а записала их в блокнотик, который лежал на столе рядом со мной. Потом стетоскопом послушала мое сердце и живот и наконец выпрямилась.

– И зачем вам все это надо? – спросила она с негодованием. – Скольких я уже видела! И все равно не могу понять.

Кровь прилила к голове, и я словно оказалась под водой. Поджала пальцы ног.

– Девушки, и о чем вы только думаете! – вздохнула она. – Вы же могли себе навредить уже тем, что извлекли из себя эту шутку. У вас могло быть заражение крови. Мог начаться сепсис по всему телу, все бы позеленело от гноя! Какая глупость!

Я уставилась в потолок. В глубине души я была с ней согласна.

– Вы не заметили каких-либо симптомов? – спросила она. – Вас тошнит? Кровотечения есть?

– Я себя прекрасно чувствую!

– Я могла бы осуществить процедуру прямо здесь, – сообщила она, глядя мне в глаза. – Прямо сейчас, и вы ничего не почувствуете. Еще не поздно.

Мое сердце бешено заколотилось. И словно подскочило до глотки.

– Нет, – отрезала я.

– Отлично. Не буду настаивать. Это же ваше тело.

– С ребенком все хорошо? – поинтересовалась я, запнувшись на слове «ребенком».

– Здоровенький и живехонький, – ответила она. – Судя по всему.

Она приподняла надо мной руки, точно над клавиатурой фортепьяно, замерла на секунду и, резким движением опустив мою футболку вниз, стянула с рук перчатки.

Я села на столе и исследовала кожу рук. На каждой ладони были четыре кровавые точки. Я попыталась было утаить их от нее, но она взяла бутылочку дезинфицирующего средства и ватный тампон и промыла ранки, а потом нетуго перебинтовала мне ладони, после чего, взяв каждый мой палец, аккуратно подстригла мне ногти. Она дала мне свой ночной халат. Розовый, с вышитыми белыми цветами. И оставила на моей кровати карту.

«Сделай все правильно, если уж собралась это сделать», – написала она на лицевой странице.

Абрис нашей страны оказался более вытянутым, чем я помнила со школьных уроков географии, и вообще другим, со множеством дорог. Перед сном я мысленно проложила маршрут: извилистая линия, бегущая на север по проселкам. Вообще-то маршрут был так себе, ничего особенного, но он меня успокоил. Глухие проселки, почти безлюдная местность. Но все надо было делать постепенно.

Среди ночи я вышла за дверь и зашагала по дороге в глубь поля подсолнухов. Они высились надо мной. Грунт под ногами был мягкий и скользкий. Во тьме желтые лица подсолнухов казались невеселыми. Я хваталась за их стебли. В середине поля мне вдруг встретился темный зверек с блестящими глазами. Он становился то крупнее, то мельче. Потом обрел человеческий силуэт, малорослый, вроде ребенка или подростка. Я бегом вернулась в кровать, легла, как была, в халате и проспала до утра.

Меня разбудили кошки, запрыгнувшие на мою кровать, как два демона. Они хотели высосать из меня весь воздух, как кошки всегда делают. Я шугнула их прочь. Природный мир казался мне враждебным. Животные видели то, чего не хотели видеть люди, но я теперь изменилась и тоже могла видеть то, что видели животные.

Хозяйка пила кофе в маленьком садике позади дома. Я не стала ее беспокоить, не хотела выслушивать ее советы и предостережения, поэтому оставила кое-какие деньги на регистрационной книге и незаметно ушла. Было раннее утро, влажное и свежее, я вела машину, держа руль одной рукой, другая рука лежала на округлившемся животе. Я была жива, жива, и это был неопровержимый факт. Во мне возникла некая ясность, и эту ясность я ощущала с каждым вздохом.

6

Заехав на АЗС, я купила канистру бензина, а потом заказала хот-дог с хрустящим луком у продавца в белой шапке, натянутой на вспотевшие волосы. Он мельком взглянул на меня. Я тоже вспотела, и моя кожа блестела, как у больной с высокой температурой. Я жадно съела хот-дог в машине, спрятавшись в тень салона, чтобы меня снаружи никто не заметил. Но потом, в туалете, меня вырвало, пока я стояла на коленях на замызганном кафеле. Мои джинсы запачкались. Вентиляторный блок позади здания АЗС громко зудел, как гигантский комар, словно выражая свой протест.

Кто-то вошел в туалет, и я подтянула ноги к груди, упершись ступнями в край унитаза, и стала смотреть, как ноги прошли в конец помещения, потом повернулись и вошли в самую дальнюю от меня кабинку. Я услышала звуки, которые можно было принять за плач, сморкание или спуск воды в унитазе. Прошу вас, найдите себе другое место, захотелось мне взмолиться, собрав в кулак все сочувствие, на какое я была способна. Меня снова тошнило. Мое тело протестовало. Когда посетитель вышел, я выскочила и прополоскала рот водой из-под крана, сплюнула в раковину розоватую слюну, тщательно вымыла руки и обрызгала водой лицо. Я понимала, что надо срочно уезжать, ведь мне нельзя было долго оставаться на одном месте.

За кассой в магазине сувениров сидела женщина средних лет, я заметила, проезжая мимо, как она раскладывает майки в пластиковые пакеты. На шее у нее висел медальон, и мне захотелось, чтобы она его раскрыла и показала мне, а я бы приставила к ее голове свой пистолет и посмотрела, как бы она себя повела, в чем бы она мне призналась. Эти приступы ярости внезапно накатывали на меня в последние несколько недель и почему-то не огорчали меня, как следовало бы ожидать. Возможно, так проявляло себя материнство, и именно поэтому психологически оно подходило не всякой женщине. Я вообразила, что держу в руке кусок раскаленного металла, а другой рукой крепко схватила ее за волосы.

Я ехала, не останавливаясь, пока на сгустились сумерки. Мои фары осветили фигуру, прижавшуюся к зеленой изгороди. Человек закрыл лицо руками, и я заметила, что руки грязные и расцарапанные. Поняв, что это девушка, я затормозила. Она не двинулась с места, и тогда я открыла водительскую дверцу.

– Ты куда идешь? Подвезти тебя? – спросила я.

Она молча смотрела на меня опухшими, словно заплаканными, глазами. Я натянула свою широкую футболку на живот, хотя что она могла мне сделать? Она совсем не была похожа ни на меня теперешнюю, ни на меня более юную, но я захотела увидеть в ней себя, и мне это удалось. Темные пятна на ее свитере и шортах вполне могли быть следами крови. Такие же темные пятна виднелись и в ее волосах, нечесаных и спутанных в колтуны.

– Я ищу дорогу в город, – наконец проговорила она. Я поглядела на висящий у нее на шее медальон, еще совсем новенький, и поняла, что какое-то время он будет ей постоянно мешать, как инородное тело.

– А я еду в противоположную сторону.

– Можете меня немного подвезти? – взмолилась она. – Хотя бы чуть-чуть.

– Погоди! Стой на месте. Мне надо подумать.

Я открыла багажник, переложила все, что там было, в рюкзак, пристегнула к нему сбоку спальный мешок. Она наблюдала, как я опустошила багажник, оставив там немного еды и старую карту. Когда я подошла к ней и протянула руку, она испуганно отпрянула, а я отдала ей ключи от машины.

– Старайся не привлекать внимания, поезжай по проселочным дорогам, – сказала я ей на прощание, неуклюже закинув рюкзак за спину. – Пей дождевую воду. Ты умеешь водить машину?

– Да, меня отец научил.

– Сумеешь освежевать кролика?

– Да.

– Надо вспороть брюшко и сделать продольный разрез, потом вскрыть грудную клетку и выпотрошить внутренности, – сказала я на всякий случай.

Я знала, что от мертвого кролика будет подниматься пар, что она всю ночь проведет без сна подле него, и медный запах будет щекотать ей ноздри. Совы и летучие мыши будут порхать у нее над головой, а потом начнет моросить дождь, и она привыкнет прислушиваться к любым звукам в ночи и бежать как можно дальше.

– Я смогу, – твердо заявила она. – Спасибо!

Ее опухшие лодыжки были все в крови и укусах после долгой ходьбы по голой земле. У меня екнуло сердце.

– Удачи тебе, – сказала я и зашагала по дороге.

Она стояла, все еще недоверчиво глядя мне вслед.

– Не смотри на меня! – крикнула я ей через плечо. – Тебе надо ехать!

Я подождала, пока она неуверенно тронулась с места и выехала на дорогу. Если бы эта малолетка сидела за рулем, выпрямившись и убрав волосы назад, она бы сошла за взрослую. По пути она бы могла подбирать других девушек. Она могла бы избежать беды. И все же я невольно подумала: «Почему она так легко отделалась, а я нет?» Но потом ужаснулась этой мысли, потому что, судя по пятнам крови на ней, ей было вовсе не легко, и ее новенький медальон доказывал, что в любом случае легко ей не отделаться. Как же мы беспечно относимся к нашим девушкам. Оборона – выученное поведение. Я этому была обучена. И я делилась своим знанием. Моя рука тронула пистолет, спрятанный глубоко в кармане джинсовой куртки.

Когда мимо меня промчалась машина, я инстинктивно спрыгнула в заросшую травой придорожную канаву. Рюкзак больно впился мне в плечо. Без машины я ощущала странную свободу. Теперь я не пряталась от мира ни в какую скорлупу. Теперь я была сама по себе.

7

Я шла в ночи. В отсутствие указаний доктора А я вела беседу с камнями. Разговаривала с дорожной грязью. Потом вошла в поле, села в высокой траве и разговаривала с небом, глядя на восходящее солнце. Я разговаривала со своей ладонью, приблизив ее к губам, так что на ней ощущалось лишь мое теплое дыхание и тихо произнесенные слова, которые отскакивали от нее.

– Как ты себя чувствуешь? Как ты себя чувствуешь? – спрашивала я себя. – О чем ты думаешь?

У меня разыгралась изжога, и мне захотелось сунуть нос во влажную скошенную траву. И еще вдруг страстно захотелось съесть то, что раньше вызывало у меня отвращение, а то, что я раньше любила, теперь вызывало у меня гадливость. Как же они были неприятны – эти вымороченные ощущения и реакции.

Я расположилась в поле, хотя не должна была этого делать. Но я решила спать днем и идти ночью. Так будет лучше. В поле паслись крупные бурые коровы, они бродили неподалеку и всем своим видом выражали тревогу. Я стала собирать камушки с намерением бросать в них, но испугалась, что спровоцирую их агрессию, и к тому же я утомилась и хотела спать, поэтому оставила их в покое.

Стемнело. Быстрее, чем я ожидала. В палатке стало вдруг совсем темно.

Я лежала на твердой земле, прислушиваясь к копошащимся вокруг меня существам.

Когда я расстегнула молнию палатки, воздух и трава были влажные. Вдалеке при свете луны я увидела горы. Сделав глубокий вдох, я осознала, что мои легкие чувствуют себя как-то по-новому, и эта новизна ощущений передалась всему телу. Вполне возможно, что, всякий раз увидев горы, даже в тысячный раз, я невольно испытывала чувство благодарности. Мне было довольно того, что я их видела. Помнила. Медленно я собрала вещи в рюкзак. Коровы казались печальными. В конце концов, они не затоптали меня насмерть. Я погладила одну из них по голове, тронув за мягкое ухо. «Прощайте!» – сказала я им.

Вскоре я дошла до автобусной остановки. Я подождала немного в темноте. Мимо проехал большой автобус, но не затормозил. Люди, которые ехали по своим делам, глядели из окон, освещенных яркими потолочными лампочками для чтения.

Вскоре подошел еще один автобус. Большой, с высокими плюшевыми креслами, вытертыми и пахнущими застарелым потом. «На север», – ответил водитель, отвечая на мой вопрос, куда идет автобус, что меня вполне устраивало. Ближе к хвосту сидел одинокий пожилой пассажир, и я села в середине салона, в самом темном месте. Мне не хотелось сидеть ни с кем рядом.

Но вскоре старик встал со своего места, подсел ко мне и завел разговор, чего и следовало ожидать. Он взглянул на меня. А я прислонилась головой к окну, отвернувшись от него. Моя щека была прижата к грязному стеклу, и я притворилась спящей.

– Вы не спите, – сказал он. И прижал руку к стеклу позади моей головы.

Мои глаза были закрыты, и я их открыла. Вокруг не было ни огонька, сплошь поля. Нас обогнала машина, она мчалась плавно, словно олень.

– Не будьте невежей, – заметил он.

– Я устала, – ответила я. – И уже поздно.

– А вы куда едете? – От него исходил едва уловимый сладковатый запах мочи. Во тьме салона я видела только его очертания на соседнем кресле. Я чуть поерзала.

– Я еду к мужу.

Он рассмеялся:

– Ну как же, у нас имеется муж!

– Да, его зовут Р, он – эмиссар, – сымпровизировала я. Я была влюблена в своего придуманного мужа, который гарантировал мне безопасность. Этот высокий добряк неотступно следовал за мной по всей стране, умоляя: «Вернись ко мне!» – и предлагал: «Давай создадим семью!»

Я всегда гордилась тем, что живу одна, и вот теперь меня охватило противное желание находиться в доме с людьми, с которыми я вынуждена жить бок о бок. Я попыталась свыкнуться с этим желанием так же, как я свыкалась с другими желаниями, но теперь оно казалось мне постыдным.

– Вы бы не ехали в этом автобусе, будь вы замужем, – возразил старик и постучал пальцем по моему рюкзаку. – Я знаю, что у вас там.

– Я сплю, – отрезала я.

– Обещаю сохранить вашу тайну, если вы сделаете мне одну приятность, – и с этими словами его рука схватилась за пряжку ремня. Я попыталась на глазок сравнить свою силу с его, пока он отпивал изрядный глоток из бутылки в коричневом бумажном пакете.

– Бренди? – предложил он мне, но я отрицательно помотала головой.

– Давай-ка, у нас не так много времени.

Он дернул молнию на ширинке. Я услышала, как она с металлическим звуком расстегнулась, и краем глаза заметила что-то продолговатое там внутри. Мне не обязательно было видеть, что это. Он издал воркующий звук, точно возбужденный голубь. Мне страшно захотелось сжать ладонь в кулак и врезать ему в нос, я знала, как разбить мужчине лицо в кровь, но мне не хватило решимости. Я встала, подхватила свой рюкзак, пошла по проходу, покачиваясь вместе с автобусом, и встала рядом с водителем. Старик за моей спиной завопил:

– Фригидная синяя сука! – и затих, занятый своим делом.

Я обратилась к водителю:

– Высадите меня, мне все равно где. Просто высадите меня.

– Хотите сойти прямо здесь, в такой темноте? – Водитель не спускал глаз с дороги. Два световых луча от фар скользили по бетонному покрытию. – И что же такого ужасного сделал мой друг? Такого ужасного, что вы вдруг захотели сойти посреди этой пустыни?

Судя по скрюченной позе, в которой сидел старик в середине автобуса, он все еще сжимал себя ладонью, это было ясно даже на таком расстоянии. Я радовалась, что не видела этого. Его трепещущую живую плоть. Похожую на рыбу или на пойманную птичку. Он не был похож на Р, распластавшегося на кровати в мотеле, где мы встречались, рослого и красивого даже в приглушенном свете лампы, и я смотрела на него, трогала его и ощущала на своих губах вкус пива. Все хорошее могло стать отвратительным, и это было неизбежно.

– Высадите меня, – повторила я. – Я не шучу.

– Ну, как знаете, – водитель свернул к обочине и перевел рычаг коробки передач в нейтральное положение. – Выходите, если решили выйти.

Автобус тронулся прежде, чем я успела сойти по ступенькам вниз, и мне пришлось спрыгнуть на землю, я поскользнулась и ушибла ногу ниже колена. Оба мужика смеялись надо мной. Я слышала их смех, даже когда дверца автобуса захлопнулась.

– Идите на хрен вы оба! – заорала я вслед удаляющемуся автобусу, что было с моей стороны не больно смело, потому как они не могли меня услышать и не могли ничего сделать, даже если бы услышали.

Я зашагала вперед. Рюкзак больно натирал мне плечо, и в кромешной тьме у меня возникла иллюзия, будто я вообще стою на месте, что, возможно, вовсе и не было иллюзией, но мне ничего другого не оставалось, кроме как передвигать ногами и ждать, чем все это закончится. Шагая по ночной дороге, я осознала, что осталась совсем одна. Мне хотелось рассказать кому-нибудь о клокочущей во мне ярости и взамен услышать столь же откровенные признания, найти свою родственную душу.

Чтобы вместе плыть в океане желания и выйти на далеком берегу где-то в незнакомом месте.

И еще я думала о ребенке, как он совершает свое плавание. Мое тело – единственный известный ему океан. Я чувствовала, что оберегаю его покой, и так усиленно думала о нем, что чуть не спотыкалась на ходу. Мне хотелось свернуться теплым калачиком и оказаться глубоко под землей, чтобы мне – а значит, и ребенку – ничего не грозило. Мне хотелось прорасти из-под земли и знать, что я благополучно доставила ребенка к новым берегам.

8

Солнце стояло уже высоко, когда я дошла до соседнего городка. Сначала я шагала мимо домов пригорода, потом начались улицы – узкие и извилистые. Домики здесь тесно жались друг к другу, появились симпатичные сувенирные лавки с керамикой в витринах, пекарни и пабы с опущенными жалюзи. Дойдя до центра городка, я вышла к большому озеру. Я сняла обувь и прошлась, босая, по галечному пляжу, пока не вступила в ледяную воду. Я вошла по колено. На озере стоял полный штиль. Вода была синевато-серая. Скорее синяя. Я знала, что синий был относительно новым понятием в смысле цвета, что долгое время после появления на свет мы не распознаем и не видим его, что различением синего цвета мы овладеваем постепенно и что беременность сродни этому процессу. Было нечто в окружающем мире, чего раньше мои глаза не были способны воспринимать, но теперь оно было повсюду. Я даже не хотела этого видеть, не хотела, чтобы мое цветовое восприятие так сильно изменилось. Я не хотела знать, что все вокруг старалось меня убить. Это было так странно: ощущать себя настолько уязвимой.

Это был городок, где жили матери, где жили женщины-белобилетницы. Они находились где-то неподалеку. Я видела, как они ходят парами, держа друг друга под руку, без детей, с сумками, наполненными фруктами и овощами. Я зашла в магазин и выбрала платье для беременной – черное с желтыми пятнами, и белые ползунки для младенца. Здесь я по крайней мере могла быть той, кем хотела быть. Я могла не быть женщиной, убегающей из автобуса, женщиной, запертой в кабинке туалета, пьяницей, шлюхой, куском дерьма. Я проводила рукой по крошечным распашонкам, по носочкам, куда можно было вложить куриное яйцо или наперсток, по полосатым шапочкам. Тут меня не прогонят, как это случилось в городе, я не уйду.

– Не хотите сначала примерить? – спросила меня продавщица. Ее волосы, заплетенные в косы, были уложены на голове в сложную фигуру, а щеки были здорового розового цвета.

– Нет, – ответила я. Она уже вложила детскую одежку в бумажный пакет, и я поспешно вышла с пакетом из магазинчика. Я огляделась, ища взглядом эмиссаров, решивших прогуляться по городку поутру или читающих газетку в уличном кафе.

Сев за столик в переулке, на безопасном расстоянии от магазинчика, я заказала чай и, не снимая темных очков, раскрыла газету. Новости были не очень. В пепельнице передо мной громоздились окурки. Вышла официантка, извинившись, забрала пепельницу и поставила передо мной чайник.

– Вы у нас в отпуске? – поинтересовалась она. Я кивнула. – Ну, тогда вы приехали куда нужно. Тут у нас так красиво! – Она излучала непоколебимую уверенность, и ее не смущали ни моя молчаливость, ни исходивший от меня дурной запах, ни мои закатанные джинсы, все еще мокрые от озерной воды. Я изображала мать точно так же, как все эти годы изображала взрослую женщину. Я держалась так, словно по праву заслуживала своего положения.

Вскоре я заметила отца, который катил перед собой большую коляску – по дизайну она немного отличалась от тех колясок, что я видела в городе. Вид у него был такой, словно за ним кто-то гнался: он явно куда-то торопился. Я попыталась привлечь его внимание. Но тут на улицу выбежала официантка и, поприветствовав его, вложила ему в руку небольшой кекс и заглянула в коляску.

– Привет, солнышко! – проворковала она. – Ну ты и симпатяга!

Я отправилась на поиски других отцов, мне хотелось найти как можно больше. Они шли по улицам, двигались вдоль прилавков в магазинах, некоторые были высокие, некоторые – коренастые, одни были красивые, другие не так чтобы очень, но все катили коляски, и с ними здоровались все встречные, мужчины и женщины, хотя и не с таким энтузиазмом, как в городе, где семейные пары были редкостью. Я пыталась услышать голоса детишек. Я не могла себе вообразить собственного отца с коляской, но знала, что он должен был со мной гулять. Я задумалась, каким отцом станет когда-нибудь Р, если это произойдет, будет ли он неохотно принимать подарки или будет всем с гордостью показывать своего карапуза так, словно никто раньше не видел младенцев.

У одного отца были рыжая шевелюра и борода. Он напомнил мне доктора А. На мгновение мне даже показалось, что это он. Я нащупала в кошельке медяк и бросила ему в сумку.

– Спасибо, – сказал он.

– Можно? – спросила я, ощущая, что вспотела и что у меня давно не мытые волосы. Он нехотя откинул одеяльце. Девочка спала, туго спеленутая, так что ее невольно хотелось распеленать. У меня возникло желание поцеловать малышку в лобик, но это было бы слишком. Я бы нарушила неписаное правило. Вместо этого я тронула ее пальцем за щечку. Я с трудом сдерживала слезы.

– Она такая красивенькая, – сказала я и улыбнулась, постаравшись сделать это как можно более приветливо, широко раскрыв глаза, но у меня получилось улыбнуться только ртом, обнажив зубы. Он теперь был отцом, весь на нервах, вечно в запарке, и по определению девушки его не интересовали.

– Спасибо, – повторил он, даже не взглянув на меня, потому что смотрел в нужном ему направлении.

Я поглядела им вслед, а потом двинулась за ними, держась на безопасном расстоянии. Это было непросто, потому что отец то и дело останавливался и проверял ребенка в коляске, и здесь мне было куда труднее смешаться с толпой пешеходов на улице, чем в большом городе. Все здешние дома были выкрашены разными оттенками белой краски, некоторые фасады украшали нарисованные побеги плюща и жимолости.

Отец с коляской ускорил шаг. Он дошел до окраины городка и двинулся по дороге к пригороду. Теперь было довольно рискованно идти за ним следом: я оробела, отстала от него, и вскоре он превратился в крошечную фигурку с болтающимся на плече мешочком, где бренчала мелочь, лежали кексы и прочие подношения. Я подумала, каково было бы прыгнуть на него, повалить на землю и прижаться к его телу. Я была готова соблазнить всех отцов в стране, отдубасить их кулаками – им бы это понравилось. Я представила себе, как втихаря забираюсь в дома белобилетниц и разоряю их постели, в которых они лежат со своими младенцами, как я становлюсь их ночным кошмаром, раз уж я не могу стать ими. Я жаждала отомстить им и хотела сполна удовлетворить это желание.

Мой собственный ребенок был зачат неправедным образом, и теперь он высасывал все мои жизненные силы. Я поставила палатку под деревьями на твердом грунте и беспокойно проспала там несколько дневных часов. Мне приснилась Марисоль: она брела по полю подсолнухов, потом легла рядом со мной на землю, она была очень реальная, и я даже подумала, что, проснувшись, увижу ее лежащей со мной в палатке, но ее не оказалось, и все мое тело болело и было словно покрыто тысячей крошечных синяков, потому что я вертелась во сне, и моя ушибленная коленка ныла. И тут у меня возникло новое ощущение, какого раньше никогда не было: будто моя кожа – это тонкая мембрана, прикрывающая органическое вещество, и что, если ее повредить, это вещество выльется из меня, точно вода из стакана.

9

Чистый уютный городок и дневной свет – это не для меня. Мне требовались заброшенные дороги, голая, безжизненная земля, на которой я могла бы поставить свою палатку. В придорожном пабе, улучив момент, когда один автобус уже ушел, а другой еще не пришел, я пила пиво, смешанное с лимонадом, и бросала дротики в мишень. Я видела, как в паб заходили одинокие мужчины и садились за столики, видела пары на нетвердых ногах, они танцевали, держа партнера или партнершу за талию, плечи или лицо. Эти были мои любимцы – они пялились только друг на друга. Было бы просто их за это осуждать, но стоило мне опустошить первый стакан, как я стала добродушной, аки ангел, решив простить им их счастье.

Я помнила приятный покой, охватывающий тела – покой своего тела и покой чужих тел. Желание было великим уравнителем. Оно ставило нас всех на одну доску. Позволяло забывать и прощать. Я пила пиво и предавалась воспоминаниям, как старик, о губах, бывших в моей жизни, о том, как я убирала за ухо волосы женщины, чьего имени я не могла вспомнить, чтобы та лучше меня слышала, когда я ей что-то говорила, как я вжимала плечо в руку мужчины, чьего имени я тоже не могла вспомнить, а он не отдергивал руку, и мне это было приятно.

– Ты обречена на такую жизнь, и ни на какую иную, – сказал мне однажды доктор А. – Только подумай, сколько радости понапрасну прошло мимо тебя, как просыпавшийся сквозь пальцы песок. Твоя проблема в том, что ты не пользуешься преимуществами своей свободы так, как следовало бы. То есть ты же могла делать все, что угодно, – он помолчал. – Почти все, что угодно.

Иногда я верила, что он говорит дело.

На рассвете я устроила себе лежбище, расстелив спальный мешок в траве, под покровом листвы, подальше от дороги, но палатку решила не ставить. Мне хотелось вспомнить, каково это было в самый первый раз. Мне захотелось полностью слиться с пейзажем. Меня охватила нега утомления. Я поняла, что уже настало лето. И я уснула при солнечном свете, и, когда проснулась, солнце светило по-прежнему, и мне ничто не угрожало. Я лежала и вслушивалась в стрекот насекомых и чириканье птиц.

Еще один паб вечером того же дня. Мужчина с татуированными запястьями выбрасывал карты одну за другой на красную кожаную обивку барной стойки. Бубновый туз. Дама червей. Он усмехнулся щербатым ртом. Я положила подбородок на сплетенные руки и смотрела на него обожающим взглядом, но, когда он отправился отлить, я ушла.

– Я слепо подчинилась тебе, – сообщила я своему телу. – Я послушно шла за тобой туда, куда меня влекло. И что теперь?

– А теперь не знаю, – отвечало мне тело. – Просто жди.

В другом пабе посетители оказались более разговорчивыми, люди настойчиво пытались завязать со мной беседу, и я сочла за лучшее просто уйти. Я шла по дороге, пока не рассвело, потом прикорнула на земле, поспала и еще немного прошла. И мне подумалось, что так я могу жить в свое удовольствие какое-то время, большего-то мне и не нужно – я могу просто идти куда глаза глядят и наслаждаться свободой. За исключением того, что теперь уже я не смогу быть абсолютно свободной, как раньше. И, вспомнив об этом с внезапно охватившим меня восторгом, я поняла, что не почувствовала себя пойманной в силки, как бывало раньше, с моей прежней свободой.

Я шла и все не могла отделаться от мысли: «А ведь с тобой ничего еще плохого не случилось!» Может, это все обман? Может быть, я избавилась от погони, спаслась от них? Может быть, они поняли, что есть вещи поважнее, которыми можно себя занять? На парковке у придорожного ресторана я нашла черствый хлеб в мусорном баке и подумала, что есть нечто притягательное даже в том, чтобы вот так довольствоваться объедками, под открытым небом, впиваясь в пищу пальцами и зубами.

Я легла спать, зажав в руке нож. И проснувшись, уже не была сонной, я была начеку. Я вспоминала.

Возможно, полоса везения сделала меня слишком самонадеянной. Я это поняла, когда как-то ночью, в кромешной тьме, вдруг очутилась около отеля. У меня жутко болела спина, и ноги сами привели меня по дорожке прямехонько к нему, и я даже не поняла, каким образом там оказалась. Вот это и плохо. Женщина за стойкой регистрации оценивающе оглядела меня, а я – ее с инстинктивным вызовом, обороняясь: дешевый красный костюм с рукавами-фонариками, желтоватые волосы, завитые, а после расчесанные. На шее зазывно поблескивал медальон на цепочке. Я вспотела под футболкой.

Не заглядывая внутрь своей обуви, я знала, что стерла ноги в кровь.

«Может быть, ты хочешь, чтобы тебя схватили», – сказала я себе, идя за ней вверх по лестнице. Может быть, доктор А был прав. Всегда, когда я думала о нем, меня пронзал смутный страх. Я все еще не привыкла жить без его указаний. Как же это удобно, когда тебе говорят, как нужно себя чувствовать. Когда тебе все растолковывают.

Кровать в номере была покрыта скользким и холодным бледно-зеленым атласным покрывалом. Когда я села на него, возникло ощущение, что я легла в воду. Я сдернула покрывало с кровати и, завернувшись в одеяло, принялась писать доктору А письмо на бланке отеля. Я писала: «В каком-то смысле я любила вас больше, чем кого бы то ни было…» Но вовремя спохватилась, порвала листок и спустила обрывки в унитаз, ужаснувшись тому, на что было способно мое сердце в его обманчивой порывистости. В мини-баре я нашла крошечные бутылочки виски. «Как лекарство», – пробормотала я, зубами отвинтила на одной бутылочке пробочку и выплюнула ее на пол. Жидкость обожгла мне рот. На прикроватном столике стоял телефонный аппарат. Я сняла трубку и набрала номер Р.

