Зорина Ирина Николаевна

Алесь Адамович. Пробивающий сердца

Ирина ЗОРИНА

АЛЕСЬ АДАМОВИЧ. ПРОБИВАЮЩИЙ СЕРДЦА

Алесь стремительно ворвался в нашу жизнь в конце семидесятых, когда Карякин все больше погружался в проблемы ядерной и экологической угроз человечеству. В Адамовиче он нашел заинтересованного собеседника, а потом и соратника.

Обычно, приезжая из Минска, Алесь появлялся в нашей клетушке в Новых Черемушках и, едва устроившись в единственном кресле между стеллажами, столом и карякинским топчаном, немедленно требовал: «Ну, давай все новое, что появилось и что стоит прочитать. Поговорим потом». Тут же погружался в чтение, иногда на многие часы.

Поражала в нем ненасытность, живое восприятие всякого нового слова и немедленная отдача. Мозг его был устроен так, что, едва переварив новые идеи, толкал его обладателя к собственным формулировкам, к сотворчеству и творчеству. А при фантастической его работоспособности результат не медлил сказаться. Порой Карякин посмеивался: «Алесь, с тобой опасно говорить. Тебе скажи что-нибудь, а завтра прочтешь в газете». Алесь действительно оставался партизанским спринтером. Сказал, как выстрелил, и... немедленный результат: готовая статья.

Карякин вообще любил подшутить над неутомимым Адамовичем. В одном своем письме к Даниилу Александровичу Гранину ехидничает: «Завидую и не завидую Вам: этот странный человек — Алесь Адамович наконец уехал от нас к Вам. Войнич ничего не понимала в оводах» [1].

Вот уж к кому можно было отнести знаменитые толстовские слова: «Весь мир погибнет, если я остановлюсь», так это к Адамовичу. Порой казалось, у него вообще не было защитного кожного покрова — сплошные обнаженные нервы. И это притом, что выглядел он вполне спокойным и даже чуть медлительным человеком. Я никогда не видела его кричащим, вышедшим из себя, тем более ругающимся. Он никогда не пил спиртного. Все это знали и подшучивали над ним: Александр Михайлович, знаем, что вы пьете только молоко и кефир. Но, может, позволите себе... стакан крепкого чая? А Карякин нередко сетовал: «Эх, Алесь, Алесь, ты умница и замечательный человек, а если б ты еще и выпивал — цены бы тебе не было», в ответ получал: «Каряка, ты тоже не дурак, но тебе цены не было бы, если бы ты не пил».

Адамович умея сражаться

Интеллигентный, мягкий Адамович в деле был абсолютно непреклонным. Это сразу понял Элем Климов. Когда они писали сценарий «Убейте Гитлера», в какой-то момент Элем прямо сказал Алесю: получается такой жестокий фильм, что вряд ли кто-нибудь сможет его смотреть. Но тот ответил: «Пусть не смотрят. Мы должны это оставить после себя. Как свидетельство войны, как мольбу о мире». У Адамовича перед своим народом, пережившим такую трагедию, был долг.

Алесь Адамович выступает

перед защитниками Белого

дома. Август 1991 года.

А когда фильм после всех мытарств был сделан, а на дворе стоял 1985 год и на носу был Московский международный фестиваль, из Минска опять пришел донос на Климова и Адамовича. И председатель Госкомитета по кинематографии Ермаш, испугавшись, решил подстраховаться и собрал Совет киногенералов (Герасимов, Чухрай, Кулиджанов). Все вроде бы одобрили фильм, но каждый сделал замечания. Вот за это и уцепился ушлый чиновник. Предложил Климову учесть замечания, а фильм пока отложить. Элем психанул: «Ничего менять не буду. Можете делать с фильмом что угодно. Я уезжаю». Хлопнул дверью и ушел. Ермаш — за ним.

И тут всем врезал Адамович, обратившись, правда, к Кулиджанову: «Мы литераторы — говно, но такого дерьма, как вы, киношники, я еще не видел. Вы что, не понимаете, что угробили своего товарища? Отдали его и его картину на растерзание». Надо отдать должное Кулиджанову. Побежал за Ермашом. Уговорил. Дали экран. На Московском кинофестивале 1985 года фильм Климова-Адамовича получил первый приз.

