Флора Рита Шрайбер

Сивилла

Предисловие

Эта книга выходит из печати более чем через десятилетие после того, как я впервые познакомилась с женщиной, выступающей здесь под псевдонимом Сивилла Изабел Дорсетт. Сивилла желает сохранить свою анонимность, и вы поймете причину этого, прочитав правдивую историю ее жизни. Однако Сивилла Изабел Дорсетт является реально существующим человеком.

Наша первая встреча произошла осенним вечером 1962 года в нью-йоркском ресторане на Мэдисон-авеню. Доктор Корнелия Б. Уилбур, психоаналитик Сивиллы, устроила эту встречу для того, чтобы познакомить меня со своей пациенткой.

Сивилла производила впечатление какой-то отстраненной и скованной. Я понимала, что это вызвано ее болезнью. Доктор Уилбур занималась вместе с ней одним из самых сложных и причудливых случаев в истории психиатрии: впервые производился психоанализ расщепленной личности.

В общих чертах этот случай был известен мне в течение нескольких лет. Наши с доктором Уилбур пути не раз пересекались, поскольку я работала редактором отдела психиатрии в «Сайенс дайджест» и написала несколько статей по вопросам психиатрии. Некоторые из них, кстати, были посвящены именно данному случаю.

Встреча была организована с конкретной целью: доктор Уилбур хотела узнать, не напишу ли я что-нибудь о Сивилле. Доктор полагала, что будет недостаточно представить этот из ряда вон выходящий случай в специальном медицинском журнале, поскольку он не только имеет огромное медицинское значение, но и представляет интерес для широкой публики своими психологическими и философскими аспектами.

Мне хотелось дождаться исхода дела, прежде чем принимать окончательное решение о написании книги. А тем временем мы с Сивиллой подружились. В интеллектуальном плане у нас с нею было много общих интересов, и мы явно ощущали родство душ. Сивилла стала частым гостем в моем доме. Она не раз доверительно рассказывала мне о том, что происходило во время сеансов психоанализа, а события, имевшие место у меня дома, зачастую находили отражение в ходе этих сеансов.

Постепенно идея написания книги стала все больше привлекать меня. Я много и небезуспешно писала о проблемах психиатрии, имела хорошую подготовку и в области психологии. К 1962 году я успела поработать с многими психиатрами, рассматривая истории болезней, которыми они занимались. Даже мои статьи о политических деятелях, печатавшиеся в ведущих журналах страны, были сильно ориентированы на психологическую сторону их личности. К тому же я — профессор колледжа (в данное время это Колледж уголовного права Джона Гэя при Нью-Йоркском университете). Мои научные интересы — устный и письменный английский язык; определенная схожесть изучения языка и психологии и литературное наследие занятий языком дали мне предварительную подготовку для правильного подхода к случаю Сивиллы. Более того, мне удалось поработать в театре, на радио и на телевидении. Я писала рассказы и пьесы и преподавала грамматику в Новой школе социальных исследований. Все эти факторы, сложившиеся вместе, как бы подталкивали меня к тому, чтобы перевести клиническое описание случая Сивиллы в литературную форму, способную отразить внутренний драматизм происходящего.

Мне хотелось написать эту книгу еще и потому, что я подружилась с Сивиллой и доктором Уилбур, смелость которой в ходе беспрецедентного процесса психоанализа меня искренне восхищала. Я прониклась глубоким уважением к доктору Уилбур — аналитику, обладателю солидных дипломов. У нее была обширная практика в районе Парк-авеню, и она пользовалась уважением в различных организациях психиатров, в том числе в Обществе медиков-психоаналитиков и в Академии психиатрии. Будучи президентом Национальной ассоциации частных психиатрических больниц, она одновременно работала в исследовательском комитете Общества медиков-психоаналитиков, участвуя в выпуске известного тома под заглавием «Гомосексуальность: психоаналитический подход». Ныне, отказавшись от частной практики, доктор Уилбур работает профессором психиатрии в Медицинской школе Университета штата Кентукки.

В общем, поддерживая знакомство с Сивиллой и с другими ее «я» в течение трех лет, я в конце концов решилась и приступила к подготовительной работе по созданию этой книги. Доверительные беседы, которые я вела с Сивиллой и доктором Уилбур, а также мои непосредственные контакты с другими «я» Сивиллы следовало дополнить систематизированными данными, касающимися этого случая да и всей жизни Сивиллы в целом. Я прочитала множество медицинской литературы о расщеплении личности и обсудила общие аспекты случая с другими психиатрами. Я восстановила одиссею жизни Сивиллы, побеседовав с людьми, знавшими ее по небольшому городку на Среднем Западе, который в книге я называю Уиллоу-Корнерс, штат Висконсин, и по Нью-Йорку. Кроме того, я буквально шаг за шагом проследила все действия Сивиллы, которые она предпринимала во время своих странных путешествий в оболочке другой личности. К примеру, в Филадельфии я сосчитала количество ступенек, ведущих к парадной двери отеля «Бродвуд».

Для того чтобы развернуть эту невероятную сагу, представляющую собой калейдоскоп событий, которые заставляют содрогнуться или испытать головокружение, я должна была прежде всего отделить зерна от плевел. Поначалу исследование заключалось в обзоре всех до единого документов, связанных с психоанализом Сивиллы, проводившимся одиннадцать лет назад. В число документов входили: нацарапанные карандашом на бланках рецептов ежедневные заметки доктора Уилбур, сделанные во время 2354 сеансов психоанализа, состоявшихся в ее кабинете; эссе Сивиллы, написанные в качестве одного из средств психотерапии; магнитофонные записи некоторых сеансов. Кроме того, я изучала дневники Сивиллы, которые она вела с подросткового возраста до первого года психоанализа; к той же категории документов относятся письма, записи, которые велись в семье и в больнице, а также статьи в газетах и официальные документы города Уиллоу-Корнерса, составленные в те годы, когда там жило семейство Дорсетт.

В течение этих десяти лет, из которых семь лет я активно работала над книгой, у меня завязались тесные отношения с доктором Уилбур и Сивиллой, причем обе они — иногда вместе, а иногда по отдельности — с готовностью соглашались «попозировать для портрета». В то же время роли, которые мы играли, были весьма различны. Я всего-навсего воссоздавала то, что Сивилла уже прожила, а доктор Уилбур уже проанализировала. Но вероятно, никогда еще автору книги не попадались столь готовые к самоотдаче субъекты. Точнее говоря, в ответ на любой вопрос они засыпали меня многоаспектным анализом этого вопроса. Кроме того, мне доставляло удовлетворение то, что всегда существовала возможность проверить медицинские факты, касающиеся этого случая, у лечащего врача и что для этого нужно было всего лишь набрать номер местного городского телефона.

Прочитав уже завершенный текст этой книги, Сивилла заметила: «Все эмоции отражены верно»; доктор Уилбур прокомментировала: «Все факты с точки зрения психиатрии представлены точно».

Истинная история Сивиллы предоставляет редкую возможность заглянуть в подсознание, тем самым позволяя более глубоко понять это явление. Случай Сивиллы Дорсетт, являющийся отражением аномальной психологии и нехарактерным стереотипом развития, помогает по-новому оценить то, что мы называем нормой. Мы получаем возможность не только посмотреть свежим взглядом на могущество подсознательного, которое действует на мотивацию поведения человека, но и по-другому взглянуть на динамику деструктивных внутрисемейных отношений, на уродующее воздействие косной, фанатичной религиозной среды, на самоидентифицирование женщины с мужчинами своей семьи и на категорический отказ от самоанализа. Если рассматривать историю Сивиллы с точки зрения «как нельзя поступать», то она дает ценный урок по воспитанию детей. В скрытом виде в книге содержатся и ответы на вопросы: «Что такое зрелость?», «Что такое цельная личность?».

История жизни Сивиллы по-новому освещает роль подсознательного в творчестве, тонкие взаимосвязи процессов запоминания и забывания, сосуществования прошлого с настоящим, а также позволяет оценить огромное значение так называемой первичной сцены в процессе возникновения психоневрозов. Помимо того, книга затрагивает ряд психологических вопросов, а именно тонкие взаимоотношения между реальным и нереальным и значение понятия «я».

С медицинской точки зрения этот отчет бросает свет на происхождение психических заболеваний, говорит о влиянии на них наследственности и окружающей среды, рассматривает разницу между шизофренией (термин, который отдельные врачи и широкая публика с излишней готовностью используют для мгновенного и всеохватывающего определения множества самых разнообразных симптомов) и grande hystérie — малоизученной болезнью, которой была поражена Сивилла.

Возможно, самое важное заключается в том, что читатель, постепенно подпадая под колдовское обаяние внутренних переживаний Сивиллы, расширяет сферу своего сознания.

Флора Рита Шрайбер

Нью-Йорк 1973, январь

Часть 1

Бытие

1. Непостижимые часы

От звона стекла в висках забился пульс. Комната закружилась перед глазами. Ноздри заполнил кислый запах химикалий — значительно более сильный, чем от тех, что действительно содержались в воздухе. Запах, казалось, исходил из неких смутных воспоминаний о каких-то давным-давно забытых переживаниях. Этот запах, столь отдаленный и в то же время столь знакомый, напоминал о старой аптеке на родине.

Разбитое стекло в витрине старой аптеки. Разбитое стекло в большой столовой. И оба раза обвиняющий голос: «Это ты его разбила».

Сивилла Изабел Дорсетт торопливо бросила конспект по химии в коричневую застегивающуюся на молнию папку и поспешно направилась к двери, сопровождаемая недоуменными пристальными взглядами профессора и других студентов.

Дверь за ней захлопнулась. Сивилла оказалась в длинном мрачном коридоре четвертого этажа Хевмейер-холла в Колумбийском университете. Потом она в одиночестве ждала лифт.

«Слишком долго, слишком долго». Ее мысли крутились по кругу. Слишком долго она выжидала, прежде чем покинуть лабораторию. Она могла бы предотвратить случившееся, выйдя оттуда в тот самый момент, когда раздался звон стекла.

Слишком долго. Лифт тоже не приходил слишком долго.

Сивилла потянулась за своей папкой. Ее не оказалось на месте. Не оказалось на месте ни лифта, ни мрачного коридора. Она стояла на длинной прямой улице, покрытой снегом. Лифт не пришел, и Сивилла пошла пешком.

Резкие снежные заряды хлестали ее по лицу. Снег, белый, хрустящий, кружащийся в воздухе, ложился ей под ноги. У нее не было ни подходящей обуви, ни перчаток, ни шляпы; окоченевшие уши начали побаливать. Легкое серое твидовое пальто, которое казалось очень теплым, когда она шла в лабораторию из своей квартиры на Морнингсайд-драйв, теперь практически не защищало от пронизывающего холода.

Сивилла взглянула на угол дома в поисках таблички с названием улицы. Никакой таблички нигде не было видно. Она стала высматривать дом, где можно было бы найти убежище. Такого не оказалось. Может быть, бензозаправочная станция? Тоже не видно. Какая-нибудь аптека? Нигде ничего.

Аптека, химическая лаборатория, длинный мрачный коридор, лифт — здесь ничего этого не было. Здесь была только улица, плохо освещенная, пустынная, безымянная улица в неизвестном ей месте.

Старые, некрасивые, массивные деревянные строения (некоторые выкрашены военной шаровой краской, другие покрыты листовым металлом) выстроились по обеим сторонам улицы. Над их входами нависали балконы, внизу находились огромные двери, а окна были крошечными.

Это место не могло быть Нью-Йорком. Возможно, оно находится в ее родном штате Висконсин, где ребенком Сивилла пережила не одну зимнюю метель, похожую на эту, и знала, что такое обморожение. Смешно. Как она могла попасть в Висконсин через долю секунды после ожидания лифта в Колумбийском университете? Но за такое время вообще никуда нельзя было попасть. Возможно, она никуда и не попала; возможно, она нигде и не находилась. Возможно, все это было каким-то кошмаром.

Тем не менее по мере того, как Сивилла ускоряла шаг, реальность снова и снова представала перед ней в виде неприглядных зданий и беспрестанно падающего снега, который она стирала с лица голой рукой и пыталась стряхнуть с тела, вращаясь из стороны в сторону. Она понимала, что не могла выдумать эти громоздкие строения — ничего подобного она раньше никогда не видела. Двери были такими огромными не потому, что она выдумала их такими, а потому, что здания использовались для складирования и разгрузки. Реалистическая часть ее воображения вновь взяла верх, и Сивилла поняла, что находится в районе складов.

На другой стороне улицы неожиданно появился какой-то черный на фоне белого снега силуэт, контур мужской фигуры. Он казался таким же неуловимым, как мелькающая тень, таким же неживым, как здания, заставлявшие Сивиллу чувствовать себя карликом. Хотя этот мужчина, несомненно, мог бы сообщить ей, где она находится, обратиться к нему она не могла. Кроме того, она опасалась, что он неправильно поймет ее намерения. Она просто дала ему пройти мимо и удалиться в то, что выглядело как ночь, поспешить в мир, находящийся вне этих складов, вне ее молений.

Для Сивиллы, похоже, не было выхода, как, впрочем, и входа. Эти нагромождения зданий, находившиеся вне ее, в то же время тесно переплетались с ее внутренними страхами. Она чувствовала себя пойманной, запертой, попавшей в ловушку — ни туда ни сюда.

Неужели спасения нет? Ни такси, ни автобуса? Ничего, что могло бы доставить ее куда-нибудь, куда угодно, лишь бы подальше от этого непонятного места? Несмотря на то что перед посадкой на городской автобус в Нью-Йорке, где Сивилла жила теперь, ее всегда охватывало какое-то неопределенное тревожное чувство, сейчас она с готовностью рискнула бы поехать на автобусе. Впрочем, вопрос был чисто академическим, поскольку никаких автобусов здесь не было. Здесь не было ничего.

Ею завладела мысль о телефонной будке. Если бы она смогла отыскать будку, то удалось бы не только выяснить, где она находится, но и позвонить Тедди Элинор Ривз — соседке по комнате, которая наверняка уже беспокоится за нее. Потом Сивилла припомнила, что Тедди должна была уехать вместе с семьей в отпуск в Оклахому вскоре после того, как сама она отправилась в лабораторию.

По иронии судьбы Тедди настаивала на том, чтобы Сивилла, выходя на улицу, надела пальто потеплей. Она не послушалась, потому что это был один из тех дней, когда она была не в состоянии кого-нибудь слушаться. Весь этот день, а особенно после того, как стало холодать, она ощущала странную ошеломленность, какое-то непонятное возбуждение, не позволявшее ей задержаться в квартире даже на несколько минут, необходимых для переодевания.

Кроме того, Сивилла хотела бы позвонить доктору Корнелии Б. Уилбур. Если прошло уже достаточно много времени, доктор тоже начнет волноваться за нее. Может быть, Сивилла пропустила час своего визита к доктору? А может быть, к настоящему времени она пропустила уже множество часов?

Слова «настоящее время» волновали. Их смысл ускользал, поскольку было непонятно, сколько времени прошло с тех пор, как она стояла в ожидании лифта. Возможно, она поняла бы это, если бы могла припомнить, догадаться, что привело ее сюда. Пока этого не произойдет, покоя для нее не будет.

Телефон казался наиболее вероятным средством связи с реальностью, хотя найти его было все равно что найти мираж. Но так или иначе необходимо отыскать его, нужно продолжать двигаться до тех пор, пока не удастся сделать это. Сивилла чувствовала, что у нее уже нет сил, и в то же время понимала, что не решится остановиться. Ноги у нее совсем онемели от холода. Хорошо зная зимы на Среднем Западе, она боялась, что, прекратив двигаться, замерзнет и погибнет.

Заставляя себя идти вперед, Сивилла прислушивалась к звукам в поисках хоть каких-нибудь признаков жизни, но слышала лишь завывания ветра. Квартал за кварталом вдоль безжизненных обледеневших улиц — и ни единого знака с названием улицы. Надежда на телефон становилась все более иллюзорной.

Чтобы успокоиться хотя бы ненадолго, Сивилла остановилась под уличным фонарем. При его тусклом свете она раскрыла сумочку и изучила ее содержимое. Карточка социального страхования, карточка Голубого Креста, водительские права, читательский билет библиотеки Колумбийского университета — каждый предмет был узнаваем и добавлял уверенности.

В кошельке, в котором было пятьдесят долларов с мелочью, когда она выходила из квартиры, осталось всего тридцать семь долларов сорок два цента. До лаборатории она шла пешком и при этом ничего не покупала. Может быть, на разницу в суммах она как раз и добралась сюда? Стояла, ждала лифта — и оказалась здесь. Ничего больше она не могла вспомнить.

Ключ от квартиры спокойненько лежал в соответствующем кармашке сумочки. А вот большого ключа с красновато-коричневой биркой Сивилла никогда в жизни не видела. Вертя его в закоченевших пальцах, она не отрываясь глядела на него, читая и перечитывая надпись, нанесенную позолоченными буквами: «№ 1113».

Как этот ключ очутился в ее сумочке? Откуда он появился? Очевидно, это ключ от номера в отеле, но, в отличие от большинства подобных ключей, он не имел надписи с названием или адресом отеля и не позволял определить, что же это за город.

Может быть, это все-таки кошмар? Нет, ключ был осязаемым, бирка — солидной, уличный фонарь — реальным, как и безобразные здания, следящие за ней с злобной насмешкой. Реальным был и снег, липший к ее пальто и к ногам. А ноги двигались; вопреки всем ее страхам, ноги не отмерзли. Когда Сивилла поспешила дальше, понимая, что у нее нет цели, она осознала черный юмор этого бессмысленного передвижения. И все-таки она шла вперед — из никуда в никуда, пытаясь преодолеть растущую панику.

Ключ к номеру 1113 был силой, гнавшей ее вперед, мотором, который раскручивал маховик ее паники. Но внезапно тот же самый ключ стал средством успокоения. Он отпирал некую дверь — дверь номера в отеле, ведущую в убежище от холода, в настоящий рай. Там Сивилла, по крайней мере, могла бы согреться, достать какой-нибудь еды и отдохнуть.

Продолжая быстро идти вперед, поглядывая на каждом перекрестке по сторонам в поисках приближающегося автомобиля, Сивилла начала сердиться на себя за то, что без должной решительности ищет такси или автобус. Хотя она позволила поймать себя в ловушку, так или иначе она найдет отель, которому принадлежит ключ. Есть ведь и другой мир кроме этих складов.

Затем ее охватила новая волна страха. А вдруг она подобрала ключ на улице? У нее в памяти этого не сохранилось, но она вообще мало что помнит. А что, если когда-то в прошлом она жила в этом номере несколько дней, недель, даже месяцев или лет, а потом ее выгнали за то, что она не могла оплатить счет? В обоих случаях номер сейчас принадлежит кому-то другому. Может быть, ключ лучше выбросить? Избавиться от возможной улики?

Нет. Не было никакого ключа, никакого номера, никакого убежища и укрытия, никакого другого мира — лишь это чуждое женщине место, где за снежной завесой проскальзывали ирреальные силуэты мужчин, пробуждая заново черно-белые образы, которые всегда пугали Сивиллу.

Эти длинные узкие улицы были бесконечны. Ни в одном из окон не мелькало даже лучика света. Эти зарешеченные окна — как она их боялась! — вторили старым страхам, сопровождавшим ее везде, куда бы она ни приезжала. А теперь следовавшим за ней по этому нереальному городу.

Неожиданно где-то мелькнул свет. Бензозаправочная станция. Это означает, как минимум, наличие телефона и телефонной книги, по которой можно определить название города.

Если верить телефонной книге, Сивилла находилась в Филадельфии, городе, который она посещала не раз. Но никогда во время этих посещений она не попадала в данный район.

Телефонная будка манила к себе, приглашала зайти в нее. Но когда, воспользовавшись приглашением этого похожего на клетку сооружения, Сивилла ступила внутрь, приглашение обернулось издевательством. Намереваясь позвонить домой доктору Уилбур, она бросила в щель монетку, чтобы заказать междугородный звонок, но услышала в трубке только металлическую пустоту. Телефон не работал.

Сивилла подошла к дежурному по станции и спросила, нельзя ли воспользоваться его личным телефоном. «Извините, леди», — ответил он и захлопнул дверь прямо у нее перед носом. Все, что ей оставалось, это смотреть на его удаляющуюся спину в белом халате.

Она понимала, что его напугал ее страх. Но контакт с человеческим существом позволил ей решиться сделать звонок из отеля под названием «Бродвуд», в котором она всегда останавливалась, посещая Филадельфию.

Мысль об этом отеле и осознание того, что она находится в хорошо знакомом городе, сняли часть страхов. Сивилла сходила в туалет и отогрела кисти рук под струей горячей воды. Вновь выйдя на улицу, она впервые заметила реку Делавэр и на другом ее берегу — город Камден. И то и другое находилось там все это время.

Делавэр она знала. Как-то раз она делала акварельный набросок реки, а возле нее сидела Капри. Внимательно наблюдая за всеми движениями кисти, кошка время от времени шлепала лапой по ручке кисти, словно желая напомнить Сивилле о своем присутствии.

Стали появляться знаки с названиями улиц. Франт-стрит. Кэллоухилл-стрит. Спринг-гарденс. На Франт-стрит, между Кэллоухилл и Спринг-гарденс, показался надземный путепровод. Подойдя к углу улицы, Сивилла заметила свет фар городского автобуса.

— Подождите, подождите! — в отчаянии закричала она.

Краснолицый водитель притормозил.

И вот Сивилла упала на заднее сиденье автобуса, остро ощущая боль в руках и ногах. Она была готова отправиться в любое место, куда отвезет ее автобус, куда угодно, в бесконечный мир — куда-нибудь.

А почему остальные пассажиры — трое мужчин и женщина в шляпе из бобрового меха — оказались в такую ночь вне дома? Да и ночь ли сейчас? Этот сводящий с ума, ни на что не похожий серый цвет низко нависающего неба не давал возможности определить, ночь сейчас или утро. Даты Сивилла тоже не знала. Если бы она начала расспрашивать других пассажиров, они сочли бы ее попросту дурой!

Загадочный ключ в ее сумочке, тоже хранивший свои тайны, вновь захватил ее мысли. Ключ из отеля «Бродвуд»? Этого она не знала, как не знала и того, продвигается ли в направлении отеля. Впрочем, она легко сможет добраться туда из любого знакомого пункта, до которого довезет ее автобус. Желая уточнить это, Сивилла прошла к водителю и спросила:

— Вы проедете где-нибудь поблизости от «Бродвуда»?

— В трех кварталах от него, — ответил он. — Я вам подскажу.

Через покрытое изморозью окно автобуса Сивилла сумела разглядеть бульвар Бенджамина Франклина, Логановскую публичную библиотеку, Институт Франклина и Фермонт-парк. Она с волнением вспомнила два гранитных мемориала в этом парке. На одном, с барельефом, изображавшим солдат, виднелась надпись: «Одна страна, одна Конституция. Давая свободу рабам, мы обеспечиваем собственную свободу». Этот мемориал она рисовала. Нужно сосредоточиться на чем-нибудь. На чем угодно, кроме ключа. «Кроме моей жизни, кроме моей жизни, кроме моей жизни», — кажется, так говорит Гамлет?

— Вам выходить, — окликнул ее водитель.

Она снова стояла на твердой почве. То есть мостовые и тротуары оставались по-прежнему скользкими; твердым было ее знание окрестностей: Академия изящных искусств на углу Брод-стрит и Черри-стрит, Хэнменская больница, а там — самая настоящая реальность, золоченый шпиль отеля «Бродвуд».

И вот наконец Сивилла оказалась перед красным кирпичным шестнадцатиэтажным зданием с ромбовидными узорами до уровня четвертого этажа и белым нависающим карнизом. Через улицу напротив расположена католическая школа для мальчиков и старинное здание, в котором размещается «Филадельфия морнинг рекорд». Рядом с «Бродвудом» находится станция метро. Кто-то говорил Сивилле, что метро здесь существует с 1927 года. А сам «Бродвуд» построил в 1923 году Элкс. В том же году родилась и она. Забавно.

Сердясь на себя за то, что она болтается перед отелем, в то время как давно могла бы находиться внутри, Сивилла наконец приняла судьбоносное решение — войти. Ей казалось, что подняться по этим трем ступенькам к тяжелым стеклянным входным дверям отеля не проще, чем забраться на Эверест. Это был подъем в неизвестность.

В главном холле она взглянула на стилизованные под факелы лампы, свисавшие с потолка, изучила знакомые прожилки мрамора, желтые, черные и белые паркетины пола. Хотя этот холл был знаком ей по предыдущим посещениям, сейчас она отмечала каждую его деталь так, словно была здесь впервые.

Нужно ли регистрироваться? Сивилла заколебалась. А может, отправиться прямо в номер 1113, предположив, что он свободен и в ее сумочке лежит ключ именно от этого номера? Она взбежала на пятнадцать ступенек вверх, в ротонду. Здесь она была в безопасности и от стойки регистрации и от лифта — Сциллы и Харибды ее ужасов.

Главной достопримечательностью ротонды было обрамленное мраморной плиткой окно с разноцветными стеклами, достигавшее в высоту двенадцати метров. Это и в самом деле красивое окно открывало вид на антресоли. На высоком потолке, украшенном золотыми листьями, виднелся лозунг: «Верность, справедливость, гордость, братская любовь — вот достоинства, высеченные на скрижалях любви и памяти. О недостатках же наших ближних мы пишем на песке».

Несколько мимолетных мгновений, пока Сивилла смотрела на потолок, она ощущала покой, вызванный его красотой. Но это ощущение прошло, когда она, медленно спускаясь по ступеням, возвращалась из ротонды в главный холл. Вновь ища спасения во внешних впечатлениях, она отметила, насколько изменилось это место с тех пор, как она была здесь в последний раз. Другими стали посыльные. Не видела она прежде и похожую на сову пышногрудую женщину за стойкой регистрации. И опять, вглядываясь во внутреннее окно с витражами, Сивилла пыталась заставить себя решить — регистрироваться ей или отправляться в номер 1113, к которому мог подойти необъяснимым образом оказавшийся у нее ключ. Так ничего и не решив, она поспешно вышла на Брод-стрит.

В киоске перед отелем она купила «Филадельфия бюллетин». Газета была датирована 7 января 1958 года. Словно не веря в это, Сивилла купила и «Филадельфия инкуайрер». Там стояла та же дата.

Седьмое января. Из химической лаборатории она выходила второго января. Пять потерянных дней. Страх неведения сменился еще большим страхом — страхом знания.

— Не подскажете, который час? — с деланной беззаботностью обратилась Сивилла к продавцу газет.

— Девять часов, — ответил он.

Девять часов вечера. Когда она ждала лифта в Колумбийском университете, было восемь сорок пять. Почти пять суток с точностью чуть ли не до часа.

Медленно, боязливо Сивилла вновь толкнула тяжелую стеклянную дверь отеля. Чувство паники, угрызения совести, самообвинения, возникшие при осознании того, что она потеряла пять дней, вынудили ее поспешить. Она не сразу поняла, что ее кто-то зовет. Это оказалась та самая похожая на сову пышная женщина за стойкой регистрации.

— Здравствуйте, можно вас? — говорила эта женщина, кивая своей большой головой в знак того, что она узнает Сивиллу. Брови ее выдавались вперед так, что казались жесткими кисточками над глазами совы — как с самого начала Сивилла и охарактеризовала ее.

— У вас найдется минутка? — взывала женщина. — Я хочу поговорить с вами.

Как под гипнозом, Сивилла подошла к стойке.

— Так вот, как только войдете в свой номер, — торжественно сказала женщина, — примите горячую ванну и выпейте горячего чаю. Я за вас так беспокоилась из-за этой метели, умоляла: «Не нужно выходить», а вы не захотели слушать. С такой погодой шутки плохи!

— Благодарю вас. Со мной все в порядке, — несколько натянуто ответила Сивилла.

Женщина улыбалась ей вслед, пока она шла к площадке лифтов.

Сивилла могла бы поклясться — поклясться, принеся присягу перед судом присяжных, — в том, что прошло около года с тех пор, как она останавливалась в отеле «Бродвуд». И перед тем же судом эта женщина-регистратор, не работавшая здесь в прошлом году, могла бы поклясться, тоже под присягой, что Сивилла находилась в этом отеле ранее седьмого января.

Открылась дверь одного из двух лифтов. Сивилла, встревоженная и глубоко озабоченная, вошла в кабину. Она была единственным пассажиром лифта.

— На одиннадцатый, пожалуйста, — попросила она.

— Были на улице в такую погодку? — спросил лифтер.

Она прошептала:

— Да.

— Одиннадцатый, — объявил он.

Двери лифта захлопнулись за Сивиллой, их металлическое клацанье отозвалось в ее позвоночнике, как те непонимающие взгляды в химической лаборатории. Между этими двумя лифтами времени не существовало. При этой мысли ощущение виновности усилилось.

А есть ли здесь номер 1113? Номера на дверях — 1105, 1107, 1111 — возвещали о вероятности номера 1113. И вот, вспыхивая, затухая и вновь вспыхивая, как неоновая реклама, появились цифры 1113!

Сивилла открыла сумочку, достала ключ, повертела его в дрожащей руке, глубоко вздохнула, вставила его в замочную скважину и выдернула обратно, боясь поверить, что ключ действительно подходит к этой двери.

Входить или нет?

Она вставила ключ в замочную скважину. Ключ подошел. Дверь распахнулась. Перед Сивиллой был номер 1113.

Никто ничего не сказал. Никто не шевельнулся, не подошел. Значило ли это, что здесь никого нет?

Сивилла всем телом вжалась в дверной косяк и, не переступая порога, стала шарить рукой по стене в поисках выключателя. Когда свет зажегся, он разогнал все ее страхи относительно того, что могло бы здесь оказаться. Войдя в номер и закрыв за собой дверь, она неподвижно застыла как завороженная.

Насколько ей было известно, она никогда не бывала в этом помещении. Но если это не ее номер, то где она спала со второго по седьмое января и откуда взялся ключ? Не могла же она все это время находиться на улице!

Значит, она сняла этот номер? Поведение женщины за стойкой внизу говорило о том, что так оно и есть.

Сивилла сняла мокрое пальто и повесила его на спинку кресла, сбросила с ног мокрые туфли и плюхнулась в зеленое кресло у окна. Она не знала, ее ли это комната, но после разговора с той женщиной перестала думать, что это чей-то чужой номер.

Некоторое время Сивилла рассеянно смотрела в окно на католическую школу для мальчиков и на здание, в котором размещалась «Филадельфия морнинг рекорд». Затем, не найдя успокоения в бездумном сидении, она потянулась за газетами, которые принесла с собой.

// — ФИЛАДЕЛЬФИЯ ИНКУАЙРЕР — //

// — ГОРОДСКОЕ ИЗДАНИЕ — //

// — НЕЗАВИСИМАЯ ГАЗЕТА ДЛЯ НАРОДА — //

«Мои глаза закрываются от усталости».

// — УТРЕННИЙ ВЫПУСК, — //

// — ВТОРНИК, 7 ЯНВАРЯ 1958 ГОДА — //

«Седьмое января. Седьмое января — это очевидный факт, ясно говорящий о том, что я потеряла пять дней».

// — РУССКИЕ УТВЕРЖДАЮТ, — //

// — ЧТО ЗАПУСТИЛИ ЧЕЛОВЕКА НА ВЫСОТУ 186 МИЛЬ — //

// — Гэвин говорит: «Управляемые ракеты стоят своих денег». — //

// — Конгресс 85-го созыва открывает сегодня вторую сессию — //

«Так много всего случилось за то время, пока меня не было в этом мире».

// — ЛЕТЧИК УДАЧНО ПРИЗЕМЛЯЕТСЯ С ПАРАШЮТОМ — //

// — ПОСЛЕ ГЕРОИЧЕСКОГО ПОЛЕТА — //

«Мой полет тоже был героическим. Эти улицы. Эти ступеньки. Так много улиц. Скорее все-таки не полет, а падение, поскольку я опять потеряла время, хотя считала, что со мной такого больше не случится».

// — ЗАНОСЫ АВТОМОБИЛЕЙ — //

// — СОЗДАЛИ ПРОБКИ НА ОБЛЕДЕНЕВШИХ ДОРОГАХ — //

// — ВЕЧЕРНИЙ ВЫПУСК — //

// — ФИЛАДЕЛЬФИЯ — //

// — ВТОРНИК, 7 ЯНВАРЯ 1958 ГОДА — //

«Оплатить счет. Выписаться. Выписаться, когда я не регистрировалась? И как я попала сюда без багажа?»

// — МЕТЕЛЬ, ВИДИМО, ПРОДЛИТСЯ ВСЮ НОЧЬ — //

«Всю ночь?»

Лучше остаться. Скомкав газету, Сивилла бросила ее в разукрашенную металлическую корзину для мусора и подошла к столу, чтобы позвонить в бюро обслуживания. Она заказала гороховый суп-пюре и стакан горячего молока. Ожидая, пока принесут еду, она решила позвонить доктору Уилбур. Слишком долго. Слишком долго она ждала, чтобы добраться до доктора.

Сивилла подняла трубку и начала диктовать телефонистке отеля номер доктора Уилбур. Внезапно ее внимание отвлекло нечто лежащее на комоде. Недоверчиво уставившись на этот предмет, она резко бросила трубку. Это была ее папка на молнии.

Рядом лежали ее перчатки, которые очень пригодились бы в метель, и красный шарф, что был надет на ней, когда она ждала лифта в Колумбийском университете.

Вся дрожа, Сивилла подошла к комоду и судорожно схватила папку. Расстегнув молнию, она обнаружила там те же самые записи по химии, которые она собрала со стола пять дней назад в лаборатории.

Кроме того, на углу комода лежало то, чего она сразу не заметила: чек на пижаму, приобретенную в местном магазине. Магазин этот находился далековато от «Бродвуда», но на метро можно было доехать от двери до двери. Пижама обошлась ей в шесть долларов девяносто восемь центов. Интересно, эти шесть девяносто восемь входят в ту сумму, на которую стал легче ее кошелек?

Пижама! Где же она? Сивилла осмотрела комод и шкафы — никакой пижамы.

Она обследовала ванную и сначала ничего не увидела, но потом на крючке за дверью нашла пижаму, висящую как акт обвинения.

Пижама была помятой, в ней спали. Неужели это она в ней спала? Яркая, крикливая пижама в оранжевую и зеленую полоску. Не ее стиль. Сивилла всегда выбирала спокойные тона, обычно различные оттенки синего. Пижаму, которую она обнаружила здесь, мог бы выбрать ребенок.

Сивилла вернулась в комнату. Колени у нее подгибались. Упреки, которые она адресовала самой себе, выяснив, что потеряла эти дни, внезапно усилились после того, как на комоде были обнаружены эти предметы. Папка таращилась на нее, красный шарф угрожал ей, а перчатки указывали на нее, как будто могли передвигаться сами собой.

Затем внимание Сивиллы привлек не замеченный ранее предмет, лежащий на прикроватном столике: карандашный рисунок с изображением одинокой женской фигуры возле обрыва, на фоне нависающей над ней горы, угрожающей раздавить ее, делающей ее крошечной. Рисунок был набросан на почтовой бумаге, принадлежащей отелю. Нарисованный в этой комнате, он, очевидно, был оставлен человеком, который это изображение создал. Кем?

Раздался стук в дверь, вошел официант и поставил на стол поднос с супом и молоком, которые она заказала.

— Не слишком-то вы сегодня проголодались, — сказал стройный гибкий официант.

Это звучало так, словно он сравнивал теперешний заказ с какими-то предыдущими заказами. Говорил он мягко, покровительственно, как будто хорошо знал Сивиллу. Однако она знала, что никогда не видела его прежде. Официант вышел.

Глядя на еду на подносе, Сивилла ощутила панику иного свойства, чем та, которую она испытала среди массивных неприглядных зданий в районе складов. Официант. Женщина-регистратор с пышным бюстом. Пижама. Карандашный рисунок женской фигурки возле обрыва. Все это было осмысленно — ужасно осмысленно. Паника, которую она испытала в районе складов из-за непонимания происходящего, была вытеснена паникой частичного понимания у газетного киоска. А теперь пытка частичного понимания утонула в бесконечно более сильном ужасе точного знания. Пижама и карандашный рисунок не оставляли сомнений.

Сивилла торопливо выпила молоко, отставила в сторону суп, поспешно надела туфли, все еще мокрое пальто, шарф и перчатки. Пижаму и квитанцию на нее она затолкала в папку. Она собиралась провести здесь ночь, но неожиданно, вопреки тому, что она знала о продолжающейся метели и о возможной в связи с этим задержке поездов, ее охватило чувство, что она должна вернуться в Нью-Йорк, чтобы избежать риска, который мог подстерегать ее здесь.

Сивилла Изабел Дорсетт поняла, что ей обязательно нужно вернуться в Нью-Йорк, пока она остается самой собой.

2. Внутренняя война

Поезда. Эти ночные драконы завораживали Сивиллу, пугали ее, вводили в состояние транса. В прошлом они обычно значили побег. Этот поезд, однако, увозил ее не от себя, а к себе. И она знала, что ей нужно вернуться в Нью-Йорк не из-за лабораторной по химии и не из-за других занятий, а из-за доктора Уилбур.

Сивилла пыталась представить себе, что произошло в ее отсутствие: пропуск регулярного ежедневного посещения доктора, предположительные попытки доктора искать ее, а самое главное — переживания доктора по поводу того, что могло случиться.

Потом Сивилла отбросила эти тревожные мысли. Спокойное настроение, охватившее ее, как только она села в поезд, было слишком приятно, чтобы портить его бесплодными предположениями, сожалениями и самообвинениями.

Вместо этого Сивилла Изабел Дорсетт стала вспоминать самую первую встречу с доктором Уилбур и события, связанные с этой встречей. Вырвавшийся на волю поток воспоминаний был таким мощным, что не прекратился до того момента, когда поезд остановился на вокзале Пенсильвания в Нью-Йорке.

В 1945 году Сивилле было двадцать два года. Тем летом, полностью поглощенная своими эмоциями, она жила в состоянии отчаяния вместе со своими родителями — Уиллардом и Генриеттой (Хэтти) Дорсетт. Кроме войны внешней Сивилла переживала и внутреннюю войну. Ее война была не войной нервов в обычном смысле этого слова, но своеобразной войной нервозности: нервные симптомы, угнетавшие ее с детства, настолько усилились во время учебы в Средне-Западном педагогическом колледже, где она специализировалась по живописи, что руководство колледжа в июне прошлого года отослало ее домой, заявив, что она сможет вернуться не ранее, чем какой-нибудь психиатр подтвердит ее полноценность. Гвен Апдайк, медсестра из колледжа, побоялась отпускать Сивиллу одну и проводила ее до дому. Но возвращение домой, которое перенесло девушку из невыносимой учебной обстановки в еще более невыносимую обстановку общения с родителями, чрезмерно заботливыми и в то же время лишенными сострадания, лишь отяготило ее симптомы. В августе 1945 года Сивилла усердно искала решение проблемы, ставшей ее пожизненной дилеммой, которую ни она, ни кто-либо иной не в состоянии были понять.

В таком состоянии ума Сивилла впервые посетила доктора Линна Томпсона Холла, лечившего ее мать. В тот раз больна была ее мать, у которой вздулся живот, и Сивилла пришла в приемную в качестве дочери пациентки. Однако во время разговора с доктором Холлом о матери Сивилла ощутила мимолетное желание услышать расспросы о себе. Ей нравился высокий, с мягким голосом доктор Холл, и она осознавала, что больше всего ей нравилось то, что он относится к ней как к разумному взрослому человеку. В то же время это осознание беспокоило ее. Возраст двадцать два года давал ей право считаться взрослой. Коэффициент интеллекта 170 в соответствии со стандартным психологическим тестом давал ей право считаться очень умной. Однако она никогда не ощущала себя разумным взрослым человеком в присутствии матери и даже отца. Она родилась, когда родителям было по сорок лет, и не помнила свою мать без седины. Сивилла предполагала, что речь идет о повторении истории Исаака и Иакова с той поправкой, что разрыв составлял не одно, а два поколения; к тому же она была единственным ребенком, и это объясняло тот факт, что в присутствии родителей она оставалась маленькой девочкой. Почему-то она так и не могла повзрослеть в их глазах.

Сивиллу тянуло к доктору Холлу. Во время первого визита ей хотелось услышать от него: «Что с вами случилось? Не могу ли я чем-то помочь?» Во время второго визита, тремя днями позже, это желание стало еще сильнее и навязчивей. Однако, сидя час за часом рядом с матерью в переполненной приемной (во время войны врачей не хватало), Сивилла теряла смелость. Она знала, что совершенно неразумно ожидать от доктора Холла расспросов о ее состоянии.

Наконец подошла очередь матери. И вот осмотр, во время которого Сивилла всегда присутствовала по настоянию матери, закончился. Когда Сивилла, мать и доктор выходили из смотровой, он отвел Сивиллу в сторону и сказал:

— Мне хотелось бы минутку поговорить с вами в кабинете, мисс Дорсетт.

Мать отправилась одеваться, а Сивилла пошла за доктором Холлом в его кабинет.

К удивлению Сивиллы, врач заговорил не о ее матери. Пристально глядя на Сивиллу из своего вращающегося кресла, доктор Холл прямо сказал ей:

— Мисс Дорсетт, вы бледны и худы. Вас что-нибудь беспокоит? — Он выждал немного и добавил: — Не мог бы я чем-то помочь вам?

Случилось в точности то, на что она надеялась, но это встревожило ее. Хотя Сивилла желала как раз этого, она растерялась, когда такая возможность подвернулась. Каким образом доктор Холл сумел проникнуть в ее мысли? Не может быть, чтобы он инстинктивно уловил ее невысказанные желания. То, что здешний народ считал его проницательным человеком и, вероятно, лучшим терапевтом штата Омаха, было недостаточным объяснением.

Внезапно осознав, что сейчас не время для размышлений, поскольку доктор Холл обратился к ней с вопросом и теперь ждет ответа, Сивилла медленно произнесла:

— Знаете, особых жалоб на физическое состояние у меня нет. — Ей отчаянно хотелось получить от него помощь, но, боясь сказать слишком многое, она только добавила: — Я просто нервная. Я так всего боялась в колледже, что меня отправили домой до тех пор, пока мне не станет лучше.

Доктор Холл внимательно слушал, и Сивилла понимала, что он действительно хочет помочь ей. В то же время из-за ее излишнего стремления держаться в тени, из-за твердой убежденности в том, что она ничего собой не представляет, ей были непонятны его побуждения.

— Так, значит, вы сейчас не учитесь? — спросил доктор. — Чем же вы занимаетесь?

— Преподаю в младших классах школы, — ответила она.

Хотя у нее не было диплома, устроиться удалось без труда из-за нехватки учителей во время войны.

— Понятно, — сказал доктор Холл. — А эта нервозность, о которой вы говорите… В какой форме она выражается?

Вопрос привел ее в ужас. И в самом деле, в какой форме? Как раз об этом ей не хотелось говорить. Не важно, насколько сильно хочет помочь ей доктор Холл, не важно, насколько сильно ей хочется получить от него помощь, но рассказать ему об этом она не может. Информацией, которую он хотел бы получить, она никогда не делилась с другими.

Речь шла о какой-то зловещей силе, которая подчинила себе всю ее жизнь, сделала ее непохожей на других людей, однако оставалась безымянной даже для нее самой.

Сивилла сказала лишь:

— Я думаю, что мне нужен психиатр.

Это, по ее мнению, было честным выходом из ситуации, но она напряженно вглядывалась в лицо доктора Холла, чтобы понять, как он это воспримет. Он не выказал удивления и, похоже, не вынес никакого суждения.

— Я подберу вам психиатра, — сказал он деловито, — и сообщу, в какое время вам нужно прийти с матерью во вторник.

— Хорошо. Спасибо, доктор, — ответила Сивилла.

Краткая сухая фраза формальной благодарности прозвучала глухо. Сивилла понимала, что эти слова не способны передать и крошечной доли охвативших ее чувств. Ей нужно было посетить психиатра не только для того, чтобы избавиться от нервозности (если от нее действительно можно было избавиться), — от помощи психиатра зависела сама возможность вернуться к учебе в колледже. Сивилле отчаянно хотелось продолжить учебу. И она знала, что есть один-единственный способ сделать это.

Родителям Сивилла ничего не сказала, но во вторник в присутствии ее матери доктор Холл сообщил:

— Доктор Уилбур ожидает вас десятого августа в два часа пополудни. Ей особенно хорошо удается работа с молодыми.

Сивилла почувствовала, как ее сердце подскочило и упало. Радость по поводу возможности посетить психиатра была омрачена местоимением «ей». Женщина? Она правильно расслышала? Все врачи, с которыми она до сих пор сталкивалась, были мужчинами.

— Да, — продолжал доктор Холл, — доктор Уилбур очень много и успешно работала с пациентами, которых я посылал к ней.

Сивилла почти не слышала его, поскольку импульс ужаса при мысли о том, что в ее сознании будет копаться женщина-психиатр, почти заглушил его слова. Затем вдруг ее страх поубавился. У нее сложились теплые взаимоотношения с мисс Апдайк, медсестрой из колледжа, зато общение с мужчиной-невропатологом из клиники Майо закончилось провалом. Этот невропатолог закрыл ее историю болезни после первого же визита, заявив отцу, что если она продолжит писать стихи, то все будет в порядке.

Доктор Холл слегка наклонился, положил руку на плечо ее матери и твердо сказал:

— А вы, матушка, с нею не пойдете.

Сивилла была поражена и даже шокирована тоном, которым доктор обращался к ее матери, и внешним отсутствием протеста с ее стороны. Для Сивиллы было само собой разумеющимся, что мать везде сопровождала ее, а она сопровождала мать. Ни разу Сивилла не смогла изменить такое положение вещей, хотя и пыталась сделать это. Постоянное присутствие матери в ее жизни превратилось в нечто вроде закона природы, став столь же неизбежным, как восход и заход солнца. Одной-единственной фразой доктор Холл опроверг законы природы.

Было в этой фразе и нечто иное, не поддававшееся пониманию. Никто — ни родственники, ни друзья, ни даже отец Сивиллы и уж конечно не сама Сивилла — никогда не указывали матери, что она должна делать. Ее мать, объявившая себя «великой Хэтти Дорсетт», была возвышающейся над всем, несгибаемой, непобедимой фигурой. Она не исполняла приказы — она отдавала их.

Выходя из кабинета с матерью, Сивилла страстно желала — иррационально, наверное, но тем не менее всей душой, — чтобы у женщины-психиатра, с которой ей предстояло встретиться, не были седые волосы.

Ровно в два часа пополудни десятого августа Сивилла вошла в офис доктора Корнелии Б. Уилбур на шестом этаже здания «Омаха медикал артс», и волосы у врача были не седыми. Они были рыжими, а сама доктор оказалась молодой женщиной, старше Сивиллы не более чем на десять лет. Глаза ее казались добрыми — несомненно, безусловно добрыми.

Тем не менее в Сивилле продолжали бороться те же самые противоречивые чувства, которые она переживала в кабинете доктора Холла: чувство облегчения от того, что она начнет наконец заниматься своей нервозностью, и в то же время страх перед тем, что сделать ничего не удастся, потому что состояние ее уникально и непоправимо.

Доктор Уилбур терпеливо слушала Сивиллу, которая в попытках замаскировать противоборство чувств без умолку болтала о своей ужасной нервозности и неуверенности в колледже, частенько вынуждавшей ее уходить из аудитории.

— Дела в колледже шли весьма плохо, — вспоминала Сивилла. — Мисс Апдайк, штатная медсестра, беспокоилась за меня. Потом их врач послал меня к невропатологу в клинику Майо. Я была у него только один раз, но он уверял, что все будет в порядке. А мне становилось все хуже. Они отослали меня домой и сказали, что не следует возвращаться, пока я не приведу себя в порядок.

Улыбка доктора успокаивала.

— Что ж, вот я и дома, — продолжала Сивилла. — Это ужасно, просто ужасно. Я постоянно нахожусь при родителях. Они ни на минуту не спускают с меня глаз. Они смотрят на меня с вытянутыми физиономиями. Я понимаю, им стыдно, что меня отослали домой из колледжа. Они возлагали большие надежды на меня и на мое образование. Но я рассчитываю вернуться, когда поправлюсь.

Доктор по-прежнему молчала, поэтому Сивилла продолжала говорить:

— Я единственный ребенок, — заметила она, — и родители очень хорошо относятся ко мне.

Доктор Уилбур, прикуривая, покивала головой.

— Они обо мне беспокоятся, — продолжала Сивилла. — Все обо мне беспокоятся: мои друзья, наш пастор — в общем, все. Я иллюстрирую проповедь пастора о Данииле и Откровении. Он говорит, а я в это время рисую зверя, о котором он рассказывает. Это действительно очень впечатляет. Я нахожусь на подмостках на высоте трех метров над полом. Я обычно рисую мелом на плотной бумаге свою интерпретацию того, о чем рассказывает пастор. Он дает мне заняться делом. Он…

— А как себя чувствуете вы? — прервала ее доктор Уилбур. — Вы все рассказываете мне о том, как к вам относятся другие. Но как вы-то сами себя чувствуете?

Последовало перечисление физических жалоб: Сивилла сообщила о своем плохом аппетите, о том, что она весит всего 36 килограммов, хотя росту в ней 162 сантиметра. Перечень включал также хронический синусит и слабое зрение, настолько слабое, что Сивилла выразилась об этом так:

— Иногда мне кажется, будто я смотрю сквозь какой-то туннель. — Сделав паузу, она добавила: — В общем, я чувствую себя нехорошо, но все мне говорят, что на самом деле я здорова. Еще с тех пор, как я была маленькой девочкой, мне плохо, но я не больна.

Доктору хотелось узнать, запоминает ли она сны? Нет, не запоминает. В детстве ей снились кошмары, но их содержания она тоже не помнит.

Когда доктор попыталась заставить ее рассказать о своих чувствах, Сивилла замкнулась. Однако доктор была настойчива. Наконец Сивилла сказала достаточно для того, чтобы услышать от доктора:

— Вам нужно будет походить ко мне. У вас есть трудности, с которыми можно справиться.

В этом доктор Уилбур была уверена. Но в то же время она понимала, что добиться контакта с Сивиллой будет нелегко. Она была такой наивной, неуклюжей, незрелой. Кроме того, она работала против себя, произнося множество слов и при этом ничего не рассказывая.

Самой Сивилле искренне хотелось бы вернуться сюда, но, стоя в приемной и расплачиваясь с секретаршей за визит, она осознала, что не сможет прийти в следующий раз, не переговорив предварительно со своими родителями. Тем не менее она чувствовала, что, если встречи с этим врачом продолжатся, ей станет лучше.

«Не слишком ли я разоткровенничалась с врачом?» — задумалась Сивилла, пока лифт стремительно переносил ее на первый этаж. Но она тут же уверила себя в том, что не рассказала ничего из того, что не собиралась рассказывать. Позже, выходя из здания в сияние августовского солнца, она поняла, что никогда не сможет открыть доктору Уилбур всего, что могла бы и должна была бы рассказать. Все, что она, Сивилла Изабел Дорсетт, знала — знала уже тогда.

3. Кушетка и змий

Второй визит Сивиллы к доктору Уилбур прошел гладко. Однако когда пациентка выходила из здания «Медикал артс», она вспомнила о том, что мать поджидает ее в универмаге «Брандейс» в соседнем квартале. Расстроенная тем, что не сумеет сопровождать дочь в кабинет врача, Хэтти Дорсетт довела ее до самого лифта в здании, где был расположен кабинет.

— Я буду ждать тебя в «Брандейс», — сказала Хэтти у дверей лифта приказным тоном, обычным для их вынужденных отношений взаимозависимости, от которых они обе не могли отказаться, даже если бы захотели, — а уж Хэтти наверняка этого не хотела. Теперь это стало своеобразной интерпретацией древнего: «Прилепися и стань одним с ним…»

Медленным шагом Сивилла покорно вошла в универмаг «Брандейс», где почти сразу же увидела стройную фигуру матери, ее гордо посаженную голову и седые волосы. И сразу последовало материнское:

— Что эта доктор говорит обо мне?

В вопросе прозвучали требовательные нотки.

— Она ничего не говорила, — ответила Сивилла.

— Ну тогда пойдем, — раздраженно бросила мать.

— Мне хотелось бы зайти в библиотеку, — возразила Сивилла.

— Ах, ну ладно, — согласилась мать. — Я и сама хотела взять какую-нибудь книгу.

В библиотеке на Харни-стрит Сивилла с матерью разошлись по разным отделам и встретились вновь у стола регистрации. Сивилла держала в руках «Серебряную нить» Сидни Ховард.

— Что это? — спросила мать.

— Какая-то пьеса, — ответила Сивилла. — Доктор Уилбур порекомендовала мне прочесть ее.

В этот вечер, пока Сивилла готовила ужин, а потом мыла посуду, мать сидела и читала «Серебряную нить». Закончив, она заметила:

— Не понимаю, для чего доктор Уилбур просила тебя читать это. Какое это имеет отношение к тебе?

Уиллард Дорсетт, помалкивавший, пока разговаривали жена и дочь, сам имел наготове несколько вопросов. Он неохотно, но согласился на курс лечения Сивиллы, поскольку после того, как ее отослали домой из колледжа, Уиллард сознавал: что-то делать придется. Сомневаясь в том, что решением проблемы станет психиатрия, он был готов испробовать и это. Но теперь он задумался над тем, правильным ли было принятое решение.

Лечение, начавшееся десятого августа и включавшее еженедельные визиты к врачу, продолжалось до середины осени 1945 года. Для всех троих членов семейства Дорсетт это было время ожиданий и тревог.

Всякий раз, когда Сивилла возвращалась после визита к доктору Уилбур, родители поджидали ее, как стервятники. «Что она говорила про нас? — спрашивали они вместе и по отдельности. — А что еще она говорила?» Они никогда не спрашивали: «Как ты себя чувствуешь?» или «Как у тебя идут дела?». Они не были способны даже на то, чего более всего желала от них Сивилла: просто помолчать. Лечение было достаточно болезненным само по себе, без этой постоянной инквизиции на дому.

— Вы сами себя принижаете, — сказала Сивилле ее доктор. — Вы себя низко оцениваете. Это неприятное чувство. Поэтому вы проецируете его на других и говорите: «Они меня не любят».

В другой раз она сказала:

— Вы талантливы и серьезны. Слишком серьезны. Вам нужно побольше общаться с людьми.

Еще одним мотивом было:

— Когда вы собираетесь взорваться?

Доктор Уилбур советовала:

— Уезжайте из дома. Отправляйтесь в Нью-Йорк или Чикаго, где вы сможете общаться с людьми, похожими на себя, — с людьми, увлеченными искусством. Уезжайте.

Сивилла хотела бы последовать этому совету. Обычная скованность, которую она ощущала дома, очень усилилась за время лечения.

Замечание доктора по поводу того, что Сивилле, к примеру, необходимо больше общаться с людьми, заставило мать просто задохнуться от гнева.

— Что ж, — надменно произнесла мать, когда Сивилла рассказала ей об этом, — а о чем толковала я все эти годы? Чем был плох мой диагноз? Почему бы не потратить деньги, которые мы платим за визиты, на то, чтобы я рассказала, что с тобой неладно?

Родители Сивиллы, разбирая сказанное доктором, критиковали заодно и самого врача. Она курила, а приличные женщины не курят — и если уж на то пошло, то приличные мужчины тоже. Она не ходила ни в какую церковь, не говоря уже об их церкви Истинной Веры. Короче говоря, они не доверяли доктору и прямо заявляли об этом. Беда была в том, что, привыкнув к безоговорочному послушанию дочери, они рассчитывали на него и сейчас. Ее мать, видевшая вещи в черно-белом цвете, попросту дезавуировала мнение доктора Уилбур. Никто, врач он или нет, не может, в соответствии с убеждениями Хэтти, быть прав хоть в чем-нибудь, если он совершает поступки, которых не одобряет Хэтти Дорсетт.

Отношение матери к доктору Уилбур не удивило Сивиллу, но отношение отца — да. Сивилла всегда считала его достаточно объективным для того, чтобы прислушаться к разумным доводам, согласиться с тем, что доктор Уилбур может быть хорошим врачом, даже если она не нравится ему лично. Однако Сивилла вскоре поняла, что отец не в силах побороть свое внутреннее сопротивление по отношению ко всему, что говорит или советует доктор Уилбур, потому что ее образ жизни отличается от его. Она принадлежала к другому миру и была обречена оставаться чужаком и для Уилларда Дорсетта, и для его жены.

— Доктору Уилбур на самом деле нет до тебя дела, — постоянно предупреждала Сивиллу мать. — Сейчас она внушает тебе одно. А когда добьется того, чего ей от тебя нужно, начнет внушать совсем другое. И помни, дорогуша, она сразу изменит к тебе отношение, если ты скажешь ей, что не любишь собственную мать.

Сивилле приходилось уверять мать в том, что она никогда не скажет такого доктору, поскольку это неправда.

— Я люблю тебя, мама, действительно люблю, — вновь и вновь повторяла Сивилла.

Ситуация в целом была ужасной. Сивилле отчаянно хотелось вылечиться, и эти домашние сцены уж никак не помогали ей, но выхода не было. Если ее рассказы приводили к скандалам, то к тому же самому приводило и ее молчание. Если Сивилла ни о чем не рассказывала, ее обвиняли в том, что у нее скверный характер. И хотя подобные укоры не раз звучали и прежде, теперь родители стали утверждать, что ответственность за ее настроение несет доктор Уилбур.