– Алло! – сказала я и нерешительно подергала спиралевидный провод, по которому в его ухо летели мои слова. Мое дыхание, ударяясь о трубку, теплой волной обдавало лицо.

– Кто это? – спросил он.

– А кого бы ты хотел услышать?

До меня донесся отдаленный женский голос.

– Кто звонит? – спросила она.

– Я не пойму, чего ты хочешь, – сказал он.

– Я хочу, чтобы ты положил трубку рядом с телефоном и занялся своими обычными делами. А я послушаю, чем ты занят. Ты можешь это сделать для меня?

Да, с ним точно была женщина.

– Р, кто это? – спросила она.

– Кто там с тобой? – спросила я.

Он тяжело задышал.

– У нее приятный голос. Готова поспорить: она – белобилетница. – И я слегка стукнула кулаком о стену, подумав об этом и поняв, что не ошиблась, что после отношений со мной он бросился в объятия покладистой сердобольной тетки.

– Я не хочу это с тобой обсуждать, – сказал он. – Что это у тебя за стук?

– Ничего, – ответила я, изучая костяшки своих пальцев, которые даже не были поцарапаны.

– Послушай, – сказал он, – я не пойму, чего ты от меня хочешь. Я не пойму, что ты хочешь от меня услышать.

– Хочу услышать, что ты любишь меня, – ответила я. – Хочу, чтобы ты приехал и спас меня, и создал бы со мной и с ребенком семью за границей. Я думаю, это возможно, но тогда ты должен приехать немедленно.

Он тихо присвистнул сквозь зубы, то ли от злости, то ли от отчаяния, трудно было сказать, в этом неудобство телефонных бесед. Но во всяком случае, любая его реакция грела мне душу. «Телефонный хулиган», – объяснил он женщине, стоящей рядом с ним. И повесил трубку. Я перезвонила, но он не ответил.

Потом, естественно, я позвонила доктору А. Было уже довольно поздно, и я набрала его личный номер, на который могла звонить только в экстренных случаях. Он не спросил, где я и как себя чувствую.

– Калла, – произнес он недовольно, – поздновато для звонка.

– Мне нужно, чтобы вы сказали мне что-нибудь, что-нибудь основательное.

– У тебя неприятности?

– Не знаю… может быть. Может быть, скоро возникнут.

– Такое впечатление, будто ты пытаешься мной манипулировать. Тебе так не кажется?

– Терпеть не могу этого слова!

– Только когда оно относится к тебе. Боюсь, я не смогу тебе сейчас помочь. Возможно, я вообще не смогу тебе ничем помочь. Спокойной ночи, Калла.

Дохлый номер. Я обрадовалась, что так и не написала ему письмо.

Мои пальцы стали наугад нажимать кнопки на телефонном аппарате. Трубку сняла какая-то женщина. Я услышала, что она курит.

– Алло? – произнесла она. – Алло? Алло?

– Дома есть кто-нибудь? – спросила я. Мне просто хотелось с кем-то поговорить.

– Кто вам нужен? – спросила женщина.

– Кто угодно. Все! – ответила я. – Вам одиноко?

Она расхохоталась и бросила трубку.

Я снова набрала номер Р, но там никто не ответил. Тогда я швырнула телефон в стену, но он не разбился, потому что это был старомодный аппарат, сделанный из прочной пластмассы. На штукатурке не осталось даже следа от удара.

10

В моем номере ванны не было. Я сидела в душевой кабинке и плакала. Маленькое мыльце было размером с большую монету и похоже на кусок сыра. Я сжала его между ладонями, вонзила в него ногти.

В первом в своей жизни отеле я поселилась во время путешествия в город. Помню, я опасливо села на чистую простыню в углу большой кровати. Мои ноги были исцарапаны кустиками черники, которой в тот год много уродилось. Можешь принять душ и запереть дверь, если хочешь, сказал мужчина, встретившийся мне на проселочной дороге.

Мужчина был моложавый, высокий и симпатичный, а иначе я бы не села к нему в машину. Меня утешали два обстоятельства: его сходство с киноактером и мои воспоминания о девочке-белобилетнице, которую эмиссар усадил в машину с тонированными стеклами и куда-то увез. Сев к нему в машину, я обратила внимание на его руки – как они беспрестанно скользят по рулевому колесу. Может, я совершила ошибку. Может, он собирался меня убить. Обе гипотезы были неверными. Он дал мне лиловую пластинку жевательной резинки, сигарету и позволил найти радиостанцию на свой вкус.

Оказавшись в том отеле, я вышла из душа и, покуда еще была мокрая, снова надела на шею медальон. На двери ванной висел чистый халат, который я накинула на себя. Непромокаемая куртка, которую я стащила на АЗС несколько недель назад, висела на стуле в комнате. Маленькая расческа. Зубочистки. Ватные палочки. Я неторопливо почистила зубы.

Выйдя из ванной, я увидела, что мужчина сидит на моей кровати, привалившись к подушкам, и смотрит телевизор. Он повесил свой черный замшевый пиджак в шкаф и расстегнул воротничок белой рубашки. «Моя очередь», – коротко улыбнулся он. Он вошел в ванную, закрыл, но не запер дверь. Я стала листать каналы. Потом почитала меню обслуживания в номере.

– А ты высокая для своего возраста, – заметил он, выйдя из ванной с мокрыми волосами, обернув простыню вокруг талии. Я отвела взгляд. Не то чтобы я никогда не обдумывала этот сценарий, но в своих романтических фантазиях я стояла под луной, под глядящими на меня звездами. Может быть, еще представляла себе розу в длинной белой коробке. А здесь не было никаких звезд и роз. Ну разве что наклеенные на стенах цветы. И старая карта района с ярко выделяющимся на ней аквамариновым пятном озера.

Он подошел ко мне и спросил, можно ли ему взглянуть на мой медальон. Я ответила «да». Он присел перед мной, открыл его, увидел синий билет и снова закрыл. Потом убрал прядь мокрых волос с моей щеки.

– Есть хочешь? – спросил он, и я кивнула. Я жутко проголодалась. Он снял телефонную трубку и заказал в номер два чизбургера. Чизбургеры прибыли буквально через несколько минут.

– Спрячься, – сказал он мне, прежде чем открыть дверь.

На нем все еще ничего не было, кроме простыни.

Мы поели, сидя на полу. Я пила разбавленное газировкой вино, а он – пиво.

После еды он спросил, чуть ли не извиняясь, не буду ли я возражать, если мы переберемся на кровать. Он снял с себя простыню. Я, осмелев, целовала его, когда его рот оказывался рядом с моим, поспешно и коротко, как птичка клевала. Потом я отвернулась от него и уставилась на облупленный потолок, устыдясь своего поведения, смутившись за него.

– Я отвезу тебя куда хочешь, – пообещал он потом. И отвез, уже утром, после того как я всю ночь проспала в своей первой в жизни гостиничной кровати. Первый раз мое тело куда-то меня завело. Я была настолько уставшей, что проснулась только после того, как мужчина утром тронул мой медальон – слегка, но я все равно почувствовала его прикосновение.

В машине мы не разговаривали. Перед поездкой мы снова приняли душ, и его волосы, расчесанные на пробор, были все еще влажные. Стоя под душем, я согнулась пополам, дотронулась до пальцев ног и осталась так стоять, покуда под действием силы гравитации чуть не потеряла равновесие и не упала. В конце концов, он не был киноактером. Я пыталась решить для себя, смогу ли в него влюбиться. Он дал мне хрустящую купюру, крупную.

– Береги себя, – сказал он мне на прощание и укатил.

Мы находились в небольшом городке недалеко от города. Когда он уехал, я купила литровую бутылку апельсинового сока и новое платье, а потом встала на солнышке и одним махом выдула полбутылки. После чего вошла в кафе и в туалете переоделась в новое платье – хлопковое, персикового цвета, а выйдя из туалета, села за столик и попросила принести мне чашку кофе и газету.

В новом платье я вошла в город. Он предупредил, что мне нельзя появляться в городе в чужой машине. Надо прийти туда пешком. У меня есть сестры, пояснил он. Я все еще ощущала на своей коже гостиничный запах. Запах шампуня в крошечной, точно кукольной, бутылочке, которым я утром дважды намылила волосы.

– Можешь их все забрать, – сказал мужчина, но когда мы проходили мимо стойки регистрации, у меня сердце ушло в пятки, и я подумала, что во мне распознают маленькую воровку, ведь в моем рюкзаке перестукивались крошечные бутылочки лосьона для тела и кондиционера. Но никто меня не остановил.

Все самые ужасные вещи, которые, я знала, мне предстояло сделать в будущем, предстали перед моим мысленным взором, и в каком-то смысле это были жизненные возможности, обладавшие своим порочным шармом. Они доказывали, что я способна на многое. Мне не было грустно или стыдно, и мне не казалось, что мной попользовались. В каком-то смысле, в том самом смысле, к чему я скоро привыкла, я чувствовала себя превосходно.

11

Я оставила телефонный аппарат там, где он упал, приняла душ, накрасила губы темно-красной помадой и, выйдя из номера, направилась к лифту. Ковровое покрытие коричнево-персикового цвета под моими босыми ногами ощущалось толстым и мягким.

Времени надеть обувь у меня не было.

Как не было времени дожидаться лифта. И я сбежала вниз по лестнице, освещенной мерцающим холодным светом.

В гостиничном баре народу было мало. Я заказала виски и села за столик в углу, поджав под себя голые ноги. Я вертела в пальцах картонную подставку под стакан – привычка, которую переняла у Р. На картонке рекламировалось обогащенное железом пиво. Я надорвала ее – просто так, потому что могла. Мои зубы, казалось, не помещались у меня во рту, и они были слишком острыми. Я там была единственная женщина. Найди себе мужчину, любого мужчину, убеждала я себя. Не робей! Я стала пялиться на темноволосого коротышку, сидящего за барной стойкой. Стойка была мятно-зеленого цвета, из искусственного мрамора, а табуреты были покрыты виниловой обивкой. С виду он не был похож на эмиссара, правда, кто ж его знает. Я так часто ошибалась и наверняка еще не раз ошибусь. Он несколько раз оглянулся на меня, потом наконец подошел.

– Где ваши туфли? – спросил он. Я улыбнулась.

– Я их съела.

Мужчина махнул рукой бармену, тот кивнул и снял два бокала с полки. Я наблюдала, как он наполнял бокалы. Он смешал нам мартини. Потом принес их на круглом медном подносе. С тончайшим лепестком лимона в каждом бокале. Бокалы были ледяные. Вкуснее коктейля я в жизни не пила.

– Каким ветром вас сюда занесло? – спросил коротышка.

– Порывистым, – ответила я, отпивая. Плохая мать, плохая мать!

– А вы скрытная. И не очень разговорчивая, – заметил он. – Мне трудно поддерживать с вами беседу.

– Ну, мне нечего рассказывать, – пожала я плечами.

– Возможно, вы из тех, кто говорит только в том случае, когда им есть что сказать. Или же вы настроены на нечто другое, не связанное с беседой.

– Думаю, вы правы. На нечто другое.

– А вы не хотите узнать немного обо мне? – спросил он.

– По правде сказать, нет, – ответила я, и он рассмеялся. Его смех говорил, что моя грубость его очаровала, а не разозлила. Я сделала еще глоток. Негромко зазвучала песня: певица пела в сопровождении оркестра. Динамик висел прямо над нашим столиком. Я подняла туда взгляд, захлопав ресницами, дав ему возможность хорошенько рассмотреть мою шею.

– Так что же на самом деле произошло с вашими туфлями? – не унимался он.

– Я вам открою свою тайну, – произнесла я, нагнувшись к нему. – Я в жизни не носила обуви. Я всегда ходила босой. У меня необычайно прочная кожа. И обувь мне не нужна.

– То есть вы – медицинский уникум? – спросил он.

– Именно! Когда я родилась, принимавший у мамы роды врач назвал меня феноменом. Он самолично носил меня по всей больнице и всем показывал.

– А я могу увидеть ваши удивительные ноги?

Я с готовностью положила обе ноги ему на колени.

– Конечно! Удивляйтесь!

Бармен поглядывал на нас, словно следил за тем, как мы себя ведем.

Видимо, мужчину мой рассказ убедил: мои ноги и впрямь выглядели так, как будто я сроду не надевала обувь. Все пальцы были в мозолях, красные и распухшие, но, по крайней мере, они больше не кровоточили. Только сейчас я заметила, что два ногтя полностью содраны, как некогда в юности, когда я полгода бегала в слишком тесных кроссовках и даже не задумывалась, насколько это вредно. Мужчина тем не менее ласкал ноги, точно ничего с ними не случилось. А меня затошнило при виде того, как нежно он обращается с ними и с каким благоговением держит эти уродливые части моего тела. У меня даже возникло желание убить его, прихлопнуть, как комара, а потом еще и выслушать от него слова благодарности. Я отдернула ноги, но в последний момент он нагнулся и поцеловал их.

– Давай пойдем ко мне в номер, – предложил он.

И мы вышли из бара вместе. Меня всю трясло. Лифт, как выяснилось, не работал, поэтому мы пошли по лестнице. В полумраке он прижал меня к кое-как окрашенной стене. До моих ушей донесся жалобный скрежет лифта, который попытался двинуться, но не смог. Пахло хлоркой. Я отбросила его руки от моего медальона, и тогда он стал лапать мои джинсы. Я сжалась, почувствовав его ладони на своем животе, потом на талии.

– Ляг на пол! – скомандовала я.

– Прямо здесь? – задышав, удивился он.

– Да, здесь. Ляг, закрой глаза и притворись мертвым.

Он лег на ковровое покрытие и закрыл глаза. Я оседлала его и расстегнула ему ремень. Его прикрытые веки дернулись. Под щетиной у него виднелась красноватая кожа, вены и кровь в них пульсировали.

Его губы разъехались в улыбке.

– Ты плохо притворяешься мертвым! – заметила я.

Мне хотелось быть властной. Я хотела, чтобы клокочущая во мне ярость выплеснулась наружу и научила меня, что делать, как поступить. Мне хотелось трахаться, хотелось, чтобы меня трахали до одурения, мне хотелось напиться вусмерть, хотелось наглотаться наркотиков-галлюциногенов, хотелось вспороть ему глотку, но все эти желания вдруг провалились куда-то в другой мир. Я слезла с него. Он сел и засмеялся, но как-то ядовито. Потом отвел меня в свой номер. Его комната была лучше моей.

– Нам бы лучше выключить весь свет, – заметила я. Мне надо было все довести до конца. – Потуши свет, – повторила я, и он наконец послушался.

Лежа на кровати, я заплакала, беззвучно, потому что он не мог меня видеть. Потому что ничего теперь не могло меня обрадовать, ничего теперь не могло меня удовлетворить. Я плакала из-за отсутствия женщин, которых видела по дороге сюда, из-за того, что мне придется заниматься этим в одиночестве. Я плакала, потому что Р не хотел ребенка от меня и потому что доктор А стал моим врагом и не собирался меня спасать или помогать мне.

– Прошу тебя, не плачь, – сказал мужчина ласково. – У тебя такие красивые ноги. И чудесное тело.

В темноте я встала на колени и стала ждать. Упершись ладонями в атласное покрывало. С какой стороны он встанет и войдет в меня. Что он сделает сначала, что он захочет, чтобы сделала я. Мой мозг стал невесомым и парил, словно воздушный шар. Не отвлекайся, сказала я себе, связь есть связь. Его рука мягко лежала у меня на пояснице. Его руки трогали меня негрубо. Мы были как два заблудших тела, говорящих на одинаковом или похожем языке. Но мне захотелось еще мартини. Мне хотелось, чтобы в комнату набилось человек десять, чтобы они глазели и участвовали. Я не была уверена, что испытаю оргазм, но я его испытала, почти мгновенно, несмотря на чувство стыда, а может быть, как раз благодаря ему. Когда это случилось, я подумала о докторе А, о том, в какое профессиональное негодование он бы пришел, увидев меня сейчас. И я опять заплакала, и мне уже было все равно, увидит он это или нет.

– Я ухожу, – сказала я и сползла с кровати на пол. Нашарила свою одежду на полу и оделась.

– Не уходи, не уходи, – попросил он и включил свет. – Мы же только начали.

– Нет, – отрезала я, отстраняя его. – Мы закончили. Спасибо за мартини.

Он схватил меня за руку и зажмурился, словно собираясь с духом. Когда он открыл глаза, в них сверкала ненависть.

– Хватит с меня твоей бредятины. Я был с тобой вежлив и не заслуживаю такого отношения.

Он размахнулся и, недолго думая, ударил меня в лицо кулаком, но вышел жалкий тычок. У меня искры из глаз посыпались, и мне стало очень не по себе, правда, ему я сказала:

– А мне совсем не больно! – хотя кровь горячей струей хлынула из разбитой верхней губы мне в рот. Но вкус крови был приятный – знакомый, ободряющий, такое же ощущение во рту бывает по утрам до чистки зубов. И вдруг мое сознание прояснилось. Меня совершенно не беспокоило мое здоровье, меня беспокоил ребенок. Я распахнула дверь и помчалась по коридору.

– Куда ты? – услышала я за спиной его окрик. Он явно опешил. – Вернись! Вернись!

Я бежала вприпрыжку, я летела по воздуху. Нашла лестницу, потом нашла свой этаж, бегом добралась до своего номера, открыла дверь и сразу захлопнула ее за собой. Я села на пол и прислушалась: он носился по этажам, как разъяренный бык.

– Где ты? – орал он. – Куда ты ушла?

Я и сама не знала.

– Ну что, ты добилась, чего хотела? – спросила я у себя, отползая от двери на четвереньках. – Ты успокоилась?

Белые провалы между моими мыслями. Полоска света во тьме под дверью. Было приятно лежать на полу.

Он отошел дальше по коридору, но я все еще слышала его шаги. Наверное, кто-то шикнул на него, заставив замолкнуть, догадалась я, стараясь не думать, что бы произошло, если бы его не заткнули, а потом наступила тишина. Может быть, я распутница, или, может быть, я его соблазнила, подарив ему ложные надежды, но мое поведение было пристойным, его нельзя было счесть непростительным, ведь я была беременна. У меня все еще шла кровь во рту. Я сплюнула длинную розовую слюну на ковер, потом на простыни. Я не смыла с губ красной помады, и повсюду была моя кровь, красивое и дорогое на ощупь покрывало было в пятнах крови, словно я тут кого-то зарезала.

12

Рассвело, и я поняла, что мне пора уходить. Время спиралью летело прочь от меня. Я шагала по гостиничным коридорам и прямо-таки кожей ощущала насмешливые лица за закрытыми дверями номеров – люди, забыв на мгновение о своих низменных страстях, приникали к замочным скважинам, чтобы поглядеть на меня.

Я замешкалась на нижней лестничной площадке, опасаясь идти мимо стойки регистрации, где мог сидеть портье, но в такую рань за стойкой наверняка еще никого не было. Тем не менее я юркнула в служебный коридор, дошла до пожарного выхода и, толкнув дверь, выскочила на свежий воздух, в котором витал тонкий гнилостный смрад из заполненных доверху мусорных баков. Лисица, шуршавшая пластиковым пакетом, метнулась прочь. Я перелезла через низкий заборчик и попала в чей-то садик, потом преодолела еще один заборчик и наконец вышла на дорогу. Было ясное солнечное утро, и я заставляла себя радоваться этому, насколько я вообще могла испытывать радость, но ничего не получалось. Разбитая губа болела и на вкус была металлической. Мое тело тосковало по объятьям Р. По запаху его шеи. Так работала память мышц, сентиментальная тяга к чему-то, чего на самом деле никогда не существовало. Я напомнила себе об этом, и эта правда больно меня кольнула.

Следующий автобус был практически пустой: пожилая женщина и молодой парень, который сидел, развалившись, на заднем сиденье. Я села подальше от них, но парень, естественно, встал и, покачиваясь, двинулся ко мне по проходу, как тот старик в прошлом автобусе. Я вспыхнула. Кожей ощутила взрыв адреналина.

– Привет! Как тебя зовут? – спросил он с широкой обаятельной улыбкой. Во рту у него один клык отсутствовал.

– У меня нет имени, – ответила я на этот раз.

– Что с твоим лицом?

Я тронула разбитую губу.

– Оно такое с рождения.

Он блаженно улыбнулся и, порывшись в своей джутовой сумке, дал мне фиолетовый бумажный квадратик. Не синий билет. Я положила его себе на ладонь.

– Я не смогу это проглотить, – сказала я.

– А я уже три проглотил, – сообщил он, чем и объяснялись его помутненные зрачки и потное лицо. – Только так и можно ездить на автобусе, – добавил он и захохотал, словно гиена. Он был моложе, чем мне показалось сначала: лет восемнадцать-девятнадцать. Со своим беззубым ртом он смахивал на ребенка-переростка, фута на три выше, чем следовало.

– Расскажи мне, что ты видишь, – попросила я.

Он указал пальцем на бурое сиденье перед ним.

– Корни прорастают на поверхность. Цветы распускаются во всех садах и тянутся к небу. Танцуют весело, всем на радость. – Он прижался лицом к окну. – И еще смотри. Там мироздание, и все автомобили летают по воздуху. Они как птицы в небе.

Когда он оторвал лицо от стекла, там осталось жирное пятно от его потной кожи.

Я выглянула в окно. Мне хотелось увидеть то же, что и он: судя по описанию, его мир был куда интереснее моего, но я не собиралась сосать его фиолетовую бумажку, пропитанную наркотой, – даже мне было известно, что никакая мать так бы не поступила. А белобилетница и подавно сошла бы с этого автобуса.

– Твоя голова – подсолнух. Но это ничего, – успокоил он меня. – Ты будешь жить. Тебе это подходит.

Он вытянул ноги и некоторое время изучал свою обувь. На нем были грязные белые кроссовки с красными носами. Я наблюдала, как меняется выражение его лица: страх – приятие – и снова милая улыбка. Потом он повернулся ко мне:

– Давай сыграем в «камень, ножницы, бумага»!

Но мы продвинулись не слишком далеко, потому что он все время замирал, глядя то на свои руки, то на мои.

– Куда ты едешь? – спросила я, когда он взял меня за запястье и стал разглядывать мои пальцы. Он приблизил их вплотную к глазам и внимательно изучал каждую кутикулу, каждую крупицу грязи под ногтями.

– Домой! – ответил он. – Домой!

– А это где?

– Недалеко.

Он уснул. Его щеки запунцовели. А ведь он чей-то сын. Кто-то о нем заботился, оберегал. Пошел дождь, струйки воды побежали по окнам. У наших с ним путешествий были разные маршруты, но вот эти маршруты ненадолго пересеклись. Мысленно я пожелала ему всего хорошего. Мне тоже хотелось кого-то оберегать.

13

Автобус сделал остановку на АЗС. Мы вышли. Народу в это время было немного. Я осмотрелась, пошла в туалет и села в кабинке. Из-за стенки раздался легкий вздох. Я смотрела на движущиеся тени от ног. В кабинке я чувствовала себя в безопасности. Мне не хотелось отсюда выходить и возвращаться в большой мир. Мне хватало этого белого пластикового пространства с отделкой из линолеума, тесного и чистого местечка.

Когда же я собралась с духом и вышла из кабинки, то увидела длинноволосую брюнетку, которая стояла у раковины и мыла руки. Она методично намыливала ладони, тыльные стороны ладоней, запястья, словно смывала слой грязи. Потом она споласкивала руки под струей и снова их намыливала. Я могла бы так наблюдать за ней весь день. Я встала рядом с ней и постаралась так же тщательно вымыть руки. Наши глаза встретились в зеркале, и я сразу позабыла о мытье.

– Марисоль!

На виске у нее виднелось грязное пятно. На ее лице возникло мимолетное выражение изумления. Она в последний раз ополоснула руки, наклонилась над раковиной и аккуратно вымыла лицо.

– Ты запомнила мое имя, – сказала она.

– А ты что, преследуешь меня? – спросила я.

Я попыталась состроить угрожающую гримасу, но вышло не очень.

– Могу задать тебе тот же вопрос, – парировала она. – Кто тебя преследует? У тебя даже нормальной карты нет.

– Теперь есть, – возразила я.

Она улыбнулась:

– Ну молодец, молодец. Ты заслужила золотую звезду.

Не сговариваясь, мы отправились в душевую. Бросили монетки в турникет, вошли, разделись и встали под горячий душ. Наши тела разделяла тонкая ламинированная перегородка. Но от ее близости у меня закружилась голова. Мы не разговаривали. Под перегородкой ко мне от нее залетали водяные брызги, и я нагнулась, чтобы их ловить. У меня даже возникло безумное желание попить эту воду. А потом я подумала: «Ну, узнаю это ощущение. Как странно чувствовать нечто, непохожее на страх и отчаяние, и знать, что другие ощущения все еще возможны».

Я прислонилась к перегородке и представила себе, что и ее тело сделало то же самое. Рука прижалась к руке, бедро к бедру.

Стоя под душем, я довольно энергично почистила зубы, сплюнула на пол и заметила кровь в белой пене, а еще во рту возникло странное ощущение: там был то ли камешек, то ли грязь, то или обломок кости. Я в панике сунула руку в рот и провела пальцами внутри.

– Зуб! – крикнула я Марисоль. – У меня что-то с зубом!

Мы оделись и встретились перед душевыми кабинками. Марисоль, как была, босая, с мокрыми волосами, заглянула мне в рот.

– Его придется вытащить. Хочешь, я это сейчас сделаю? Я смогу его вырвать. Будет больно, но не слишком. Люблю выдирать зубы.

– Нет, – сказала я и, выдернув из диспенсера бумажную салфетку, приложила ко рту, чтобы остановить кровь.

– Это нормально, – сказала она. – Новая норма. Новорожденный забирает у матери зуб. Тебя разве никто не предупреждал?

– Никто меня ни о чем не предупреждал, – сказала я, чувствуя, как салфетка постепенно пропитывается моей кровью. – Ни одна сволочь мне ничего не сказала! – Я вдруг разозлилась.

– Смотри! – Она широко разинула рот, обнажив десны, розовые, без зубов в глубине.

Мы вышли из душевой и вошли в зал ожидания, где стояли игровые автоматы, мигая разноцветными огнями. Я подошла к одному из них, наклонилась над зеркальной поверхностью и языком нащупала шатающийся зуб.

– Я опоздаю на свой автобус, – сказала я, когда Марисоль бросила в прорезь несколько монеток и дернула за рычаг. – А может быть, он уже ушел.

– Останься со мной, – попросила она. На ее лице играли отблески желтых и красных огоньков игрового автомата, глаза зорко следили за выскакивающими в окошках картинками.

– У тебя кто-то есть? – спросила я как бы невзначай.

– О, она ушла очень скоро после нашего знакомства, – ответила Марисоль. – У нас были разные представления о жизни. Может быть, и у нас с тобой так. Но в любом случае две головы лучше, чем одна.

– Похоже на то, – согласилась я, обдумав ее слова.

– Тебе стоило бы подольше сомневаться, – усмехнулась она. – Я же могу тебя убить.

– А я могу за себя постоять.

Она вдруг сильно прижала меня лицом к стене, заломив мне за спину руку. Меня охватил не страх, а восторг, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

– Ну, докажи!

Нас никто не видел. Ее тело прижималось к моей спине.

Ее рот приблизился к моей шее, на коже ощущалось ее горячее дыхание. Я не видела, есть ли у нее в руке нож. Я инстинктивно лягнула ее, высвободила руку, выхватила из кармана нож и развернулась лицом к ней.

Она раскраснелась, потерла коленку там, где я ее ударила ногой, и не спускала глаз с подрагивающего лезвия. До нас донеслись голоса людей, которые выходили из продуктовой лавки в нескольких метрах от нас. Тихо позванивали игровые автоматы.

– Ладно, – сказала она. – Будем считать, ты меня убедила.

Я тяжело дышала, мне стало жарко. Ближайший к нам игровой автомат звонко выплюнул горсть монет. Марисоль сгребла их ладонью и с явной радостью ссыпала себе в карман.

– Ну, пошли. – Она решительно зашагала к парковке и даже не обернулась посмотреть, иду ли я за ней.

14

Марисоль была лучше меня обучена науке выживания. Свою первую палатку она поставила в чистом поле на самом виду почти сразу же после того, как отправилась в путь, потом купила другую, цвета хаки, которая сливалась с листвой деревьев в лесу. Свою первую машину она утопила в озере и выплыла подальше в надежде, что за ней наблюдали и сочли, что она утонула. Вторую машину она выменяла, но как и у кого, не стала вдаваться в подробности.

– Тебе надо помнить, как ты выкручивалась раньше, – поучала она меня, когда мы ехали в ее машине. – Нам удалось обмануть систему. Но наши тела привели нас сюда. Мы сумеем выжить, ты же сама понимаешь, что мы выживем, ведь мы – живое свидетельство.