Адамович умел сражаться. Он действительно не знал страха или преодолел его навсегда, когда четырнадцатилетним пацаном пошел воевать в партизанский отряд. В конце жизни признался: «Я смерти не боюсь. Я мог мальчишкой умереть на войне. Оставшаяся жизнь мне была в подарок» [2].

Вся его послевоенная жизнь была жизнью живущего после смерти. В самые критические моменты — в дни августовского путча 1991 года и в самую тревожную ночь с третьего на четвертое октября 1993-го, когда, казалось, коричнево-красные фашиствующие молодчики возьмут реванш, — Адамович был поразительно спокоен, решителен и тверд.

Карякин очень рано прочел книги Адамовича — и первую «Сыновья уходят в бой» (1969) и «Хатынскую повесть» (1971), которая так потрясла Элема Климова и стала первоначальным толчком для крепкой дружбы этих трех столь талантливых людей.

Элем Климов и Алесь Адамович

в Белоруссии на съемках фильма

"Убей Гитлера". 1977 год.

Я же встретилась с военной прозой Адамовича много позже, а узнала о нем, как ни странно, из песен Высоцкого. Они уже звучали и переписывались на магнитофон (у кого, конечно, была такая роскошная штука в те годы!). Это были песни к фильму «Сыновья уходят в бой», премьера которого прошла в Москве в 1971 году. Володя пел их нам в доме у Эллы Левиной (она работала в Театре на Таганке). Там собирались ее друзья — Толя Черняев, мы с Карякиным, режиссер Саша Митта с женой Лилей, художницей. Иногда заглядывала Галя Волчек, жившая одно время по соседству.

Однажды во время таких посиделок за столом Володя, который никогда не пил с нами и только пел, рассказал о режиссере этого фильма Викторе Турове, с которым они, почти погодки, сдружились еще на первой картине «Я родом из детства». У Виктора на глазах немцы расстреляли отца, а их с матерью и сестренкой угнали в Германию. Все они оказались в конц лагере под Ахеном. И когда белорусские киночиновники требовали от Турова переснимать сцены о мальчишках, узнавших так рано войну, потому что они-то, чинуши, знали, как надо, — он приходил в ярость. Потом через это пришлось пройти и другому режиссеру Алеся, Элему Климову. Но на все предложения сменить «строптивого» режиссера на картине по повести «Хатынь» Александр Михайлович отвечал решительное «нет».

Осенью 1983 года Адамович и Василь Быков пригласили Карякина в Минск на конференцию, посвященную проблемам войны и мира. Я тоже туда приехала, правда, с некоторым опозданием, у меня там были лекции.

Конечно, на самой конференции было много официальщины. На Адамовича и Карякина, выступивших очень резко против ядерной гонки и нежелания властей обоих лагерей искать пути от «холодной войны» к диалогу, посыпались обвинения в «пацифизме» и «алармизме». Впрочем, для них это было привычно. Даже Д. А. Гранин с присущей ему хитрецой немного охолодил своего соавтора по «Блокадной книге»: «Адамович тащит меня на край пропасти. Нарисовал жуткую картину конца света, а тут еще Карякин добавил — и говорят: работай! А я не могу работать на краю пропасти».

Среди участников конференции было немало интересных людей, и прежде всего, конечно, Василь Быков. Могучая личность, сильная воля и детская открытость.

А после конференции мы поехали в Хатынь. Повесть Адамовича «Я из огненной деревни» обожгла в свое время многих. Но увидеть Хатынь, страшный мемориал, своими глазами, узнать, прочувствовать, что 209 городов Белоруссии было уничтожено, 9200 деревень сожжено, из них 628 — вместе со всеми жителями, что каждого четвертого белоруса унесла война, убил фашизм, — это было потрясение.

Приехали в мемориальный комплекс. Уже на подъезде я увидела огромную скульптуру — «Непокоренный человек». Темная фигура старика с телом мертвого мальчика на руках. Нам рассказали, что сожгли всех, а тех, кто выбегал из горящего сарая, добивали из автомата. Уцелел деревенский кузнец. Обгоревший и раненый, он пришел в сознание ночью, когда каратели ушли. А сын его, смертельно раненный в живот, скончался у него на руках.