— Она сведет тебя с ума, — предупреждала ее мать, — а потом они упрячут тебя в сумасшедший дом, потому что именно так эти врачи и делают деньги.

В противоположность этому люди со стороны, знавшие о том, что Сивилла посещает врача, и не знавшие об этом, отмечали явное улучшение ее состояния. Однако когда кто-нибудь говорил об этом, мать ее фыркала, а отец слушал вполуха. Сивилла предполагала, что он, возможно, понял бы ситуацию, если бы жена не промыла ему мозги своим постоянным: «Ей лучше, потому что она взрослеет. У всех появляется больше ума в голове, когда они становятся постарше и начинают немного разбираться в вещах». Сивилле было двадцать два года, но мать говорила об этом периоде ее жизни не как о периоде взрослости, а как о начале созревания.

Во всяком случае, промывание мозгов не действовало на саму Сивиллу. С начала проведения еженедельных одночасовых сеансов с доктором в Омахе прошло уже почти два месяца, и Сивилла все больше и больше убеждалась в том, что доктор Уилбур способна помочь ей. Но для себя самой она все еще оставалась загадкой.

Сивилла не рассказала доктору о том, что озадачивало и мучило ее, — о каких-то ужасных, не имеющих названия процессах, происходивших со временем и памятью. К примеру, в конце лета и начале осени были случаи, когда Сивилла отправлялась в кабинет доктора и потом не могла ясно припомнить, что там происходило. Иногда она помнила, как входила в лифт, но не в кабинет. Иногда она помнила, как входила в кабинет, но не помнила, как покидала его. Порой Сивилла не могла сообщить родителям, что именно сказала доктор о них или о чем-либо еще. Сивилла вообще не была уверена, посещала ли в этот день доктора.

Один случай стал для нее особенно памятным. Какой-то парадокс или шутка: воспоминание о том, чего ты не помнишь.

Сивилла услышала себя, произносящую:

— Не настолько плохо, как обычно.

— Откуда вы знаете? — спросила доктор.

— Сейчас я должна была бы выходить в холл или что-то в этом роде, — ответила Сивилла.

— Ну да, — сказала доктор, — вы чуть не выпрыгнули из окна. Вы вскочили с кресла и бросились к окну. Я не могла удержать вас.

Сивилла не помнила, чтобы делала что-либо подобное, но спорить не стала. Всю жизнь люди говорили ей, что она сделала нечто, чего на самом деле она не делала. Пусть так будет и в кабинете доктора Уилбур — как всегда.

— На самом деле я не очень испугалась, — пояснила доктор. — Из этих окон не выпрыгнешь. В них стоит стекло особого рода. Небьющееся, знаете ли. — И затем доктор Уилбур произнесла уже серьезней: — У вас было что-то вроде небольшого припадка. Это не эпилепсия; это был припадок психического характера.

Психического? Доктор уже говорила, что Сивилла нервозна. Это все старое — ничего нового. Новым, однако, было то, что врач, судя по всему, не осуждала ее. Сивилла сама всегда осуждала себя, когда с ней случались такие вещи. Никто, кроме нее, не знал о них, но она была уверена, что всякий, узнавший о подобном, посчитал бы ее виновной в неприличном поведении.

К тому же доктор Уилбур не находила ее состояние безнадежным, чего сама Сивилла частенько боялась. На ближайшее будущее доктор предложила ей на выбор: продолжать преподавать в младших классах еще год; вернуться в колледж; и наконец, пройти интенсивный курс лечения в Мемориальной больнице Кларксона, где ее врач с коллегой руководили психиатрическим отделением.

Сивилла выбрала больницу. Но когда она рассказала об этом родителям, они расстроились, даже ужаснулись. Для них госпитализация означала только одно: их дочь безумна.

— Это не имеет ничего общего с безумием, — пыталась объяснить Сивилла. — Доктор Уилбур говорит, что это не имеет с ним ничего общего.

— Значит, это имеет что-то общее с дьяволом, — зловеще прокомментировал отец.

— Кларксон, Парксон, парк сын, парк дочь, — забормотала мать.

Несмотря на то что больница казалась прямой дорогой в ад, Уиллард Дорсетт согласился переговорить с доктором Уилбур, решив встретиться с ней не в ее приемной в «Медикал артс», а в самом «Кларксоне».

Хэтти и Сивилла ждали его в автомобиле возле больницы: мать — кусая ногти, дочь — сжимая зубы. А там, внутри, доктор Уилбур сумела развеять опасения Уилларда Дорсетта относительно того, что его дочь будет связана и заперта, что ей сделают лоботомию, что ей станет хуже из-за контакта с другими пациентами, находящимися в более тяжелом состоянии, и что после некоторого улучшения ее состояния и возвращения домой наступит рецидив и она опять вернется в больницу. Госпитализация представлялась ему бесконечно повторяющимся циклом: туда-сюда, туда-сюда…

Рассеялся и самый глубокий страх ее отца — страх перед тем, что его дочери будут давать наркотики.

— Нет, — уверила его доктор Уилбур, — мы не станем делать это.

Наконец, хотя Уиллард Дорсетт по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке в связи с тем, что его дочь должна пройти курс психиатрического лечения, он все же дал согласие на ее госпитализацию в «Кларксоне».

Как полагала доктор Уилбур, «Кларксон» был всего лишь временной мерой. Она чувствовала, что Сивилла крайне нуждается в психоанализе.

— Вы из тех людей, которым следует пройти психоанализ, — сказала она своей пациентке. — Я бы хотела сама заняться этим, но я пока еще не аналитик. Вообще говоря, вскоре я уезжаю из Омахи, чтобы пройти курсы психоанализа. Рекомендую вам, выйдя из «Кларксона», отправиться в Чикаго для проведения психоанализа.

Перспектива взволновала Сивиллу. Чикаго означало не только приближение к источнику правды о себе, но и возможность покинуть дом. Однако психоанализ стал настоящей проблемой для Уилларда и Хэтти Дорсетт. Они согласились на лечение у психиатра, даже на госпитализацию, но психоанализ — совсем другое дело.

Кушетка и Змий. Родители боялись, что загадочный мир кушетки психоаналитика может оказаться антитезой их глубочайшим религиозным убеждениям, что он способен даже исключить Господа из картины мироздания. Их религия, в которой отец Сивиллы воспитывался с рождения и к которой ее мать, принадлежавшая когда-то к методистской церкви, примкнула после заключения брака, учила, что всякий индивидуум имеет право выбора между Богом и дьяволом, между Богом и Люцифером из Пророчеств, между Богом и Змием из Писания. Дьявол, учила их религия, может получить контроль над судьбой индивидуума лишь в том случае, если этот индивидуум добровольно передаст ему контроль. Всякий человек — верили Дорсетты — имеет возможность выбирать между Богом и дьяволом; Бог, взяв на себя полную ответственность за действия тех, кто избрал его, может привести всех, сделавших правильный выбор, в рай. А выбравшие дьявола отправятся в противоположном направлении.

Боясь предать свою дочь, а через нее и себя, в руки дьявола, Уиллард Дорсетт не мог дать Сивилле окончательного согласия, когда она стала умолять его разрешить ей отправиться в Чикаго для проведения курса психоанализа.

— Я не знаю, — сказал он. — Я должен обсудить это с пастором Уэбером.

Пастор, решительный по натуре человек, разделял сомнения Уилларда Дорсетта относительно пользы психоанализа. Эти двое мужчин были очень близки, и под впечатлением от талантов Дорсетта как подрядчика пастор нанял его для постройки церквей их вероисповедания. К тому моменту, как они обсудили строящуюся церковь, надзор за которой осуществлял Дорсетт, пастор так и не пришел к окончательному решению.

— Не знаю, брат Дорсетт. Просто не знаю, — повторил он несколько раз.

После паузы Дорсетт высказался сам:

— Мне было бы спокойней, если бы этот чикагский психоаналитик был нашей веры. Боюсь, что врач не нашей веры будет пользоваться наркотиками, гипнозом и другими методами, которые я осуждаю.

Меряя шагами помещение церкви, пастор погрузился в размышления. Наконец он заговорил:

— Вам придется решать это самостоятельно, брат Дорсетт. Хотелось бы мне помочь вам, но я действительно не знаю, что посоветовать.

Дорсетт тоже несколько раз прошелся туда и обратно. Затем он сказал с дрожью в голосе:

— Если Господь не является частью этой терапии, они ответят мне за то, что втянули меня в эту затею.

— Да, — подхватил пастор, — это все равно что впрячь миссурийского мула в новую тележку. Для начала нужно надеть ему на глаза шоры. — После долгой паузы он добавил: — Я верю в свободу мысли, совести и убеждений. Брат Дорсетт, вы знаете, что я могу быть очень убедительным, даже непреклонным. Но единственная форма убеждения, которую я использовал в жизни, — это простой разговор с людьми. Никогда я не прибегал к силе. И я не вполне уверен в том, что психоанализ не включает в себя использование силы. Но я не буду противиться тому, чтобы Сивилла отправилась в Чикаго. Принимать решение не мне, а вам с ней.

Уиллард Дорсетт пересказал Сивилле свой разговор с пастором и, решив, что нет более эффективной защиты от страхов, чем перекладывание их на чужие плечи, предоставил все решать ей.

— Я все равно хочу поехать в Чикаго, — прозвучал ясный и твердый ответ.

В церкви Сивилла поговорила с пастором. Она смотрела на его черный костюм и вглядывалась в его проницательные темные глаза. Это было исследование тьмы, зримых символов страхов, которые нашли свое выражение. Почувствовав ее взгляд, пастор мягко сказал:

— Мы с вашим отцом всего лишь выражаем нашу точку зрения. Мы обязаны признать, что существуют и другие точки зрения. Если вы действительно хотите этого, мы не должны вам мешать.

Решение Сивиллы осталось неизменным. Ожидая свободного места в «Кларксоне» и сообщения из Чикаго, она видела свое ближайшее будущее как постепенное наступление на этот ужас, завладевший ее жизнью. Было так утешительно предпринять первые активные действия после долгих лет колебаний и проволочек как с ее стороны, так и со стороны ее родителей. Сивилла чувствовала, что должна наконец проявить решимость, на которую ранее не была способна.

Но внезапно все изменилось. Предлогом, хотя и не причиной, стала пневмония, которую она подхватила вместе с ангиной. Голова у Сивиллы болела ужасно, глотать было больно. Она пыталась выбраться из постели, чтобы позвонить доктору Уилбур и отменить сеанс, назначенный на шестое октября, но головокружение и слабость победили. Сивилла попросила мать позвонить доктору Уилбур.

Она слышала, как Хэтти Дорсетт называет телефонистке номер доктора Уилбур, представляется секретарше, а потом разговаривает с самим врачом.

— Да, это миссис Дорсетт, мать Сивиллы, — говорила в трубку Хэтти. — Сивилла больна и не может явиться к вам шестого октября. Да, похоже, сейчас у каждого второго ангина, но у нее, помимо того, еще и пневмония. Во всяком случае, она поручила мне позвонить вам. Спасибо.

Мать резко повесила трубку.

— Что сказала доктор? — спросила Сивилла. — Что она сказала?

— Она ничего не сказала, — ответила мать.

— Ничего о следующем сеансе? Ничего о больнице?

— Ничего.

Поезд уже добрался до Трентона, а Сивилла все продолжала вспоминать. Эхо голоса ее матери не умолкало. Сказанное тогда в Омахе она, казалось, произносила и сейчас. Слова ее, слышимые настолько отчетливо, как будто она сидела рядом с Сивиллой, звенели той же старой какофонией. Поезд приближался к Нью-Йорку, а воспоминания всплывали вновь и вновь, подталкиваемые, как полагала Сивилла, своей собственной логикой. Все это начал врач, к которому она возвращалась.

Узнав, что доктор Уилбур ничего не сказала по поводу следующего сеанса, Сивилла быстро избавилась от чувства разочарования, уверив себя в том, что доктор, по-видимому, предполагает, что пациентка сама позвонит, когда ей станет лучше. Однако когда она полностью поправилась и позвонила, ей сказали, что доктор Уилбур насовсем покинула Омаху. Естественно, Сивилла почувствовала себя отверженной.

После всех этих жарких домашних битв, после всех страданий из-за необходимости убедить родителей позволить ей начать курс лечения, а затем госпитализироваться в «Кларксон» дорога к выздоровлению оказалась перекрыта. Такого удара не выдержали бы даже храбрейшие из тех, кто эмоционально раним.

Сивилла отошла от телефона и бессильно опустилась на кровать. Она представила, как мать будет ругаться и как отец молча будет выражать недовольство. Она думала о докторе Уилбур и о том, как загадочно и непостижимо то, что она покинула город без всякой прощальной беседы, даже не бросив в сторону Сивиллы мимолетного взгляда. Может быть, она чем-то обидела доктора? Может быть, доктор решила, что Сивилла вовсе не была больна и потому умышленно прервала курс лечения? Конечно, этого тоже нельзя было исключить.

И что теперь? Письмо из Чикаго, в котором сообщалось, что время у психоаналитика расписано на два года вперед и что он не принимает новых пациентов, исключало психоанализ. Потеря доктора Уилбур исключала госпитализацию в «Кларксон» и продолжение лечения. В тишине своей комнаты Сивилле пришлось смириться с тем фактом, что ей каким-то образом придется справляться в одиночку. Она даже убедила себя в том, что с отъездом доктора Уилбур и с отменой планов на Чикаго она будет более свободна в своих поступках. А более всего ей хотелось вернуться в колледж.

Достаточно ли хорошо она себя чувствует? В этом Сивилла была не вполне уверена, но понимала, что курс лечения у доктора Уилбур может послужить средством для восстановления в колледже. В конце концов, она ведь посещала психиатра.

Она написала мисс Апдайк о своем желании вернуться, и мисс Апдайк пообещала ей использовать свое влияние для того, чтобы сделать это возвращение возможным. А пока Сивилла продолжала преподавать в младших классах школы и рисовала. Ее картина «Городские улицы» и карандашный рисунок были выставлены в художественной галерее Омахи. Но эта безымянная вещь продолжала преследовать ее. Когда наступал день, свободный от этого, Сивилла отмечала в своем дневнике, пользуясь эвфемизмом: «Сегодня все шло хорошо». В январе 1947 года она вернулась в кампус.

В течение первой недели мисс Апдайк постоянно интересовалась, как идут дела, и когда Сивилла сообщила ей, что теперь она способна просидеть все занятия без ощущения внутреннего беспокойства, заставлявшего ее раньше покидать класс, мисс Апдайк казалась очень довольной. «Она видит, — писала Сивилла в своем дневнике 7 января 1947 года, — что мне гораздо лучше». Восьмого января 1947 года Сивилла отметила в дневнике, имея в виду это безымянное нечто: «Я так горжусь, что могла вчера вот так поговорить с мисс Апдайк и остаться на уровне. Пока никаких отклонений. Единственное, чего я так давно желала. Бог наверняка услышал мои молитвы».

Это безымянное нечто, эти «отклонения», которые могли помешать ей держаться «на уровне», тем не менее не ушли на покой. Ее дневник — действительно надежный показатель присутствия или отсутствия «отклонений», поскольку Сивилла, владея ситуацией, всегда отмечала это соответствующей записью, так что пробелы в записях свидетельствуют о том, что даже в период, когда она считала себя «более или менее», далеко не все было в порядке. К примеру, отсутствует запись за девятое января — следующий день за вспышкой оптимизма. Часто за хорошими днями следовали дни плохие.

Хороших дней у Сивиллы оказалось достаточно много для того, чтобы завершить почти три года учебы, успешно начав второй семестр выпускного года. Но именно тогда, в 1948 году, незадолго до конца последнего семестра, Сивилле позвонил отец и вызвал ее в Канзас-Сити, где в то время жили родители. Мать ее умирала от рака селезенки и не желала, чтобы за ней ухаживал кто-нибудь, кроме Сивиллы. «Если твоя мамочка хочет именно этого, — сказал Уиллард Дорсетт дочери, — она это получит».

Сивилла не знала, чего ей ожидать по прибытии в Канзас-Сити. Старые страхи возобновились сами собой. Однако Хэтти Дорсетт никогда не была столь спокойной и уравновешенной, как тогда в Канзас-Сити. Парадоксально, но именно в этот кризисный период мать и дочь понимали друг друга лучше, чем когда-либо.

По иронии судьбы это спокойствие стало основой событий, начавшихся как самый заурядный вечер. Хэтти Дорсетт, относительно мало страдавшая от болей, сидела в большом красном кресле в гостиной дома Дорсеттов. Она читала «Домашний журнал для женщин» при свете маленькой настольной лампы. Сивилла внесла поднос с ужином. И тогда, вроде бы ни с того ни с сего, Хэтти Дорсетт заметила:

— Я никогда не делала этого.

— Чего не делала? — тихо спросила Сивилла, полагая, что мать сожалеет о чем-то, чего не сделала в прошлом, говорит о каких-то незаконченных делах, которые угнетают ее.

— Я никогда не звонила ей, — сказала Хэтти Дорсетт.

— Кому, мама?

— Я не звонила доктору Уилбур, — объяснила мать.

— Ты звонила, — поправила Сивилла. — Разве ты не помнишь? Я же слышала ваш разговор. Все до последнего словечка.

Хэтти Дорсетт спокойно ответила:

— Так вот, я держала палец на кнопке. Я не звонила. Я никогда ей не звонила.

Такая возможность ни разу не приходила Сивилле в голову. Нельзя было даже вообразить, что мать может столь решительно перекрыть ей путь к выздоровлению. Немыслимо было представить, что мать обрекла ее на неуверенность и сомнения по поводу врача, с которыми Сивилле пришлось жить с октября 1945 года — почти три года.

Маленькое озарение здесь, крошечное откровение там, пришедшие во время этого короткого, слишком короткого курса лечения, оказались достаточными для того, чтобы поддержать ее внутреннее равновесие и сделать возможным возвращение в колледж. Это безымянное нечто, которое доктор Уилбур уловила в тот день, когда ее пациентка бросилась к окну, продолжалось в Омахе, в колледже и в Канзас-Сити. И не кто иной, как ее мать, лелеявшая свою эксцентричную тайну, намеренно предопределила судьбу дочери, воспрепятствовав продолжению лечения.

Этот ужас, эта боль и горечь! Однако упреков не было. Никто никогда не критиковал Хэтти Дорсетт. Никто не изливал на нее гнев. Гнев есть грех.

Хэтти съела свой ужин. Сивилла отнесла поднос обратно в кухню. Ни мать, ни дочь больше не напоминали друг другу об этом звонке или о докторе Уилбур.

И все-таки откровение по поводу телефонного звонка полностью изменило отношение Сивиллы к своему бывшему врачу. Не зная о болезни Сивиллы, доктор, очевидно, попросту решила, что девушка уклонилась от лечения, не удосужившись даже сообщить о том, что больше не придет. Неудивительно, что доктор покинула Омаху, не позвонив ей. Не Сивилла Дорсетт, а доктор Корнелия Уилбур имела полное право чувствовать себя глубоко оскорбленной.

До известия об этом несостоявшемся звонке Сивилла умышленно отгоняла мысли о докторе Уилбур. Теперь фигура доктора вновь появилась в ее мыслях, и Сивилла ощутила неожиданный прилив надежды. К ней вернулась восхитительная мечта стать полностью здоровой, начав с того места, на котором они расстались с доктором Уилбур. Но на этот раз нельзя позволить вмешиваться Змию. Мечту придется отложить до тех пор, пока Сивилла не сможет самостоятельно оплатить лечение.

Из врачебного справочника Сивилла узнала, что доктор Уилбур теперь работает психоаналитиком в Нью-Йорке. Именно в Нью-Йорк Сивилла и решила отправиться.

Ни разу в течение этих шести лет — с 1948-го по 1954-й, — отделивших принятое решение от его выполнения, Сивилла никому ни словом не обмолвилась о своей мечте. Ее намерения стали еще одной вещью, которую следовало держать при себе.

В июле 1948 года Хэтти Дорсетт скончалась и была похоронена в Канзас-Сити. В течение следующих двух месяцев Сивилла хозяйствовала в доме отца, а в сентябре вернулась в колледж. В июне 1949 года она закончила колледж со степенью бакалавра, и понадобилось вмешательство одного из профессоров, чтобы убедить ее отца, пребывавшего вместе с пастором Уэбером в Денвере, штат Колорадо, посетить церемонию выпуска. В тринадцать часов того же дня Сивилла выехала вместе с отцом в Денвер.

Следующие несколько лет она жила у своего отца, преподавала в школе и подрабатывала, ведя занятия по трудотерапии. Строительные заботы Уилларда Дорсетта заставляли его постоянно переезжать, и дочь следовала за ним. Тем не менее к лету 1954 года она скопила достаточную сумму денег для того, чтобы отправиться в Нью-Йорк, получить степень магистра при Колумбийском университете и возобновить лечение у доктора Уилбур. Ее отец, который знал лишь о том, что дочь собирается завершать образование в Нью-Йорке, отвез ее туда.

Сивилла прибыла в Нью-Йорк в День труда (первый понедельник сентября), но выжидала до октября, прежде чем позвонить доктору Уилбур, опасаясь как того, что доктор отвергнет ее, так и того, что она примет ее.

Первое казалось вполне правдоподобным: уж очень бесцеремонным способом были прекращены посещения Сивиллы. Но более вероятной — и еще более обидной — была возможность того, что доктор вообще не сможет ее вспомнить. Этот воображаемый отказ усиливался тем фактом, что Сивилла, чувствовавшая вину за несправедливое обвинение доктора Уилбур в том, что та покинула Омаху, не позвонив ей, ловко превратила испытываемое чувство вины в дополнительное чувство отверженности.

Быть принятой — это страхи другого рода. Сивилла знала, что, если ее примут, ей придется рассказать доктору о том ощущении балансирования на грани, которое она переживала к концу трехлетнего периода пребывания в Детройте — последнем месте жительства перед приездом в Нью-Йорк. Пока она вела занятия, все вроде бы было в порядке, хотя случалось, что она не помнила о происходившем в классной комнате. Однако как только она покидала классную комнату (вспоминать об этом было слишком ужасно!), с ней случались странные и непонятные вещи. Здесь не было ничего нового. Они случались с тех пор, как ей исполнилось три с половиной года, и она полностью уверилась в их наличии в четырнадцать лет. Но в Детройте они стали не только более частыми, но и более опасными. Сивилла была больше не в силах нести ужасное бремя тайны, о которой не решалась рассказать, и не могла больше придумывать ответы для того, чтобы создавать видимость своей нормальности.

Люди, которых она никогда раньше не видела, настаивали на том, что они знакомы с ней. Она отправлялась на пикник, и у нее появлялось смутное ощущение того, что она уже была здесь прежде. В ее шкафу оказывалось платье, которого она не покупала. Она могла начать картину и, вернувшись в студию, обнаружить, что картина завершена кем-то другим — совершенно не в ее манере. Сон был кошмаром. Относительно сна вообще не было никакой уверенности. Часто Сивилле казалось, будто она проспала весь день и всю ночь. Также часто отсутствовала четкая линия, разделяющая время укладывания в постель вечером и пробуждения утром. Нередки были случаи, когда она вставала, так и не уснув, или, ложась спать, пробуждалась не на следующее утро, а в какое-то совсем нераспознаваемое время.

Если бы доктор Уилбур согласилась принять ее, всплыло бы и это, и многое другое. На сей раз — пообещала себе Сивилла, — страшно это или нет, но она должна обо всем рассказать доктору. Не сказать об этом было все равно что жаловаться врачу на головную боль, когда на самом деле у тебя рак.

Однако Сивилла, неуверенная в том, что сможет заставить себя рассказать обо всем, сознавая, что если она не расскажет, то лечение окажется совершенно бессмысленным, продолжала размышлять, правильным ли будет возобновить лечение. Перед тем как сделать решительный шаг, она колебалась шесть недель.

Здесь, в вагоне, краски прошлого блекли. Неожиданно самым важным стало настоящее, поскольку Сивилла поняла причину своего поспешного бегства из Филадельфии. Всякий раз, когда случался один из подобных инцидентов (а они случались с ней начиная с трех с половиной лет), все выглядело так, словно происходит впервые. Даже после того, как в четырнадцать лет Сивилла в принципе правильно оценила свою ситуацию, каждый раз она внушала себе, что начнет все с чистого листа и такое с нею больше никогда не случится. В Детройте эти эпизоды стали ошеломляюще многочисленными, и все-таки даже тогда Сивилла сумела заставить себя считать каждый из них последним.

Однако на этот раз иллюзия вызвала больший страх, чем обычно, из-за глубокого разочарования, которое она пережила в этот январский день 1958 года, спустя три с половиной года после начала психоанализа, — потому что эпизод, подобный произошедшему в Филадельфии, все-таки случился.

Поезд с пыхтением подошел к Пенсильванскому вокзалу. Сивилла, сжимая в руке свою папку, вышла из вагона, поспешила к такси и наконец почувствовала, что начинает освобождаться от настойчивых укоров совести по поводу случившегося в Филадельфии. К тому времени, как такси повернуло на Морнингсайд-драйв и подъехало к кирпичному зданию, в котором Сивилла в сентябре 1955 года сняла квартиру на третьем этаже на пару с Тедди Ривз, она почувствовала безопасность и облегчение — убаюканная своим желанием не помнить.

Тедди должна еще быть в Оклахоме со своей семьей. Сивилла поднялась по лестнице, зная о том, что никто не встретит ее, но не печалясь по этому поводу.

Когда дверь квартиры распахнулась, ее покой испарился. Капри, худая, с широко раскрытыми глазами, приветствовала ее отчаянным хриплым мяуканьем. Эти звуки были обвинением, таким же обвинением, как пижама, оказавшаяся в номере отеля «Бродвуд». Сивилла бросила Капри, не оставив ей ни воды, ни пищи. Капри была ее единственной настоящей подругой, вообще единственным, что она имела. Сивилла никогда сознательно не допустила бы подобного обращения ни с каким животным, не говоря уже о ее бесценной Капри. Но она это сделала. Она бросила животное, которое любила, так же как ее саму в прошлом неоднократно бросали люди, утверждавшие, что любят ее.

4. Другая девушка

Сивилла не могла заснуть, зная, что утром ей придется рассказать доктору о том, что она натворила. Сделать это будет еще труднее, чем ей представлялось. Она поймала себя на том, что вспоминает о первой встрече с доктором в Нью-Йорке.

Полная ожиданий, надежд и тревог, Сивилла проснулась 18 октября 1954 года еще до рассвета. Она окинула взглядом спальню в студенческом общежитии Уиттер-холл, не различая в полутьме отдельных предметов. На спинке стула висел ее темно-синий габардиновый костюм. На туалетном столике лежали темно-синяя кожаная сумочка, темно-синие шелковые перчатки и шляпка того же цвета с небольшой темно-синей вуалью. Под стулом стояли наготове темно-синие кожаные туфли-лодочки на среднем каблуке. Дымчатые чулки были засунуты в туфли. Весь ансамбль был с великим тщанием подобран накануне вечером.

По мере того как рассветало и предметы обретали форму, ощущение отстраненности пропадало. Сивилла начала размышлять о том, что ей сказать доктору Уилбур. На этот раз придется поведать врачу все.

Сивилла потянула еще минутку, глядя в окно на занимающийся рассвет. Одевалась она медленно, тщательно. Застегивая лифчик, заметила, что у нее дрожат руки, и снова уселась на кровать, чтобы успокоиться. Через несколько секунд она встала и осторожно надела костюм. Надевая шляпу с почти механической точностью, Сивилла, даже не глядя в зеркало, знала, что выглядит так, как нужно. Темно-синий цвет был в моде, а эта маленькая вуалетка придавала всему ансамблю дополнительный шарм.

Сивилла подошла к окну. Деревья во дворе Уиттер-холла стояли без листьев, раздетые осенью. Она взглянула прямо на солнце и тут же, ослепленная им, отступила от окна. Было всего шесть тридцать — слишком рано. Встреча с доктором не могла произойти раньше девяти.

Время. Относительно времени у нее никогда не было уверенности. Чем раньше она выйдет отсюда, тем лучше. Сивилла натянула перчатки.

Казалось, окружающий мир еще не совсем проснулся, когда она спускалась по ступеням Уиттер-холла, направляясь через Амстердам-авеню к аптеке Хартли на юго-восточном углу.

Аптека была пуста, если не считать кассирши и продавца. Поджидая, пока человечество изволит пробудиться, кассирша обрабатывала ногти наждачной пилкой; продавец в белом халате возился с тарелками за мраморной перегородкой.

Присев у стойки, Сивилла заказала масляное печенье и большой стакан молока, сняла перчатки и стала нервно теребить их. Поглощая печенье с молоком, она поняла, что умышленно убивает время. Выражение «убивать время» заставило ее вздрогнуть.

Выйдя от Хартли в семь тридцать, она некоторое время ждала автобуса на Амстердам-авеню, но потом решила отказаться от этой идеи. Автобусы вводили ее в замешательство, а сегодня утром нужно было мыслить ясно.

Минуя Шермерхорн и церковь Святого Павла, Сивилла едва узнала их. Только дойдя до 116-й улицы, где все напоминает о близости Колумбийского университета, она стала воспринимать окружающее. Через тяжелые ворота на 116-й улице она разглядела в отдалении главное административное здание с его эклектичной архитектурой, с ионическими колоннами и гордой и одновременно трогательной статуей Alma mater у входа. Ее поразило сходство этого здания и Пантеона в Риме.

Кафедральный собор Святого Иоанна Богослова на 113-й улице привлек ее внимание. Сивилла прогуливалась перед собором почти десять минут, рассматривая его готическую архитектуру и размышляя о том, что такие соборы в свое время строились чуть ли не бесконечное число лет. Ну, она-то не может разгуливать бесконечно. Она ждала такси, но до восьми пятнадцати не появилось ни одной машины.

Водитель, говорящий с бруклинским акцентом, предложил Сивилле «Нью-Йорк таймс». Она с благодарностью взяла газету и обрела в этом успокоение, поскольку нервы, раздраженные неспешным продвижением машины в час пик, предупреждали о том, что, хотя ее сознание рвется к месту назначения, она может опоздать на встречу, несмотря на заблаговременный выход из дома. 18 октября 1954 года в газете не было кричащих заголовков. На первой полосе — никаких упоминаний о президенте Эйзенхауэре или сенаторе Джо Маккарти, которые обычно фигурировали в газетных шапках. Заголовки, скромные и аккуратные, сообщали: «Макмиллан возглавит британскую оборону в новом кабинете»; «Ширятся забастовки докеров Великобритании»; «40 колледжей присоединились к программе американской технической помощи 26 странам»; «Демократы лидируют в Палате представителей»; «Потери, вызванные забастовкой водителей тяжелых грузовиков, оцениваются в 10 000 000 долларов».

Сквозь все это пробивался заголовок, набранный невидимыми буквами: «ПОМНИТ ЛИ МЕНЯ ДОКТОР?»

Такси неожиданно остановилось. «Удачного вам денька», — пожелал водитель, когда Сивилла расплачивалась с ним. Удачный денек? Вряд ли. Она задумчиво вошла через парадную дверь пестро раскрашенного здания на углу Парк-авеню и 76-й улицы, где жила доктор Уилбур и где располагался ее кабинет. В восемь пятьдесят пять Сивилла стояла в фойе для посетителей перед апартаментами 4D.

Дверь была распахнута, чтобы пациенты могли войти без звонка. Сивилла оказалась в небольшой, неярко освещенной приемной с маленьким пристенным столиком, маленькой бронзовой лампой на нем и с фотографиями в рамках светлого дерева. Может быть, присесть?

В приемную вошла доктор Уилбур.

— Проходите, мисс Дорсетт, — сказала она.

Они прошли в солнечный кабинет, вспоминая свою последнюю встречу в Омахе почти десять лет назад.

«Она изменилась, — подумала Сивилла. — Волосы светлее, чем мне казалось. И выглядит она более женственно. Но глаза, улыбка и манера кивать остались теми же».

Доктор Уилбур в это время думала: «Она осталась такой же худенькой и хрупкой. Как будто не стала старше. Я бы узнала это лицо где угодно: лицо сердечком, вздернутый нос, небольшие губы бантиком. Такое лицо не встретишь на улицах Нью-Йорка. Это английское лицо. И несмотря на легкие оспинки, выглядит она как свежая, ничем не озабоченная англичанка».

Доктор не предложила Сивилле садиться, но сама ее манера обращения подсказывала сделать это. Куда присесть? Зеленая кушетка с небольшой треугольной подушкой, на которую пациенты, очевидно, преклоняли свои отягощенные заботами головы, не привлекала. Еще меньше она манила из-за наличия обтянутого материей кресла, которое смотрело прямо на подушку — зримый символ «третьего уха» психиатра.

Отказавшись от кушетки, Сивилла скованной походкой направилась к столу и креслу в противоположном конце кабинета, считая на ходу розовые круги на покрывающем весь пол ковре. С верхней книжной полки, висевшей на зеленовато-серой стене, на нее смотрели черная авторучка с золотым колпачком, воткнутая в золотой держатель на ониксовом основании, небольшая зеленая подставка для карандашей и зеленая ваза, расписанная узором из зеленых листьев. В вазе стояли зеленые растения и веточки вербы с сережками. Сивилле понравилось, что у доктора здесь нет искусственных цветов.

Остановившись, она осторожно вытащила из-под письменного стола небольшой стул красного дерева и чинно присела на его краешек. Отчет, который она дала о себе, был кратким, основанным на фактах, лишенным эмоций. Это производило такое впечатление, будто пациентка сообщает о себе сведения при поступлении на работу, а не разговаривает с врачом, к которому она вернулась, сильно желая этого и приложив к тому огромные усилия. Такие темы, как учеба в колледже и ее окончание, преподавательская работа, трудотерапия, выставки работ, невозможность пройти курс психоанализа, рекомендованный доктором Уилбур еще в Омахе, и даже смерть матери, упомянутая без всяких эмоций, заполнили этот застывший от холода час.

Та же стужа сохранялась и когда Сивилла рассказывала о Стенли Макнамаре, учителе английского языка, вместе с которым она работала в Детройте до самого переезда в Нью-Йорк. Хотя их отношения созрели до такой степени, что Стен сделал Сивилле предложение, рассказывала она о нем холодно, как мог бы рассказывать социальный работник. Очерчивая фактическую сторону их взаимоотношений, избегая интимных подробностей и не упоминая о своих чувствах, она сообщила лишь, что по происхождению он полуирландец-полуеврей, что его отец бросил свою жену, которая позже бросила Стена. Этот «отчет» включал в себя замечания относительно того, что Стен воспитывался в приюте, своими силами пробился в колледж и в дальнейшем опирался лишь на себя самого.

Доктор Уилбур, в свою очередь, больше интересовало то, чего Сивилла не рассказала о Стенли, чем то, что Сивилла рассказала. Настаивать она тем не менее не стала. Прошел уже почти час, а она всего лишь спросила:

— Так чего вы хотите от меня?

— Мне хотелось бы вести занятия по трудотерапии, — ответила Сивилла.

— Мне кажется, вы уже занимаетесь этим.

— И мне хочется выйти замуж за Стена. Но я не уверена.

Когда доктор спросила, хочет ли пациентка встретиться с нею еще раз, Сивилла смущенно опустила голову, взглянула исподлобья и неуверенно сказала:

— Мне хотелось бы приходить к вам для сеансов психоанализа.

Доктор Уилбур была довольна. Сивилла Дорсетт будет интересным субъектом анализа: яркая, образованная, талантливая и в то же время боязливая, одинокая, замкнутая. От внимания доктора не ускользнул и тот факт, что зрачки ее глаз, расширенные от тревоги, были размером едва ли не во всю радужную оболочку.

В течение последующих недель сеансы стали столь важным событием в жизни Сивиллы, что она, можно сказать, жила лишь ради этих утренних встреч по вторникам с доктором Уилбур. Подготовка к сеансам стала ритуалом, в процессе которого Сивилла решала, надеть ли ей серый костюм с розовым свитером, темно-синий костюм с таким же синим свитером или серую юбку с жакетом цвета морской волны. В это же время Сивилла увлеклась частыми паломничествами в Шермерхорн, в университетскую библиотеку психологического факультета, где она погружалась в литературу по психиатрии, особенно в истории болезней. Она изучала симптомы, но отнюдь не из-за любознательности. Чем больше она узнает о симптомах других пациентов, тем более умело, полагала она, ей удастся скрывать симптомы собственные. Совершенно незаметно ее идеей фикс стало скрыть то, ради обнаружения чего она и приехала в Нью-Йорк.

Иногда пациент раскрывается даже во время первого визита. Эта же пациентка, с сожалением думала доктор, даже спустя почти два месяца пряталась, выставляя на поверхность только самый краешек своей сути. На этом краешке находился доктор Клингер, преподаватель живописи Сивиллы, с которым она расходилась во мнениях. Там же обретался Стен, за которого она подумывала выйти замуж, но который во время сеансов производил впечатление какой-то деревянной неживой фигуры. И лишь после терпеливых расспросов пациентки доктор обнажила наконец тот факт, что Стен совершенно ясно — а точнее, неясно, в размытых, уклончивых фразах — предложил брак без секса. «Платонический» — такое слово использовала Сивилла.

Почему, размышляла доктор, умная женщина поддерживает отношения с мужчиной, у которого явно отсутствуют сексуальные реакции, с брошенным ребенком, никогда не знавшим любви и не умеющим дарить ее? Чем может объясняться столь низкое либидо, способное мириться с подобными взаимоотношениями?

Чем ниже либидо, тем больше умолчаний. Поначалу доктор объясняла эти умолчания строгими правилами, в которых воспитывалась Сивилла. Однако это не объясняло отстраненности, которая маскировала ужас в ее глазах. «Она дурачит меня, — подумала доктор. — Она со мной неискренна».

Тринадцатого декабря Сивилла затронула наконец новую струну:

— Меня заботят рождественские каникулы.

— Почему?

— Каникулы тревожат меня.

— Каким образом?

— Так много нужно сделать. Я не знаю, с чего начать, и потом получается, что не делаю ничего. Я впадаю в какое-то замешательство. Мне трудно описать это.

— А почему бы во время каникул вам не приходить три раза в неделю? — предложила доктор. — Таким образом мы смогли бы побольше побеседовать и снять ваше напряжение.

Сивилла согласилась.

И вот 21 декабря 1954 года, спустя три месяца после начала анализа, во время сеанса, который довольно неожиданно начался словами Сивиллы: «Я хочу показать вам письмо, которое получила сегодня утром от Стена», доктор Уилбур подступила заметно ближе к правде о Сивилле Изабел Дорсетт.

В это утро Сивилла казалась спокойной и рассказывала о письме Стена с обычным отсутствием эмоций. Однако, открыв сумочку, она неожиданно разволновалась. Там оказалась только половинка письма с неровно оторванным краем.

Она его не рвала. Но тогда кто?

Сивилла перерыла сумочку в поисках недостающей половинки. Ее там не было.

Она выложила на колени два других письма, полученных сегодня утром. Они были целыми и лежали именно там, куда она их убрала. Но она помнила, что клала вместе с ними и письмо Стена — тогда оно было целым. Теперь же недостающей половинки письма было не найти. Кто забрал ее? Когда? Где находилась сама Сивилла, когда это произошло? Никаких воспоминаний об этом у нее не осталось.

Эта ужасная вещь, которая происходила время от времени, случилась вновь. Она проникла за Сивиллой сюда, в рай кабинета доктора, эта темная тень, которая преследовала ее везде.

Боязливо, воровато, стараясь скрыть случившееся от доктора, которая сидела в кресле у изголовья кушетки напротив нее, Сивилла подсунула уничтоженное письмо под два других. Но доктор спросила:

— Вы хотите, чтобы я посмотрела это письмо?

Сивилла начала мямлить… а потом ее заикания превратились в нечто иное.

Аккуратная, тихая школьная учительница, чье лицо внезапно исказилось страхом и яростью, вскочила со стула, молниеносно порвала письма, лежавшие у нее на коленях, и выбросила клочки в мусорную корзину. Сжав кулачки, она встала посреди комнаты и высокопарно произнесла:

— Все мужчины одинаковы. Им вааще нельзя верить. Точно нельзя.

Быстрыми, размашистыми шагами она направилась к двум высоким трехстворчатым окнам. Раздвинула зеленые шторы, вновь сжала свой левый кулачок и застучала им в оконное стекло с криком:

— Выпустите меня! Выпустите меня!

Это была отчаянная мольба — крик преследуемого, попавшего в ловушку, одержимого.

Доктор Уилбур подбежала быстро, но все-таки недостаточно быстро. Прежде чем она оказалась возле пациентки, раздался звон. Кулак с размаху пролетел сквозь стекло.

— Дайте мне осмотреть вашу руку, — потребовала доктор, сжимая запястье пациентки.

Та сжалась от ее прикосновения.

— Я только хочу посмотреть, не поранились ли вы, — мягко объяснила доктор.

Внезапно пациентка замерла и расширившимися от удивления глазами взглянула на доктора Уилбур — впервые с того момента, как вскочила со стула. Жалобным детским голоском, совершенно непохожим на тот голос, который только что обличал мужчин, пациентка спросила:

— Вы не сердитесь из-за окна?

— Конечно нет, — ответила доктор.

— Я ведь важнее, чем это окно? — В голосе звучали любопытство и недоверие.

— Разумеется, — уверила ее доктор. — Окно может починить кто угодно. Я вызову столяра, и он все сделает.

Неожиданно пациентка стала более спокойной. На этот раз, когда доктор взяла ее за руку, она не сопротивлялась.

— Давайте-ка присядем на кушетку, — предложила доктор. — Мне нужно хорошенько осмотреть вашу руку. Дайте я посмотрю, нет ли порезов.

Они отвернулись от окна и пошли к кушетке — мимо сумочки, которая упала на ковер, когда пациентка вскочила, мимо рассыпавшихся бумаг и карандашей, мимо потока ярости, извергнутого из раскрытой сумочки. Но теперь страх и ярость исчезли.

Сивилла всегда садилась за стол на безопасном расстоянии от доктора. На этот раз, однако, она села рядом с доктором и оставила свою руку в ее, даже когда доктор объявила:

— Ни порезов, ни царапин нет.

Но вдруг настроение вновь изменилось.

— Здесь кровь, — сказала пациентка.

— Крови нет. Вы не порезались.

— Кровь на сеновале, — объяснила пациентка. — Томми Эвальд был убит. Я там была.

— Вы там были? — переспросила доктор.

— Да, была. Я тоже была.

— Где был этот сеновал?

— В Уиллоу-Корнерсе.

— Вы жили в Уиллоу-Корнерсе?

— Я там живу, — последовала поправка. — Вааще все знают, что я живу в Уиллоу-Корнерсе.

«Вааще». Сивилла так не разговаривала. Но с другой стороны, Сивилла, которую знала доктор, не сделала бы ни одной из тех вещей, которые произошли с того момента, как она вскочила со стула. Постепенно, по мере того как Сивилла продолжала переживать случившееся на сеновале, доктора охватывало жуткое ощущение нереальности происходящего.

С того момента, как пациентка вскочила со стула, это ощущение присутствовало здесь, беззвучное, но пронизывающее, как уличный шум, проникавший в комнату через разбитое стекло. Чем больше Сивилла говорила, тем сильнее становилось это ощущение.

— Моя подруга Рейчел сидела со мной на сеновале, — рассказывала Сивилла. — Ну и другие ребята. Томми сказал: «Давайте прыгнем вниз, в амбар». Мы прыгнули. Кто-то из ребят попал в кассу. Там было ружье. Ружье выстрелило. Я пошла назад, а Томми там лежал мертвый, с пулей в сердце. Другие ребята убежали. А мы с Рейчел — нет. Она пошла за доктором Куинонесом. Я осталась с Томми. Доктор Куинонес пришел и велел нам идти домой. Мы не послушались. Мы помогли ему достать ружье и накрыли Томми одеялом. Томми было только десять лет.

— Вы были храбрыми девчушками, — заметила доктор Уилбур.

— Я знаю, что Томми умер, — продолжал детский голос. — Я понимаю. Правда. Я осталась, потому что подумала, что нехорошо оставить Томми лежать мертвым.

— Скажи мне, — попросила доктор, — где ты сейчас находишься?

— Здесь кровь, — последовал ответ. — Я вижу кровь. Кровь и смерть. Я знаю, что такое смерть. Это точно.

— Не думай про кровь, — сказала доктор. — От этого тебе становится грустно.

— А вам не все равно, как я себя чувствую? — Вновь эта смесь любопытства и недоверия.

— Мне совсем не все равно, — ответила доктор.

— Может, вы просто хотите одурачить меня?

— Зачем мне это?

— Многие меня дурачат.

Ощущение, что тебя одурачили. Гнев. Страх. Ощущение, будто поймана в ловушку. Глубокое недоверие к людям. Тоскливая, гнетущая убежденность, что окно — мертвый предмет — важнее, чем она. Эти чувства и оценки, выраженные в течение часа, были симптомами каких-то глубоких внутренних расстройств. И все это вырвалось из терзаемого сознания пациентки, словно из мрачного, мутного колодца.

С того момента, как пациентка рванулась к окну, доктор сознавала, что нехарактерным для нее было не только поведение, но и внешность, манера речи. Она стала выглядеть меньше, словно съежилась. Сивилла всегда держалась очень прямо, поскольку считала себя слишком маленькой и не хотела выглядеть таковой. Но теперь она, похоже, сжималась, вдавливалась в себя.

Голос тоже был совсем иным — детским, непохожим на голос Сивиллы. Однако этот голос маленькой девочки, осуждая мужчин, произносил слова женщины: «Все мужчины одинаковы. Вааще им нельзя верить. Точно нельзя». И это словечко «вааще». Сивилла, образцовая школьная учительница, выражавшаяся грамматически правильно, никогда в жизни не использовала бы такого слова.

У доктора складывалось отчетливое впечатление, что она разговаривает с кем-то гораздо моложе Сивиллы. Но это осуждение мужчин? Тут уверенности не было. Она решила, что пора взять ситуацию в свои руки:

— Кто ты?

— А вы что, не можете отличить? — последовал ответ, сопровождаемый решительным, независимым вскидыванием головы. — Я — Пегги.

Доктор не ответила, и Пегги продолжила:

— Мы не похожи. Вы же видите. Вы отличаете.

Когда доктор спросила ее фамилию, Пегги легко ответила:

— Я зову себя Дорсетт, а иногда — Болдуин. На самом деле я — Пегги Болдуин.

— Расскажи мне что-нибудь о себе, — предложила доктор.

— Ладно, — согласилась Пегги. — Вы хотите послушать, как я рисую? Я люблю рисовать черно-белым. Я рисую углем и карандашом. Я пишу красками мало и не так хорошо, как Сивилла.

Доктор выждала мгновение, а затем продолжила:

— А кто такая Сивилла?

Доктор ждала, и Пегги ответила:

— Сивилла? Ну, это другая девочка.

— Понимаю, — ответила доктор. Потом она спросила: — А где ты живешь?

— Я живу с Сивиллой, но мой дом, как я сказала, в Уиллоу-Корнерсе, — ответила Пегги.

— Миссис Дорсетт была твоей матерью? — спросила доктор.

— Нет, нет! — Пегги отстранилась, стараясь прикрыться маленькой подушкой. — Миссис Дорсетт не моя мать!

— Все хорошо, — успокаивающе сказала доктор. — Я просто спросила.

Неожиданно что-то изменилось. Пегги встала с кушетки и пошла через комнату теми же быстрыми размашистыми шагами, которыми раньше она двинулась к окну. Доктор последовала за ней. Но тут Пегги исчезла. На небольшом стуле красного дерева возле стола сидела школьная учительница со Среднего Запада — Сивилла. На этот раз доктор заметила разницу.

— Что делает на полу моя сумочка? — пробормотала Сивилла. Она наклонилась и медленно, тщательно собрала разбросанное по полу содержимое сумочки. — Это сделала я, да? — спросила она, указывая на окно. — Я заплачу за это. Я заплачу за это. Я заплачу. — Наконец она прошептала: — А где письма?

— Вы разорвали их и выбросили в мусорную корзину, — ответила доктор с нарочитым спокойствием.

— Я? — переспросила Сивилла.

— Вы. Давайте обсудим случившееся.

— Да что здесь обсуждать? — подавленно заметила Сивилла. Она разорвала письма и разбила окно, но не знала, когда, как и почему это сделала. Она склонилась к мусорной корзине и поворошила обрывки писем.

— Значит, вы не помните? — мягко спросила доктор.

Сивилла покачала головой. Какой позор! Какой ужас!

Теперь доктор знает об этой страшной безымянной вещи.

— Вам доводилось раньше разбивать стекла? — тихо спросила доктор Уилбур.

— Да, — ответила Сивилла, наклонив голову.

— Значит, этот случай не отличается от тех, что вы переживали раньше?

— Не совсем.

— Не пугайтесь, — успокоила доктор. — Вы пребывали в измененном состоянии сознания. У вас было то, что мы называем фуга. Фугой, или бегством, называют особое состояние расщепления личности, характеризующееся амнезией и реальным физическим уходом из предыдущей обстановки.

— Вы не осуждаете меня? — спросила Сивилла.

— Нет, не осуждаю, — ответила доктор. — Здесь не может быть места осуждению. Нам нужно поговорить об этом поподробнее. И сделаем мы это в пятницу.

Их час закончился. Сивилла, полностью контролируя себя, встала. Доктор проводила ее до двери и сказала:

— Не тревожьтесь. Это лечится.

Сивилла вышла.

«Итак, что мы имеем? — спросила себя доктор, рухнув в кресло. — Видимо, у нее более чем одна личность. Раздвоение личности? Сивилла и Пегги, совершенно непохожие друг на друга. Это, пожалуй, совершенно ясно. Нужно рассказать ей об этом в пятницу».

Доктор задумалась о следующем посещении мисс Дорсетт. Или двух мисс Дорсетт? Она (они) приходит (приходят) в последнее время три раза в неделю из-за рождественских каникул. Да, Сивилле лучше будет продолжать приходить так же часто. Случай оказался сложнее, чем выглядел поначалу. Мисс Дорсетт вернется в пятницу. Которая?

5. Пегги Лу Болдуин

Это была Сивилла. Сивилла спокойная, Сивилла собранная.

— Я должна извиниться перед вами за то, что не явилась на наш сеанс в среду, — начала она утром 23 декабря 1954 года. — Я…

— Вы приходили в среду, — ответила доктор Уилбур, умышленно прервав ее. — Но вы находились в состоянии фуги и не помните об этом.

Используя «состояние фуги» как некие рамки, доктор собиралась рассказать Сивилле о том, что во время таких состояний она как бы исчезает и на ее месте появляется некто по имени Пегги. Но Сивилла, умело сменив предмет разговора, не дала доктору воспользоваться этой возможностью.

— Я рада, — сказала она, — что не подвела вас. А теперь я должна кое-что рассказать вам. Мне действительно нужно снять камень с сердца. Можно, я расскажу вам прямо сейчас?

Это «важное» откровение состояло всего-навсего в следующем:

— Вы, должно быть, слышали сегодня утром выступление Клингера. Этот человек совершенно не понимает современной живописи. Он постоянно разочаровывает тех из нас, кто в нее верит.

Сивилла столь эффективно использовала тактику уклонений, что их час окончился, а доктор так и не рассказала ей про Пегги. Такой возможности не представилось и во время их следующего сеанса. Когда доктор вышла в фойе, чтобы встретить пациентку, оказалось, что ее поджидает Пегги. Доктор без труда узнала ее. Без шляпы, без перчаток, Пегги разглядывала два увеличенных снимка островных пейзажей, которые доктор сфотографировала в Пуэрто-Рико и на Виргинских островах, — эти фотографии Сивилла рассматривала во время своего первого визита.

— Заходи, Пегги, — пригласила доктор.

И Пегги, явно довольная тем, что доктор сумела отличить ее от Сивиллы, вошла быстрыми уверенными шагами.

Спокойная, склонная к сотрудничеству, Пегги была более чем готова рассказывать о себе.

— В тот день я мало вам наболтала, — сказала она. — Я тогда сердилась. И было на что. — Оглянувшись на дверь, она заговорщическим тоном сообщила: — Знаете, Стен прислал нам письмо типа «Дорогой Джон». Только там «Дорогая Сивилла». Хотите узнать, что он написал? Он написал: «Я думаю, нам следует прервать нашу дружбу — во всяком случае, на некоторое время». Вот что он написал. Я прямо обезумела, разорвала его письмо и выбросила в урну на углу Лексингтон-авеню и Шестьдесят пятой улицы по пути сюда. Да, я выбросила это письмо. Только это было не целое письмо. Я думала, что целое. Но вы здесь видели вторую половинку. Ну, я и разозлилась. А кто бы не разозлился?

Пегги сделала паузу, встала с кушетки, немножко походила и, проказливо поблескивая глазами, сказала скорее утвердительно, чем вопросительно:

— А вы хотите знать, кто бы не разозлился? Ну так я вам скажу. Правильный ответ — Сивилла. Она не умеет постоять за себя. Мне приходится заступаться за нее. Она не умеет сердиться, потому что ее мать не позволяет ей сердиться. Я знаю, что гневаться грешно, но люди все-таки сердятся. Ничего нет плохого в том, чтобы сердиться, если хочется.

Вернувшись на кушетку и усевшись поближе к доктору, Пегги спросила:

— А хотите узнать еще кое-что про Сивиллу? Она напуганная. Она вааще все время напуганная. Я от нее устала. Она сдается, но я — никогда.

— Пегги, — спросила доктор, — а вы с Сивиллой внешне похожи?

— Вовсе нет, — оскорбленно заявила Пегги, встала с кушетки и начала расхаживать по кабинету. — Мы совсем разные. Вы же видите, какие у меня волосы. И форма лица.

Доктор Уилбур не видела особой разницы. Хотя Пегги и в самом деле выглядела моложе Сивиллы, разговаривала и вела себя иначе, но ее волосы, формы лица и тела были теми же самыми. Она полностью владела своим телом, но по опыту прошлой недели доктор знала, что в любой момент Пегги может превратиться в Сивиллу. На этот раз Пегги оставалась с ней весь час.

Когда доктор стала слишком настойчивой, Пегги заметила с ноткой раздражения:

— Слушайте, вы задаете чересчур много вопросов.

А когда доктор попыталась поискать нить, связывающую Пегги и Сивиллу, Пегги загадочно ответила:

— Ох, оставьте меня в покое. Есть вещи, которые я не могу рассказать вам. Вааще не могу. Это как гвардейцы вокруг дворца. Им нельзя улыбаться. Они на посту. — Затем, улыбнувшись, Пегги добавила: — Я думаю, они все-таки заулыбались бы, если пощекотать их перышком. А я — нет. Я не улыбаюсь и не разговариваю, если мне не хочется. И никто меня не заставит.

Когда настало время расставаться, Пегги, вставая с кушетки, любезно сказала:

— Вы знаете, мы ведь встречались раньше.

— На прошлой неделе, — подтвердила доктор. — Здесь.

— Нет, — возразила Пегги. — Мы познакомились в Омахе. У окна. Так же, как встретились здесь. Я рассказывала вам про себя в Омахе, но вы меня не узнали. Я сказала вам, что я Пегги, а вы подумали, что это прозвище Сивиллы.

Когда Пегги ушла, в голове у доктора родилось множество вопросов. Пегги рассердилась на то, что Стен послал Сивилле письмо, извещающее ее о разрыве отношений. Значит ли это, размышляла доктор, что, хотя Сивилла не знает о существовании Пегги, они тесно связаны друг с другом и что Пегги несет на себе эмоциональный груз переживаний Сивиллы?

Пегги заявила, что Сивилла не умеет сердиться, зато она умеет это делать. Была ли Пегги защитной реакцией Сивиллы от собственного гнева? Была ли ярость, с которой кулак Пегги бил оконное стекло, воплощением того, что подавляла в себе Сивилла? Доктор понимала, что ей придется узнать гораздо больше до того, как она сможет убедиться в правильности этой гипотезы. Возможно, она перегружает себя интуитивными догадками. Так или иначе, в ее сознании настойчиво и требовательно всплывали вопросы.

Неожиданно представив себе Пегги, одиноко идущую по улицам, доктор Уилбур почувствовала тревогу. Пегги, личность уверенная в себе, должна бы суметь позаботиться о себе. Однако когда она сказала: «Мать Сивиллы не позволяет ей» — так, будто мать все еще жива, она ясно продемонстрировала, как и во время предыдущего визита, что не отличает прошлое от настоящего. К тому же Пегги молода. Как она ориентируется на улицах Нью-Йорка? Доктор Уилбур надеялась, что девушка доберется домой невредимой. Домой? Это был дом Сивиллы.

Пегги Болдуин, она же иногда Дорсетт, покинув офис доктора, и не собиралась возвращаться в общежитие.

— Я хочу куда-нибудь отправиться, — бормотала она вполголоса, выходя через парадную дверь здания на Парк-авеню. — Я хочу делать то, что мне хочется.

Широкая улица с островками рождественских елок, на которых искрились остатки снега, сверкающие лимузины, привратники с такими яркими, блестящими на солнце пуговицами — все это завораживало ее. Все это так отличалось от Уиллоу-Корнерса. Пегги поспешно поправила себя: ей следует признать, что теперь она живет в этом чудесном городе вместе с Сивиллой. Но вот дом ее — в Уиллоу-Корнерсе.