Марисоль, как и я, была сельская девчонка. Во время своего путешествия она играла роль многоопытной матери, хотя была сама очень юна и достигла пубертатного возраста, прежде чем это осознала. И если я позволяла девочкам идти на все четыре стороны и полагаться на самих себя, она старалась держать всех вместе, так они и двигались всей компанией по сельской местности. Я устыдилась того, что меня совершенно не заботило, как сложится судьба у других девочек. Я просто отпускала их восвояси. Я позволяла им попадать в беду, раз уж это им было суждено. Но ведь и со мной они поступали так же.

– У меня есть теория, – говорила она мне, – она заключается в том, что они следят за каждым нашим шагом, и им хочется узнать, как мы справляемся. Так что не забывай об этом. Тому есть масса доказательств.

Мы ехали всю ночь, горы сменились лесистой равниной. Было очень тепло. У Марисоль вся машина оказалась забита бутылками с водой: они катались под сиденьями, стукаясь друг о друга. Одну вскрытую бутылку она держала между ног, и когда я сменяла ее за рулем, она время от времени поила меня, прикладывая бутылку к моему рту. Я чувствовала близость ее рук около губ.

Время от времени мы останавливали машину и выходили пописать, широко распахивая дверцы, чтобы загородиться. Поначалу мы стеснялись друг друга, но потом перестали. Наши тела были функциональными и греховными.

– Внутри тебя сидит человек, – сказала я Марисоль, и она ответила торжественно:

– В тебе тоже.

– Мы русские матрешки, – сказала она, когда мы прекратили хохотать. – Внутри нас много разных людей. Ты никогда не задумывалась, каким будет твой ребенок?

– Мне не с чем сравнивать, – ответила я.

– Они – два незнакомца, которым предстоит с нами встретиться. Ты когда-нибудь боялась этой встречи?

– Теперь боюсь, – призналась я.

Я представила себе наших детей не как младенцев, а как двух высоких таинственных незнакомцев, направляющихся к нам по лунному пейзажу.

Когда мы остановились на парковке, Марисоль показала, что у нее лежит в багажнике. Консервы, пачки макарон и овсянки, сухое молоко и супы-концентраты, газовая плитка и запас газа в баллонах, столовые приборы в коробке. Я взяла в руки загадочную пачку без надписей.

– Это шоколад в порошке, – объяснила она. – Из армейского пайка. Высококалорийный.

Я не стала спрашивать, откуда это у нее.

Спали мы в машине, припаркованной у обочины. Марисоль сдвинула водительское сиденье назад.

– Предпочитаю спать сидя. Потому что если они подкрадутся, то не застигнут тебя врасплох.

– А ты их видела когда-нибудь? – спросила я, расстелив на заднем сиденье свой спальник.

– Иногда мне кажется, что да, – ответила она.

– Ты их боишься?

– Только иногда.

Ее дыхание замедлилось. А я не могла заснуть рядом с ней. Я вспоминала все наши прикосновения, как она дотрагивалась до меня или смотрела на меня. Я все старалась ее разгадать. Ведь ничего нельзя воспринимать как данность. Ее голова, чуть скособочившись, была прижата к подголовнику, волосы рассыпались по спинке сиденья. У меня возникло ощущение, что я оберегаю ее сон. Протянув руку, я дотронулась до кончиков ее волос и скоро уснула, свернувшись калачиком, не чувствуя холода.

15

В следующую ночь мы зашли в придорожный бар, чтобы посетить настоящий туалет и съесть настоящей еды. Марисоль заказала пару стаканов слабоалкогольного пива.

– Все нормально, – сказала она, перехватив мой тревожный взгляд. – Это отвлекающий маневр.

Она подняла стакан и залпом выпила половину, гулко глотая.

Я попивала свое пиво и, скосив глаза, невзначай изучала помещение. В этот поздний час в бар набилось полно народу. Мужчины были старше нас, они сидели, уткнувшись в свои стаканы, освещенные оранжевым светом ламп. Свет в баре был приглушенный, поэтому Марисоль и решила здесь остановиться. В конце барной стойкой сидела одинокая женщина, одетая в свободное темное платье до лодыжек, ее светлые волосы были заплетены в косу, и я подумала, что она вполне могла быть одной из нас, о чем и сообщила Марисоль, которая обернулась к ней, нахмурилась и пожала плечами.

Бармен принес наш заказ: ростбиф с галетами и соленые огурцы.

– Спасибо, – Марисоль улыбнулась ему широко и холодно, но непритворно.

Надо бы ей быть поосторожнее, подумала я. Бармен оторопел от ее улыбки.

– Если что-то еще понадобится, девочки, дайте мне знать! – сказал он. – Все, что угодно.

Он отправился к барной стойке, но я знала, что он теперь следил за нами.

Под столом я ковырнула деревянную ножку раз-другой ножом, который достала из кармана, потом положила его обратно.

– Схожу в туалет, – сообщила я Марисоль.

Стоило мне открыть дверь туалета, как я оказалась на полу. Меня обхватили сильные руки, рот зажали ладонью. Я попыталась ее укусить, но не смогла. Кожа была горькая на вкус, и мои рефлексы оказались не на высоте.

– Я знаю, кто ты, – процедил женский голос. Ее рука легла мне на горло и сдавила его, пальцы впились в мягкую кожу под челюстью. Я встрепенулась всем телом, чтобы сложиться пополам и выгнуть спину, как лошадь, которая пытается сбросить седока. Мой локоть попал ей в живот, она вскрикнула и разжала руку. Я снова вскинулась, пихнула ее всем телом, и когда она откатилась в сторону, я сжала руку крюком и крепко схватила ее за шею. Потом я встала, увлекая ее за собой, выхватила из кармана нож и приставила к ее шее. Это была блондинка, сидевшая за барной стойкой. Зеленоватый свет единственной лампы, в одиноком окошке под потолком сгустилась ночная тьма – выбраться отсюда через окно не было никакой возможности. Меня всю трясло. Наши взгляды встретились в зеркале. Ее лицо исказила гримаса отвращения, и она зашипела на меня.

Распахнулась дверь, кто-то вошел. Это была Марисоль.

– Помоги! – произнесла я. – Ты должна мне помочь.

Марисоль замерла. Женщина забилась в моих руках и открыла рот, но я сильнее вдавила нож в ее шею.

– Один только звук – и я не стану долго раздумывать, – прошептала я. В зеркале я увидела, как лезвие ножа врезалось в мягкую кожу. Если я перережу ей глотку, то увижу это собственными глазами, и я подумала, впрямь ли во мне есть кровожадность, тяга вспороть кому-то живот и самой быть зарезанной в отместку, и увидеть страх в глазах женщины, и почувствовать, как ее кровь течет по моим рукам, и я подумала: «Да, да, мне нравится, может быть, так было не всегда, но сейчас мне это нравится!»

– Помоги мне! – снова взмолилась я, обращаясь к Марисоль. – Почему ты стоишь в стороне?

Она заморгала, а потом бросилась действовать, расстегнула ремень.

– Руки за спину! – скомандовала она женщине и стянула ремнем ее запястья, стараясь затянуть как можно туже. Мы вместе повалили ее на пол, и я навалилась на нее всей тяжестью беременного тела. Женщина смотрела на меня. Она шептала слова, которые я не могла и не хотела слышать: она как будто проклинала меня или молилась.

– Замолчи! – приказала Марисоль, не прекращая возиться с ремнем. Когда она закрепила стянутый на запястьях ремень, женщина начала извиваться всем телом, пытаясь освободиться, но смогла только перевернуться на живот. Марисоль выдернула из диспенсера несколько бумажных полотенец и засунула их женщине в рот как кляп. Она кусалась, изо рта вытекала слюна и быстро пропитала полотенца. Мы с трудом затащили ее в кабинку. Ее ноги торчали наружу, но с этим мы ничего не могли поделать.

Марисоль ударила ее ногой.

– Вот что бывает, когда ты ведешь себя как последняя сука, – произнесла она добродушно, как будто обсуждала погоду. Она ударила лежащую еще раз, потом еще – сильнее.

– Хватит, – сказала я.

Женщина смотрела на нас злобным взглядом, широко раскрыв глаза. Мы вымыли руки, вышли из туалета и подхватили свои сумки. Марисоль расплатилась по счету, невозмутимая, как всегда, а я завела машину и сидела, вцепившись в руль, пока мои пальцы не занемели.

16

Мы ехали без остановок, спали урывками. Неудобства многочасовой поездки в машине могли бы стать невыносимыми, если бы не смертельная усталость, ведь наши тела работали сверхурочно. Ночью мы опускали стекла, чтобы впустить в салон прохладный воздух, освежавший лица, слушали радио и старые кассеты, найденные в коробке под пассажирским сиденьем. Струнные и назойливый бит ударных. Музыка из древних времен. Два луча фар разрезали темный пейзаж надвое, мы по очереди садились за руль, и покуда одна сидела, напряженно глядя на дорогу, другая, обмякнув и расслабившись, закрывала глаза и дремала. Всякий раз, когда за нами пристраивалась машина, мы, вытянув шеи, пристально всматривались в нее. Мы нарочно двигались кругами, возвращались назад, потом разворачивались и опять мчались вперед, выбирая безлюдные дороги и длинные извилистые маршруты. Поездка была изматывающая.

Как-то днем Марисоль остановилась на обочине и уткнулась в карту.

– Мы так долго не протянем. Нам нужно залечь на дно где-то в безопасном месте, отдохнуть, собраться с силами. Хотя бы на одну-две ночи.

– Ты имеешь в виду отель?

– Хватит с нас отелей. До сих пор не понимаю, как тебе вообще пришло в голову останавливаться там.

– Наверное, просто привыкла к комфортному образу жизни, – сказала я, и она язвительно расхохоталась.

Мы припарковались на опушке большого лесного массива. Марисоль принялась методично собирать вещи. Я же бросала свои в рюкзак без разбора.

– Дождя не было, – заметила она. – Так что можем скрыть свои следы. Мы же это умеем.

По лесу мы шагали довольно долго. В листве громко шуршали белки, перебегая с ветки на ветку. При каждом шорохе мы останавливались. Вслух мы не переговаривались, только шевелили губами, произнося слова, и обменивались жестами. Здесь? Дальше? Где?

Мы вышли к ручью и, выбрав ровное место на берегу, поставили свои палатки. Я развела костер и вскипятила воду, чтобы заварить чай и суп-концентрат, а Марисоль пошла исследовать окрестности. Она действовала быстро и цепко, как птица. Я преисполнилась спокойной уверенности в том, что мы сможем здесь выжить, заметив, как она положила руку на ствол дерева, точно испрашивая у него позволения расположиться в этом месте.

– А как ты избавилась от спирали? – спросила я у нее, когда хворост в костре прогорел и остались одни тлеющие угольки. С нашего лесного привала мы видели только кусочек неба. Сидящая напротив меня Марисоль казалась темным силуэтом.

– Мне помогли ее снять. Отец ребенка. Какие же мы были глупые. Я всем пожертвовала. Я разрушила себе жизнь своей любовью к нему, своей идеей, будто мы можем жить одной семьей. Но он не смог смириться с реальностью, когда надо все время спасаться от преследования. Ему не понравилось, чем это для меня обернулось. И вот я здесь.

Интересно, что бы подумал Р, увидев меня сейчас здесь, исхудавшую, с затравленным взглядом, с пробудившимся инстинктом самосохранения. Но ведь он и не знал меня до моего темного ощущения. Синебилетница, с которой, как ему казалось, он был в полной безопасности, пряталась где-то внутри меня, со своими инстинктами, глухо бурлящими в глубине тела и вызвавшими перемены в моей жизни.

А какие чувства возникают у белобилетниц? Ощущают ли они умиротворение, оттого что исполнили свое предназначение в жизни? Или они тоже воспринимают окружающий мир как занесенное над ними острое лезвие; есть ли у них под кожей то самое темное чувство, проникнутое клокочущей яростью? Наши трансформации объединяют ли нас, превращают ли нас в единое целое, исправляют ли мои изъяны? Или мне суждено всегда быть меньше, чем я могла бы? И сколько есть способов стать матерью?

Марисоль очень внимательно смотрела на меня. Мне показалось, что никто еще за всю мою жизнь не смотрел на меня так, потому что чужие взгляды просто скользили по моей коже, как ветерок. Мне некуда было от нее спрятаться, но и желания убежать я не ощущала.

– Ты что-то грустная, – сказала Марисоль.

– Есть немного, – кивнула я.

Она нагнулась ко мне и на мгновение дотронулась до моего лица, потом взяла медальон, лежащий поверх свитера, и, не спросив разрешения, открыла его. Я вздохнула, но не стала ее останавливать. Она вытащила смятый обрывок белой бумажки, расправила его на ладони, нахмурилась, потом улыбнулась.

– Ха! Все понятно. Но тебе это не нужно. Положи сюда тот, которому здесь место.

Я нащупала в кармане синий билет и аккуратно вставила в медальон.

На ту секунду, что мой медальон был открыт и пуст, я ощутила себя вольной и рисковой, потому что вдруг перестала казаться себе щепкой в водовороте, которую могло унести куда угодно.

– Порви его, – посоветовала Марисоль, отдавая мне белый клочок. – Порви на мелкие кусочки. Потому что ты не одна из них.

Мы смотрели, как белые обрывки падают на землю, точно снег, точно конфетти.

Наутро я прополоскала рот водой – зуб шатался еще больше. Я отошла от наших палаток, присела на траву и, крепко схватившись за зуб пальцами, вытащила его. Я думала, будет больнее. Рот наполнился кровью, которую я сплюнула. Я ополаскивала десну водой из ладони до тех пор, пока вода не стала прозрачной.

Вернувшись, я показала Марисоль выдернутый зуб, словно улику.

– Это твой талисман, – сказала она, сжав зуб в моей ладони. – Береги его.

И я сунула его в карман куртки, туда, где лежал нож, и они тихо стукались друг о друга, словно нашли общий язык. Слабость и прочность. То, что я утратила, и то, что приобрела.

Хижина

1

Мы нашли эту хижину днем недалеко от ручья. Зеленоватая, заросшая травой и листвой. Сначала мы решили, что это мираж в лесу. Мы обошли вокруг хижины, примяв высокую траву и оборвав листья. На двери висел замок, но Марисоль вынула шпильку и отомкнула его. Она показала мне, как это делается, чтобы я могла проделывать такой же трюк самостоятельно.

Сквозь разбитое окно в маленькую спальню снаружи проникли ветки, но в окне второй спальни стекла были целы. В обеих комнатках на полу лежали пропахшие сыростью матрасы. Большая комната была оборудована раковиной и встроенным кухонным шкафом, который оказался пуст – там валялась забытая кем-то розовая резиновая перчатка. Санузел был точно такой же, как в доме, где я выросла. Застарелая грязь и плесень на подоконнике. Когда мы вошли в ванную, длинноногие пауки торопливо вползли в электрическую розетку. Я стояла в тихом доме неподвижно, словно в трансе. Меня как будто вернули в детство против моей воли. Так я буду, наверное, всю свою жизнь уезжать и возвращаться. По полу бежал таракан, я сняла туфлю и раздавила его.

В тот вечер мы наблюдали, как темнеет небо. В доме мы не стали зажигать свет, опасаясь привлечь чье-нибудь внимание. Спичек не было. Марисоль прикладывала палец к губам всякий раз, когда я собиралась заговорить. «Тихо! Тихо!» – предупреждала она.

Она разложила игральные карты, найденные в бардачке. Мне хотелось порасспросить ее о жизни, но я просто лежала на своем спальном мешке и зажимала рот руками, чтобы молчать. «Угадай карту», – одними губами произнесла Марисоль, кивая на карты, прежде чем их перевернуть. Я угадала две. Даму червей и бубновую тройку. Она тронула меня за волосы. Уже совсем стемнело, так что почти ничего не было видно, и мы залезли в свои спальники. В окне виднелась луна, чуть слышно дул ветер. Я долго не засыпала, вслушиваясь в ее дыхание.

Лежа с открытыми глазами, я размышляла о том, что лотерея смогла понять во мне, а что нет. Какие мои поступки на протяжении жизни фиксировались, наблюдались и комментировались; все те разы, когда я отказывалась играть с подружками, или таскала кого-то за волосы, или закапывала кукол в землю. Интересно, наблюдал ли кто-нибудь за мной, когда я разрубала червяков пополам в надежде увидеть, как они снова оживут, или когда я, сгорая от стыда, трогала себя под одеялом в деревенском доме, где прошло мое детство, еще до первых месячных, и перед моим мысленным взором проплывала, словно тени по воде, вереница странных и очень ярких образов, или когда я пошла в лес, заплакала там и стала дубасить кулаками по толстой коре, и как расцарапала себе ноги о колючие кусты, и как хлестала себя по коленкам и лодыжкам крапивой. Неужели уже тогда все было предопределено в моей жизни?

Мне бы надо было проводить время в тихих размышлениях, в здоровых занятиях. Мне следовало больше улыбаться, решительно отбросить похотливую руку мальчишки в кинотеатре, не быть той мрачной маленькой девчушкой с грязными ногтями, недоверчивой, вечно чего-то ждущей. Траектория моей жизни уже тогда вполне определилась.

Утром я измерила пульс, и оказалось, что он у меня был как у барабанщика. Ясное дело: крови в теле стало больше. Ноги двигались быстрее. У меня появился реальный повод побегать. Мне бы хорошо надеть старенькие нейлоновые шорты и устроить забег по лесу, огибая овражки и торчащие из земли корни, проверить, на что способны мои легкие в изменившемся организме. Мне бы следовало радоваться, что я могу жить новой жизнью внутри своей прежней жизни. И ждать, что скоро Р подойдет к двери с букетом желтых цветов или с корзиной яблок. А в коридоре будет стоять новенькая детская коляска. Наша жизнь обогатится новыми возможностями, соответствующими новым обстоятельствам.

Но у меня ничего этого не было – только вот это.

2

Мы рассчитывали остановиться в хижине максимум на пару ночей. Но незаметно для себя прожили там неделю, а потом еще дольше. Мы пребывали в плену апатии. Трудно было покинуть такое место. В тишине, которая наступала в лесу после прошедшего дождя, земля лежала беззвучно, под ковром бурых листьев и сосновых иголок.

Каждое утро Марисоль повторяла, что пора бы подумать об отъезде, но, когда мы уже вроде бы твердо собирались уехать, ее, как и меня, охватывала неуверенность.

– Лучше залечь на дно, – подумав, говорила она. – Что-то мне подсказывает: надо оставаться тут.

– Но что? – теребила я ее. – Что тебе подсказывает?

Но меня не тянуло уезжать. Мне хотелось остаться тут навсегда, в нынешнем своем состоянии недоматеринства. В состоянии возможности, а не реальности.

Как-то мне приснилось, что меня стошнило четырьмя предметами, завернутыми в жемчужную оболочку, причем все эти предметы извивались. В каждой пряталось ощетинившееся шипами существо, которое, прорвав оболочку, выбралось наружу. Существа были темно-лиловые, похожие на жуков.

Я смотрела, как они скрылись в траве, зарылись в землю. Я не сразу поняла, что это был всего лишь сон, а не реальное происшествие. Я ощущала этих существ у себя в глотке, я почти чувствовала их вкус. Меня это даже не удивило. Теперь мое тело не могло учудить ничего такого, что бы меня удивило.

– Одно из них символизирует тебя, – объяснила Марисоль, когда я рассказала ей свой сон. – Одно символизирует меня. А другие два символизируют наших детей.

Она отвернулась от меня. Налила воды в дымчатый стакан, который мы нашли под раковиной. Каждое ее движение меня словно било током. Но мне не было неприятно.

– Очень может быть, – согласилась я.

Я была готова бухнуться на землю и исцеловать ей ноги, каждый пальчик. Она раскраснелась, но оставалась невозмутимой. Словно всю жизнь тут прожила. Она пила, и при каждом глотке ее горло двигалось.

– Давай-ка измерим друг дружку, – предложила она, поставив пустой стакан. – Будем отслеживать, с какой скоростью растут наши младенцы.

Измерять было нечем: ни рулетки, ни линейки, поэтому мы воспользовались пальцами – обычной материнской единицей длины. Мы измерили свои вздутые животы.

– У меня тридцать семь пальцев в окружности, – сказала я.

– Тридцать девять. У меня больше. Я еще больше вырасту и стану как гора.

Она вытянула руки вперед, и я подумала, что наши тела сроднились. Я вообразила себе, как они отзываются на сигналы китов или летучих мышей.

На другой день мы лежали в длинной траве, там, где выросший вокруг хижины дикий сад сливался с лесом.

– Здесь хоть можно свободно дышать, – сказала Марисоль. – Это уже что-то. Когда в последний раз мы по-настоящему дышали? А когда в последний раз мы забывали о внешних обстоятельствах?

И мы забыли о внешних обстоятельствах. Мы углубились в лес, беседуя на ходу без опаски, и нам было легко произносить слова вслух.

– Меня зовут Калла. И я рожу ребенка. Скоро. Меня зовут Калла, и это мой ребенок.

– Меня зовут Марисоль. Я хочу привнести что-то новое в этот мир. Что-то настоящее.

– Меня зовут Калла, и я хочу быть матерью, потому что… Потому что.

Я взглянула на небо, на листву, пытаясь найти вескую причину для своего желания. Мне было трудно понять, почему я решилась на это. Мне нужно было со всего разбега наткнуться на стену, даже если при этом я рисковала разбиться вдребезги.

– Потому что, как мне казалось, все говорило за то, что это правильно. Каждая клеточка моего тела, – произнесла я. Ну вот, наконец попыталась это сформулировать.

– Молодец, – одобрила Марисоль. – Родить ребенка – это и самое рациональное, и самое иррациональное решение из всех возможных в нашем мире. В этом чертовски ужасном и прекрасном мире, который я не перестаю любить, хотя я много об этом думала, и оценила и просчитала все возможные варианты жизни.

Она остановилась и ткнула ногой в ствол дерева.

– Хотелось бы знать об этом больше, – сказала я.

– И что, это изменило бы твое решение?

Я подумала о своем темном ощущении.

– Нет, не думаю.

– Меня зовут Марисоль, и я знала, что буду хорошей матерью. Я это всегда знала. И считала, что заслуживаю своего шанса в жизни.

– Меня зовут Калла, и я хотела сделать свой выбор.

Каким же это могло показаться абсурдом, даже несколько лет назад, – думать о себе как о матери. У меня тогда были слабенькие руки, как лапы мертвого цыпленка, и пустое сердце. Я постоянно уставала. Я не меняла постельное белье. Я ела так, как будто за мной кто-то наблюдал: тайком, стоя над раковиной.

– Когда думаешь о себе вот так, твои мысли становятся самосбывающимся пророчеством, – заметила Марисоль, когда я постаралась ей объяснить свои мысли. – Но это не значит, что ты этого не заслуживаешь.

Она шла по залитой солнцем лужайке медленно, лениво. Вернувшись в хижину, мы вошли в ванную, разделись догола и стали изучать свои тела на предмет клещей. Я нашла одного у нее под коленом и, вытащив его пинцетом, раздавила большим пальцем прямо у нее на коже. От него осталось кровавое пятнышко. Мне захотелось прильнуть горячей щекой к ее бедру, закрыть глаза и замереть так на несколько секунд, что и я сделала.

О, наши тела все еще понуждали нас делать разные вещи: в желании оставалась еще некая надежда. Я знала, что печаль скопилась во мне, точно вода, загнанная под землю. Я знала, что уже не буду той же, что прежде, что бы со мной ни случилось. Но я все же была жива. Во мне все еще бежала кровь. Я была словно с содранной кожей, один на один с миром, с его кошмаром, но и с его красотой. Впусти его в себя, думала я как раз перед тем, как Марисоль рывком подняла меня и впервые поцеловала в губы. Впусти мир в себя.

3

А вскоре появилась другая женщина, как будто мы ее позвали. Лайла. Мы услышали треск ломающихся веток и выбежали на шум со своими пистолетами. Она упала на колени. У нее был отсутствующий взгляд.

– Покажи свой билет! – закричали мы, направив на нее стволы. Она раскрыла медальон, и мы увидели синий билет. Мы задрали ей свитер и заметили, что ее живот заметно округлился. Она уткнулась лицом в землю и горько зарыдала.

– Мы не будем тебя нести, – заявили мы. – Вставай и иди за нами.

Мы взяли ее под руки и помогли добрести до хижины.

– Красивое у тебя имя, – сказала Марисоль, благополучно уложив ее в хижине.

Она залпом выпила горячий шоколад, который мы ей сделали. Мы гладили ее по редким волосам.

– Да все нормально, все нормально, – успокаивали мы свою незваную гостью. Мы помогли ей забраться в желтую ванну и, нагрев для нее воды на газовой горелке, деловито ее намылили: Марисоль встала спереди, я – сзади. Лайла ежилась от холода, закрывалась руками.

– Подними руки вверх, тянись к потолку, – уговаривали мы ее.

Мы с превеликой осторожностью смыли пену с ее подмышек и шеи.

Живот у Лайлы оказался меньше, чем у нас: тридцать пять пальцев. Она пыталась его измерять, но не была уверена, насколько точно у нее получалось. Мы показали ей, как это делать при помощи пальцев и как записывать результаты в блокнотик.

– Но ведь у нас руки разного размера, – возразила она.

И тогда мы трое приложили ладони друг к дружке, чтобы сравнить.

– Не такая уж большая разница, – заметила Марисоль, чьи руки были меньше всех.

У себя в блокноте я записывала имена, которые больше не надо было вычеркивать. Я записывала все имена, какие могла вспомнить, любое подходящее слово, приходившее мне на ум. Я придумывала слова, чтобы заполнить ими пустую страничку. Мне хотелось нацарапать все эти имена на стенах.

Опал, Клауд, Сидар, Спэрроу, Рейн, Эхо.

– А у тебя было другое имя, – сказал мне как-то отец. – Но оно тебе не подходило. – Он не сказал, что это было за имя или откуда он знал, когда я была крошечная и еще несформировавшаяся, что ребенку может не подойти выбранное родителями имя. Это меня беспокоило. Какая в ребенке скрывается личность, какая тайна – то, что мне следует оберегать изо всех сил.

4

Лайла знала толк в карточных фокусах. Когда Марисоль раскладывала на полу колоду, она угадывала карты в половине случаев. Иногда у нее получалось угадать пять или даже шесть карт подряд. Я завидовала ее интуиции и тому вниманию, которое уделяла ей Марисоль, но Лайла только отмахивалась.

– Я просто угадываю, – говорила она и уходила в спальню, где теперь спала.

Каждый день у нас в саду появлялись какие-то животные. У нас не было для них корма, только случайно приставшие ко дну кастрюли объедки, которые мы соскабливали на траву. Некоторых животных я узнавала, другие были мне в новинку. А некоторые выглядели знакомо, но имели странный окрас, белый или золотистый, хотя я предполагала, что они должны быть серыми. Это были маленькие грызуны. Но не кролики.

Хор зверей – так их называла Марисоль. Ей нравилось выходить пораньше и наблюдать за их появлением. Нам не приходило в голову ловить их и есть. У них все время двигались носики.

– Знаешь, у зверей тоже есть душа, – говорила мне Марисоль.

А я не очень-то верила в существование души, или в то, что если душа существует, она есть у меня и будет у моего ребенка. Я сидела на земле и смотрела, как Марисоль наблюдает за зверьками, а когда она обернулась и перехватила мой взгляд, я покраснела от смущения. Раз в несколько дней она возвращалась к машине проверить, все ли на месте, и приносила еще еды. И всякий раз я тихо сходила с ума от мысли, что она может не вернуться, но она всегда возвращалась, через несколько часов.

Больше она меня не целовала, и мы о том случае ни разу не вспомнили. Но однажды, когда мы вместе перебирали листья одуванчиков, она положила свои руки на мои.

– Вот так надо, – и продемонстрировала, как окунать листья в воду и медленно, словно массируя, смывать с них грязь. Она на мгновение привалилась головой к моему плечу, и я вдруг почувствовала себя красивой, это ощущение напоминало вспышку света.

Причесываясь по утрам, я заметила, что волосы отрастают быстрее, чем я думала. Маленьким ножичком я аккуратно вычищала грязь из-под ногтей. Я отдавала себе отчет в том, что, вот так ухаживая за собой и находя в этом успокоение, я уподобляюсь зверьку, всегда готовому дать бой или дать деру.

Во мне все еще таилось темное чувство. Оно теперь успокоилось, но я знала, что глубоко внутри оно пульсирует все сильнее, по мере развития моей беременности. Я понимала теперь, что оно не притаившийся враг, а нечто вроде обитающего во мне другого существа.

Иногда я представляла себе это темное чувство зверьком, спрятавшимся внутри меня.

Оно было как овеществленный дым, с мехом и зубами. И уже не казалось существующим чисто теоретически, конечно, потому что во мне уже в буквальном смысле жило другое животное. И я воображала, как они вдвоем обнялись в теплой красной пещере моего тела, любящие друг друга знакомцы.

5

Все последующие дни мы втроем сохраняли спокойствие и прислушивались к своему чреву, будучи начеку. И когда ребенок в первый раз пошевелился, я не смогла молчать.

– Глядите! Глядите! – закричала я.

Глядеть на самом деле было не на что, но я сдернула с себя свитер и футболку и вышла в сад в одном бюстгальтере, мое тело тут же покрылось гусиной кожей. Я ощущала толчки и сокращения внутри, но на коже живота не возникало ни впадин, ни холмиков.