Двадцать шесть символических пепельно-бетонных обелисков с колоколом наверху. И перед каждым из сожженных домов — открытая калитка. И «Кладбище деревень», на котором символически похоронены 185 белорусских деревень, разделивших судьбу Хатыни.

Но, может быть, самым сильным памятником Хатыни стала книга «Я из огненной деревни». Что сделал Алесь Адамович со своими товарищами и соавторами — Янкой Брылем и Владимиром Колесником? За три года (1970-1973) они объездили 147 белорусских деревень и записали на магнитофон рассказы чудом уцелевших свидетелей трагедий. «Мы такую правду на себя обрушили, что не до литературы стало, — написал тогда Адамович. — Есть, оказывается, правда, необходимая, большая, которую литература, однако, не в силах не только выразить вполне, но и просто вобрать, удержать. Сознаешь себя не столько "художником", а тем более "поэтом", сколько летописцем, свидетелем и еще проповедником».

Так родилась в Белоруссии, вышла из-под пера белорусского писателя «сверхлитература». А потом эта «сверхлитература» пришла в Россию.

Блокадная книга

В грязи, во мраке, в голоде, в печали,

где смерть, как тень, тащилась по пятам,

такими мы счастливыми бывали,

такой свободой бурною дышали,

что внуки позавидовали б нам...

Ольга Берггольц

Адамович задумал книгу памяти о погибших в блокаду ленинградцах. Ясно было — осуществить такое ему одному не по плечу. Да и не пустит его с магнитофоном работать в «свой» город ленинградское партийное начальство во главе с Романовым. Против начальства надо было выставить очень авторитетного человека. Таким писателем-тяжеловесом мог стать только Даниил Александрович Гранин.

В июле 1941 года двадцатидвухлетний ленинградец Даниил Герман (Гранин — его псевдоним) добровольно вступил в ряды народного ополчения. Первую блокадную зиму отвоевал простым рядовым пехоты. Потом — танковое училище, и оттуда уже офицером-танкистом был направлен на фронт. Дважды ранен, награжден орденом Красной Звезды. В партию вступил в первые дни войны.

В семидесятых годах он был уже известным писателем. Роман «Иду на грозу» (1962) принес ему огромную известность, повести и рассказы «Собственное мнение», «Кто-то должен», «Выбор цели» (о Курчатове) и другие обсуждались не только среди интеллигенции, но и среди широкой читающей аудитории. Он был уже лауреатом Государственной премии (1976) и первым секретарем Ленинградского отделения Союза писателей. Вот и поехал наш «неугомонный овод» (так его называл Карякин) к Гранину, с предложением совместной работы. Но уговорить его оказалось не так просто.

Даниил Александрович, как он сам рассказал спустя годы, считал, что хорошо знает, что такое блокада. Но Алесь Адамович предложил записывать рассказы блокадников. Гранин отказался. Несколько дней шли переговоры. Наконец Алесь уговорил его хотя бы поехать послушать рассказ одной его знакомой блокадницы. И, слушая рассказы блокадников, Гранин, по его словам, вдруг понял, что «существовала во время блокады неизвестная ему внутрисемейная и внутридушевная жизнь людей, она состояла из подробностей, деталей, трогательных и страшных, необычных».

Началась работа, трудная, казалось неподъемная, но очень интересная. Партизан Адамович и офицер Гранин хорошо понимали друг друга, потому что духовно и творчески были близкими людьми. Ни у того ни у другого было и ноты высокомерия, но было понимание смысла и назначения литературы, которая должна менять что-то в нашей жизни.

В городе было еще много блокадников, и они «передавали» писателей друг другу. Сначала Даниил Александрович и Алесь вместе ходили из дома в дом, из квартиры в квартиру, выслушивали, записывали на магнитофон. Потом разделились, чтобы охватить больше людей. У каждого из переживших блокаду была своя трагедия, своя история, свои смерти. Люди и голодали и умирали по-разному.