«Интересно, каково живется людям в этих чудесных домах?» — размышляла Пегги. Сивилла собиралась в один прекрасный день стать кем-то. Когда ей это удастся, она сможет позволить себе иметь дом с привратником, у которого блестящие пуговицы. Пегги хотелось быть похожей на всех этих важных людей, делать множество разных вещей в разных местах.

Она решила немного прогуляться, поглядеть, поприсматриваться, прочувствовать окружение. Существовало столько вещей, о которых хотелось узнать. Вот почему она всегда и прислушивалась, стараясь уловить своими ушами все происходящее. Она частенько посещала самые разные места просто ради того, чтобы узнать, что там происходит.

Направляясь в сторону Мэдисон-авеню, Пегги смотрела на витрины магазинов, мимо которых проходила, — витрины с собольими палантинами, с чудесными трикотажными костюмами, с нежно-розовыми ночными рубашками, с черными свитерами джерси над красными и белыми хлопчатобумажными юбками, перехваченными черными вельветовыми поясами. Она обожала красивые вещи, но не решалась купить что-нибудь в таких дорогих заведениях. Она просто смотрела.

Бар на Западной 44-й, мимо которого она прошла, был еще одним местом, куда Пегги не решалась заходить. Но она могла смотреть на находившихся в нем людей, делавших в этот день после Рождества то, что, как ей было известно, никто не делал в Уиллоу-Корнерсе.

Оттуда вышли двое мужчин. Один уставился на нее и спросил:

— А как насчет этого?

«Насчет чего?» — удивилась Пегги, сурово глядя на него. Мужчина рассмеялся. Смех обидел ее. Когда люди смеялись, Пегги была уверена, что они смеются над ней. Она быстро пошла прочь, но успела услышать замечание, которое бросил этот мужчина своему приятелю:

— Очень независимая, а?

«Да, очень независимая», — твердила Пегги, мчавшаяся, обгоняя собственный гнев. Чертовски независимая. Она не собирается что-то от кого-то принимать. Она умеет постоять за себя.

Забыв об инциденте, она пошла медленней и в конце концов оказалась в большом универмаге. Пройдя по широкой лестнице наверх, она попала на какую-то железнодорожную станцию, как можно было судить по вывеске — на Пенсильванский вокзал. «Ого, — подумала Пегги, — да я могу отправиться куда угодно». На вокзале она нашла место, где можно было перекусить. Она любила поесть.

Закончив ланч, Пегги оказалась у книжного киоска, рассматривая какой-то роман про врачей. Ей лично не очень нравились все эти истории про врачей, но Сивилла их любила.

Сивилла. Как могла эта милая рыжеволосая дама перепутать ее с Сивиллой? Неужели ей не ясно, что Пегги и Сивилла — не одно и то же? Неожиданно Пегги рассмеялась вслух. Люди обернулись в ее сторону.

Люди. Она могла расплакаться, начав думать обо всех этих людях. Иногда, размышляя о людях, она ощущала себя потерянной и одинокой. Слишком много было неприятных людей, а неприятные люди сердили ее. Она знала, что сердиться нехорошо, но многое приводило ее в гнев. Гнев ее был пурпурным и фиолетовым.

Этот длинный барьер заставлял ее чувствовать себя маленькой. Пегги прошла через турникет, преодолела длинный коридор и вышла к месту, где продавали билеты. Она шагнула к окошечку. Женщина за окошечком выглядела неприятно. Пегги уверенно сказала:

— Я не обязана покупать у вас билет!

Нехорошо было так безумно сердиться, но она все-таки это допустила.

— Билет, пожалуйста, — попросила она, подойдя к другому окошечку.

— До Элизабет? — спросила эта другая дама.

Пегги кивнула в знак согласия. Почему бы и нет? Она видела, что множество людей ждет, когда дадут сигнал проходить. Ей хотелось первой пройти через ворота, но хотя она спешила, в очереди оказалась только пятой.

В следующий момент она обнаружила, что сидит в ресторане возле железнодорожной станции и заказывает горячий шоколад. Когда она спросила официанта, не в Элизабет ли она находится, тот странно взглянул на нее и сказал: «Ну конечно». Забавно, но она не знала, каким образом попала сюда. Последним ее воспоминанием было то, как она проходит через ворота на Пенсильванском вокзале. Наверно, предположила она, на поезде ехала Сивилла или кто-нибудь из этих других. «Какая разница! — подумала Пегги. — Я купила билет до Элизабет, и вот я здесь».

Она озираясь шла по улице, на которой находился ресторан. Это место было не слишком интересным, но она должна была что-то сделать. Окружение было незнакомым для нее. Заметив автомобильную стоянку, Пегги быстро направилась к ней. Пройдя не слишком далеко, она вдруг почувствовала неожиданную радость узнавания, увидев автомобиль отца.

Вот оно! Она нашла что-то знакомое — автомобиль своего отца.

Пегги подошла к машине и попыталась открыть дверцы. Все дверцы были заперты. Она подергала вновь, но, как ни старалась, они не желали открываться. Пегги почувствовала себя запертой в ловушке — пусть не внутри, а снаружи. Она знала, что случается и так и этак.

Гнев, пурпурный и фиолетовый, клубился в ней. Его быстрые, острые, тяжелые пульсации пронизывали все тело. Почти не сознавая, что делает, она схватила сумочку и ударила металлической рамкой в слегка приоткрытое окно. После нескольких ударов раздался звон бьющегося стекла. Пегги обожала звук бьющегося стекла.

Мужчина в коричневом костюме остановился возле нее.

— Что вы делаете? Потеряли ключи? — спросил он.

— Это автомобиль моего папы, — ответила она.

Прежде чем мужчина в коричневом смог ответить, другой мужчина, в сером костюме, очутившийся здесь же, рявкнул:

— Ничего подобного. Это моя машина.

Пегги здорово не понравился этот мужчина в сером. И он не имел никакого права разговаривать с ней так.

— Это автомобиль моего папы, — возразила она, — что бы вы ни говорили.

— Кто он такой? — спросил первый мужчина.

— Уиллард Дорсетт, — гордо ответила Пегги.

Мужчина в сером сунул руку в карман, достал бумажник и продемонстрировал регистрационную карточку автомобиля.

— Видишь, сестренка, эти номера совпадают с номером автомобиля, — ухмыльнулся он.

Высоко подняв голову, со сверкающими глазами Пегги пошла прочь, чтобы рассказать отцу о случившемся. Она найдет его, и он все уладит. Но мужчина, утверждавший, что является владельцем машины, громко и грубо заорал:

— Эй, ну-ка вернись. Никуда ты не пойдешь!

Пегги не хотелось оставаться наедине с этими мужчинами. Они были грубыми и некрасивыми и вызывали у нее страх. Пегги опасалась, что они задержат ее, если она попробует улизнуть, и все-таки попыталась бежать, но автовладелец схватил ее за руку.

— Уберите от меня руки, — предупредила Пегги. — Я вас щас уделаю.

Она стала вырываться. Владелец автомобиля положил ей на плечо свободную руку и сказал:

— Остынь, сестренка, остынь-ка.

Пегги почувствовала себя отверженной, окруженной чужаками, от которых можно ожидать только недоверия, оскорблений, враждебности.

— Так вот, сестренка, — продолжал владелец автомобиля, — ты разбила это стекло. Замена его обойдется мне в двадцать долларов. Ты собираешься платить за него?

— С чего бы? Это автомобиль моего отца, — ответила Пегги.

— Да кто ты такая? — спросил владелец автомобиля. — Дай-ка посмотреть твои документы.

— Не дам, — возразила Пегги. — Не дам. И ни вы, ни кто-нибудь другой не заставят меня.

Владелец автомобиля, раздраженный ее отказом, вырвал у нее сумочку.

— Верните ее! — завопила Пегги. — Верните сию же минуту!

Он достал из сумочки удостоверение личности и вернул ей сумочку.

— Сивилла И. Дорсетт, — прочитал он вслух. — Это твое имя?

— Нет, — ответила Пегги.

— А что ты с ним разгуливаешь? — пробурчал он.

Пегги не отвечала. Ясное дело, она не собиралась рассказывать ему про ту, другую девушку.

— Давай мне двадцать долларов, — потребовал он. — Черт побери, заплати мне деньги, подпиши эту бумажку, и мы тебя отпустим.

Пегги пришла в ярость. Когда владелец автомобиля еще раз потребовал двадцать долларов, ткнув в ее сторону пальцем, она изо всех сил укусила его за этот палец.

— Черт возьми, — зашипел он от злобы, — ты, Сивилла Дорсетт, даешь мне деньги, и мы тебя отпускаем. Ну?

— Я не Сивилла Дорсетт, — холодно ответила Пегги.

Мужчина изучил фотографию на удостоверении.

— Ничего подобного, это ты, — убежденно сказал он. — А под фотографией твое имя. Ты Сивилла И. Дорсетт.

— Нет, — запротестовала Пегги.

— Тогда кто же ты?

— Я — Пегги Лу Болдуин.

— Псевдоним, — сказал мужчина в коричневом.

— Она говорит, что ее отца зовут Уиллард Дорсетт, — заметил мужчина в сером. — Что-то здесь не так.

— Это уж точно, — согласился мужчина в коричневом.

Пегги пыталась вырваться, но никак не могла. Она понимала, что ее удерживают не только снаружи, но и изнутри. В общем-то, она не двигалась главным образом из-за того, что происходило внутри.

Она вспомнила о том, что не владела собой во время поездки на поезде в этот ужасный городишко, и почувствовала, что и сейчас не владеет ситуацией. Она сознавала, что всем командует Сивилла. Она видела, как Сивилла потянулась к их сумочке, потому что владелец автомобиля повторил:

— Замена стекла обойдется мне в двадцать долларов. Или ты платишь, или я вызываю полицию.

Пегги почувствовала, как Сивилла протягивает этому мерзкому мужчине две хрустящие десятки.

Мужчина записал что-то в большой блокнот.

— Ладно, — сказал он, — распишись здесь.

Пегги услышала, как Сивилла твердо ответила «нет».

Да, сейчас Пегги могла гордиться Сивиллой. «Это непохоже на нее — постоять за нас, — подумала Пегги, — но на этот раз она сумела».

— Если ты не подпишешь бумагу, — бормотал мужчина, — мы тебя не отпустим!

Пегги наблюдала за тем, как Сивилла читает бумагу, но не видела написанного. Просочилось единственное предложение: «Владелец данной машины».

Владелец данной машины? Эти слова испугали Пегги. Они значили, что на самом деле машина не принадлежит ее отцу. Не его машина? Впервые осознав это, Пегги вновь попыталась бежать. Владелец автомобиля схватил ее, сунул в руку шариковую авторучку и потребовал:

— Подпиши здесь.

Затем он ткнул бумагу ей прямо в лицо, сказав:

— Ты разбила стекло моей машины. Ты за него расплатилась. Но не за доставленные неприятности, не за то время, которое я потрачу на ремонт. В общем, ты должна заплатить дополнительные…

— Вы записали мое имя. Вы сказали, что я могу идти. И я ухожу, — твердо заявила Пегги. — Но я не понимаю, почему вы хотели, чтобы я здесь расписалась.

— Я так понял, ты утверждаешь, что это не твое имя, — ответил мужчина. — Хватит! Иди!

Пегги пошла пешком обратно на станцию. В поезде по пути домой она думала, как глупо было с их стороны поднимать весь этот шум из-за маленького разбитого стекла.

Почти стемнело, когда Пегги вернулась в небольшую комнатку, которую она делила с Сивиллой, очень похожую на ту, что они занимали в выпускной семестр в колледже. Сумерки, пронизывающие комнату, отбрасывали бледные тени, беспорядочно ложившиеся на потолок, на поверхность стола и кресел.

Пегги скинула туфли и вытянулась на кровати. Потом она вскочила и бросилась к портативному фонографу. Поставить «Холм пересмешников» или «Залив Гэлуэй»? Решившись на «Пересмешников», она начала подпевать мелодии.

Продолжая петь, она подошла к окну и выглянула наружу. Деревья во дворе общежития сверкали, покрытые снегом, который только что начал падать. Пегги перестала петь. Она боялась снега, боялась холода.

Неожиданно ей в голову пришла идея: в комнате отдыха сегодня устраивалась предрождественская вечеринка, и, утомленная всеми этими ужасными вещами, случившимися за день, она решила пойти туда, чтобы развеяться. Пожалуй, можно надеть платье яблочно-зеленого цвета, купленное в китайской лавочке в верхней части Бродвея. Тогда Пегги отправилась туда, чтобы купить дешевенький десятицентовый бумажный зонтик, но, увидев это платье, в ту же секунду поняла, что должна купить его.

Пока пластинка продолжала крутиться, Пегги достала платье из шкафчика, который она насмешливо называла «наша гардеробная». Это платье такое же милое, подумала она, как те, что висят в витринах роскошных магазинов на Мэдисон-авеню. А ее платье — последний крик моды сезона — обошлось ей всего в двенадцать долларов. Оно бы стоило своих денег, даже если бы пришлось заплатить за него тридцать, сорок, пятьдесят, восемьдесят, двести, а может быть, даже и триста долларов. Но Сивилле понадобилось явиться и все испортить. Пегги больше любила Сивиллу, когда та занималась своими делами и не совала нос куда не надо.

Пока Пегги грациозно облачалась в сильно открытое спереди платье, добрые чувства, которые она сегодня днем питала к Сивилле, испарились. Она чувствовала, что Сивилла стоит между ней и ее желаниями, ее нуждами, ее стремлением к самовыражению. Из-за этого платья вновь проснулось дотоле дремавшее в ней недовольство Сивиллой, хранительницей их тела и главой семьи.

Сивилла была фактом жизни Пегги, но временами она была ужасной помехой. Когда Сивилла обнаружила в шкафу это чудесное платье, она среагировала так, словно увидела что-то вроде привидения: «Как оно попало в мой шкаф? Откуда в моем кошельке взялась квитанция с распродажи?»

Возможно, хуже всего было то, что она вообще обнаружила это платье. Пегги спрятала его на верхней полке шкафа, куда Сивилла складывала всякий хлам — в общем, все, кроме платьев. Кто бы мог ожидать, что Сивилла туда заглянет?

Интересно, расстраивалась ли Сивилла по поводу денег? Конечно, двенадцать долларов — это не слишком дорого за такое платье. У Сивиллы были деньги. Но, как полагала Пегги, у Сивиллы было на этот счет собственное мнение и она могла пойти и потратить свои деньги на мебель, на причиндалы для живописи и на лекарства — на все то, что Сивилла называла предметами первой необходимости.

«Сивилла постоянно мешает пользоваться вещами, которые я покупаю, — раздраженно подумала Пегги. — То же самое было и с моим голубым костюмом и голубыми туфлями. Два раза за день я их доставала, но оба раза Сивилла засунула их обратно. Да, конечно, она может надоесть».

Пегги взглянула на себя в зеркало. Результат был просто потрясающий. Кому угодно понравится такое платье. Может быть, на самом деле Сивилла расстраивалась не из-за платья, а из-за Пегги? Нет, это чепуха. Правда состояла в том (и Пегги была вынуждена признать это), что Сивилла не знает о ее существовании. Не слишком-то это приятно, но так уж получилось.

Какое-нибудь небольшое украшение усилило бы эффект, подумала Пегги, продолжая разглядывать себя в зеркале. Было бы здорово надеть что-нибудь такое, но она знала, что это невозможно. Нехорошо носить драгоценности. Ведь так говорили в церкви? Разве ей не внушали это с тех пор, как она себя помнит? И все равно ей нравились эти милые безделушки. Пегги заколебалась. Здесь было жемчужное ожерелье, принадлежавшее когда-то матери Сивиллы. Нет, его она не наденет. Она не любила мать Сивиллы, и надеть этот жемчуг было бы вдвойне нехорошо.

Пегги никак не могла оторваться от зеркала. Ширококостное телосложение делало ее на вид коренастой, отчего она не была в восторге. Зато ей нравилась новая голландская стрижка, нравились прямые темные волосы, челка, округлое лицо, курносый нос, яркие синие глаза и — да, это следовало признать — озорная улыбка. Боже мой, раньше ей это и в голову не приходило, но она действительно выглядит как фея. Сивилла с ее худым стройным телом, с распущенными каштановыми волосами, с лицом сердечком, сероглазая и вечно серьезная, выглядела совсем по-другому. Как милый доктор могла этого не заметить? Как мог этот мужчина в Элизабет, разглядывавший фотографию Сивиллы, не заметить этого? Почему люди вечно путают ее с Сивиллой?

Неожиданно Пегги быстро отошла от зеркала. Ее заставил сделать это вид собственных губ. Большие и полные. Такие губы бывают у негров. Пегги боялась своих губ. Она начала думать о себе как о негритянке. Она боялась негров, боялась того, как к ним относятся другие, боялась того, как относятся к ней. Она забрала сумочку и покинула комнату.

Выбежав во двор общежития, где снег падал на ее непокрытую голову и таял у нее на носу, Пегги устремилась прочь от своих страхов. Как бы для того, чтобы отогнать их, она вновь начала напевать «Холм пересмешников».

Когда она вошла в комнату отдыха, там уже было полно народу. Студенты, собравшись группками, болтали обо всем на свете. Были расставлены карточные столики и стол для пинг-понга. Сивилла не играла ни в карты, ни в пинг-понг, но Пегги — играла. У Пегги была хорошая реакция.

Пегги посмотрела на парней. Почти любой из них был лучше, чем Стен. Но интересовалась ли ими Сивилла? Вовсе нет. Стен не разбил сердце Сивиллы; она просто не была настолько впечатлительной. Сердце Пегги тоже не было разбито — вот уж нет. Пегги хотелось, чтобы Сивилла подобрала себе какого-нибудь парня, который нравился бы им обеим.

Длинный стол для закусок, накрытый красивой белой кружевной скатертью, с двумя большими медными самоварами (один с кофе, а другой с чаем), напомнил Пегги о том, что она за весь день всего лишь перекусила в Элизабет. Она знала, что по религиозным соображениям ей нельзя пить кофе или чай, но маленькие сэндвичи и хрустящее печенье выглядели очень соблазнительно. Едва она успела надкусить сэндвич, как послышался голос с отчетливым средне-западным акцентом:

— Как прошел денек, Сивилла?

— Отлично, — без колебаний ответила Пегги, подняв глаза на Тедди Элинор Ривз, выглядевшую привлекательно, несмотря на ее безразличное отношение к одежде, отсутствие косметики и угловатое телосложение.

Тедди, жившая в соседней комнате, всегда называла ее Сивиллой. Пегги давным-давно решила в случае необходимости откликаться на имя Сивилла. Такой необходимости не было при встрече с теми злыми людьми в Элизабет, но с Тедди, которая крепко подружилась с Сивиллой, совсем другое дело.

— Где ты была весь день? Я уже стала беспокоиться, — продолжала Тедди.

Ростом сто семьдесят пять сантиметров, широкоплечая, широкобедрая, с очень маленьким бюстом, Тедди всегда была доминирующей фигурой и разыгрывала из себя заботливую мамашу. Пегги не понимала, как Сивилла ее выносит. Пегги знала, что Тедди не терпится получить подробнейший отчет о дне, проведенном Сивиллой. Что ж, этот день не принадлежал Сивилле, и Пегги не намеревалась его описывать.

— Рада видеть тебя, Дорсетт, — сказала присоединившаяся к ним Лора Хочкинс. — Ты говорила, что не придешь. Я рада, что ты передумала.

Лора тоже была подругой Сивиллы. И насчет нее у Пегги тоже имелось свое мнение.

Тедди, Лора и еще несколько девушек собрались вокруг Дорсетт, обсуждая профессора Клингера. Дорсетт тут же достала из сумочки мелок для рисования, указала им на стену и начала аффектированным тоном:

— Итак, леди и джентльмены, вы должны слушать меня внимательно, если вообще собираетесь слушать. Живопись принадлежит к величайшим традициям культурного наследия человечества. И если вы не будете уделять ей бе-е-езраздельное внимание, вы оскорбите ее Музу.

Девушки начали хихикать. Пегги, проковыряв две дыры в бумажной салфетке, смастерила из нее подобие очков и надела их на кончик носа. Скосив глаза, она продолжила:

— Скульптура, по-видимому, является старейшим из изобразительных искусств. Как вам известно из иных предметов, с технической точки зрения ее можно проследить до первобытного доисторического человека, заострявшего кончик стрелы, вытесывавшего дубину, изготовлявшего копье. Кроме того, как вы знаете, относительная физическая стойкость камня, обожженной глины или металла является, вне всяких сомнений, важным фактором, позволяющим нам судить о скульптуре и о надписях на камнях и глиняных табличках как свидетельствах истории. Тем не менее в конце концов иные способы ведения записей подорвали ведущую роль скульптуры и сделали различные виды живописи, по крайней мере на Западе, искусством наиболее широко используемым и популярным. Именно поэтому я хотел бы, чтобы вы сосредоточились на живописи, считая ее важнейшим для вас в мире предметом. Наверное, это так. Но я имею в виду живопись Рубенса, Рембрандта, других мастеров. Я не имею в виду глупые выходки Пикассо и других наших современников. Это дети-и-ишки, барахтающиеся в колыбельке и пускающие пузыри, в которых нет ничего ценного. То, что они называют экспериментами, есть оправдание их собственной пуста-а-аты. Простите, мисс Дорсетт, ведь вы серьезная женщина с большим талантом, зачем вам нужно писать в этой глу-у-упой манере?

Хихиканье Лоры Хочкинс перешло в безудержный смех. Тедди фыркала.

Пегги продолжала, собрав вокруг себя толпу. То, что началось как маленькое представление для двоих, превратилось во всеобщее шоу. Ее пародия на профессора Клингера стала событием вечера. Под всеобщие аплодисменты Пегги с преувеличенной осторожностью сняла свои бумажные очки, вложила мелок в сумочку, низко раскланялась и торжественно удалилась из комнаты.

Совсем другой предстала Пегги перед доктором Уилбур спустя два дня, в Рождество: Пегги, которая помалкивала о поездке в Элизабет и о своем триумфе на вечеринке, Пегги, которая тихим шепотом вновь и вновь повторяла:

— Эти люди, эти люди, эти люди…

— Какие люди? — спросила доктор Уилбур, сидевшая возле Пегги на кушетке.

— Люди? Да, люди, — рассеянно ответила Пегги. — Они меня ждут.

— Как их зовут?

— Стекло, — сказала Пегги, игнорируя вопрос. — Я вижу стекло. Я собираюсь разбить это стекло и убежать. Я собираюсь убежать отсюда! Я не хочу оставаться. Не хочу. Не хочу!

— Убежать от чего? — спросила доктор Уилбур.

— От боли. Болит, — прошептала Пегги. Она начала всхлипывать.

— Что болит?

— Болит. Болит. Болит голова. Болит горло.

Полились слова жалоб. Потом последовало гневное обвинение:

— Вы не хотите, чтобы я убежала. — Становясь враждебной, Пегги предупредила: — Я разобью стекло и убегу, если вы не хотите меня отпустить.

— А почему бы тебе не выйти через дверь? Иди, открой ее.

— Я не могу! — вскрикнула Пегги. Она встала с кушетки и стала метаться, словно попавший в западню зверь.

— Ты можешь это сделать, — настаивала доктор. — Она перед тобой. Иди и открой ее!

— Я хочу выбраться! Я хочу выбраться! — продолжала Пегги с нарастающим страхом.

— Очень хорошо. Просто поверни ручку и открой дверь.

— Нет, я останусь здесь, возле белого дома с черными ставнями, с крыльцом и гаражом. — Неожиданно Пегги успокоилась и добавила: — В этом гараже стоит автомобиль моего папы.

— Где ты находишься? В Уиллоу-Корнерсе? — спросила доктор.

— Я не скажу! Не скажу! — зачастила Пегги.

— А доктору Уилбур ты могла бы рассказать?

— Да.

— Значит, ей ты расскажешь?

— Да.

— Тогда говори, рассказывай доктору Уилбур.

— Доктор Уилбур ушла, — неуверенно ответила Пегги.

— Доктор Уилбур здесь.

— Нет, она ушла и бросила нас в Омахе, — возразила Пегги. — Вы не доктор Уилбур. Разве вы сами не знаете? Я должна найти ее. — Покой испарился, и вновь вернулась истерия. Пегги взмолилась: — Выпустите меня!

Эти мольбы, похоже, не имели никакого отношения к конкретному посещению и к конкретному моменту. Эти мольбы шли из прошлого, которое для Пегги было настоящим. Из прошлого, которое дотянулось до нее, окружило ее и цепко держало.

— Открой дверь, — твердо сказала доктор.

— Я не могу пройти через дверь. Я никогда через нее не пройду. Никогда.

— Она заперта?

— Я не могу пройти через нее. — Это было хныканье обиженного ребенка. — Мне нужно выйти отсюда.

— Откуда, Пегги?

— Оттуда, где я сейчас. Мне не нравятся эти люди, эти места и вообще все. Я хочу выйти.

— Какие люди? Какие места?

— Эти люди и эта музыка. — Пегги задыхалась. — Эти люди и эта музыка. Музыка все крутится, крутится и крутится. Вы же видите этих людей. Мне не нравятся эти люди, эти места и вааще все. Я хочу выйти. Ой, выпустите меня! Пожалуйста! Пожалуйста!

— Поверни ручку и открой дверь.

— Не могу. — Ярость Пегги вдруг переключилась на доктора: — Как вы не понимаете?

— Может быть, все-таки попробуешь? Ты ведь даже не пыталась. Почему бы тебе не повернуть ручку и не открыть дверь? — настаивала доктор.

— Это не дверная ручка, и она не повернется. Вы что, не видите?

— А ты попробуй.

— Пробовать без толку. — Последовало мгновенное расслабление, но это было расслабление отчаяния, смирения перед судьбой. — Они не дадут мне ничего сделать. Они думают, что я ни на что не способна, что я смешная и руки у меня смешные. Никто меня не любит.

— Я тебя люблю, Пегги.

— Ой, они не дадут мне ничего сделать. Больно. Очень больно, — всхлипывала Пегги. — Этим людям все равно.

— Доктору Уилбур не все равно. Она расспрашивает тебя обо всем.

— Всем все равно, — безнадежно ответила Пегги. — И эти руки ранят.

— Твои руки?

— Нет, другие руки. Руки налезают. Руки, которые ранят!

— Чьи руки?

— Не скажу. — Опять этот детский тон. — Я никому не обязана рассказывать, если не хочу.

— Что еще ранит?

— Музыка ранит. — Пегги снова говорила тихим задыхающимся шепотом. — Люди и музыка.

— Какая музыка? Почему?

— Я не скажу.

Доктор Уилбур осторожно обняла Пегги за плечи и помогла ей сесть на кушетку. Тронутая этим, Пегги тихо пожаловалась:

— Понимаете, всем все равно. И ни с кем нельзя поговорить. Ты вроде как неприкаянная. — Наступило молчание. Затем Пегги сказала: — Я вижу деревья, дом, школу. Я вижу гараж. Я хочу войти в него. Тогда все будет в порядке. Тогда будет не так больно. Боль будет не такой сильной.

— Почему?

— Больно, когда ты недостаточно хорош.

— А почему ты недостаточно хороша? Расскажи доктору Уилбур побольше о том, почему бывает больно и что это значит.

— Меня никто не любит. А я хочу, чтобы кто-нибудь хоть немножко заботился обо мне. Нельзя любить кого-нибудь, когда всем все равно.

— Продолжай. Расскажи доктору Уилбур, в чем там сложности.

— Я хочу кого-нибудь любить и хочу, чтобы кто-нибудь любил меня. Но никто не хочет. Вот почему больно. В этом вся и разница. А когда всем все равно, от этого начинаешь беситься, хочется говорить всякие вещи, рвать все, бить, лезть сквозь стекло.

Неожиданно Пегги умолкла и исчезла. На том месте, где она сидела, теперь находилась Сивилла.

— У меня вновь была фуга? — спросила Сивилла, быстро отстраняясь от доктора. Она была испугана и встревожена.

Доктор кивнула.

— Ну, вроде бы все обошлось лучше, чем в прошлый раз, — успокоила себя Сивилла, осмотрев помещение и увидев, что никакого беспорядка нет.

— Как-то раз вы говорили мне о музыке, Сивилла, — сказала доктор, пытаясь выяснить, знает ли Сивилла о том, что говорила Пегги. — Расскажите мне об этом немножко побольше.

— Что ж, — сдержанно ответила Сивилла, — я брала уроки фортепьяно, и миссис Мур, моя учительница, частенько говорила: «У тебя врожденные способности. Хороший слух, хорошие руки, хорошее туше. Но тебе нужно побольше заниматься. Все это у тебя получается и без практики. А что получилось бы, если бы ты хорошенько занималась?» Но я не занималась. И не рассказывала ей о том, что не занимаюсь, потому что мама постоянно критикует меня. Всякий раз, когда во время занятий я делала ошибку, мама вскрикивала: «Так неправильно. Неправильно!» Я не могла этого вынести, поэтому не занималась, когда мама была где-то поблизости. Но как только она выходила из дома, я бросала все дела и садилась за пианино. У меня всегда все получалось за пианино. Если бы не получалось, меня бы прикончило внутреннее напряжение. Когда я стала зарабатывать, то первым делом купила себе пианино.

— Ага, — поддакнула доктор Уилбур. — Скажите, а у вас есть какое-то особое отношение к стеклу?

— К стеклу… — задумчиво повторила Сивилла. — У матери были чудесные вещицы из хрусталя. И у бабушки тоже. Точнее, у обеих бабушек. У бабушки Дорсетт и у бабушки Андерсон. Да, я кое-что вспомнила. Когда мне было лет шесть, мы ездили в гости к Андерсонам в Элдервилль, штат Иллинойс. Мы ездили туда каждое лето на три недели, пока не умерла бабушка Андерсон. Так вот, как-то раз мы вместе с кузиной Лулу вытирали посуду, и она швырнула в окно чудное хрустальное блюдо для пикулей. Она была настоящим отродьем. А потом сказала бабушке, моей маме и всем остальным, что это сделала я, что это я разбила хрустальное блюдо. Это была неправда. Но я ничего не сказала, просто смолчала. Мама не заступилась за меня, ну да ладно.

— Понимаю, — сказала доктор Уилбур. — Теперь скажите мне, не беспокоят ли вас руки.

— Руки? Думаю, не особенно. Руки у меня небольшие, худые. Мама считала их не слишком привлекательными. Она часто говорила об этом.

— А когда-нибудь руки тянулись к вам? Чьи-то чужие руки?

— Руки? Тянулись? Не понимаю, что вы имеете в виду.

Было заметно, что чувство дискомфорта у Сивиллы резко усилилось.

— Ясно, — сказала доктор. — Еще один вопрос: нервирует ли вас вид крови?

— Пожалуй, да. Но ведь он всех нервирует, верно? У бабушки Дорсетт был рак гортани с кровотечениями. Я это видела. А когда у меня начались менструации, я, как большинство девушек, нервничала из-за крови. Думаю, в этом нет ничего исключительного.

— А скажите, в детстве вам не доводилось видеть кровь при каких-то других обстоятельствах? Может быть, кровь кого-нибудь из товарищей по играм?

Слегка откинувшись, Сивилла задумалась.

— Так, дайте подумать… Томми Эвальд… У его отца был амбар, и он держал лошадей. Томми был любимым ребенком. Он погиб на сеновале. Мы играли, и произошел несчастный случай — выстрелило ружье. Это все, что я запомнила. Наверное, там на чердаке была и кровь. Я не вспоминала о Томми много лет.

К февралю 1955 года доктор была готова рассказать Сивилле о Пегги, которая помнила то, что забыла Сивилла. Не было причины тянуть с этим. Но пока она говорила, подбирая слова, лицо Сивиллы стало бледнеть, зрачки расширились больше, чем обычно, и она спросила сдавленным, неестественным голосом:

— Откуда вы все это знаете?

Готовясь рассказать ей о ее втором «я», доктор почувствовала, что Сивилла претворяется в это самое «я».

— Привет, — сказала Пегги.

— Привет, дорогая, — откликнулась доктор.

— Я щас выйду, — сообщила Пегги доктору. — Прямо через дверь. Доктор Уилбур давным-давно сказала, что я могу это сделать.

И Пегги прошла через дверь, которая всего несколько минут назад оставалась непроходимой, была осязаемым символом ее плененности.

Доктор Уилбур, считая, что диагноз раздвоения личности подтвердился вне всяких сомнений, постоянно думала об этом необычном случае. Пегги и Сивилла, сосуществуя в одном теле, имели разные воспоминания, разные характеры, разный тип переживаний, по-разному относились к жизни. Общие для обеих переживания они ощущали по-разному. Их голоса, произношение, словарный запас были разными. И сами себя они представляли по-разному. Даже возраст у них был разный: Сивилле исполнился тридцать один год, а Пегги… Доктор не могла решить, является ли Пегги преждевременно развившимся ребенком или инфантильным взрослым. Подобно маленьким детям, Пегги была лишена застенчивости и редко смущалась. Вместо этого она впадала в раж. В отличие от Сивиллы, скрывавшей свои чувства, она открыто проявляла свой страх. И несомненно, Пегги несла на себе какое-то страшное бремя, наличие которого Сивилла отказывалась признавать.

В голове у доктора Уилбур роились настойчивые, но неопределенные мысли. Она никогда не имела дела с раздвоением личности. Нужно отнестись к этому расстройству как ко всякому иному. Прежде всего следует добраться до его корней и, отталкиваясь от этого, работать.

Первоочередная проблема состояла в том, чтобы рассказать Сивилле о диагнозе — задача более сложная, чем поначалу казалось доктору. Каждый раз, когда возникала ситуация, с которой Сивилла не могла справиться, она как бы передавала эстафету Пегги. Рассказывать Сивилле о Пегги значило провоцировать диссоциацию, которая возвращала Пегги к существованию.

Применяемая Сивиллой тактика уклонения оказалась настолько эффективной, что проблема оставалась нерешенной до марта 1955 года, когда произошло событие, заставившее доктора Уилбур изменить диагноз и порадоваться тому, что она не успела сообщить Сивилле о диагнозе предыдущем.

6. Виктория Антуанетта Шарло

Шестнадцатое марта 1955 года. Доктор Уилбур выкроила минутку между сеансами, чтобы заменить распустившиеся веточки вербы только что купленными весенними цветами — анемонами и нарциссами. Затем, размышляя о том, кто сегодня явится, Сивилла или Пегги, она открыла дверь в приемную.

Спокойно сидевшая пациентка была поглощена изучением газеты «Ньюйоркер». Заметив доктора, она сразу встала, улыбнулась, подошла и любезно произнесла:

— Доброе утро, доктор Уилбур.

«Это не Пегги, — подумала доктор. — Пегги никогда не сидит спокойно. Пегги не читает. У Пегги нет такого ясного хорошего произношения. Должно быть, это Сивилла. Но никогда раньше Сивилла не обращалась ко мне с приветствием первой. Никогда у нее не было такой непринужденной улыбки».

— Как у вас дела сегодня? — спросила доктор.

— У меня — прекрасно, — последовал ответ. — Но не у Сивиллы. Она так плохо чувствует себя, что не смогла прийти. Поэтому вместо нее пришла я.

На мгновение доктор онемела. Но только на мгновение. Это странное использование местоимений «она» и «я» лишь подтверждало давно появившееся подозрение. «Я удивлена, — думала доктор Уилбур, — но следует ли удивляться?» В случае с Кристин Бошан, которую лечил доктор Мортон Принс и о которой он писал, речь шла более чем о двух личностях. Впрочем, в свое время доктор Принс тоже был удивлен. Точнее говоря, он был поражен, обнаружив более чем одну личность. Видимо, поначалу это поражает любого врача, размышляла доктор Уилбур.

Все эти мысли с невероятной скоростью промелькнули в сознании доктора Уилбур, в то время как это новое «я» продолжало:

— Я должна извиниться за Сивиллу. Она хотела прийти, но не смогла одеться, хотя сделала несколько попыток. Я видела, как вчера вечером она достала темно-синюю юбку и свитер, чтобы надеть их сегодня утром. Вчера вечером она твердо намеревалась явиться, но с утра дела обстояли по-иному. Иногда она испытывает подавленное настроение и абсолютную неспособность делать что-либо. Сегодня утром, боюсь, сложилась как раз такая ситуация. Впрочем, я очень бесцеремонно поступаю, начав разговор и не представившись. Меня зовут Вики.

— Не хотите ли зайти, Вики? — пригласила доктор.

Вики не просто зашла в кабинет — она проследовала туда, торжественно и элегантно. В то время как пластика Сивиллы всегда была зажатой, Вики двигалась свободно и грациозно.

На ней было надето пестрое — розовое, фиолетовое и бледно-зеленое — платье на кокетке со слегка присборенной юбкой чуть ниже колен. Общий эффект усиливали зеленые туфли.

— Красивая комната, — небрежно сказала она. — Этюд в зеленых тонах. Должно быть, этот цвет действует умиротворяюще на ваших пациентов.

Затем она прошла к кушетке и села, приняв удобную позу. Доктор, прикрыв дверь, присоединилась к ней, закурила сигарету и сказала:

— Скажите мне, Вики, почему вы решили прийти сюда?

— Все очень просто, — ответила Вики. — Сивилла заболела. Я надела ее платье. Этот синий комплект, о котором я вам говорила, мне не подходит, потому что у меня назначена встреча за ланчем. Как я уже сказала, я надела ее платье, села на автобус и приехала сюда.

— Но откуда вы знали, куда ехать?

— Я знаю все, — объяснила Вики.

— Все? — переспросила доктор.

— Я знаю все, что делают остальные.

Наступила пауза. Доктор постукивала сигаретой по краешку пепельницы.

— Вы можете подумать, что это для меня невыносимо, — продолжала Вики. — Должна признать, это действительно звучит самонадеянно. Но если знать конкретные обстоятельства, то все выглядит совсем иначе.

Конкретные обстоятельства? Возможно, это означало, что Вики владеет ключом к ситуации в целом. Но Вики лишь сказала:

— Конечно, я не претендую на всеведение. Но я наблюдаю за всем, что делают остальные. Именно это я имела в виду, говоря, что знаю все. В данном узком смысле слова я и в самом деле всеведуща.

«Значит ли это, — подумала доктор, — что Вики может рассказать мне все о Сивилле, Пегги и себе? Пока она поведала очень немногое».

— Вики, — сказала доктор, — мне хотелось бы знать о вас побольше.

— Я счастливый человек, — ответила Вики, — а у счастливых людей не бывает занимательных биографий. Однако я буду рада сообщить вам все, что вы пожелаете узнать.

— Собственно говоря, я пытаюсь сказать, — ответила доктор, — что мне хотелось бы выяснить, как вы вообще появились.

Вики подмигнула и сказала:

— О, это вопрос философский. Можно по этому поводу написать целый том. — Тут она посерьезнела и взглянула в глаза доктору. — Но если вы хотите знать, откуда я появилась, с удовольствием сообщу вам. Я появилась из-за границы. Родом я из очень большого семейства. Мои родители, мои братья и сестры — их множество — живут в Париже. Mon Dieu[1],я не видела их много лет. Мое полное имя — Виктория Антуанетта Шарло, или просто Вики. Пришлось, знаете ли, американизироваться. Нельзя расхаживать и представляться людям как Виктория Антуанетта. Вики проще.

После паузы, во время которой доктор Уилбур подавляла недоверие, она спросила:

— А ваши родители не переживают по поводу того, что вас нет с ними?

— Вовсе нет, доктор, — уверенно ответила Вики. — Они знают, что я нахожусь здесь для того, чтобы помогать. Через некоторое время они приедут за мной, и я отправлюсь с ними. Тогда мы все опять воссоединимся. Они непохожи на некоторых других родителей. Они всегда выполняют свои обещания.

— Вам очень повезло, — заметила доктор.

— О да, — подтвердила Вики. — Было бы ужасно иметь неподходящих родителей. Просто ужасно.

— Понятно, — согласилась доктор.

— Возможно, моя семья приедет сюда, — сказала Вики.

— Да, понимаю, — повторила доктор.

Вики придвинулась к доктору Уилбур и озабоченно призналась:

— Но на самом деле, доктор, я пришла сюда поговорить о Сивилле. Просто ужасно, что она постоянно волнуется. Она плохо питается, не позволяет себе никаких развлечений и вообще воспринимает жизнь излишне серьезно. Чуть поменьше самоограничений и чуть побольше удовольствий пошли бы на пользу ее здоровью. — Вики сделала паузу, а потом задумчиво добавила: — Есть и еще кое-что, доктор. Кое-что глубоко внутри.

— Как вы полагаете, Вики, что это?

— Не могу сказать точно. Видите ли, это началось до моего прихода.

— А когда вы пришли?

— Сивилла тогда была маленькой девочкой.

— Понятно. — Доктор помолчала, а потом спросила: — Вы знали миссис Дорсетт?

Вики вдруг насторожилась, замкнулась.

— Она была матерью Сивиллы, — пояснила она. — Я жила с Дорсеттами много лет. Да, я знала миссис Дорсетт.

— А Пегги вы знаете? — спросила доктор.

— Конечно, — ответила Вики.

— Расскажите мне про Пегги.

— Вы хотите, чтобы я рассказала вам про Пегги? — переспросила Вики. — Вы имеете в виду Пегги Лу? Может быть, вы хотите заодно послушать и про Пегги Энн?

— Пегги… кто?

— Это глупо с моей стороны, — извиняющимся тоном сказала Вики. — Я совсем забыла, что вы знакомы только с Пегги Лу. Существуют две Пегги.

— Две Пегги?

Доктору вновь пришлось бороться с чувством изумления. Но почему, собственно говоря, наличие четвертой личности должно поразить ее? Раз уж ей довелось столкнуться с множеством «я», после этого удивляться уже было нечему.

— Пегги Энн явится как-нибудь на днях, — предсказала Вики. — Вы с ней познакомитесь. Я уверена, она вам понравится.

— Я тоже в этом уверена.

— Они делают все вместе, эта парочка — Пегги Лу и Пегги Энн.

— А чем они различаются?

— Мне кажется, то, что вызывает у Пегги Лу гнев, у Пегги Энн вызывает страх. Но у обеих характер боевой. Когда Пегги Лу решает что-нибудь сделать, она идет напролом. Видите ли, Пегги Энн может делать то же самое. Но она более тактична.

— Понимаю.

— Обе они стремятся изменить ситуацию, — заключила Вики. — И больше всего они желали бы изменить Сивиллу.

— Очень интересно, — заметила доктор. — Вот что, Вики, скажите-ка мне, была ли миссис Дорсетт матерью Пегги Лу?

— Ну конечно, — ответила Вики.

— Но Пегги Лу утверждает, что мать Сивиллы — не ее мать.

— О, понимаю, — беззаботно кивнула Вики. — Вы знаете, такова уж Пегги Лу. — Лукаво улыбнувшись, Вики добавила: — Миссис Дорсетт была матерью Пегги Лу, но Пегги Лу об этом не знает.

— А как насчет Пегги Энн? — спросила доктор.

— Миссис Дорсетт была матерью Пегги Энн, но Пегги Энн об этом тоже не знает.

— Ясно, — сказала доктор. — Все это очень любопытно.

— Да, конечно, — согласилась Вики. — Но таково их душевное состояние. Возможно, вы сумеете помочь им.

Наступила тишина, которую доктор в конце концов нарушила, спросив:

— Вики, а вы с Пегги Лу похожи?

Лицо Вики потемнело от разочарования.

— Разве вы сами не можете оценить?

— Не могу, — сманеврировала доктор, — потому что никогда не видела вас вместе.

Вики встала с кушетки и прошла к столу, двигаясь быстро и грациозно.

— Вы не возражаете, если я воспользуюсь этим? — спросила она, вернувшись с пачкой рецептов.

— Пожалуйста.

Доктор наблюдала, как Вики садится на кушетку, достает из сумочки карандаш и начинает делать наброски на обратной стороне рецепта.

— Вот две головы, — через некоторое время сказала Вики. — Вот эта, с белокурыми кудряшками, я. Если бы у меня были цветные мелки, я передала бы цвет волос. Вот Пегги Лу. Ее волосы черного цвета. Но тут дело не в цвете. Пегги Лу не любит лишних забот. Она носит прямые волосы, примерно такие.

Вики указала на рисунок, на котором была изображена Пегги Лу с голландской стрижкой.

— Вот видите, — с триумфом заявила Вики, — как мы отличаемся друг от друга.

Доктор кивнула и спросила:

— А Пегги Энн?

— Ее и рисовать не стоит, — отмахнулась Вики. — Портрет Пегги Лу не отличался бы от портрета Пегги Энн. Они очень похожи. Вы увидите.

— Вы очень хорошо рисуете, — заметила доктор. — Вы работаете и красками?

— О да, — ответила Вики. — Но Сивилла пишет лучше, чем я. Моя сильная сторона — это люди. Мне они нравятся, и я знаю, как с ними обходиться. Я не боюсь их, потому что мои мать и отец всегда были очень добры ко мне. Я люблю разговаривать с людьми и выслушивать их. Особенно мне нравятся люди, с которыми можно поговорить о музыке, живописи и книгах. Думаю, что большинство моих дружеских связей проистекает из взаимного интереса к этим предметам. Я люблю читать романы. Кстати, вы читали «Черепаху и зайца»?

— Нет, не читала.

— Ах, прочитайте! — воскликнула Вики, взяв тон легкой светской беседы. — Я закончила его вчера поздно вечером. Это новый роман Элизабет Дженкинс. Можно назвать его приглушенным романом о необычайно бестолковом любовном треугольнике. Роковая женщина в нем — старая дева средних лет в толстом грубошерстном твидовом костюме. Она неспешно проезжает по всему роману в «роллс-ройсе».

— Ну что ж, я последую вашей рекомендации, — сказала доктор Уилбур.

— Надеюсь, вы получите такое же удовольствие, какое получила я. Я действительно его получила. Видимо, потому, что я на короткой ноге с людьми из высшего света. Я с удовольствием общаюсь с ними и в жизни, и в книгах. Подозреваю, что тут играет роль мое происхождение. Но я не считаю себя снобом. У меня просто рафинированный вкус, который мне привили в семье. И почему бы не наслаждаться тем лучшим, что есть в жизни?

Тон Вики стал более серьезным, да и сама она казалась задумчивой, когда продолжила:

— Жизнь причиняет столько боли, что человеку нужен катарсис. Я не имею в виду бегство. В книги из жизни не убежишь. Напротив, они помогают более полно познать себя. Mon Dieu, я так рада, что у меня есть книги. Когда я оказываюсь в ситуации, в которой предпочла бы не быть, — ввиду своеобразных обстоятельств моей жизни, — у меня есть этот выход. Вы можете счесть меня très supérieure, но на самом деле это не так; я всего-навсего такая, какая есть, и живу так, как мне нравится.

Вздохнув, Вики заметила:

— Знаете, доктор, мне бы хотелось, чтобы Сивилла могла наслаждаться жизнью так, как наслаждаюсь я. Я люблю ходить на концерты и в художественные галереи. Она тоже это делает, но не так часто. Отсюда я пойду в Метрополитен-музей. Я упоминала о том, что во время ланча у меня назначена встреча с подругой. Это Мэриен Ладлов. Мы собираемся съесть ланч в ресторане «Фаунтин» в Метрополитен. Потом мы пойдем смотреть экспозицию. На все у нас не хватит времени. Но мы особенно хотим посмотреть собрание рисунков и гравюр под названием «Мир становится изображением». Для Мэриен культура — все равно что воздух. И она безупречно воспитана. Выросла в хорошем семействе из Ист-Сайда. У них много слуг, на лето они уезжают в Саутгемптон, и так далее.

— А Сивилла знакома с Мэриен Ладлов? — спросила доктор.

— Боюсь, что нет, — ответила Вики с оттенком снисходительности. — Сивилла — это не femme du monde, не женщина esprite[2]. Она увидела миссис Ладлов в очереди в кафетерии колледжа и удивилась, что там может делать столь роскошная женщина. Кафетерий был переполнен, а Сивилла сидела одна. Миссис Ладлов спросила, не может ли она сесть к ней за столик. Вы знаете, что Сивилла всегда боится оказаться недостаточно вежливой. Поэтому она ответила «конечно». Но мысль о том, что ей придется общаться с незнакомой привлекательной светской женщиной, напугала ее. Она испарилась. Тут я все взяла в свои руки и повела разговор с этой grande dame. Так началась наша дружба. И мы с ней очень добрые друзья.

— Знает ли Пегги Лу миссис Ладлов?

— О, не думаю, доктор Уилбур. Они, знаете ли, принадлежат к разным мирам.

— Вики, похоже, вы занимаетесь многими вещами, в которых Сивилла и Пегги не принимают участия, — заметила доктор.

— Совершенно верно, — не замедлила подтвердить Вики. — Я иду своим путем. Мне было бы очень скучно, если бы я следовала за ними. — Она озорно взглянула на доктора и призналась: — Доктор, Сивилла хотела бы быть мною. Но она не знает, как это сделать.

— Значит, Сивилле известно о вас?

— Конечно нет. Она не знает об обеих Пегги. И не знает обо мне. Но это не мешает ей воображать некую личность вроде меня — такой образ, в который она хотела бы вписаться, но который постоянно ускользает от нее.

Доктор Уилбур некоторое время колебалась, стараясь переварить услышанное. Сивилла и Пегги Лу. Теперь Вики и Пегги Энн. Четыре личности в одном теле. Нет ли там и других? Полагая, что Вики знает ответ, доктор решила рискнуть:

— Вики, вы рассказывали мне о двух Пегги. Не можете ли вы сказать, есть ли там и другие?

— О да, — раздался уверенный ответ. — Нам известно, что существуют и многие другие. Именно это я и имела в виду, говоря вам, что знаю все обо всех.

— Так вот, Вики, — предупредила доктор, — я хочу, чтобы все вы свободно приходили сюда в назначенный час, вне зависимости от того, кто в данный момент пользуется телом.

— О, они придут, — пообещала Вики. — И я тоже приду. Я ведь здесь ради того, чтобы помочь вам добраться до сути всего, что их беспокоит.

— Я это одобряю, Вики, — сказала доктор Уилбур.

И тут ей пришла в голову новая идея — заручиться помощью Вики в анализе. Вики, которая утверждает, что знает все обо всех, может послужить чем-то вроде греческого хора для всех этих «я», освещая события и взаимоотношения, о которых остальные могут сообщать только отрывочно или вообще ничего.

— А теперь, — сказала доктор, пристально глядя на Вики, — я хотела бы попросить у вас совета. Мне хотелось бы рассказать Сивилле о вас и о других. Что вы по этому поводу думаете?

— Ну что ж, — задумчиво протянула Вики, — вы можете рассказать ей. Но будьте осторожны, не говорите слишком многого.

Доверительным тоном доктор пояснила:

— Я считаю, что ей следует знать. В общем-то, я не представляю, каким образом можно получить какую-то пользу от анализа, если она сама не будет знать.

— Будьте осторожны, — вновь напомнила Вики. — Хотя все мы, остальные, знаем о Сивилле, она ничего не знает ни о ком из нас и никогда не знала.

— Это я понимаю, Вики, но, видите ли, я собиралась рассказать ей про Пегги Лу, когда считала, что у нее раздвоение личности. Но Сивилла не дала мне ни единой возможности сделать это.

— Разумеется, — кивнула Вики. — Сивилла всегда боялась раскрывать свои симптомы, опасаясь услышать диагноз.

— Что ж, — спокойно продолжила доктор, — я уже рассказала Сивилле о том, что она впадает в состояние фуги, во время которого не воспринимает происходящее вокруг нее.

— Я знаю, — подтвердила Вики, — но это совсем другое дело, чем сказать ей о том, что она не одна занимает свое тело.

— Думаю, Сивиллу ободрило бы знание того, что она продолжает функционировать, хотя не сознает этого.

— Она, доктор? — насмешливо спросила Вики. — Не правильнее ли будет сказать «мы»?

Доктор сделала паузу, не давая прямого ответа. Молчание нарушила задумавшаяся Вики:

— Полагаю, вы можете рассказать Сивилле. Но я вновь спрашиваю: разве это она функционирует? — Не ожидая ответа, Вики твердо заявила: — Мы ведь люди, знаете ли. Люди, имеющие свои права.

Доктор зажгла сигарету и задумчиво слушала, как Вики продолжает:

— Тем не менее, если вы хотите рассказать ей, я не возражаю. Однако я бы посоветовала вам дать ей понять, что никто из других не будет делать то, что ей не понравится. Расскажите ей, что они часто делают вещи, которых она сделать не может, но что все эти вещи не рассердили бы ее, если бы их делал кто-то посторонний.

— А как насчет Пегги Лу? — спросила доктор. — Разве она не совершает иногда поступков, которые Сивилла не одобрила бы?

— Видите ли, — объяснила Вики, — Пегги Лу совершает многие поступки, на которые Сивилла не способна, но Пегги никому не навредит. Правда, доктор, она не навредит. — Тон Вики стал доверительным. — Вы знаете, Пегги Лу ездила в Элизабет и попала там в довольно серьезные неприятности.

— Я не знала об этом.

— О, Пегги Лу много разъезжает. — Вики взглянула на часы. — Кстати, о разъездах. Полагаю, что мне уже пора уходить в Метрополитен, чтобы встретиться с Мэриен.

— Да, — согласилась доктор, — боюсь, время уже поджимает.

— Доктор, а вы когда-нибудь ходите в Метрополитен? — спросила Вики, пока они шли к двери. — Вам это должно доставить удовольствие. Сейчас там проводится ретроспективная выставка картин и скульптур в память Курта Валентайна. На случай, если будете рядом, называется это «Валентайн гэлли». Ну, мне пора. И пожалуйста, не забывайте, что можете рассчитывать на меня всякий раз, когда возникнет необходимость.

Уже на самом пороге Вики повернулась, взглянула на доктора и сказала:

— Мне кажется странным ходить к психоаналитику. Эти, другие, и в самом деле невротики, но я — нет. Во всяком случае, мне так кажется. В наши времена хаоса нельзя знать этого наверняка. Но я действительно хочу вам помочь с Сивиллой и остальными. В конце концов, это единственная причина того, что я нахожусь здесь, а не в Париже со своей семьей. Не думаю, что Сивилла или Пегги Лу способны докопаться до сути того, что их беспокоит. Глядя на то, как они здесь маются, я понимала, что мне придется вмешаться. Разве от них добьешься толку? Сивилла пребывает в тотальном неведении относительно всех нас, а Пегги Лу слишком занята тем, чтобы защищать себя. Да и Сивилла тоже, если говорить объективно. Поэтому я просто обязана приходить и работать с вами. Вместе мы сможем добраться до сути. Так что прошу рассчитывать на меня. Я знаю все обо всех.

Заявив это, Виктория Антуанетта Шарло, светская дама с грациозными движениями, мелодичным голосом и безупречной дикцией, удалилась так же, как пришла.

Доктору Уилбур Вики понравилась. Весьма утонченная, но сердечная и дружелюбная, она была искренне озабочена происходящим с Сивиллой. Эту озабоченность следует использовать, решила доктор.

Интересно, что сказала бы мадемуазель Шарло, если бы ее спросили, каким образом она попала в семейство Дорсетт или когда за ней приедет ее семья? Подходя к столу, чтобы сделать запись в истории болезни Дорсетт, доктор спросила себя: как помочь Сивилле стать единой? И единой из какого числа?

Выходя из здания, где располагалась приемная доктора, Вики думала, что Нью-Йорк не похож на Париж или на какой-нибудь другой город из тех, в которых она жила, покинув Уиллоу-Корнерс. В такой серый день, как сегодня, этот шумный, вечно изменчивый город выглядел тенью самого себя.

Шла она быстрым шагом, поскольку опаздывала на свидание с Мэриен Ладлов в Метрополитен и поскольку ощущала себя свободной, на время оставив позади тени тех, других, в чьи жизни вплелась ее собственная жизнь.

Она стала думать о Мэриен Ладлов. Высокая, с изумительно стройной фигурой, скорее симпатичная, чем красивая, Мэриен была существом непостоянным. У нее были каштановые волосы, светло-карие глаза, а на носу красовались три веснушки — единственный недостаток, спасавший ее от физического совершенства, которое сама Вики, склонная к идеализации, всегда была готова превозносить.

Они с Мэриен жили в каком-то чудесном мире с той поры, как в начале ноября 1954 года познакомились в кафетерии педагогического колледжа. С тех пор они побывали в «Карнеги-холле», где слушали Большой филармонический, Бостонский симфонический, Вальтера Гизекинга и Пьера Монте. Они посетили здание ООН, где наблюдали за бурным заседанием Совета Безопасности.

Ничто не вызывало у них такого восторга, как художественные выставки. Обе они особенно любили Бруклинский музей, где их очаровывали не только собрания работ американских художников, но и замечательная галерея современной акварели и занимающая целый этаж выставка «История американской мебели».

И для Мэриен, и для Вики старинная мебель была осязаемым прошлым, зеркалом ушедшего образа жизни, который они обе смаковали. Столы «хэпплуайт», кресла «чиппендейл», туалетные столики на низких ножках, высокие комоды заполняли их разговоры. Для них было нечто завораживающее в обсуждении изысканной отделки вирджинского буфета или устроенного с особым изяществом ящичка в пенсильванском комоде.

У Мэриен был утонченный вкус, развившийся как побочное следствие богатства семьи. Богатства, которого более не существовало. Она обучалась в привилегированных частных школах, окончила колледж Барнарда где-то в тридцатых годах, получила преддипломное образование и под присмотром тетушки, старой девы, совершила большое путешествие по Европе в стиле Генри Джеймса.