Я могла поклясться, что младенец шевелится. О чем я им и поведала, когда они ко мне выбежали. Марисоль положила руки мне на живот. Лайла не стала подходить, держась поодаль от меня. У нее были мокрые волосы. Она купалась в ручье и, услышав мой крик, со всех ног бросилась к хижине.

– Сама потрогай! – предложила я, но она оробела или испугалась.

– Мой еще не двигался, – сообщила она.

– И мой, – сказала Марисоль. – Но скоро начнет.

Мне казалось странным быть хоть в чем-то первой. Все утро я пыталась добиться от ребенка какой-то реакции. Я слегка подпрыгивала на одном месте, я делала растяжку на полу, я входила в холодный ручей, надеясь, что разница температур родит в моем теле отклик.

Днем я гуляла одна в лесу, рассеянно мечтая о том, чтобы опять почувствовать его шевеление. Доказательство иной жизни. Я поднимала лицо к солнцу. Я вспоминала о своих ощущениях, когда оказывалась в лесу раньше. Лечь на землю, на палые листья. Уснуть надолго под ветвями.

В ту ночь Марисоль наконец пришла ко мне и прижалась своим телом к моему. Я вложила в нее пальцы, потом перевернулась лицом к матрасу, расправила плечи и вытянула руку над головой. На вкус она была как цитрус, как кислое пиво. Она тонко застонала сквозь зубы, словно я ее укусила, и тогда я ее и впрямь куснула. Она тоже стала меня там трогать, и с непривычки мне было больно и стыдно. Потом я заплакала, а она погладила мои волосы и тихо сказала:

– Все в порядке.

– А ты думала обо мне, когда я думала о тебе, когда мы ехали? – спросила я, перестав плакать.

– Да, – ответила она, – думала.

Слова ничего не значили, это я и так понимала, но они дали мне хоть какое-то утешение.

Утром Лайла хитро поглядывала на нас, точно мы были ее родители. Мы с Марисоль не стали обсуждать случившееся накануне. В этом не было нужды. Это произошло – и все. Это было частью нашей жизни: что случилось, то и случилось.

Или если взглянуть на случившееся иначе: оно казалось слишком хорошим, чтобы оценивать это, поэтому я и не стала оценивать. Я просто позволила этому случиться. Просто позволила этому существовать.

6

Каждый день я мылась в ванне, стоя на мокром коврике, а Марисоль намыливала меня твердым желтым мылом, держа под рукой тазик с кипятком. Марисоль приходила посидеть со мной за компанию. Ей нравилось смотреть на мое тело при тусклом свете лампочки, зеленоватом от буйной листвы за окном. Я никогда не просила ее выйти, ни разу.

– Болотная ведьма! – пробормотала Марисоль, намыливая мне волосы. – Муравьиная матка.

Я изображала пальцами рук нижнюю челюсть, потом щупальца. Я брызгала на нее водой, пока она не становилась вся мокрая, но она не жаловалась. Марисоль вытянулась и сняла свой легкий сарафан нежно-розового цвета, потемневший от водяных брызг. Под сарафаном на ней ничего не было. Дорожка волос, сбегающая от ее пупка вниз и расширяющаяся на верхней части бедер, была похожа на уютный мех. Она не без труда перелезла через бортик ванны и встала рядом со мной. Наши животы уже были довольно большие, и, с собранными у нее на макушке длинными волосами, ее фигура производила странное впечатление своей диспропорциональностью. Я смотрела на нее и думала, как со временем еще натянется моя кожа. Я не знала, когда родится ребенок. Я вообще ничего не знала. Иногда мое незнание рождало ощущение полной свободы.

– Ты любила отца ребенка? – спросила Марисоль.

– Вряд ли, – честно ответила я. – А ты?

– Да. – Она обеими руками зачерпнула воды и вылила мне на ноги. – Ты ревнуешь?

– Да нет, – ответила я, опять честно.

Она опустила руки к моим лодыжкам и обхватила их, как будто это были запястья, словно она собралась повести меня куда-то.

– Как считаешь, отец думает о тебе и ребенке? – спросила она, приникая ко мне.

– Не думает, – ответила я.

Хотела бы я почувствовать какой-то сигнал, когда это случилось несколько месяцев назад. Своего рода подтверждение диковинной магии зачатия. Огненный всполох в сухой листве. Изменения в твоем теле, которые произошли без твоего ведома.

– Ну, может быть, я его немного любила, – предположила я. – Но он не был на это способен.

Она поцеловала мои мокрые волосы. Потом поцеловала в рот, чуть приоткрыв свои губы.

– Ну и пошел он! – выдохнула она, отстранившись от меня. – Пусть все они идут куда подальше!

7

Марисоль обожала лесные ягоды, и я решила сделать ей сюрприз: взяла Лайлу, и мы вдвоем пошли за ягодами. Во время наших блужданий по лесу мы вдруг услышали шорох и дыхание. Мы решили, что это какой-то зверек, и чуть не убежали, но потом раздался стон, явно человеческий. Мы выбежали на полянку и увидели лежащую на земле женщину. Сначала нам показалось, что она ранена, но она просто заблудилась в лесу, давно не пила и потеряла всякую надежду выбраться отсюда. При виде нас она громко разрыдалась, сначала от страха, потом от радости. Мы дали ей воды и, после некоторых сомнений, предложили пойти с нами.

– Я – Тереза, – представилась она, хотя мы не просили. – Я беременна.

– Только никому больше не говори, – посоветовала Лайла, когда мы вели новую знакомую через подлесок.

Марисоль ни словом не обмолвилась о том, насколько мы рискуем, или о наших скудных запасах пропитания, хотя прожить так еще месяц будет тяжким испытанием для всех. Она молча изучила содержимое медальона Терезы. Мы снова вскипятили воды, и Тереза, раздевшись и дрожа от холода, уселась в ванну. Мы быстро ее помыли в четыре руки. Зеркало на стене запотело. Поначалу она засмущалась, но скоро успокоилась.

– Спасибо, – проговорила она, когда я отжимала воду из ее волос. – Я иду издалека, вы даже не представляете, как долго я шла.

Но мне было совсем неинтересно слушать про ее путешествие, она это поняла и умолкла, позволив нам поскорее закончить омовение.

Потом мы вчетвером сидели в сумраке большой комнаты. Наши прежние жизни представлялись далекими-далекими. А город казался придуманным, как в кино, местом, где я никогда не бывала. Мне даже подумалось, что я вообще всю жизнь прожила в дикой природе и что моя жизнь в городе была чем-то вроде галлюцинации, порожденной неким паразитом мозга, а на самом деле я все время жила здесь.

На рассвете мы с Марисоль пошли гулять по холодной росе, пока остальные еще спали. Мы сидели на траве и целовались. В листве пели птички, юркие и непуганые. Марисоль прицелилась в одну из пистолета, но не выстрелила.

– А когда мы доберемся до границы? – спросила я.

– Скоро, – ответила она. – Но не сегодня.

– Может, я одна пойду? – подумала я вслух, но даже мне самой мои слова не показались убедительными.

– Ну уж нет! Перестань! Ты не можешь бросить меня одну с ними. – Она опрокинула меня в траву и прижала мою голову к своему выпуклому животу. Я слышала биение ее сердца или сердца малыша, а может быть, и обоих сразу.

– Если уж эти две женщины нас нашли, то и эмиссары смогут, – заметила я, вслушиваясь в звуки ее тела, которые действовали на меня убаюкивающе.

– Доверься мне, – произнесла она. – Снова.

Когда мы вернулись к хижине, Тереза оценивающе взглянула на нас и попросила дать ей немного наших волос.

– Много не надо, только несколько прядок, – сказала она. Ее влажные и голубые, как у ребенка, глаза блестели. Когда мы спросили, зачем ей наши волосы, она ответила, что это нужно для ритуала. Придерживая свои животы, мы вышли на лужайку и стали смотреть, как она это делает. Закрыв глаза, она медленно обошла хижину три раза, двигаясь на ощупь. Она зажгла спичку и поднесла пламя к пряди волос, волосы вспыхнули и тут же бесследно сгорели, оставив облачко дыма. Она открыла глаза и поглядела на нас.

– Ну вот и все, – сказала она.

Это смахивало на сатанинский обряд.

– Где ты такому научилась? – спросили мы ее.

– Сама придумала.

– Надеюсь, ты нас не прокляла, – заметила Лайла.

Она сидела в углу, скрестив тощие ноги, точно медитировала, и ножом вырезала фигурки из куска дерева. У босоногой Лайлы подошвы были грязные-прегрязные. Она разбрасывала фигурки по полу, и я потом их рассмотрела: это были крошечные рыбки разной формы.

– Ну конечно, нет, – явно занервничав, ответила Тереза.

– Мы все можем придумать свою магию, – заметила Марисоль.

В тот вечер женщины поцапались из-за еды. Тереза без спроса взяла себе побольше риса с консервированными помидорами, хотя мы всегда по-честному делили всю еду на равные порции, и мы были живым доказательством того, как честность может стать проверкой на вшивость. Лайла выхватила кастрюльку из рук Терезы и швырнула ее на пол, а Тереза расплакалась.

– А где отцы ваших детей? – поинтересовалась Тереза, когда в хижине снова воцарился мир.

– Мой ушел, – коротко произнесла Марисоль.

– Мой вообще не появлялся, – сказала я. – Он даже отказался поговорить со мной по телефону.

– А я своего не знаю, – призналась Лайла, пожав плечами. – Я никогда не стремилась к долговременным отношениям. Если вы понимаете, о чем я. Даже точно не знаю, кто он.

– Не нам судить, разумеется, – заметила Марисоль.

– А мой приедет ко мне, когда я пересеку границу, – сказала Тереза. – У нас будет новая жизнь. Он сказал, что мне нужно идти туда, быть смелой, и он меня там найдет.

Она казалась умиротворенной. Марисоль как ни в чем не бывало прижалась ко мне. Я увидела, как брови Лайлы удивленно взлетели вверх, но никто и слова не сказал.

Тереза вынесла пилку для ногтей, сделанную из дымчатого стекла, и бутылочку розового лака. Она сделала нам всем маникюр, но не педикюр.

– Я терпеть не могу ноги, – пояснила она. – Меня от них тошнит.

Вспомнив мужчину в своем последнем отеле, я мысленно с ней согласилась. Я подула на свои ногти, а потом на ногти Марисоль, чтобы лак на них побыстрее высох.

– Тебе это все не напоминает первые дни в городе? – спросила у меня вечером Марисоль, когда мы лежали, прижавшись друг к другу. В распахнутом окне виднелось беззвездное небо, и вокруг было так темно, как будто мы находились под водой. Было так странно думать, что под одной крышей собрались сразу четыре беременные.

– Я бы с удовольствием забыла про город навсегда, – призналась я.

Помню, первая зима в городе была как тарелка еды, поставленная перед тобой на стол. «Кем ты хочешь стать в жизни?» – спросили меня. Я сдала все нужные экзамены в большом помещении с кремовыми стенами и дымчатыми окнами, где было жарко от солнца, а сзади на скамейках сидели несколько девчонок моего возраста, дожидаясь своей очереди. То, что мы прибыли в город живые и невредимые, уже многое говорило о нас. Учителя, раздавшие нам листки с заданиями, держались с нами учтиво и, останавливаясь возле деревянных столов, на которых были вырезаны разные имена, проводили по ним руками. В заданиях были вопросы по математике и естествознанию, а еще по философии, и теоремы были куда сложнее, чем те, что я решала в школе. Я старалась изо всех сил и в конце концов получила на руки список вариантов будущих профессий. Это было своего рода подведение итогов. Лотерея, последовавшее за ней путешествие и восстановительный период были только мертвой зоной, заминкой, дурным сном. Коротким препятствием, которое пришлось преодолеть перед настоящим началом жизни, той, которой ты достойна, которая по праву твоя.

Я тогда спала в здании, где размещались другие девчонки-синебилетницы, как и я, восстанавливавшиеся после путешествия. Стены спальни были выкрашены желтой краской, которая считалась полезной для физического и душевного здоровья. После обеда нам дозволялось лежать там и отдыхать. Над кроватью я вешала изображения цветов, которые вырезала ножничками из журнала, особенно тщательно обрезая края, а еще над нашими кроватями были натянуты противомоскитные сетки. В комнате царила атмосфера пронзительной радости. Радости оттого, что нам удалось совершить это долгое путешествие и что перед нами открылась целая жизнь.

Но больше мне в этой комнате не оказаться. Марисоль свернулась калачиком около меня. Она положила руку мне на шею. Не знаю, как она догадалась, что мне это нравится. И потом, когда поцеловала меня в лоб, я сильно возбудилась, и мне стало стыдно.

8

– Теперь, когда ребенок начал шевелиться, надо дать ему имя, – посоветовали мне остальные, когда я проснулась следующим утром. Все уже позавтракали и, похоже, обсуждали меня. – Ты же не можешь называть его просто малыш.

– Мы поможем тебе выбрать имя! – с энтузиазмом предложила Тереза. Она ходила за нами с Марисоль, как собачонка. Мне трудно было относиться к ней с симпатией, хотя я понимала, что с моей стороны это гадко.

В тот день я просидела в саду со своим списком имен, отгоняя мух от лица. Мне казалось, что это слишком серьезное решение, чтобы доверить его кому-либо, кроме себя самой, и вот я сидела и выбирала.

– Я выбрала, но не хочу никому говорить, – сообщила я, вернувшись в хижину. – Во всяком случае, пока не рожу.

Они только плечами пожали, но не стали приставать. Мне было приятно сознавать, что у меня есть только мой секрет, в котором не было ничего постыдного или опасного. Маленький согретый солнышком камушек внутри моего живота.

– Я – твоя мама, – сообщила я младенцу, оставшись одна, но, услышав эти слова, подумала, что прозвучали они напыщенно. Но ведь кто-то же будет меня так называть. «Мама», – повторила я и зарделась от стыда.

Вспоминая, что надо измерить животы, мы снимали мерки и записывали результаты в блокнотики. В большой комнате поставили палатку, чтобы там можно было уединяться, – это был приватный уголок в замкнутом пространстве хижины. Ночью я спала на голом матрасе, прижавшись подбородком к голове Марисоль и вдыхая запах ее волос.

9

– Нам пора пополнить запасы еды, – объявила Марисоль как-то утром. – Надо найти супермаркет. Но это может занять немало времени.

– Не хочу, чтобы ты уезжала, – призналась я, оставшись с ней наедине. – Это небезопасно. Отправь кого-то из них.

Я уже начала лелеять мечту остаться жить в лесу навсегда. Воспитывать детей, обучая их охотиться на кроликов, собирать ягоды, иногда находить плитки шоколада. Я гадала, на кого будет похож мой ребенок и станем ли мы с Марисоль воспитывать наших малышей как общих детей, превратим ли мы хижину в красивый дом, изменим ли окружающий пейзаж под свои нужды. Меня смущала моя сентиментальность. А кто сказал, что ей захочется жить вместе со мной?

– Мы все недоедаем, – продолжала Марисоль. – А нам надо заботиться о своем здоровье. В багажнике осталось всего несколько банок консервов. – Она тронула меня за щеку. – Не волнуйся, – и поцеловала меня в краешек рта.

Мы стали тянуть травинки, чтобы определить, кому остаться в хижине. Мы с Терезой вытянули самые длинные. И махнули двум другим: мол, вы идите.

Марисоль и Лайла отсутствовали целый день. Тереза сидела на полу с закрытыми глазами и медитировала. Стемнело, а они еще не вернулись, начался ливень с сильным ветром, и тут оказалось, что в крыше хижины есть прорехи. Мы собрали все емкости, какие смогли найти, чтобы собирать в них воду: пустые кастрюли и тазики, но они не помогали. Тереза двигалась как сомнамбула, мое терпение лопнуло, и я наорала на нее. Мне никогда не нравилась моя раздражительность. Хотя вроде бы я не отличалась жестокосердием. Я попросила у Терезы прощения, но она насупилась, забилась в палатку, нашу зону безопасности, и когда выползла оттуда, мне показалось, что она там плакала. Крыша бы ни за что не протекла, будь в хижине Марисоль, уверяла я себя. Она бы отвела дождь, разогнала бы тучи. Весь вечер я представляла себе ее красивое лицо. Меня лихорадило, я ощущала нервозность. А утром повсюду было мокро, муравьи группами ползали по земле, и нам пришлось отгонять их обувью. На лужайке собрался хор зверей, но не было Марисоль, которая их подкармливала или просто за ними наблюдала, и они скоро разбежались.

В тот день, когда муравьи ушли, а небо оставалось еще серым, но дождя не было, я сидела на пузырящемся оранжевом линолеуме в санузле и сжимала в руке свои белые трусики. На ткани виднелись розоватые пятна, как тогда в городе. Я согнула ноги в коленях и сильно, как только могла, прижала их к животу. Ребенок не шевелился.

– Тут все и закончится, – спокойно сообщила я Терезе, когда она спустя час не выдержала и зашла ко мне. Перед тем, как я открыла ей дверь, она осторожно постучала. – Обо всем в жизни забываешь только ради того, чтобы все вот так и закончилось.

Тереза присела на полу рядом со мной.

– Перестань! Может, все обойдется, – сказала она, протянув ко мне руки, и я, к своему удивлению, позволила ей себя обнять. – Может, это ничего не значит. – Она снова стала меня утешать. – Кто знает, что наши тела захотят делать в такой ситуации.

– А все потому, что я непригодна к материнству, – вырвалось у меня. Ведь я знала, что мое тело в конце концов поступит по-своему.

– Это неправда, – возразила Тереза. – Это не может быть правдой.

В первый раз в жизни я поделилась с кем-то своими мыслями на этот счет. Разумеется, Тереза уверяла, что это неправда, ведь она сама была в точно таком же положении.

– Если у нас нет веры, у нас нет вообще ничего.

Я снова ее немного возненавидела, несмотря на всю ее доброту.

– Расскажи мне про самый счастливый день в твоей жизни, – попросила Тереза. Она крепко сжала мои руки.

И я рассказала ей, как получила свою первую работу. Как мне позвонили, и я пошла через весь город пешком по маршруту, который потом стал для меня привычным. Это произошло летним днем, воздух был чист и прозрачен, и в этом воздухе носилось обещание длинных вечеров, полных радости. В баре я встретила подружку, и мы сели за столик на улице. Мы долго болтали и ели горькие оливки. В тот день меня переполнял восторг от всего. А сам день был ничем не примечательным. Но мне запомнилось теплое ощущение новых возможностей. Потом я возвращалась домой вдоль канала. Я упивалась своим прекрасным одиночеством. Я думала о том, что больше уже не буду одинокой.

– Здорово! – сказала Тереза. – Просто здорово.

Делать нам было нечего. Я надела чистые трусики, а окровавленные понесла постирать в ручье. Я сжимала в руке холодный пистолет и, отойдя от хижины на приличное расстояние, приставила его к виску. Пистолет был самый настоящий, твердый. Я подумала об имеющихся у меня вариантах. Подумала, что сама во всем виновата. И опустила пистолет.

А когда ребенок шевельнулся, мне от пережитого шока пришлось даже присесть.

– Больше так не делай, – шепнула я ребенку. Я уже привыкла разговаривать с ним, как часто раньше разговаривала сама с собой. А может, я всегда с ним разговаривала.

– Нельзя так со мной поступать, – укоряла я его. – Нельзя!

10

Марисоль и Лайла принесли еды в рюкзаках и привели еще одну женщину, но она отличалась от нас. У нее на висках запеклась кровь, глаза лилового цвета опухли, и держалась она враждебно, а не испуганно. Меня так поразили ее раны, что я не сразу заметила, что она не беременна. Они увели ее в ванную. Она было запротивилась, но мы, игнорируя возражения, раздели ее и разули. Когда я начала расстегивать пуговицы, она хлопнула меня по руке. Я заметила, какие у нее широкие бедра.

– Ладно, – сказала я, – тогда сама.

– Она белобилетница, – объяснила Марисоль. – Мы встретили ее у дороги.

Марисоль осталась с ней в ванной, пока та мылась.

В большой комнате мы достали из рюкзаков пачки риса и макарон, апельсины и лимоны, которые должны были нам помочь в борьбе с дефицитом витамина С, консервированные томаты, большие плитки темного шоколада, и я поинтересовалась у Лайлы, как они нашли эту женщину.

– Мы долго плутали, явно сбились с дороги, но в конце концов нашли супермаркет и купили там все, что нужно. А на обратном пути заметили что-то на дороге, похожее на кучу тряпья, но эта куча двигалась. Я хотела проехать мимо, но Марисоль остановила машину и пошла посмотреть. Мы не могли оставить ее там.

Я подошла к двери ванной с чистой одеждой и постучала. Марисоль приоткрыла дверь.

– Все хорошо? – спросила я, передавая ей одежду.

– Да, – ответила она. Глаза у нее были влажные и ласковые. Я не слышала, что происходит в ванной. Марисоль отвернулась и закрыла дверь.

Белобилетницу звали Валери. К вечеру она пришла в себя настолько, что смогла выйти из хижины и посидеть с нами. Мы чинно сидели, опасливо глядя на нее. Она сняла с себя медальон, словно предлагая нам всем мир, и положила его перед собой.

– Посмотрите, если хотите, – сказала она. И мы стали передавать его друг другу, и каждая открывала его со щелчком и глядела на белый билет внутри. Его чистая белизна, когда мы дотрагивались до него пальцами, не жалила и не оставляла на коже отметин.

– Если хотите, можете его надеть, – предложила она, и мы по очереди снимали свои медальоны и надевали ее. Когда я надела его на свою шею, он показался мне довольно увесистым.

– Ты беременна? – спросила у нее Лайла.

– Была, – ответила та. – Но сейчас уже нет.

– А ты хочешь опять забеременеть? – поинтересовалась Тереза, подавшись к ней.

– Нет, – ответила Валери, не раздумывая. – Точно нет.

Она рассказала, как пошла к врачу, когда поняла, что с ней происходит, и он показал ей на мониторе шевелящегося ребенка. Ей дали послушать его сердцебиение. Вопреки тому, что нам рассказывали, врач Валери ничего не предпринял. Но мы-то знали больше, чем кто-либо, о способах противодействовать своему телу, о том, как спровоцировать выкидыш.

– И как же тебе это удалось? – спросила Лайла. Она пришла в неистовство, я ее такой взбудораженной еще никогда не видела.

– Не хочу об этом рассказывать, – покачала головой Валери.

Мы сидели и молча слушали, не шевелясь.

– Мой муж прознал. Он не поверил, что это вышло случайно. Он меня чуть не ногами топтал. Но ведь это было не его тело.

Она говорила мерно, словно читала список, который читала уже много раз, словно у нее вошло в привычку перечислять свои резоны, пускай даже самой себе. Она коротко улыбнулась, но только губами, не глазами.

– Он примет меня обратно. А что ему еще остается делать?

Я вцепилась правой рукой в свою левую руку, очень крепко. Намертво.

– И что ты чувствовала во время беременности? – спросила Тереза.

– Ничего. Просто у тела было новое состояние. Меня тошнило целый месяц. А потом все прошло, как будто ничего не произошло.

– Но ведь что-то произошло, – не отставала Лайла.

– Такое было ощущение, что ничего не произошло, – сказала Валери. – А может, что и произошло. То, что он об этом узнал, – моя ошибка.

Она сжала кулаки, так что костяшки пальцев побелели.

– Я на этом настаиваю, – упрямо проговорила она, хотя никто из нас не стал вступать с ней в спор.

– Будь подобрее к Валери, – сказала мне Марисоль потом, когда мы лежали вместе.

Валери спала в палатке. Физически она принадлежала к низшей касте.

Так распорядилась биология.

– Она – такая же, как мы, но другая, – продолжала Марисоль. – Она сделала то, что должна была сделать.

А я заметила эту искру родства. Где-то внутри Валери тоже таился зверь, темное ощущение. Этот зверь открыл ей некую истину, заставив осознанно принять решение. Но я все равно не доверяла ей.

– Ей можно доверять, – сказала мне Марисоль, а я и так знала, что она мне это скажет. – Я это инстинктивно чувствую.

– Инстинкт не всегда прав, – возразила я. Марисоль привстала на локте и взглянула на меня при свете луны.

– Тогда что мы тут делаем? – спросила она.

– В каком-то смысле мы идем наперекор своему основному инстинкту, – ответила я. – А именно самосохранению.

– Я смотрю на это иначе, – отозвалась она.

Темная прохлада вокруг нас, дыхание спящих из другой комнаты.

Я рассказала Марисоль о неожиданно случившемся кровотечении, и как я перепугалась, и как это напомнило мне о том, что я могу потерять. Я рассказала ей о темном чувстве.

– У тебя было такое же чувство? – с волнением спросила я.

Она взяла меня за руку.

– Да, у меня тоже возникало такое чувство. Каждую секунду, каждый день. И сейчас оно есть. Словно внутри моего сердца бьется еще одно сердечко, и с каждым днем все сильнее.

Мы не могли заснуть. Мы вышли из хижины и, сев на траву, стали смотреть на луну. Она поджала под себя ноги.

– Ты никогда не рассказывала мне о своей прежней жизни, – заметила я.

Она помолчала секунду-другую.

– А ты не рассказывала мне о своей.

– Да рассказывать особенно нечего, – пожала я плечами. – А ты и не спрашивала.

– Думаю, это не так уж и важно, – сказала она. – Теперь все это не имеет значения.

Но я все же рассказала о том, как стерилизовала чашки Петри, как ходила по барам и как плавала в бассейне с холодной бирюзовой водой в шапочке, натянутой на уши. Я рассказала, как гуляла по городу поздними вечерами или ранними утрами, потому что это было мое любимое время суток, когда рассвет начинал озарять небо, и город, в котором я жила, казался в рассветных сумерках чистым и пустым, точно ждал, когда что-нибудь в нем произойдет.

– Прежняя жизнь кажется такой незначительной, – сказала она. – Такой далекой.

– Расскажи мне о себе что-нибудь, – попросила я. – Только одну вещь.

Она стала разглядывать свои руки.

– Есть кое-что, о чем я должна тебе рассказать, но не хочу этого делать. Ты можешь уйти, если узнаешь.

– Не уйду, – с жаром пообещала я.

– А может быть, стоило бы, – сказала она. Помолчала, закрыла глаза. – Я была врачом. Только ничего не говори.

Я попыталась представить себе ее в белом халате. Это оказалось нетрудно. Черные волосы аккуратно зачесаны назад, стянуты резинкой, под белым халатом темная одежда. Она натягивала на руки латексные перчатки и тихо говорила людям ободряющие слова, притрагиваясь к их вискам, вытягивая из них личные тайны, сокровенные мысли. Какая же я глупая, что сразу этого в ней не распознала. Марисоль открыла глаза и встретила мой непроницаемый взгляд. Она тронула пальцами мой локоть.

– Пожалуйста, не трогай меня, – попросила я.

Она тотчас отдернула руку.

– Вот видишь, тебе уже захотелось уйти, – сказала Марисоль. Внешне она сохраняла спокойствие, несмотря ни на что.

Мне и правда захотелось уйти, захотелось убежать в лес и больше не возвращаться.

– Это была моя старая жизнь, – пояснила она. – Ты ведь тоже кое-что оставила в прошлом.

Я поднялась и сказала, что устала и иду спать и что она может пойти со мной, но сначала мне нужно время все обдумать.

– Сиди тут и жди.

И она осталась, глядя в небо. Позже, когда я уже почти спала, я услышала, как она подошла к кровати, потом прошептала:

– Никто не застрахован, вот что ты должна понять, я не хотела быть такой, я этого не просила.

– А каково это ощущать? – спросила я. – Каково это было ощущать?

– Тяжело. Как груз, который ты обречена нести всю жизнь.

11

Мне было как-то не по себе находиться рядом с Валери. Она вызывала у меня отвращение – и я ничего не могла с собой поделать. За завтраком мы все пялились на нее, пока она не отводила взгляд. С ее появлением мы невольно вспоминали, от чего отказались; в ее присутствии мы понижали голос, пытаясь отгородиться от нее, потому что нас беспокоили ее суждения о нас и нашем поведении.

– Рождение ребенка – это все равно что смерть, – заявила она, заметив, как мы на нее смотрим. – Вы что, будете меня осуждать за то, что я не хочу рожать?

Никто ей не ответил, даже Тереза. Мы ели мюсли, смешанные с водой и сухим молоком. Мы пытались объяснить Валери, что наши опасения в отношении ее вполне естественны, ведь много лет назад ее признали пригодной для материнства, которого мы все были лишены.

– А я к этому иначе отношусь, – возразила она. – Если уж на то пошло, то это я непригодна. Всю жизнь мне твердили, что я смогу стать полноценной, только если выращу что-то внутри себя и принесу это миру. А вы – полноценны такими, какие вы есть.

Она взволнованно задышала.

– Я никогда об этом не думала с такой точки зрения, – примирительно произнесла Марисоль. – Спасибо, что предложила взглянуть на проблему в таком ракурсе.

После завтрака Марисоль рассказала всем, кто она.

– Можете уходить. Я вас не стану осуждать.

Лайла и Тереза переглянулись, но что они могли поделать? Куда им идти?

– Наша прежняя жизнь позади. Давайте не будем задумываться, кем мы все были раньше, – рассудительно сказала Марисоль.