Гранин был поражен, увидев в каких ужасных условиях жили люди. Столько претерпев в блокаду, они и через тридцать лет после войны оставались в многонаселенных коммуналках.

Скоро оба автора поняли, что напечатать книгу будет невозможно, ведь в официальной пропаганде блокада подавалась исключительно как героическая эпопея, как подвиг ленинградцев. Ни одно ленинградское издательство не решилось взять рукопись не только по идеологическим соображениям, но и по приказу первого секретаря Романова.

Поехали в Москву. В журнале «Новый мир» главный редактор Сергей Наровчатов, сам фронтовик, воевавший на Ленинградском фронте, взял рукопись, прекрасно понимая, что будет трудно. С купюрами, отбившись от цензуры, напечатали в «Новом мире», в декабрьской книжке за 1977 год, главы из «Блокадной книги». Цензура потребовала снять все о людоедстве, о мародерстве, о злоупотреблениях с карточками, о том, что в голоде были отчасти виновны власти, в частности Жданов. Конечно, обо всем донесли главному партийному идеологу, члену ЦК Суслову.

Пришлось авторам идти на уступки. И все равно на них после публикации отдельных глав книги обрушилась критика партийных историков и обвинение в том, что они «разрушают героический образ Ленинградской эпопеи». Но одновременно в журнал стали приходить сотни писем блокадников, которые требовали большей правды.

В те дни Карякин написал письмо Д. А. Гранину. Сам он бредил тогда дневником Юры Рябинкина (из «Блокадной книги»), читал его со своими учениками в школе, заставлял читать всех своих друзей и, конечно, меня. Читать было страшно. А письмо (цитирую частично по машинописной копии) было такое:

Дорогой Даниил Александрович!

Вы человек упорный, и я тоже: поверьте, пожалуйста, что нужна вся «Блокадная книга». Прежде всего, для подростков нужен «Дневник Юры Рябинкина». Пятнадцать лет я веду уроки в школе — ничто, никто (даже Пушкин! даже Достоевский!) не пробивает их так, как этот дневник, ничто не вырезает в их душах такие точные координаты, ориентиры. Это же прочитают — навсегда! — миллионы, и оставит это такой след, какой и не снился милой «Алисе в стране чудес». Говорить о художественности»такой литературы, «сверхлитературы» очень трудно — по такой же простой причине, по какой трудно говорить о художественности набата, возвещающего о смертельной опасности: не в концерт же приглашены. Художественность здесь подчинена работающей словом совести писателя, который пробуждает совесть людей [3].

Лев Толстой к концу своей творческой жизни искал новый смысл ее — вне литературы. Его титаническая борьба с государством, официальной церковью, с несовершенным мироустройством, его проповедь добра и неприятия насилия не могли найти художественной формы в литературе, выходили за ее рамки.

Вот и Адамович рвался рассказать правду людскую так, будто, написав, умрет и больше уже ничего не сможет сказать: «Всякую вещь свою писать так, словно она у тебя последняя и больше не представится случая "сказать всё" — это великий завет великой литературы».

И завет его подхватила и выполнила уже в наши дни его ученица, мужественная женщина Белоруссии и талантливый писатель Светлана Алексиевич, получившая Нобелевскую премию «за многоголосное творчество — памятник страданию и мужеству в наше время». Как рад был бы Алесь, доживи он до этого!

Алесь рассказывал нам о ней много и всегда с похвалой: талантливая девчонка, а как чувствует неправоту жизни! Она уже многого достигла в журналистике и начала писать. И вот Алесь подарил ей магнитофон и предложил записывать «свидетелей жизни» и на этом материале делать книги. Название ее первой книги, получившей признание и миллионные тиражи, — «У войны не женское лицо», — придумал он.

А в нашем переделкинском доме Светлана появилась в начале девяностых. Она поразила меня удивительной скромностью, какой-то тихой сосредоточенностью, вниманием к окружающим и удивительной, будто немного виноватой улыбкой. Но в этой тихой молодой женщине чувствовались сила и твердость. А еще было видно, что она, как и Алесь,— человек, несомненно, одержимый. Чем? Как пробить, пронзить, прожечь сердца людские беспощадной памятью о войнах минувших, беспощадной правдой о войне грозящей, о катастрофах страны и драмах человеческих, чтобы взорвать наше воображение и побудить к поступку? Ее книги страшно читать. Страницу — и то страшно. А работать, писать столько лег? А разыскать людей, выслушать их, записывать за ними? Собрать эту мозаику из кровоточащих кусков? Искренность, мужество, совестливость, верность правде — вот что сделало из нее большого писателя.