Рожденная в богатстве, Мэриен вышла замуж за еще большее богатство. После смерти мужа она тратила свое состояние направо и налево. Заметив его катастрофическое уменьшение и осознав, что впервые в жизни ей придется зарабатывать себе на жизнь, Мэриен приехала в Колумбийский университет, чтобы, пройдя курс преподавания живописи, работать учителем. Вот так она и оказалась в кафетерии педагогического колледжа в тот день, когда они познакомились.

Неожиданно осознав, что она находится всего в квартале от Метрополитен, Вики отбросила воспоминания, ускорила шаги и быстро направилась к ресторану «Фаунтин».

Стоя в дверях огромного помещения, спроектированного как римский атриум, с прямоугольным бассейном в центре, с изогнутым аркой стеклянным потолком, могучими колоннами и столами из искусственного мрамора, Вики была ошеломлена этим обилием искусства барокко, представшим перед ней. Хотя она была здесь много раз, но всегда одинаково реагировала на окружающее.

За одним из столов справа от Вики сидела Мэриен Ладлов.

— Боюсь, я опоздала, — заметила Вики, подходя к подруге. — Приношу свои извинения. Это было деловое свидание. Я просто не могла уйти.

— А я наслаждалась одиночеством, — ответила Мэриен. — Я размышляла о том, как будет выглядеть это помещение, когда в бассейне установят фонтаны работы Карла Миллза.

— Их не установят до лета, — сказала Вики, садясь. — Я читала, что будет установлено восемь фигур. Пять из них будут представлять виды изобразительных искусств.

— Миллз, — ответила Мэриен, — в мире классицизма всегда чувствовал себя как рыба в воде. Нужно будет прийти сюда летом и посмотреть все своими глазами.

Вики ощущала на себе теплый взгляд глаз Мэриен, усталых и капельку печальных. В присутствии этой женщины она купалась в атмосфере утонченности и испытывала огромное удовлетворение от сознания того, что Мэриен первой сделала шаг навстречу.

Именно тень печали в глазах Мэриен особенно поразила Вики, которая, несмотря на то что сама была счастливым человеком, давно привыкла откликаться на печаль других. Эта способность Вики к эмпатии ускорила возникновение дружбы.

«И если бы у Мэриен была дочь, — мечтательно подумала Вики, — то этой дочерью следовало бы быть мне. Мы положили бы конец разладу поколений. Хотя по возрасту Мэриен вполне годится мне в матери, годы не имеют никакого значения».

— Пойдем, — сказала Мэриен. — Иначе у них все закончится.

Они прошли через огромное помещение к стойке с едой.

— Еда из кафетерия на мраморных столах, — заметила Вики, пока Мэриен, явно заботившаяся о своей фигуре, тянулась за салатом из ананаса и творога. — Это придает какой-то прозаический привкус атмосфере роскоши.

Вики, стройная независимо от своих желаний (поскольку об этом заботилась Сивилла), выбрала макароны с сыром.

Вернувшись за столик возле прямоугольного бассейна, Вики и Мэриен стали обсуждать ткачество шелка во Франции — предмет курсовой работы, которую готовила Мэриен.

— Ты так много знаешь об этом, — сказала Мэриен. — Я уверена, что ты сумеешь дать мне неоценимые советы.

Так они беседовали о первом оборудовании королевских мебельных мастерских Людовика XIV, о том, что первая ткань достоверно французского происхождения — это кусочек бархата с эмблемой в виде короны, датирующийся эпохой то ли Генриха IV, то ли Людовика XII.

— Если ты сможешь установить, какой из королей это был, — сказала Вики, — ты всех потрясешь.

Разговор перешел на жанровые и пейзажные узоры, вновь появившиеся в начале XVIII столетия как результат вторичного открытия китайских мотивов.

— А ты знаешь, — спросила Вики, — что эти художники испытывали очень сильное влияние Буше, Пильмана и Ватто?

— Но разве они не находились под влиянием китайских мотивов мейсенского фарфора? — спросила Мэриен. — В конце концов, это ведь и был период китайского влияния.

— Ставлю тебе пятерку, — улыбнулась Вики.

Мэриен допила кофе, а Вики — горячий шоколад. Мэриен закурила сигарету и заметила:

— Я рада, что ты не куришь. Даже и не начинай.

— Не беспокойся, — ответила Вики. — Это не относится к числу моих пороков.

— Никаких иных я не замечала, — поддразнила ее Мэриен.

— А ты присмотрись внимательнее, — в тон ей ответила Вики.

— Что ж, — сказала Мэриен, — в шесть у нас начинается лекция по ювелирному искусству. Значит, остается время посмотреть «Мир становится изображением».

Эта увлекательная выставка располагалась в Большом зале. На ней были представлены интерпретации сцен и персонажей ряда произведений мировой классики: сказок Эзопа, «Ада» Данте, «Фауста», «Дон Кихота», «Гамлета», «Короля Лира», «Эклог» Вергилия и «Метаморфоз» Овидия, — выполненные американскими и европейскими художниками от Дюрера до Александра Кальдера. Среди иллюстраций к Библии было изображение Зверя о семи головах и десяти рогах из Апокалипсиса — гравюра XVI века работы Жана Дюве.

Склонясь над работой Дюве, Вики заметила:

— Мне доводилось рисовать библейских бестий.

— Ты никогда не говорила об этом, — удивилась Мэриен.

— Не говорила. Это было в Омахе, лет десять тому назад, когда я иллюстрировала проникновенные проповеди нашего пастора о бестиях, кои восходят из глубины морей.

— Мне нравится слушать, когда ты рассказываешь о своих занятиях живописью, — сказала Мэриен. — Ты всегда так сдержанна в этом отношении, Сивилла.

Сивилла. Упоминание этого имени, в общем-то, не расстроило Вики. Это имя было единственным, под которым Мэриен и все остальные знали ее, — имя на разных документах и чеках, на почтовом ящике, в телефонной книге, в актах гражданского состояния. Будучи реалисткой, Вики всегда воспринимала подобное положение вещей как один из фактов ее уникального существования.

Виктория Шарло не могла отречься от этого имени, хотя на самом деле оно принадлежало «другой девушке», как ее называла Пегги Лу. Это было имя худой запуганной женщины, которая никогда не проводила время подобным образом — среди людей, спокойная и довольная. Настоящая владелица имени «Сивилла» была сдержанным, необщительным существом, предпочитала одиночество и, как было известно Вики, искала какое-то «я», которое не только пришло бы к ней естественным путем, но и стало бы сутью всего ее существования.

Так что Вики привыкла к мысли о Сивилле. Ее, скорее, смущало то, что, по всей вероятности, именно Сивилла, а не она вместе с некоторыми другими (с теми, кого Вики не упомянула у доктора Уилбур), на самом деле рисовала этих зверей. И Вики чувствовала, что поступила неправильно, объявив эти рисунки своими, пусть даже в поверхностном разговоре.

— Я умалчиваю о своей живописи, — сказала она вслух, — потому что знаю, что другие пишут лучше меня.

— Что ж, эти слова всегда справедливы, — ответила Мэриен. — Следуя таким стандартам, ни один художник не может полагать себя совершенством. Но тебя не назовешь мазилой. В конце концов, декан факультета живописи сказал, что за двадцать лет на факультете не было никого с таким талантом, как у тебя.

— Мэриен, давай сменим тему, — смущенно предложила Вики.

Вики считала невозможным применить к себе профессорскую оценку работ совокупной Сивиллы Дорсетт. Сивилла рисовала, Вики рисовала да и большинство остальных «я», живущих в Сивилле, тоже. Из всех них, по мнению Вики, наиболее одаренной была Сивилла. Эти способности проявились у нее еще в детстве. Когда учителя рисования выразили восхищение ее работами, родители были очень удивлены, и отец в конце концов отвез ее рисунки для оценки к искусствоведу в Сент-Пол, штат Миннесота. Только после этого родители признали способности Сивиллы. В средней школе и колледже Сивилла заработала неплохие суммы за свои картины, выставлявшиеся на престижных выставках.

Ни одна из картин, разумеется, не принадлежала одной Сивилле. Большинство из них были созданы коллективными усилиями нескольких «я». Временами их сотрудничество было плодотворным, временами — деструктивным. Но несмотря на пестроту стиля и предательские ляпсусы, встречающиеся в работах, Сивилла — Сивилла Дорсетт в целом и сама Сивилла в качестве доминирующего начала — всегда обладала потенциалом стать серьезным художником. И хотя этот потенциал никогда не был полностью реализован из-за психологических проблем, сбивавших Сивиллу с избранного курса, профессор живописи Колумбийского университета признавал Сивиллу — как отметила Мэриен — наиболее одаренным студентом факультета за двадцать с лишним лет.

Когда все это промелькнуло в голове Вики, она осознала полную невозможность объяснить свою сдержанность по поводу своих — то есть их — работ ни Мэриен Ладлов, ни кому-либо другому, считавшему, что существует только один художник, откликающийся на имя Сивиллы Дорсетт.

Вики и Мэриен пообедали в ресторане на крыше Батлер-холла, отеля возле университетского кампуса. Мэриен заказала отбивную «солсбери», а Вики — спагетти с фрикадельками. Потом они отправились на занятия по ювелирному мастерству, которые начинались в шесть.

На эти занятия всегда вынуждена была ходить Вики: Сивилла не могла их посещать, поскольку они проходили в подвальном помещении, освещенном светильниками в виде факелов, которые держали в руках фигуры мифологических Вулканов в защитных очках и черных фартуках. Это помещение вызывало у Сивиллы воспоминания об Уиллоу-Корнерсе. А воспоминания пробуждали давние неизбывные страхи.

И Вики, выступавшая на первый план, когда Сивилла «уходила в затемнение», или, как сегодня, посещавшая занятия сама по себе в период своего доминирования, не только отлично успевала по этому предмету сама, но и помогала Мэриен, у которой для отличных оценок по ювелирному делу был слишком мал предыдущий опыт.

Вики всегда нравились эти занятия. Иногда вечерами она делала наброски ювелирных украшений или воплощала в жизнь созданные ранее эскизы. Сегодня вечером она делала медную цепочку и помогала Мэриен в работе над серебряной подвеской.

После занятий Вики и Мэриен отправились в комнату Вики, в окне которой, выходившем во двор, отражался загоравшийся и гаснущий в других комнатах свет. Вики включила радио, и они послушали программу новостей и концерт. Когда Мэриен собралась уходить, Вики принялась очень тщательно собирать принадлежности для ювелирных работ, которые они принесли с собой. Она решила оставить комнату точно в таком виде, в каком она была до начала работы.

— Зачем ты столько возишься? — спросила Мэриен. — Ты живешь одна. Эти вещи никому не помешают.

— Да, я знаю, — ответила Вики с кислой улыбкой.

Стараясь скрыть свои эмоции, она стала оживленно болтать с Мэриен, провожая ее до дверей.

После ухода Мэриен Вики вспомнила случай, когда Сивилла принесла какой-то эскиз доктору Уилбур и заявила, что боится использовать его, поскольку не знает, срисован он откуда-то или является самостоятельной работой. Эскиз этот принадлежал Вики. Вспоминая, как расстроилась тогда Сивилла, и предполагая, как она расстроится, найдя в комнате все эти ювелирные принадлежности, Вики хотела защитить ее от очередных пугающих открытий. Вики подумала: «Я живу одна, но не в одиночку».

И она почувствовала, как вновь наплывают тени того, от чего она была свободна почти весь день.

Сивилла сидела в своей комнате, готовясь к экзамену по педагогике, которую вел у них профессор Рома Ганс. В дверь постучали. Сивилла решила, что это Тедди Ривз. Но в дверях стояла не Тедди, а какая-то высокая приятная женщина с каштановыми волосами и светло-карими глазами, лет сорока с небольшим. Сивилла не знала эту женщину.

— Я не могу задерживаться: опаздываю к парикмахеру, — сказала женщина. — Поскольку я знала, что буду проходить здесь, то решила забежать и занести тебе это. Ты так много сделала для меня, Сивилла. Я хочу, чтобы это осталось у тебя.

Женщина вручила Сивилле чудесную подвеску ручной работы из серебра с красивым голубым камнем — ляпис-лазурью. «Не знаю, почему она дарит мне это», — подумала Сивилла.

— Спасибо, — слабым голосом произнесла она, неуверенно принимая подвеску.

— Скоро увидимся, — сказала женщина и вышла.

«Скоро увидимся? Так много сделала для нее? Все это совершенно нереально. Разве я хоть когда-нибудь с ней разговаривала? Я видела ее мельком, но мы ни разу не обменялись ни единым словом. И тем не менее она вела себя так, словно мы — подруги. Подруги?» Все ее чувства пришли в смятение.

Вернуться к столу. Попытаться заниматься.

Сивилла изо всех сил цеплялась за реалии. Но она все равно сознавала, что эта вековечная загадка, эта ужасная вещь снова завладела ею. Это тоже было одной из реалий ее жизни — когда происходит нечто не начинавшееся и когда переживаешь до боли знакомое ощущение «Как я здесь оказалась?» с его мучительным отсутствием объяснения всего, что происходило до этого.

Готовиться к экзаменам.

Сивилла сидела за столом, но текст конспекта расплывался перед глазами. Охваченная паникой, она лихорадочно спрашивала себя: «Неужели никогда не будет конца, имеющего еще и начало? Неужели никогда не будет последовательности, которая перекинет мост через ужасный разрыв между сейчас и каким-то другим временем — временем в будущем, временем в прошлом?»

Виктория Антуанетта Шарло, знавшая обо всем, наблюдала, как Мэриен Ладлов дарит Сивилле серебряную подвеску.

7. Почему?

Доктор Уилбур слегка поправила настольную лампу. Перед ней лежала почти вся — не слишком богатая — литература, посвященная расщеплению личности. После ухода Вики доктор в задумчивом настроении отправилась в библиотеку Медицинской академии, где библиотекарь подобрал ей практически все, что было посвящено этому определенно диагностированному, но редкому заболеванию. Работа Мортона Принса «Диссоциация личности», впервые опубликованная в 1905 году и хорошо известная всем, кто изучает психопатологию, была единственной из этих книг, которую она читала ранее. Доктор попыталась достать экземпляр статьи Корби Х. Тигпена и Херви Клекли «Случай расщепления личности» в журнале «Психопатология» за 1954 год, о которой говорили некоторые ее коллеги. Но этой статьи о девушке, упоминавшейся под псевдонимом Ева, в данный момент не оказалось. Теперь, зачитавшись допоздна, доктор познакомилась с именами Мэри Рейнолдс, Мейми, Фелида Х., Луи Вив, Ансель Бурн, мисс Смит, миссис Смид, Сайлес Пронг, Дорис Фишер и Кристин Бошан.

Это были люди с расщеплением личности, вошедшие в анналы медицины: семь женщин и трое мужчин[3]. Недавно описанный случай с Евой доводил количество женщин до восьми, и Ева была единственным живым человеком с расщеплением личности.

Впервые, как узнала доктор, расщепление личности было отмечено у Мэри Рейнолдс. Сообщение о ее истории болезни сделал в 1811 году доктор Л. Митчелл из Пенсильванского университета.

Случай с Мейми был описан в бостонском журнале «Медицина и хирургия» от 15 мая 1890 года. После этого следовали сообщения о Фелиде Х. от М. Азама; о Луи Виве, которого изучала группа французских специалистов; об Анселе Бурне, которого обследовали доктор Ричард Ходжсон и профессор Уильям Джеймс; о мисс Смит — от М. Флурноя и о миссис Смид — от профессора Хислопа. В 1920 году в книге Роберта Хоуленда Чейза, озаглавленной «Несцепленное сознание», появилась обзорная глава «Странный случай Сайлеса Пронга» — о случае множественного расщепления личности, описанном ранее профессором Уильямом Джеймсом.

Сложность этих случаев, как поняла доктор уже после беглого просмотра литературы, в значительной степени варьировалась. Например, в случаях мисс Смит и миссис Смид, где речь шла о раздвоении личности, вторичная личность хотя и проявляла черты полноценного человеческого существа, но имела весьма малую степень независимости в социальной сфере общения: работе, художественных занятиях, игре. К Сивилле эта характеристика явно не относилась. Ее альтернативные личности были самым очевидным образом автономны.

Случаи Фелиды Х., Кристин Бошан и Дорис Фишер были более интересны как примеры независимых личностей, пребывающих в одном и том же теле, но ведущих свою собственную жизнь, как все прочие смертные. У Кристин Бошан было три «я», у Дорис Фишер — пять. Доктор предположила, что Сивилла относится именно к этому типу. Но случай Сивиллы — опять-таки предположительно — выглядел более сложным, чем у Кристин Бошан или Дорис Фишер.

Что ж, раз так, значит так, подумала доктор, предположив, что в случае с Сивиллой имели место множественные корни проблемы. Однако каковы были эти корни, оставалось пока неизвестным.

Поразмыслив некоторое время, доктор Уилбур стала отыскивать во всех рассмотренных случаях описания первых проявлений диссоциации личности. Она понятия не имела о том, когда у Сивиллы впервые произошла диссоциация и все ли личности возникли одновременно или часть из них появилась позже. Когда впервые произошла диссоциация у Кристин Бошан? Из работы Принса следовало, что у Кристин это случилось в возрасте восемнадцати лет в результате нервного шока.

Доктор Уилбур не знала в точности, но подозревала, что первая диссоциация у Сивиллы произошла в детстве. На это указывало детское поведение Пегги. И, вероятно, Сивилла тоже испытала какой-то шок. Но какой? То немногое, что было уже известно, не позволяло делать каких-либо предположений о причинах. Однако, выстраивая гипотезу, доктор подумала, что, возможно, имелось множество таких корней или случаев шока, которые привели к множеству «я», персонифицирующих реакции на эти потрясения. Множество альтернативных «я» можно, следовательно, объяснить множественными травмами детства — множественными корнями, давшими поросль в виде этого сложного состояния.

В случае с Дорсетт присутствовал аспект приключения, детективного жанра в области подсознательного, и доктор Уилбур разволновалась еще сильнее, когда поняла, что Сивилла — первый человек с множественным расщеплением личности, подвергшийся психоанализу. Это значило не только то, что они идут непроторенной тропой, но и что доктор путем психоанализа сумеет гораздо глубже понять Сивиллу, чем это бывало в предыдущих случаях. При мысли об этой задаче и возможных последствиях — не только для Сивиллы, но и для всей малоисследованной области изучения расщепления личности — пульс доктора Уилбур ускорился.

Она решила, что анализ должен проходить неортодоксально. Неортодоксальный анализ, проводимый инакомыслящим психоаналитиком, — эта мысль вызвала у нее улыбку. Доктор Уилбур действительно считала себя инакомыслящей и знала, что такая характеристика пойдет ей на пользу в данном необычном случае. Она сознавала, что ей придется использовать спонтанные реакции всех «я» не только при вскрытии истоков заболевания, но и при лечении его. Она понимала, что будет необходимо лечить каждое «я» как отдельную самостоятельную личность и собирать резервный фонд Сивиллы, этого бодрствующего «я». В противном случае этой единой Сивилле Дорсетт никогда не станет лучше. Одновременно доктор понимала, что ей придется пожертвовать огромным количеством времени и изменить обычную фрейдистскую технику сеансов, пользуясь каждой крупицей спонтанности, которая поможет ей пробиться к истине, скрытой за всеми этими «я».

И главный вопрос: почему у Сивиллы возникло множество личностей? Существует ли некое физическое предрасположение к возникновению расщепления личности? Играют ли здесь какую-нибудь роль генетические факторы? Этого никто не знал. Доктор тем не менее полагала, что состояние Сивиллы развилось в результате какой-то психологической травмы в детстве, хотя на данном этапе не была полностью уверена в этом. Предварительный анализ вскрыл определенные устойчивые страхи — боязнь близких отношений с людьми, музыки, кистей рук, — которые явно были связаны с какой-то травмой. Обращал на себя внимание также безудержный гнев, подавляемый Сивиллой и прорывающийся у Пегги Лу, а также нежелание Пегги Лу и Вики признавать свою мать. Чувство пребывания в ловушке опять же говорило о какой-то травме.

Некоторые характеристики были общими для большинства случаев. Бодрствующее «я», относящееся к той Сивилле, которая являлась в Омахе и в Нью-Йорке, обычно выглядело сдержанным и излишне послушным. Доктор предположила, что, возможно, именно подобное подавление темперамента сделало необходимым передачу подавляемых эмоций иной личности. В прочитанных книгах говорилось о вторичных «я» как о заимствующих у бодрствующего основного «я» часть эмоций, стилей поведения, оценок и обид.

Но такая «передача полномочий» является следствием, а не причиной данного состояния. Что в случае с Сивиллой вызвало его? Какова была исходная травма?

Этим утром доктор Уилбур, как всегда в последнее время, гадала, кто же явится сегодня в назначенный Дорсетт час. Это оказалась Вики — неплохое начало, ведь Вики утверждала, что знает все обо всех.

Пытаясь обнаружить исходную травму, доктор спросила Вики во время ее второго посещения, случившегося через два дня после первого, знает ли она, почему Пегги Лу боится музыки (как стало ясно из последней встречи с ней) и почему музыка так беспокоит ее.

— Музыка ранит, — ответила Вики, приподняв брови и глядя на доктора сквозь тонкие струйки дыма, поднимавшиеся от докторской сигареты. — Она ранит изнутри, поскольку она прекрасна, а это вызывает и у Сивиллы, и у Пегги печаль. Они печальны, потому что одиноки и никому не нужны. Слыша музыку, они становятся одинокими как никогда.

Доктор подумала: не имеет ли это какой-то связи с исходной травмой? Возможно, речь идет об отсутствии ухода или о невнимательном отношении? Когда она поинтересовалась, почему же что-то прекрасное должно ранить, Вики загадочно ответила:

— Это как с любовью.

Тогда, глядя прямо в глаза Вики, доктор спросила:

— Было ли что-то, связанное с любовью, которая ранит?

— Было, — ответила Вики без колебаний, но уклончиво.

Когда доктор спросила, как конкретно любовь может ранить, Вики стала еще более уклончивой.

— Доктор, — сказала она, — Сивилла не хочет никого любить. Это оттого, что она боится близости с людьми. Вы видели, как она ведет себя здесь. Все это часть одной и той же мозаики — на нее находит боязнь рук, боязнь людей, боязнь музыки, боязнь любви. Все это ранит ее. Все это заставляет ее бояться. Все это вызывает у нее чувство печали и одиночества.

Доктор, прекрасно сознавая, что Вики описывает те же симптомы, которые она сама перечисляла вчера вечером, плюс любовь, захотела, чтобы ее партнерша по анализу обратилась к причинам.

— Вики, — спросила она, осторожно подталкивая ее в нужном направлении, — а вы разделяете какой-нибудь из этих страхов?

— Конечно нет, — ответила Вики.

— Почему же Сивилла боится, а вы — нет? — настаивала доктор.

— Есть существенная разница между Сивиллой и мной. Я могу делать все, что мне угодно, потому что я не боюсь.

— Но почему не боитесь?

— У меня нет для этого причин, вот и все. — Раскрываться глубже Вики не желала. — Бедная Сивилла, — вздохнула она, меняя тему, — каким это было для нее испытанием. Она чуть не задохнулась. У нее почти постоянно болели голова и горло. Она не может плакать. И не будет. Все были против нее, когда она плакала.

— Кто все? — с надеждой спросила доктор.

— О, я предпочла бы не говорить об этом, — ответила Вики с извиняющейся улыбкой. — В конце концов, я не была членом их семьи. Я лишь жила вместе с ними.

Виктория Антуанетта Шарло захлопнула дверь, которая начала было приоткрываться. Однако лучик света появился. Отсутствие ухода, а возможно, невнимательное отношение, о чем стала подозревать доктор, позволяли с большой вероятностью предполагать, что причину, по которой Сивилла не способна плакать, Вики усматривает в семействе Дорсетт.

События развивались очень быстро. Пока доктор Уилбур переваривала эту последнюю мысль, произошла бесшумная и почти неуловимая перемена, и уверенная в себе Виктория Антуанетта Шарло мгновенно исчезла. Исчез характерный для нее апломб. Безмятежно-спокойные глаза расширились от страхов, перечисленных ранее. Вики, которая не была членом семьи Дорсетт, вернулась в тело Сивиллы, появившейся здесь.

С удивлением обнаружив, что сидит на кушетке рядом с доктором, Сивилла резко отодвинулась.

— Что случилось? — спросила она. — Я не помню, как приходила сюда сегодня. Вновь фуга?

Доктор Уилбур кивнула. Она решила, что настал момент внятно разъяснить, чем на самом деле являются эти фуги. Анализ должен пойти быстрее, считала она, если Сивилла будет знать о других «я». Тогда доктор сможет представить ей то, о чем говорят другие личности, и подвести ее ближе к тем воспоминаниям, от которых она, казалось, надежно отгородилась.

— Да, — сказала она Сивилле. — У вас вновь была фуга. Но на самом деле все гораздо сложнее.

— Я боюсь.

— Ну конечно боитесь, дорогая, — успокаивающе сказала доктор. — А теперь расскажите мне… Вы ни разу не говорили об этом, но, по-моему, вы понимаете, что иногда как бы выпадаете из времени. — Сивилла напряглась. — Не так ли? — Поскольку Сивилла не ответила, доктор поднажала: — Вы понимаете, что сейчас у вас потерялся отрезок времени?

После долгой паузы Сивилла сдавленно произнесла:

— Я собиралась рассказать вам, но так и не решилась.

Тогда доктор спросила:

— Как вы считаете, чем вы занимаетесь в это пропавшее время?

— Занимаюсь? — откликнулась Сивилла. Доктор почувствовала, что это скорее эхо, чем осознанная реплика. — Я ничем не занимаюсь.

— Вы говорите или делаете что-то, хотя даже не сознаете, что говорите или делаете это, — безжалостно продолжала доктор. — Это как хождение во сне.

— И что же я делаю?

— Кто-нибудь когда-нибудь говорил вам об этом?

— В общем-то, да, — опустила глаза Сивилла. — Всю жизнь мне рассказывают, что я делала какие-то вещи, которых я наверняка не делала. Я пропускаю это мимо ушей. А что тут еще поделаешь?

— Кто именно говорит вам об этом?

— Почти все и всё время.

— Кто?

— Скажем, моя мать всегда говорила, что я плохая девочка. Я никогда не знала, что я такого сделала, чтобы меня называть плохой. Она начинала трясти меня. Я спрашивала, что я сделала, а она вопила: «Вам прекрасно известно, что вы сделали, юная леди!» Но я не знала. Я и сейчас не знаю.

— Постарайтесь не слишком волноваться, — мягко сказала доктор. — Такое случалось и с другими людьми. Мы умеем управляться с этим. Это лечится.

Последнее заявление явно произвело на Сивиллу огромное впечатление. Она заметно расслабилась.

— Данное состояние, — продолжала объяснения доктор, — сложнее, чем состояние фуги, которое мы ранее обсуждали. При обычной фуге имеет место простая потеря сознания, но ваши фуги не являются ничем не заполненным состоянием.

— Я всегда называла их «моими пустыми промежутками», — сказала Сивилла. — Но только про себя, конечно.

— Пока вы находитесь без сознания, — продолжала доктор, — в свои права вступает другая личность.

— Другая личность? — переспросила пораженная Сивилла. И вновь этот вопрос прозвучал как эхо.

— Да, — подтвердила доктор.

Она начала разъяснять, но Сивилла прервала ее:

— Значит, я как доктор Джекилл и мистер Хайд?

Доктор Уилбур ударила кулаком в ладонь.

— В этой истории нет ни капли правды! — воскликнула она. — Это чистая выдумка. Вы вовсе не похожи на доктора Джекилла и мистера Хайда. Стивенсон не был психоаналитиком. Он создал этих двух персонажей своим литературным воображением. Как писатель, он был заинтересован лишь в том, чтобы сочинить увлекательный рассказ.

— Можно мне теперь уйти? Мы зашли слишком далеко, — внезапно сказала Сивилла, ощущавшая почти невыносимое давление.

Доктор Уилбур продолжала нажимать. Она знала, что, начав, должна довести дело до конца.

— Вы слишком умны, чтобы разделять популярные заблуждения, порожденные вымыслом, — сказала она. — Факты говорят иное. Я читала о других людях, у которых отмечалось это состояние. У них нет хорошей и плохой стороны. Они не разрываются на части между добром и злом. Об этом состоянии известно не слишком много, однако мы все-таки знаем, что различные «я» любого человека имеют общий этический кодекс, одни и те же моральные устои.

— Мое время истекло, — настаивала Сивилла. — У меня нет права на дополнительное время.

— Вот этим вы постоянно и занимаетесь, Сивилла, — твердо заявила доктор Уилбур. — Объявляете себя ничего не стоящей личностью. Это и является одной из причин, по которым вам нужны другие личности.

— Личности? — испуганно повторила Сивилла. — Вы сказали «личности»? Во множественном числе?

— Сивилла, — мягко сказала доктор, — здесь нечего бояться. Существует личность, которая называет себя Пегги Лу. Она чересчур самоуверенна. Существует Пегги Энн, которая тоже независима, но более тактична, чем Пегги Лу. Еще одна называет себя Вики. Это уверенная в себе, ответственная, воспитанная, очень приятная женщина.

Сивилла встала, чтобы уйти.

— Бояться здесь нечего, — повторила доктор.

Но умоляющее «Отпустите меня, ну пожалуйста, отпустите меня» говорило о том, что Сивилла глубоко потрясена. Считая неразумным отпускать Сивиллу одну, доктор предложила проводить ее.

— Вас ждет другой пациент, — возразила Сивилла. — Со мной все будет в порядке.

Выходя через дверь, в которую всего час назад входила сияющая Вики, Сивилла была бледна как полотно.

Вечером, когда сгустились сумерки, доктор Уилбур сидела в тишине своего кабинета и размышляла над случаем Дорсетт. Сивилла оставалась собой в течение сегодняшней беседы. Теперь, когда она узнала о других личностях, первый в истории психоанализ множественного расщепления личности готов был начаться по-настоящему. Доктор вновь обратилась к книгам о расщеплении личности, которые загромождали ее стол. Кроме того, она достала с книжной полки томики Фрейда и Шарко, чтобы еще раз просмотреть знакомые страницы, посвященные истерии.

Хотя множественное расщепление личности, несомненно, яркий аномальный феномен, доктор Уилбур была уверена, что его следует отнести не к психозам, а к истерическим состояниям. Это крепнущее убеждение поддерживало ее уверенность в том, что она справится с данным случаем; правда, ей никогда не приходилось сталкиваться с множественным расщеплением личности, но зато она успешно лечила истерию и одержала в этой области множество побед. Ее опыт с истериками имел давнюю историю, и терапевт из Омахи, пославший к ней Сивиллу Дорсетт, сделал это потому, что знал о прекрасных результатах доктора Уилбур в лечении пациентов с истерической симптоматикой.

Множественное расщепление личности, как стало очевидно доктору Уилбур, принадлежит к психоневротическим заболеваниям, точнее, к grande hystérie. Та разновидность grande hystérie, которой страдала Сивилла Дорсетт, была тяжелой и редкой, поскольку выражалась не только в расщеплении личности, но и в широком спектре психосоматических заболеваний и расстройств органов чувств.

Доктор Уилбур видела шизофреников и психопатов, которые страдали гораздо меньше, чем Сивилла. Можно было бы сказать, что они доводили свою психическую температуру до 99 градусов, в то время как Сивилла нагнала свою психоневротическую температуру до 105 градусов. Хотя психоз является более серьезной болезнью, суть дела сводится не к тому, насколько серьезно заболевание пациента, а к тому, насколько тяжело болен данный пациент.

Нет причин опускать руки, уверяла себя доктор Уилбур. Возможно, с ее стороны было слишком смело утверждать, что Сивилла Дорсетт поправится, но случай действительно чрезвычайно сложный, и для того, чтобы довести дело до конца, необходимо набраться смелости.

Зазвонил телефон. Шел одиннадцатый час вечера. Наверное, какому-то пациенту потребовалась ее помощь в критическую минуту. «Господи, только бы не самоубийство», — подумала доктор Уилбур. Когда заканчивался день, она нуждалась в какой-то передышке для того, чтобы очистить свой организм от чужих психозов и психоневрозов, перестать жить чужой жизнью. Ей хотелось бы посвящать больше времени мужу, встречам с коллегами, посещению родственников и друзей, чтению и размышлениям, своей прическе и прогулкам по магазинам. Слишком часто приходилось откладывать эти повседневные дела из-за неожиданно возникавшей необходимости оказать помощь пациенту.

Она подняла трубку. Это была Тедди Ривз.

— Доктор Уилбур, — сообщила Тедди, — Сивилла Дорсетт распалась на части. Она буквально взорвалась. Я не знаю, что с ней делать.

— Сейчас приеду, — пообещала доктор Уилбур.

Ее совершенно не удивило услышанное от Тедди Ривз. Она подозревала: то, что скрывается за словами «буквально взорвалась», означает, что на сцену вышла Пегги Лу.

Когда Сивилла наконец призналась доктору, что у нее бывают провалы в памяти, это было признанием и самой себе. Несмотря на долгие годы путешествий из «сейчас» в «какое-то другое время» с потерянными минутами, днями, неделями, годами, она никогда раньше не формулировала идею «потерянного времени». Вместо этого она использовала уклончивое «пустые промежутки».

Однако дрожь, которая сотрясла ее тело, когда она услышала от доктора: «Пока вы находитесь без сознания, в права вступает другая личность», не была дрожью страха. Это была дрожь узнавания. Эта фраза объясняла все те хорошие и плохие вещи, которые, по словам других людей, она делала, но которых она не делала; эта фраза объясняла, почему незнакомые ей люди утверждали, что знают ее. Смущенная тем, что доктор может обнаружить все эти ужасные вещи, дурные вещи, о которых она, может статься, уже знает, но пока не говорит, Сивилла бежала из кабинета, осыпая себя самообвинениями.

Уиттер-холл сначала принес временное облегчение. Но встреча в лифте с Джуди и Марлен — близнецами, которых она опекала, — стала новым вызовом, новым обвинением. Неразделимые, составляющие одно целое, они провели всю жизнь вместе, в то время как она не могла проводить все время даже сама с собой!

Сивилла нашарила в сумочке ключ, но никак не могла попасть в замочную скважину. Не доверяя себе и боясь оставаться одна в комнате, она неуверенно постучала в дверь Тедди Ривз.

Тедди уложила Сивиллу в кровать и, стоя рядом, с испугом и сочувствием следила за тем, как Сивилла, то ложась в кровать, то вновь вставая, совершает серию переходов из одного настроения в другое, прямо противоположное. В какой-то момент она становилась не в меру расшалившимся ребенком, бегающим по мебели и оставляющим на потолке отпечатки пальцев. В следующий миг она превращалась в хладнокровную, все понимающую женщину, говорившую о себе в третьем лице: «Я рада, что Сивилла знает. Да, действительно, так будет лучше для всех нас». Потом Сивилла стала тем напуганным человеком, который постучался в дверь к Тедди. Когда появилась доктор, она неподвижно лежала на кровати.

Доктор Уилбур видела, что Сивилла страдает, и попыталась подбодрить ее, объясняя, что наличия других «я» не следует бояться, так как это просто одна из форм того, что психиатры называют «вывести наружу»: многие люди чисто внешне выражают то, что беспокоит их.

Это не сработало. Когда далекая от успокоения Сивилла запротестовала: «Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь так делал», доктор стала сомневаться, не слишком ли она поторопилась, пусть даже после всех этих оттяжек, обрушить на Сивиллу новость об альтернативных «я».

— Я дам вам секонал, — сказала доктор, — и утром все будет отлично.

Она уже знала, что барбитураты снимают тревогу у Сивиллы на сорок восемь часов.

Настало утро. Сивилла проснулась освобожденной от чувства тревоги благодаря секоналу, который накануне вечером дала ей доктор. Это множество «я» выглядело ночным кошмаром, который пришел и ушел.

Было далеко за полночь, когда доктор покинула Уиттер-холл. Хотя у нее не было никакой уверенности относительно того, что именно представляют собой эти сменяющие друг друга личности, она предположила, что бодрствующее «я» Сивиллы более или менее соотносится со сферой сознательного мышления и что альтернативные «я» относятся к сфере подсознательного. Воспользовавшись аналогией из анатомии, она представила себе альтернативные личности как лакуны — очень маленькие полости в костях, заполненные клетками костных тканей, — в подсознании Сивиллы. Находящиеся иногда в спящем состоянии, эти лакуны при наличии соответствующей стимуляции просыпались и оживали. Они функционировали как внутри Сивиллы, так и в окружающем мире, где каждая из них, по-видимому, разрешала какую-то конкретную проблему, осуществляя защиту от нее.

«Защита через подсознание, — размышляла доктор, расплачиваясь с водителем такси. — Теперь мне предстоит познакомиться с каждой из этих личностей, независимо от их количества, и выяснить, с каким именно конфликтом каждая из них имеет дело. Это приведет меня к истокам травмы, ставшей причиной диссоциации. Таким образом я смогу добраться до реальности — вероятно, невыносимой реальности, — защитной мерой от которой стали эти „я“».

Доктор сознавала, что анализ должен включать все эти личности, причем каждую из них придется проанализировать и как автономное существо, и как часть целой Сивиллы Дорсетт.

Более непосредственной задачей было завязывание тесного контакта с бодрствующей Сивиллой. Это был единственный способ снять чувство тревоги и инстинктивное стремление защититься, за которым в засаде теснились другие «я».

Но как стать ближе к этой отдаленной и застенчивой Сивилле Дорсетт?

— Сивилла, — спросила доктор как-то утром в апреле 1955 года, когда Сивилла принесла ей несколько своих акварелей, — не хотите ли вы съездить со мной как-нибудь в воскресенье в Коннектикут, пока цветет кизил? Там чудесные пейзажи, и вы сможете порисовать цветущие деревья и кусты.

Сивилла неуверенно ответила:

— О, у вас есть более важные занятия, чем проводить вместе со мной воскресный день.

«Черт возьми! — воскликнула про себя доктор. — Я должна заставить ее осознать, что считаю ее исключительно одаренной женщиной и что мне доставляло бы радость общение с ней, даже если бы она не была моей пациенткой. Неужели никак нельзя убедить Сивиллу, что, хотя болезнь действительно во многом ограничивает ее, это вовсе не принижает ее в моих глазах? Неужели она так никогда и не поймет, что, несмотря на ее заниженную самооценку, я оцениваю ее достаточно высоко?»

Лишь после долгих споров доктор Уилбур сумела убедить Сивиллу согласиться на эту поездку — поездку, которая, по мнению доктора Уилбур, должна была помочь Сивилле обрести уверенность в себе и оттаять.

В начале мая 1955 года, в семь утра солнечного воскресного дня, доктор Уилбур подъехала к Уиттер-холлу и увидела, что Сивилла ждет ее вместе с Тедди Ривз. Тедди, которая всегда несколько покровительственно относилась к Сивилле, стала еще больше проявлять собственнические черты после того, как Сивилла доверилась ей, рассказав о множестве своих «я». Ничего не зная о них до мартовского вечера, когда была вызвана доктор Уилбур, теперь Тедди не только умела распознать Вики и Пегги, но и начинала выстраивать с ними некие взаимоотношения. Стоя возле Сивиллы перед Уиттер-холлом, Тедди увидела, что верх автомобиля доктора опущен, и сразу забеспокоилась, есть ли у Сивиллы шарф, который поможет избежать простуды. Когда Сивилла подтвердила, что шарф у нее есть, Тедди заметила, что и в этом случае слишком прохладно для того, чтобы ехать на автомобиле с опущенным верхом. И хотя Сивилла вместе с доктором уверяли ее, что все будет в порядке, она продолжала сомневаться. Однако более всего волновало Тедди то, будет ли во время поездки тихо вести себя Пегги Лу и сколько личностей за это время проявится в Сивилле.

Сивилла, в свою очередь, была как нельзя более самой собой, когда, помахав Тедди на прощание рукой, села в автомобиль. В своем темно-синем костюме и в красной шляпе она выглядела, по мнению доктора, привлекательной и непривычно спокойной.

То, что Сивилла скрывала свое удовольствие от предстоящей поездки до момента расставания с Тедди, не ушло от внимания доктора, которая подумала, как это тонко и умно со стороны Сивиллы — почувствовать зависть Тедди и защититься от нее.

Поджидая случая, когда можно будет стать на дружескую ногу, доктор Уилбур ограничивала разговор замечаниями о домах и поселках, мимо которых они проезжали, о географии и истории окрестностей, о красоте пейзажей. Они проехали по окраинам небольших прибрежных городков, свернули в Саутпорте и направились к Саунду.

— Мне всегда хотелось рисовать или писать маслом лодки, — заметила Сивилла, взглянув на первые лодки в районе Саунда, — но я чувствовала, что не смогу правильно передать формы.

— Нужно попробовать, — сказала доктор и остановила автомобиль.

Сидя в машине, Сивилла сделала несколько набросков парусных лодок, стоящих поблизости от берега на якоре.

— Мне нравятся эти эскизы, — похвалила доктор.

Сивилла казалась довольной.

Оставив Саунд, доктор Уилбур стала неспешно разъезжать без особой цели по разным шоссе и тихим проселочным дорогам. Она обратила внимание Сивиллы, которая никогда не была в этих местах, на то, что некоторые из домов, мимо которых они проезжают, дореволюционной постройки[4], а некоторые другие, вполне современные, снабжены либо подлинными дореволюционными окнами, либо их точной имитацией.

Сивилла заметила:

— Мой отец — строитель-подрядчик. Он очень интересуется архитектурой и пробудил во мне интерес к ней.

Во время предыдущих бесед отец едва упоминался, и доктор Уилбур была рада услышать о нем.

Разговор коснулся живописных зарослей кизила, сирени и диких яблонь, и Сивилла попросила остановиться, чтобы сделать карандашный набросок холма, поросшего цветущими яблонями и кизилом.

Сивилла настояла на том, что ланчем угощает она, и они с доктором перекусили в небольшом кемпинге возле городка Кент, штат Коннектикут. В тот момент доктор Уилбур считала, что Сивилла надеется таким образом внести свой вклад в путешествие, но позже она поняла, что ланч в стиле пикника избавлял от необходимости идти в какой-нибудь ресторан. В самом деле, страх Сивиллы перед ресторанами был так велик, что посещение подобного заведения часто приводило ее к «потере времени».

Лишь позже узнала доктор и о том, почему, соглашаясь на поездку, Сивилла просила обязательно вернуться в Нью-Йорк не позже четырех часов дня, а лучше — к трем. «Мне нужно сделать кое-какую работу», — объяснила она тогда. Но настоящая причина заключалась в том, что Сивилла боялась, не начнет ли она проявлять признаки эмоциональных расстройств, утомления и страха, которые часто заявляли о себе во второй половине дня. Она боялась, что у нее произойдет диссоциация, и не хотела, чтобы другие личности встретились с доктором за пределами кабинета.

Итак, ровно в три часа дня автомобиль доктора Уилбур вернулся к Уиттер-холлу.

В то время ни доктор Уилбур, ни Сивилла не знали, что по Коннектикуту они путешествовали не вдвоем. Присутствовавшая там Пегги Лу была довольна тем, что Сивилла наконец куда-то ее вывезла. Вики, еще один невидимый пассажир в автомобиле доктора, не могла дождаться встречи с Мэриен Ладлов, чтобы рассказать ей о домах дореволюционной постройки.

В том же автомобиле находились и другие пассажиры, с которыми ни доктор, ни Сивилла не были знакомы.

Марсия Линн Дорсетт — бойкая, самоуверенная женщина с круглым лицом, шатенка с серыми глазами — наблюдала за всеми эпизодами поездки. Когда автомобиль остановился перед Уиттер-холлом и доктор Уилбур попрощалась с Сивиллой, Марсия Линн повернулась к Ванессе Гейл, своей близкой подруге, и сказала с британским акцентом: «Она о нас заботится». Ванесса — высокая стройная девушка с гибкой фигурой, темными рыжевато-каштановыми волосами и светло-карими глазами на выразительном овальном лице — обратилась к Мэри с одной-единственной простенькой фразой: «Она о нас заботится». Мэри, пожилая женщина материнского типа, пухленькая, склонная к задумчивости и созерцательности, повторила с легкой улыбкой, как бы вопросительно: «Она о нас заботится?» Тогда Марсия Линн, Ванесса Гейл и Мэри объединились в замкнутую сеть, внутри которой эта фраза начала звучать громко и отчетливо: «Доктор Уилбур заботится о нас». После чего Марсия Линн, Ванесса Гейл, Мэри и все остальные провели совет, на котором сообща решили: «Мы отправимся навестить ее».

Часть 2

Становление

8. Уиллоу-Корнерс

Путешествие в Коннектикут привело к определенному изменению не только в других личностях, но и в самой Сивилле. Менее настороженная, менее скованная этим летом 1955 года в сравнении с первыми семью месяцами анализа, Сивилла начала рассказывать о впечатлениях детства. Неожиданных откровений по поводу истоков конфликта не было, но из описания городка и того окружения, в котором Сивилла — предположительно родившаяся цельной — превратилась в конгломерат личностей, доктор Уилбур сумела сделать ряд выводов, которые позже помогли выявить и исходную причину. Так и получилось, что доктор Уилбур все чаще водила Сивиллу — а заодно и Вики — в короткие экспедиции по Уиллоу-Корнерсу, штат Висконсин, где Сивилла, родившаяся 20 января 1923 года, провела первые восемнадцать лет своей жизни.

Уиллоу-Корнерс располагался в юго-западной части Висконсина, неподалеку от границы с Миннесотой. Пейзаж — типично равнинный; ярко-синее небо нависало так низко, что до него, казалось, можно было достать рукой. Говорили здесь с местным акцентом — резким, носовым, а мужчины и женщины, приезжавшие в своих открытых повозках в город с близлежащих ферм, были постоянным напоминанием о том, что опорой городка остается земля.

В самом городке росло множество высоких кленов и вязов, но, несмотря на его название, совсем не было ни ив, ни ветел. Дома, большинство из которых были построены людьми, работавшими на Уилларда Дорсетта, представляли собой в основном белые каркасные строения. Немощеные улицы, пыльные в сухие дни, от дождя превращались в грязное болото.

Внешне в Уиллоу-Корнерсе не было ничего примечательного. Основанный в 1869 году, он был даже не небольшим, а просто крошечным городком, скучные новости о тысяче обитателей которого, живущих на площади в две квадратные мили, отражались в «Корнерс курьер», еженедельной городской газете с типичными заголовками: «Маленький жулик набедокурил во дворе Джонсов»; «Во вторник в средней школе состоится пикник Клуба матерей».

Некогда пограничный населенный пункт, Уиллоу-Корнерс стал развиваться с появлением железной дороги. Во времена Сивиллы городок жил главным образом за счет пшеницы, которую выращивали окрестные фермеры. На Мэйн-стрит, в центре города, располагались универмаг, магазин хозяйственных товаров, небольшой отель, аптека и банк. Характерными для Уиллоу-Корнерса были оружейная лавка, напоминавшая о пограничном прошлом городка, и два зерновых элеватора — основа его экономической жизни. Магазины были открыты по вечерам во вторник и субботу, когда родители со своими детьми совершали праздничный ритуал совместных покупок. Заодно это предоставляло возможность обменяться новостями и слухами.

В городке было два полисмена: один работал в дневную смену, а другой — в ночную. Был один юрист, один дантист и один врач. Всегда наготове стоял автомобиль скорой помощи, чтобы доставить больного в ставшую уже всемирно знаменитой клинику Майо в Рочестере, штат Миннесота, в восьмидесяти милях от Уиллоу-Корнерса.

Типичный среднеамериканский городок придерживался республиканских убеждений во внутренних делах, изоляционистских — в делах внешних и имел расслоенную социальную структуру, на одном полюсе которой располагалась денежная элита, а на другом — рабочий класс. Ошибочно принимая деньги за добродетель, население городка было склонно почитать богатых, каким бы путем ни было нажито их богатство и как бы эти богатые себя ни вели — вопреки всем усилиям добрых дам из Клуба читателей Уиллоу-Корнерса, Музыкального клуба Уиллоу и Хорового общества графства Уиллоу, старавшихся нести культуру в массы.

До рождения Сивиллы и первые шесть лет ее жизни самым богатым человеком в городке был ее отец. Этот статус он потерял во времена Великой депрессии, когда понес тяжелые потери. С 1929 года, когда Сивилле исполнилось шесть лет, и до 1941 года, когда в восемнадцать лет она покинула городок, отправившись учиться в колледж, самыми богатыми людьми были Стикни, фермеры немецко-скандинавского происхождения, владевшие местным банком, а также некая миссис Вейл, вульгарная и неотесанная женщина, вступившая последовательно в пять удачных браков, владевшая недвижимостью в городке и серебряной шахтой в Колорадо.

В Уиллоу-Корнерсе, как мог бы предсказать любой социолог, имелись церкви различных вероисповеданий. Фундаменталистское крыло варьировалось от баптистов седьмого дня, основавших первую в городе церковь, до адвентистов седьмого дня, церкви Святого Иоанна Крестителя Ласальского и церкви Собрания Божия. Методисты, конгрегационалисты и лютеране косо смотрели друг на друга и на католиков, которых все они считали воплощением зла.

Фанатизм свирепствовал, и городок, хотя и являлся богобоязненным по убеждениям, по делам своим часто был жесток. Насмехались над умственно отсталым мороженщиком и издевались над телефонисткой с нервным тиком. Предрассудки в отношении евреев, которых в Уиллоу-Корнерсе было не много, и негров, которых там не было вовсе, цвели пышным цветом.

О фанатизме и жестокости по ходу событий несколько подзабыли, и городок в бездумной своей эволюции впал в какой-то необоснованный оптимизм. Оптимизм этот выражался в таких лозунгах, как «Если сразу не получается — пытайся снова и снова», и в таких прописных истинах, как «Сегодняшние ростки надежды завтра станут цветами», запечатленных на скрижалях в помещении, которое совмещало функции гимнастического и актового залов и использовалось и начальной и средней школами. Эти завтрашние цветы, увядавшие на сегодняшних листьях ограниченности, попросту не попадались достойным гражданам Уиллоу-Корнерса.

На Вайн-стрит, неподалеку от обеих школ, стоял дом Дорсеттов, уже всплывавший во время психоанализа, — тот самый белый дом с черными ставнями. Черное и белое считаются полюсами жизни или символами жизни и смерти, однако строитель Уиллард Дорсетт не предусматривал такой символики. У Дорсетта на уме были лишь утилитарные соображения: просторные лужайки, цокольный фундамент, гараж и небольшая пристройка, служившая ему столярной мастерской и офисом. Высокие клены затеняли фасад дома. С заднего двора бетонная дорожка вела в аллею, которая в свою очередь приводила к задворкам магазинов на Мэйн-стрит. К этой бетонной дорожке спускались ступеньки кухни Дорсеттов.

Никто не мог бы сделать далеко идущих выводов из того факта, что ближайший сосед Дорсеттов был затворником, женщина, живущая через дорогу, — карлицей, а мужчина, живший чуть дальше на этой же улице, изнасиловал свою тринадцатилетнюю дочь, которая после этого продолжала жить в одном с ним доме, как будто ничего не произошло. Все это было частью любопытной деформации похоти, результатом которой становились многочисленные внебрачные дети, пронизывавшие, как некое подземное течение, весь этот городок — внешне столь заурядный, столь нормальный, столь пуританский.

Домашнее хозяйство Дорсеттов имело свои неповторимые черты — на первый взгляд невидимые, часто слабо проявляющиеся, но ощутимые. На вопрос о семье Дорсеттов миссис Мур, дававшая Сивилле уроки фортепиано, ответила, что Сивилла была грустна и что у матери и дочери были эмоциональные проблемы. Кузина Уилларда Дорсетта характеризовала отца и дочь как «тихих», а мать как «живую, сообразительную, легкую на подъем», но в то же время «нервную». Та же наблюдательница сообщала об исключительной близости матери и дочери, которых всегда видели вместе. Любимая учительница вспоминала, что «мать Сивиллы всегда водила ее за руку».

Джесси Флуд, служанка, постоянно жившая в доме Дорсеттов в течение шести лет, сказала только: «Это самые чудесные люди в мире. Миссис Дорсетт была очень добра ко мне и к моей семье. Она давала нам все — все что угодно. Не было людей добрее, чем Дорсетты».

Джеймс Флуд, отец Джесси, работавший у Уилларда Дорсетта плотником, заметил, что «Дорсетт был лучшим в мире боссом».

Уиллард Дорсетт, родившийся в Уиллоу-Корнерсе в 1883 году и происходивший, как и большинство жителей городка, из рода первых поселенцев, в 1910 году взял в жены Генриетту, урожденную Андерсон.

Семейства Дорсеттов и Андерсонов были похожи и по происхождению и по традициям. По отцовской линии Хэтти была правнучкой Чарльза, английского священника, который вместе со своим братом Карлом, школьным учителем, эмигрировал в Вирджинию из Девона, получив на это денежное пособие от лорда Балтимора. По материнской линии Хэтти была еще ближе к Англии. Эйлин, ее мать, была дочерью англичан, которые покинули свой родной Саутгемптон, перебравшись в Пенсильванию. Обри Дорсетт, отец Уилларда, был внуком некоего англичанина, приехавшего в Пенсильванию из Корнуэлла, а Мэри Дорсетт, мать Уилларда, родившаяся в Канаде, происходила из английского семейства, которое, до того как осесть в Канаде, бежало от религиозных преследований в Голландию.

Уиллард и Хэтти познакомились случайно во время его посещения Элдервилля, штат Иллинойс, — города, одним из основателей и первым мэром которого был Уинстон Андерсон, отец Хэтти. Уинстон Андерсон приехал в Элдервилль, отвоевав в кавалерийских частях юнионистов во время Гражданской войны. Он поступил туда добровольцем в возрасте семнадцати лет, выдав себя за восемнадцатилетнего. Позже в Элдервилле он стал владельцем музыкального магазина, возглавлял хор при методистской церкви и вновь стал мэром.

Яркая, живая Хэтти покорила Уилларда Дорсетта с первого взгляда. Они прогуливались по элдервилльской Мэйн-стрит, когда Хэтти вдруг остановилась и произнесла импровизированную речь, восхваляющую ее отца, вновь выставившего свою кандидатуру на пост мэра. Обескураженный Уиллард беспомощно стоял в сторонке.

Однако в то время, как другие мужчины, которых Хэтти завоевывала своей внешностью, умом и живостью, разрывали с ней отношения из-за ее острого языка и эксцентричности, Уиллард остался верен ей. Он был готов, по его выражению, «связаться» с ней, поскольку считал ее интеллектуальной, «рафинированной» и, кроме того, талантливой пианисткой. Сам он пел тенором в церковном хоре и представлял себе, как Хэтти будет ему аккомпанировать. В духе патентованных средств и доморощенных панацей Уиллоу-Корнерса он был уверен в том, что, хотя поведение Хэтти часто бывает эксцентричным, став старше, она переменится. Когда они поженились, ей было двадцать семь лет, и не вполне понятно, что он имел в виду под «станет старше». Так или иначе, он влюбился в Хэтти Андерсон и после нескольких проходящих по уик-эндам свиданий в Элдервилле попросил ее руки.

Хэтти не влюбилась в Уилларда, о чем и сообщила ему. Якобы случайная встреча с ним на самом деле оказалась расчетливым актом мести ювелиру, с которым она была помолвлена, но который изменил своему обещанию расстаться с алкоголем. Более того, Хэтти заявила, что все мужчины одинаковы, что им нельзя верить (это впоследствии эхом отозвалось в заявлении Пегги Лу в кабинете доктора Уилбур) и у них «только одно на уме».

В то же время мысль о жизни в Висконсине нравилась Хэтти, которая не была нигде, кроме своего родного Иллинойса. Возможность пожить в другом штате стала причиной ее переезда в 1910 году в Уиллоу-Корнерс под именем миссис Уиллард Дорсетт.

Со временем Хэтти стала больше думать об Уилларде и даже заботиться о нем. Он был добр к ней, и она старалась отплатить ему тем же. Она готовила его любимые блюда, собирала рецепты вкусных пирогов и пирожков и всегда подавала пищу вовремя: обед ровно в полдень, а ужин точно в шесть вечера. Хотя домашние работы не особенно привлекали ее, она стала фанатичной и преданной домашней хозяйкой. В первые годы брака Хэтти и Уиллард устраивали также прекрасные музыкальные вечера. Она действительно становилась аккомпаниатором, которым когда-то воображал ее Уиллард.

В течение первых тринадцати лет брака у Хэтти было четыре выкидыша и ни одного ребенка. Уиллард и Хэтти уже начали думать, что останутся бездетными. В то же время ни одному из них и в голову не пришло поразмышлять над тем, имеют ли эти выкидыши какое-то психологическое значение. Однако в свете амбивалентного отношения Хэтти к перспективе обзаведения ребенком психологические компоненты выглядят вероятными. Ей нравилось возиться с чужими детишками, и однажды она в шутку сказала матери новорожденного, что не против «похитить младенца». Но, выказывая яркое желание завести собственного ребенка в данный момент, в следующий Хэтти могла выразить совершенно противоположное чувство. Реальная перспектива необходимости заботиться о ребенке часто заставляла ее враждебно относиться к материнству.