Мы смотрели в окно на Валери, сидевшую на траве перед хижиной. Она курила, причем, едва докурив одну, уже зажигала следующую, а окурок затаптывала в траве. Лайла стояла рядом со мной. Она облизала губы.

– В нашей прошлой жизни было много маленьких удовольствий, которые нам уже не испытать, – продолжала Марисоль.

– Ты хочешь сказать, трудно быть всегда хорошей, – заметила Лайла. И вдруг улыбнулась. – А я была такой крикуньей.

– Я тоже, – кивнула я.

– И я, – встряла Тереза, не желая оставаться белой вороной.

Я попыталась представить себе, как они орут благим матом в ночное небо, отхлебывая из бутылки, танцуя до упада. Это оказалось нелегко. У них были осунувшиеся лица, туго зачесанные назад волосы. Все выглядели утомленными, вне зависимости от того, хорошо ли они спали. Зеркала в хижине не было, но я предположила, что выгляжу не лучше.

Я воображала себе, что бы мог сказать доктор А. «Кто захочет принести ребенка в наш мир? Что это говорит о тебе?»

Полагаю, мне бы хотелось оставить после себя какой-нибудь след на нашей земле, убеждала я его призрак.

«Старайся сильнее», – строго внушал мне призрак.

Так странно, что я снова начала о нем думать. Наверное, доверительность в условиях стресса что-то да значила, она связала нас путами, из которых мне уже не вырваться. Хотя если уж быть до конца честной, теперь я с трудом могла представить себе его лицо. Это осознание вызвало у меня странную печаль – как если бы я прошла на улице мимо человека, которого раньше любила.

Среди ночи я вскочила, когда мне привиделось, будто к нам приближается темный силуэт, но это была все лишь простыня, которую я развесила в комнате сушиться. Опасаться было нечего.

12

Пришла моя очередь отправиться за продуктами. Другие не хотели, чтобы я уходила, потому что мой округлившийся живот сразу бросался в глаза, но еды нам всем не хватало, а набирать нормальный вес было необходимо, и кроме того, мне самой не терпелось вырваться на волю. Мне осточертело постоянно находиться под тяжким покровом листвы. Лайла составила мне компанию, потому что она знала, где спрятана машина. Я надела мешковатое платье для беременных, которое купила в городке на озере, оно все еще было мне великовато и складками висело на моем новом теле. У меня уже достаточно отросли волосы, и Валери сделала мне укладку в стиле белобилетницы: аккуратно зачесала назад и стянула резинкой на затылке. У нее были ласковые руки. Я про себя несколько раз повторила номер телефона. Мысленно пробегала по цифрам, как пальцами по клавишам, когда играешь арпеджио, или как пальцами по позвонкам. Марисоль смотрела, как я засовываю пистолет в карман куртки. Оставшиеся в хижине помахали нам на прощание.

Лайла была сумрачна и молчалива, пока мы шли по лесу. Время от времени она брала меня за руку и направляла в нужную сторону. Вскоре лес сменился полем, и мы заметили вдалеке дорогу. Это произошло так быстро, что можно было принять за фокус: наше лесное пристанище оказалось ненадежным, как карточный домик. Только оказавшись в машине, Лайла успокоилась. Но сначала она заглянула в багажник, потом под сиденья. Я вдруг прониклась нежностью и к ее заботливым рукам, и к обветренной коже, и к ее деловитой манере, с какой она все вокруг изучала и брала на заметку.

Лайла стала рыться в бардачке в поисках чего-нибудь нужного и нашарила там полпачки сигарет.

– Мне такие нравятся, – жалобно призналась она, прочитав название марки.

– Давай на стоянке выкурим одну на двоих, – предложила я. – И никому не скажем.

Мы так и сделали, закурив одну в машине и затягиваясь по очереди, глядя, как мужчины и женщины проходят сквозь автоматические двери супермаркета. Сигарета оказалась крепкая, и от ее забористости меня бросило в пот. Ребенок в знак протеста задрыгался. Лайла открыла свою дверцу, бросила окурок на землю и решительно затоптала его каблуком, отчего она мне еще больше понравилась.

В супермаркете мы толкали большую серебристую тележку под яркими лампами. Поскрипывание колесиков перекрывало даже бодрую фоновую мелодию. Эта какофония резала мне слух, настолько я уже привыкла к лесной тишине. Здесь, в глухой провинции, зорких эмиссаров нигде не было видно. Оказавшись в ряду сухих завтраков, я наврала Лайле, что мне надо в туалет. «Иди, конечно», – сказала она. Туалет находился не в супермаркете, а в отдельном краснокирпичном здании. Я, как и спланировала заранее, продефилировала мимо туалета прямехонько к стоящей рядом оранжевой телефонной будке, вошла и набрала номер.

– А я уж подумал, ты умерла, – сказал доктор А, сняв трубку.

Меня охватило чувство облегчения. Даже ноги задрожали.

– И что вы при этом почувствовали? – спросила я, туго обвив спиралевидный провод вокруг запястья и сжав кровеносные сосуды.

– Нет, лучше скажи, как ты себя чувствуешь.

– Ничего вы не почувствовали, – ответила я за него. Я вспомнила лучшие дни наших консультаций, когда я могла упрямо парировать его реплики, когда я была еще способна перечить и дерзить ему, а он сидел такой невозмутимый…

– Эта мысль вас опечалила? – не унималась я.

Мне страшно хотелось, чтобы он на меня обозлился, чтобы перестал быть таким равнодушным. Я следила за автоматическими дверями супермаркета, из которых в любой момент могла выйти Лайла.

– Я же профессионал, – отозвался он. – Я бы это не принял близко к сердцу. Я бы почувствовал с профессиональной точки зрения досаду, потому что ты не была безнадежна.

– А я думала, что уже давным-давно стала безнадежной, – сказала я. Услышав его голос, я вдруг ощутила необычайную легкость в мыслях.

– Ты можешь считать себя мастерицей выживания, но ты склонна совершать ошибки, – сказал он.

– Так вот почему мне выпал синий билет?

– Ты мыслишь одномерно.

– Но это так?

– Я просто констатирую факты, – заметил он. – Я старюсь тебе помочь, обращая твое внимание на некоторые пагубные тенденции. Я стараюсь, чтобы ты увидела себя в истинном свете, как делал это всегда.

– Вы меня любите? – поинтересовалась я.

– В рамках моих обязанностей мне надлежит любить все человеческие существа, – ответил он. – В рамках моих обязанностей мне нужно уважать и направлять их на путь истинный во мраке их жизни.

– Фигня! – сказала я и повесила трубку.

Я на секунду согнулась и спрятала лицо в ладонях. Никакого утешения он мне не дал, ни капельки утешения. Зря я ему позвонила, я почувствовала себя обманутой – и своими инстинктами, и дурацким предвкушением нашего телефонного разговора, когда я всю дорогу повторяла про себя его номер, словно надеялась, что в нем таятся ответы на все мои вопросы.

Нельзя было терять ни минуты. Я вернулась в супермаркет и нашла там Лайлу. Она стояла в растерянности у мясного прилавка, держа в одной руке сверток стейков, а в другой руке – связку сосисок. Мой взгляд привлекли желеобразные красные пятна и потеки крови на прилавке. Мне пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы меня не вырвало.

– Я зверски хочу есть, – призналась Лайла. Она заговорила как ребенок, вся ее ершистость куда-то делась, и я с удивлением осознала, что она, скорее всего, самая юная в нашей компании. Мне вдруг захотелось засыпать ее вопросами, откуда она, что с ней произошло, как она тут оказалась, но это было бы нарушением нашего негласного уговора, согласно которому прошлая жизнь принадлежала только нам и не имела никакого отношения к нынешней.

– Я бы могла слона съесть, – продолжала она. – Или лошадь. Я бы могла съесть что угодно. И это ужасно.

Я положила ей руки на плечи.

– Посмотри на меня. Дыши глубже. Давай расплатимся за все. Пойдем.

Кассирша, сканировавшая покупки, похоже, опешила от нашего выбора и количества продуктов. Это послужило мне лишним напоминанием, что каждая наша вылазка в большой мир сопряжена с риском, вне зависимости от того, собралась я кому-то позвонить или нет. У Лайлы были красные глаза.

– Пожалуйста, убери в рюкзаки самые тяжелые вещи, – попросила я ее, как будто ничего страшного не произошло, как будто все снова могло вернуться в нормальное русло. – Какая чудесная погода! Какой чудесный ужин мы приготовим, когда вернемся домой!

13

– Расскажи мне про смерть и про возвращение к жизни, – попросила я Марисоль тем же вечером.

Я представила, что в лесу прячутся эмиссары и незаметно окружают нашу хижину. Я воображала, как они запускают над лесом оранжевые световые ракеты, чтобы найти наше убежище. Мы привыкли чувствовать себя в безопасности, но на самом деле нигде мы не были в безопасности, ни сейчас, ни, возможно, никогда раньше.

Я старалась компенсировать чувство утраты, трогая Марисоль, гладя ее тело, касаясь ее мягкой груди, ее голеней, живота. Растрачивая или пополняя свою энергию.

– Ты меня утомляешь, – сказала она.

– Расскажи про себя, – попросила я.

Она лежала на кровати, одетая, закинув руки за голову. Она бросила на меня задумчивый взгляд.

– Ну ладно, – наконец согласилась она. – Если ты уж так хочешь это услышать.

И она рассказала, как вытянула руку, а другой врач вставил ей в вену иглу капельницы. На стойке висел пакет с раствором, фиолетовой жидкостью, которая по капле поступала в ее кровь.

– Я спала, – рассказывала Марисоль, – а потом проснулась в чистой белой комнате. Это была моя детская спальня, но она почти пустовала, и освещение было очень тусклое. Ко мне подошла мама и взяла меня за руку. Я не видела ее очень давно. Я ездила к ней пару раз в гости после того, как обосновалась в городе, но все было совсем не так, как в детстве. Во сне она меня опять любила. В той комнате на белом столе лежало серое яйцо, – продолжала она. – Я подошла к яйцу и взяла его в руки: его скорлупа пульсировала. Я поняла, как важно разбить это яйцо. Я подняла его обеими руками и бросила на стол, а потом стала собирать осколки скорлупы. Но, прежде чем увидеть, что у него внутри, я вернулась к жизни. Очень редко у меня бывают сны, в которых я снова оказываюсь в той комнате. Но очень часто я почти вижу, что в том яйце. Я уверена, что обязательно это увижу до своей смерти. Но я боюсь увидеть, что у него внутри, хотя всю жизнь этого жду.

Она села на кровати и потянулась за гребнем. Она начала расчесываться длинными медленными движениями, закидывая волосы на одно плечо.

– Думаю, если бы я была хорошим врачом и хорошим человеком, мне бы заменили мой билет, – говорила она. – Думаю, есть способ доказать, что ты этого достойна. И тогда однажды меня заведут в другую комнату, комнату, полную света, похожую на ту, что я видела во сне, и скажут, что я заслужила свое право выбирать. Я изо всех сил старалась продемонстрировать свою пригодность, я старалась проявлять свой материнский инстинкт при каждом удобном случае. Но выбора у меня не было.

– Довольно, – прервала я ее и положила обе руки ей на лицо.

– Ты меня любишь? – спросила она потом, после того как мы потрахались. Мы тяжело дышали, словно гонялись друг за дружкой до упаду. Ее слова прозвучали как утверждение, а не как вопрос.

Но я не могла ответить так, чтобы мой ответ ее удовлетворил. Я не знала, как объяснить, что вся моя любовь была связана с моим чревом и отравлена страхом.

– А ты меня любишь? – эхом отозвалась я, копируя ее интонацию, но она уже уснула.

Утром, когда все еще спали, я услыхала одичавшую собаку. Собака забрела в наш сад и издавала злобный рык. «Перестань», – прошептала я, выглядывая в окно. Я разглядела ее оскаленные зубы. Я видела, как она углубилась в сад, ища вход, и поняла, что она войдет в хижину с безумными глазами, готовая разодрать нас в клочья, мы уже, считай, были мертвы. «Поди прочь, прочь! Тут никого нет. Я одна!» Пистолет Терезы лежал на столе. Я осторожно его взяла, замерла, а потом опрометью выбежала из хижины. Мы, два зверя, смотрели друг на друга. Наши взгляды встретились. Собака уже собралась прыгнуть, сжать челюсти на моей глотке. Я нажала на спусковой крючок, не веря, что пистолет выстрелит, но он выстрелил.

Выстрел на мгновение оглушил меня. Он прозвучал куда громче, чем я помнила по детству, когда отец показывал мне, как бить влет парящих в небе птиц. Собака рухнула. Над лесом полетело темное облачко дыма. Какое-то время раздавался прерывистый хрип, но потом смолк. Я подумала о ее следах, ведущих от нашей хижины в лесную чащу. Другие обитательницы нашего лагеря нашли меня там застывшей на месте.

– Это был демон, – объяснила я. – Как из моих снов.

– Это просто собака, – сказала Марисоль, нагнувшись над блестящей шкурой. – Просто собака. Но она мертва.

14

Не имея возможности взваливать бремя мыслей на доктора А, мой мозг отяжелел и размяк. Я часто спала, иногда мне требовалось вздремнуть еще до того, как солнце доходило до полуденного зенита, и мне снились две матери, чьи лица сливались воедино, и меня будило гулкое биение моего сердца. Иногда меня будила Марисоль, пытавшаяся измерить мне пульс и внимательно шарившая по мне своими кошачьими глазами. В груди у меня точно гиря висела.

– Настоящая любовь – это вырождение, – изрекла Марисоль как-то утром. – Ты готова на все ради своего ребенка, то есть буквально на все. На ужасные вещи, которые раньше ты себе даже представить не могла.

Построением фраз ее речь сильно смахивала на речи врачей, даже ритм и интонация фраз напоминали их монологи. И теперь я не могла отделаться от этого сравнения. Когда она выгибала спину, вздыхала, я ощущала себя на грани отвращения, которое одновременно сдерживало мое желание и обостряло его. Я уже не чувствовала себя в полной безопасности, как не чувствовала себя вполне здоровой, но я была не в силах ее отвергнуть, или игнорировать, или бросить. Когда я думала о том, чтобы уйти от нее, то могла представить себя только крадущейся по лесу на четвереньках, прямиком к катастрофе.

Она совала мне в рот пальцы, пытаясь нащупать шатающиеся зубы.

– Позволь мне их вытащить, – предлагала она, но я ей не разрешала и слегка покусывала ее, пока она не убирала руку и проводила пальцами по моему подбородку и шее.

Утром Марисоль бывала необычайна оживленной, словно светящейся изнутри, хотя она как будто больше совсем не спала. Она говорила какую-то бессмыслицу птицам за окном, на рассвете, как обычно, выходила поглядеть на звериный хор, но теперь относилась к зверькам без былой нежности.

Я точно знала, что другие женщины судачат о ней и обо мне. Я на них злилась, потому что мы их приютили, так что нечего им было сплетничать, перешептываться и критиковать нас. Мы их впустили в свое убежище, в наш тихий мирок, и им следовало быть за это благодарными.

Голубые утра. Лайла стала лунатиком, пытаясь избавиться от мучивших ее ночных кошмаров. Просыпаясь, мы обнаруживали ее стоящей на пороге спальни или у окна, или у раскрытой двери, в которую снаружи задували влажные порывы ветра. А может быть, так на нее действовал ребенок в чреве. Он только-только начал шевелиться – как-то днем она вбежала в хижину, вся в поту, и потное платье прилипло к ней, точно бумажное полотенце.

– Это волшебное ощущение, – призналась она, схватившись за живот. – У меня как будто морская болезнь.

– Самое древнее в мире волшебство, – сказала Марисоль, отходя от плиты и приблизившись к ней, чтобы потрогать живот и ощутить шевеление ребенка.

Лайла назвала будущего ребенка Ривер. Мы по очереди щупали ее живот сквозь серое хлопковое платье. Мы были заговорщицы и соперницы. Я быстро отогнала внезапно мелькнувшую у меня мысль, что ее ребенок выживет, а мой нет, чтобы эта мысль не обрела отчетливые формы.

– Расскажи нам, что будет, когда мы доберемся до границы, – обратилась Лайла к Марисоль, которая отвернулась к плите и следила за кипящей кастрюлей.

– Мы ее пересечем, – ответила та, не оборачиваясь.

– Но каким образом? – настаивала Лайла.

– Перейдем пешком.

– Но это же не может быть так просто!

Теперь мы все слушали.

– Может, – уверенно сказала Марисоль, все еще не глядя на нас.

Я заметила, как ее плечи приподнялись и снова опали.

– Пересекаешь границу и снимаешь с шеи медальон. Там никто не отправляет своих детей в деревню, никто ни за кем не следит. Никому не нужно регулярно посещать врача. Только если сама захочешь. Только если заболеешь. Однажды я ездила в отпуск на континент, это был единственный раз, когда врач одобрил мне выездную визу. В то время я и думать не думала о ребенке. Я бы тогда ни за что не решилась сбежать, забеременеть и не возвращаться. Сама идея мне бы показалась смехотворной. Я села на поезд, который шел по подводному туннелю. Охранник несколько раз обходил пассажиров в вагоне и проверял билеты, документы и разрешения на выезд. А когда пришлось открыть медальон, мне стало не по себе, слишком это интимное дело. Мне не понравилось, что они проводили осмотр, всю меня обследовали. Ведь меня уже осматривали в гинекологическом кабинете перед тем, как выдать выездные документы: положили на стол, ноги вставили в зажимы, и мой старичок-врач мял мне шейку матки.

В поезде я спала, прислонив голову к запотевшему окну. Когда мы выехали из туннеля на другой берег, там была красная земля, словно мы попали на другую планету. И еще там было очень жарко, куда жарче, чем у нас на родине. Я видела крошечных зубастых рептилий, они копошились повсюду – в болотах и на пляжах. Ночью возле любой лампы роились тучи мотыльков, некоторые были огромные, с мой палец. На пляже я пила дешевый голубой лимонад, а в отеле дешевенькие алкогольные напитки, наливая их в стаканчик для чистки зубов. Никто там не носил медальонов. Люди заговаривали со мной с любопытством, просили разрешения заглянуть в мой медальон, даже спрашивали, нельзя ли вытащить оттуда мой билет и посмотреть, из чего он сделан, но с этим у меня было строго. Они спрашивали, что я думаю по поводу наших билетов, а я отвечала, что это просто здорово, что я очень этому рада, что делать выбор в жизни не всегда приятно или необходимо, а очень даже несладко, и что я прожила беззаботную жизнь, даже не задумываясь: а что, если будет так, а что, если будет эдак. Иногда, напившись, я снимала медальон и давала его разглядывать. Он очень понравился одной маленькой девочке, и она его надела, а у ее родителей был одноразовый фотоаппарат, и они сфоткали ее с ним. Где-то, наверное, сейчас эта фотка еще есть. И в те несколько минут, что медальон не висел на моей шее, я чувствовала себя свободной и голой. Все были очень добры ко мне. Наверное, я бы согласилась увезти туда своего ребенка.

Эта идея меня сильно вдохновила. И я поделилась ею с другими. Мы же могли уехать куда угодно.

– Завтракать! – объявила Марисоль и поставила на стол кастрюлю с нашей кашей. – Давайте-ка пока не будем об этом. Это все в будущем. Выживание – тоже как жизнь в чужой стране, и нам сначала надо попасть туда.

15

Ночами и по утрам я начала видеть странные вещи. Словно сны наяву, вспышки света. По углам нашей комнаты двигались тени и превращались в объемные фигуры. Я махала ножом во тьме, словно что-то могло на него напороться. Что бы ни происходило с Лайлой, это происходило и со мной. Это было заразно: меня тоже охватывала легкая лихорадка. Мы понятия не имели, насколько такое состояние естественно и ожидаемо. А какая еще болезнь или состояние могло изменить наши вкусовые ощущения, или заставлять наши сердца бешено колотиться, или вызывать постоянную смену настроения. Я вдруг решила, что меня больше не интересуют подробности изменений в моем теле, даже если бы я могла их узнать. Мне стало просто невыносимо думать о том, как я вывернусь наизнанку и извергну из себя нечто, окровавленное и неведомое. И когда я смотрела на свой живот, то чуть ли не ждала, что оттуда вылезет что-то в перьях или чешуе.

Я не знала, можно ли считать беременность своеобразным ранением и как ее воспринимало мое тело: как состояние благодати, или опасности, или и то и другое. Когда я дотрагивалась пальцем до подмышки, он покрывался липким потом. Я источала жар, словно звезда в темном небе.

– Вернись в кровать, – сказала Марисоль. – Тебе надо следить за своим поведением. – Она произносила это ласковым голосом, но при этом цепко сжимала меня в объятиях, чтобы я отвлеклась от своих тревожных мыслей. – Я беспокоюсь о тебе, – добавила она.

– А я о себе не беспокоюсь, – проговорила я, чувствуя себя уверенной, чистой и готовой.

– Ты отдаляешься от нас.

– Ничего подобного, – возразила я. – Мысленно я с вами, как никогда раньше. Я просто беременна.

Больше я не опасалась произносить это слово – ну, или почти не опасалась. «Беременна», – говорила я себе, словно это был вызов. Мать. Мать. Мать.

– Прислушивайся к себе, – посоветовала Марисоль. – Больше я ничего не прошу.

Я подождала, пока она перевернется на другой бок и уснет. Я лежала с открытыми глазами. Я не сжимала в руке нож – он лежал рядом на полу, откуда я в случае необходимости могла его сразу схватить, – но я осторожно проводила кончиками пальцев по его рукоятке и лезвию.

Всю ночь я воображала себе своего ребенка. Пухленький, покрытый пушком, как персик. Даже его назойливый плач мог звучать приятной музыкой, которая была слышна только мне. И нож на полу служил ему надежной защитой. Мои нежные руки были способны разорвать его врага на части. Было что-то жестокое в том, как я плакала раньше, думая о малышах в городе, и как мне хотелось схватить их на руки и сбежать. И вот теперь во мне появилось это желание: обезопасить своего малыша любой ценой: в этом инстинкте не было ни капли нежности. Теперь, когда я была без пяти минут мать и во мне этот инстинкт вполне проявился, сама идея нежной ласки казалась мне смехотворной.

16

Марисоль стала проводить с женщинами консультации в лесу.

– Позвольте мне вам помочь, – предложила она. И к моему удивлению, все согласились, даже Валери. А я отказалась, конечно.

– О чем ты только думаешь? – спросила я.

– Я думаю, что могу делать добро, – ответила она, – пока мы тут. Я думаю о том, каково нам ощущать страх и одиночество и что, если мы будем просто разговаривать и раскрывать друг другу душу, это может помочь.

Я представляла себе, как Марисоль ведет прием в мятно-зеленом кабинете, взвешивает женщин и громко наговаривает результаты на диктофон. Марисоль обследует пациенток, словно их мозг можно положить на руку и читать как книгу. Марисоль звонит в нужную инстанцию, изящно набирая номер, и без лишней суеты сообщает новости. И все это время у нее на шее висит медальон с синим билетом, и она отдает себе отчет в том, что это вовсе не то, чего она хочет в жизни, и что ей в самом начале надо было заглянуть в себя и понять свою природу, раз даже врачи не способны видеть всего. Я задумывалась, как она воспринимала отношения между материей и сознанием, как понимала принцип их взаимодействия. Но даже она пошла наперекор лотерее, полюбив кого-то, – и это стало ее поражением, хотя в самой этой мысли можно было найти утешение, а как же иначе?

Я думала о ней все чаще и чаще. И о своей прежней жизни тоже. Друг моего отца возник темным силуэтом в дверях моей комнаты, а я притворилась спящей. Те мальчишки на дороге. Потом вспоминала, как барахталась в куче прелых листьев, перемешанных с землей. Как я убеждала себя, что то, чего я боюсь, совсем не страшно. Что мне мало повредит то, на что я оказалась способна. Близость чужих рук у моего лица. Кровь на ляжках и мысль: ну что ты наделала… Вещи, о которых я не очень хотела рассказывать доктору А. Вещи, которые, как мне казалось, послужат для него лишним подтверждением того, кто я такая, и тогда он сможет найти точный термин и выявить причину моей непригодности.

На меня давила масса воздуха, но тем не менее я парила. Я ждала, когда ко мне вернутся остальные. Они сидели среди деревьев, скрестив ноги, и делились своими исповедями. В ожидании отпущения грехов – другого способа не было. А я сидела в высокой траве в саду или лежала на матрасе, который делила ночами с Марисоль, и засыпала, резко вскакивая, разбуженная каким-нибудь шумом. Проснувшись, я несколько минут лежала без движения, вслушиваясь в звуки за стеной хижины, которые могли бы сигнализировать о приближении врага, но до моего слуха доносился лишь шорох листвы да птичий гомон над крышей.

17

Все время я ощущала нервозность, меня снова охватила легкая лихорадка. Как-то утром я проснулась очень рано и пошла прогуляться в лес, но Валери встала еще раньше меня и уже сидела на траве.

– Я пойду с тобой, – заявила она прежде, чем я успела придумать какое-то возражение. – Нам не стоит ходить по лесу в одиночку.

Дождик моросил по траве и листве, намочив нам волосы, но мы не обращали на это внимания.

Мы шли, и я размышляла о ребенке, о том, что он чувствует и видит, какие странные сны возникают у него в головке, похожи ли эти сны, растворенные и отфильтрованные в моей крови, на мои. В серых утренних сумерках высящиеся вокруг меня деревья казались то красивыми, то грозными. Валери что-то напевала себе под нос. Было так странно оказаться наедине с ней в лесу. Я видела изгиб ее шеи. Ее кожа, даже под синяками, была очень гладкая. Она не выглядела слишком непохожей от меня. Возможно, мы бы смогли обменяться личностями, выйти из лесу и зажить жизнями, которых себе желали. Границы между нами, воздвигнутые нашей плотью, казались проницаемыми.

Отогнув ветки в сторону, я вышла на поляну. Солнце поднималось все выше, я ощущала на лице первые оплеухи дневной жары. Я вдруг вспомнила, что уже середина лета, что я созреваю, двигаюсь к поре плодоношения или гниения. Ребенок зашевелился. Я остановилась и похлопала себя по животу, пытаясь его там успокоить.

– Можно мне потрогать? – попросила Валери, кивая на мой живот, и я задрала для нее футболку. Она приложила ладонь к моей коже.

– Ой, это ужасно! – воскликнула она и захихикала. Ее веселье перекинулось и на меня. Вдруг и мне показалось невероятно забавным, что внутри меня копошится живое существо. Но и ужасным тоже. Ее лицо приобрело скорбное выражение.

– Не пойму я, почему ты готова согласиться, чтобы твое тело больше тебе не принадлежало. Это же очень опасно. Тебе же сильно повезло, что тебя не выбрали.

– Почему-то я не чувствую, что мне повезло, – возразила я.

– Еще как повезло! – Она отдернула руку от моего живота.

– А ты бы снова так сделала? – спросила я.

Мое сердце сильно забилось, словно я отказывалась услышать ее ответ, но в то же время мне очень хотелось, чтобы она ответила, мне хотелось, чтобы она произнесла то, что нельзя произносить, захотелось заполнить чем-то пространство леса, пустоту между нами.

– Да, – ответила она. – Вне всякого сомнения.

– Но тебе же не обязательно рожать, – сказала я.

Белобилетницы существовали словно в другом измерении, даже если я проходила мимо них на улице, даже если мы встречались взглядами или случайно касались друг друга руками в магазинах, барах или кафе.

– Обязательно, – вздохнула она. – Все же этого ждут. Врачи. Мужья. А я не хочу детей. Я бы скорее умерла. Это худшее, что ты можешь с собой сделать.

– Что-то в тебе не то, – сказала я ей. У меня пересохло во рту и возникло ощущение, как будто туда сунули кусок металла. Мне даже смотреть на нее больше не хотелось. – Что-то в тебе есть такое, чего во мне нет.

– Не пойму, о чем ты, – сказала она. И вдруг подняла руку и сильно прижала свою ладонь к моей. – А ты понимаешь?

Между нами не вспыхнула искра, не ударил разряд атмосферного электричества. Не было никакого признака, что мы разные. Она казалась ведьмой. Казалась непреклонной и неблагодарной. Она была избранная, но не понимала этого, не ценила. Я отвернулась от нее и сказала:

– Я иду обратно.

Я думала, что все еще спят, но, когда мы подошли к хижине, я увидела снаружи две фигуры. Они что-то разглядывали на земле. Я мысленно перебрала все варианты: зверек, растение или камень. Поверженный враг. Все-таки кто-то за нами пришел. Одна или обе плакали, едва слышно. Мы с Валери переглянулись, помялись, но потом все же подошли ближе.

Скрюченное тело, влажная трава. Увидев лежащую на траве женщину, я упала на колени. И не сразу поняла, что это Тереза.

– Это мой сон, – услышала я голос Лайлы. – Я это видела как-то во сне.

– Это не сон, – раздался голос Марисоль.

Она лежала ничком, раскинув руки, точно плавала, ее длинные волосы рассыпались по лицу и по земле. Вокруг тревожно кричали птицы. Они словно поняли, что произошло.

18

Первым делом – и это было самое трудное – мы стали обсуждать, надо ли спасти ребенка. Ее пришлось перевернуть на спину и ощупать живот на предмет того, есть ли там шевеление, плавает ли еще кто-нибудь в ее водах. Сразу и не скажешь. Кто-то принес из хижины нож, и я уже представила себе, как мы вырезаем младенца из ее живота, держим его за лодыжки головкой вниз и впускаем ему в легкие воздух. Но Марисоль ласково отвела наши руки от живота Терезы.