Человечество стало смертным

В 1982 году Карякин раздобыл (как всегда, помог Черняев) для Адамовича и, конечно, для себя только что вышедшую в США книгу американского писателя и активиста гражданского движения за мир Джонатана Шелла «Судьба Земли» [4].

Ее у нас перевели для номенклатурных работников ЦК, МИДа и других уважаемых организаций. Рассылалась книга по специальному списку для допущенных и посвященных. В ней подробно говорилось о последствиях атомных взрывов, о страшном влиянии радиации на природу и человека и впервые — о возможной угрозе ядерного терроризма.

Карякин уже давно обратился к глобальным проблемам, ядерным и экологическим, и по мере возможностей подталкивал своих «яйцеголовых» друзей в Международном отделе ЦК к пробиванию идей «нового мышления», к диалогу двух лагерей.

В начале восьмидесятых появилась совершенно неожиданно легальная, пусть маленькая, почти незаметная печатная трибуна — журнал «XX век и мир». Собственно, это был даже не журнал, а общественно-политический бюллетень, печатный орган Советского комитета защиты мира (выходил на русском, английском, французском, испанском и немецком языках). В третьем номере этого неброского журнала за 1983 год вышла статья Карякина «Не опоздать! (О времени живом и мертвом)». Потом она была перепечатана во многих изданиях. В статье звучал тревожный набат: «Раньше — веками, тысячелетиями — все мироощущение, все мировоззрение наше строилось (пусть даже бессознательно) на том, что хотя человек отдельный — смертен, зато человечество практически бессмертно. Человек умирает. Но остаются дети. Остаются плоды труда его. Будет жить народ, человечество. Теперь другое: смерть грозит всему человечеству, весь род людской стал практически смертен, причем единственным способом смерти для него оказалось — самоубийство» [5].

Даниил Гранин и Юрий Карякин на

конгрессе интеллигенции в Питере.

1997 год.

Та же мысль, что с появлением атомной бомбы «человечество стало смертным в двадцатом веке», — стала важнейшей в восьмидесятые годы и в творчестве Адамовича. «И главное, что произошло в мире людей, — писал он, — это что понятия "убить человека" и "убить человечество" опасно сблизились». Оба писателя базировались на страшной констатации Альберта Эйнштейна: «Радиоактивное отравление атмосферы и, следовательно, полное уничтожение всякой жизни на Земле сделалось теперь технически возможным» [6].

Карякин ввел понятие-образ — время живое и время мертвое: «...живое — когда еще можно предотвратить катастрофу, еще можно спасти жизнь, мертвое — когда уже ничего сделать нельзя... Раньше в запасе была вечность живого времени. Теперь — будущего может и не быть. Время, когда мы родились, когда живем,—наше время живое,—тоже есть наша общая родина, которую тоже нельзя предать, которую надо спасать и — спасти, чтобы она навсегда осталась живой и плодоносной» [7].

И вдруг... страшное ядерное будущее настигло родину Адамовича — Белоруссию, настигло еще до наступления ядерного Апокалипсиса.

Чернобыль

26 апреля 1986 года на Чернобыльской атомной электростанции, расположенной близ города Припять (Украина), произошел взрыв.

Власти и Украины, и Белоруссии молчали, партийное начальство по привычке ждало распоряжений из центра. Их не было. Население не предупредили об опасности отравления. Кто-то из журналистов умудрился заметить: «Ветер, к счастью, дул не на Киев...» Да, действительно, в самые страшные дни, с 26 по 30 апреля ветер тащил радиоактивные осадки на Гомель, Могилев, Слуцк, Брест... Досталось и Минску.