Позже доктор Уилбур предположила, что мощные конфликтующие эмоции расстроили гормональную систему Хэтти, став психосоматическими компонентами выкидышей. Во всяком случае, когда Сивилла была зачата, Уиллард боялся, что этот ребенок тоже не родится живым. Поэтому он проявил по отношению к Хэтти властность, которой никогда не позволял себе ранее, и запретил ей появляться во время беременности на людях. Таким образом, тайность и скрытность окружали Сивиллу уже в утробе матери.

При рождении Сивилла весила пять фунтов и одну унцию с четвертью (два килограмма триста грамм). Как бы устыдившись столь скромных показателей, Уиллард настоял на том, чтобы эта унция с четвертью была включена в объявление о рождении ребенка. Уиллард также взял на себя выбор имени, и Хэтти, которой не понравилось имя Сивилла Изабел, решила пользоваться им только в случае крайней необходимости. В других случаях Хэтти постановила называть свою дочь Пегги Луизиана. Позже это сократилось до Пегги Лу, Пегги Энн и просто Пегги.

Однако в первые месяцы младенческой жизни Сивиллы отнюдь не имя ребенка больше всего расстраивало Хэтти. Вновь заявило о себе ее прежнее двойственное отношение к материнству. Увидев свою дочь в первый раз, Хэтти мрачно заметила: «Она такая хрупкая, что, боюсь, сломается».

На самом деле «сломалась» именно Хэтти. После родов ее охватила тяжелая депрессия, которая длилась первые четыре месяца жизни Сивиллы. В этот период общение Хэтти с дочерью заключалось лишь в кормлении грудью. Все остальные заботы по уходу за девочкой взяли на себя нянька, Уиллард и, главным образом, бабушка Дорсетт.

Когда Хэтти оправилась настолько, чтобы выполнять свои обязанности, у нее случилось серьезное столкновение с Уиллардом из-за того, что она решила покормить ребенка грудью в то время, как в доме были гости. Хотя Хэтти собиралась забрать Сивиллу в спальню и закрыть дверь, Уиллард выдвинул неопровержимый аргумент: «Нет. Все будут знать, чем ты там занимаешься».

Хэтти указала ему, что другие женщины — сидящие на последних скамьях в церкви крестьянки, приезжающие в город на своих разбитых тележках и часто обедавшие вместе с Дорсеттами, — кормят младенцев не только в присутствии своих близких, но и при посторонних, чего она вовсе не собиралась делать. Но Уиллард остался непоколебим, заметив, что его жена — не «женщина с фермы».

Хэтти молча согласилась, но затаила обиду. Голодная Сивилла плакала, и поэтому Хэтти обвинила девочку в том, что своим плачем она заставляет мать нервничать. Да, эту нервозность вызвал именно плач, а не сознание того, что если ребенка не кормить, то это ему повредит, и даже не неприязненное чувство к Уилларду, ограничившему свободу ее действий, что заставило ее выкрикнуть: «Я через потолок могу проскочить!» (одно из любимых выражений Хэтти, служившее проявлением хронической фрустрации).

Депрессия, последовавшая за рождением Сивиллы, усилила черты тревожности и непостоянства, которые всегда были присущи Хэтти Дорсетт. Со временем Хэтти все меньше стало волновать, будет ли Уиллард чем бы то ни было доволен. «Мне наплевать. Мы живем в свободной стране», — выпаливала она, когда муж начинал жаловаться на какие-то упущения в некогда безупречных заботах о нем. Больше у нее не хватало терпения сидеть и аккомпанировать ему на пианино. В общем-то, у нее не хватало терпения сидеть более нескольких минут ни при каких обстоятельствах: она тут же вставала и начинала поправлять занавеску или смахивать пыль с мебели. Она стала поступать так даже при посещении других домов. Хотя она умела шить, рука ее была недостаточно тверда для того, чтобы держать иглу. Все детские платья Сивиллы шил Уиллард. Беспокойная, мечущаяся Хэтти играла со словами так же, как с занавесками и пылью. Она подбирала слова в рифму и привыкала повторять окончания чужих фраз. Если кто-то говорил: «У меня сегодня так сильно болит голова», то Хэтти повторяла: «Болит голова».

К восьми годам Сивилла приобрела привычку подолгу просиживать на ступеньках заднего крыльца, на сундуке, стоявшем на чердаке, или на ящике в прихожей и, склонив голову на колени, думать, почему в этом мире… Не в силах найти подходящих слов, она довольствовалась выражением «чего-то не хватает». Но почему же, удивлялась она, должно чего-то не хватать, если она живет в одном из лучших домов Уиллоу-Корнерса, одета лучше всех, а игрушек у нее больше, чем у любого другого ребенка в городе? Особенно ей нравились ее куклы, мелки, краски, а еще крошечные игрушечные утюг и доска для глаженья.

Чем больше усилий она прилагала к выявлению этой самой «нехватки», тем более трудноуловимой та становилась. Девочка только сознавала, что отсутствие чего-то неопределенного заставляет ее ощущать себя, как говорит мать, «печальной, тихой и подавленной». Больше всего расстраивало Сивиллу ощущение того, что у нее нет никаких причин чувствовать себя несчастной и, будучи таковой, она каким-то образом предает собственных родителей. Чтобы избавиться от чувства вины, она молилась о прощении по трем пунктам: за то, что она недостаточно благодарна, имея все, что у нее есть; за то, что она не такая счастливая, какой, по мнению матери, должна быть; и за то, что она, по определению матери, «не похожа на других детей».

Безутешная, страдающая, Сивилла иногда покидала ступеньки, чердак или переднюю и поднималась на верхний этаж дома, где жила бабушка Дорсетт.

Бабушка занимала в жизни Сивиллы первостепенное место, ведь именно бабушка, а не мать, ухаживала за Сивиллой в младенчестве. К тому же в отличие от переменчивой и непостоянной матери бабушка была постоянна и уравновешена. И в святилище бабушкиного дома было множество обителей — воспоминания о маленьких переживаниях, становившихся значительными в ретроспективе, в кабинете доктора Уилбур.

Бабушка любила сажать Сивиллу на колени. Сидя на них, ребенок рисовал картинки на бумаге, которую бабушка специально держала для этой цели. Гордая способностями Сивиллы, бабушка вешала рисунки на стену под картинами, написанными маслом, которые она сама создала много лет назад. Бабушка, у которой в запасе было множество банок сушеных персиков, абрикосов и фиг, подводила Сивиллу к кухонному буфету и позволяла ей выбирать все, что душе угодно. Бабушка разрешала ей открывать ящички и доставать все, что захочется достать. Однажды Сивилла нашла в одном из ящичков собственную фотографию, сделанную еще в младенчестве. Увидев, что фотография хранится так тщательно, она вдруг заново осознала, что бабушка действительно любит ее. Еще более убедительным доказательством этого стало то, что бабушка заступалась за Сивиллу, когда Хэтти обвиняла ее в том, что она плохая девочка. «Послушай, Хэтти, — говорила бабушка, — это всего лишь ребенок». И еще Сивилла помнила, как однажды она болела и совсем не могла есть, но когда наконец бабушка спустилась вниз, чтобы посидеть с ней, Сивилла внезапно почувствовала аппетит. Кроме того, когда бабушка смеялась, это было приятно; это было вовсе не обидно.

Однако визиты к бабушке наверх были недолгими. Мать устанавливала для них ограниченные временные интервалы, и в каждое свое посещение Сивилла физически ощущала течение времени. У нее было так много нужд и так мало возможностей для их удовлетворения, что, когда мать начинала подниматься по лестнице, чтобы забрать Сивиллу, девочка буквально ощущала, как время ускользает от нее.

Зато когда к ним заходил дедушка, именно Сивилла старалась сократить время визита. Ей не нравился дедушка — крупный неуклюжий мужчина с грубыми повадками. Стук деревянной ноги по ступенькам, предвещавший его приближение, заставлял ее говорить бабушке: «Мне пора идти». В ответ бабушка понимающе улыбалась.

Когда Сивилле было четыре года, у бабушки случился удар, и с тех пор она иногда бывала не в себе. Она могла заблудиться поблизости от Уиллоу-Корнерса и не суметь отыскать дорогу назад. Сивилла привыкла разыскивать бабушку и приводить ее домой, защищая ее до тех пор, пока та не поправилась. Точно так же, как бабушка раньше защищала ее.

В течение пяти лет после выздоровления бабушка Дорсетт продолжала защищать Сивиллу. Но когда Сивилле исполнилось девять лет, бабушку поразила новая болезнь — рак гортани, — обеспокоившая Сивиллу и заставившая ее испытывать страх.

9. Вчера, которого не было

В большом доме в Уиллоу-Корнерсе стоял гроб, и его собирались выносить. Было около часа дня, и через окно белой кухни, покрытой линолеумом в крапинку, Сивилла видела мужчин из похоронной конторы, которые вносили раскладные стулья для присутствующих на заупокойной службе.

— Иди в свою комнату, — велела ей мать. — Когда мы будем готовы, мама придет за тобой и ты сможешь спуститься вниз и пойти на похороны.

Мать дала ей леденец, чтобы было не так скучно ждать. Сивилла лежала на постели, играя с леденцом. Внизу слышались голоса, далекие голоса, которые с тех пор, как она ушла оттуда, не имели с ней ничего общего. Потом какое-то время она ничего не слышала.

Неожиданно над ней навис отец.

— Пойдем, — сказал он, — служба окончена. Ты можешь пойти с нами на кладбище.

Они про нее забыли. Обещали позвать ее вниз на заупокойную службу — и не сдержали обещания. Ей было целых девять лет. Служба происходила во дворе их дома. Но они оставили ее наверху с дурацким леденцом, как младенца. Сивилла не могла, не должна была простить этого своим родителям.

Надев пальто, берет и клетчатый шарф, она спустилась по лестнице, прошла мимо этих людей, молчаливых и неподвижных, к тротуару.

— Садись в эту машину, Сивилла, — пригласил священник.

В автомобиле уже сидели ее дядя Роджер и его жена, которую тоже звали Хэтти и которую Сивилла не любила. Дядя и отец были так похожи друг на друга, что священник посадил ее не с тем человеком. Она расстроилась.

Кроме того, она была расстроена и тем, что дело касалось ее бабушки, но именно ее, Сивиллу, отец и мать, занятые разговорами с другими людьми, позабыли или посчитали недостойной внимания. Это было несправедливо. Слезы, холодные как лед, копились внутри. Сивилла никогда не плакала вслух.

Машина остановилась. Все пошли к семейному склепу Дорсеттов по дорожке кладбища, расположенного в деревне, где родился ее дедушка. Он был первым белым мужчиной, родившимся в этих краях.

По дороге туда Сивилла размышляла о смерти. Как ее учили в церкви, смерть — всего лишь начало. Это было не вполне понятно. Бабушка рассказывала ей, что в один прекрасный день Иисус придет и поднимет из могил тех, кто любил его. Тогда, говорила бабушка, она и Сивилла будут вечно вместе в этом новом мире.

Дядя Роджер и тетя Хэтти подвели Сивиллу к остальным членам семьи: матери, отцу, тете Кларе и ее мужу, Аните и Элле (двухлетней) и, конечно, дедушке. Они молча стояли рядом под низким висконсинским небом, метрах в трех от бабушкиной могилы. Стоял холодный ветреный апрельский день.

Возле могилы положили серый металлический гроб, украшенный гирляндами цветов. Священник стал возле него.

— И увидел я новое небо, — начал он, — и новую землю… И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный, как невеста, украшенная для мужа своего… И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло. И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое.

Сивилла видела не металлический гроб, не цветы и не людей; видела она Мэри, свою канадскую бабушку, которая вышла замуж за уроженца Уиллоу-Корнерса и переехала жить сюда. Чуждая людям его церкви, она была вынуждена подчиняться ему. Она любила читать, но он запретил ей это делать, заявив: «Все, кроме истины, есть ложь». Он полагал, что истиной являются лишь религиозные писания.

Сивилла видела свою бабушку в длинных юбках, в высоких ботинках, с седыми волосами, с небольшими голубыми глазами, с теплой приветливой улыбкой.

Слышала Сивилла не слова священника, а мягкий голос бабушки, говорящей: «Все в порядке, Хэтти», — когда мать указывала дочке: «Сивилла, ты не должна садиться на бабушкину постель».

Большущая постель бабушки была высокой и мягкой. Сивилла валялась на ней, как хотела. Потом бабушка подхватывала ее на руки, укачивала или просто говорила: «Сивилла, Сивилла, Сивилла». Когда она была с бабушкой, не было никаких криков. Дом, находившийся тут же, внизу, казался далеким-далеким — воспоминанием, о котором лучше забыть.

Сивилла показывала бабушке свои рисунки, а бабушка говорила: «Чудесно» — и вешала их на стену. Возле окна у бабушки стоял большой ящик, в котором она хранила — специально для Сивиллы — кучу журналов, и в каждом из них странички для детей. Она позволяла Сивилле разрисовывать картинки, и Сивилла все раскрашивала точно, нигде не вылезала за линии. Бабушке нравилось, как Сивилла это делает.

Бабушка давала Сивилле передвигать стол и не говорила, что Сивилла все делает неправильно. Если Сивилла делала что-нибудь неправильно, бабушка все равно на нее не сердилась. Сивилла могла рассказывать ей обо всем, только просила: «Ты не скажешь маме, правда?» Бабушка отвечала: «Я никогда не расскажу Хэтти то, что слышу от тебя». И не рассказывала.

В лесу, через который Сивилла ходила с бабушкой на речку, были цветы… Но тут священник как раз сказал:

— …И поскольку Всемогущему Господу угодно было позволить сестре нашей Мэри Дорсетт уснуть вечным сном, мы предаем ее тело земле.

Уснуть. Ее бабушка спала. Теперь они больше не пойдут к реке. Останутся только цветы — одни цветы, без бабушки и без Сивиллы.

— …Землей рожденных предадим земле, из праха вышедшие в прах обратятся, в надежде на воскресение милостью Иисуса Христа, Господа нашего…

Ветер овевал отца Сивиллы и ее дядю Роджера, молча стоявших в печали. Ее тетю Клару, заламывающую руки и истерично стонущую. Всех этих ставших взрослыми детей, утративших мать. Ветер заглушал тихие стоны дедушки. Сивилла одиноко стояла с сухими глазами, у нее сжималось горло, грудь тяжело вздымалась, а пальцы онемели и стали непослушными.

Ветер был холодный. Казалось, что он голубой как лед, с коричневыми крапинками. Все холодное — это не любовь. Любовь теплая. Любовь — это бабушка. Любовь предается земле.

Внезапно проглянувший луч солнца блеснул на поверхности металлического гроба и мгновенно разогнал серость дня. Гроб держали мужчины, которые явились сюда, чтобы сделать ужасную вещь. Они подняли гроб и стали опускать его. Сантиметр за сантиметром, секунда за секундой они заталкивали бабушку все глубже и глубже в землю. Они хоронили любовь.

Теперь уже плакали все, но глаза Сивиллы оставались сухими. Сухими, как выжженный мир, простиравшийся перед ней. Мир, в котором никто не говорил: «Сивилла, Сивилла, Сивилла». Мир без человека, который мог ее выслушать, когда она пыталась заговорить. Мир без любви.

Охваченная сильными эмоциями, Сивилла вдруг обнаружила, что движется вперед. Поначалу это были один-два медленных шажка, за которыми последовали другие, более быстрые шаги в направлении цветочных венков над опущенным гробом. Она оказалась возле могилы. Тело ее готово было прыгнуть туда и навсегда воссоединиться с бабушкой.

И тогда чья-то рука быстрым резким движением ухватила ее за плечо. Эта сдерживающая рука тащила ее, оттаскивала от могилы, от ее бабушки.

Ветер взвыл. Небо потемнело. Все исчезло.

Эта рука с непреодолимой силой продолжала тащить Сивиллу. Она мощно вдавливалась в ее плоть. Плечо ее болело, и боль усиливалась от этого резкого грубого движения.

Сивилла повернулась, чтобы посмотреть, кто же насильно разлучает ее с бабушкой. Может быть, дядя Роджер или ее отец? Их здесь не было.

Не было и могилы. Не было цветочных венков. Не было ветра. Не было неба. Папы и мамы, дяди Роджера и тети Хэтти, тети Клары и богатого старика, за которого она вышла замуж, священника — всех этих людей не было.

Вместо могилы перед ней стоял какой-то стол. Венки цветов превратились в классные доски. Вместо неба здесь был потолок. Вместо священника — учительница.

Учительница, высокая и худая, говорила быстро, короткими нервными фразами. Это не была учительница Сивиллы. Мисс Торстон, ее учительница, говорила медленно, взвешенно и была плотной женщиной среднего роста. Третий класс вела мисс Торстон. Здесь должна была находиться мисс Торстон, а была — мисс Хендерсон. Сивилла знала, что мисс Хендерсон ведет пятый класс.

Что же случилось? Это был не сон. Помещение казалось самым обычным классом в школе, в которую Сивилла ходила после детского сада, и выглядело совершенно нормально, но только это была не ее классная комната. Окна этой комнаты выходили на восток, а не на запад, как в комнате третьего класса. Она знала все комнаты в школьном здании, и эта наверняка была комнатой пятого класса.

Каким-то образом Сивилла попала в комнату для пятиклассников. Она сделала что-то неправильное, что-то ужасное. Ей нужно выйти, вернуться в третий класс, куда ей положено ходить и где мисс Торстон, наверное, заметила ее отсутствие. Придется извиниться перед мисс Хендерсон за то, что она попала сюда, и перед мисс Торстон за то, что ее не было там. Но как все это объяснить?

Потом она начала замечать и других детей. Через проход сидела Бетси Буш. Впереди нее Генри фон Хофман, тут же были Стенли, Стюарт, Джим и Кэролайн Шульц, да и вообще все остальные. Ну, значит, здесь весь третий класс, подумала Сивилла.

С большинством этих детей она ходила в детский сад и хорошо знала их всех. Это были те же самые дети, но они были не такими, как тогда, когда она видела их в последний раз. Одеты не так, как в третьем классе, и выглядели крупнее, чем тогда, когда она ушла на похороны бабушки. Как это могло случиться? Как все дети могли мгновенно вырасти?

Бетси Буш, как всегда спокойная и уверенная, тянула руку, чтобы ответить на вопрос учительницы. Она вела себя так, будто не происходило ничего особенного. Да и все остальные дети тоже. Никому из них, судя по всему, и в голову не приходило, что что-то здесь не так. Зачем бы Бетси отвечать на какие-то вопросы, если мисс Хендерсон — не их учительница?

Взгляд Сивиллы упал на страницу лежавшей перед ней раскрытой тетради. Она решила сосредоточиться на этой странице и забыть про всю эту чепуху. Но сделать этого ей не удалось, потому что на странице была какая-то бессмыслица и в нынешнем ее настроении тетрадь вызвала еще больше страха. Там было множество записей, но она их не делала. Там была выполненная домашняя работа, которую Сивилла не делала, но она заметила, что работа оценена на «отлично». Чем больше она принуждала себя не придавать всему этому значения, тем больше пугалась.

Она изо всех сил старалась закрыть глаза на чужую учительницу, на классную комнату, окна которой выходили не туда, куда надо, на детей, выросших сверх нормального размера и одетых в странную одежду, которой они никогда прежде не носили. Ничего не получалось.

Сивилла почувствовала странное желание исследовать себя. Неужели и у нее «другая» одежда? Не стала ли и она больше? Глаза ее опустились на собственное платье. Оно было из желтого муслина с зеленой и фиолетовой отделкой, столь же незнакомое, как и одежда на других детях. У Сивиллы такого не было, она не помнила, чтобы мать покупала его. Она не носила его раньше и не надевала сегодня с утра. На ней было платье, которое ей не принадлежало, и она сидела в классной комнате, в которой не должна была сидеть.

Никто, видимо, не считал, что происходит что-то необычное. Третьеклассники продолжали отвечать на вопросы о вещах, о которых Сивилла никогда не слышала. Она не понимала ни слова из сказанного.

Часы над учительским столом показывали без двух минут двенадцать. Скоро ее должен спасти звонок. В ожидании его она сидела охваченная паникой. Наконец прозвенел звонок и она услышала высокий нервный голос учительницы:

— Класс свободен.

Сивилла решила остаться на месте. Она боялась двигаться, боялась думать о возвращении домой. Остальные же дети, суетясь и смеясь, побежали в раздевалку. Мальчики пробирались вперед, расталкивая девочек локтями.

Сивилла видела, как дети уходят, быстро покидая раздевалку. Она была уверена в том, что они расхватали свои плащи как попало, не соблюдая никакого порядка. То, как они вели себя, пугало и ошеломляло.

И без того напряженная, она еще больше напряглась, наблюдая за ними. Мисс Торстон умела поддерживать дисциплину, и в ее классе не случилось бы такой безумной суматохи. Зато Сивилла всегда слышала, что мисс Хендерсон не умеет держать в руках класс. Судя по поведению детей, ей вдруг показалось, что это, в конце концов, и должен быть класс мисс Хендерсон.

Все это пролетало в ее сознании с такой скоростью, что она была не в состоянии сделать какие-то разумные выводы и совершить единственный осмысленный поступок — отправиться домой. Когда она пришла в себя, классная комната была пуста. Уверившись в том, что остальные дети действительно ушли, Сивилла медленно встала и еще медленнее потащилась в раздевалку.

В раздевалке выяснилось, что она не одна: мисс Хендерсон надевала там свой плащ. Слишком поздно отступать.

Помещение это было точно таким же, как третий класс, только на противоположной стороне здания. Вообще, все классные комнаты и все раздевалки были похожи. Ничего незнакомого здесь не было.

На вешалке оставалась висеть лишь какая-то плотная куртка из клетчатой ткани. Сивилла никогда не видела ее раньше, но подошла, чтобы рассмотреть поближе. Она поискала метку с именем, чтобы выяснить, кому принадлежит куртка. Мисс Торстон всегда требовала, чтобы дети приносили в школу метки со своими именами: одна из них пришивалась к одежде, а другая приклеивалась под крючком на вешалке. Ни под крючком, ни на куртке метки не было. Мисс Хендерсон собралась выходить.

— Сивилла, — спросила она, — почему ты не надеваешь куртку? Что случилось? Ты не собираешься домой на ланч?

Вместо того чтобы ответить, Сивилла продолжала смотреть на незнакомую куртку, думая, что нет ничего удивительного в том, что мисс Хендерсон знает ее имя. В таком маленьком городке, как Уиллоу-Корнерс, все знают всех.

Мисс Хендерсон повторила:

— Ты не собираешься домой на ланч?

Тогда, чувствуя на себе взгляд мисс Хендерсон, Сивилла наконец надела куртку. Куртка сидела на ней отлично. Мисс Хендерсон вышла. Но Сивилла еще некоторое время слонялась по помещению, пока не уверилась в том, что учительница ушла достаточно далеко и не встретится с ней на лестнице.

Сивилла медленно покинула старинное школьное здание из красного кирпича. На ближайшем углу через дорогу стоял большой дом с черными ставнями. Ее дом. Прежде чем пересечь проезжую часть, она осмотрелась — не видит ли ее кто-нибудь. Удостоверившись, что никто на нее не смотрит, она перешла улицу.

Топ, поджидающий на парадном крыльце, рыкнул в знак приветствия. Сивилла быстро потрепала его по загривку и проскользнула в дом. Ей хотелось оказаться внутри, среди знакомых вещей. Не терпелось убедиться в том, что все это замешательство, происшедшее в школе, как-то затухнет дома.

Однако в небольшой прихожей ее надежды рухнули. Когда она вешала клетчатую куртку в стенной шкаф, выяснилось, что она не помнит ни одного из предметов одежды, которые там висели. В глаза лезло что-то незнакомое — красное, зеленое и желтое. Резко отвернувшись от шкафа, Сивилла стала подниматься по лестнице к верхней спальне, где жили бабушка с дедушкой во время последней болезни бабушки. Дополнительная дверь в эту комнату была заложена кирпичом и заштукатурена; странно, что они сделали это так быстро. В гостиной обнаружилось, что некоторая бабушкина мебель перекочевала сюда. Как быстро все переставили! А что это на полке? Радио! Они колебались по поводу покупки радио, так как дедушка говорил, что оно — дело рук дьявола.

Из кухни ее окликнула мать:

— Это ты, Пегги? Поздно ты сегодня.

Опять это прозвище. Мать, которой не нравилось имя Сивилла, придумала звать ее Пегги Луизиана. Когда она была послушной или веселой, то есть нравилась матери, мать называла ее Пегги Луизиана, Пегги Лу, Пегги Энн или просто Пегги. Видимо, сегодня она нравилась матери.

Сивилла с тревогой отметила, что кухня выкрашена в светло-зеленый цвет. Когда она в последний раз видела ее, кухня была белой.

— Мне нравилась белая кухня, — сказала Сивилла.

— Мы все переделали в прошлом году, — ответила мать.

«В прошлом году?» — удивилась Сивилла.

Отец в ожидании ланча сидел на застекленной террасе и читал журнал по архитектуре. Сивилла подошла, чтобы поговорить с ним. Здесь, на террасе, было ее место для игр. Возле окна она держала своих кукол. Куклы, как всегда, находились на своем месте. Но их стало больше. Откуда взялась эта большая красивая кукла со светлыми волосами, веселым лицом и белозубой улыбкой? Это была не ее кукла.

Отец оторвал взгляд от журнала.

— Сивилла, — сказал он, впервые обратив на нее внимание, — ты не слишком поздно?

— Папа, — пробормотала она, — а что это за большая кукла?

— Ты решила со мной поиграть? — ответил он. — Ее зовут Нэнси Джин. Ты выиграла ее на конкурсе и очень этому радовалась.

Сивилла ничего не ответила.

В столовой обеденный стол был накрыт на четверых, а не на троих. Кем мог быть этот четвертый? Гостей у них, судя по всему, не было. На сей раз, однако, она решила не задавать вопросов. Она была слишком потрясена этой куклой — Нэнси Джин.

Раздался стук деревянной ноги, знакомый стук, всегда предвещавший окончание ее визита к бабушке, — эти «тук-тук-тук», которые всегда пугали ее. Дедушка во все сто восемьдесят сантиметров своего роста, со своей лысой головой и козлиной бородкой. Что он здесь делает? Зачем ему сидеть за их столом? Бабушка с дедушкой, жили ли они наверху или внизу, всегда питались отдельно. Обе семьи ели сами по себе и не лезли друг к другу. Такое было правило у бабушки. Но бабушка умерла. Только что умерла, а правила уже нарушили.

Отец произнес благодарственную молитву. Мать принесла еду. Блюдо с жареной картошкой дважды обошло стол. Немножко картошки осталось. Отец Сивиллы взял блюдо и сказал своему отцу:

— Папа, вот еще немножко картошки.

— Ему предложили уже дважды, — язвительно заметила мать.

— Он тебя услышит, — сказал отец, болезненно покривившись.

— «Он тебя услышит», — передразнила его мать. — Никого он не услышит. Он совершенно глух, и ты об этом знаешь.

Действительно, дедушка ничего не услышал. Он продолжал очень громко говорить, рассказывая все ту же старую историю про Армагеддон, про последнюю битву на земле, которая произойдет перед концом света. Он говорил про альфу и омегу, про начало и конец. Он говорил про семь казней Божьих, про войну, которая грядет из Китая, и про то, как Соединенные Штаты объединятся с Россией против Китая. Он говорил про то, как католики войдут в силу и как в один ужасный день у них появится президент-католик.

— Католика-президента у нас никогда не будет, — отрезала Хэтти.

— Запомни мои слова, — сказал дедушка Сивилле. — Это время настанет. Если мы не уследим, католики станут править миром. Эти католики втянут нас в бесконечные неприятности, которые будут продолжаться до конца света!

Мать сменила предмет разговора.

— Уиллард, — сказала она, — я сегодня получила письмо от Аниты.

— И что же она пишет? — спросил отец. Повернувшись к Сивилле, он заметил: — Я никогда не забуду, каким молодцом ты была, когда взяла на себя заботы о маленькой Анитиной Элли на эти несколько недель после бабушкиных похорон, пока они жили у нас.

Недель после похорон? Заботы об Элли? О чем он говорит? Она абсолютно ничего не делала с Элли. И она ничего не знает про эти недели после похорон. Сивилла впала в замешательство. Когда же происходили эти похороны? Разве не только что?

Тогда Сивилла взглянула прямо на мать и сделала то, что посчитала смелым ходом.

— Мама, — спросила она, — в каком классе я учусь?

— «В каком классе я учусь?» — эхом откликнулась мать. — Это глупый вопрос.

Они не ответили ей, не поняли, как это для нее важно. Их это не озаботило. Но что она могла бы рассказать им, если бы они что-то почувствовали? Даже если бы она попробовала, то не знала бы, с чего начать.

Мать повернулась к ней и сказала:

— Что с тобой случилось? Ты ужасно тихая. Ты сегодня какая-то другая.

Дедушка, увидев, какой подавленной стала внучка после этих слов матери, заявил:

— Христиане должны всегда улыбаться. Грешно не улыбаться.

Отец собрался уходить:

— Я обещал миссис Крамер вернуться на склад к половине второго.

Отец Сивиллы работал в хозяйственном магазине с тех пор, как они вернулись назад с фермы, где прожили недолгое время в качестве экономической меры, потеряв деньги во время Великой депрессии. Сивилла с матерью вернулись раньше, чтобы она могла начать ходить в детский сад. Потом отец поступил работать в магазин миссис Крамер. Они опять жили в своем старом доме с бабушкой и дедушкой, пользуясь отдельными лестницами. Теперь, похоже, дедушка жил вместе с ними.

Дедушка встал, чтобы отправиться к себе наверх.

— Взбодрись, Сивилла, — сказал он. — Если ты будешь веселой и улыбающейся, жизнь перестанет пугать тебя.

Он стукнулся об угол обеденного стола.

— Такой неуклюжий, — сказала мать. — Стукается обо все. Он так часто ударяется о дверной косяк, что там уже пооблетела штукатурка.

Сивилла сидела и помалкивала.

— Не знаю, что такое сегодня с тобой случилось, — сказала ей мать. — Ты сама не своя. Буквально сама не своя.

Сивилла подошла к стенному шкафу. Продолжая искать свой красный шерстяной плащ, который так и не нашелся в школьной раздевалке, она, по-видимому, попусту теряла время.

Мать последовала за ней.

— Кстати, — сказала она, — я хотела бы, чтобы ты после школы забежала к миссис Шварцбард. Она хочет что-то передать мне.

— Кто такая миссис Шварцбард? — спросила Сивилла.

— Ты прекрасно знаешь, кто она такая, — ответила мать.

Сивилла, которая никогда в жизни не слышала этого имени, боялась углубляться в дискуссию. Она просто смотрела на этот пугающий ее шкаф с множеством незнакомых вещей, зримых символов непонятных событий, окружавших ее в этот загадочный день.

— Чего ты ждешь? — спросила ее мать. — Мисс Хендерсон рассердится, если ты опоздаешь.

Мисс Хендерсон? Мать знала, что она в классе у мисс Хендерсон!

— Надень ту клетчатую куртку, которую надевала утром, — посоветовала ей мать.

Сивилла послушно надела куртку. Мать, похоже, не находила ничего странного во всем происходящем.

Выйдя из дома, Сивилла увидела на противоположной стороне улицы Кэролайн Шульц и Генри фон Хофмана. Она дождалась, пока они войдут в школу. Когда она сама вошла в нее, то не знала, куда ей идти — в помещение для третьего класса или для пятого? Мать знала, что ее учительница — мисс Хендерсон, но Сивилла все еще считала себя третьеклассницей. Для начала она попробовала пойти в третий класс.

Мисс Торстон сидела за столом и разбирала контрольные.

— Как мило, что ты пришла с визитом, — сказала она, увидев Сивиллу. — Я люблю, когда мои девочки приходят навещать меня.

Приходят навещать! Сивилла отправилась в комнату пятого класса. Робко войдя в класс, она вернулась на место, где оказалась сегодня с утра.

Первым уроком была арифметика. Проходили дроби, но Сивилла не умела умножать цифры больше троек и четверок. Последнее, что она помнила, — это тройки и четверки, которые они проходили весной в третьем классе.

Потом пошли десятичные дроби, и в них Сивилла тоже не могла разобраться. Мисс Хендерсон сказала что-то насчет умножения. Сивилла не умела умножать. Учительница вытерла доску, написала на ней новые примеры на умножение и дала задачи на завтра.

Сивилла переводила взгляд со своего чистого листка бумаги на доску и обратно. Мисс Хендерсон наблюдала за ней. Потом она подошла к столу Сивиллы и склонилась над ее плечом.

— Ты ничего не написала, — удивилась мисс Хендерсон. — Давай-ка берись за работу.

Сивилла ничего не сделала, и учительница, еще более раздраженная, указала на доску и требовательно спросила:

— Что это там такое?

Сивилла покачала головой.

— Ну же, Сивилла, — сказала учительница, — что там такое?

Другие дети рассмеялись. Кэролайн Шульц захихикала.

— Сивилла, — настаивала учительница, — дай правильный ответ.

— Я его не знаю. Не знаю, — сдавленно произнесла Сивилла.

Мисс Хендерсон набросилась на нее:

— Но ты же всегда была отличницей. Я не понимаю, что на тебя нашло. — Учительница пришла в бешенство. — Вам, моя юная леди, следует взяться за себя. Или вы желаете играть со мной в игры?

Ответа на этот риторический вопрос не последовало. В полном недоумении, уже направляясь к доске, озадаченная учительница бросила через плечо:

— Вчера ты это знала.

Вчера? Сивилла молчала. Она начинала осознавать, что для нее «вчера» не существовало. Происходили какие-то события, которые должны быть ей известны, но о которых она не имела ни малейшего понятия.

Это не было совершенно новым ощущением. Иногда кусочки прожитого времени стирались у нее так, как мисс Хендерсон стирала с доски цифры. Однако на сей раз кусок времени оказался очень длинным. Случилось гораздо больше всякого, чего Сивилла не могла понять.

Сивилла никогда никому не упоминала об этом странном ощущении. Это была тайна, которой она ни с кем не решалась поделиться.

Но сколько же времени прошло? Этого она до сих пор не знала. Она была в пятом классе и не помнила, как ходила в четвертый. Никогда раньше у нее не пропадало столько времени. С нею происходили вещи, о которых она ничего не знала и над которыми не имела власти.

— Тебя что-то беспокоит? — спросила мисс Хендерсон, вновь подойдя к ее столу.

— Нет-нет, — храбро ответила Сивилла, демонстрируя уверенность. — Но я не могу сделать это упражнение.

— Вчера ты могла, — холодно заметила мисс Хендерсон.

Никакого «вчера» не существовало. Сивилла не помнила ничего с момента пребывания на кладбище.

Чего она не могла понять, так это почему другие люди не знают, что она ничего не знает. Мисс Хендерсон все время говорила про вчерашний день так, словно вчера Сивилла сидела за этим столом. Но ее здесь не было. «Вчера» было провалом.

На перемене дети выбежали на игровую площадку. Мальчики и девочки разобрались по уже сложившимся компаниям для игры в бейсбол и в софтбол. Они стали набирать членов команд, а Сивилла все стояла в одиночестве, никем не выбранная. В прошлом ребята никогда не отлучали ее от себя, и она не могла понять, почему сейчас они так поступают.

Когда занятия закончились, Сивилла дождалась ухода всех детей и стала собираться домой. Она и не думала идти к миссис Шварцбард — кем бы та ни была — и забирать пакет для матери. Мать будет в бешенстве. Но Сивилла ничего не могла с этим поделать, разве что, как всегда, покорно принять взрыв ярости.

В главном вестибюле школы, отделанном холодным полированным мрамором, Сивиллу окликнул Денни Мартин. Денни, мальчик на год старше Сивиллы, был ее близким другом. Они вели с ним долгие разговоры на ступеньках парадного крыльца белого дома с черными ставнями. С Денни она могла говорить так, как ни с кем другим. Он был и на похоронах ее бабушки. Может быть, стоит расспросить его о событиях, которые произошли с тех пор? Но какой дурой она ему покажется, если спросит об этом впрямую! Нужно найти какие-нибудь более изощренные способы для выяснения всего происходящего.

Денни перешел через дорогу вместе с ней. Они сели на ступеньках ее дома и стали болтать. Одна из новостей, которую он сообщил, звучала так:

— На этой неделе умерла миссис Энгл. Я ходил с Элен, чтобы отнести похоронные цветы инвалидам и пациентам больницы. Точно так же, как ходил с тобой, когда умерла твоя бабушка.

Когда Денни сказал это, Сивилла вспомнила что-то вроде сна про девочку, которую все называли Сивилла, но которая на самом деле не была Сивиллой, про то, как она ходила с Денни Мартином раздавать цветы с похорон бабушки больным и беднякам города. Как во сне, она припоминала, что наблюдала за этой девочкой. Создавалось такое ощущение, будто она находилась возле той, другой Сивиллы, ходила с ней рядом. И уверенности в том, сон это или не сон, у нее не было. Но хотя она теперь знала, что с момента похорон прошло время, не вошедшее в счет, это было единственным воспоминанием, которое вернулось к ней. Все остальное оставалось пустотой — огромной, пещерообразной пустотой между моментом, когда чья-то рука схватила Сивиллу за плечо на кладбище, и моментом, когда она обнаружила себя сидящей в пятом классе.

Может быть, ей приснилась эта девочка с цветами? Или все происходило на самом деле? Если это был сон, то каким образом Денни знал о его содержании? Сивилле это было непонятно. Но ей были непонятны и многие другие вещи, которые происходили в течение этого времени — холодного, голубого, неуловимого. Забывать было стыдно, и она стыдилась.

10. Похитители времени

Туманные воспоминания о девочке, раздававшей цветы с кладбища, дали Сивилле предлог узнать у Денни обо всем, что изменилось. Были выстроены новые дома. Магазины сменили владельцев. Город стал другим. Сивилла знала, что может спросить Денни о чем угодно или обо всем сразу.

— Как получилось, что семья Гринов теперь живет в доме Майнерсов? — спросила Сивилла.

— Они переехали туда прошлым летом, — объяснил Денни.

— А что за ребенка Сьюзи Энн возит в коляске? — хотела узнать Сивилла.

— Это младшая сестра Сьюзи Энн, — ответил Денни. — Она родилась прошлой весной.

— Кто такая миссис Шварцбард?

— Портниха, которая переехала в наш город год назад.

Денни никогда не спрашивал: «А разве ты сама этого не знаешь?»

Сивилла чувствовала себя с Денни Мартином так свободно, как ни с кем другим, если не считать бабушки. Эта свобода в общении с Денни была тем более примечательна, что возникла она весной, летом и осенью 1934 года — в тот самый период, когда обманутая временем Сивилла погрузилась в какое-то тоскливое одиночество и укрепила свою обычную сдержанность в общении особой непробиваемой броней, предназначенной для защиты от всего мира.

Денни стал противоядием этому одиночеству и ранимости, которые стали спутниками Сивиллы после того, как она «появилась» в пятом классе. Необъяснимым образом она растеряла всех своих друзей. И хотя ее фундаменталистское вероисповедание всегда несколько выделяло ее из среды остальных детей, казалось, что они впервые заметили это. Теперь, поскольку из-за запретов ее веры она не имела права делать все то, что делали они, для нее придумали нехорошее прозвище — «белая еврейка».

Благодаря Денни менее болезненным оказался и холодный критический комментарий ее отца: «Тебе нужно научиться общению с людьми и правильно понимать жизнь». И вновь появившаяся у матери старая жалоба: «Я никогда не знаю, в каком настроении ты будешь завтра и вообще каким человеком завтра я тебя увижу».

Если бы не Денни, Сивилла наверняка не выдержала бы этого унижения в школе, где из-за проблем с математикой ее оценки резко упали. Без Денни Сивилла не выдержала бы и непрестанных обвинений матери: «Да ведь ты прекрасно знала таблицу умножения, знала ее наизусть. Ты просто делаешь вид, что забыла. Ты плохая девочка, плохая». Без Денни было бы невозможно выдержать бурные выяснения отношений с матерью по поводу выбывания из списка лучших учеников школы, регулярно публиковавшегося для всеобщего обозрения в «Корнерс курьер». «Ты всегда там была, — жаловалась мать. — Я не знаю, что мне делать, если окажется, что у меня тупой ребенок. Ты же все соображаешь и поступаешь так только назло мне. Ты плохая, плохая!»

Хотя Сивилла не пересказывала всего этого Денни, она чувствовала, что он каким-то образом все понимает. Сивилла ощущала такую близость с Денни, что иногда ей даже хотелось поговорить с ним о том, почему время такое «забавное», и о том, как она внезапно обнаружила, что ей одиннадцать лет и два месяца, хотя ей не исполнялось ни десяти лет, ни одиннадцати. Но в конце концов, говорить об этом было слишком больно даже с Денни. К тому же сдержанность Сивиллы возросла, когда ей припомнилось, что несколько лет назад она высказала эту мысль матери и та саркастически рассмеялась и проворчала: «Бога ради, почему ты не можешь вести себя как другие дети!» И все равно, несмотря на насмешки матери и боязнь рассказывать об этом Денни, Сивилла знала: время ведет себя странно.

Тем не менее порой Сивилла была способна забыть о странном, постоянно актуальном предмете — времени, когда сидела на ступеньках, болтая с Денни, или когда они играли на террасе и он сооружал для ее кукол шекспировские костюмы, превращая Пегги Энн в Порцию, Норму — в Розалинду, а безымянную куклу-мальчика — в шута из «Двенадцатой ночи». Таким же чудесным образом Денни умел превратить посещение вечеринки из ужаса в удовольствие. В то время как вечеринки в прошлом, на которые она ходила лишь по настоятельному требованию матери, остались забытыми, те вечеринки, которые они посещали вместе с Денни, запомнились навсегда.

Когда Сивилла была вместе с Денни, она забывала о том, что в противном случае ей пришлось бы гулять в одиночестве. А она была одинока. По утрам она старалась не выходить из дома до тех пор, пока не убеждалась, что поблизости не видно никого из ее одноклассников. После занятий она слонялась возле стола, ожидая, пока уйдут все остальные дети. Когда она шла по Мэйн-стрит, выполняя какое-нибудь поручение матери, ей приходилось на протяжении одного квартала переходить через дорогу шесть-семь раз, чтобы избежать встреч со своими земляками. Отвернувшись от всех остальных, она повернулась к Денни. Денни, не отгораживаясь барьерами от остальных детей, раскрылся Сивилле так же, как она ему. Сивилла и Денни, конечно, предполагали, что поженятся, когда достигнут подходящего возраста. Сивилла была твердо уверена в том, что, когда это случится, время перестанет валять дурака.

Однажды в ветреный октябрьский день Сивилла и Денни сидели на ступеньках крыльца, и Денни как-то боязливо сказал:

— Сивилла, мне нужно кое-что сказать тебе.

— Что? — тревожно спросила Сивилла, уловив его тон.

— Понимаешь, — продолжил Денни, — мой отец… ну, он купил бензоколонку в Вако, в Техасе, и… ну, мы переедем туда жить. Но ты приедешь ко мне в гости. Я тоже буду приезжать. Мы будем встречаться.

— Да, — ответила Сивилла, — будем.

Вечером Сивилла сообщила Хэтти Дорсетт о том, что Денни навсегда покидает Уиллоу-Корнерс. Хэтти пожала плечами и сказала, растягивая слова:

— Что ж, папе в любом случае не нравилось, что ты проводишь так много времени с этим мальчишкой. Папа считает, что тебе слишком много лет, чтобы играть вместе с мальчиками.

Когда Сивилла передала Денни слова матери, он тихо ответил:

— Твоя мать специально это сказала, чтобы сделать тебе больно.

Сивиллу удивили его слова.

Следующий месяц, пока семья Денни готовилась к отъезду из Уиллоу-Корнерса, выглядел как отсрочка приговора; они словно бы старались оттянуть миг расставания. Между Сивиллой и Денни ничего не изменилось, за исключением того, что их общение стало более интенсивным, поскольку они сознавали, что время истекает. Это было то же самое чувство, которое Сивилла испытывала во время своих мимолетных посещений бабушки.

В конце концов настал день разлуки. Сивилла, сидя с Денни на ступенях крыльца, которое так часто служило ареной их дружеского общения, была тихой и сдержанной.

— Ты приедешь ко мне в гости, — напомнил Денни.

— Приеду, — обреченно согласилась Сивилла.

— Мы будем видеться, — повторил Денни.

— Будем видеться, — эхом отозвалась Сивилла.

Денни встал, чтобы идти. Сивилла продолжала неподвижно сидеть.

— Ну, Сивилла, — начал он, — значит…

Ошеломленный нахлынувшими эмоциями, не в силах закончить фразу, он умолк и наклонился к сидевшей молча Сивилле. Он быстро поцеловал ее в щеку, отпрянул, развернулся и поспешил прочь.

Сивилла, с раннего детства не терпевшая даже мимолетных физических контактов, теперь испытала пронзительное чувство восторга. Поначалу она даже не осознала, что Денни больше нет рядом с ней. Затем это осознание пришло, она впала в панику и поспешно стала высматривать Денни. Вот он — его светлые волосы, хрупкая фигурка — идущий, удаляющийся.

Повернув с Вайн-стрит на Мэйн-стрит, он исчез из виду. Сивилла бессильно опустилась на ступеньки. Спасение, воплощавшееся в образе Денни, стало недоступно. Город опустел. Все, что осталось, — это безграничное одиночество.

И еще оставалось непонятное время, которое, как невидимое мыло в неощутимой воде, ускользнуло от нее.

«Небо синее», — подумала Вики, вставая со ступенек парадного крыльца и вступая во время, из которого только что ускользнула Сивилла.

Вики прошлась вокруг белого дома с черными ставнями, размышляя о том, как приятно владеть телом, которое впервые целиком принадлежит ей одной. Наконец-то она может этими глазами отчетливо видеть весь окружающий мир, это синее небо, ясное и чистое.

Добравшись до заднего крыльца, Вики решила войти в дом именно этим путем.

— Это ты, Пегги? — окликнула ее Хэтти из кухонного окна.

«Нет, — подумала Вики, — это не Пегги и не Сивилла, это персона, с которой вы не знакомы. На самом деле я не ваша дочь. Но я явилась сюда, чтобы занять место Сивиллы, и, хотя вы будете считать меня своей дочерью, вы поймете, что я вас не боюсь. Я знаю, как с вами управиться».

— Тот парень ушел? — спросила Хэтти, когда Вики вошла в кухню.

— Да, — ответила Вики.

— Не дело это — сидеть там на холоде. Подхватишь пневмонию. Ты же знаешь, что у тебя слабое здоровье.

— Я привыкла к нашим среднезападным зимам, и в сравнении с ними эта осенняя погода — просто детская игра, — ответила Вики.

— Не насмехайся надо мной, — предупредила Хэтти.

— Я всего лишь констатирую факт, — возразила Вики.

— Ладно, — сказала Хэтти, меняя тему разговора. — Я жду посылку из Элдервилля. Сходи-ка за ней на почту.

Вики вышла.

«Странно, что это случилось осенью. Время начала — это весна», — думала она, прислушиваясь к шороху сухих листьев, пока шла от заднего крыльца по дорожке, ведущей на Мэйн-стрит.

Осень вокруг — и весна внутри, весна, которая пришла после долгой утомительной зимы, длившейся более восьми лет тайного обитания в уголке бытия. Подавленная, тихая, безымянная, она существовала с осени 1926 года до этого октябрьского дня 1934 года — с того времени, как Сивилле исполнилось три с половиной года, до того времени, как ей перевалило за одиннадцать. Пассивная — да; бессильная — нет. В течение всего этого периода Вики, оставаясь безымянной, проявляла невидимую активность, различными способами оказывая внутреннее давление на Сивиллу и другие «я».

То, что она всплыла из скрытого уголка бытия на поверхность жизни, было мгновенным решением, которое она приняла, когда Денни Мартин пропал из виду. Однако в тот момент невозможен был никакой иной образ действий, поскольку Вики понимала: время подспудных влияний прошло и настало время для активного вмешательства. Она понимала, что для эффективности действий ей придется забрать у Сивиллы власть над этим телом, потому что Сивилла была явно слишком травмирована расставанием. Итак, окрестив себя именем, которым Сивилла в своих фантазиях, в своем выдуманном детском мире назвала девочку умную и бесстрашную, — именем Виктория Антуанетта Шарло, — это «я», до сих пор скрывавшееся, вышло на сцену.

Как здорово, думала Вики, идя по Мэйн-стрит, ощущать эти резкие безжалостные порывы ветра и контролировать тело, которое способно на такие ощущения. Хотя она была новичком в деле владения телом, которое шло по улице, на самой этой улице она чувствовала себя старожилом. Все это она уже много раз видела.

Вики знала обо всем, что происходило в жизни Сивиллы Изабел Дорсетт, независимо от того, знала об этом сама Сивилла или нет. Как ни парадоксально, но если для Сивиллы, жившей в этом мире, время было прерывистым, то для Вики, спрятанной в дальнем уголке бытия, оно оставалось непрерывным. Время, которое было капризным и часто исчезало для Сивиллы, для Вики оставалось постоянным. Вики, которая помнила все, служила тропинкой памяти в расчлененном внутреннем мире Сивиллы Дорсетт.

Эта крепкая память в сочетании с тем фактом, что, появившись на сцене, Вики объединила в себе все фантазии, сотворенные Сивиллой, и стала источником силы Вики. Виктория из фантазий, как и новая Вики, альтернативное «я», была уверена в себе, ничего не боялась, была устойчива к влияниям взаимоотношений, которые расстраивали Сивиллу.

Вики насмешливо подумала о людях, которые, увидев стройную фигурку Сивиллы Дорсетт, ожидают, что она будет без конца переходить дорогу туда-сюда, чтобы избежать встречи с ними. Так вот, этого они больше не увидят, думала Вики, входя в помещение почтового отделения.

Посылка из Элдервилля действительно пришла. Это добрый знак, решила Вики. Если бы посылка еще не пришла, миссис Дорсетт нашла бы в этом ее вину. Вики чувствовала, что очень хорошо знает эту женщину — вовсе не ее мать, справляться с которой она пыталась помочь Сивилле все эти годы.

Пробыв дома ровно столько, чтобы отдать миссис Дорсетт посылку, Вики вновь вышла через заднее крыльцо и отправилась погулять. Для нее это было естественным поступком, потому что именно она подталкивала Сивиллу к таким бесцельным прогулкам как к превосходному средству против постоянных упреков Хэтти Дорсетт в ничегонеделании. Когда Сивилла тихо сидела, погруженная в размышления, Хэтти раздраженно бросала: «Да не сиди ты сиднем. Господи, ну займись чем-нибудь!» Прогуливаясь, можно было думать и в то же время «чем-то заниматься».

Вечером, после окончания ужина, Хэтти предложила Вики прогуляться вместе. Хэтти и Вики шли молча, и рука матери властно направляла шаги той, кого она считала своей дочерью. Проходя мимо дома Стикни, который был раза в два больше дома Дорсеттов, Хэтти фыркнула:

— Старина Стикни выжил из ума. Надеюсь, они куда-нибудь его упрячут.

Они шли дальше, и Хэтти рассказывала про Эллу Бейнс, которая «делает нехорошие вещи с одним учителем в нашем городе» и за которую «следовало бы взяться властям»; про Риту Ститт, чья мать на самом деле не была ее матерью и которую несколько месяцев назад Хэтти осадила, заявив об этом (Вики подумала: «Ты мне не мать, и я бы могла в отместку за Риту осадить тебя, сказав тебе об этом»). Потом Хэтти Дорсетт заговорила про Денни Мартина.

— Я рада, что ты не грустишь из-за отъезда этого мальчишки, — сказала Хэтти. — Я говорила тебе — папа был против того, чтобы ты водилась с ним.

— Да, ты говорила мне, — согласилась Вики, зная, что вовсе не ей, а Сивилле миссис Дорсетт бросила эти жестокие слова.

— Что ж, юная леди, я могу кое-что добавить, — продолжила Хэтти с ребяческим торжеством. — Ты еще не знаешь, что наш папа несколько месяцев назад разговаривал с отцом Денни. Наш папа прямо рубанул сплеча, сказав, что нехорошо тебе водиться с людьми вроде Мартинов, которые не нашей веры.

Вики внутренне содрогнулась. Мартины, как и Хэтти Дорсетт до ее обращения в новую веру, были методистами. В свое время Уиллард Дорсетт женился на методистке, однако возражал против того, чтобы его дочь дружила с мальчиком этого вероисповедания. Какое лицемерие! Но вслух Вики не сказала ничего.

— Так вот, — продолжала Хэтти, — папа косо смотрит на Мартинов и по другим причинам. Он чувствует, что у них нет «класса», стиля, происхождения. Их отец приехал сюда из Нью-Джерси, чтобы искать золото, а кончил тем, что стал водителем молоковоза. Теперь он опять мечется, все чего-то высматривает. Откуда он взял деньги, чтобы купить эту бензоколонку в Техасе, никто понятия не имеет. В общем, папа хорошенько поговорил с этим отцом Денни. Мистер Мартин сказал, что они скоро уезжают из города, поэтому никто ничего делать не стал. Но, моя юная леди, я подумала, тебе следует знать, что папа думает про Денни и про их семью.

— Денни уехал, — только и сказала Вики.

— И папа считает, это хорошо, — сообщила Хэтти, словно бы не желая высказывать собственного суждения.

Вики подумала: как хорошо, что Сивилла никогда не узнает о том, что сделал ее отец.

— Ну, пойдем назад, — сказала Хэтти. — Я хотела рассказать тебе все это без папы. Теперь, когда ты знаешь, мы можем идти домой.

На следующее утро в школе Вики полностью владела и телом, и учебным материалом. И хотя другие дети продолжали держаться отчужденно, Вики понимала, что эта отчужденность объясняется событиями двух последних лет, которые прошли со дня смерти Мэри Дорсетт, бабушки Сивиллы.

Вики тщательно, в мельчайших подробностях наблюдала за тем, как в течение двух лет Пегги Лу, полностью завладевшая телом, — личность, которая действительно жила, — растеряла всех школьных друзей Сивиллы. Во время перемен Пегги Лу оставалась сидеть за столом и делала бумажных кукол, вместо того чтобы идти во двор и играть с другими детьми. Во время перерыва на ланч и после окончания уроков она старалась тайком улизнуть из школы, избегая детей, пытавшихся заговорить с ней или пойти рядом. Когда они предлагали ей прогуляться вместе, она загадочно отвечала: «Не могу» — и куда-то убегала. Через некоторое время ее перестали куда-либо приглашать или что-либо предлагать.

И Вики знала, что Пегги Лу изолировала себя от остальных детей не потому, что не любила их; пребывание с ними раздражало ее, потому что у них было то, чего не было у нее, — дом, в котором живут братья и сестры, дом, где нечего было бояться. Вместо того чтобы ходить к другим детям в их дома, она убеждала себя в том, что ей ничего не нужно, а убедив себя окончательно, одиноко отправлялась в белый дом с черными ставнями, где все то, что раздражало ее, поджидало за каждым углом.

Ее горькое одиночество имело одну положительную сторону. У нее выработалось настоящее чувство независимости, способность делать то, что ей действительно хочется, невзирая на чьи-то указания или возражения. Пребывая в изоляции, Пегги Лу умела каким-то образом ощущать себя свободной, хотя это была такая свобода, от которой ей хотелось проломить дыру в самом центре вселенной.

Иногда Вики сожалела о том, что позволила Пегги Лу выйти на передний план у могилы Мэри Дорсетт. Но тогда Вики считала (и сейчас, вспоминая об этом, полагала, что считала правильно), что иной образ действий невозможен.

К тому же, уверяла себя Вики, хотя Мэри Дорсетт была чудесным человеком, она не являлась ее бабушкой и потому у Вики не было причин включаться в эти ужасные переживания. Она решила, что больше всего это подойдет Пегги Лу. Кроме всего прочего, Сивилла, стоявшая у могилы, ощущала гнев. Разбираться с гневом было функцией Пегги Лу, а не Вики.

Более того, эти два года, отданные Пегги, не прошли даром. Именно появление Пегги Лу (а вовсе не рука, положенная на плечо Сивиллы) предотвратило прыжок девочки в могилу Мэри Дорсетт. Пегги Лу, активный ребенок, после похорон смогла сделать то, чего не сделала бы Сивилла, ребенок пассивный. Когда гости, прибывшие на похороны, остались в доме Дорсеттов, Пегги Лу завоевала благодарность мистера и миссис Дорсетт, сняв с них заботы о беспокойной двухлетней Элли. В самом деле, Дорсетты были довольны тем, что их дочь стала наконец активной, и Вики с изумлением увидела, что Хэтти Дорсетт лучше уживается со своей дочерью после смерти Мэри Дорсетт, чем до нее. Дочь, вернувшаяся с похорон и остававшаяся в доме в течение двух лет, могла огрызаться и, придя в ярость, бегать по мебели, но она была более обаятельной, чем дочь, которая жила в этом белом доме до смерти Мэри Дорсетт.

Пегги Лу была в большей степени «как другие дети», чем Сивилла. Хотя у Вики не было полной уверенности, она искала объяснение в том, что Пегги Лу, игравшая роль дочери после смерти Мэри, была гораздо больше похожа на саму Хэтти, чем Сивилла. Любопытно было также наблюдать, как по возвращении Сивиллы миссис Дорсетт посчитала именно Сивиллу, а не Пегги Лу «какой-то другой». «Этот ребенок стал совсем другим, — кричала Хэтти. — Я от нее через потолок выскочу!»