Мы медленно изучили место происшествия, подмечая все детали. Крупный острый камень, вымазанный в ее крови. Яма в грязи, куда она нечаянно наступила ногой, и нога поехала: земля здесь из-за дождя стала мягкой и скользкой. Лайла села на землю, обхватив себя за колени, и уставилась на труп.

– Как это произошло? – спросила Марисоль, присев рядом с ней на корточки.

– Я проснулась в этот момент, – ответила Лайла. – Не знаю, как я вышла наружу. Наверное, что-то услыхала, но как только проснулась, сразу увидела ее, лежащую здесь. У нее стучали зубы, глаза бегали туда-сюда. Ее взгляд впился в меня, и мне пришлось отвернуться.

– Боже мой! – воскликнула она, снова взглянув на неподвижное тело. И сжала виски ладонями.

Марисоль осмотрела землю вокруг Лайлы, заметила нож из ее набора средств для выживания.

– Несчастный случай, – твердо заявила она. Подойдя к Лайле, она взяла ее за подбородок, подняла лицо и посмотрела ей прямо в глаза. – Это был несчастный случай, – повторила она.

Лайла вяло, словно находясь в трансе, кивнула.

– Да, – шепнула она.

Остаток дня мы рыли могилу. Потом смыли кровь со своих рук и коленей и накрыли Терезу ее одеялом. Из-под одеяла торчали ее ноги, но, когда стали расправлять одеяло, из-под него вылезла другая часть ее тела. В конце концов мы оставили все как есть, решив, что уж лучше видеть пальцы ее ног, чем ее лицо.

Лайла молчала. Она копала землю, словно с рождения привыкла этим заниматься, словно это была просто очередная из сотен выкопанных ею могил. Мы не смогли сделать ее слишком глубокой. А когда нужно было перенести тело, это у нас получилось не слишком достойно. Валери, как единственная среди нас небеременная, приняла на себя основной вес, схватив Терезу за подмышки. Мы с Марисоль подхватили ноги. Лайла сбоку придерживала торс и живот. Когда мы дошли до могилы, Валери с трудом уложила туда труп, потея, дергая его из стороны в сторону.

Похороны Терезы выглядели странным и постыдным действом. Будь моя воля, я бы пустила мертвую Терезу вниз по течению ручья. Или сожгла на костре. Марисоль произнесла несколько слов.

– Почтим память Терезы. Она была нашей подругой. Нам жаль, что это произошло. Она знала, во что ввязалась, как и мы все знаем. Так что хотя она не могла этого предвидеть, мы знаем, что она бы все поняла.

Лайла издала сдавленный всхлип и прикрыла рот кулаками, не давая себе разреветься. Я склонила голову. Каждая из нас бросила на полузавернутое в одеяло тело горсть земли, как это делают в кино.

– Наверное, я все-таки не такая, как вы, – сказала Валери, когда мы уже вошли в хижину и, насколько смогли, смыли с рук грязь. Ее лицо выражало омерзение. – Наверное, я совсем другая, и различие между нами, о котором мне говорили, все же существует. Я бы не поступила так беспечно со своей свободой, так бездумно, так глупо. Я бы себя так не вела.

Мы, синебилетницы, как будто сбились в стаю.

– Отлично, – сказали мы ей. – Можешь думать все, что хочешь.

– А вам известно, что даже и сейчас ваши младенцы подчиняют себе вашу кровеносную систему? Ваш мозг, ваши гормоны?

Мы с Лайлой отрицательно помотали головами. Мы этого не знали. Я поглядела на Марисоль в надежде получить от нее какой-то знак, но она сидела неподвижно.

– Ваши младенцы лишают вас запаса крови, – продолжала Валери. – Ваши тела в опасности, но младенцы заставляют вас об этом забыть. Младенец стремится выжить любой ценой, ему на вас наплевать. И это омерзительно. Вам кажется, что у вас есть некая миссия, но это чистая биология.

– А тебе не кажется, что твои слова звучат несколько мелодраматично? – спросила Марисоль, и в ее голосе я услыхала интонации доктора А.

– Вот почему вам кажется, что вами манипулируют, – продолжала Валери, не обращая на нее внимания, – и вот почему вам хочется забить рот землей, или лизать соль, или жрать сырое мясо. Таким вот образом младенец сообщает вам, чего ему не хватает, что ему нужно.

Марисоль вздохнула.

– Не дайте ей напугать вас!

– Что еще? – не удержалась я.

– Младенец все в вас изменяет, – изрекла Валери. – Есть женщины, которых младенцы заставляют впасть в глубокую депрессию. Есть женщины, которые после родов совершенно меняются. Есть женщины, которые умирают, выталкивая младенцев наружу. Младенец порвет вам мышцы и сломает вам кости.

Марисоль помотала головой:

– Все совершенно не так.

Она хотела еще что-то сказать, но осеклась, встала и вышла из комнаты.

– Я не понимаю, почему вы этого хотите, – продолжала Валери. – Я не понимаю, почему вы от всего в жизни отказались. Я всегда хотела только свободы. Я всегда хотела быть уверенной, что моя жизнь не движется в этот тупик, но я это знала всегда после того, как мне исполнилось двенадцать лет. Я узнала, чем будет моя жизнь, еще до того, как поняла, что это такое. – Она вскочила, сжав кулаки. – Если хотите знать, я вас всех просто ненавижу, – заявила она, просияв. – Всех вас ненавижу. Вы считаете, что ключ к счастью или к чему там еще лежит в вашей так называемой самореализации. Вы считаете, что семья все налаживает, а я вам могу сказать: ничего подобного! И мне очень жаль сообщать вам эту истину, мне очень жаль, что ваше тело так над вами подшутило, так безжалостно подшутило, и вам уже не вернуться назад. И вы будете сожалеть об этом каждый день своей жизни.

А утром Валери пропала. Она прихватила с собой одеяло, спальный мешок, пачку макарон и коробку супов-концентратов.

– Смылась-таки! – в сердцах произнесла Марисоль. – И это после всего, что мы для нее сделали!

Итак, нас снова стало три. Или шесть, в зависимости от того, как на это посмотреть.

19

После этого Лайла вообще перестала говорить. Почти все время она сидела в палатке или на берегу ручья. Мы с Марисоль украдкой следили за ней издалека, опасаясь, как бы она не утопилась.

Мы высматривали ее фигуру, когда она лежала на траве, задрав одежду, так что солнечный свет падал на ее голое тело. Иногда она купалась в ручье, но он был слишком мелкий, чтобы в нем утонуть.

– Наверное, она опять ходила во сне, – заключила Марисоль, внимательно оглядев ее. Может быть, она считала Терезу эмиссаром, который выслеживал ее во тьме, во сне. Бедняжка Лайла. Она вполне могла счесть Терезу врагом. Но она ошибалась.

Но насколько она ошибалась, мысленно задавала я себе вопрос. Если учесть все обстоятельства. Я вспоминала прощальную речь Валери, ее слова о переменах в моем теле, которые я совершенно не планировала. Но ведь с моим телом и так произошла масса перемен, которые я не планировала.

На лужайке появился хор зверей, и Марисоль на время отвлеклась.

– Привет, мои красавчики! – обратилась она к ним, но при нашем приближении зверьки бросились врассыпную, словно у них к нам больше не было доверия.

– Не засыпай, – попросила меня Марисоль ночью. – Мне одиноко.

Но я не могла: глаза сами собой слипались, даже когда она меня сильно щипала, оставляя на моих руках синяки.

– А что делают с синебилетницами, если их ловят? – спросила я. – Ты ведь знаешь?

– Не знаю, – ответила Марисоль. – Нам не рассказывали.

– Ты врешь, – не поверила я и отвернулась, а она даже не попыталась меня приласкать, не обняла.

– Я не вру, – возразила она. – Ты же меня уже хорошо узнала. И знаешь, что я не врунья.

Она была всегда невозмутима, и это меня просто убивало. Иногда я не могла заставить себя на нее взглянуть.

– Я так понимаю, тебе не позволяют оставить ребенка, – предположила я.

– Не позволяют, – отозвалась она. – Ты правильно понимаешь.

– А ты когда-нибудь лечила белобилетницу? – спросила я. – Ты когда-нибудь принимала роды?

– Нет. Мне это не позволяли.

Я чувствовала ее беспомощность, ее отчаяние по поводу того, что она знала кое-что, но далеко не все. А я не привыкла видеть в ней эти слабости, и ее ранимость меня немного отталкивала.

– В тебе же могли это распознать, – сказала я, желая ее уколоть. – Твою слабость. Они же понимали, что ты не годишься.

«Снулая рыба», – так она меня тогда называла. Уже не «болотной ведьмой». И не «муравьиной маткой».

– Знаешь, тебе больше нельзя уничтожать себя, – сказала она. – Ты лишилась этого права. Пей витамины. – И она вложила мне в рот два драже, которые я запила водой.

Но я не призналась ей, что, когда думала о родах, то видела лишь туннель яркого белого света, а за ним такую полную пустоту, какую только могла себе вообразить, то есть, иначе говоря, все, что сделало меня мной, уничтожилось, а потом возникло снова, в новой форме, и закалялось в своего рода огне любви, о которой я еще не имела ни малейшего понятия. Иными словами, наверное, я думала, это будет похоже на умирание, но менее пустое. Скорее, нечто осязаемое.

В голове у меня отчетливо звучал ответ доктора А, словно он стоял в комнате рядом со мной. «Именно это и может прийти в голову тому, у кого нет детей».

Иногда мне хотелось спросить у него: а разве я не должна была бы прожить свою жизнь, полагаясь только на свои инстинкты? Бежать, спотыкаясь и наталкиваясь на препятствия, к темному чувству.

Я вспомнила происшествие на дороге. Дождливая ночь, тьма-тьмущая, и я пытаюсь выстроить на окраине поля небольшое укрытие из найденного на дороге куска брезента, но мне было страшно, а под брезентом мокро, и я не могла уснуть. А чуть раньше я услышала, как мимо прошла ватага мальчишек, они все время перекрикивались, и мне не хотелось привлекать их внимание. Всю ночь на меня лились потоки воды вперемешку с грязью. Брезент был рваный, я украла его у спящей девочки, и мне казалось, что я до конца жизни буду этого стыдиться, хотя он и не стоил моего стыда, потому что совершенно не защищал от дождя, на что я так надеялась. Кончики моих пальцев побелели. Вокруг все пахло гнилью – даже я.

И тем не менее. Все в моей жизни вело меня к тебе, с немалым удивлением подумала я, обхватив живот руками. Все-все, и плохое, и хорошее, упрямо вело меня прямиком к тебе.

20

Наше безопасное убежище больше не было безопасным, мы пробыли там слишком долго, и настала пора сниматься с места. Речь Валери заполнила пустоту, возникшую после того, как смолкла болтовня Терезы. Проснувшись на следующий день, я невольно представила себе эту картину: Тереза лежит на земле в перемазанном грязью платье для беременных. Даже умиротворяющий шорох листьев стал каким-то зловещим. Сама природа теперь ополчилась против нас.

– Мы должны помнить о цели нашего путешествия, – сказала Марисоль. – Никто нас не спасет. Нам нужно самим спасти себя.

Мы бросили машину на опушке леса, вытащив из нее всю еду, и с наступлением темноты зашагали прочь от хижины в глубь леса. Так странно было вновь оказаться в бегах. У меня еще больше вырос живот, я ослабела, точно мои мышцы позабыли, как удерживать меня на ногах. В темноте вокруг нас могло произойти все что угодно. И если кто-то спотыкался, мы бросались на помощь.

Рассвело, пошел дождь. Мы поставили палатки – или, вернее, я залезла в свою палатку, а Марисоль без спроса расстегнула молнию входа и притулилась рядом. Мы обе были уже слишком корпулентные, чтобы улечься удобно, и я запротестовала. Но она прижала ладонь к моим губам.

– Тихо! – шикнула она с горящими глазами, и я смирилась. Потом мы уснули, положив друг дружке руки на живот, и, проснувшись, я поначалу не могла понять, где чье тело и где чей ребенок. Мне приснилась белая комната и большое яйцо на столе, которое я разбила.

Я растолкала Марисоль.

– Уходи, – сказала я. – Мне нужно, чтобы ты ушла.

– В чем дело? – спросила она, а я не могла объяснить, не могла сформулировать, почему меня вдруг охватил липкий страх. Ее ладони прижались к моему животу, но я их отбросила. От ее ногтей на коже остались красные отметины.

После заката мы двинулись дальше. Все молчали. Лайла время от времени поглядывала то на меня, то на Марисоль, словно хотела о чем-то спросить, а потом опять устремляла взгляд в землю. Дождь лил не переставая. Кожу на животе там, куда впились ногти Марисоль, саднило, хотя красных отметин уже не осталось.

Во вторую ночь Марисоль от меня отстала. Я лежала, зажав в руке нож и время от времени проваливаясь в забытье. В сумерках мы высунули головы из палатки и увидели, что Лайлы нет. Она забрала с собой всю нашу еду. Я бессильно топнула ногой по голой земле, где раньше стояла ее палатка.

– Все уходят, – без особого сожаления изрекла Марисоль. Она вынула два батончика мюсли, которые спрятала в спальном мешке. Мы молча их съели.

21

Мы шагали всю ночь. Выйдя на опушку, уже после рассвета, мы обнялись – и все вроде бы у нас стало как раньше. Вот Марисоль, едва заметная в полумраке той первой ванной комнаты, трется о меня. А вот Марисоль, в мерцающих огоньках игрового автомата, подначивает меня самостоятельно вытащить шатающийся зуб из десны.

Мы спрятались в придорожной канаве. Канава была глубокая, места в ней хватило и для нас, и для нашего скарба. Я нервничала, меня охватила тревога, и словно горячие электрические заряды бегали по коже внизу живота. Всякий раз, когда вдалеке раздавался рокот автомобильного мотора, Марисоль чуть приподнималась и всматривалась в дорогу.

– Нет, – говорила она, пряча голову в траве. – Не то. Не то.

Наконец показалась небольшая желтая машинка. Машинка была чистенькая и, судя по номеру, из небольшого городка на севере.

– Вот эта! – уверенно заявила Марисоль.

За рулем сидела женщина, и она завопила, увидев наши чумазые лица и торчащие животы, когда мы выскочили на дорогу перед ней. Мы замахали руками, призывая ее остановиться. Как же это было приятно – представлять для кого-то опасность! Она вильнула и чуть не съехала в кювет, но сумела вовремя выровнять машинку. Марисоль подошла к окну. Она направила пистолет на женщину, и та испуганно съежилась и зажмурилась.

– Опустите стекло! – скомандовала Марисоль, хлопнув ладонью по окну. Было непривычно видеть ее такой беспощадной. От ее поведения меня бросило в дрожь, я ощутила одновременно гордость и стыд.

Женщина опустила стекло.

– Вы должны нас кое-куда отвезти, – продолжала Марисоль. – Откройте двери, быстро!

Женщина нажала кнопку, и Марисоль, взглянув на меня, мотнула головой.

– Залезай!

Я подхватила наши вещи и открыла дверцу.

– Спасибо! – ничего глупее я не могла сказать. Марисоль открыла пассажирскую дверцу и села рядом с женщиной.

– Поезжайте! – сказала она, и женщина повиновалась.

Марисоль включила радио.

– Мне нравится эта песня, – обрадовалась она и стала тихо подпевать. Я смотрела на ее затылок. Интересно, подумала я, сколько же разных Марисолей пряталось в ней, и не таилось ли в ней еще нечто такое, что она не могла передать или выразить.

Женщина смотрела прямо на дорогу, не отрывая взгляда.

– Вы нас извините, – произнесла Марисоль, вновь став приветливой. – Нам просто была нужна ваша помощь. Мы ведь сразу поняли, что вы – такая же мамочка, как мы. И поняли, что вы будете на нашей стороне. Сколько у вас детей?

– Один, – ответила женщина, не повернув головы. – Только один.

– Это ваша семья? – Марисоль указала на маленькую фотографию, воткнутую в солнцезащитный козырек с внешней стороны. Лысеющий мужчина, женщина и маленькая девочка в обнимку. Снимок был сделан где-то на пляже. На девочке был великоватый ей красный джемпер. Марисоль вынула фотографию из козырька и внимательно ее изучила, потом передала мне. Женщина вздрогнула, но ничего не сказала. Я рассмотрела рот девочки, где не хватало нескольких зубов, потом улыбку мужчины. И испытала прилив безмерной, убийственной ревности.

Марисоль открыла бардачок. Я наблюдала за ее действиями и угадала ход ее мыслей. Документы женщины. Ее адрес, ее имя, данные о ней. Я видела, как Марисоль переваривает добытую информацию, отправляет ее в закрома своей памяти. Женщина нервно дрожала. Я это почувствовала, даже сидя сзади, неудобно притулившись на тесном сиденье.

– Вы отвезете нас, куда нам нужно, – безапелляционно заявила Марисоль. – И вы никому не скажете, что подвозили нас. Если вы кому-то сболтнете, я вас найду. Я причиню вред вашему ребенку точно так же, как вы причините вред моему. Вы меня поняли?

– Да!

– Мы обе в отчаянном положении, – пояснила Марисоль. – Мы не всегда были такими. Вы нас тоже поймите.

– Может быть. – Она взглянула на меня в зеркало заднего вида, и наши глаза встретились.

– Вы мне нравитесь. – Марисоль вытянула ноги и выудила из кармана карту. – Я покажу, куда ехать.

Пляж

1

Уже почти совсем стемнело, когда мы вышли из машины. Мы доехали до берега океана, который тянулся бледной полосой на фоне неба. Вдалеке виднелся городок, и ведущие к нему дороги были усыпаны принесенным ветрами пляжным песком. Я чувствовала себя безопаснее под темным покровом ночи. Почти все дома были заперты. Дойдя до городской окраины, мы набрели на станцию техобслуживания, над которой неоновая вывеска сияла розовым и голубым. У колонок не было видно ни одной машины. А мне вдруг захотелось ощутить на языке вкус бензина.

Марисоль поплевала на салфетку и яростно оттерла грязь с моего лица, а потом затянула мне волосы на затылке, да так туго, что я поморщилась от боли.

– Ты же хочешь выглядеть презентабельно, разве нет? – строго спросила она.

Она осталась на улице с нашими вещами, а я зашла внутрь с намерением что-нибудь купить. Я ощущала себя не просто чистой, но словно подсвеченной изнутри, словно мой череп был пуст. И мои мысли были ясны и понятны, причем на сей раз все они были непорочны. Они были сосредоточены на моем животе. Может быть, жестокость благотворна для души.

Две пинты молока, консервированный ананас. Сладкие апельсинчики в синей сетке. Мягкий белый батон внарезку. Несколько бутылок воды, самой дешевой, что у них была. Я скучала по пиву, скучала по сигаретам, но только теоретически. Я была ходячим чудом, и к тому же живым. Мужчина в замасленном фартуке пробил покупки. У меня было ощущение, что я могу уничтожить его одним взглядом, сломать ему руку, стоит ему задать мне лишний вопрос. Я была способна на все что угодно.

– Если понадобится, сможешь вырезать моего младенца из чрева? – спросила Марисоль, пока мы шагали к морю, поедая хлеб прямо из целлофанового пакета. – Если мне станет худо, позаботишься о моем ребенке?

– Да, – ответила я, вспомнив Терезу и понимая, что, если придется, я сделаю все, что в моих силах, хотя при виде крови меня тошнило, всегда тошнило, с той самой поры, как я повзрослела.

– Я бы твоего извлекла из тебя, – пообещала Марисоль.

– Я знаю, – ответила я. Поэтому и не спросила.

Мы поставили одну палатку в дюнах.

– Так легче спрятаться, – заметила Марисоль, и я согласилась, что моя, издали смахивающая на ярко-красный флаг, куда заметнее, и не стала ее доставать из рюкзака. Кроваво-красная луна сияла в небе. Я сидела в палатке, высунув наружу согнутые в коленях ноги, и глядела на шевелящуюся глотку Марисоль, которая, запрокинув бутылку, мерно пила свою пинту молока из горлышка. У нее были розовые влажные губы.

Потом я пошла прогуляться по пляжу одна, попросив Марисоль остаться в палатке. Но она смотрела на меня, когда я неловко, чуть не упав, спустилась по склону дюн к воде. Ветер растрепал мне волосы, они лезли в глаза, на зубах скрипел песок, и я его глотала, глядя на океан. Далеко на горизонте, над серой кромкой воды, небо было персикового цвета и исчеркано световыми лучами.

Вдоль линии берега песок был влажный и плотный. Глядя себе под ноги, я не видела ступней, их скрывал живот, но зато видела отпечатки ног за спиной – они словно были сами по себе, словно за мной по пятам шел незримый призрак. Меня охватил безудержный смех, я стояла согнувшись, вжав ладони в колени. Идя по пляжу, я поднимала с песка и клала себе в карман то водоросли, то ракушки, то гладко отполированную прибоем деревяшку.

Оглянувшись назад, я увидела, что ушла гораздо дальше, чем мне казалось: Марисоль превратилась в точку на горизонте, и, если она сейчас махала мне рукой, я этого уже не могла заметить. Впереди горизонт был золотистого цвета, а там, где она осталась, все утонуло во мраке. Я могла бы войти в воду или продолжать вот так идти по песку, все дальше и дальше вдоль извилистого берега, но все же решила вернуться. Возвращение еще было возможным. У меня были полные карманы. И при ходьбе они барабанили о мое тело.

2

К рассвету в палатке повис молочный туман от нашего дыхания, на полу валялись апельсиновые корочки. Проснулась Марисоль с опухшими глазами.

– Что-то у меня не то с сердцем, – пожаловалась она. – Странные ощущения.

Я измерила ей пульс и приложила руку к левой стороне грудины. Сердце билось чуть чаще, чем следовало.

– Уж я-то я знаю, как организм дает сбой, – сообщила она.

Мы поели апельсинов и хлеба из пакета, но все равно остались голодными. Наш аппетит не унимался, младенцы сообщали нам, что они почти готовы к выходу.

– От нас воняет, – удрученно сказала Марисоль.

– Тогда пойдем в воду, – предложила я, но она покачала головой и стала перечислять опасности: прибой, плотоядные рыбки, медузы.

Мы зарыли следы своего пребывания – апельсиновые корки, целлофановый пакет из-под хлеба, – вдавив их в песок. Вода во время прилива подошла совсем близко к палатке. Мы шагали вдоль берега, держась поближе к дюнам. Я сняла куртку. Солнце сразу же согрело мою кожу.

– Что с тобой не так? – спросила я.

Она ответила не сразу.

– Некоторые животные зарываются в землю, чтобы родить потомство, – наконец произнесла она. – Некоторые откладывают яйца в песок. А некоторые бросают новорожденного на произвол судьбы. Тебе известно, что человеческий детеныш не способен позаботиться о себе в первые пять лет жизни?

– Это же очень долго!

– Так ведь ты на это подписалась! – отрезала она. – Как и мы все.

Она шла сзади. Меня что-то кольнуло в шею. Но мы шли, не дотрагиваясь друг до друга, не пытаясь взяться за руки.

– Некоторые матери съедают младенцев, – продолжала она. – А другие, настоящие матери, пожираются своими детьми. Так поступают пауки. Они позволяют потомству напасть на себя. И смотрят, на что те способны. Могут ли они обеспечить себе прокорм. Добыть мясо.

Шли мы долго. Меня так и подмывало ее спросить: «И почему ты такая мрачная? Почему ты просто не можешь радоваться тому, что мы все выдержали?»

Когда мы снова поставили палатку, я не могла заснуть. Марисоль слегка похрапывала рядом. Мне было приятно, несмотря ни на что, дотрагиваться до нее. Видеть, как шевелятся во сне ее пальцы на ногах. Но сама я была слишком взвинчена и не могла успокоиться, поэтому я выползла наружу и нашла свой рюкзак, стоящий рядом с ее рюкзаком, словно наготове. Я его подхватила, взвалила на плечи. Он вроде бы стал немного легче, чем раньше, а может, я просто привыкла к его тяжести. Мне вдруг пришло в голову, что главное теперь – двигаться. И я решила погулять.

Я ушла не слишком далеко, когда почувствовала, как что-то внутри меня ослабло, развязалось. Как будто что-то внизу живота то ли ныло, то ли натягивалось. Рези то накатывали, то отступали, как волны прибоя, и в момент острой боли мне показалось, что я раскрылась, точно цветочный бутон. Мои ноги стали мокрыми. Марисоль предупреждала, что, когда ребенок начинает вылезать, вначале отходят воды, в которых он жил. Маленький океан, в котором плавал младенец. А за моей спиной раскинулся огромный океан. И я видела, как увлажняется песок под моими ногами.

– Хорошо, – сказала я. – Хорошо.

И не повернула обратно.

3

Песчаный берег сменился стайкой домиков, выкрашенных желтой краской. В садиках перед домиками росли цветы, валялись ракушки, стояли лавочки, на которых можно было посидеть и подышать морским воздухом. Белобилетный поселок. Мне нестерпимо захотелось заглянуть в окна, подглядеть за жизнью, для которой меня сочли неподходящей. Непригодной для того, чтобы любить и быть любимой. От этой мысли у меня сильнее забилось сердце, к горлу подкатил ком. Мне захотелось перенестись в будущее Р, в его белобилетный дом, к его пухлому карапузу в коляске, прижаться к его окну, поранить себе лицо выдавленным стеклом. Душевная боль сыграла благотворную роль, она отвлекла меня от другой боли, которая волнами набегала на тело, усиленная моим страхом. Я вспомнила женщину из кинофильма, как она кричала, разинув рот, а классическая музыка заглушала ее вопли.

В первом доме все спали, свет не горел, и я пыталась разглядеть детали интерьера – мебель, украшения, цвет стен. То же самое было и во втором доме, и в третьем. И только в четвертом доме я напала на золотую жилу. Одно окно сзади было освещено. Кухня. Там сидела женщина. Мне не надо было разглядывать ее медальон. На руках она держала младенца, такого беспомощного и ранимого вне крепости своей коляски. От этого зрелища у меня перехватило дыхание. Малыш потянулся ручонкой к ее лицу, схватил за губу и оттянул вниз. Женщина поцеловала малыша в темя, потом открыла холодильник – что-то искала. Я невольно всплакнула, уронив две-три скупые слезы, как будто меня ударили под дых, но потом взяла себя в руки.

Открыть замок мне не составило труда. Проскользнув в дом, я на секунду вообразила, будто он мой собственный, будто я возвращаю себе то, что принадлежит мне по праву. Сама посмотри: теплые деревянные половицы, столик, на котором стоит телефон. Стараясь не шуметь, я поставила рюкзак рядом с вешалкой. Я бы иначе отделала дом, отодрала бы обои и перекрасила пол. Я рассердилась. Этот дом должен был принадлежать мне! Что я такого сделала, что меня отвергли? Что со мной не так? Этот вопрос мучил меня всю мою жизнь. Я замерла и скорчилась от боли, горячей и непривычной, которая опять пронзила мое тело. Я постояла, подождала, перевела дыхание. И отправилась прямиком в кухню. Женщина сидела спиной ко мне и прижимала к себе младенца. Подойдя к ней сзади, я зажала ей рукой рот, а другой рукой обвила ее талию. Она вся напряглась, но не смогла бороться со мной с ребенком на руках. Со стороны могло бы показаться, что мы обнимаемся.

– Не кричи, только не кричи! – прошептала я ей на ухо. Волосы у нее пахли медом и свежим постельным бельем. Она стала извиваться под моими руками, пытаясь вырваться, и мне пришлось сильнее прижать ее животом. – Я не хочу причинить тебе вреда, правда!

Я сжимала в руке нож, одновременно сдерживая ее локтем. Я подалась вперед и положила нож на стол, чтобы она его видела. Только после этого она обмякла.

– Я не хочу причинить тебе вреда, – повторила я. – Но мне нужно, чтобы ты молчала. Ты будешь молчать?

Она кивнула. Я подождала несколько секунд и отпустила ее. Она встала и тотчас перебежала на противоположную сторону стола. Ее блузка была расстегнута. Младенец терся о ее грудь.

– Пожалуйста, не забирай моего ребенка, – произнесла она тихим угрюмым голосом. – Прошу тебя! Я отдам все что угодно, только не забирай моего ребенка!

– Мне не нужен твой ребенок, – сказала я и натянула платье на своем выпирающем животе, чтобы она смогла его хорошенько разглядеть. – Я такая же, как ты, – продолжала я, хотя и так было понятно, что вовсе не такая же, и очевидность этого факта заставила меня испытать болезненное чувство стыда.

– Что вам здесь нужно? – спросила мать. Малыш, которому передалось волнение матери, забеспокоился и захныкал. – Сладкий мой, милый мой, – обратилась она к младенцу – этот сюсюкающий язык был мне совершенно незнаком, снова вызвав у меня слезы. Я зло их отерла и схватила нож.

– Я хочу понять, что мне делать, – ответила я. – Со мной кое-что происходит.

Но она смотрела на ребенка, не на меня.

– Я не знаю, что вам сказать, – ответила она. – Не знаю, с чего начать.