Алесь записывает в эти дни: «Узнали, что взорвалась АЭС, что туча пошла на Белоруссию, на многострадальную нашу землю. Нестеренко (директор Института ядерной энергетики. — И.З.) бегает, всем сообщает: идет! идет! надо объявить, предупредить население! Но у чиновников одна мысль: а что потом нам скажут! Сдыхайте, но себя соблюдем! Сдыхайте, но политика прежде всего! Те 18-летние девочки, что сейчас в минской больнице с Гомельщины, не получили бы 1000 рентген, потому что не стояли бы на окнах, не мыли бы их, а захлопнули бы. Вот и проявилось в экстремальных условиях, насколько все это болтовня — "новое мышление". Да какое новое, хотя бы просто элементарно человеческое. Нет, в бюрократической машине заложено это — абсолютная расчеловеченность» [8].

Василий Нестеренко 28 апреля сообщил партийному руководству республики, что приборы зафиксировали на территории Беларуси значительное увеличение радиоактивного фона. Слюньков, первый секретарь ЦК КПБ, позвонил Щербицкому. Тот сказал ему об аварии на АЭС. То есть знал уже два дня и держал в секрете! Все партийные боссы действовали по установленным номенклатурным правилам: реакции из Москвы не было, и каждый старался сохранять партийную тайну. Нестеренко прорвался все-таки к Слюнькову с докладом о последствиях аварии. «Не надо устраивать паники. Мне сообщили об аварии на ЧАЭС. Пламя погасили, там идут восстановительные работы». Вот и весь ответ. О своих людях, о белорусах — ни слова. Народу Слюньков сообщил об аварии только 17 мая на пленуме республиканской комсомольской организации. Сообщил после того, как Михаил Горбачев выступил по Центральному телевидению СССР 14 мая и сказал: «Мы впервые реально столкнулись с такой грозной силой, какой является ядерная энергия». Карты радиационного загрязнения Беларуси по указанию Правительства СССР были засекречены.

Адамович мчится в Москву. Через своего «друга-философа», как он всегда называл Карякина, добивается встречи с помощником Горбачева Черняевым, через него передает генеральному секретарю письмо (цитирую выдержки):

Глубокоуважаемый Михаил Сергеевич!

Пожалуйста, не отнесите то, что Вы здесь прочтете, на счет писательской фантазии Алеся Адамовича. Белоруссия переживает нечто, сопоставимое лишь с ее трагедией в годы минувшей войны. Под вопросом само существование (физическое) десятимиллионного народа. Радиация ударила прежде всего по нашей республике.

За спиной вызревает новая опасность, может, еще более грозная. Если не будут немедленно приняты меры, не будет сделано в кратчайшие сроки то, что абсолютно необходимо (по мнению ученых), еще миллионы людей в Белоруссии пострадают (а многие погибнут), и тогда можно будет сказать, что произошла трагедия — пострашнее той, которую наш народ пережил в 1941-1944 гг.

Всем этим людям (в пределах Белоруссии и в сопредельных районах других республик), так же как, очевидно, и на Украине, сейчас грозит РАДИАЦИОННОЕ ОТРАВЛЕНИЕ ЧЕРЕЗ ПРОДУКТЫ ПИТАНИЯ. И надо срочно вывозить детей, подростков, беременных женщин и вообще всех, кого возможно! Белоруссия действительно на краю пропасти! Нужна немедленная помощь народу, который сам всегда всем жертвовал в трудные для страны годины. Только не упустить время! [9]

В начале июня Адамович передал М. С. Горбачеву записку, составленную, по совету Черняева, с учетом мнения ученых-специалистов о состоянии дел: размеры заражения, отсутствие измерительной техники и медицинских средств, преступные проволочки с эвакуацией населения.

Катастрофа в Чернобыле оказала на Горбачева сильное психологическое воздействие. Когда он узнал, что по масштабам ядерного загрязнения чернобыльскую аварию можно сравнить со взрывом всего одной двенадцатимегатонной бомбы, он ужаснулся. Записку Адамовича рассматривали на Политбюро. Было принято решение, направленное различным министерствам. Шестьдесят специалистов приехали в Минск; положение с приборами улучшилось, хотя опасность поражения десятков и сотен тысяч человек через продукты питания оставалась реальной.