Вики вспомнила, как она велела Пегги Лу у могилы Мэри Дорсетт откликаться на имя Сивиллы Дорсетт, потому что невежливо тыкать людям в глаза их ошибки. На второй день своего пребывания в этом мире Вики и сама последовала собственному совету. В комнате шестого класса она немедленно откликнулась, когда мистер Стронг, ее учитель, произнес имя Сивиллы Дорсетт.

Вики нравился мистер Стронг, и она помнила, что он нравился и Сивилле. Как-то во второй половине дня, когда Сивилла убирала на заднем дворе сухие листья, случайно проходивший мимо мистер Стронг окликнул ее. Очнувшись от мечтаний о Виктории Антуанетте, Сивилла испугалась того, что учитель обратился к ней первым.

«Разве это не умилительно, — думала Вики, — что Сивилла не знает обо мне, но продолжает мечтать об этой воображаемой девочке, чье имя я теперь ношу? Очень печально, что Сивилла не знает ни о ком из тех людей, что живут в ней».

Прекрасно справившись в свой первый школьный день со всеми предметами, включая арифметику, которую она изучала, наблюдая со стороны, Вики пошла домой, смакуя свою новую форму существования.

Приближаясь к дому Дорсеттов, Вики заметила, что миссис Дорсетт торчит в окне. Миссис Дорсетт, подумала Вики, всегда производит впечатление подглядывающей.

— Заходи. Мы сейчас пойдем в гости, — сказала Хэтти. — У Гринов родился малыш. Давай-ка сходим туда и посмотрим, что там делается.

«Ну вот, — подумала Вики, — опять этот чуть ли не ежедневный ритуал с бесконечными скучными разговорами женщин, на который покорно соглашалась Сивилла. Что ж, — решила Вики, — я пойду. Пегги Лу отбивалась бы, но я буду вести себя дипломатично».

Mon Dieu, размышляла Вики, хорошенько присмотревшись в течение следующих недель к Уиллоу-Корнерсу, у людей в этом городе нет стиля, нет éclat[5]. Прямолинейные, провинциальные и туповатые — вот их характеристики. Даже в тринадцатилетнем возрасте она была взрослее их. Ей казалось, что они и она родом из разных миров. А родители Сивиллы… что ж, хотя отец и мил, но недостаточно заботлив. В общем-то, он почти не отрывается от газет или своих чертежей, и ему попросту некогда присмотреться к происходящему, чтобы о чем-то позаботиться. С матерью совсем другое дело. Она всегда говорила: «Ты должна сделать это так или этак». Вики решила, что именно это и мешало Сивилле что-то делать. Каким образом, думала Вики, можно сделать хоть что-то, когда существует такое множество «можно» и «нельзя», причем ничто не доставляет удовольствия? В то же время трудно было точно оценить миссис Дорсетт. Ее было либо слишком много, либо вообще не было. Однако Вики утешалась тем, что находится здесь для того, чтобы помогать, что через некоторое время ее родные любящие родители и многочисленные братья и сестры приедут за ней и увезут обратно в Париж. Как она мечтала о том времени, когда они все снова будут вместе! Сравнивая своих родителей с Дорсеттами, она чувствовала себя чуть ли не виноватой за то, что ей так повезло. Она пообещала себе, что перед тем, как покинет эту семью, она даст Сивилле возможность прожить столько хороших дней, сколько возможно, — точнее, столько, сколько позволят окружающий мир и остальные личности, живущие в ней. Бедная Сивилла, думала Вики.

Были периоды, когда Вики отступала в более глубокий внутренний слой, позволяя одному из других «я» Сивиллы Дорсетт или даже самой Сивилле занять место в комнате шестого класса.

В один прекрасный день это место в шестом классе заняла Мэри Люсинда Сондерс Дорсетт, возникшая во время первого года двухлетнего правления Пегги Лу, когда Сивилле было десять лет. Еще до окончания занятий Мэри вдруг почувствовала себя нехорошо. Это была даже не боль, а скорее какое-то тянущее чувство. Когда Мэри пришла домой, она отправилась в ванную. Ее занимал дедушка Дорсетт, и Хэтти сказала: «Да почему ты не можешь пойти в другую ванную?» В какую другую? Ни о какой другой ванной Мэри не помнила, и только позже она узнала, что отец построил ее на втором году существования Пегги, а Мэри тогда не обратила на это внимания.

Очутившись в этой новой ванной, Мэри побледнела при виде того, что позже описала как «эта буро-красная штуковина», на нижнем белье. Она наблюдала кровотечение у бабушки, умершей от рака гортани, и испугалась, что теперь тоже умрет.

— Что ты там так долго? — окликнула ее Хэтти.

— Сейчас приду, мама, — ответила Мэри.

Мэри, которая не ощущала мать Сивиллы своей, всегда называла Хэтти мамой, имея в виду некое общее определение всякой женщины, которая старше по возрасту и которая несет ответственность за ребенка. Застирывая нижнее белье, чтобы Хэтти не узнала о случившемся, Мэри тянула время, беспокойно размышляя о своем странном состоянии.

Когда пришла пора укладываться спать, вошла мать и сказала:

— Давай-ка посмотрим твое белье.

Мэри заколебалась.

— Показывай сию же минуту, — потребовала Хэтти.

Когда Мэри подчинилась требованию, Хэтти заметила:

— Я так и думала. Такой у тебя настал возраст. Это просто ужасно. Наказание для женщин. Здесь болит? И там тоже, верно?

И, проходясь по ключевым анатомическим точкам Мэри, Хэтти тыкала ее, акцентируя боль.

— Это больное время, — приговаривала Хэтти, готовя для Мэри прокладки. — И бывает только у женщин. Не говори про это папе. — Потом Хэтти прошествовала из комнаты, бормоча: — Вот уж наказание для женщин. Хотелось бы мне, чтобы мужчины это испытали. Это им пошло бы на пользу, мужчинам!

Мэри напугалась, поскольку мама сказала про «больное время». Болеть значило оставаться дома и не ходить в школу. Ходить в школу значило избавляться от присутствия Хэтти. А Мэри хотелось быть подальше от Хэтти. На следующий день мама объяснила, что девочки с этой болезнью все-таки ходят в школу. Итак, Мэри пошла в школу.

Мэри и не подозревала, что случившееся с ней впервые уже случалось с Сивиллой два месяца подряд, причем без болей, и Хэтти об этом не узнала. В будущем Мэри, которая несла на себе бремя менструаций, переваливала эти боли на Сивиллу или на какое-нибудь другое «я», если оно подворачивалось во время менструального периода.

Мэри продолжала время от времени появляться на протяжении всего шестого класса, но большей частью на первом плане оставалась Вики. В конце учебного года по дороге в школу появилась Сивилла с ощущением того, что Виктория из ее фантазий ведет ее туда. Возвращение это, однако, было не таким тревожным, как в пятом классе. Хотя Сивилла продолжала считать время «странным», она обнаружила, что это наваждение стало переноситься немного легче.

Во время возвращения Сивиллы Мэри как раз рассказывала Вики про Денни Мартина.

— Сивилла не знает, — сказала Мэри, — что, пока там была Пегги Лу, Денни ревновал ее к Билли Дентону. Пегги Лу не обращала никакого внимания на Денни, но наверняка лезла к Билли.

— Да, — подтвердила Вики, — именно так она и делала. А Билли никак не мог понять после возвращения Сивиллы, почему девчонка Дорсеттов ведет себя так, будто не знает его.

Мэри, интересовавшаяся поэзией, стала очень разговорчивой и сообщила Вики, что для Сивиллы могучее сердце мира часто кажется недвижимым и что в такие периоды мир для Сивиллы не имеет ни пущ приветливых, ни пажитей зеленеющих, а лишь поля забвения.

— Сивилла называет это отсутствием всего. И нам это не очень льстит!

В последующие месяцы Сивилла обнаружила, что впадает в провалы и вновь выплывает из них. Скрывая этот факт, она стала мастером импровизации, научилась безупречно притворяться, имитируя знание того, чего она не знает. К сожалению, от самой себя она не могла скрыть ощущения того, что где-то что-то потерялось. Не могла она скрыть и того ощущения, что не принадлежит ни к какому определенному месту и человеку. Почему-то ей казалось, что чем старше она становится, тем хуже идут дела. Она стала мысленно заниматься самоуничижением: «У меня есть причина быть такой худой — я недостойна занимать место».

Весной дело обстояло плохо из-за бабушки. Теперь приближалось лето, а лето должно было стать плохим из-за Денни. Сидя на ступеньках крыльца или раскачиваясь на качелях, Сивилла вспоминала лето, которое привело к отъезду Денни.

Бей, бей, бей

В утесы седые, прибой!

И где же друга рука

И голос, что был со мной?

Но умер тот сладостный день,

И нет возврата в иной… —

цитировала Мэри, перехватившая инициативу у Сивиллы.

В конце весны 1935 года Сивилла столкнулась с новым страхом, который появился на почве переходного возраста. Страх этот концентрировался вокруг истерических симптомов, ставших частью ее тогда еще недиагностированной болезни. Истерия — grande hystérie или любая иная — это заболевание, проистекающее из эмоционального конфликта и в целом характеризуемое незрелостью, подчиненностью и использованием защитных механизмов не только диссоциации, но и конверсии. В классическом виде истерия проявляется физиологическими симптомами, поражающими мышцы или органы чувств. В процессе конверсии подсознательные импульсы превращаются в физиологические симптомы. Вместо сознательного переживания эмоциональный конфликт выражается физиологически.

Неожиданно у Сивиллы немела половина лица и рука на той же стороне тела, иногда ослабевала одна сторона тела — не всегда одна и та же. Почти постоянно у нее болело горло, и она с трудом проглатывала пищу. Она начала страдать туннельным зрением: часто один глаз переставал видеть. У нее — и у некоторых других «я», особенно у Мэри — развился нервный тик, который, так же как тик телефонистки, пугал горожан.

Сивилла или одна из «других» могли изгибаться, дергаться, совершать какие-то непроизвольные телодвижения. Сивилла или эти «другие» могли, проходя в дверной проем, ударяться о дверь, а подходя к закрытой двери, врезаться в дверную ручку. Симптомы эти усиливались из-за головных болей, таких сильных, что после их приступов Сивилле приходилось отсыпаться по нескольку часов. Сон после этих головных болей у Сивиллы, которая вообще спала очень чутко, был столь крепким, что напоминал наркотический.

Более всего ее расстраивало, что жизнь проплывает мимо и наполнена какими-то странными предчувствиями. Иногда Сивилла вспоминала о том, что где-то была или что-то делала, как о сновидении. Иногда ей казалось, что она идет рядом с собой и смотрит на себя. А иногда она не могла провести различия между снами и этой нереальной, похожей на сон реальностью.

Как-то вечером Сивилла упомянула об этом чувстве нереальности своим родителям, которые тут же решили отвести ее к доктору Куинонесу, городскому врачу.

Доктор Куинонес диагностировал у Сивиллы хорею Синденхема — то же, что пляска святого Витта. Объяснив, что существенным аспектом болезни является психологический компонент, он посоветовал Сивилле встретиться с психиатром и договорился о посещении доктора в Миннеаполисе. Уиллард и Хэтти отказались от этого визита. Если все дело в психологии, заявил Уиллард, он справится сам. Исходя из этого предположения, он купил Сивилле гитару и нанял для нее учителя. Отец и дочь занимались вместе, а позже пели дуэтом. Поскольку Вики, Мэри, Пегги Лу и некоторые другие «я» тоже учились играть, причем делали это с разной степенью энтузиазма, исполнительский уровень дочери Уилларда Дорсетта был поразительно неустойчивым.

Несмотря на необоснованный оптимизм отца, Сивилла призналась себе в том, что у нее «умственное расстройство», а это в доме Дорсеттов и в городе Уиллоу-Корнерсе считалось позором. И действительно, новые страхи начали концентрироваться вокруг больницы штата, где ее дядя Роджер работал агентом по снабжению, а тетя Хэтти — медсестрой. Сивилла часто посещала дядю и тетю в больнице.

В попытках отвлечься от этих неприятностей Сивилла с головой окунулась в учебу. В школе ее обеспокоило незнание истории Европы, которую изучали в то время, когда она отсутствовала. За историю отвечала Вики, в то время как Пегги Лу была хранителем знаний об умножении. Однако с учебными предметами Сивилла справилась быстро. Завороженная тем, как мистер Стронг раскрывает тайны человеческой анатомии, она даже не заметила, сколь тщательно он обходит своим вниманием половые органы. Когда учеников попросили нарисовать большую схему сердца, Хэтти купила Сивилле особый карандаш — красный с одной стороны и синий с другой, и поэтому Сивилла почувствовала себя учителем, выставляющим оценки за работу учеников. Теперь мечты Сивиллы были наполнены мыслями о сердечном кровообращении и врачах. При этом она делала вид, будто является врачом, разъясняющим функционирование сердца пациентам.

Однажды Сивилла влетела в дом после уроков, чтобы рассказать матери о работе сердца. Хэтти отказалась ее слушать, сказав:

— Я не желаю знать об этом.

Но Сивилла была так возбуждена данным предметом, что продолжала объяснять только что усвоенное.

— Сколько раз я должна тебе говорить, что мне это не интересно? — завопила Хэтти, набросившись на дочь.

Сивилла, стоявшая на натертом линолеуме террасы, от толчка в бедро поскользнулась, споткнулась о кресло-качалку и растянулась на полу. От падения у нее на ребрах остались синяки.

С этого времени Сивилла начала бояться уроков естествознания, и хотя эта наука продолжала завораживать ее, и в средней школе и в колледже ей с трудом удалось сдать биологию. Кроме того, она стала бояться комнат, где полы не были застелены ковром.

В тот вечер Хэтти повела Сивиллу на прогулку по Мэйн-стрит. Все магазины были открыты, как обычно во вторник. На углу продавали попкорн, а в аптеке — мороженое на палочке. Дети всегда клянчили у родителей мелочь на покупку лакомств, но Сивилла ничего не просила. Хэтти поинтересовалась:

— И чего мы сегодня хотим? Попкорна или фруктового мороженого?

— Да мне все равно, — ответила Сивилла.

Это замечание, хотя и характерное для Сивиллы, вовсе не свидетельствовало о том, что у нее нет никаких предпочтений. Просто, не решаясь рассказать кому-либо о тайнах времени, она не решалась и просить кого-то о чем-то.

Пока мать с дочерью лакомились купленным Хэтти мороженым, Сивилла заметила выставленные на прилавке банты для волос. Размышляя о том, какие они красивые, Сивилла надеялась, что мать спросит, не хочет ли она купить какой-нибудь. Но Хэтти, проходя мимо прилавка, скользнула по нему беглым взглядом и пошла дальше. Тогда Вики решила вмешаться и показала на голубой бант.

— Я хочу его, — проинформировала она Хэтти. — Он хорошо подходит к нашему голубому кисейному платью.

— Что ты имеешь в виду под «нашим», дурочка? — ответила Хэтти. — Ты что, не знаешь, что это твое кисейное платье?

Хэтти заплатила кассиру за бант.

11. В поисках центра

Вики и Сивилла, Мэри и Сивилла, Пегги Лу и Сивилла — какая между ними связь? Доктор Уилбур решила расспросить об этом Вики, которая знала все обо всех.

Было 15 июня 1955 года, и психоанализ продолжался уже девять месяцев. Доктор и пациентка сидели на кушетке.

— Вики, — сказала доктор, — мне хотелось бы кое-что узнать. Вы как-то соотноситесь с Сивиллой?

Удивленная, Вики ответила:

— Вы же знаете, что я знаю Сивиллу, потому что расспрашиваете меня о ней. Я рассказываю вам про Сивиллу.

— Да, — согласилась доктор, — я знаю, что вы ее знаете. Но откуда вы знаете, о чем она думает?

Единственным ответом была удивленная улыбка Вики.

— Вики, — настаивала доктор, — вы говорили про «наше» голубое кисейное платье. Что еще общего есть у вас и у других?

— Общего? — В голосе Вики прозвучала нотка иронии. — Иногда мы кое-что делаем вместе.

— Вы рассказывали мне, что у некоторых из этих «других» одна и та же мать. Значит, можно сказать, что у них общая мать?

— Да, полагаю, можно так сказать.

— И у них к тому же общее тело?

— Это глупо, — уверенно ответила Вики. — Они — люди. Я не могу вам о них рассказывать.

— Да, Вики, я понимаю, что они — люди. Но между людьми складываются различные взаимоотношения. Каковы взаимоотношения Пегги Лу, Пегги Энн, Мэри, Сивиллы и остальных? Они сестры?

— Никто никогда не говорил, что они сестры, — ответила Вики, пристально глядя на доктора.

— Действительно, — заметила доктор, — никто об этом не говорил. Но, Вики, когда у людей одна и та же мать, они являются либо одним и тем же лицом, либо сестрами и братьями.

Игнорируя логику доктора, Вики возразила:

— У меня множество сестер и братьев, и у всех нас общие отец и мать.

— Очень хорошо, Вики, — продолжила доктор, — вы только что подтвердили наличие уз родства в вашей собственной семье, однако вы ничего не сказали о семье, частью которой являются Сивилла, две Пегги, Мэри и все остальные. Вы не рассказали мне, в какой связи находятся все эти люди.

Вики пожала плечами и произнесла:

— Но, доктор, вы только что сами сказали, что они должны быть сестрами.

— Нет, Вики, — решительно ответила доктор, — я не говорила, что они должны быть сестрами. Я спрашивала, являются ли они сестрами, и сказала, что с логической точки зрения, поскольку у них одна и та же мать, они должны быть либо одним и тем же лицом, либо сестрами и братьями.

Вики ничего не ответила.

Неумолимо продолжая логические рассуждения, доктор потребовала ответа:

— Ну же, Вики, скажите мне, являются ли они сестрами или одним и тем же лицом?

Вынужденная отвечать, Вики высказалась весьма осторожно.

— Доктор, — начала она, — когда вы ставите вопрос таким образом, мне приходится признать, что они обязательно должны быть сестрами. Они должны быть сестрами, потому что они не могут быть одним и тем же лицом!

И Вики закрыла тему, достав из сумочки губную помаду и затем захлопнув сумочку и сунув ее под мышку.

— Mon Dieu, — сказала она, вставая, — как абсурдно думать, что все эти индивидуальные личности являются одним и тем же человеком. Мэриен Ладлов и я больше похожи друг на друга, чем любые две-три из упомянутых вами персон.

— Послушайте, Вики, — твердо произнесла доктор, — наш час не закончился, и я бы хотела, чтобы вы выслушали то, что я собираюсь сказать вам.

— Наша дискуссия, — заявила Вики безапелляционным тоном, — достигла своего логического завершения. Что еще можно сказать?

— Много чего, Вики. А теперь не будете ли вы добры присесть?

Вики вновь села, но с явной неохотой.

— Вы говорите, — безжалостно продолжала доктор, — что Пегги Лу, Пегги Энн, Мэри и остальные не могут быть одной и той же личностью. Но они могут быть ею. Вики, неужели вы не понимаете, что они могут быть разными аспектами одной и той же личности?

— Нет, доктор Уилбур, — сказала Вики, задумчиво покачивая головой. — Я не понимаю. Вы являетесь лишь собой. Вы — это доктор Уилбур, и никто иной.

— И что? — спросила доктор.

— А я — только Вики. Здесь нет никого другого. Смотрите. — Вики встала с кушетки, прошлась по кабинету и спросила: — Теперь вы мне верите? — Она вновь уселась, улыбнулась доктору и заметила: — Это снимает ваш вопрос. Здесь никого больше нет. Вы всего лишь доктор Уилбур, а я — всего лишь Вики.

— Вики, — ответила доктор, — мы не решили никакого вопроса. Давайте будем честны друг с другом.

— Мы уже все решили, доктор Уилбур, — возразила Вики. — Мы решили большой философский вопрос: кто есть я? Я есть я. Вы есть вы. Я мыслю, следовательно, я существую. Есть такая латинская фраза: сogito ergo sum. Именно так и обстоят дела.

— Мы не решили никакого вопроса, — напомнила ей доктор. — Мы не выяснили взаимоотношения между Сивиллой, Пегги Лу, Пегги Энн, Мэри и остальными личностями. Какие…

— Вопросы, вопросы, вопросы… — прервала ее Вики. — Я бы тоже хотела задать один вопрос. Зачем вам нужно задавать все эти вопросы?

Отвергнув логическое заключение, к которому старалась подвести ее доктор Уилбур, Вики стала противоречить своему предыдущему утверждению о том, что доктор и она находятся наедине друг с другом, сказав:

— А сейчас, доктор Уилбур, с вами хотела бы познакомиться Мэри. Она желает принять участие в нашем анализе, и я считаю, что мы должны позволить ей это.

— В нашем анализе? — эхом откликнулась доктор Уилбур. — Как он может быть «ваш», если вы, девушки, не являетесь одним и тем же лицом?

Вики фыркнула.

— Полагаю, — сказала она с некоторой двусмысленностью, — вы можете назвать это групповой терапией.

— Вы согласились с тем, что все вы сестры.

Реакция Вики была мгновенной:

— В таком случае, если вы настаиваете, назовите это семейной терапией. Благодарю за поправку.

Затем Вики исчезла, оставив такое впечатление, будто она действительно физически покинула помещение. Голос, явно принадлежавший не Вики, вежливо произнес:

— Очень рада познакомиться с вами, доктор Уилбур.

— Вы Мэри? — спросила доктор.

— Мэри Люсинда Сондерс Дорсетт, — ответил голос.

Это не был голос светской женщины, такой как Вики. Но это не был и сердитый детский голосок Пегги Лу. Акцент, без сомнения, юго-западный, мягкий, глубокий, голос приглушенный. Доктор раньше не слышала этого голоса и знала о Мэри только по рассказам Вики об учебе в шестом классе.

Посадив Мэри на кушетку, доктор стала ждать. Мэри молчала. Сдержанность нового пациента, предположила доктор. Нового пациента?

— Чем вам нравится заниматься, Мэри? — спросила доктор.

— Я слежу за порядком в доме, — ответила Мэри, — но трудно со всем этим справляться.

— Что вам приходится делать? — спросила доктор.

— Следовать за Сивиллой.

— А что вы делаете, когда следуете за Сивиллой?

— Иду туда, куда идет она.

— Что еще вы делаете?

— Помогаю Сивилле.

— Как вы ей помогаете?

— Практически. Тонкими способами.

— Например?

— Ну, вот сейчас, доктор Уилбур, у меня есть практические заботы. Вы, наверное, знаете, что Сивилла и Тедди Ривз, ее подруга из Уиттер-холла, только что сняли на двоих квартирку на Морнингсайд-драйв. Вы понимаете, что значит — новая квартира. Вчера в восемь сорок пять утра я должна была встретиться с рабочими, которые вставляют новые окна. Мне пришлось опять выходить из дома в семь пятнадцать вечера, потому что я не хотела, чтобы новыми шторами занималась Сивилла. Я чувствую, что это мое дело — поддерживать в доме порядок. Из-за всех этих хлопот в последние дни мы не можем с утра выспаться. Поэтому мне пришлось прикрепить объявление «Не беспокоить» у дверного колокольчика. Сивилла и Тедди сняли квартиру. А все дела, связанные с ней, падают на меня.

— А чем еще вы занимаетесь?

— Трудно чем-то заниматься в этом сарае на Морнингсайд-драйв, который называют старинным домом. Как я хотела бы, чтобы у нас было побольше свободного места! Я бы тогда разбила цветник, выделила бы помещение для животных. У нас ведь только Капри.

— Вам не нравится Нью-Йорк?

— Не очень. Но вообще-то, я мало где бываю. Иногда я захожу в какой-нибудь музей или библиотеку. Это практически все. Я не покидаю жилища.

— А чем вы там занимаетесь?

— Делаю работу по дому, читаю, слушаю музыку. Немножко рисую. Пишу стихи. Поэзия облегчает боль.

— Какую боль, Мэри?

— О, я молилась о том, что мы переживаем.

— Какая боль, Мэри?

— Разве они вам не говорили? Вики, Сивилла, Пегги Лу?

— Не впрямую. Они говорили о том, что боятся близости с людьми, музыки, рук, боятся оказаться в ловушке, а отвергая свою мать, Вики и Пегги Лу свидетельствуют о том, что боятся ее. Вы ее боитесь?

— Я никогда не ощущала мать Сивиллы своей, — доверительно призналась Мэри.

— А что за боль, Мэри?

— В свое время вы узнаете. Вот почему я и сказала Вики, что хотела бы прийти сегодня. Мне хотелось бы помочь проводить наш анализ. Но я чувствую себя виноватой за то, что пришла. Возможно, это грех — ходить к психиатру.

— Итак, Мэри, — доктор говорила очень медленно, очень отчетливо, — вам известно, что Сивилла, Вики и Пегги Лу приходили сюда в течение девяти месяцев. По вашему мнению, что-то сказанное или сделанное ими здесь является грешным?

— Я не знаю, — задумчиво ответила Мэри. — Действительно не знаю.

— Так почему вы пришли?

— Тогда, в прошлом месяце, среди цветущего кизила и диких яблонь, вы были не психиатром, — задумчиво ответила Мэри. — Вы были другом. Мы нуждаемся в друзьях.

— У Сивиллы есть друзья. Разве ее друзья не являются и вашими?

— Наверное, — ответила Мэри, — но только некоторым образом. Тедди Ривз знает меня по имени и может отличить меня от других, но Лора Хочкинс считает, что я — это Сивилла. И так считает большинство людей, знаете ли. Иногда я бываю очень одинока.

— Тогда почему бы вам не пойти и не поискать себе собственных друзей, как это делает Вики?

— Ну вы же знаете, как это бывает, — стала объяснять Мэри. — Во-первых, у меня нет для этого одежды. Я просто надеваю то, что нахожу в нашем шкафу. Но то, что хорошо выглядит на других, не обязательно идет мне. — Мэри сделала паузу, склонила голову и добавила с легкой усталой улыбкой: — Да и вообще, я не так привлекательна, как Вики, и не столь величественна, как Ванесса. Мне с ними не сравниться. Я такая, какая я есть.

Только позже доктор Уилбур узнала, что Мэри видела себя дамой несколько старообразного типа, доброй пухлой матушкой, не слишком изящной. Мэри возникла как хранитель дома, вечная домохозяйка, интересующаяся только Kinder, Küche, Kirche[6]. И хотя никаких детей не было, хотя трудно было готовить в этих, как выразилась Мэри, «городских квартирках с кухоньками размером с пенал для карандашей», доктору Уилбур становилось все яснее, что трудности у Мэри возникали не из-за отсутствия Kinder, не из-за сложностей с Küche, но главным образом из-за проблем, вращавшихся вокруг Kirche. Со временем доктор узнала, что фраза «возможно, это грех — ходить к психиатру», окрашенная в темные тона, отражала конфликты, связанные с вопросом о вере.

В темных тонах был выдержан и рассказ Мэри о бабушке Дорсетт.

— Бабушка умерла, — сказала доктору Мэри во время сеанса 15 июня 1955 года. — Ее место занять было некому. Сивилла бабушку не оплакивала. Сивилла пропала. Пегги Лу оплакивала ее втихомолку, когда оставалась одна. Все мы, за исключением Вики, оплакивали бабушку, но я убивалась больше всех. После смерти бабушки я появилась, чтобы оплакивать ее.

— Вы появились на похоронах?

— Нет, — ответила Мэри, — меня там не было. Сивилле тогда было девять лет. Я появилась, когда нам было десять и всем заправляла Пегги Лу.

— Как вы получили свое имя?

— Это бабушкино имя. Я похожа на бабушку и потому взяла ее имя. Сын бабушки Дорсетт является моим отцом, так что я похожа и на него.

Мэри беззвучно заплакала. «Вот они, эти слезы, которых не проливала Сивилла», — подумала доктор.

— В чем дело, Мэри? — спросила она.

— Бабушка, — ответила Мэри.

— Но, Мэри, с тех пор прошло больше двадцати лет.

— Это происходит сейчас, — ответила Мэри, печально качая головой. — Прошлого не существует. Прошлое является настоящим, если ты несешь его с собой.

Позже доктор Уилбур узнала, что Мэри всегда тянуло к единственному настоящему дому, который она знала в жизни, — к дому Мэри Дорсетт.

— Мэри, — спросила доктор, когда время сеанса стало истекать, — надеюсь, вы не обидитесь за то, что я спрашиваю, но куда вы собираетесь идти, когда выйдете отсюда?

— Домой, — ответила Мэри. — Домой, туда, куда мне положено. Когда я приду туда, я позвоню папе. Сивилла рассказывала вам, что он со своей женой Фридой живет в Детройте? Я хочу успокоить его насчет многих вещей. Видите ли, Сивилла не показывает ему, что могла бы постараться получше. Я единственная, кто показывает ему это.

— Но возможно, кто-нибудь мешает этому старанию? — многозначительно спросила доктор. — Вы не попробовали устранить это с пути перед тем, как стараться?

— Нужно стараться, — ответила Мэри твердо, почти вдохновенно. — «На широком поле битвы» нужно стараться.

Доктор кивнула. Мэри продолжила:

На биваке этой жизни

Не безропотным тельцом —

Будь героем и бойцом!

Доктор пыталась что-то вставить, но Мэри, пояснив, что это «Псалом о жизни» Генри Уодсворта Лонгфелло, продолжала цитировать:

Жизнь великих подтверждает:

Не пылинка мы, не прах.

Мир покинув, оставляет

Человек свой след в веках.

Вновь доктор хотела вмешаться, но Мэри продолжала декламировать:

Сохраним свой облик гордый

В суете рутинных дел.

Труд — наш подвиг благородный,

И терпенье — наш удел.

Голос Мэри дрожал, когда она добавила:

— Ах, бедная… бедная…

— Кто бедная? — спросила доктор.

— Жизнь, — тут же ответила Мэри. — Эти биваки, где расположились солдаты, очень плохие. Мы все не можем быть героями.

— Бивак, — поправила доктор, — это не обязательно место, где располагаются солдаты. Биваком можно назвать всякий лагерь, где остановились люди.

— Я вам говорю, как есть на самом деле, — ответила Мэри с ноткой раздражения. — Слово тут не важно. Этот бивак, где все мы были, нехороший. Мы были солдатами в битве, обреченной на поражение. Вот как все было. Все время чего-то добиваясь, все время к чему-то стремясь, мы учились трудиться и ждать. Мы старались быть терпеливыми. Мы были очень хорошими, пока были маленькими. Мы многому научились и старались, старались, старались. Сивилла старалась. Я старалась. Мы все старались. Но ничего не получилось.

— Мэри, — мягко сказала доктор, — возможно, что-то помешало вашим попыткам. Возможно, попытки дадут результат, когда мы узнаем, что вам мешало.

— Так что вы видите, — ответила Мэри, проигнорировав замечание доктора, — не всегда можно верить поэтам. Я никому не верю.

— Вы верили бабушке?

Мэри кивнула головой.

— Вы верите своему отцу.

— Да. — Это «да» было подчеркнуто голосом. — Он — почти совершенное человеческое существо.

Стало ясно, что Мэри любит отца безгранично.

— Вы, должно быть, верите мне, иначе вас бы здесь не было.

— Ну, наверно, — сказала Мэри.

— Так что же с этими попытками? — спросила доктор, возвращаясь к вопросу, от которого уклонилась Мэри. — Как вы считаете, мы сможем обнаружить то, что обрекает эти попытки на неудачу?

— Здесь подходит слово «возможность», — ответила Мэри. — Мы должны создать себе максимум возможностей. Мы все хотим, чтобы Сивилла это сделала.

Это прозвучало как эхо с долин, окружавших Уиллоу-Корнерс.

— Ну же, Мэри, — настаивала доктор, — вы все-таки не ответили на мой вопрос.

— Подобно садовнику, — медленно ответила Мэри, — мы должны выдернуть сорняк и уничтожить его.

— Совершенно верно, — согласилась с ней доктор, — но что же это за сорняк?

— «И потому мертва душа, что дремлет, — невпопад процитировала Мэри, — и все вокруг не то, чем кажется сначала».

Мэри продолжала уклоняться. В какой-то момент, когда она заговорила о необходимости выдернуть сорняк, доктор подумала, что она стоит на пороге открытия причины, вызвавшей первоначальную травму. Но применив поэзию как маску, за которой можно спрятаться, Мэри продолжала скрывать суть травмы. Тем не менее у доктора складывалось отчетливое впечатление, что Мэри, с ее вдумчивостью и созерцательностью, и в самом деле до какой-то степени знает правду об этой травме. Доктору, кроме того, стало ясно, что Мэри, хотя она и печальна, и грустна, и разрываема религиозными конфликтами, все же ищет позитивное решение проблем, угнетающих Сивиллу и ее многочисленные «я». Было заметно, что у Мэри есть искреннее желание уничтожить этот скрытый сорняк.

Их час завершился. Доктор Уилбур проводила свою новую пациентку к двери.

— Вы знаете «Эгоиста» Сары Феллз? — спросила Мэри. — Сивилла и я любили это стихотворение, когда были маленькими девочками. Вот как оно звучит:

В эгоцентрическом круге

Без устали ходит по кругу.

Да, не напрасно гордится

Эгоист самим собой.

Ведь впрямь, кто еще умудрится

И центром быть, и кривой?

Доктор подумала: интересно, кто здесь на периферии, а кто — в центре? Находится ли в этом центре Сивилла или кто-то из этих других?

Поиски этого центра еще более осложнились в связи с прибытием на следующий день двух других «я», с которыми доктор Уилбур до сих пор была незнакома. С того самого момента, как Вики представила этих новичков, кабинет оживился. У доктора появилась такая масса впечатлений, что, глядя на женщину, сидевшую возле нее, которая в данный момент была одновременно Марсией Линн и Ванессой Гейл Дорсетт, она, считавшая себя уже привыкшей к сюрпризам, которые подбрасывало ей расщепление личности, не могла сдержать изумление по поводу такого одновременного обладания одним телом. Не могла удержаться доктор и от предположений относительно того, как много различных персонажей может одновременно процветать в хрупкой фигурке Сивиллы Дорсетт. Сама мысль об этом уже была причудлива, так как речь шла не о совместном обитании в одном пространстве, но о совместном бытии в широком смысле этого слова.

Те немногие сведения, которыми располагала доктор Уилбур о Марсии и Ванессе, она почерпнула у Вики. «Марсия, — говорила Вики, — чувствует то же самое, что Сивилла, только более интенсивно. Ванесса — это высокая рыжеволосая девушка, которая играет на пианино и полна joie de vivre[7]. Во многом вкусы этой парочки совпадают, и они обожают действовать вместе».

Однако после встречи с Марсией и Ванессой доктор узнала о них меньше, чем о Мэри.

Поскольку тело одновременно занимали Марсия и Ванесса, доктор не понимала, как она сможет различать их. Но после первого же обмена любезностями она научилась отличать одну от другой по разнице в голосах, которые, хотя и звучали с британским акцентом, с той же дикцией, с использованием тех же стереотипов речи, имели отчетливую индивидуальность. Ванесса говорила сопрано, Марсия — альтом. Голос Ванессы был живым, ритмичным, а голос Марсии — мечтательным и задумчивым.

Так же как в случае с Мэри, доктор начала разговор с вопроса:

— Чем вам нравится заниматься, девушки?

— Путешествовать, — ответила Марсия.

— Посещать различные места, — сказала Ванесса. — Нам всегда интересно видеть разные новые места и делать новые вещи. Жизнь создана для того, чтобы жить.

Потом Марсия и Ванесса рассказали о том, как им обеим нравятся аэропланы, большие города, театры, концерты, исторические места и покупка любимых книг.

— У нас разные вкусы, — пояснила Марсия, — но больше всего нам с Ванессой нравится делать что-то, если мы делаем это вместе.

Доктору стало ясно, что в то время как Вики и Мэриен Ладлов являются близкими подругами в мире обычном, Марсия и Ванесса являются близкими подругами во «внутренней сфере» Сивиллы Дорсетт.

— Расскажите мне немножко о своих переживаниях, Марсия, — предложила доктор.

— Вы сами не знаете, на что напрашиваетесь, доктор, — ответила Марсия с детской улыбкой. — Этим вопросом вы открываете ящик Пандоры.

— Доктор, — вмешалась Ванесса, — вам не следовало просить ее об этом. Она сама рассказала бы!

— Я вижу, девушки, у вас хорошее чувство юмора, — заметила доктор.

— Если хочешь выжить в клане Дорсеттов — приходится обзаводиться чувством юмора, — тут же ответила Ванесса. — Мэри, Пегги Лу и, конечно, Сивилла так из-за всего переживают, что жизнь у них получается как в русском романе. В общем-то комично наблюдать за ними. Все это так не подходит к обстановке Уиллоу-Корнерса, откуда мы родом. Когда я попала туда, Сивилле было двенадцать лет, и я задержалась надолго. Но этот городок был для меня невыносим. Честное слово, вам стоило бы посмотреть на него. Богобоязненный и человеконенавистнический. Сахар. Сахар. Так много сахара было в их притворном отношении друг к другу, что я стала страдать от диабета души.

— Неплохо сказано, — вмешалась Марсия. — Я никогда раньше не слышала от тебя этой фразы. Ты уверена, что не украла ее у меня? Это ведь я писательница! Почему бы тебе не сидеть за своим пианино, оставив дело ковки чеканных фраз мне!

— Но ведь это мне она пришла в голову. Это ведь я…

— Ах, Ванесса, успокойся, пожалуйста. Я просто пошутила.

— Шути поосторожнее, — предупредила Ванесса с язвительной ноткой в голосе. — Как сказала бы наша матушка: «Шуточки — это не то слово, которым мы можем пользоваться в присутствии посторонних людей».

Голос Ванессы изменился, было ясно, что она имитирует Хэтти Дорсетт. Повернувшись к доктору Уилбур, Ванесса сказала:

— Нам никогда нельзя было подурачиться вне семейного круга, доктор. В нашем доме не допускалось даже слово «черт».

— Нехорошо критиковать маму, — заметила Марсия.

— Ой, мне тошно от твоего цепляния. Ты никогда не могла перерезать пуповину. Ведь это так называют, да, доктор? Именно потому эта милая леди и собирается помочь тебе стать взрослой.

— Ванесса, пожалуйста, — умоляюще начала Марсия. — Это не преступление — хотеть быть любимой.

— О раны… раны… я бы сказала Господни, если бы росла не в доме Дорсеттов. Ты выражаешься как персонаж мыльной оперы.

Каждое свое слово Ванесса подчеркивала каким-нибудь экстравагантным жестом. В голосе Марсии зазвучали слезы.

— Ванесса, с твоей стороны нечестно так говорить.

— Нечестно! А что мы вообще знаем о честности? — продолжала наступать Ванесса. — Это честно — лишить нас всего, что имеют другие девушки? В один прекрасный день я все брошу, отделюсь, и ты, моя дорогая Марсия, отправишься со мной. У тебя есть вкус к жизни, есть жизненная сила для этого, и мы всегда были вместе, хотя ты вошла в жизнь Сивиллы задолго до меня. Марсия, ты убедишься в том, что можешь спокойно спать по ночам и чувствовать себя хорошо, просыпаясь по утрам, только если перестанешь оглядываться назад. Помни о том, что произошло с женой Лота!

— Ванесса, — умоляюще сказала Марсия, — ты сказала достаточно. По тому, как мы обращаемся друг с другом, доктор может подумать, что это какой-то человек говорит сам с собой.

— Нет, — вмешалась доктор, — я прекрасно понимаю, что вы — два разных человека. И я хочу, чтобы вы обе, девушки, чувствовали себя вправе приходить сюда каждый раз, когда вам захочется, и говорить все, что пожелаете.

— Когда у нас нет конкуренции со стороны других, — озорно сказала Марсия. — Вики, к примеру. Она весьма умна и очень помогает нам. Но она слишком много говорит — почти так же много, как Ванесса.

Потом, поскольку час подходил к концу, доктор спросила:

— Что вы собираетесь делать, когда выйдете отсюда?

— Я бы хотела отправиться в международный аэропорт и куда-нибудь улететь, — без колебаний ответила Ванесса. — Но в последний раз, когда я так поступила, Пегги Лу все испортила. Я собиралась купить билет до Сан-Франциско, но она купила билет в Кливленд. Так что, думаю, я просто отправлюсь домой и немножко поиграю Моцарта.

— Я собираюсь домой, — высказалась Марсия, — чтобы поработать над статьей для «Коронета».

— Итак, вы всегда будете у меня желанными гостями, — напомнила доктор своим пациенткам.

Когда они вышли, доктор Уилбур задумалась о том, как это будет выглядеть: Ванесса, извлекающая Моцарта из клавиатуры пианино, и Марсия, извлекающая статью из клавиатуры пишущей машинки. Они действительно были двумя отдельными личностями, но рук у них все-таки было только две.

Марсия и Ванесса приходили три раза подряд, и доктор начала удивляться, что же случилось с Вики, Мэри, Пегги Лу и самой Сивиллой. Зато в течение этих трех визитов, последовавших друг за другом, у доктора развеялись сомнения относительно того, что Марсия и Ванесса, казавшиеся такими разными, являются очень хорошими подругами и тесно связаны друг с другом. Как показалось доктору, их связывало то, что они обе были одинаково динамичны.

Тем не менее между ними имелись и различия. Наэлектризованная атмосфера возбуждения окружала Ванессу, полную энергии, использующую экстравагантные жесты и драматизировавшую все что угодно, — черта, которую ни Марсия, ни остальные «я» (по крайней мере, те, с кем уже была знакома доктор) не проявляли. Марсия представляла собой более спокойную версию Ванессы, была более серьезной и мечтательной. Хотя и Марсия могла вести себя легкомысленно, по сути своей она была пессимисткой. Выход она находила в общении с Ванессой или с книгами, но в принципе считала жизнь «ужасной и бесполезной», а людей «попросту жуткими».

Слова Вики о том, что Марсия разделяет и одновременно усиливает чувства Сивиллы, выглядели справедливыми. Туманное высказывание Ванессы относительно Марсии и мыльных опер тоже казалось справедливым. Когда Сивилла вместе со всеми смотрела что-нибудь грустное по телевидению, плакала именно Марсия. Всякий раз, когда потерявшийся ребенок или щенок возвращались домой или вновь обретали своих близких, Марсия проливала обильные слезы. И именно Марсия, которая осуждала Ванессу за критику их матери, видимо, больше всего нуждалась в матери. «Марсия, — сказала Вики доктору Уилбур, — будет плакать только потому, что ей одиноко без матери».

Вскоре после того, как Ванесса и Марсия пришли к доктору в четвертый раз, Ванесса устроила представление.

— Прощай, дорогая, — сказала она нежным голоском, — мне жаль покидать тебя. Мне будет так не хватать тебя, но я попробую развеяться в Европе. Попробую, моя дорогая. Но мне будет трудно, потому что мне будет не хватать тебя. — Затем, говоря как бы в сторону, Ванесса взорвалась: — Видеть ее не могу. Мечтаю, чтобы эта сука по дороге домой упала с пристани.

Сменив голос и позицию, Ванесса вошла в роль второй женщины на пристани, которая видит, как первая отплывает:

— Мне грустно, что ты оставляешь меня, но я желаю тебе позаботиться о себе и чудесно провести время в Европе. — Затем, слегка развернувшись, Ванесса в роли второй женщины пробормотала вполголоса, скривив губы: — Надеюсь, она утонет!

Доктор Уилбур отчетливо видела двух прощающихся женщин на пристани возле корабля, готового отправиться в путь. Сцена была так хорошо разыграна, что доктор заметила:

— Ванесса, вы упустили свое призвание. Вам следовало играть в театре.

12. Молчаливые свидетели

Когда лето 1955 года сменилось осенью, доктор Уилбур обнаружила, что анализ обращен к весне 1934 года — ко времени возвращения Сивиллы после двухлетнего отсутствия, длившегося с девятого по одиннадцатый год ее жизни. Ошеломление, которое пережила Сивилла, усилилось, когда выяснилось, что впервые в жизни от нее больше не требуют спать в родительской спальне. Когда это первичное осознание попало в центр внимания, усилились и воспоминания о том, что она пережила в этой спальне со дня рождения до возраста девяти лет. Эти переживания, покрывавшие период с 1923 по 1932 год, представляли собой некий континуум, который доктор Уилбур рассматривала как матрицу отношения Сивиллы к сексу и, что, возможно, еще важнее, как инкубатор для взращивания самого заболевания.

В первый день возвращения Сивиллы в марте 1934 года закончился ужин. Семья Дорсеттов находилась в гостиной. Хэтти читала томик Теннисона и слушала радио. Уиллард перелистывал страницы «Архитектурного форума». Сивилла пыталась выполнить какой-то набросок углем, но обнаружила, что ей трудно сосредоточиться из-за этого странного стечения событий, которое она недавно пережила.

— Пора отправляться к себе в комнату, Пегги, — приказала Хэтти.

Сивилла привыкла к тому, что ее называют Пегги, но требования матери она не поняла. У нее никогда не было своей комнаты. Она всегда спала в родительской спальне.

Сивилла пожелала родителям спокойной ночи и задумчиво направилась в спальню внизу. К ее изумлению, детской кровати там не оказалось. Единственной кроватью в комнате была та самая знакомая большая белая кровать, в которой спали ее родители.

— Пегги Луизиана! — раздался резкий голос матери из гостиной. — Ты что, не собираешься наверх?

Наверх? Сивилла не понимала, о чем говорит мать.

— Уже девятый час! — Голос матери зазвучал жестче. — Ты не сможешь встать утром. Отвечать придется перед мисс Хендерсон, а не передо мной.

Наверх? Несколько лет назад Хэтти выделила спальню наверху под комнату для Сивиллы, но почему-то так и не собралась перенести туда кроватку или саму Сивиллу. Поскольку терять было нечего, Сивилла решила выяснить, не эту ли комнату имеет в виду мать.

В этой, другой спальне тоже не было детской кроватки. Вместо нее здесь стояла кровать обычных размеров. Свежие простыни и наволочки манили к себе. Может быть, комната предназначена для гостей? Но никаких гостей в доме не было. Неужели взрослая кровать приготовлена для нее? Мать послала ее сюда. Видимо, так все и есть. Но почему они выделили ей эту кровать?

Сивилла разделась и впервые в жизни улеглась спать во взрослую кровать в собственной комнате. Насколько она помнила, это был первый раз, когда ей не пришлось наблюдать вечно происходящую в спальне драму.

Несомненно, нельзя отследить по часам или календарю тот момент, когда Сивилла впервые осознала, что сам процесс отправления в постель вечером может быть источником сильного расстройства. Причина расстройства всегда заключалась в этом. И только теперь она наконец узнала, что можно заснуть, не зажмуриваясь изо всех сил и не отворачиваясь к стенке.

Зрелище, от которого Сивилла бурно старалась отстраниться, в психоанализе называют первичной сценой — слуховое и зрительное восприятие ребенком полового сношения родителей. Сцена эта называется первичной, поскольку она первична по времени в том смысле, что является первым знакомством ребенка с сексуальностью взрослых, и поскольку она играет первостепенную роль в развитии ребенка, будучи основанием, на котором ребенок впоследствии выстраивает свои эмоции, оценки и поведение.

Некоторые дети вообще не наблюдают первичной сцены; для многих других это всего-навсего момент, когда дверь приоткрывается и ребенок наблюдает половое сношение родителей. Обычно это происходит случайно, по недосмотру, и сила воздействия этого события на ребенка зависит от общей атмосферы, царящей в доме. Когда половое сношение выглядит для него делом глубоко приватным, но не запретным, результатом этого мимолетного наблюдения чаще всего бывает отсутствие какого-либо психологического вреда.

В случае с Сивиллой первичная сцена не была чем-то мимолетно подсмотренным, единственным случайным моментом. Она разыгрывалась всегда. В течение девяти лет Сивилла наблюдала половые сношения родителей как устойчивую и неизменную часть жизни, которая находилась в резком контрасте с исключительной сдержанностью и холодностью их поведения днем.

В течение дня они никогда не целовались, не прикасались друг к другу и не обращались друг к другу с нежными словами — всерьез или шутливо. Днем ничто не выставлялось напоказ. Более того, наблюдения за тем, как родители занимаются сексом, происходили в доме, в котором секс считался грехом, формой деградации человека. В их доме алкоголь и табак, танцы и кино, даже романы (которые, ввиду того что их «выдумывают», почитались ложью) были строго запрещены.

Обычные вопросы дочери об обычных явлениях жизни оставались без ответов. Когда Хэтти была беременна, Сивиллу оградили от «грязной» правды. Когда беременность закончилась выкидышем и Уиллард Дорсетт похоронил плод — мальчика — на заднем дворе, Сивилла не знала, что происходит и почему. Младенцы, рожденные или не рожденные, каким-то образом существовали, но приличные люди не признавались в том, как это случается.

Не было никаких «как» и «почему», а были только бесконечные разговоры о безупречной святости, которая отрицает плоть, считает ее сферой влияния дьявола. «Все мужчины хотят тебе навредить, — наставляла Хэтти свою дочь. — Они ничего не стоят. Они гадкие». В других случаях, однако, она заявляла: «Папа не такой, как другие мужчины». Но, говоря это, она заставляла Сивиллу, видевшую пенисы у маленьких мальчиков, считать, что у ее отца нет пениса. Имея «кастрированного» отца и впитывая в течение дня негативное отношение к сексу, Сивилла была шокирована и ошеломлена тем, что видела и слышала ночью.

Пленница ночной лжи, олицетворявшей лживость периода формирования ее характера, Сивилла вынуждена была наблюдать зрелище, от которого она могла скрыться, только закрыв глаза и заткнув уши.

Тени обычно наполовину перекрывали спальню — три с половиной на четыре метра. Кроватка стояла так, что уличный фонарь, заглядывавший в окно спальни, освещал тот самый пенис, наличие которого у отца отрицала Сивилла. Три или четыре раза в неделю, год за годом, от момента рождения и до девятилетнего возраста, она слышала и видела половые сношения родителей. И нередко в полумраке ясно просматривался возбужденный пенис.

Наблюдая эту первичную сцену прямо и косвенно, с момента своего появления все эти разные «я» по-разному реагировали на нее.

Пегги Лу страдала бессонницей, ей было неудобно, но она не пыталась закрывать глаза или затыкать уши.

— О чем вы там говорите? — желала она узнать время от времени.

— Давай спи, — отвечала Хэтти.

Но вместо того, чтобы спать, Пегги Лу изо всех сил напрягала слух в надежде услышать хоть что-нибудь. Ей не нравилось, что ее отец и мать шепчутся о ней. Они часто шептались о ней за столом и, как она полагала, в спальне занимались тем же самым. Возмущенная чувством отверженности, рождавшимся в результате этого перешептывания, Пегги Лу бесилась также и из-за шороха простыней. Всякий раз, когда она слышала этот шорох, ей хотелось прекратить его.

Каким облегчением было перебраться в верхнюю комнату вскоре после похорон бабушки Дорсетт и не слышать больше этот шорох!

Вики не раз видела очертания пениса в состоянии эрекции. Она безбоязненно поворачивалась от тени на окне к тому, что происходило в кровати. То, что происходило в кровати, не всегда можно было различить, а когда оно было различимо, не всегда происходило одинаково. Иногда сгорбившийся Уиллард придвигался к Хэтти и взбирался на нее. Иногда же он начинал прижимать ее к себе, когда оба они лежали на боку.

Поначалу Вики думала, что Уиллард, быть может, собирается раздавить Хэтти и убить ее, но Хэтти, вместо того чтобы умирать, вертелась вместе с Уиллардом. Они обнимались. Так это и продолжалось. Вики решила, что, если бы миссис Дорсетт не хотелось того, что он делает, она бы сумела остановить его. Во всяком случае, Вики понимала, что пытаться помочь миссис Дорсетт наверняка неуместно.

Обычно лица мистера и миссис Дорсетт прятались во тьме, но иногда комната бывала достаточно освещена и Вики могла разглядеть их лица — напряженные, искаженные, деформированные, неузнаваемые. Оглядываясь с высоты своего жизненного опыта, Вики так и не смогла сказать, отражалось ли на их лицах выражение экстаза или какого-то болезненного несчастья.

Вики часто чувствовала, что подсматривать нехорошо, однако она оставила терзания по этому поводу, сообразив, что, смотрит она или не смотрит, слышать их она будет в любом случае. К тому же ее разбирало любопытство. Было и еще кое-что другое: у Вики складывалось впечатление, что на самом деле Хэтти Дорсетт хочет, чтобы ее дочь видела это. Например, Хэтти частенько отбрасывала простыни в сторону — словно для того, чтобы продемонстрировать происходящее.

Марсия боялась за безопасность матери.

Мэри жаловалась, что ей не дают покоя.

Ванесса была возмущена лживостью родителей, демонстрировавших в присутствии дочери сексуальность, которую они якобы осуждали.

Наблюдало за этим сексуальным представлением в родительской спальне и еще одно «я» по имени Рути, проявившееся в ходе анализа, когда происходил процесс восстановления первичной сцены. Это была совсем маленькая девочка, видимо трех с половиной лет, и она не могла сообщить дату своего появления в жизни Сивиллы. Но из всех молчаливых свидетелей родительской сексуальной жизни именно Рути была наиболее возмущена. Действуя в согласии с Сивиллой, которая в то время пребывала в том же возрасте, что и она, Рути с нескрываемым возмущением выступала против родителей.

Когда родители входили в комнату, Рути лежала тихонько, притворяясь, что спит. Притворство это продолжалось, пока родители раздевались — Хэтти прямо в спальне, а Уиллард в смежной ванной комнате без двери. Но когда родители ложились в постель и отец начинал прижиматься к матери, Рути сообщала о своем присутствии. «Давай спи, мама, — призывала она. — Давай спи, папа».

Рути сердилась, потому что не хотела, чтобы ее отец перелезал на материнскую сторону кровати. Рути не хотела, чтобы отец шептался с матерью, или обнимал ее, или тяжело дышал вместе с ней, или вместе с ней шуршал простынями. Когда он был вот так близко от матери, Рути чувствовала, что он любит ее мать больше, чем ее.

Как-то ночью, видя и слыша происходящее, Рути вылезла из кроватки и очень тихо подошла к родительской постели. В автомобиле Рути всегда сидела между ними. Если она могла делать это в автомобиле, значит могла делать это и в спальне. Забравшись в постель, она попыталась протиснуться между родителями и занять по праву принадлежащее ей место в середине.

Взбешенный Уиллард голым выпрыгнул из кровати и вытащил оттуда дочь. Он сел в кресло, перекинул девочку через колено и хорошенько отшлепал ее. Затем он вновь уложил ее в кроватку, и тут выяснилось, что как для Хэтти, так и для него прерванное сношение продолжилось прерванным сном. Утреннее солнце уже сменило уличный фонарь, а подавленные рыдания, раздававшиеся из кроватки с того момента, как ребенок был водворен туда, так и не прекратились.

— Я больше никогда не буду шлепать этого ребенка, — заявил Уиллард Хэтти. — Тот, кто способен прорыдать всю ночь, принимает вещи слишком близко к сердцу.

Уиллард Дорсетт, который никогда до этого не бил дочь и который сдержал свое обещание больше не поднимать на нее руку, не знал о том, что их любовные утехи были прерваны Рути и Сивиллой, но рыдала всю ночь Пегги Лу. Инцидент оказался настолько травмирующим, что Сивилла, разделявшая переживания с Рути, ушла, уступив место Пегги Лу. Уиллард и Хэтти Дорсетт, конечно, были не настолько расстроены одной бессонной ночью, чтобы прекратить половые сношения в присутствии дочери. И Сивилла раз за разом наблюдала эту первичную сцену — до тех пор, пока ей не исполнилось девять лет.

Временами пробуждавшаяся, а временами так и не засыпавшая, Сивилла старалась как-то отгородиться от назойливого шуршания крахмальных простыней на родительской кровати, от этого шепота, бормотания и силуэтов. Пенис — в виде тени и в своем естественном виде, который наблюдали остальные «я», — для Сивиллы был объектом отрицания. Она утверждала, что не видела пенис отца до того самого утра, когда отец склонился над ее кроваткой, чтобы сказать о смерти бабушки Дорсетт. В тот момент Сивилла почувствовала себя неудобно, заметив массу волос на груди отца. Она удивилась, почему это может ее шокировать, и тут же поняла, что дело не в волосах на груди. Разве в раннем детстве она не играла, вырывая волосинки на груди у отца? Шокирована она была тем, что увидела гораздо ниже. Там, внизу, виднелось что-то, от чего она с отвращением отвернулась. Частично оно было скрыто, и наиболее близкое описание, которое пришло ей в голову, — это что оно спрятано в перьях. Оно было не очень большое, но больше, чем у любого из мальчиков, у которых она это видела. Оно было немножко потолще, чем большой палец отца, но не длиннее. Оно свесилось вниз, когда отец склонился над ней. Позади его по обеим сторонам свисала пара маленьких комков. Сивилла ощутила ужас и отвращение и поначалу даже не могла сообразить, что такое он ей говорит про бабушку.