– Пожалуйста, – взмолилась я. Очередной приступ боли. Я зажмурилась, тяжело задышала, а когда открыла глаза, то увидела, что она смотрит на меня, на мокрые пятна на моем платье, на мою вздымающуюся грудь.

– Вот оно что… – выдохнула она.

Я опустилась на стул и махнула ножом, приказывая ей последовать моему примеру, хотя это был ее дом. Она тяжело села с противоположной стороны стола.

– Начни с самого начала, – сказала я. – Начни с основного.

Ее глаза расширились.

– Да у тебя же схватки, – произнесла она. – Будет больнее и больнее. А потом… – Она запнулась.

– Потом что? Только побыстрее, пожалуйста.

– Ну а потом нужно вытолкнуть ребенка из себя. – Она шевельнулась. – Ребенок появится с пуповиной, тебе нужно будет ее перерезать, но не слишком рано. Тебе надо будет дождаться, когда выйдет плацента, это такая красная штуковина на конце пуповины. Ты сразу ее увидишь, когда она выйдет.

Было такое ощущение, что она говорит на иностранном языке. Ребенок стал копошиться у ее блузки, и она, слегка отвернувшись от меня, что-то сделала, дав ему доступ к своему телу. Потом снова повернулась ко мне, и я поняла, что ребенок пристроился к ее соску, и его губы вцепились в ее плоть. Я подумала о том, как отяжелели мои груди, какие они стали твердые и голубоватые, я видела это, когда раздевалась, и теперь их состояние приобрело ужасный новый смысл.

На ее глаза падала тень от висящей сверху лампы.

– Ты будешь как заведенная проверять ребенка каждую секунду в течение всего дня. Ты будешь уверена, что ребенок умирает. Ты будешь прижимать его к себе и плакать. Иногда тебе будет казаться, что ты сама его убиваешь.

Я положила нож на стол.

– А ты же не белобилетница, – произнесла она. Это не был вопрос. – По-моему, ты еще не осознала, что наделала. В какую беду ты вляпалась.

– Ничего, справлюсь, – отрезала я.

– Я не имею в виду эмиссаров, хотя они наверняка тебя найдут. Я имею в виду другую беду, беду материнства. Беду, которая никогда не кончится. – Она слегка коснулась головки ребенка. – Пойдем, поможешь мне уложить его спать.

Я пошла за ней по лестнице наверх, а она что-то шептала ребенку на ухо, снова заговорив на сюсюкающем языке. Мы вошли в комнату, освещенную янтарным светом.

– Встань в углу, – обратилась она ко мне, уже смелее. – Встань так, чтобы я видела твои руки.

Я решила ей довериться. Мои ладони, обращенные к ней, были загрубевшими и блестели от пота. Линия жизни, линия ума, линия любви… Старое деревенское суеверие: помню, как другие девчонки держали мои ладони и читали по ним мою судьбу.

– Вот как надо класть ребенка в кроватку, – стала она меня учить, преувеличенно медленно положив ребенка на спинку. – Не клади ребенка на бок, – вдруг сердито добавила она. – Ребенок может умереть, лежа на боку. Запомни: это важно. Никто тебе этого никогда не скажет, а я вот говорю.

Малыш, ловко изогнувшись, сунул ногу себе в рот.

– А вот так ребенка надо закутывать, – продолжала она, натянув одеяло на малыша так, чтобы его ручки оставались свободны. – Так ему не станет жарко. Малыши не умеют контролировать температуру своего тела. Они не умеют управлять своими эмоциями. Они же целиком зависят от матери. И это жутко пугает, даже я могу это признать.

Она снова тронула малыша за лысую головку, а потом запустила колесо с погремушками над кроваткой, тени от которых заплясали на стене.

– А если бы тебе не хотелось рожать? – спросила я, наблюдая, как ребенок высвободил ножку из-под одеяла и выгнулся. – Что, если бы ты не смогла?

– Мне хотелось, – сказала она. – Не знаю, как другие. Да и не желаю знать.

Я запнулась.

– А ты не знаешь, что происходит с матерями-синебилетницами, которых ловят?

– Нет, откуда мне знать.

Мы вышли из детской, и она бесшумно подошла к двери спальни, где спал ее муж. Я смотрела на него, стоя в дверях. Он не издавал ни звука, даже, похоже, не дышал. Мне он показался мертвым. А я и хотела, чтобы он был мертвым. Мне хотелось, чтобы в их счастливой жизни возникла трещина. Женщина открыла платяной шкаф, нашла там какую-то одежду и, ни слова не говоря, передала мне. Она приложила палец к губам. Муж повернулся, но не проснулся.

– Я за этот месяц ни одной ночи не спала нормально, – призналась мне женщина, когда мы вышли в коридор. – Я мечтаю выспаться, как раньше.

– Помоги мне, – взмолилась я. – Прошу тебя, помоги!

Она помотала головой.

– Нет, нет! – Она резко втянула голову в плечи. – Тебе надо уходить. Я и так много сделала. Больше, чем ты заслуживаешь.

Я вышла из дома и при свете уличного фонаря рассмотрела то, что она мне дала. Синее одеяло, розовое платье в цветочек. Я обернулась на дом. Она стояла, освещенная золотистым светом, словно под световым щитом, и я увидела, как она взяла телефон и стала нажимать на кнопки. Она выглянула в окно, и наши взгляды встретились, после чего она отвернулась.

Меня пронзила всепроникающая боль. Я зашагала, а потом побежала. Бежать стало труднее, когда я достигла песчаного берега, но я знала, что смогу добежать. Я понимала, что выбора у меня нет.

4

Я снова оказалась в одиночестве, и мне было хорошо. Мне в голову пришло слово «покинутая», и я представила себе лицо Марисоль, когда она проснулась и обнаружила, что меня нет, но размышлять об этом я не смогла, потому что меня отвлекала режущая боль и решимость бежать вперед. Что-то у меня в голове щелкнуло и встало на место. Влекомая инстинктивным чувством, я бежала не знаю куда, дальше по пляжу, огибая дюны, в поисках безопасного места.

Над головой я узрела вдруг лестницу и сноп света. Я слышала, что с христианских мучеников живьем сдирали кожу. Об этом мне как-то рассказала женщина в баре, когда мы обе находились в той стадии опьянения, когда мироздание начинает открывать свои тайны. Еще, помню, меня уверяли, что трансцендентальное восприятие превосходит чисто телесные ощущения. Если ты слишком привязана к своему телу, то ничего не добьешься в жизни.

– Кто это сказал? – могла бы я спросить тогда. – Кто эти люди? И что они знают про мое тело?

Вскоре настало голубое утро, небо умылось светом. Я замерзла. Я взглянула на свой живот – он был там, где и положено, и это был неоспоримый факт. Ноги мне запорошило песком, словно снегом.

Вокруг не было ни одного дома, ни матерей, ни отцов. Иногда до моего слуха доносилось издалека урчание машин, проезжающих где-то по шоссе.

Я шла и думала о коварной Валери, о ее дурном глазе. Я думала о престарелой женщине в сельской гостиничке, и о женщине, которую видела в бассейне, столь же безмятежную в своей бездетности, сколь можно быть безмятежной в своем материнстве. Они хором задавали мне вопрос:

– Да зачем тебе это?

– Сама не знаю, – ответила я.

Я была уже на последней стадии, а так до сих пор и не поняла зачем. Но, думаю, несмотря ни на что, я уже с этим смирилась.

Я присела на выброшенную прибоем корягу, чтобы привести в порядок растрепанные мысли. Корягу, которая много-много лет была стволом дерева, уже оккупировали лишайники и рачки. Океан всосал его в себя, а потом выплюнул, полностью преобразив. Я подумала, что мне еще не поздно войти в воду и немного поплавать.

Ребенок внутри толкнул меня. Нечего грустить, словно сказал он. В любом случае ты уже погубила свою жизнь. Если хочешь взглянуть на нее с этой точки зрения.

Если влечение патологически превращается в обычное навязчивое желание, его возможности убавляются. Что вовсе не значит, будто я никогда не испытывала навязчивого желания. Но, возможно, я наконец научилась понимать разницу между этим желанием и убеждением. Между тем, что совершается от отчаяния, и тем, что совершается из любопытства. Ради красоты. Ради, так сказать, любви.

Назовите это материнским инстинктом. Назовите это приятием скоротечности вещей. Назовите это, наконец, добротой, проявленной к самой себе.

Ладно, сказала я своему ребенку. Своему телу. Наша беседа, которую мы вели всю жизнь, продолжалась. Ведь мое тело было моим и принадлежало мне, как и всегда.

Мой ребенок с бесконечным терпением ждал меня. Не зная меня такой, какой я была раньше. Но зная лишь такой, какой я могла бы стать.

Я поднялась на ноги.

5

Но идти так долго у меня не было сил. Из-за размеров моего тела его физические возможности быстро сокращались. Я снова вошла в дюны, поставила красную палатку. Никто бы ее там не заметил. А если бы кто-то и заметил, выбора у меня все равно не было.

Теперь в любой позе мое тело испытывало дискомфорт, я больше не могла удобно улечься, как ни старалась. В конце концов я встала на четвереньки, дав возможность животу свисать до земли. Я уткнулась лицом в песок, который сразу прилип к моим мокрым щекам. Я стала издавать звуки, какие в обычном состоянии никогда бы из себя не исторгла.

Я морщилась от боли, слабой и еле ощутимой. Но потом боль рассекла мне грудную клетку и таз, словно меня разложили на разрубочной колоде. А потом норовистая лошадь рванулась от меня прочь, и не было никакой возможности ее сдержать.

Мягкое тело научается быть крепким на сельских дорогах. Мокрый гравий, пар, струями бьющий из моих ноздрей. Тело, вибрирующее на асфальте, в отелях и бассейнах, ванных комнатах и клиниках, тело с его содранными заусенцами, голодом и сексом с любимыми и нелюбимыми, тело, прощающее весь вред, что я ему причинила. Тело, вечно стремящееся куда-то. Влекущее меня вперед. И до сих пор меня не подводившее.

Я думала о границе как о четкой линии между прежней жизнью и новой. Она представлялась мне в виде светящейся полосы на земле. Я могла переступать через нее вперед и назад. Я могла быть одновременно в двух разных местах.

– О’кей, – сказала я себе.

Я содрала с себя платье и нижнее белье, все равно все уже было заношено до дыр. От пота моя кожа стала липкой. У меня тряслись руки. Я упала на колени, словно собралась молиться, обхватив свои бока обеими руками. Я стала восходить по лестнице боли, ступенька за ступенькой, пока не оказалась высоко над землей. Пока не оказалась высоко над самой собой.

Я представляла себе сияющую белую дорогу, там не было ни одной машины, и я лежала на ней, и она была покрыта не гравием, а гладким мрамором, и я все ждала, что вот сейчас на меня что-то понесется, и я вскочу и отбегу. Все ждала, что вот сейчас с меня сдерут кожу, слой за слоем.

Расслабься и покорись, сказала я себе, как говорила себе раньше не раз, в прежней жизни, когда переживала за неудачное решение, или чувствовала себя паршиво, может быть, я все эти годы практиковалась, подготавливала себя к этому моменту, сама того не осознавая. Покорись.

Повсюду мне мерещилось влечение, смутно маячившее вдали, точно стена дождя, которая была бесконечной, стократно отраженной, словно в зеркале. Я в изумлении двинулась к возможностям, которые оно таило. И вот куда оно меня завело.

Все сдавило внутри. Я стала тужиться, но бесполезно, хотя желание тужиться не пропало, и я не перестала, потому что это было единственное действие, на которое оказалось способно мое тело. Я прерывисто дышала и рыдала. Я положила руку между ног и наткнулась на что-то твердое.

Малышка. Такая странная, такая живая. Она вышла из меня, как будто ее подталкивали сзади. Мне стало горячо. Я взяла ее в руки. У нее была синеватая кожа, а потом она закричала – в унисон со мной, как я поняла через мгновение, и мы издавали звуки, как два инструмента одного оркестра, играющие по нотам одну и ту же пьесу. Мое тело все еще содрогалось, кровоточило, а потом я извлекла из себя что-то. Нечто вроде обрывка легкого, привязанного к веревке, и тут мое тело содрогнулось от боли. Покорись! Малышка все еще кричала, но ее кожа из лиловой стала красной. Неведомое существо, вышедшее из моря.

Покорись. Я еще не понимала, полюбила ли я ее с первой же секунды, мне было страшно делать подобные оценочные суждения, но я точно знала, что готова умереть за нее, и для меня это было самое главное.

Покорись. Я крепко прижала дочку к себе.

6

Солнце уже стояло высоко. Мы со страхом глядели друг на друга, но я понимала, что боюсь больше. Я очень осторожно зажала ее крошечную ручку между своим большим и указательным пальцами. Ее ладошка была не больше подушечки моего пальца. Она вся была еще покрыта пленкой слизи и крови, словно стейк, только что вынутый из бумажной обертки. Кое-где к ее коже прилипли песчинки. Ко мне постепенно возвращалось рациональное мышление: в рюкзаке у меня пластиковая бутылка теплой воды. Надо перерезать пуповину, как сказала мне та женщина. Я понятия не имела, как это делается, и боялась использовать свой грязный нож, и в конце концов подоткнула красноватый мясистый мешочек в одеяло рядом с ней. Очень быстро я привыкла к виду крови.

Нова – такое имя я придумала для нее еще в лесу, имя родилось из обрывков названий, записанных, запомненных и попавших в мой список. Я выбрала это имя, но никому об этом не сказала. И вот теперь тайна была раскрыта. Я сообщила дочурке, как ее зовут. Нова была вся сморщенная, в пятнышках, и на ее макушке топорщились, словно перышки, темные волосики. Она была такая диковинная! И мне не хотелось с ней расставаться.

Когда она начинала хныкать, я клала ее себе на грудь, повторяя движения, которые когда-то видела. «Давай, – подбадривала я ее, – поешь!» Ее ротик открывался и закрывался. Я думала, что она должна откусывать кусочки моей плоти, оставляя у меня на коже крошечные ранки, и не возражала. Я шептала, что она может взять от меня все, что ей нужно. Мне следовало подмыться, но я не знала, как это сделать с ней на руках. В конце концов я натянула платье, которое отдала мне женщина, поверх своего окровавленного тела, решив, что лучше так, чем никак.

Спали мы беспокойно. Все тело у меня болело. И я не знала, как унять эту боль. Время от времени я высовывала голову из красной палатки и проверяла, скоро ли ночь сменится рассветом. На ощупь и на глаз я проверила нанесенный моему телу урон. Похоже, мне повезло, и я избежала физических травм, о которых нас предупреждала Валери, хотя, возможно, они еще могли возникнуть позже. А может быть, когда я себя осматривала, мой мозг вдруг слетел с катушек, и скоро я утоплю нас обеих в океане. Но стоило мне об этом подумать, как я приказала себе остановиться, но мысли вертелись в голове и не давали об этом забыть. Чтобы отвлечься, я смотрела на спящую Нову, а потом и сама заснула.

Когда я проснулась, свет уже пробивался сквозь парусину, окрашивая внутренности палатки красным. Личико Новы сияло. Я лежала неподвижно и вслушивалась в тишину, крепко прижимая к себе свое дитя. «Шшш», – шептала я ей.

За стенками палатки послышался шорох, кто-то прошел мимо, а потом еще кто-то. Послышались голоса, настолько тихие, что слов было не разобрать. Молния палатки поехала вниз. Глядя на опускающийся замок молнии, я потянулась за ножом.

Лицо незнакомой женщины. Бледное и бесстрастное, как луна.

– Вот и все, – сказала она. – Вылезай!

Я заорала, выплеснув на нее весь свой гнев и страх, все, что накопилось во мне за эти месяцы и за последние дни, но она не отреагировала. Она просто моргнула, неторопливо, спокойно. Потом решительные руки выволокли меня из палатки, и мое тело, все еще испытывающее боль, отчаянно сопротивлялось. Инстинктивно я схватила нож, но, боясь поранить Нову в начавшейся суматохе, выронила его и вместо этого обеими руками, как щитом, загородила малышку от чужаков.

– Что, ребенок уже появился? – услышала я чей-то вопрос. – Кто-нибудь проверьте ребенка!

К Нове потянулись руки, но я дико заорала, чужие руки отпрянули от ее мягкого тельца и схватились за мои. Крик Новы слился с моим, и от ее пронзительного плача мое сердце встрепенулось. Мужчины и женщины в темно-синих униформах. Они не стали мне ничего говорить, а просто повели нас через дюны к дороге, и вскоре мы подошли к их до блеска начищенным машинам, припаркованным у обочины.

Рядом с машинами стоял мужчина в длинном белом халате. Доктор А. Он издали помахал мне.

– Доброе утро! – сказал доктор А, когда мы подошли к нему поближе. – А ты молодец. – Вздернув брови, он взглянул на Нову в моих объятьях и добавил: – Надеюсь, оно того стоило.

У меня возникло видение: я стою, коленопреклоненная, и ко мне, держа в руке топор палача, приближается доктор А в капюшоне. Было так странно видеть его вне клиники. Он казался расслабленным, даже веселым. Мне захотелось, чтобы он обнял меня и сказал, что произошла ошибка.

Но он открыл дверцу сверкающего красного автомобиля с белым салоном. Из автомобиля пахнуло кожей и отбеливателем. Я села сзади, не выпуская Нову из рук. Замки на задних дверцах тут же автоматически заблокировались. На зеркале заднего вида висел освежитель воздуха в виде распустившегося розового бутона. В углублении позади рычага переключения скоростей лежал пакетик полосатых карамелек.

– Хочешь конфетку? – спросил доктор А. Я отрицательно помотала головой, а он бросил карамельку себе в рот и завел двигатель.

Наши взгляды встретились в зеркале. Он мне показался помолодевшим, чуть ли не моего возраста. Он закурил, но окно не стал опускать. Я раньше не видела его курящим. И это зрелище вдруг все изменило.

– Итак, – выдохнул он. – Вот мы и встретились.

Граница

1

Ехали мы недолго, он довез нас до длинного плоского кирпичного здания, похожего на лотерейную станцию, в которой много лет назад решилась моя судьба. Наверное, я всегда буду оказываться в той же постройке, как бы далеко ни убегала. Эмиссары следовали за нами в своих автомобилях, припарковались позади нас и теперь выходили по одному, а мы молча сидели в машине, явно чего-то дожидаясь.

– Мне просто стало интересно, – заговорил он, словно читал мои мысли, чего я не исключала. – Ты никогда не проявляла склонности к материнству, и в этом смысле, могу сказать, как профессионал, ты была редким исключением. – Он обернулся и дотронулся слегка влажными пальцами до моей голой руки. Его пальцы стали поглаживать мое запястье. – Кроме того, мы с тобой через многое прошли.

Выйдя из машины, он завел меня внутрь здания, и мы зашагали по пустым белым коридорам, а потом оказались в тесной комнате с окнами на океан и одиноко стоящей кроватью с розовыми простынями и кружевным балдахином. Он присел на кровать и жестом пригласил меня сделать то же самое.

– Я помню своего сына в этом же возрасте. Когда я смотрю на новорожденных, всегда его вспоминаю. Можно?

Он потянулся к моей дочурке и забрал ее из моих объятий. Он обращался с ней как человек, привыкший иметь дело с младенцами. В конце концов, он же был отцом, и дома его ждала белобилетная жена. Нова захныкала.

– О, я не хотел ее потревожить, – сказал он. – Ну, знаешь ли, младенцы, они такие. Хотя, вообще-то, наверное, не знаешь.

Он коротко рассмеялся. Ткнул мою коленку своей, словно предлагая мне оценить его шутку.

Я очень устала. Мне хотелось его убить. Я бы его растерзала и съела. Я бы вымазала Нову его кровью. Мне было неприятно видеть, как он держит ее в своих больших красивых руках. Мне претила сама мысль о нем как об отце. И было противно думать, как он в саду играет со своими детьми в мяч или кладет их в кроватку.

Нова все еще плакала. И мое платье было мокрым от молока. Это было ужасно. И я тоже заплакала – от унижения. Оттого, что перед ним ощущала себя животным. Я словно вывернулась наизнанку, и теперь никакая сила не смогла бы вернуть меня в исходное состояние, я всегда буду мокрой и нездешней, с содранной кожей.

– Это даже интересно – видеть тебя такой, как сейчас, – заметил он.

Мне хотелось спрятать от него свое лицо, но вместо этого я в упор глядела на него.

– Я должен осмотреть вас обеих, – продолжал доктор А, положив Нову на кровать.

Он раскрыл свой саквояж: надувная оранжевая манжета тонометра, набор пробирок для крови, спирометр. Я долгое время не проходила регулярных осмотров, и теперь все эти штуковины казались мне атрибутами оккультного ритуала. Я капитулировала, памятуя о недавних переменах в моем теле. Следуя его указаниям, я сильно выдохнула, легла на кровать, раздвинув ноги, и позволила ему уловить сигналы моего тела. Мои ляжки были все еще перемазаны кровью, до самых коленей. Он промыл мне кожу водой с антисептиком, потом промокнул марлевым тампоном, а потом, когда я стала чистой, проник в меня рукой в латексной перчатке. Его голова оказалась между моих ног, и он глухо проговорил:

– Потребуются только два шва. У тебя небольшие разрывы.

Я почувствовала, как он сложил там куски ткани, причинив мне острую боль, а потом возникло какое-то непонятное ощущение.

– Не шевелись! – прикрикнул он.

В меня проник скребущий предмет, крохотная распорка – спираль. Мое тело напряглось.

– Нет! Нет! – воскликнула я.

– Я вижу, тебе хочется пошевелиться, – сказал он, – но если ты будешь двигаться, то нанесешь себе серьезный ущерб.

И я постаралась не шевелиться. Закончив свои манипуляции, он передал мне салфетку, и я поняла, что по моим щекам текли слезы. Он залез в свой саквояж и достал оттуда шприц.

– Антибиотик, – сообщил он. – На тот случай, если ты подхватила какую-нибудь заразу. Ты же хочешь быть здоровой ради ребенка, а? Дай мне руку, пожалуйста.

– Нет! – я отшатнулась. – Я не хочу.

– Честно, Калла, у тебя нет выбора.

Он взял мою руку, я закрыла глаза. У меня были мелкие вены, но игла с легкостью нашла нужную. И почти сразу же моя голова затуманилась и отяжелела. Я тупо наблюдала, как он взял Нову на руки.

– Положи ее, положи ее! – прошептала я.

Я попыталась встать, но мне это оказалось не под силу. Я завалилась на бок, а потом упала на спину.

– Спи, – проговорил он, держа малышку на руках. – Когда отдохнешь, сможешь принять приятный горячий душ и наконец как следует вымыться.

Меня охватила паника. Он не положил ее на кровать, а вышел с ней за дверь, но я уже проваливалась в пустоту, из меня как будто выкачали весь адреналин.

Ночью я проснулась в одиночестве. Я стала дубасить в дверь и звать дочурку, но никто ко мне не пришел. Я попыталась открыть окна, я сбросила все с кровати, заглянула под нее, потом зарылась лицом в подушку и завыла. Мой живот, все еще увеличенный, был единственным доказательством ее существования. Как и боль, все еще терзавшая мое тело.

Комната была оборудована санузлом, и я доковыляла до него. Мне было больно писать, я широко расставила ноги на желтоватом кафеле. Рядом с зеркалом стояла вазочка с засыхающими гвоздиками. Я уже устала от этих жалких потуг приукрасить смерть и уродство. Мне показалось, что я слышу вдалеке детский плач, очень тихий, но, может быть, это гудела электрическая лампочка в патроне, а может быть, это урчал кондиционер. Мое тело знало, что это не Нова. Мне пришлось ему поверить, поверить в то, что, как уверяло меня мое тело, это плакала не моя дочурка, запертая без меня в комнате. Я не могла позволить себе расклеиться. Я приказала себе быть острым ножом. Мне надо было найти отсюда выход и вернуться к ней.

На следующий день пришел доктор А. Я запретила себе радоваться его приходу. Он отвел меня в другую комнату. Там стояли два стула, обитые красным винилом, квадратный столик, кухонная стойка с горячей тарелкой и дымящимся кофейником и выложенными аккуратным рядком печенюшками. Комната была длинная, но мебель в ней занимала лишь треть площади, позади нас зияла пустота, словно предназначенная для зрителей. Я представила себе, как это пустое пространство заполнили стульями для участников конференции, посвященной моей развращенности, на которой решалась моя дальнейшая судьба.

Я как будто снова тонула в своем горе. Нова.

– Где она? – спросила я у доктора А, но он сделал вид, что не услышал меня. Он взял стул, сел, широко расставив ноги, а я села напротив. Потом подался вперед и сдвинул в сторону столик, так что нас теперь ничего не разделяло. Он вел себя так непринужденно, что меня это встревожило. Я по крупице извлекала информацию из ситуации, из всего, чем можно было воспользоваться.

– Красивый сегодня день, – произнес он, выглянув в окно.

На столике лежал длинный черный волос. Я уставилась на него, гадая, чей бы он мог быть. Доктор А глядел на меня с безучастным любопытством. Интересно, подумала я, он и сейчас может предсказывать мои поступки, если существует алгоритм поведения женщин вроде меня? И еще подумала, сколько женщин вот так же сидело перед ним за этим столиком.

Без тупой тяжести Новы в моем животе я уже ощущала себя какой-то кривобокой. Вот как оно бывает, когда что-то удаляют из твоего тела. Я плакала не таясь, но беззвучно. А что еще могло бы сделать мое тело – только источать влагу, переживая шок разлуки.

Я хотела, чтобы мне вернули моего ребенка. Я хотела иметь белый билет и все, что он собой олицетворял. Я хотела свернуться калачиком на заднем сиденье автомобиля, который увез бы меня в безопасное место. Я хотела, чтобы из меня воссиял материнский инстинкт, неугасимый, неоспоримый, как свет. Я бы сотворила немыслимое ради нее. Разве это не доказывает кое-что? Но доктор А смотрел на меня, как бы говоря: не подобает таким, как я, иметь подобные чувства, он смотрел на меня, как на собаку, которую кто-то пытается научить говорить.

– Тебе стоит разобраться в себе, – произнес он с легким упреком.

Он подошел к кофейнику и вернулся с подносом, на котором стояли две полные чашки кофе и молочник.

– Вот, выпей, – он передал мне чашку. – Теперь тебе опять можно кофе.

Но я не притронулась к чашке. Из сиденья моего стула торчал поролон, и мои пальцы впились в него. В окне виднелся синий океан на горизонте.

– Где она? – снова спросила я.

Доктор А поставил чашку на столик.

– Тебе интересно узнать, что в твоем доме уже живет другая женщина? Она переехала в город и приняла ту жизнь. Она благодарна за дарованную ей свободу, на что ты оказалась не способна. Она ходит на прием к врачу точно так же, как ты. Она носит свой медальон и дорожит им.

А в другой жизни, продолжал он мне объяснять, я бы устала от Р. Я продолжала бы работать. И встретила бы человека, о котором мне хотелось бы заботиться, а он заботился бы обо мне, и мы бы создали домашний очаг. Не белобилетную семью, конечно, но все же семью.

Или вот вариант: мне не удалось встретить никого, кого я полюбила бы настолько, чтобы захотеть создать с ним семью, но меня бы все устраивало. У меня получился бы домашний очаг другого рода. Я бы много путешествовала, у меня были бы потрясающие романы. И умерла бы я одна, старая и довольная, в своей постели.

– Ты могла бы обрести такое вот счастье, – заметил доктор А.

– Но мне бы пришлось каждый день жить с этим темным чувством, – отрезала я. – Ощущая тяжесть в животе. Думая об этом постоянно.

– Ну да, – согласился доктор А. – Тебе бы пришлось носить в душе это бремя, но может быть, в один прекрасный день оно бы исчезло. И ты бы о нем забыла.

– Я бы не забыла.

– Ну, гарантий никто дать не может.

– Или оно бы обострилось, – возразила я. – И затмило бы все остальное.

– Возможно, – кивнул он. – Возможно, оно бы обострилось.

– Но теперь это уже не имеет значения. Теперь имеет значение только Нова. – Я встала, но он жестом усадил меня обратно.

– Не перенапрягайся, – заметил он. И продолжал разглагольствовать о пустяках, о том, что Р живет в своей чистенькой квартире на высоком этаже – и иногда вечерами он наливает себе виски в толстостенный стакан и после трех или четырех порций начинает бесцельно бродить по округе. Я оказалась права: у него новая женщина-белобилетница. И может быть, в том, что она появилась в его жизни, была моя вина. Это я могла его надоумить.

– У него будет ребенок, и он будет возить его в коляске, – резюмировал доктор А. – Только это будет не твой ребенок.

В его интонации я не уловила жестоких ноток. Ему это было не нужно. Он просто излагал факты.

– А что будет с Новой? Она здорова? – спросила я. Ни о чем другом я не могла думать.

Он вздохнул.

– Ты должна наконец понять, что Новы больше не существует. Ты больше ее никогда не увидишь. Ее отдадут кому-то более пригодному, в настоящую семью, настоящей матери. Настанет день, и она получит свой билет на лотерее. Еще очень рано судить о том, какого цвета. Я этого еще не знаю. А ты не узнаешь никогда.