Адамович одним из первых реально осознал и оценил масштабы крупнейшей техногенной катастрофы XX века, ее последствия для судеб и его родной земли, и планеты. Прав Гранин: «Благодаря Адамовичу были спасены сотни тысяч жизней людей, пострадавших от чернобыльской катастрофы». Наш "неутомимый овод“ Алесь развернул такую огромную организационную и публицистическую деятельность, что нам с Юрой порой казалось, что он вот-вот сорвется и умрет от остановки сердца.

Его выступление на Восьмом съезде писателей в июне 1986 года «Имя сей звезде Чернобыль» потрясло всех. Напомнив собравшимся в зале, что по-украински «чернобыль» означает «полынь», Адамович совершенно неожиданно процитировал Библию: «Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде полынь [10]; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки».

«Мы — люди неверующие, — с некоторой иронией продолжил он, — и не станем всерьез ссылаться на руку провидения. Угадывается за нашей большой бедой нечто вполне земное. И позволим себе не поверить одному из тех ответственных за порядок на всех АЭС, что "наука требует жертв". А ведь так по телевизору заявил один из руководителей атомной энергетики, глядя в глаза нам ясным взором. Интересно, как он смотрел бы в глаза беженцев-детей белорусских, украинских? Да что я спрашиваю, зная ответ?!! Нет, не просто реактор взорвался. И не наука потребовала жертв (Хотя с нее спрос особый.) Взорвался и страшных жертв потребовал весь тот комплекс бессовестности, безответственности, недисциплинированности, показухи, рапортомании и пр. и пр., с чем мы сейчас боремся. И что по закону действия и противодействия с той же энергией борется со всеми здоровыми силами в обществе и народе...» [11]

А выступление его перед учеными на конференции в защиту мира в том же июне 1986 года стало ушатом холодной воды для многих ученых мужей: «Повивальной бабкой ядерной бомбы фактически был фашизм. Он ускорил ее рождение. И очень точно и, главное, своевременно несколько лет назад академик Е. П. Велихов уравнял их — бомбу и фашизм. Вот так вошел атом в наш мир — с печатью проклятия. Не лежит ли эта печать — насильственно-преждевременных родов — и на мирном атоме? Оказывается, он оборотень. Мирная станция превращается вдруг в долговременную Хиросиму» [12].

И еще Алесь умудрялся все лето отправлять с Белорусского вокзала — тащил все обычно Карякин, был отменно силен в те годы! — огромные чемоданы с продовольствием в Минск для родных и друзей.

Их обоих — Адамовича и Карякина — вскоре вынесло в политику. Оба стали депутатами Съезда народных депутатов СССР. Вместе включились, и очень активно, в общественную и политическую борьбу. Участвовали в создании общества «Мемориал», «Межрегиональной депутатской группы» — первой оппозиционной политической партии.

Примечания

1. Это письмо, как и второе, приведенное ниже, цитируется мной по машинописной копии, второй экземпляр которой находится в ахиве Карякина в РГАЛИ.

2. Эти слова Алесь Адамович произнес 26 января 1994 года во время своего выступления в Верховном суде России в защиту имущественных прав Союза писателей и Литфонда. Там и случился второй инфаркт. После выступления Адамович умер. Эти его слова засвидетельствовали Булат Окуджава и писатель Анатолий Приставкин.

3. Цитирую по машинописной копии, второй экземпляр которой находится в архиве Карякина в РГАЛИ.

4. Книга была издана на русском языке в издательстве "Прогресс" и рассылалась по специальному списку.

5. Карякин Ю. Не опоздать! (О времени живом и мертвом). СПб: Издательство Ивана Лимбаха. 2012. С. 356.

6. Там же. С. 359.

7. Там же. С. 362.

8. Адамович А. ...Имя сей звезде Чернобыль. М.: Ковчег, 2006. С. 9.

9. Там же. С. 91-94.

10. Полынь в Библии является символом наказаний Господних, олицетворяет безмерную горечь Суда Божьего над ослушниками.

11. Адамович А. ...Имя сей звезде Чернобыль. М.: Ковчег, 2006. С. 96.

12. Там же. С. 89.

Content

Зорина Ирина Николаевна Алесь Адамович. Пробивающий сердца