Если Сивиллу ужаснули проявления мужественности у ее отца, то Уилларда Дорсетта не меньше пугало растущее осознание женственности дочери. Ей было всего два с половиной года, когда она вдруг стала настаивать на том, что она слишком большая для того, чтобы сидеть у него на коленях, слишком большая, чтобы заходить в ванную комнату, когда он бреется. К тому времени, как ей исполнилось четыре года, она стала слишком большой для того, чтобы выдирать у него волосики на груди или мазать ему ступни мазью — занятия, которым она предавалась примерно в течение года. Подобно метроному, выражение «слишком большая» регулярно волновало струны инцеста в душе Уилларда Дорсетта.

Но для того, чтобы умышленно заставлять ее смотреть и слушать интимные сцены, происходящие между родителями, дочь Уилларда и Хэтти Дорсетт — даже в возрасте девяти лет — не была слишком большой.

13. Ужасный смех

Когда Сивилле было шесть лет, возникла пауза в ее отношениях с белым домом с черными ставнями. Дело в том, что когда разразилась Великая депрессия, Уиллард Дорсетт понес тяжелые потери, потеряв в том числе и дом. Дом перешел во владение его сестры в качестве оплаты за старый долг, и Уиллард, оставшись практически без средств, стал жить на ферме, которая принадлежала его родителям, в пяти милях от Уиллоу-Корнерса.

Единственным зданием на этих сорока акрах земли было однокомнатное строение для выращивания кур, в котором они временно и поселились. Стоявший на холме среди равнины, новый дом вызвал восторг у Сивиллы, которая решила, что в нем прекратятся эти странные события, происходившие в белом доме с черными ставнями, где она постоянно жила.

На ферме, которую Уиллард окрестил Сороковкой, осень сменилась зимой, а зима — весной. В течение трех дней шел снег, но вот снегопад прекратился. Уиллард Дорсетт укладывал дрова в поленницу — шел март и было все еще холодно — и обычным своим мягким тоном говорил Сивилле:

— Мы пойдем погуляем, а мамочку оставим дома.

Это значило, что они опять пойдут к большому дубу у подножия холма, где до начала снегопада пилили дрова.

Сивилле нравилось все, что она могла делать в этом доме: рисовать цветными мелками, играть с куклами, шить для них платья, забавляться с Топом — крупным эрдельтерьером, которого ей подарила кузина Джей, — и читать купленный ей отцом молитвенник. Но было неплохо и пойти снова погулять.

— Мы пойдем прямо сейчас? — спросила она.

— Только сначала я скажу мамочке, — ответил отец.

«Мамочка». Он всегда называл ее так, но сама Сивилла всегда обращалась к ней «мама». Сивилла перестала называть ее «мамочкой» давным-давно, еще когда была совсем маленькой. Теперь Сивилле было шесть лет и два месяца. Но отец не замечал, что ее мать перестала быть для нее «мамочкой».

Таким уж был ее отец. Внешне привлекательный, умный, удачливый — до той поры, пока они не переехали сюда, в эту хижину на вершине холма. Однако он продолжал думать о деле своей жизни — о проектировании и постройке всех этих чудесных домов, церквей и амбаров, в которых нуждались люди. Некоторые сограждане называли его «главный строитель». У него не было времени обращать внимание на что-то другое.

В дальнем конце помещения, служившего одновременно гостиной, спальней и комнатой для игр, виднелась неподвижная фигура. Ее мать. Керосиновая лампа, которой комната освещалась в пасмурные дни, мерцала позади нее.

Сивилла видела пепельно-белые волосы матери, пучок на затылке, удерживаемый тремя костяными шпильками, и кудряшки и завитки волос впереди. Хотя стояла вторая половина дня, на ней был надет синий фланелевый купальный халат, а на ногах красовались тапочки из серого фетра. Руки ее безвольно свисали вдоль тела, а голова опустилась так низко, что с трудом можно было рассмотреть лицо.

Пеликан, стоявший на пианино в большом доме в Уиллоу-Корнерсе, или статуя в Рочестере — вот на кого была похожа ее мать. Вообще-то, ее мать была не такая. Она высоко ставила себя, во все вмешивалась, голову держала гордо поднятой. «Хэтти Дорсетт так высоко задирает голову, — случайно услышала как-то Сивилла слова соседки, — что наверняка не увидит ямы, в которую свалится».

Эта мать и в другом отличалась от той матери, что жила в Уиллоу-Корнерсе. Та мать много чего делала; эта мать вообще ничего не делала.

Отец подошел к ней и сделал жест в сторону Сивиллы. Сивилла знала, что от нее требуется. Ей не нравилось делать это, но сейчас отец повредил руку и не мог поднять мать в одиночку. Теперь, когда ее мать стала такой, ей приходилось помогать ему.

Мать не обращала на них никакого внимания, хотя отец и Сивилла наклонились над ней. Она не обратила внимания на них и когда они подняли ее из кресла и перенесли на белый эмалированный бачок, стоявший специально для отправления нужды. Тень пробежала по лицу отца, поджидавшего, пока она кончит свое дело. Потом они вновь перенесли ее в кресло, и отец пошел выносить бачок.

Сивилла осталась одна с матерью. В Уиллоу-Корнерсе, в доме с черными ставнями, Сивилла всегда боялась оставаться наедине с матерью. Здесь она не боялась. Эта мать ничего не могла ей сделать. Она была женщиной сорока семи лет, с которой нужно было нянчиться, как с младенцем.

Теперь приходилось все делать за мать. Она не могла выйти в туалет, который находился на улице. Приходилось одевать ее и кормить. Она глотала так медленно, что даже кормление жидкой пищей длилось часами.

В том большом доме еду готовила мать, а уборкой занималась Джесси. Здесь Джесси не было, так что отец сам готовил, сам приносил воду с источника и занимался стиркой на реке. Ему приходилось делать все самому — руками, скрученными невритом, который он заработал еще в Уиллоу-Корнерсе.

Сивилла отвернулась от матери к своей кукле Норме.

— Норма, — сказала она, накидывая на куклу дополнительное одеяло, — я сейчас ухожу. Ты лучше поспи, чтобы не чувствовать себя одиноко.

— Мамочка, — обратился к матери вернувшийся с улицы отец. — Я забираю с собой Сивиллу. С тобой все будет в порядке?

Зачем он говорил ей это? Хэтти его не слышала. Она вообще ничего не слышала. Глаза ее были раскрыты, но когда перед ними что-то происходило, они даже не мигали. Ее мать не спала, но ничего не слышала и не видела. И никогда не отвечала, если они что-нибудь говорили ей.

— Присядь, папа, — сказала Сивилла, доставая шерстяную куртку отца из ящика, который он изготовил для хранения одежды. Куртка была пушистой и теплой. Она очень красиво выглядела на нем с длинными брюками. Отец никогда не носил комбинезон, в отличие от людей, работавших на него в Уиллоу-Корнерсе.

Когда отец сел, Сивилла застегнула воротничок его рубашки, а потом помогла надеть куртку. Кроме того, она помогла ему натянуть боты на пряжках.

— Все в порядке, — сказала она.

Было так приятно делать все это для отца. После того как у него скрючило руку, он опять разрешил ухаживать за собой. Когда Сивилла была совсем маленькой, он приходил домой после работы, и она мазала ему ступни ног сладковатой пахучей мазью. Потом он вдруг решил мазать ноги сам.

— Почему я не могу этого делать? — спросила она. — Разве я делаю что-то не так?

— Нет-нет, ты делаешь все хорошо, — ответил он, — но ты уже слишком большая для этого.

«Слишком большая». Этого она никак не могла понять. Она стала слишком большая для своего отца?

— Все в порядке, папа, — сказала Сивилла, — можно идти.

Она надела свое красное шерстяное пальто с бобровым воротником, коричневые вязаные рейтузы, боты с тремя пряжками и красную шерстяную вязаную шапочку. В зеркало она никогда не смотрелась. Ей не нравилось смотреть на себя. Мать всегда говорила, что у нее какой-то смешной нос.

— Папа, я готова, — сказала она.

— Пойдем, — ответил отец.

Но сначала он подошел к креслу матери. Чтобы защитить ее от вечерней прохлады на случай, если плита не даст достаточно тепла, он набросил ей на плечи ее черное пальто, словно накидку. Потом он вышел вслед за Сивиллой.

Снаружи все было белым и красивым. Когда они приехали сюда, была осень. Теперь начиналась весна. Скоро на деревьях начнут расти листья. Сивилла с нетерпением ждала этого.

— Красивое местечко, — сказал отец.

У дверей стояли санки, и отец сказал:

— Когда мы вернемся, ты можешь покататься на санках.

Как она любила съезжать на санках с этого округлого, засыпанного снегом холма, на котором стоял их дом! Сивилла никогда не слетала с дорожки. Она была осторожная.

Они прошли мимо поленницы. Сивилле нравилось помогать отцу носить дрова из поленницы. Вначале он не мог поднять полено или умостить его на руках. Она поднимала поленья по одному и складывала ему на руки. Отец был слаб, и эта работа была для него тяжелой. Но он ее делал.

Сивилла вспоминала осенний день, когда они приехали сюда с отцом и матерью. Ту поездку она никогда не забудет. Все молчали. Из них троих только ее — это было ясно из поведения остальных двоих — меньше всего беспокоило то, что они потеряли свой старый дом. Время от времени она пыталась прервать затянувшееся молчание, делая попытки завязать разговор, но, поняв, что родители ее не слушают, тоже в конце концов умолкла. Впрочем, кое-что мать все же сказала:

— В курятнике могут жить только куры.

На что отец ответил:

— Там чисто, а кур там никто никогда не держал.

Тогда шея у матери сильно покраснела, и она прошипела:

— Значит, мы будем первыми. Когда я выходила за тебя замуж, я не думала, что ты сделаешь из меня курицу. Это все твоя сестрица Клара нам устроила. Ты поступил глупо, доверившись ей.

Отец ничего не сказал, отвернулся и стал внимательно глядеть на дорогу.

Мать больше никогда не ворчала. На Рождество наступили большие перемены. Хэтти сообщила своим родителям, братьям и сестрам в Элдервилле, штат Иллинойс, что в этом году они не будут дарить друг другу подарки. Но родственники все равно прислали подарки, и ее мать, у которой не было денег, чтобы купить для них что-нибудь, очень расстроилась. Тогда она перестала говорить и перестала вообще что-нибудь делать.

Сивилла помнила, как они приезжали сюда отдыхать. Как-то раз отец сказал, что они построят здесь летний домик и что, когда она подрастет, у нее здесь будет свой пони. А потом вдруг они просто приехали сюда. Домика никакого не построили, но все равно приехали. Папе и маме здесь не нравилось, а ей нравилось. Здесь было гораздо лучше, чем в большом доме.

Хорошо было идти вниз по холму с отцом и с Топом, который увязался за ними. Остановились они, добравшись до хранилища кукурузы и амбара на склоне холма. В амбаре были стойла, где они держали корову и лошадей. Иногда Сивилла приходила сюда с отцом, чтобы запрячь лошадей. Она была слишком мала, чтобы водрузить сбрую на место, но, встав на подставку для подойника, могла помочь отцу запрягать.

Приятно было вернуться к их дереву. Когда не шел снег, они почти каждый день приходили сюда пилить дрова. Сивилла хотела бы спилить все дерево, но отец сказал, что оно слишком огромное и им вдвоем опасно браться за это. Они только подпиливали какое-нибудь дерево, вынимали пилу, а потом мужчина, которого нанимал отец, подрубал дерево топором и валил его. Тогда они возвращались и опять начинали пилить.

Тут росло много деревьев — дубов и вязов. Красивых.

Они с отцом и Топом пришли к распаханному заснеженному полю, где их поджидал дуб.

— Папа, — сказала Сивилла, положив руку на ствол дерева, — оно нас все еще помнит.

— У тебя хорошее воображение, — заметил отец, улыбаясь и протягивая ей одну ручку поперечной пилы.

Вместе они сделали запил, и дерево начало поддаваться.

— Здесь так спокойно, Сивилла, — сказал ей отец.

Она понимала, что он старается забыть обо всем, что заботило его в последнее время, — про мать и про все остальное.

Солнце светило ярко. В солнечном свете их дом на холме был хорошо виден. Сивилла с отцом продолжали работать. Им ведь нужно много дров. Она заметила, что на поле ложатся тени.

— Мне нравятся тени, — сказала она.

Неожиданно что-то произошло. Она не поняла, что это, а просто почувствовала. И отец спросил ее нервно:

— Ты слышала громкий смех?

— Тут никого нет, — ответила она.

— Но ты слышала? — спросил он вновь.

— Я слышала, но не знаю, кто это, — ответила Сивилла, глядя на серебрящееся поле.

Смех повторился, пронзительный, высокий. Сивилла начала дрожать. Она узнала этот смех, но боялась признаться в этом. Этот смех она уже слышала много раз в Уиллоу-Корнерсе. Этот смех раздавался, когда ее ставили в угол. Ручка метлы толкала ее в спину. Ее пихал женский ботинок. Мочалка для мытья посуды сдавливала ей горло. Ее привязывали к ножке пианино, на котором играла какая-то женщина. В нее засовывали какие-то вещи с острыми краями, которые ранили ее. И холодная вода. Ее заставляли держать в себе эту воду. Боль, холод. Всякий следующий раз было еще хуже, чем прежде, и всегда боль сопровождалась этим смехом. Когда ее засовывали в сундук на чердаке, она слышала этот смех. Он снова раздавался, когда ее засунули в мучной ларь и она едва не задохнулась.

Смех замер и больше не раздавался. Но этот острый пронзительный звук, прилетевший с мартовским ветром, унес с собой спокойствие дня, его тишину и радость.

Сивилла взглянула наверх. Мать стояла на вершине холма перед домом, возле санок. Как же это, ведь совсем недавно она была как камень! Сначала мать не двигалась; потом Сивилла увидела, как она оседает на санки. С задранными коленями, поставив ступни ног на рулевую планку, она оттолкнулась от снега голыми руками. Санки рванулись вниз по холму, набирая скорость и резко сворачивая влево, прямо к борозде на заснеженной пашне.

Сивилла остолбенела, потрясенная, испуганная. Потом она пробормотала:

— Она попадет в борозду. Она попадет в борозду!

Отец, стоявший спиной к холму, мгновенно повернулся в том направлении, куда был прикован взгляд Сивиллы, и закричал, рванувшись вперед:

— Не надо, Хэтти, не надо! Остановись!

Сама Сивилла никуда не побежала. Этот смех заставил ее сердце замереть, и все ее тело застыло. Ей хотелось бежать не к холму, а прочь от него, но она вообще не могла двинуться с места. Не могла даже шевельнуться. Она знала, что после этого знакомого смеха наверняка последует какая-то ужасная опасность. Может быть, возвратилась та мать, какой она была в Уиллоу-Корнерсе?

Отец был уже довольно далеко, но Сивилла слышала, как он выкрикивает: «Хэтти, Хэтти, я иду!» Сивилла продолжала стоять на том же месте, слушая собственное дыхание. Ее мать опять была рядом и угрожала ей. Ее мать походила на дракона, о котором она слышала в церкви, на огнедышащего дракона.

Сивилле нужно было двигаться, чтобы уклониться от огня, но она не могла. «Беги. Спасайся». И другие голоса: «Ты не можешь себя спасти. Ты плохая… плохая… плохая. Вот почему мама наказывает тебя».

Сани приближались. Сивилла не могла шевельнуться. Черная накидка матери волочилась по снегу и местами стала белой. Черное на белом.

Топ зарычал, потом закружился на месте, тоже не зная, что делать. Снова пронзительный крик. Вновь смех, на этот раз ближе. И тишина.

Ее мать попала в борозду. Санки встали дыбом и выбросили ее. Она взлетела в воздух — большая черная птица без крыльев. Ее тень, движущаяся, выписывающая зигзаги, покрывала весь белый снег.

Потом полет прекратился. Мать лежала на поле. Отец склонился над ней, щупая пульс.

— Папа! — закричала Сивилла.

Сивилле хотелось побежать к ним, но ее будто приковало к месту. Глядя на находящихся в отдалении отца и мать, она крепко сжимала ручку пилы, словно та могла утешить ее, подавить ее страх.

Единственным звуком был шелест ветвей на деревьях. Все остальное было таким же тихим, как мать, когда они оставляли ее в доме на вершине холма.

Солнце опустилось низко к горизонту и почти уже зашло. Сивилла разжала пальцы, и ручка пилы выскользнула из ее руки. Возможно, она так цеплялась за нее, потому что пила связывала ее со счастливым временем, с периодом от Рождества до сего дня. С теми месяцами, когда ее мать молчала и матери из Уиллоу-Корнерса не существовало.

Сивилла стояла возле печки, а отец, присев на одно колено, склонился над матерью, сидевшей в кресле. Он прикладывал горячие компрессы к ее расцарапанной и опухшей ноге. Мать говорила:

— Я была уверена, что она сломалась. Когда закончишь с компрессами, положи немножко арники.

— Не нужно было так сильно нажимать на санки одной ногой, мама. Вот поэтому они и свернули в сторону и выехали на поле, — тихо сказала Сивилла. Повернувшись к отцу, она спросила: — Как ты сумел донести ее до дому один?

Подняв голову и взглянув на своего ребенка, отец сухо заметил:

— Слушай, ты ведь помогала поднимать ее на холм на санках, разве не так?

Помогала? Сивилла помнила только, как она стоит на поле, выпуская из рук пилу, а сразу после этого очутилась возле печки.

Отец спросил:

— Как ты себя чувствуешь, Хэтти?

— Жить буду, — огрызнулась мать.

— Хэтти, — сказал отец, — ты не должна поддаваться своим капризам.

— Я могу делать все, что мне нравится, — рассмеялась мать, опять тем же смехом.

— Ложись, Хэтти, — сказал отец.

— Попозже, Уиллард, — ответила мать. — Принеси-ка воды.

Отец взял ведро и отправился за водой к роднику. Сивилла приложила арнику к ногам матери, костлявым и белым как снег. Ее левая нога стала разноцветной; она вся была исцарапана.

— Болит? — спросила Сивилла.

— А ты подумай головой, — ответила мать. — Как тебе кажется?

— Ага, — сказала Сивилла.

Отца не было. Станет ли мать обижать ее? К счастью, отец быстро вернулся с водой. Он обмыл ногу матери и приложил к ней горячие компрессы. Пока Сивилла накрывала на стол, он разогрел ужин.

— Ты делаешь все неправильно, — упрекнула ее мать. — Вилки лежат не там, где положено.

Мать из Уиллоу-Корнерса снова вернулась.

Отец принес ей тарелку с едой. Мать рассмеялась и сказала:

— Я поем за столом. Помоги мне.

Она проследовала к столу и села вместе с ними впервые за несколько месяцев. И стала есть. Сама.

Когда ужин закончился, Сивилла помогла отцу вымыть посуду. Потом они опять прикладывали горячие компрессы и арнику к ноге матери. Время шло.

— Пора отправляться в постель, Сивилла, — сказала мать.

Впервые за долгое время опять были произнесены эти слова. Сивилла не шевельнулась.

— Я велела тебе ложиться в постель, — повторила мать. — Я имею в виду сейчас, сию же минуту.

— Чего ты от нее хочешь, Хэтти? — спросил отец. — Это всего лишь ребенок. И она очень помогла дотащить тебя сюда.

Сивилла промолчала. Когда люди говорили, что она делала что-то, о чем не помнила, ей нечего было сказать.

Она подошла к кроватке, которую они привезли с собой из Уиллоу-Корнерса. Ее кроватка, ее куклы, колыбель для кукол, стол для кукол и маленькие стулья — все ее вещи они привезли сюда. Она надела ночную рубашку и чепчик. Мать больше не смеялась, но Сивилла все еще слышала смех матери, несущийся с вершины холма. Она все еще видела эту черную накидку на белом снегу. И отца, склонившегося над ней… Как он попал во все эти неприятности? Потеря дома в Уиллоу-Корнерсе — в одночасье, как говорила мать, — превратившая его из самого богатого человека города в самого бедного. Отчего Сатана поразил его? Может быть, это начало конца света, о котором всегда говорили ее отец и дедушка?

— Сивилла, пошевеливайся, — окликнула ее мать.

И отец:

— Сивилла, сполосни эту тряпку.

Сивилла взяла тряпку, прополоскала ее и вернула ему. Он положил тряпку на ногу матери. Да, Сивилла помогала, чтобы раненой ноге матери стало лучше.

14. Хэтти

Узнав о кататонии, поразившей Хэтти Дорсетт в Сороковке, и о проявлявшихся у нее позднее в Уиллоу-Корнерсе отклонениях в поведении, доктор Уилбур еще больше убедилась в том, что невозможно лечить Сивиллу, не разобравшись предварительно подробнее в Хэтти. Стало очевидно, что Хэтти создавала невыносимую обстановку, в которой Сивилле приходилось защищаться, чтобы выжить. Хотя доктор сознавала, что делать козла отпущения из матери пациента — это психологическое клише, и воздерживалась прямо указывать на Хэтти Дорсетт как на главную причину диссоциации Сивиллы на множество «я», отрицать эту идею становилось все трудней.

В конце 1956 и в начале 1957 года, когда доктор Уилбур приблизилась к источнику исходной травмы, которая привела к возникновению в Сивилле множества личностей, почти уже не оставалось сомнений в том, что травма эта тесно связана с ее матерью. Именно та самая мать из Уиллоу-Корнерса, которая пришла в себя на ферме после пребывания в состоянии неподвижности, стала основным предметом анализа.

Сивилла тащилась по бетонной дорожке на задворках белого дома с черными ставнями, приближаясь к городской аптеке — впервые с тех пор, как вернулась домой с фермы.

Знакомая дверь, занавешенная марлей от мух, с высоко расположенной железной ручкой, притягивала ее, и, встав на цыпочки, Сивилла ухватилась за железку и распахнула дверь настежь. Когда она переступила через истертый ногами деревянный порог, ее охватил кислый запах, который всегда ощущался за этой дверью.

Сивилла старалась не дышать, чтобы не вдыхать этот ненавистный запах. Ей хотелось как можно скорее проскользнуть через эту заднюю комнату с высокими столами и рядами полок вдоль стен, на которых теснились бутыли, пузырьки, склянки, сушеные травы, цветные жидкости и белые порошки, — комнату, где готовил лекарства одетый в белый халат высокий, слегка сутулившийся старый доктор Тейлор, которого Сивилла знала с тех пор, как помнила себя. Однако она не могла заставить себя поспешить, не могла приказать своим ногам перейти из задней комнаты в «парадную», где находились застекленные витрины с лекарствами, с конфетами по пенсу штука, с куклами, расческами и гребнями.

Глаза Сивиллы перебежали на открытую лестничную площадку, расположенную между помещением, в которое она вошла с улицы, и торговым залом. Лестница эта вела к тому, что завораживало ее все детские годы, — к ошеломляюще огромному сооружению, известному как балкон доктора Тейлора. Никто не входил туда незваным, а званых было мало. Там находилось убежище доктора. Пробежав глазами по перилам лестницы, Сивилла перевела жадный взгляд на седовласую фигуру доктора Тейлора, стоявшего где-то под потолком. Она не могла говорить, не могла просить, но, затаив дыхание, надеялась на то, что аптекарь заметит ее. Где-то в промежутке между ненавистными запахами и долгожданным приглашением, сделанным негромким голосом, она заметила доброе, мягкое морщинистое лицо аптекаря, склонившегося через перила балкона. Доктор Тейлор улыбнулся и сказал:

— Поднимайся, Сивилла, все в порядке.

Быстро, едва касаясь ступенек, Сивилла взбежала наверх и резко остановилась, держась рукой за перила, с глазами, расширенными от предвкушения удовольствия. Здесь были развешаны по стенам и лежали в разобранном виде на рабочих столах скрипки — музыкальные инструменты, творения доктора Тейлора. Здесь звучала совсем особая музыка, доносившаяся через особую дверцу. Музыка, сопровождаемая не болью, как это было дома, но дружелюбной, утешающей мягкостью голоса аптекаря. Улыбаясь, доктор Тейлор сыграл несколько тактов на скрипке, и Сивилла вступила в его приватный мир мечтаний.

— Когда-нибудь, когда ты станешь постарше, — обещал ей доктор, — сделаю скрипку специально для тебя. Ты тоже будешь исполнять музыку.

Сивилла мечтала о музыке и о картинах. Она ясно видела деревья — темные деревья, белые деревья. Она видела бегущих лошадей и всевозможных цыплят. Все цыплята были разных цветов. У некоторых были голубые ноги, у других — ноги красные, а хвосты зеленые. Она рисовала этих цыплят. И хотя мать напоминала ей о том, что цыплята бывают белые, черные или рыжие, Сивилла продолжала рисовать своих цыплят, выражая чувства, которые ее мать отвергала. А доктор Тейлор сказал ей: «Ты тоже будешь исполнять музыку».

В этот момент снизу послышался резкий, громкий, пронзительный голос — голос ее матери. Мать, редко выпускавшая Сивиллу из виду, последовала за ней и сюда. Сивилла тут же покинула доктора Тейлора, спустилась по лестнице и направилась к матери.

Когда Сивилла с матерью подошли к прилавку, продавец заметил:

— Я же говорил вам, миссис Дорсетт, что вы найдете ее у доктора Тейлора.

Пока продавец заворачивал пузырек с лекарством, на который у Хэтти был рецепт, Сивилла поставила локоть на прилавок и оперлась подбородком на ладонь. Конечно же, локоть толкнул бутылочку с патентованным лекарством, стоявшую на прилавке. Бутылочка упала на пол, и от звона стекла у Сивиллы стала разламываться голова.

— Ты ее разбила, — произнес обвиняющий голос матери, и раздался ее презрительный смех.

Сивилла впала в панику, а паника вызвала головокружение, отчего комната начала вертеться вокруг нее.

— Ты ее разбила, — повторила мать, нажала на железную ручку и распахнула дверь, ржавые петли которой жалобно заскрипели.

Когда они с матерью переступили через порог и вышли на аллею, тот же самый запах неожиданно приобрел привкус всех ненавистных лекарств, которые мать вливала в Сивиллу. Этот короткий путь по дорожке, еще несколько минут назад наполненный ожиданиями, превратился в прогулку заключенного.

Хэтти резко свернула с дорожки на улицу, и Сивилла спросила себя, куда они отправляются на этот раз; много было таких прогулок с матерью, которых, по мнению Сивиллы, лучше бы не было.

Хэтти поспешно шла к фермерским фургонам, которые выстроились вдоль Мэйн-стрит на протяжении четырех-пяти кварталов. Мать Сивиллы подходила к фургонам, возле которых не было фермеров, брала с них початки кукурузы и стручки гороха и совала их в фартук. Другие тоже так делали, но Сивиллу это огорчало, потому что отец называл это воровством.

— Давай-ка тоже бери, — велела ей мать, но Сивилла отказалась, как отказывалась и в тех случаях, когда мать просила ее принести помидор с огорода Томли или притащить яблок, спаржи, сирени либо чего-нибудь еще с разгрузочных платформ на задворках магазинов. Хотя мать объясняла ей, что никто не спохватится, потому что у владельцев всегда всего больше, чем им нужно, или что продукты на этих платформах лежат на солнце и все равно испортятся, Сивилла считала, что воровать нехорошо. Она продолжала так считать, даже когда ее мать объясняла какому-нибудь фермеру, владельцу магазина или соседу: «Я не могла вас найти, чтобы попросить. Но у вас все равно много, так что, я думаю, вы не будете возражать».

Почему-то особенно нехорошо все это выглядело сегодня днем, когда, покинув фургоны, Сивилла с матерью отправились в сад, принадлежащий семейству Бишопов. Отец предупреждал мать, чтобы она оставила соседей в покое.

— Давай немножко возьмем, — заговорщицким тоном предложила Хэтти, когда они с Сивиллой подошли к грядкам ревеня.

Хэтти нагнулась над грядкой, но Сивилла отпрянула назад.

— Ты могла бы первой попробовать пирог с ревенем, — соблазняла Хэтти, выламывая самые сочные стебли.

Но ни тогда, ни в любой другой раз Сивилла не могла заставить себя есть пирог с ревенем или смириться с тем, что вернулась та самая мать из Уиллоу-Корнерса.

Это была мать, которая заставляла Сивиллу смущаться не только на улице, но и в церкви. Там Хэтти вела себя шумно. Уиллард осторожно, одним уголком рта говорил: «Не произноси этого», а Хэтти громогласно объявляла окружающим: «Он говорит, чтобы я этого не произносила».

— Миссис Дорсетт творила просто невообразимые вещи, — констатировала Вики во время сеанса психоанализа. — Кто бы мог подумать, что женщина ее происхождения начнет ломать комедию в церкви или заниматься мелким воровством? Но она еще хотела, чтобы мы помогали ей в этих мелких кражах. Никто из нас не согласился. Ни одна!

Было и другое чувство, пробужденное Хэтти, более глубокое, чем смущение. Эта эмоция называлась «стыд» — болезненное обнаженное чувство дочери, являющейся свидетелем того, как мать ее подглядывает в чужие окна или распускает слухи о сексуальных причудах людей, происходящих, по ее словам, из «нижнего слоя».

«Хэтти Дорсетт странная» — таков был приговор Уиллоу-Корнерса. Но если ее кражи соседского ревеня, громкие высказывания во время службы в церкви или спонтанные сольные танцы в ресторане, где не танцевали и не играла музыка, можно было характеризовать как поступки «странные», иные ее поступки по отношению к обществу следовало бы определить как «безумные».

Взять, к примеру, ночные эскапады Хэтти. Иногда после ужина, когда сгущались сумерки, она звала Сивиллу, коротко сообщая: «Мы отправляемся на прогулку». Полная дурных предчувствий и страхов, потому что знала о предстоящем, Сивилла в возрасте трех, четырех и пяти лет беспрекословно выходила с матерью из дома и неторопливо шла с ней по городу.

Такая прогулка, начинавшаяся вполне невинно, неминуемо завершалась демоническим ритуалом. Высоко подняв голову, ступая гордо, как и положено дочери мэра Элдервилля и жене одного из самых богатых людей Уиллоу-Корнерса, Хэтти Андерсон-Дорсетт уходила с тротуара, с лужайки или с заднего двора в кусты. Наблюдая за ней, Сивилла сжималась от отвращения при виде того, как мать стягивает с себя штаны, раскорячивается и с ритуальной неспешностью и извращенным удовольствием производит акт дефекации на выбранную ею точку.

Выбор места, которое подвергалось осквернению, должен был льстить его владельцам. Дело в том, что эскапады Хэтти Дорсетт были частью ее великого плана унижения городской элиты за ее враждебность и презрение. В годы, когда эти эскапады происходили, — 1926-й, 1927-й и 1928-й — семейство Стикни, миссис Вейл и Уиллард Дорсетт соперничали в борьбе за звание самой богатой семьи города. Гаррисон Форд, редактор газеты, бескорыстным собственным корреспондентом которой являлась Хэтти, ограничивал ее действия. Поэтому Хэтти решила выражать свое презрение, испражняясь на «престижные» цели, которые угрожали ее чувству всемогущества. Превращая слова «срать я на вас хотела» в дело, она реагировала на ситуацию в психопатической манере, действуя под влиянием подсознательного, полагающего все выделения организма атрибутами власти.

Хэтти Дорсетт не выстраивала гипотез относительно того, что ее фекалии направлены в Стикни, миссис Вейл или в Гаррисона Форда, а если уж на то пошло, то и в Уилларда Дорсетта, поскольку подобным образом ей доводилось пачкать и фундамент его (то есть своего) дома. Хэтти умышленно испражнялась на имущество своих жертв в той самой точке, где ее презрение можно было вполне конкретно символизировать. Это было актом психотической жестокости, демонстрирующим желание подсознательного обрушить на конкретных лиц свой фекальный гнев.

Ни Стикни, ни миссис Вейл, ни Гаррисон Форд, ни Уиллард Дорсетт, ни кто другой в городе, казалось, не замечали происходящего. Когда Сивилла начинала умолять: «Мама, кто-нибудь тебя увидит!» — Хэтти раздраженно бросала: «Чепуха!» И по какой-то причине — возможно, из-за положения Дорсеттов в городке — «чепухой» это и осталось, поскольку город Уиллоу-Корнерс, очевидно, так и не сделал никаких попыток призвать к порядку миссис Уиллард Дорсетт.

Город, похоже, не подозревал и о невероятных представлениях, которые устраивала Хэтти Дорсетт по воскресеньям, когда бралась следить за группой маленьких девочек, родители которых отправлялись в церковь.

Внешне не было ничего более безобидного, добродетельного, выглядящего так по-матерински, чем забота об этих соседских детях, — и действительно, игры, в которые играла Хэтти с этими маленькими девочками, начинались вполне невинно.

— Мы будем играть в лошадок, — говорила она, вставая на четвереньки и приглашая их сделать то же самое. — Теперь нагибайтесь и бегите, как лошадки. — И Хэтти поощряла визжавших от восторга детишек к началу игры.

Когда девочки, изображавшие играющих лошадок, принимали указанные позы, Хэтти, занимавшая позицию на полу, раскрывала истинную цель «игры». Она вкладывала пальцы в их влагалища, покрикивая: «Но, вперед!» Наблюдавшая за этим Сивилла и остальные «я» реагировали на происходящее тем же интенсивным чувством стыда, который они испытывали при дефекационных вылазках.

Извращенность, являвшаяся чем-то большим, чем просто «странность», стала очевидна в тот день, когда Пегги Лу, заглянув в спальню родителей, увидела, что мать Сивиллы лежит голая в постели, а между ног у нее какой-то маленький мальчик. Мать Сивиллы бедрами подкидывала младенца вверх и вниз и потирала его своими ляжками. Этот полуторагодовалый мальчик был соседским ребенком, за которым Хэтти взялась ухаживать. Пегги Лу, нахмурив брови, задумчиво сказала доктору Уилбур во время сеанса психоанализа: «Мать Сивиллы поступала нехорошо». Потом, довольная тем, что Хэтти была не ее матерью, Пегги Лу беззвучно ускользнула из кабинета.

Сивилле было стыдно и тогда, когда она шла к реке через лес с матерью и тремя девочками-подростками, приятельницами матери. Все они — Хильда, Этель и Бернис — происходили из «низшего слоя», и Хэтти давала понять окружающим, что ее тесное общение с ними является чем-то вроде социальной помощи.

Сивилла никогда не видела, чтобы днем ее мать и отец целовались или держали друг друга за руки. Однако на пути к реке Хэтти занималась этим со своими необычными подружками. У реки мать обычно говорила: «Ты подожди здесь, пока мы зайдем в кусты и переоденемся в купальные костюмы». Сивилла, надевавшая купальник еще дома, ждала. Первые несколько раз, когда ее мать уходила в кусты, Сивилла не обращала внимания на то, как долго она находится там со своими подружками.

Но однажды Сивилле стало не по себе, когда, прогуливаясь по берегу реки, она вдруг поняла, что мать с девушками остается за кустами гораздо дольше, чем нужно для того, чтобы переодеться в купальные костюмы.

Не решаясь позвать ее, Сивилла задумала пройтись вдоль кустов, надеясь остаться незамеченной. В лесу было тихо, но, добравшись до кустов, она услышала приглушенные голоса — голоса ее матери и подружек. О чем они там говорили? Чем занимались? Почему находились там так долго? Охваченная любопытством, Сивилла осторожно раздвинула ветки, чтобы посмотреть.

Ее мать и эти девушки вовсе не переодевались в костюмы для купания, которые валялись кучей. Ее мать и эти девушки вообще не стояли. Их платья, скрученные жгутом, были задраны выше талии. Обнаженные от пояса и ниже, мать и эти девушки лежали на земле, их руки переплетались, их ягодицы отчетливо выделялись. Их пальцы двигались, их ладони шевелились. Их тела извивались. На лицах было выражение экстаза. Каждый кого-нибудь за что-нибудь держал. Ее мать держала Хильду. Руки матери находились в промежности Хильды.

Игры в лошадку, подумала Сивилла, медленно отступая и направляясь обратно к берегу реки. В возрасте трех лет у Сивиллы не было иного определения для группового лесбийского сеанса взаимной мастурбации, который она наблюдала. В течение трех лет подряд она была молчаливым свидетелем происходящего на этом берегу. И каждый раз она ходила вдоль реки, играла камушками и либо бросала взгляды на кусты, за которыми происходили эти сцены, либо просто ждала, не глядя в ту сторону. Как ей хотелось, чтобы мать и эти девушки поспешили!

15. Истязаемый ребенок

В ходе анализа, проходившего в начале 1957 года, раскрылась драматическая картина жестокости, тайных ритуалов, наказаний и издевательств, которым Хэтти подвергала Сивиллу. Доктор Уилбур прониклась убеждением, что глубинной причиной диссоциации Сивиллы во множество «я» была огромная, сложная тема «захват — контроль — неволя — пытка», пронизывавшая эту драму. Один за другим закрывались пути, позволявшие бежать от жестокости. И Сивилла — ребенок, истязаемый за четыре десятилетия до выявления медициной синдрома истязаемого ребенка, — не находила выхода.

Нормальная при рождении, как и предполагала доктор, Сивилла боролась до возраста двух с половиной лет, после чего воля к борьбе была буквально выбита из нее. Она искала спасения извне, пока наконец не осознала, что это спасение не придет, и тогда стала искать его изнутри. Вначале спасение было в создании воображаемого мира, населенного выдуманной любящей матерью, но, как предположила доктор, окончательным спасением стало множественное расщепление личности. Разделившись на различные «я», защищавшиеся от реальности не только невыносимой, но и опасной, Сивилла нашла образ действий, способствующий выживанию. Мрачная ее болезнь возникла в виде защитной реакции.

Во время пребывания на ферме мать, от которой Сивилла вынуждена была защищаться, временно потеряла способность двигаться в результате (по мнению доктора Уилбур) вхождения в кататоническую фазу шизофрении. Но возвращение в Уиллоу-Корнерс означало и возвращение той матери, которая, вновь обретя способность двигаться, стала опять угрожать Сивилле. Реальность снова стала опасной, и Сивилла опять прибегла к типичным средствам защиты.

В тот момент, когда Хэтти Дорсетт стала насмехаться: «Ты могла бы первой попробовать пирог с ревенем», Сивилла в гневе превратилась в Пегги Лу.

Вернувшись домой с матерью Сивиллы, Пегги Лу отправилась на террасу поиграть, закрыла за собой дверь и стала действовать так, будто Хэтти Дорсетт не существовало. Пегги достала свои цветные мелки, уселась на пол и стала рисовать, напевая песенку, которой научил ее отец: «Поезд отправляется, все вокруг прощаются, прощай и ты, моя любимая, прощай!»

Когда Хэтти заорала: «Прекрати этот адский шум!» — Пегги Лу просто продолжила петь.

— Тебе придется подыскать себе что-нибудь иное вместо своей музыки и всей этой мазни, — провозгласила Хэтти, распахнув настежь дверь на террасу. — Когда ты вырастешь, тебе будет не до этого. Жизнь — это не солнышко с пением и с раскрасками. У роз всегда бывают шипы.

И, словно иллюстрируя свое утверждение, Хэтти с силой опустила ногу на коробку с мелками.

Пегги Лу продолжала петь и, поскольку растоптанными мелками нельзя было пользоваться, обратила свое внимание на кукол. Пегги Лу, которая умела проявлять свой гнев, умела вместе с тем и презирать мать Сивиллы.

Сивилла вернулась незадолго до ужина и, когда отец предложил ей немножко порисовать, ответила:

— Мои мелки разломались.

— Новые? Уже? — удивился Уиллард. — Тебе нужно поосторожней относиться к вещам, Сивилла.

Сивилла ничего не сказала, потому что не знала о том, каким образом раскрошились мелки.

Мать из Уиллоу-Корнерса смеялась, когда не было причин для смеха, и не позволяла своей дочери плакать, когда были все основания для слез.

С тех пор как Сивилла помнила себя, этот смех — дикий, неблагозвучный — сопровождал своего рода утреннее материнское благословение. Начиная с тех пор, как Сивилле исполнилось шесть месяцев, это очень своеобразное благословение совершалось ежедневно. Ранним утром, когда Уиллард Дорсетт уходил на работу и они с ребенком оставались на весь день вдвоем, мать из Уиллоу-Корнерса начинала смеяться.

«Нам ведь не хочется, чтобы кто-нибудь подглядывал и шпионил за нами!» — говорила Хэтти, запирая кухонную дверь и задергивая шторы на окнах и на двери. «Мне приходится делать это. Мне приходится делать это», — говорила она, укладывая дочь на кухонный стол с той самой ритуальной добросовестностью, из-за которой город спускал ей с рук ее отклонения. «Не вздумай шевелиться», — предупреждала она ребенка.

То, что следовало за этим, не всегда повторялось. Любимый ритуал состоял в том, чтобы раздвинуть ноги Сивиллы длинной деревянной ложкой, привязать обе ноги к ложке кухонными полотенцами, а затем подвесить ее к электрическому шнуру, спускавшемуся с потолка. Ребенок оставался качаться в воздухе, а мать шла к крану и пускала воду, дожидаясь, пока не пойдет совсем холодная. Пробормотав: «Ну, холоднее она уже не станет», Хэтти до отказа наполняла водой большую клизму и возвращалась с нею к дочери. Мать вставляла наконечник клизмы в мочевой канал раскачивающейся в воздухе дочери и наполняла ее мочевой пузырь холодной водой. «Получилось! — с триумфом восклицала Хэтти, когда ее миссия завершалась. — Получилось!» Вслед за этим криком следовали взрывы смеха, повторявшиеся раз за разом.

Эти утренние ритуалы, помимо того, включали в себя обычные, совершенно ненужные клизмы, которые Хэтти ставила дочери с пугающей частотой. Почти всегда это была клизма, наполненная холодной водой, заполнявшей кружку, предназначенную для взрослых, то есть содержавшую воды в два раза больше, чем в норме вводят ребенку. После клизмы Хэтти настаивала на том, чтобы ребенок ходил по комнате, удерживая в себе жидкость. Результатом этого становились сильные судорожные припадки. Но если Сивилла плакала, Хэтти била ее, приговаривая: «Я сделаю так, что тебе и в самом деле будет из-за чего плакать».

Ритуал завершался предупреждением Хэтти: «И не вздумай рассказывать кому-нибудь об этом. Если расскажешь, я не стану наказывать тебя. За меня это сделает гнев Господень».

Кроме того, в течение всего детства Хэтти ужасающе часто заставляла свою дочь выпивать полный стакан молока с магнезией. У Сивиллы от этого начинались судороги. Тогда Хэтти подхватывала ребенка так, чтобы его ноги свободно свисали, и судороги становились сильнее. Когда Сивилла начинала умолять отпустить ее в туалет, Хэтти вместо этого заставляла ее отправляться в спальню. Хэтти вынуждала Сивиллу делать под себя, а потом наказывала ребенка за то, что вынудила сделать. Сивилла начинала плакать. Тогда Хэтти завязывала ей рот полотенцем, чтобы бабушка Дорсетт, жившая наверху, не услышала плача. Боясь полотенца, Сивилла боялась и плакать. К тому времени, как ей исполнилось три с половиной года, она отвыкла плакать.

Был и еще один утренний ритуал, который прилежно исполняла Хэтти Дорсетт. Разложив Сивиллу на кухонном столе, Хэтти засовывала во влагалище ребенка любые предметы, попавшиеся ей на глаза: ручной фонарик, небольшую пустую бутылочку, маленькую серебряную коробочку, ручку обычного кухонного ножа, миниатюрный серебряный ножичек, крючок для застегивания башмаков. Иногда этим предметом был ее палец, делавший то же самое, что делал во время купания ребенка, причем делавший это столь яростно, что уже в два с половиной года ребенок заперся в ванной, пытаясь искупаться самостоятельно.

— Тебе все равно придется к этому привыкать, — объясняла мать, вставлявшая эти инородные предметы в свою шестимесячную или шестилетнюю дочь. — Именно это мужчины будут делать с тобой, когда ты вырастешь. Они вставляют в тебя штуковины, которые делают больно, впихивают их внутрь и разрывают тебя, а ты не можешь их остановить. А когда им надоедает одна женщина, они берут другую. Так что мне все равно придется готовить тебя.

Хэтти готовила свою дочь столь эффективно, что девственная плева Сивиллы была уничтожена еще в младенчестве, а влагалище было постоянно повреждено. Более того, подготовка эта оказалась настолько действенной, что гинеколог, исследовавший Сивиллу, когда ей пошел третий десяток лет, заявил, что из-за внутренних травм она, видимо, никогда не сможет рожать.

Поначалу Сивилла отбивалась, хотя материнское «мне придется сделать это» заставляло ее думать, что делать такое и в самом деле необходимо. К тому же, хотя желание сопротивляться было в буквальном смысле слова выбито из нее в возрасте двух с половиной лет, Сивилла обвиняла в происходящем не палача, а его орудие: фонарик, полотенце, серебряную коробочку, крючок для застегивания башмаков.

— Сивилла, — сказал Уиллард Дорсетт как-то раз в субботу, когда семья собиралась в церковь, — я не понимаю, почему ты каждый раз так сильно кричишь, когда мы обуваем тебя.

Хэтти же Уиллард заметил:

— Мамочка, нам нужно будет купить ей новые башмачки.

Уиллард Дорсетт не знал, что это не белые башмачки заставляли Сивиллу кричать. Он не знал, что в доме Дорсеттов крючок для застегивания ботинок используется не по назначению. Скрытые от Уилларда, скрытые от всего мира за задернутыми шторами, эти садистские пытки оставались никому не известными.

Эти пытки, конечно, никак не были связаны с поступками Сивиллы. Когда Хэтти Дорсетт действительно хотела наказать за что-то дочь, для этого существовали иные средства. Например, Хэтти шлепала дочь и бросала ее наземь. Или же швыряла Сивиллу через всю комнату (причем однажды сделала это с такой яростью, что ребенок вывихнул плечо). Или могла нанести Сивилле удар по шее ребром ладони, и однажды удар оказался таким сильным, что повредил гортань Сивиллы.

Горячий утюг, поставленный на ладонь ребенка, вызвал серьезный ожог. Шпилька вворачивалась в пальцы Сивиллы. Дверца шкафа прихлопывала руку Сивиллы. Фиолетовый шарф затягивался вокруг шеи Сивиллы, пока та не начинала задыхаться. Тот же шарф затягивал ее запястья до тех пор, пока рука не синела и не начинала неметь. «С твоей кровью что-то не в порядке, — объявляла Хэтти. — Так она станет лучше».

Сивилла сидела, привязанная кухонными полотенцами к витой ножке пианино, пока ее мать играла Баха, Бетховена, Шопена. Привязывание это иногда совершалось без всякой преамбулы в виде каких-то других пыток. Но иногда Хэтти заполняла кишечник или мочевой пузырь ребенка холодной водой. Пользуясь педалью, Хэтти извлекала из инструмента максимально громкий звук. Вибрация в голове и реверберация в переполненном мочевом пузыре или кишечнике доставляли физические и эмоциональные страдания. Не в силах выдержать это, Сивилла почти всегда давала возможность появиться одному из других своих «я».

Лицо и особенно глаза Сивиллы завязывались полотенцем, и эта игра «в слепого» служила наказанием за то, что девочка осмелилась задать какой-то вопрос, на который мать отвечала: «Это ясно всякому, кроме слепого. А что такое быть слепым, я тебе покажу». Результатом стало то, что Сивилла боялась слепоты, а позже, когда у нее начали появляться расстройства зрения, она была этим страшно перепугана.

Бывало, Хэтти показывала Сивилле, что такое быть мертвым: засовывала девочку в сундук на чердаке и закрывала крышку или заталкивала в горло Сивиллы мокрую тряпку и вкладывала в ноздри вату — пока ребенок не терял сознания. Когда Хэтти пригрозила Сивилле, что сунет ее руки в мясорубку и перемелет ей пальцы, Сивилла опасалась, что это вполне реальная угроза. Ее мать грозила ей многим и позже реализовывала свои угрозы.

Случалось однако, что мишенью овладевавшего Хэтти безумия становилась не Сивилла, а фарфор, белье, пианино или книги. В такие моменты Хэтти Дорсетт, которая до того, как Сивилла начала ходить в школу, проводила с ней практически двадцать четыре часа в сутки, не осознавала присутствия ребенка. Полностью погруженная в себя и явно фиксировавшая свои фантазии на покойном отце, Хэтти часами сидела, поглаживая и нюхая стеганую домашнюю куртку, принадлежавшую ему когда-то. Остальное время она держала куртку запертой в каком-то ящике.

Иногда она бралась мыть и протирать хэвилендский фарфор, которым практически не пользовались, так что он не нуждался ни в мытье, ни в протирании. Она многократно разбирала и вновь складывала белье. Она садилась за прекрасно орнаментированное пианино фирмы «Смит и Барнс», стоявшее слева от окна в довольно темном углу гостиной, и часами играла Шопена и Бетховена. Она заводила фонограф и ставила пластинки, причем все они непременно проигрывались от начала до конца. Было бы ересью и нарушением всех ее законов пытаться, к примеру, прослушать четвертую часть симфонии без прослушивания первых трех.

Хэтти любила также расхаживать по комнатам, читая наизусть отрывки из «Евангелины», «Деревенского кузнеца», «Айвенго» и других поэм и романов. Какая-нибудь строчка или фраза могла насмешить ее, и тогда она начинала хохотать. Сивилла спрашивала, что в этом забавного, но Хэтти продолжала цитирование, предназначенное лишь для нее самой, и ни для кого больше.

Если Сивилла спрашивала, например: «Мама, а какие пуговички пришить кукле на платье?», то Хэтти могла ответить: «Мои хэвилендские тарелки точно такие же, как у мамы. В один прекрасный день я получу и мамины, поскольку они подходят к моим. Я просто обожаю узор на этих тарелках».

Стены этой домашней тюрьмы начали сдвигаться в годы младенчества Сивиллы. Одиннадцатимесячная Сивилла, пристегнутая к высокому стульчику в кухне, играла с резиновым котенком и резиновым цыпленком. Пока Хэтти развлекалась игрой на пианино в гостиной, Сивилла уронила вначале котенка, а потом и цыпленка. Когда обе игрушки упали на пол, Сивилла начала вертеться, чтобы высвободиться и достать их. Не добившись успеха, она заплакала. Однако Хэтти продолжала играть и петь, отказавшись развязать «кандалы» младенца. Чем громче был плач, тем громче играл тюремщик, чтобы заглушить посторонние звуки.

Когда узница высокого стульчика подросла и научилась ползать, она впервые сумела отомстить матери. Однажды утром, играя на покрытом пестрым линолеумом полу террасы, Сивилла увидела, как Хэтти вышла из дома и направилась в магазин. Тогда Сивилла добралась до гостиной и до пианино и разбросала по всей комнате ноты, принадлежавшие Хэтти. Вернувшись и обнаружив, что Сивилла спокойно сидит на террасе, Хэтти так и не сумела обнаружить связь между Сивиллой и разбросанными нотами.

У девочки были и другие средства защиты. Когда мать сбила с ног учившуюся ходить Сивиллу, та отказалась учиться; она садилась на пол и передвигалась, отталкиваясь руками. Очень рано — в десять месяцев — произнеся свою первую фразу: «Папа, закрой дверь амбара», Сивилла очень поздно — только в два с половиной года — стала ходить.

В эти первые годы жизни сопротивляться матери было легче, поскольку даже в тюрьме были друзья. Не мать, а бабушка ухаживала за Сивиллой в течение первых шести недель ее жизни: Хэтти, страдавшая от послеродовой депрессии, не могла заботиться о ребенке. Бабушка Дорсетт помогала Уилларду ухаживать за Сивиллой и позже, когда девочка заболела воспалением среднего уха. Хэтти, которая слышать не могла детского плача, наотрез отказалась выполнить материнский долг. Ухо «прорвало», когда ребенок лежал на плече Уилларда и больное ухо было направлено в сторону горячей печки. Бабушка опять ушла со сцены, на которую вновь вышла мать, а ребенок связал избавление от боли со своим отцом.

Когда Сивилле было два с половиной года, любовь вернулась в образе Присциллы, служанки, которая позже ухаживала за девочкой, в то время как Хэтти посвящала свое время бабушке Дорсетт, перенесшей удар. Больше Присциллы Сивилла любила только бабушку. Как-то раз Сивилла сказала Присцилле: «Я люблю тебя». Хэтти, которая услышала эти слова, сказала: «Ну, маму ты ведь тоже любишь, верно?»

Повернувшись к Хэтти, которая стояла, протирая какое-то изделие из хэвилендского фарфора, Сивилла обвила руками ее шею и ответила: «Да». Хэтти оттолкнула Сивиллу и произнесла: «О, ты слишком большая, чтобы так делать».

Заметив, что миссис Дорсетт поступила с ребенком «круто», Присцилла раскрыла Сивилле свои объятия. Сивилла подбежала к ней и схватила Присциллу за руку. Присцилла сказала, что Сивилла могла бы помогать ей, что Сивилла умеет вытирать пыль и что полдник они могли бы готовить вместе. У Сивиллы была Присцилла, и она чувствовала, что мать ей не нужна.

Когда Сивилла стала старше, этим интерлюдиям с бабушкой и Присциллой пришел конец и мать твердо взяла власть в свои руки. Сцена для постоянных репрессий была обставлена, а Сивилла получила указания никому ничего не рассказывать, не плакать, если не хочет быть наказанной, и держать все при себе. Сивилла научилась не отбиваться, поскольку, отбиваясь, она навлекала на себя дальнейшие репрессии.

И тем не менее в ней сохранился интерес к новым впечатлениям, к творчеству, к созиданию. Часто это творчество, как в случае с изображением цыплят с красными лапами и зелеными хвостами, тоже приводило к столкновениям между матерью и ребенком.

Как-то раз, когда Сивилле было четыре года, она наклеила вырезанную из журнала картинку на фольгу и украсила ее красной рождественской мишурой. Довольная сделанным, она побежала в кухню, чтобы показать свое произведение матери.

— Мне кажется, я велела тебе не бегать по дому, — сказала Хэтти, ставя сковородку на конфорку.

— Извини, — сказала Сивилла.

— Вот так-то лучше, — заметила Хэтти.

— Посмотри, мама! — Сивилла с гордостью протянула ей дело своих рук.

— У меня нет сейчас времени на это. Я занята. Ты что, не видишь, что я занята?

— Смотри, что я сделала. Это украшение для нашей рождественской елки.

— Да это всего лишь картинка из журнала и немножко фольги, — фыркнула Хэтти.

— Мне кажется, оно красивое, — сказала Сивилла, — и я собираюсь повесить его на елку.

— Я занята, — повторила Хэтти.

Тогда Сивилла повесила сделанное ею украшение на елку, стоявшую возле пианино в углу гостиной. Она посмотрела на то, к чему ее мать отнеслась с пренебрежением, и вновь испытала гордость за сделанное.

— Мама, сходи погляди, — позвала она, вернувшись в кухню.

— У меня нет времени.

— Ну сходи.

Внезапно Хэтти бросила свое занятие и, уставившись на Сивиллу, спросила:

— Не вздумала ли ты повесить это на елку после того, что я сказала?

Сивилле отчаянно хотелось снять украшение с елки до того, как мать увидит его. Но мать уже взывала от елки:

— Иди сюда сию же минуту и сними эту дрянь.

Сивилла стояла неподвижно.

— Ты меня слышишь? — Хэтти стояла возле самой елки.

— Я скоро сниму его, — пообещала Сивилла.

— Не смей мне говорить «скоро», — проскрежетала Хэтти.

Сивилла оказалась в западне. Если она послушается, ей придется подойти к елке, где стоит Хэтти, готовая ударить ее. Если Сивилла не послушается, ее накажут за непослушание. Решившись на первое, Сивилла быстро сдернула с елки украшение и, сделав обманное движение, рванулась к двери. Хэтти устремилась за дочерью. Сивилла бежала быстрее. Вопли матери «не смей бегать по дому!» звенели по всем углам. Сивилла не знала, продолжать ли ей бежать или остановиться. Если она остановится, мать побьет ее за рождественское украшение. Если она будет бежать, мать побьет ее за то, что она бегала. Ловушка захлопнулась.

Остановившись, Сивилла получила быстрый резкий удар по правой щеке.

В общем, были плохие дни, но были и дни хорошие, например тот, когда в гости приехали Флуды. Когда Флуды — Пирл, Рут, Элвин и их мать — уезжали на своих санях, Сивилла махала им рукой на прощанье, стоя на крыльце. Сани исчезли из виду, и Сивилла, повернувшись, пошла в дом. Сегодня днем она была счастлива, играя на полу террасы с Рут и Пирл, которые были старше ее. Ей было всего три с половиной года, но они играли с ней и научили ее многим вещам. Пирл научила куклу Сивиллы Бетти Лу ходить.

Продолжая держать Бетти Лу в руках, Сивилла вошла на террасу. Вслед за ней явилась Хэтти и сказала:

— Положи куда-нибудь куклу. Я хочу снять с тебя свитер.

Но Сивилла не хотела класть куклу. Сегодня выдался чудесный денек, и она многому научилась. Она узнала, как сделать, чтобы Бетти Лу ходила.

— Я хочу тебе показать, как ходит Бетти Лу, — сказала Сивилла матери.

— У меня нет времени, — взорвалась Хэтти. — Я должна приготовить ужин для папы. Давай сию минуту клади куклу. Мне нужно снять с тебя свитер.

Пока мать снимала с нее свитер, Сивилла бормотала:

— Мне нравится Пирл. Она веселая.

Сивилла увязалась за матерью в кухню, все еще пытаясь поделиться событиями прошедшего дня. Мать начала готовить ужин. Пока она доставала из буфета какие-то кастрюльки и сковородки, голубой свитер, небрежно наброшенный на крючок, свалился на пол.