Я рассмеялась, и мой смех прозвучал так, словно меня душили. Мне это казалось невозможным: что мы с ней никогда не увидим друг друга, хотя нас уже связывало множество нитей, и ее боль была моей болью, и ее плач вызывал прилив молока в моих грудях, и я беспокоилась о ее нуждах. Я закрыла глаза, снова открыла, пытаясь удалить этот эпизод, стереть его из памяти.

Доктор А резко встал, прошел в дальний конец комнаты.

– Дам тебе минутку, – сообщил он, положив ладони на подоконник и выглянув в окно.

Она пропала. Я потерпела поражение. Я стала думать, что можно было бы сделать иначе. Если бы я все время была одна, ни с кем бы не разговаривала, и не было бы ни отелей, ни мужчин в этих отелях, ни Марисоль, ни мертвой женщины на земле. Я подумала о наборе для выживания, который мне дали с собой, о красной палатке, об устаревшей карте и о пистолете, слишком увесистом для моих рук. И все эти жестокие вещи твердили мне: «Ну давай, действуй! Докажи, как сильно ты этого хочешь. Немного юмора. Немного милосердия. И ради чего это все, если не для того, чтобы научить нас, что это значит – выжить, что значит прилагать усилия, что значит любить?»

– А как насчет того, чтобы это заслужить? – произнесла я. – Вы же сами мне это говорили. Вы сказали, я могла бы доказать, что вполне для этого пригодна.

Доктор А бросил на меня внимательный взгляд.

– Нет, Калла. Никто тебе такого не говорил.

Он вернулся к столику, снова сел на стул и наклонился ко мне.

– Тебя же никто не заставлял любить своих родителей, но иногда ты их любишь как бы против своей воли, – сказал он. – Ты вспоминаешь о них всегда, когда переживаешь очередной жизненный кризис. Ты знаешь об их жизни все, больше, чем о своей. Ты принимаешь их боль, ты учишь их ее переформатировать. Но иногда боль оказывается непомерно большой.

– Да идите вы к черту! – вспыхнула я.

– Хотел бы я тебе помочь, – сказал он.

– Вы могли помочь мне сейчас!

– Но я не могу.

– Идите к черту! – повторила я.

– Ну, этим делу не поможешь уж точно, – сказал он. – Скажи мне: ты хоть понимаешь, что произойдет дальше? Ты все примешь, ты с этим смиришься.

Но я ему ответила, что несу ответственность за все то, что сделала в жизни, возможно, даже и за то, что сделали со мной. Я сказала ему, что я не ветка, попавшая в бурную реку и сломанная течением. И еще я сказала, что он должен вернуть мне мою малышку. Я сказала, что есть свойства, которые не сразу разглядишь в человеке, что каждый совершает ошибки и что никакими количественными показателями настоящую мать не определишь. И снова потребовала вернуть мне дочку. Я сказала, что видела порочность, и знала порочных, и даже временами сама бывала порочной, но от этого я тем более чувствую необходимость уберечь от нее свое дитя. И что хотя я не могу восполнить дефицит каких-то важных качеств в себе – что бы там ни увидели или ни решили другие, что бы они ни учуяли в моем теле, или моем мозгу, или моей душе, – уж я в состоянии ее защитить.

– Верните мне ребенка! – снова повторила я.

Он подался вперед, сжал в своих ладонях мои сцепленные руки, и все мое тело напряглось.

– Я скажу тебе правду, потому что я тебя уважаю, – сказал он. – Тебе дали синий билет не из-за твоих дурных поступков, не из-за того, что ты какая-то не такая. Это был случайный выбор. Это могло произойти с любой из вас. Тут дело не в том, что кто-то недостоин. И нет никакой закономерности – по крайней мере, такой, которой управляется лотерея. Есть только «да» и «нет» – вот и все. Но тем не менее смотри, насколько верным оказался выбор, смотри, как точно ты исполнила предначертанное тебе судьбой, ведь поначалу ты радовалась своему синему билету. Не перебивай меня! Я же знаю: ты была счастлива довольно долго. Но ты не смогла принять свою судьбу: ты считала, что ты лучше, и ты тяготилась тем, что тебе было дано.

– То есть я самого начала могла быть белобилетницей!

– Но, вероятно, тебя и такая судьба не удовлетворила бы, потому что ты всегда жаждала большего.

С этим я не могла поспорить. У меня не было желания пытаться с ним спорить.

И вместо того чтобы оспорить его слова, я спросила:

– И что теперь со мной сделают? Что теперь меня ждет?

Он улыбнулся. Но я вдруг заметила, что у него усталый вид.

– Все кончено, Калла, – проговорил он. – Они ничего не станут предпринимать. Можешь успокоиться.

– Я не понимаю.

– Ты разве забыла, каково это – замерзнуть в пути, всегда быть в одиночестве, в опасности? – продолжал он. – Не кажется ли тебе, что ты уже достаточно наказана? Но это и хорошо. Тебя отправят в другой город, опять дадут шанс устроить свою жизнь. Постарайся на этот раз не упустить его.

Я подумала о долгих неделях в бегах. Я была уверена, что мы с Новой сумели бы это выдержать, и нас впереди ждала жизнь, которой мы желали. Месяцы тихой жизни в лесной хижине, утопающей в зелени, с моей дочуркой, живой и здоровой, растущей внутри меня день за днем. Мое наказание. Равнодушное лицо доктора А маячило передо мной. Неужели он не понимал, что это, как он выразился, наказание было лучшим, настоящим периодом моей жизни. Очень возможно, что я не лучший кандидат на то, чтобы быть матерью, но я же услышала зов своего тела, и я выбрала для себя бремя материнства. Я выбрала свободу, хотя кому-то она могла бы показаться совсем не свободой, а чем-то прямо противоположным.

Доктор А выпустил мои руки и чуть придвинул стул ко мне.

– Мне всегда нравилось с тобой беседовать, – сказал он. – Очень жаль, что так все получилось. Мне казалось, в тебе есть потенциал. Иногда я даже писал о тебе восторженные заметки.

Его слова показались мне настолько смешными, что я засмеялась, но смех опять обернулся слезами. Мне захотелось лечь на пол. Я была как выжатый лимон.

– Если у тебя есть какие-то последние просьбы, скажи, пока мы тут. – Он сделал многозначительную паузу. – Ты даже не поинтересовалась судьбой той, с кем ты была.

– Марисоль. – У меня пересохло во рту, ее имя прозвучало как незнакомое. Заболели глаза. Мне не хотелось знать, откуда им стало про нее известно.

– Она же врач, как ты знаешь, – пояснил доктор А. – Или была врачом. Между прочим, занимала серьезную должность. И она заключила с нами сделку. – Он выжидательно посмотрел на меня.

– Какую сделку? – не удержалась я. Мне было неприятно задавать ему вопросы, вытягивать информацию. А вдруг она убедила их оставить ее в покое?

– Я знаю, тебе будет трудно это услышать…

– Нет, – солгала я машинально. Он удивленно поднял брови.

– Отлично. Она очень хорошо работала, прежде чем забеременела, и разумно решила продолжать работать. Она находила женщин-беглянок и сдавала их нам, завоевывала их доверие и приводила в места, где мы их брали. Она отлично справлялась с этим заданием, да мы в ней и не сомневались. Это была ее временная работа, на несколько месяцев. А взамен ей было разрешено оставить ребенка и свободно покинуть с ним страну.

Я вспомнила светловолосую женщину, с которой впервые ее увидела: как они сидели, склонив головы, и вырабатывали какой-то план. А потом подумала, как Марисоль отвезла ее в какое-то укромное место, где их дожидались эмиссары, и как потом она поехала дальше, уже в новой машине, оставив ту женщину на произвол судьбы.

– Она заманила меня в западню, – сказала я.

– Она чуть не сорвала задание, – заметил он. – Она надолго пропала с радаров после того, как встретила тебя. Мы даже думали, что она совершила какую-то глупость. Хотя это было не в ее стиле. Но в конце концов она к нам вернулась, как мы и предполагали. Потому что прежде всего она беспокоилась о благополучии своего ребенка.

Он дотянулся до моих рук и снова сжал их, сильнее, чем прежде, – так что у меня кости хрустнули.

– В конечном счете ты только облегчила ей задачу предать тебя, – продолжал он. – Это было всегда тебе свойственно. Такой уж ты человек. Даже без всякого билета это в тебе проявилось с самого начала.

Как же неприятно было ощущать, что мои руки зажаты в его ладонях. Уж лучше бы он меня за шею схватил. И оставил бы там созвездие синяков, голубые полумесяцы отметин от ногтей. Его доброта была хуже бессердечия. В его взгляде читалось искреннее сочувствие. Может быть, он мог даже заплакать. Я не сводила с него глаз. Он выпустил мои руки. Он не заплакал.

2

Эмиссар отвела меня в комнату с кроватью. Это была низенькая блондинка, которая постоянно жевала жвачку, когда ей казалось, что я на нее не смотрю. Я представила себе, как нападаю на нее, хватаю ее пистолет и бью рукояткой по лицу. Но из моих грудей сочилось молоко, кожа на них была туго натянута, как на барабане, и они ныли. Мне пришлось зайти в туалет, там я стала массировать набухшие груди и с ужасом смотрела, как молоко вытекает из них в унитаз, но зато мне удалось немного снять болезненное напряжение. Потом я села на кровать, зажгла лампу и стала чего-то ждать. Я досчитала до ста, потом до тысячи, потом стала считать в обратном порядке, пытаясь выгнать все мысли из головы, чтобы слышать только монотонный шум пустоты, но ничего не получилось.

Я знала: должно быть некое утешение в том, чтобы наконец-то узнать, что во мне нет никакого изъяна – ни явного, ни кем-то обнаруженного, как мне внушали всю мою жизнь, но утешение было абстрактным, холодным, недосягаемым.

Я просидела в этой комнате уже довольно долго, как вдруг в дверь постучали. Я жадно прильнула к глазку, но за дверью была не Нова. Марисоль. Она смотрела не на меня, а в пол, потом скользнула взглядом по коридору. Я отступила от двери, едва сдерживая тошноту, и она вошла. На ней был врачебный белый халат. Она выглядела в точности, как я ее себе представляла: волосы гладко зачесаны назад и собраны на затылке. Она не держала на руках ребенка, ни моего, ни своего. Она принесла поднос с накрытой фольгой тарелкой, двумя стаканами воды, пачкой сигарет.

– Приветик! – сказала она.

– Ты знаешь, где она? – почти выкрикнула я.

– И я рада тебя видеть, – отозвалась она и залпом выпила воду из стакана. Я отмахнулась, когда она предложила мне другой.

– Скажи! – потребовала я.

Она присела на край кровати, скрестив лодыжки. Больше в комнате сесть было некуда. Она держалась спокойно, хотя и несколько скованно. Поднос поставила на пол.

– Не возражаешь, если я закурю? – спросила Марисоль.

– Возражаю!

Но тем не менее Марисоль закурила. Я внимательно за ней наблюдала, пытаясь распознать в ней проявления материнской натуры. Она казалась отстраненной, чужой, хотя я знала, что когда-то трогала ее, заботилась о ней. Мне захотелось стиснуть руками ее шею и давить, пока она не ответит на все мои вопросы. Эхо любви и гнева набежало волной и растаяло.

– Где мой ребенок? – снова спросила я. – А где твой?

Она выпустила струйку дыма, склонив голову набок.

– Спит, – ответила она. – В другой комнате.

Она сняла с тарелки фольгу, под которой оказались сэндвичи на ломтиках хлеба без корки, и, смяв фольгу, затушила в ней окурок.

– Хочешь? – спросила она, протянув мне тарелку с сэндвичами.

– Да что с тобой такое, черт побери? – воскликнула я.

– Проголодалась. Ты же знаешь, что это такое, я уверена, ты знаешь. Ты самая голодная женщина, какую я знаю.

Она поставила тарелку на место. Сама не взяла сэндвич.

– Марисоль! Что ты тут делаешь?

– Ты хочешь увидеть свою малышку, да? – спросила она. – Пойдем со мной. Я тебе помогу.

Мы пошли по коридору. Кроме нас там никого не было. Марисоль, похоже, чувствовала себя в этом здании как дома. Она двигалась уверенно, изящно. Во мне клокотала ненависть к ней. Она остановилась у большой деревянной двери, вытащила из кармана ключ, вставила в замок и повернула.

Комната была выкрашена в желтый цвет, как стены в моей первой придорожной гостинице, куда я попала много лет назад. На окнах висели муслиновые занавесочки, под такими же муслиновыми пологами стояли колыбельки у дальней стены. Колыбелек было пять. Но только в одной лежал младенец. Я сразу узнала ее, даже завернутую в незнакомую белую пеленку. Она была спелената довольно туго, но ручки оставались свободными. Я взяла ее, а Марисоль осталась сзади, дав мне возможность побыть наедине с дочуркой.

– У няни перерыв, – пояснила она, глядя в стену.

Я ощущала, какая Нова теплая и ароматная, словно батон свежевыпеченного хлеба. Мой мозг получил изрядную порцию дофамина, который меня убаюкал, унял мой гнев. Краем глаза я заметила, как Марисоль нерешительно двинулась, сначала шагнув к нам, а потом оглянувшись на дверь.

– А где твой ребенок? – снова спросила я.

– Не здесь, как видишь, – улыбнулась Марисоль. – Давай присядем на минутку.

– Что? Ну, нет! Нам надо ее отсюда вынести, пока никто не пришел.

Марисоль покачала головой:

– Это небезопасно. Надо подождать.

Мы сели на пол между колыбельками. Единственным источником света в комнате был включенный в розетку ночник в форме кролика, испускавший золотистый свет. Нова распласталась на моей груди как лягушечка. Ритм моего дыхания, похоже, действовал на нее успокаивающе.

– Ты помнишь, как мы в первый раз встретились? – спросила Марисоль.

– Да. Я тебя боялась.

– Лучше бы мы вообще не встречались.

Я вообразила себе другое путешествие, в одиночку, и это путешествие закончилось раньше, чем у меня появился шанс увидеть Нову. Оно закончилось на обочине дороги или в отеле, где мужчина меня ударил, или в ванне, где я заснула, или в машине, остановленной представителями власти. Но потом мне представилось еще одно путешествие, благополучно завершившееся, и я снова была девочка с расцарапанными коленками, отчаянная, форменное исчадие тьмы. Где я ползла по грязи, плыла и подворовывала, мучительно прокладывая себе путь к свободе.

– Я тоже тебя боялась, – призналась она. – Я всех боялась.

– По тебе этого нельзя было сказать.

– Потому что это нельзя было показывать. Иначе все бы быстро кончилось. Надо было просто притворяться. И сейчас боюсь. Сейчас я боюсь гораздо больше, чем когда-либо прежде. Теперь-то я могу тебе это сказать, потому что это уже ни на что не влияет.

– Еще как влияет! Но я уже не боюсь, – сказала я, хотя не знала, правда ли это. А может быть, мне хоть раз в жизни надо быть смелой. Мое темное чувство больше уже не казалось темным, оно ярко сияло, потому что я узрела и даже потрогала горячий и влажный красный бутон мироздания, но мне не хотелось говорить об этом с Марисоль, даже при том, что теперь она сама была матерью.

– Хорошо тебе, – заметила она. – Можно мне ее подержать?

– Нет, – отрезала я. – Знаешь, я не могу тебя простить. Даже несмотря на то, что ты мне ее вернула. Ты же нас предала.

– Только в самом конце, – сказала она. – Только когда мне пришлось. Я других предала, вот это правда. Я делала ужасные вещи ради того, чтобы сохранить ребенка. Но то, что было в лесу, с нами, – все это было по-настоящему. – Она шевельнулась и отвела взгляд. – Но ты сбежала, а мой ребенок перестал двигаться, и мне пришлось вернуться к ним. Мне понадобилась помощь, это была чрезвычайная ситуация, а ты меня бросила. Ну и, само собой, когда я вернулась, пришлось рассказать им про тебя. Конечно, я рассказала. Нужно было выполнить мою часть сделки. – Она взглянула на меня: ее взгляд стал тяжелым, в глазах стояли слезы. – Мне все равно, понимаешь ты это или нет. Я знаю, что на моем месте ты поступила бы точно так же.

Она опустила взгляд на Нову и тронула ее щечку одним пальцем. А я прижала малышку к себе, отодвинувшись назад.

– В любом случае ни к чему хорошему это не привело. У меня нет ребенка.

Я оторвала взгляд от Новы и внимательно посмотрела в глаза Марисоль, впервые с того момента, как мы вошли в эту комнату, и похолодела.

– Это был мальчик, – продолжала она. – Он перестал шевелиться. Я оказалась права, но мне не хотелось в это верить. Он родился мертвым. Я взяла его на руки, но сразу все поняла, а как же иначе? Так что нет у меня ребенка.

Она издала короткий рыдающий смешок. И снова потянулась к Нове, но я только крепче прижала ее к себе.

– Ребенка у меня нет, но я вправе покинуть страну, я могу это сделать честно, у меня будет новая жизнь, я это заслужила. И им наплевать, чьего ребенка я заберу.

– Нет! Только не спрашивай. Не говори мне этого!

Марисоль приоткрыла искаженный гримасой рот, так что стали видны ее зубы. Раньше я никогда не видела ее такой. Она рыдала, не таясь.

– Отдай мне свою малышку! Отдай мне ребенка, и я клянусь, что буду заботиться о ней, как о своей собственной. Клянусь, она будет счастливой и любимой до конца своих дней.

– Но ты же пообещала мне помочь. Так помоги мне сбежать отсюда, – сказала я. – Мы сможем сбежать вместе.

– Не сможем, – возразила она. – Пересечь границу нельзя. Сбежать невозможно. А у меня есть виза. Калла, выехать могу только я.

– Тогда забери другого ребенка. Найди другого. Только не мою малышку, прошу тебя!

Она умоляюще воздела руки.

– Времени очень мало.

У меня свело желудок, рот наполнился желчью. Я не могла смотреть на Марисоль.

– Мне нужно побыть с ней наедине, – сказала я. Марисоль кивнула, оттолкнувшись от пола, и поспешно, уверенно встала на ноги. Открыла дверь и вышла в коридор.

– Я подожду здесь, – донесся ее голос из-за двери.

Звук ее тела, умащивающегося на полу. Бездетного тела, но все равно изменившегося. Я подумала, что она как химера, со звериными клетками в ее кровотоке. Я себе тоже представилась химерой, полузверем-получеловеком. И во мне тоже произошли необратимые изменения. Я же этого хотела. Но мои желания больше не имели никакого значения. Мои желания могли бы сейчас расколоть меня надвое, и все равно это ничего бы не изменило. Я подумала о незнакомой женщине, принесшей моего ребенка к себе в дом. Я подумала о Марисоль, шепчущей что-то на ухо доктору А.

Я знала, что граница недалеко отсюда. Поэтому Марисоль и завела нас сюда. В комнате было окно, которое я могла бы попробовать разбить. А позади была незапертая дверь и коридор, по которому можно пробежать. Я могла бы вихрем промчаться мимо Марисоль, но потом будет слишком много людей, вооруженных людей, сквозь толпу которых мне придется прорываться, там будут запертые двери, шприцы, и я не знала, хватит ли мне сил или хитрости преодолеть все эти препятствия без ущерба для нас обеих. Мое тело все еще кровоточило, все еще было слабым и заторможенным, и каждый мой шаг отдавался ноющей болью в наложенных швах. Я держала в руках ребенка и плакала. Я думала об упрямой силе моего инстинкта, который так далеко нас завел, и о том, не пора ли действовать вопреки ему, и не значит ли именно это быть хорошей матерью. Поступить хорошо, когда каждой косточке в твоем теле плохо.

– Нет, – снова сказала я, но уже с меньшей уверенностью. Я приникла головой к стене. Я вдыхала запах новорожденной Новы. Она заплакала от голода, и я почти инстинктивно начала расстегивать пуговки на своем платье. Вернулась Марисоль, и я впервые заметила два мокрых пятна на ее футболке под распахнутым белым халатом. Она перехватила мой взгляд.

– Тело не забывает так быстро, как тебе хотелось бы, – произнесла она. – Это от слез.

Она присела на корточки передо мной.

– Если ты не отдашь ее мне, ее у тебя все равно заберут. Отдай ее мне, и она никогда ни о чем не узнает.

Я представила свою дочь взрослой, с медальоном на шее, который она воспринимала бы просто как украшение. Внутри ничего не было. Ничего, что могло бы всем поведать о ее будущей жизни, о том, откуда она взялась. И ей не пришлось бы прятаться в лесной глуши. Я вообразила себе ее среди деревьев, на чистом воздухе. Я вообразила, как она быстро бежит, но не спасаясь от чего-то, а просто так.

– Прошу тебя, – сказала Марисоль.

Я медленно кивнула. И отдала ей малышку.

Нова открыла ротик и заголосила. У нее были великолепные легкие. Ее крик, как сирена, прорезал воздух, возвещая о том, что она жива.

– Все хорошо, – сказала я ей. – Кричи, и ни на секунду не умолкай, кричи всю жизнь. Это же твой голос. Это лучшее, что у тебя есть.

Марисоль неловко держала ее и, похоже, была удивлена, что это оказалось так непросто. Мне пришлось ей показать, как надо.

– Вот так, – произнесла я, аккуратно прижав Нову к ее груди. И я не рухнула на пол. Я не потеряла сознания.

– Найди нас, если сможешь, – сказала Марисоль, но, судя по выражению ее лица, она была уверена, что я не стану искать, и сказала это просто ради красного словца. Она сделала попытку меня поцеловать, но сразу раздумала. Вместо этого подняла руку, словно отдавая мне салют. Я восприняла это как жест благодарности. Я восприняла это как признание того, что мы с ней через многое прошли и вот наступил конец. Я смотрела, как удаляется от меня моя дочурка, не переставая плакать. Я видела только ее макушку, клок темных волос, край одеяльца, завернутого вокруг ее личика и стянувшего ее неподвижное тельце. Может быть, Нова не заметит моего отсутствия до того, как они пересекут границу. А может быть, она вообще никогда не заметит моего отсутствия, она же такая крохотная, такая слабенькая, и она была выброшена в мир без лишних церемоний, и может быть, для нее это лучший вариант, что бы я сама ни чувствовала, чего бы ни хотела.

3

Я ждала в опустевшей палате для новорожденных сама не знаю чего, но за мной никто не пришел. Потом я вернулась в свою комнату. Я села на розовую простыню и стала гадать: все, что произошло, это было по-настоящему или понарошку? И года не прошло с той ночи, когда я вытащила из своего тела спираль. Это казалось почти невозможным, но это была правда. Я уронила лицо в ладони, стараясь держать себя в руках. Сейчас Марисоль сидела на заднем сиденье машины, держала мою малышку, привыкая к ее весу, и пересекала светящуюся полосу на земле. Ее тело стало ассоциироваться у моей малышки с уютом. А я осталась ни с чем – лишь со своим телом, и боль сочилась, как молоко, которое текло по коже, когда рука случайно касалась сосков.

Доктора А я больше не видела. Утром ко мне в дверь постучалась эмиссар. Она держалась степенно, уважительно. Я проскочила. Или, точнее, перестала представлять для них интерес. Я поняла, что больше ничего для них не значила. Эмиссар дала мне свежую одежду и рюкзак. Я приняла душ, переоделась и посмотрела, что в рюкзаке. Там не было ни палатки, ни карты, ни оружия, там было только маленькое мыльце, полотенце, батончик мюсли и бутылка воды, и еще немного денег в черном парусиновом кошельке. На улице меня ждал автобус с бледными полосками на боку. Дверь с легким шипением открылась. Я оказалась единственным пассажиром и села на заднем ряду, упершись коленями в стоящее впереди сиденье. На стекле я вывела пальцем слово «Нова», чтобы, когда стекла запотеют, оно проявилось из ниоткуда. Кто-нибудь будет сидеть на моем сиденье, увидит ее имя и узнает о ее существовании. Я кусала ногти и, дойдя до нежной кожи, пожалела, что у меня недостаточно острые зубы.

Автобус поехал по территории, которую я пересекла пешком. Время от времени мы останавливались, подбирая других женщин, у которых были такие же, как у меня, рюкзаки. Мы не разговаривали. Мы сидели, прислонившись головами к окнам, и смотрели на бегущую дорогу. Из динамиков не звучала музыка. Через приоткрытый люк в потолке в салон залетали капли дождя.

После нескольких часов пути мы заехали на АЗС. Водитель пересчитал нас, когда мы выходили из автобуса, но вообще-то никто за нами особо не следил. Нам позволили сходить в туалет и купить себе что-нибудь в мини-маркете. Я взяла себе картофельных чипсов, розовый милкшейк с подтаявшей шапкой мороженого и все это оставила на столике, даже не притронувшись.

В сувенирной лавке я купила сигареты, когда-то мой любимый бренд, и испытала умиротворение, сжав пачку в ладони. Я вышла на улицу покурить. За автостоянкой я заметила рощицу, где между чахлыми деревцами стояло много машин, много автобусов, и люди сновали туда-сюда. Я ощутила, как тесно моя жизнь теперь связана с их жизнями. Я увидела рядом с собой красную машину, а в ней женщину с яркой красной помадой на губах. Она вышла и захлопнула за собой дверцу. Потом мельком взглянула на меня и отвернулась. Над зданием станции техобслуживания вставала утренняя заря, которая, словно световая стена, медленно двигалась вперед. Блестящие бензиновые пятна на асфальте больше не пробуждали никаких ассоциаций, оставляя меня равнодушной, и у меня не появлялось никаких загадочных влечений. Мой рюкзак висел за спиной. Никто еще не вернулся в автобус. Я подергала дверцу красной машины, но дверца не открылась. Тогда я развернулась и, выйдя со стоянки, вошла в рощицу. На земле повсюду валялись жестянки, куски яркого пластика, окурки. За деревьями виднелась дорога. А позади дороги зеленел лес.

– Я иду! – объявила я непонятно кому. Туда, где мчались машины по дороге, ведущей в далекие края. Меня озаряло сияние, напоминая, куда я иду, и мне было не важно, насколько долгим окажется мое путешествие. И мое тело служило мне напоминанием. Оно всегда будет мне напоминать.

– Скоро увидимся! – сказала я.

Эпилог

Иногда я думаю о Марисоль, представляя себе, как она выплывает из машины, которую загнала в озеро: ее тело едва показалось над водной гладью и двигалось очень проворно, ее темный силуэт виднелся в воде, покуда она плыла, решительно и уверенно. Я никогда не видела, как она плавает, но мне казалось, что видела. Она мне часто снится. Иногда во сне она представляется мне моей матерью, чьего лица я не знала. Иногда во сне она мертвая, а иногда и я тоже.

В одном часто повторяющемся сне я сижу напротив нее за столиком в придорожной закусочной. Она улыбается.

У нее на лице небольшой порез, около рта, он почти зажил, и ее глаза сверкают.

– Со мной есть кое-кто, кого ты хочешь увидеть, – говорит она.

И она поднимает над столиком Нову и передает мне, как подарок, и я, ни слова не говоря, принимаю ее. Это единственное извинение, которое мне требуется или в котором я буду нуждаться.

Нова двигается как существо, возникшее из земли. Она двигается как древние или вечные существа. Я целую ее головку. Я поддерживаю ее шею, инстинктивно, даже во сне.

– Смотрите, – говорю я всем присутствующим. – Смотрите, кто это!

Благодарности

Значительная порция позднего варианта этой книги была написана, когда я занимала должность штатного писателя в Библиотеке Гладстона – и она бы не получилась такой, какой получилась, не воспользуйся я временем, поддержкой, ресурсами и возможностями для исследований, которые мне были предоставлены в течение проведенного там месяца. И я безмерно благодарна всем вам. Спасибо моему британскому агенту, другу и верному заступнику Гарриет Мур за ее веру в мою книгу с первого же абзаца и всем членам команды в «Дэвид Хайгем» – вы все суперзвезды.

Спасибо моему американскому агенту Грейни и всем во «Флетчер энд ко.» за то, как вы здорово позаботились о моей книге за океаном.

Спасибо моим блестящим редакторам Гермионе, Марго и Деборе, которые увидели, чем может стать эта книга, и сделали все от них зависящее, чтобы это произошло. Я очень благодарна всем сотрудникам издательств «Хэмиш Хэмилтон» и «Пенгуин дженерал», «Даблдей» и «Хэмиш Хэмилтон Канада».

Спасибо всем прочитавшим «Исцеление водой» и всем добрым незнакомцам, с кем я встретилась после публикации той книги.

Спасибо всем друзьям и родным, которые меня поощряли, поддерживали, вдохновляли, дарили мне красоту, синие талисманы и проч. Вы сами знаете, кого я имею в виду.

Спасибо всем тем, кто в последние несколько лет честно говорил со мной о материнстве и младенцах, всем тем, кто делился со мной соображениями и чувствами, кто дарил мне надежду, кто пугал и ободрял меня и позволял мне подержать их детей.

Спасибо тебе, Кристофер, за все.

Примечания

1

Лорин Нидекер (1903–1970) – американская поэтесса, мастер пейзажной лирики.

2

Сурвивализм – движение, объединяющее адептов подготовки к выживанию после глобальной катастрофы (ядерной войны и т.п.).

3

Pickle – дословно: «соленья», «рассол» (англ.).

Content

Софи Макинтош
Синий билет

Лотерея

1

2

3

4

Дома

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Дорога

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Хижина

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Пляж

1

2

3

4

5

6

Граница

1

2

3

Эпилог

Благодарности

Примечания