— Не успеешь от тебя отвернуться, сразу что-то происходит, — сказала мать. — Зачем ты уронила свитер? Почему ты не ведешь себя как следует? Почему ты обязательно должна быть плохой, плохой, плохой девочкой?

Мать подняла свитер и повертела его в руках, внимательно исследуя.

— Он грязный, — объявила наконец она тоном врача, ставящего серьезный диагноз. — Мать вечно должна тебя обстирывать. Ты грязнуля.

Сивилла почувствовала, как костяшки пальцев матери вновь и вновь сильно ударяют ее по голове. Потом мать толкнула ее в небольшое красное кресло. Это было то кресло, в котором она сидела, когда бабушка спустилась вниз, чтобы поговорить с ними, а мать сказала: «Бабушка, не садись, пожалуйста, рядом с Сивиллой. Она наказана». И бабушка не села рядом.

Маленькое красное кресло стояло перед напольными часами. Сивилла еще не умела определять время, но видела, где находятся большая и маленькая стрелки. Как раз сейчас большая стрелка была на цифре двенадцать, а маленькая на цифре пять.

— Сейчас ровно пять часов, — сказала мать.

«Такой был чудесный день, — думала Сивилла, сидя в маленьком красном кресле и не смея двигаться, — а ей обязательно нужно было прийти и все испортить. Мне было так интересно, только жаль, что Элвин не мог играть на полу с девочками и со мной, потому что мы играли в куклы, а он — мальчик. Он был отдельно от всех. Ужасно быть отдельно от всех».

Мать была так добра к Флудам. Она дала им очень много всего: еду для миссис Флуд, рукавички для Пирл, рейтузы для Элвина. Мать подарила им две игры, в которые Сивилла ни разу не играла, даже и не пробовала играть. Это было ничего, потому что ей нравились Флуды.

Сивилла взглянула на часы. Теперь маленькая стрелка стояла на цифре шесть. Она сообщила об этом матери.

— Я тебя не спрашивала, — резко ответила мать. — За это ты просидишь еще пять минут, грязная девчонка. Ты испачкала свитер, и рот у тебя грязный.

— А что я такого сделала? — спросила Сивилла.

— Ты прекрасно знаешь, что ты сделала, — ответила мать. — Мне приходится наказывать тебя, чтобы исправить.

Сивилле не хотелось думать о себе, сидя в маленьком красном кресле и глядя на часы. Но она часто думала о себе. Всякий раз, когда такое случалось, ей удавалось как-то отвлечься.

— И почему ты обязательно всегда должна быть плохой, плохой, плохой девчонкой? — спросила мать.

Это «ты» смутило Сивиллу. Слово «плохая» заставило ее удивиться. Она не считала, что сделала в этот день что-нибудь плохое.

Сивилла никому не рассказала про этот день с голубым свитером, но воспоминания о нем, засевшие у нее в горле, всегда заставляли горло болеть.

Никому не рассказывала Сивилла и про стеклянные разноцветные бусы, которые висели на нитке, как радуга. Эти бусы, сделанные в Голландии и очень старые, подарила Хэтти ее мать. Хэтти отдала их Сивилле, которой очень нравилось перебирать их, засовывать в рот и лизать. Как-то раз, когда она занималась этим, нитка лопнула и бусины раскатились по ковру гостиной. Сивилла, которой тогда было три года, старалась поскорее собрать их, пока не заметила мать. Но не успела Сивилла подобрать все бусины, как Хэтти схватила ее за шиворот и засунула одну из бусин ей в нос. Сивилла думала, что задохнется. Хэтти попыталась вынуть бусину, но та застряла. Хэтти перепугалась.

— Ну-ка пойдем к доктору Куинонесу, — сказала она.

Доктор Куинонес извлек бусину. Когда мать с дочерью уже собирались уходить, доктор спросил:

— Миссис Дорсетт, как попала туда эта бусина?

— Ой, вы же знаете, какими бывают дети, — ответила Хэтти Дорсетт. — Они без конца суют себе что-нибудь в нос или в ухо.

Вечером Хэтти рассказала Уилларду о том, как беспечно поступила Сивилла с этой бусиной.

— Мы должны научить ее быть более осторожной, — сказала мать отцу. — Научить ее… обвинить ее… упросить ее… дотащить ее… снова и снова… и стихи готовы.

Уиллард согласился с тем, что следует научить дочь быть более осторожной. Сивилла, ничего не сказавшая доктору Куинонесу, ничего не сказала и отцу.

Другой инцидент, воспоминания о котором Сивилла оставила при себе, произошел в хранилище для пшеницы в один из дождливых дней, когда ей было четыре с половиной года. Хэтти отвела туда Сивиллу поиграть.

Когда Сивилла вместе с матерью взобралась по приставной лестнице из столярной мастерской Уилларда в хранилище, находившееся наверху, Хэтти сказала: «Я люблю тебя, Пегги». Потом мать сунула девочку в зерно и ушла, уперев лестницу в потолок.

Тонущая в зерне Сивилла чувствовала, что задыхается, и уже решила, что сейчас умрет. Некоторое время она вообще ничего не чувствовала.

— Ты здесь, Сивилла?

Она узнала голос отца. Потом Уиллард очутился рядом с ней в хранилище. Он наклонился, осторожно поднял и отнес вниз, в мастерскую, где их поджидала мать.

— Как Сивилла сумела забраться в хранилище? — спросил Уиллард жену. — Она могла захлебнуться в зерне.

— Должно быть, это сделал Флойд, — сымпровизировала Хэтти. — Он такой безобразник. Этот город стал бы чище без него. И церковь обошлась бы без него. Нужно будет избавиться от этого хулигана.

Уиллард пошел поговорить с Флойдом, а Сивилла и Хэтти вернулись в дом. Когда Уиллард вернулся, он сказал дочери и жене, что Флойд заявил: «Нет, я этого не делал. За кого вы меня принимаете?»

— Флойд лгун, — презрительно объявила ее мать.

Уиллард, не зная, кому верить, стал расспрашивать Сивиллу о том, как она попала в зернохранилище. Сивилла, перехватив взгляд матери, помалкивала.

— Мне не хочется, чтобы ты опять попала туда, — объяснил Уиллард дочери. — Хорошо, что из-за дождя я вернулся домой раньше. Хорошо, что я заглянул в мастерскую. Мне показалось, что лестница стоит как-то не так, и я поднялся наверх посмотреть, что там происходит.

Как Сивилла не рассказывала про крючок для застегивания башмаков и про бусы, так она не рассказала и про зернохранилище.

Ничего не рассказала Сивилла и в тот вечер, когда ей было всего два года и отец спросил: «Откуда у тебя синяк под глазом?» Сивилла отказалась говорить. Она не сказала отцу, что мать пнула ногой кубики, с которыми она играла, ударила ребенка в глаз и своими жесткими костяшками ткнула в рот, где как раз рос новый зуб.

Таковы были события, в своей совокупности формирующие бесконечную цепь издевательств, на которых строилась пыточная камера детства Сивиллы. Воспоминания о них вернулись и терзали Сивиллу в тот день, который так счастливо начался мечтами в аптеке.

Однако пробуждавшиеся воспоминания о пытках иногда можно было на время оставить. Поступив в первый класс, Сивилла полюбила школу, завела там друзей, и через несколько дней после возвращения в Уиллоу-Корнерс ее мать по окончании занятий отправилась с визитом в дом ее одноклассницы и подруги Лори Томпсон.

Мать Лори, открытая, добродушная женщина, встретила Лори и Сивиллу, как только они вошли в дом. Крепко обняв Лори и приветливо улыбнувшись Сивилле, миссис Томпсон провела детей в кухню. Там их ждали молоко и свежеиспеченный яблочный пирог.

В доме Томпсонов все было таким мирным и спокойным. Но семилетняя Сивилла была уверена, что, как только она уйдет, миссис Томпсон начнет творить с Лори ужасные вещи, которые творят все матери.

Предположение, что ее образ жизни является нормой, не улучшало ее положения и не уменьшало той бессильной, не находящей выражения ярости, которая пряталась в Сивилле с младенчества. Ярость вспыхивала, когда вместо материнской груди появлялся ненавистный жесткий резиновый наконечник клизмы и когда тюремщик игнорировал крики одиннадцатимесячной узницы, прикованной к креслу. Однако самая страшная ярость, накапливающаяся, но подавляемая, рождалась вместе с растущим пониманием того, что выхода, исхода из этой камеры пыток нет. Чем интенсивней становилась эта ярость, тем сильнее она подавлялась. Чем сильнее она подавлялась, тем сильнее становилось чувство собственного бессилия; чем сильнее было чувство бессилия, тем больше была ярость. Это был бесконечный цикл накапливания безысходного гнева.

Мать терзала и пугала Сивиллу, а Сивилла ничего не могла поделать. И что, наверное, еще хуже, Сивилла не осмеливалась позволить кому-нибудь другому сделать что-нибудь.

Сивилла любила свою бабушку, но та не вмешалась, когда мать сказала: «Бабушка, не садись рядом с Сивиллой. Она наказана». Бабушка не вмешалась, когда мать толкнула Сивиллу, спускавшуюся по лестнице. Бабушка спросила, что случилось, и мать ответила: «Ты же знаешь, какие дети неуклюжие. Она споткнулась на лестнице». Гнев, который Сивилла испытывала по отношению к бабушке, был сдержанным.

Отец тоже не вмешивался. Неужели он не понимал, что означают крючок для застегивания башмаков, вывихнутое плечо, поврежденная гортань, обожженная рука, бусина в носу, зернохранилище, синяки под глазами, распухшие губы? Нет, ее отец отказывался понимать все это.

Когда Сивилла плакала или когда шторы были подняты, мать всегда говорила: «А что, если кто-нибудь придет?» Поэтому подавляемый гнев распространялся и на соседей, которые никогда не приходили. На дедушку Дорсетта, который жил наверху и, казалось, понятия не имел о том, что происходило внизу. На доктора Куинонеса, который вновь и вновь отмечал, что у ребенка Дорсеттов случаются травмы, но не пытался выяснить причину этого явления. А позже Сивилла подавляла гнев на учителей, которые время от времени интересовались, все ли у нее в порядке, но не пытались ничего выяснить по-настоящему. Сивилла особенно любила Марту Брехт, учительницу седьмого класса, с которой можно было поговорить. Но и в этой учительнице Сивилла разочаровалась, так как та хотя, видимо, и сознавала, что мать у Сивиллы странная, а может быть, даже безумная, но тоже не вмешивалась. Эта сага имела свое продолжение в колледже, где даже мисс Апдайк, которая вроде бы многое понимала, приложила руку к тому, что Сивиллу отослали в дом пыток.

Разочарованная теми, кто не приходил спасти ее, Сивилла вместе с тем никогда не обвиняла исполнителя пыток. Виноваты были крючок для застегивания ботинок, наконечник клизмы и другие орудия пыток. Палач же, благодаря своему статусу матери, которую следовало не только беспрекословно слушаться, но также любить и почитать, был не виноват. Почти два десятилетия спустя, когда Хэтти, лежавшая на смертном одре в Канзас-Сити, заметила: «Мне, конечно, не стоило быть с тобой такой раздражительной, когда ты была ребенком», — Сивилле показалось грешным даже вспоминать об этой эвфемистической «раздражительности».

Чувства Сивиллы к матери всегда осложнялись тем, что поведение Хэтти было парадоксальным. Та же мать, которая терзала, оскорбляла и пытала свою дочь, могла любовно вырезать яркие картинки из журналов и приклеивать их к нижней части дверцы буфета, чтобы Сивилле было удобно разглядывать их. За завтраком та же мать могла положить на дно тарелки с кашей «сюрприз» — курагу, инжир, финик — лакомства, которые девочка особенно любила. Чтобы поощрить к еде Сивиллу, у которой был плохой аппетит, мать затевала игру: предлагала Сивилле угадать, что находится на дне тарелки, а потом съесть все дочиста и выяснить, правильно ли она угадала. Хэтти позаботилась о том, чтобы купить ребенку тарелки, украшенные картинками, столовый прибор, на котором были выгравированы инициалы Сивиллы, и стул, более высокий, чем остальные стулья. В доме было полным-полно игрушек и сколько угодно хорошей еды, за которую, как говорила Хэтти, голодающие дети Китая отдали бы все, что имеют.

Когда Сивилла, которой тогда было четыре года, набралась смелости ответить: «Если хочешь, можешь послать им еду», Хэтти напомнила дочери: «Ты должна быть благодарна за столь многое: прекрасный дом, оба родителя, — (это назойливо повторяемое „оба“ неизменно раздражало Сивиллу), — и тебе уделяют больше внимания, чем любому другому ребенку в городе».

Вновь и вновь, и в детском, и в подростковом возрасте Сивилла выслушивала бесконечные вариации на тему «Ты должна быть благодарна за столь многое» с последующим: «Ты не ценишь ничего, что я для тебя делаю; ты даже не можешь улыбнуться за столом в знак благодарности». Сивилла в таких случаях должна была говорить: «Ты лучшая в мире мать, и я постараюсь исправиться».

Эта «лучшая в мире мать» говорила: «Когда ты опаздываешь из школы, я так беспокоюсь, вдруг тебя убили». Эта «лучшая мать» не разрешала Сивилле плавать, ездить на велосипеде, кататься на коньках. «Если ты поедешь на велосипеде, я буду представлять, что ты лежишь на мостовой, залитая кровью. Если ты пойдешь кататься на коньках, то можешь провалиться под лед и утонуть».

Хэтти Дорсетт сформулировала строгие правила, касающиеся образцового воспитания детей. Нельзя бить ребенка, провозглашала она, если можно избежать этого, и ни при каких обстоятельствах нельзя бить ребенка по лицу или по голове. Хэтти, виртуозно отрицавшая реальность, деформируя ее так, чтобы она вписывалась в ее фантазии, утверждала это вполне убежденно. Именно фокусы, вытворяемые ее психикой, позволяли ей отделять то, что происходило на самом деле, от того, что она воображала. Отделять действие от его идеального представления.

Хэтти любила наряжать дочку и показывать ее знакомым. Стремясь продемонстрировать необычайно рано развивающиеся способности девочки, мать приглашала ее читать гостям книжки и декламировать стихи. Если Сивилла делала ошибку, Хэтти воспринимала это как личную неудачу. Сивилла думала: «Как будто ошиблась мать, а не я».

«Дорогая моя Сивилла, — написала мать в памятном альбоме, посвященном окончанию начальной школы, — живи ради тех, кто любит тебя, ради тех, кто воистину знает тебя. Ради небес, которые улыбаются тебе, ради добра, которое ты можешь сотворить. Твоя любящая мама».

Однако любящая мама в жизни Сивиллы не была похожа на ту женщину, которая организовывала конструктивные игры с тарелкой каши, опасалась, что девочка утонет, и демонстрировала ее способности знакомым. Любящая мать Сивиллы обитала в воображаемом мире, сотворенном Сивиллой, мире, в котором она находила спасение, недоступное ей в реальной жизни.

Любящая мать выдуманного мира жила в Монтане. В этом штате, в котором Сивилла никогда не была, но который представляла своей родиной, у нее было множество братьев и сестер, с которыми она играла.

Мать из Монтаны не прятала кукол Сивиллы в буфет, когда Сивилла хотела поиграть с ними. Не набивала Сивиллу до отказа пищей, извлекая ее потом с помощью клизм и слабительных. Мать из Монтаны не привязывала Сивиллу к ножке пианино, не била ее и не обжигала. Мать из Монтаны не говорила, что Сивилла странная и что только белокурые дети бывают хорошенькими. Мать из Монтаны не наказывала Сивиллу за слезы, не говорила ей, что нельзя никому верить, что нельзя слишком много учиться, что нельзя выходить замуж и сажать себе на шею кучу детей. Эта добрая мать из фантазий разрешала Сивилле плакать, когда была причина для слез, и не смеялась, когда не было причин для смеха.

В присутствии матери из Монтаны Сивилла могла играть на пианино все, что угодно. Эту мать не раздражал шум, и Сивилле не приходилось пытаться бесшумно высморкаться или прокашляться. При матери из Монтаны Сивилле разрешалось чихать.

Мать из Монтаны не говорила: «Ты никогда не вырастешь хорошей девочкой, если с малых лет плохая», не доводила Сивиллу до головных болей своими несправедливыми поступками. Мать из Монтаны никогда не говорила: «Никто тебя не любит, кроме матери», доказывая эту любовь причинением боли. Место, где жила эта мать, было не просто зданием; это был в полном смысле слова дом, где Сивилла могла трогать все, что угодно, и не должна была каждый раз после мытья рук дочиста отскребать раковину. Здесь Сивилле не нужно было постоянно искать какие-то подходы к матери, пытаться изменить ее, пытаться завоевать если не ее любовь, то хотя бы благосклонность. Мать из Монтаны была теплой и любящей, всегда целовала Сивиллу, обнимала ее. С ней Сивилла чувствовала себя желанной.

В доме матери из Монтаны Сивилле никогда не говорили: «Твои подруги тебе не чета», утверждая одновременно: «Ты ничего не умеешь делать, ты ни на что не способна. Никогда тебе не стать такой, как мой отец. Мой отец был героем Гражданской войны, мэром города, одаренным музыкантом. Он был всем. Моя дочь и его внучка не должна быть такой, как ты. Господи, и зачем ты мне такая?»

16. Источник ярости Хэтти

Поведение Хэтти Дорсетт, как оно представлялось по материалам анализа дочери, выглядело для доктора Уилбур чисто шизофреническим. Более того, доктор была убеждена, что эта шизофреничная мать и являлась стержневым корнем, предопределившим диссоциацию Сивиллы на множество «я». Именно поэтому было существенно важно уяснить причины этой шизофрении и понять, что сделало Хэтти такой, какой она стала. В рассказах Сивиллы о ежегодных (до ее девятилетнего возраста) двухнедельных визитах в большой белый дом в Элдервилле, штат Иллинойс, где родилась и провела детские годы Хэтти Андерсон-Дорсетт, доктор смогла найти некоторые подсказки.

Просторный дом Андерсонов населяло семейство, в котором было тринадцать детей: четыре мальчика и девять девочек. Уинстон Андерсон, отец семейства, уважаемый в городе человек и домашний тиран, требовал от своего потомства не только общего послушания и повиновения, но и строго индивидуальных знаков внимания. Эйлин, мать семейства, вынужденная разрываться между множеством детей, не могла уделить достаточного времени ни одному из них. Детям явно не хватало заботы.

Хэтти, высокая стройная девушка с вьющимися рыжеватыми волосами и серо-голубыми глазами, у которой в табеле об окончании средней школы красовалось много оценок «отлично», которая писала стихи, способности которой высоко ценили учителя музыки, поддерживая ее мечту поступить в консерваторию и стать профессиональной пианисткой, потерпела крушение своих надежд, когда ей было двенадцать лет. В этом возрасте отец забрал ее из седьмого класса школы и поставил работать в своем музыкальном магазине. Ей пришлось заменить в магазине одну из старших сестер, которая вышла замуж и уехала. Никаких экономических причин для того, чтобы бросать учебу, никаких существенных аргументов, обосновывающих необходимость отказаться от мечты, не было.

«Самый сообразительный ребенок в классе. Одна из лучших учениц, каких я видела в жизни, — сказала учительница седьмого класса. — Просто преступление забирать ее из школы».

«Необычайный музыкальный талант, — сказала монахиня, обучавшая Хэтти игре на фортепиано. — Она пошла бы далеко, если бы ей дали такую возможность».

Однако такой возможности ей не дали, и обстоятельства, при которых ее лишили этой возможности, были живы в памяти Хэтти. Это произошло однажды вечером, когда Уинстон в своей утепленной домашней куртке сидел в своем особом кресле и курил свою особую сигару. «Завтра ты не пойдешь в школу, — объявил он Хэтти, сверля ее своими угольно-черными глазами. — Теперь ты будешь работать в магазине».

Никто никогда не спорил с отцом, и Хэтти даже не пыталась ему возразить. Она просто начала хохотать. Этот отвратительный хохот продолжал разноситься по всему дому даже после того, как она ушла в свою комнату и захлопнула за собой дверь. Дождавшись, пока вся семья уснула, она прокралась в гостиную и, отыскав фиолетовую стеганую куртку отца в стенном шкафу, отрезала у нее рукава. Когда на следующий день начались допросы, она заявила о своей невиновности, вышла из дома и прошагала четыре квартала до музыкального магазина. Уинстон приобрел себе новую куртку, точно такую же, как старая.

В круг обязанностей Хэтти в магазине входила демонстрация пианино. Импровизируя музыку, то есть исполняя ее без нот, она улучшила маркетинговые показатели предприятия отца. Когда изредка в магазин являлся с жалобой покупатель, сумевший выявить в инструменте недостаток, Хэтти с невозмутимым видом возражала: «Я же играла при вас». Если в магазине никого не было, она просто играла и играла. По вторникам после работы она отправлялась в монастырь на очередной урок музыки.

Мечта Хэтти рухнула, а сама Хэтти заболела хореей, заболеванием, выражавшимся в тиках и подергиваниях. Имелись и невротические проявления. Невроз оказался столь жестоким, что члены семьи вынуждены были снимать обувь перед тем, как подниматься по лестнице, чтобы не расстраивать Хэтти. А тарелки на столе приходилось ставить на фланелевые салфетки, поскольку Хэтти не переносила их звона. Хотя эти уступки делались не всегда — как из-за отсутствия взаимной заботы, так и из-за низкого культурного уровня, — их все же старались делать регулярно в течение всего острого периода заболевания.

Мстя за утраченную мечту не открытым неповиновением или прямой конфронтацией, а мелким жульничеством и каверзами, Хэтти стала в семье enfante terrible[8]. Одна из ее постоянных шуток была связана с обязанностью пригонять коров с пастбища, находившегося на окраине Элдервилля. Волочась нога за ногу домой, она по пути заходила навестить подруг, заставляя коров и все семейство Андерсонов ждать ее.

Другая шутка была рассчитана конкретно на Уинстона, который руководил хором методистской церкви и поручил Хэтти раздувать мехи церковного органа. Как-то в воскресенье Хэтти сбежала из церкви перед последним гимном, оставив органные мехи бездыханными, а своего отца — посрамленным. Блестяще выглядевший в своем длиннополом сюртуке, Уинстон Андерсон вскинул дирижерскую палочку, и хор приготовился исполнять гимн. Его угольно-черные глаза метали молнии, когда выяснилось, что орган может издать лишь шипение.

Хэтти вновь удалось отомстить, когда ее отцу перевалило за пятьдесят и начали сказываться последствия ранения, полученного им на войне. Осколок, вошедший в плечо в годы Гражданской войны и своевременно не удаленный, послужил причиной нарушения кровообращения, отчего у отца стали опухать ноги, причем настолько сильно, что поднимать его приходилось вдвоем. Когда он стал попивать, чтобы облегчить боли, жена и дети так возмутились, что алкоголю не стало больше места в доме. Но если Уинстону все-таки удавалось раздобыть выпивку, семейство поручало Хэтти провести расследование. Обнаружив ряд бутылок на полках за пианино, доморощенный детектив с триумфом вопрошал: «А куда еще мог бы музыкант спрятать бутылку?» — радуясь тому, что удалось насолить отцу, насолившему в свое время ей.

Парадокс гнева Хэтти состоял в том, что при жизни отца и после его смерти она скрывала обиду на него, заменяя ее идеализацией, обожествлением и патологической привязанностью, что было очевидно, когда она ласкала его поношенную куртку.

Однако сквозь защитную броню гиперкомпенсирующей памяти время от времени кое-что проникало, и Хэтти иногда говорила, что в ее «неприятностях» виноват отец. Хотя она никогда не уточняла, в чем заключались эти «неприятности», все, кто знал ее, понимали, что у нее есть какая-то проблема. Эти «неприятности» кратко иллюстрировались фотографией из журнала «Макколл», которую Хэтти вырезала и сохранила вместе с другими памятками в своем обширном наборе альбомов. На фотографии красовалась привлекательная женщина, стоявшая возле ограды. Подпись гласила: «Нет, ее не особенно любили. Она это чувствовала».

Нелюбимая Хэтти Андерсон-Дорсетт была не способна любить. Не испытавшая заботливости, она сама стала незаботливой. Изолированная одиночка в большом семействе, позже она сделала изолированным своего единственного ребенка. Ее гнев — результат разрушенной мечты о музыкальной карьере — косвенно передался по наследству в следующее поколение, избрав своей мишенью Сивиллу.

Эмоциональное наследство, полученное Сивиллой от Уинстона Андерсона, умершего еще до ее рождения, но фигурировавшего в ее жизни в качестве мифологического персонажа, было, таким образом, трехслойным. Реципиентка подавленной ярости Хэтти по отношению к Уинстону, не способная соответствовать его идеализированному образу, Сивилла была одновременно жертвой поклонения отцу Хэтти и подавленного конфликта, возникавшего из-за одновременной идеализации и порицания отца со стороны Хэтти. Именно этим конфликтом объясняются поучения Хэтти относительно того, что мужчины ничего не стоят.

Другие компоненты семейного синдрома Андерсонов тоже носили инструментальный характер; отношения Уинстон — Хэтти были частным случаем более общего семейного невроза.

Эйлин, мать, о которой Хэтти говорила как о «чудесной, прекрасной женщине», не демонстрировала каких-то конкретных эмоциональных проблем, за исключением, возможно, пассивности, с которой она позволяла мужу тиранить семью. Однако проблема эта должна была вызвать эмоциональные проблемы у всех ее сыновей, которые, в свою очередь, передали их по наследству своим сыновьям. (Один из внуков Уинстона и Эйлин Андерсон покончил самоубийством.)

Четыре из дочерей Андерсонов, включая Хэтти и ее старшую сестру Эдит, тиранившую всех остальных девочек в семье, были капризны и агрессивны. Четыре из остальных девочек были слишком хрупкими, слишком тихими, слишком безвольными, и все четверо вышли замуж за тиранов. У Фэй, самой младшей из сестер, семейный невроз выразился в том, что она набрала девяносто килограмм весу.

Хэтти и Эдит были очень похожи фигурой, внешностью и характером. В последующие годы у них отмечались одинаковые симптомы: сильные головные боли, очень высокое кровяное давление, артрит и то, что туманно называли «нервозностью». У Хэтти нервозность ярко проявилась в результате глубоких переживаний по поводу того, что ее забрали из школы. Неизвестно, стала ли Эдит шизофреничкой и была ли Хэтти шизофреничкой на данной стадии. То, что Хэтти стала шизофреничкой к сорока годам — ко времени рождения Сивиллы, — было несомненно.

У сыновей Эдит отмечались различные психосоматические заболевания, включая язву желудка и астму. Дочь ее страдала от непонятных недомоганий, а потом вдруг превратилась в религиозную фанатичку, присоединилась к группе целителей посредством веры и гордо заявила о своем выздоровлении. Однако дочь этой религиозной фанатички страдала редким заболеванием крови и всю свою жизнь была наполовину инвалидом. У дочери одного из сыновей Эдит отмечались почти все признаки тех же эмоциональных и психических расстройств, которые проявлялись у Хэтти, хотя и не в столь ярко выраженном виде.

Еще более важным с точки зрения развития заболевания Сивиллы представляется то, что у двух членов семьи — Генри Андерсона, самого младшего брата Хэтти, и Лилиан Грин, внучки Эдит, — отмечалось расщепление или, по крайней мере, раздвоение личности.

Генри зачастую неожиданно покидал дом, куда-то исчезал и не мог вернуться из-за амнезии, в результате которой не помнил ни своего адреса, ни своего имени. Однажды во время такого инцидента он заболел пневмонией. Он находился в бредовом состоянии, когда его подобрал работник Армии спасения. Обнаружив во время досмотра идентификационную карточку, этот человек вернул Генри в Элдервилль.

Лилиан, которая вышла замуж и имела троих детей, часто без предупреждения уходила из семьи. После ряда таких эпизодов ее муж нанял детектива, чтобы тот следил за ней и возвращал домой.

Примеры Генри и Лилиан давали определенные основания для того, чтобы объяснить расстройство Сивиллы генетической предрасположенностью. Однако доктор Уилбур оставалась убеждена в том, что корни проблемы, созданной ее матерью, лежали не в генах, а в окружающей обстановке в годы детства.

Дом Андерсонов в Элдервилле внешне никак не производил впечатления инкубатора неврозов. Именно в Элдервилле, который Сивилла посещала каждое лето, она получала передышку, чистую как стерильный бинт, от злобной тирании и постоянных извращений Хэтти. Здесь казалось, что границы выдуманного мира Сивиллы расширяются, включая в себя саму реальность. Реальность трансформировалась таким образом, что сосуществовала параллельно с рядом аспектов выдуманного мира.

Здесь тетушки и дядюшки обнимали и целовали Сивиллу, подбрасывали ее высоко в воздух, внимательно слушали, как она поет или читает стихи, и считали, что она делает все это просто чудесно.

Ни один визит не проходил без того, чтобы Сивилла не отправилась в кинотеатр, где ее тетушка Фэй играла на пианино в ту эпоху, которая предшествовала появлению звукового кино. Сидя в пустом кинотеатре возле тетушки, за пианино с нажатым модератором, когда клавиши не издают звуков, Сивилла могла воображать, что сама аккомпанирует кинофильмам. Оставаясь на сеанс, Сивилла любовалась на тетушку, воображая, что это ее мать.

Пока не наступала пора возвращаться в Уиллоу-Корнерс, Сивилла и не осознавала, как сильно ей хочется остаться в Элдервилле. Однажды она обратилась к тетушке Фэй: «А вы не оставите меня у себя?» Поглаживая волосы девочки и расправляя ее челку, Фэй ответила: «Твоя фамилия Дорсетт. Твое место вместе с Дорсеттами. Ты снова приедешь сюда на следующее лето».

Лишь дважды за эти девять прекрасных летних каникул в Элдервилле происходили события, заставлявшие поколебаться иллюзорный вымышленный мир.

В одно из воскресений июля 1927 года Сивилла и ее кузина Лулу находились в кухне дома Андерсонов, помогая тете Фэй мыть посуду после обеда. Тетя Фэй, которая видела Лулу постоянно, а Сивиллу — только две недели в год, уделяла последней больше внимания, чем Лулу. Когда тетя Фэй вышла, чтобы отнести чай бабушке Андерсон, Лулу и Сивилла молча продолжали делать свое дело. Однако Сивилла, которая протирала серебряные суповые ложки, не могла оторвать глаз от красивых радужных переливов на хрустальном блюде для пикулей, которое протирала Лулу. Внезапно эта радуга пролетела через всю кухню — это Лулу метнула блюдо в стеклянную дверь между кухней и столовой. В панике, последовавшей за звоном стекла, в голове у Сивиллы загудело, и комната закружилась вокруг нее.

Разбитая дверь распахнулась, и в нее вбежали дядюшки и тетушки, явившиеся на звук бьющегося стекла и уставившиеся на блюдо. Вернее, на осколки, лежавшие на полу столовой.

Взрослые посмотрели на детей; дети посмотрели на них. «Кто это сделал?» — было написано на осуждающих лицах взрослых, которые переводили взгляды от осколков стекла на полу к испуганным лицам детей. Когда глухое молчание стало невыносимым, Лулу объявила:

— Это сделала Сивилла!

— Это ты его разбила, — раздался обвиняющий голос Хэтти, обращенный к Сивилле.

— Слушай-ка, Хэтти, — вмешалась Фэй. — Это всего лишь маленький ребенок. Она не хотела сделать ничего плохого.

— Ничего плохого? Господи, Фэй, неужели ты не понимаешь, что она не уронила его? Она швырнула его назло. И как у меня мог родиться такой ребенок?

Сивилла стояла с сухими глазами, а Лулу расплакалась.

— Это Сивилла сделала, — вставляла Лулу в промежутках между рыданиями. — Это сделала Сивилла.

Тогда дочь Хэтти подошла к окну столовой и застучала кулачками по стеклу, умоляя:

— Выпустите меня. Ну пожалуйста, выпустите меня. Я этого не делала. Это она. Она врет. Выпустите меня. Пожалуйста. Пожалуйста! — Сивилла превратилась в Пегги Лу.

— Отправляйся в свою комнату, — приказала Хэтти. — Сиди на стуле в углу, пока я тебя не позову.

(Сивилла забыла про инцидент с разбитым блюдом, зато Пегги Лу не только запомнила его, но и неоднократно восстанавливала и отыгрывала. В Нью-Йорке между октябрем 1954 и октябрем 1955 года, в первый год анализа, Пегги Лу, разбившая стекло в офисе доктора Уилбур, в тот же промежуток времени разбила на две тысячи долларов старинного хрусталя в магазинах на Пятой авеню. Всякий раз, когда что-то разбивалось, на сцене появлялась Сивилла, обращавшаяся к продавцу: «Мне ужасно жаль, что так получилось. Я заплачу за это».)

Другой нарушивший идиллию Элдервилля эпизод имел место в том же июле 1927 года. Хэтти находилась во дворе и смеялась своим особенным смехом. Услышав знакомые звуки, Сивилла встала из-за кухонного стола, быстро шагнула к окну и увидела, что мать стоит одна возле конюшни. Вновь раздался тот же смех.

Сивилла заметила, что ее кузен Джой и дядя Джерри находятся метрах в двух от матери. Они несли какой-то ящик, который Сивилла до этого видела на кухонном столе. Тетя Фэй тоже подошла к окну и встала возле Сивиллы. Устыдившись немотивированного, странного, страшноватого смеха своей матери, особенно потому, что он раздавался в присутствии родственников, от которых Хэтти обычно скрывала свое поведение, Сивилла вздрогнула и отвернулась.

— Давай-ка, Сивилла, пойдем и сыграем дуэтом, — тихо предложила Фэй.

— Потом, — ответила Сивилла, не в силах отойти от окна.

Потом Сивилла услышала, как ее тетя Фэй кричит из окна Джою и Джерри, чтобы они что-то сказали Хэтти. Со двора раздался крик Джоя:

— Оставь ее в покое, Фэй.

Сивилла знала, что Хэтти — любимая тетушка Джоя и что он старается защитить ее.

Какой-то гроб, подумала Сивилла, глядя на ящик, который поднимали Джой и Джерри. Он был меньше, чем те гробы, которые она раньше видела в салоне похоронных принадлежностей в родном Уиллоу-Корнерсе… Эту мысль завершила уже Марсия: «Этот ящик достаточно велик, чтобы туда поместилась мама».

Стоя очень тихо, Марсия продолжала размышлять: «Ящики растут так же, как деревья и люди. Этот ящик тоже подрастет, и его хватит для мамы». Тут Марсия почувствовала, что ей следовало бы выйти и не позволить Джою и Джерри поставить ящик на телегу, что она должна побеспокоиться за мать и что не беспокоится она потому, что хочет смерти матери!

Марсия, конечно, не могла знать, что пожелания смерти матери часто появляются у маленьких девочек, у которых первое чувство обычно пробуждается к отцу. Марсия не знала, что желание это возникает оттого, что маленькие девочки обнаруживают в матерях соперниц в борьбе за обладание чувствами отцов.

Однако когда Хэтти, которая обычно вела себя в Элдервилле нормально, захохотала так, как делала это в Уиллоу-Корнерсе, желание ее дочери, подпитанное новой озлобленностью, усилилось.

Из-за отчетливо выраженного чувства вины за это желание Марсия изгнала его из своих мыслей и вернула тело Сивилле, которая не знала про маленький ящичек Марсии, способный расти.

17. Уиллард

В своих размышлениях по поводу случая Дорсетт доктор Уилбур вновь и вновь оценивала факты этого странного повествования о ребенке, над которым издевались, которого угнетали, лишали нормального детства, доведя его таким образом до психоневроза, возникшего по самой парадоксальной из всех возможных причин — ради того, чтобы выжить. Однако все собранные факты исходили из одного-единственного источника — от Сивиллы и ее других «я». Доктор Уилбур сознавала, что для подтверждения правильности ее выводов необходимы иные свидетельства.

Мать умерла. Кроме самой пациентки единственным свидетелем, который мог бы подтвердить результаты трехлетнего анализа, был отец. Поэтому в апреле 1957 года, после того как доктор еще раз бегло исследовала все имеющиеся данные об отношениях матери с дочерью, она решила обратиться к Уилларду Дорсетту. Сивилла попросила его приехать в Нью-Йорк.

И доктор Уилбур и Сивилла были бы более спокойны за идею приглашения семидесятичетырехлетнего Уилларда Дорсетта в Нью-Йорк из Детройта, где он жил, удачно женившись во второй раз и продолжая работать, если бы речь шла не о суде человеческих эмоций, а о суде присяжных. Уиллард Дорсетт, чьи отношения и с дочерью и с доктором стали напряженными, мог, как они понимали, и не захотеть приезжать.

Уиллард уже дал понять, что считает тридцатичетырехлетнюю Сивиллу достаточно взрослой и больше не нуждающейся в его поддержке, хотя, когда после двух лет пребывания в Нью-Йорке у нее кончились деньги, он согласился оплачивать ее расходы, чтобы она могла продолжить лечение. (Несмотря на то что она начала сеансы психоанализа без его ведома, через год она сообщила ему о них.)

Доктор была склонна считать эту материальную поддержку выплатой долга, долга отца перед дочерью, которая путем анализа в буквальном смысле слова боролась за то, чтобы стать единым целым. Поддерживал он ее неохотно, от случая к случаю. Однако на данном этапе жизни у нее не было банковского счета, не было постоянной работы, а единственным источником существования являлся доход от редких продаж собственных картин, спорадического репетиторства и время от времени работы на неполную ставку инструктором трудотерапии в Уэстчестерской больнице. Обязанности Уилларда Дорсетта перед Сивиллой были также долгом отца, растранжирившего деньги дочери. Он продал пианино Сивиллы, мебель из ее спальни и несколько ее картин, не посоветовавшись с ней и не передав ей деньги, вырученные от продажи. Он даже заставил ее оплатить половину расходов, связанных с похоронами матери. Эта точка зрения доктора еще более укрепилась, когда однажды Уиллард забыл послать Сивилле ее ежемесячный чек — поступок еще более удручающий, если вспомнить, что такой эпизод уже имел место в тот период, когда Сивилла училась. То, что отец не послал ей деньги, в сочетании с категорическим запретом брать в долг, усвоенным с детства, вынудило ее жить пять недель на апельсинах и печенье — по две штуки в день.

И нынешний, и прошлый эпизоды заставили Сивиллу почувствовать, что отец что-то делает для нее либо под внешним давлением, либо из чувства долга, но не потому, что искренне заботится о ней. Заметив ее подавленность, доктор Уилбур написала Уилларду Дорсетту, что его упущение причинило дочери страдание, которое она переносит довольно тяжело. Он ответил, что, будучи занятым человеком, не всегда может уследить за всякими мелочами. Не обеспокоило его и то, что доктор в настоящее время не получала платы за лечение. Вики прокомментировала его отношение так: «Доктор Уилбур — богатый врач с Парк-авеню. Перебьется».

Уиллард Дорсетт образца 1957 года, написавший, что он слишком занят для того, чтобы беспокоиться о дочери, был явно тем же самым человеком, который в ходе анализа представал прикованным к своей чертежной доске, окруженным и изолированным звуками своих сверлильных станков. Эта изолированность, судя по всему, полностью подтверждалась следующим диалогом, возникшим в ходе анализа.

— Вики, — спросила доктор, — неужели мистер Дорсетт никогда не замечал жестокости миссис Дорсетт по отношению к Сивилле?

— Он мог спросить Сивиллу: «Что у тебя случилось с рукой?» — или еще с чем-нибудь, что было у нее повреждено, — ответила Вики, — а потом пожать плечами и просто уйти.

Еще до того, как прошел достаточный срок для ответа на послание Сивиллы, она обнаружила в своем почтовом ящике письмо от отца. Боясь читать его в одиночестве, поскольку некоторые из его писем заставляли ее становиться кем-нибудь другим, как это определяла доктор, или «выключаться», как это определяла она сама, Сивилла дождалась прихода Тедди Ривз.

В письме говорилось:

Дорогая Сивилла,

Фрида только что напомнила мне, что пора написать тебе письмо. Фрида становится все больше похожа на нас, Дорсеттов. Несколько раз она говорила мне, что довольна жизнью. Если бы меня спросили, я сказал бы, что она довольна тем, что живет самостоятельным человеком. Я рад видеть ее счастливой. Вчера мы получили твое поздравительное письмо. Мы всегда рады получить от тебя весточку. Надеюсь, этот семестр будет у тебя не слишком тяжелым и не слишком загруженным. Надеюсь, на экзаменах у тебя все будет о’кей. Ха!

Работа у меня идет нормально. Погода стоит холодная. Хорошо каждую неделю проводить пару дней дома. Но я рад, что достаточно крепок для того, чтобы работать и зарабатывать себе на жизнь. Похоже, в будущем году работы будет еще больше. Фриде тоже нравится ее работа. Социальное страхование поднялось до семи процентов, так что теперь я получаю больше. Мне платят по сто четыре доллара в месяц. Это очень помогает. Я доволен, что в свое время подписался на социальное страхование. Это было давным-давно. Я теперь старею. Перестал смотреть по телевизору «Лэсси» и ложусь пораньше в постель. Вставать приходится рано. Новостей никаких нет. Так что до свидания.

Твой папа

Уиллард

Сивилла почувствовала не досаду, а скорее снисходительное понимание занятости отца собой и Фридой и неприятное осознание того, что его описание пенсии по социальному страхованию как дара судьбы, спасающего его от нищеты, является способом напомнить ей о том, что он не Рокфеллер. Отец был владельцем собственного дома, владельцем еще трех объектов недвижимости, имел солидный банковский счет и неплохой доход, подкрепляемый зарплатой Фриды, — и при этом хотел заставить Сивиллу поверить в то, что гроши, которые он получает по социальному страхованию, имеют существенное значение.

Она кисло усмехнулась и новой для него подписи «Уиллард». Всегда державшийся отстраненно, отчужденно, отец вдруг прибег к этакой неформальности, к своеобразному приятельскому жесту дружбы и близости.

На этот раз Сивилла сумела остаться собой. То, что она смогла это сделать после неполных трех с половиной лет психоанализа, говорило о ее растущей зрелости, о ее способности адекватно воспринимать ситуацию, которая в прошлом приводила к диссоциации.

Вслед за своим носом, похожим на большой клюв хищной совы, Фрида Дорсетт влетела в мастерскую мужа, расположенную в подвале их большого комфортабельного дома в пригороде Детройта. Жена без слов протянула мужу письмо и ушла, слегка постукивая каблуками-шпильками.

Десятью минутами позже каблуки вновь застучали в мастерской, и, перекрывая шум сверлильного станка, Фрида прочирикала стаккато:

— Это письмо. Оно от нее? — Узкие губы Фриды чуть-чуть скривились, а торс почти незаметно задрожал. — Вижу, что оно расстроило тебя.

Уиллард пожал плечами:

— Мы поговорим об этом завтра.

— Что она там пишет? — Это чириканье прозвучало еще громче.

Фрида Дорсетт не любила женщин и не делала исключения для дочери мужа, тем более что Сивилла представляла собой угрозу. За этот год брака с Уиллардом Фрида, которой было пятьдесят семь лет, впервые в жизни испытала настоящее счастье и теперь не собиралась подвергать его испытаниям — реальным или воображаемым — со стороны его дочери.

Не в меру усердные родители Фриды выдали ее замуж в четырнадцать лет за мужчину, которому был тридцать один год. Уже в шестнадцать она родила сына. Карл Обермайер, ее первый муж, был движущей и ведущей силой церкви Уилларда, но струн ее души он не затронул, и она была разочарована и браком, и рождением ребенка. После того как Карл умер от сердечного приступа в возрасте тридцати восьми лет, Фрида имела ряд связей с мужчинами, стала бухгалтером и научилась содержать себя и сына. Она всегда подчеркивала, что ее интеллект превышает ее образовательный уровень, и после смерти мужа стала читать и учиться, постоянно занимаясь самообразованием.

Сделавшая себя, она сумела также «сделать» Уилларда — некоторые говорили, что из-за денег, некоторые считали, что по любви. Познакомились они в Сан-Франциско в 1949 году, но не вступали в брак до 1956 года. Когда он переехал в Детройт, Фрида тоже приехала туда, сняла квартиру рядом с ним, готовила ему еду, заботилась о его белье и ухаживала за ним, когда он плохо чувствовал себя. Уиллард, который из Сан-Франциско сообщал Сивилле, что не собирается жениться и не женится на Фриде, хотя та и является хорошим другом, написал Сивилле в Нью-Йорк о том, что его намерения изменились. «Думаю, — пояснил он, — мне необходимо жениться на Фриде, потому что она постоянно находится у меня в квартире и со стороны это плохо выглядит».

Продолжая стоять на своем, Фрида с напускной застенчивостью посоветовала:

— Уиллард, Сивилла — больная девушка. А ты все еще бодрый и здоровый мужчина. В первую очередь ты должен подумать о себе. — Фрида взяла Уилларда за руку и слегка сжала ее. — Обещай мне, что ты не позволишь ей помешать нашему счастью.

— Нашему счастью… — медленно и задумчиво повторил Уиллард. Встав с кресла, он прошелся по комнате. — Но я люблю свою дочь и всегда старался быть для нее хорошим отцом.

— Временами мне кажется, что ты слишком старался, — решительно ответила Фрида, — а вот она недостаточно старалась быть хорошей дочерью.

— Она гениальна, Фрида, она яркая, одаренная девушка, — убежденно ответил он, — независимо от всего остального, что с ней происходит.

— Тогда почему она не найдет себе работу, как все люди? Или почему она не выйдет замуж? Если бы она позволила мне подружиться с ней, я бы нашла ей мужчину. Почему она не носит высокие каблуки? Почему предпочитает мужские часы? Ей бы научиться пользоваться губной помадой, укоротить платья и сделать укладку.

— Этот доктор, этот доктор… — пробормотал Уиллард. — Но теперь уже наверняка недолго. Я надеюсь, что Сивилла скоро поправится и найдет свою дорогу в жизни.

— Так что она пишет? — настойчиво прощебетала Фрида.

Наступила неловкая пауза.

— Возможно, мне придется отправиться в Нью-Йорк. Еще поглядим, — медленно ответил Уиллард, чье сопротивление просьбе слабело. — Знаешь, если я сейчас не лягу спать, то с утра не смогу встать.

Уиллард Дорсетт, ста семидесяти восьми сантиметров ростом, выглядел импозантно — прямой, с четко прорисованными чертами привлекательного лица. Волосы у него были белыми как снег, и, похоже, возраст не лишил его ни единой пряди шевелюры. Цвет уверенного лица свидетельствовал о здоровом образе жизни в молодости, ровные зубы были в идеальном состоянии. Не съевший в жизни ни куска мяса, не выпивший ни глотка алкоголя, он сохранил фигуру и весил сейчас вряд ли больше, чем в те дни, когда ушел из колледжа. Голос у него был низкий и негромкий, а его нежелание спорить с кем-то, даже если его втягивали в спор, отражало убежденность в том, что грешно демонстрировать свои чувства. Выразительность его длинных тонких пальцев диссонировала с общей отрешенностью. Вздернутый нос был носом Сивиллы — фирменным знаком семейства Дорсетт.

Эти пальцы были внешним признаком чувствительной художественной натуры, находившей свое выражение в том, что он строил лучше, чем конкуренты, и проявлял разнообразные эстетические интересы. В колледже Уиллард изучал пение и искусство красноречия. В Уиллоу-Корнерсе он пел тенором в церковном хоре и в городском клубе, а также организовал превосходный мужской квартет. Он играл на гитаре в испанском стиле и проявлял столь живой интерес к классической музыке, что, несмотря на отрицательное отношение его отца к мирским «новомодным выдумкам», приобрел один из первых эдисоновских фонографов. Кроме того, он интересовался экономикой, обладал настоящим чувством ответственности перед обществом и становился очень уважаемым человеком во всех городах, где жил. Люди, с которыми он работал, буквально поклонялись ему.

Стремящийся к совершенству в работе, Уиллард делал это не только ради результата работы как таковой, но и потому, что, согласно его убеждениям, люди, стремящиеся к совершенству в своей специальности, прославляют этим совершенством Бога. Видевшие его работу относились к нему с почтением, и часто на улице он слышал благоговейное: «Это Уиллард Дорсетт», что льстило ему, хотя и немного смешило. «Ха! — думал он. — Я, Дорсетт, живу своим умом и с этим умом мог бы сделать больше, если бы более пятидесяти лет своей жизни не провел в Уиллоу-Корнерсе». Живя собственным умом, он очень радовался, знакомясь с хорошо образованными, одаренными, много повидавшими людьми.

Навязчивое стремление к совершенству в работе делало Уилларда человеком, придающим большое значение деталям, и эта его черта часто мешала ему в общении. «Нельзя говорить „большая половина“, — поучал он Сивиллу. — Если это половина, значит это половина. Как половина чего-то может быть больше другой половины?» Та же навязчивая черта характера делала его рабом привычки. В течение двадцати лет подряд его ланч состоял из двух сэндвичей с яичницей и куска яблочного пирога.

Обладая интеллектом выше среднего, Уиллард в то же время был выше среднего наивен и ограничен. Он был человеком с развитым интеллектом и с примитивным мировоззрением. Человеком, до глубины души возмутившимся тем, что Джой, племянник Хэтти, осмелился закурить в доме Дорсеттов. Человеком, который до такой степени почитал расхожую мудрость, что написал в альбоме дочери: «Правдивость, честность, доброта, чистота и умеренность — вот величайшие достоинства лучших людей». Сознание его на самом деле представляло собой курьезную смесь гуманистических наклонностей и пуританской косности. Пуританизм его был сплавом Уиллоу-Корнерса, его церкви, викторианского века и его излишне острой реакции на «ревущие двадцатые» годы, которые он посчитал симптомом заката цивилизации и признаком грядущего конца света.

Исключительно религиозный человек, он жестко придерживался доктрин своей фундаменталистской веры и столь трепетно относился к Священному Писанию, что, в отличие от более искушенных собратьев по вере — к примеру, от пастора Уэбера, его наставника в Омахе, — воспринимал проповеди о конце света буквально и посвятил всю свою жизнь подготовке к этому грядущему концу. Сама их церковь и погруженные в невежество члены прихода Уиллоу-Корнерс, к которому он принадлежал, настолько стали не удовлетворять его, что, продолжая блюсти доктрину, он оставил свою церковь на четырнадцать лет.

Возможно, этот уход от церкви был одновременно и уходом от собственного отца — грубого здоровяка с крупными чертами лица и козлиной бородкой, который, профессионально занимаясь в молодости борьбой, обрел в вере удобный выход для своей агрессии и враждебности. Обри Дорсетт, отец Уилларда, был сыном Арнольда и Терезы, которые прибыли в Уиллоу-Корнерс поселенцами и у которых кроме Обри родились Томас, Эммануил, Фредерик и Тереза II.

Прилежный прихожанин, Обри нашел в напыщенных проповедях, неконтролируемых воплях и экстатических выкриках «Аллилуйя!» заменитель брани, которую, как благочестивый человек, он позволить себе не мог. Эти выкрики цитат из первого ряда прихожан находили свое продолжение перед почтовым отделением в Уиллоу-Корнерсе, где Обри разоблачал «власть Рима» (папы римского), проклиная ненавистных католиков перед собравшейся толпой. Обри Дорсетт предсказывал развал страны в случае, если к власти в ней придет кто-то из католиков. Враждебно настроенный по отношению не только к ненавистным «римлянам», но и к своим братьям по вере да и, собственно говоря, ко всем остальным, включая членов собственной семьи, Обри умел найти ахиллесову пяту у любого из окружающих, часто разоблачая ее публично — с той же вербальной страстью, с какой демонстрировал физическую силу в дни молодости. Затем, углядев и вскрыв слабое место, он приступал к спасению души своей жертвы.

Особой его мишенью была Мэри, на которой он женился с отчаяния и которую впоследствии вечно сравнивал с Вэл, любовью его жизни, отвергнувшей его. Будучи женатым, время от времени он передавал управление принадлежащей ему лесопилкой кому-нибудь из подчиненных и тихонько ускользал к своей Вэл в Нью-Йорк. Возвращаясь оттуда, он не скрывал своих измен от Мэри.

Как отец, Обри требовал безусловного послушания и желал, чтобы его трое детей — Тереза III, самая старшая, Уиллард, средний, и Роджер, на восемнадцать месяцев моложе Уилларда, — постоянно улыбались, как это подобает добрым христианам, но никогда не смеялись, что грешно. Хотя все трое детей были музыкально одаренными, Обри никогда не просил их сыграть или спеть. Он боялся, что если они будут делать это, то впадут в грех гордыни. Он не хотел, чтобы его дети стали зазнайками.

Стыдясь воинственности своего отца, Уиллард нашел выход в пассивности. Смущенный громогласными «Аллилуйя!» отца, его агрессивностью и резкостью, Уиллард спрятался в панцирь молчания. Не способный видеть себя в образе отца, который его возмущал и которого он стыдился, с которым конфликтовала его чувствительная художественная натура, Уиллард идентифицировал себя со своей мягкой, артистичной, но пассивной матерью. И эта идентификация с матерью сформировала парадоксальную природу неприметного Уилларда Дорсетта.

Бесспорно мужественный, сексуально активный (несмотря на свою искреннюю пуританскую суровость), привлекательный для женщин и настойчиво преследуемый ими в течение девяти лет вдовства, мужчина, который действовал и мыслил как таран, Уиллард в то же время имел и явно женственные черты. В юности он часто помогал матери по хозяйству. Он делал фруктовые и овощные консервы и позже обучил этому Хэтти. Он умел шить и в колледже зарабатывал себе на жизнь портняжным искусством, а позже сшил для Сивиллы все детское приданое. У него был превосходный вкус в вопросах интерьера, и, уважая этот вкус, Хэтти доверила ему обустройство их первого дома.

Идентификация Уилларда с матерью, кроме всего прочего, не только сформировала его личность, но и повлияла на выбор подруги жизни. Подобно Обри Дорсетту, Хэтти Андерсон-Дорсетт была излишне агрессивна, постоянно желала быть на виду и проявляла жестокость. Уиллард женился на собственном отце женского рода.

Строго говоря, и Уиллард, и его брат Роджер, похоже, женились на собственном отце. Оба брата умудрились найти себе энергичных и чудаковатых женщин, которых звали Генриеттами. Роджер, как и Уиллард, выбрал женщину другого вероисповедания. Жена Роджера была медсестрой-католичкой, на которой он женился, видимо, в знак протеста против истерически настроенных по отношению к католикам людей его веры, в первую очередь против своего отца. Жена Роджера Хэтти курила в те времена, когда на это не решалась никакая другая женщина в Уиллоу-Корнерсе, и, к возмущению своих родственников-фундаменталистов, пользовалась румянами и помадой. Но истинная ее эксцентричность заключалась в том, чем она занималась, что называется, при свете луны, в свое свободное время. Эта Хэтти Дорсетт содержала в подвале своего кирпичного дома в Рочестере, штат Миннесота, игорный притон и дом свиданий, обслуживаемый монахинями. Она даже снабдила монахинь сменной одеждой для того, чтобы облегчить для них переход в мир светский. Роджер держался в стороне от предприятий жены, хотя поговаривали, что и он сделал некоторый вклад в их процветание.

У этой Хэтти было двое сыновей, но ей не нравились мальчики, и она хотела забрать Сивиллу у ее матери. Мотивация этого стремления, которая так до конца и не была выяснена, могла заключаться в простом факте, что она всегда хотела иметь дочь, но, возможно, была усилена и предположениями о затруднительном положении Сивиллы. Работая медсестрой в области психиатрии, эта Хэтти, несомненно, могла понимать, что ее невестка — неподходящий человек для воспитания ребенка.

Сестра Уилларда, Тереза III, не стала выходить замуж за копию своего отца; реакция на него и на все окружение выразилась в том, что она стала невротичной и эксцентричной одиночкой. В юности Тереза неудачно влюбилась; позднее она обвиняла в своей неудаче братьев. В возрасте сорока лет она вышла замуж за богатого старика и переехала к нему на ферму в другой штат. После этого она приезжала в Уиллоу-Корнерс всего два раза: первый раз — когда у ее матери случился удар, и второй раз — когда ее мать умерла. У себя на ферме она скандализировала соседей тем, что носила мужскую одежду, и не давала ни цента церкви, охотившейся за ее деньгами. Деньги эти, которые ни Тереза, ни ее муж не доверяли банкам, были запрятаны в многочисленных уголках и тайничках просторной фермы. Во время финансового краха 1929 года эти миниатюрные домашние банки не лопнули.

Когда Уиллард и Роджер потеряли свои участки строевого леса, в которые Тереза тоже вложила капитал, она потребовала свои деньги обратно. Поскольку старые раны, вызванные ее неудавшимся в юности романом, не заживали, братьям пришлось заложить свои дома для того, чтобы Тереза смогла получить свою долю. Выкупив закладную на дом Уилларда, Тереза решила, что его должны занять ее родители. Без каких-либо угрызений совести она велела Уилларду и его семье выехать.

Купавшаяся в богатстве, Тереза после смерти мужа вела себя как нищенка. Сдав внаем все помещения на ферме, за исключением одной комнаты, она укрылась в этом помещении, которое зимой отапливалось лишь небольшой керосинкой. В последние годы жизни Тереза примирилась с Уиллардом. После смерти Хэтти Уиллард и Сивилла нанесли визит Терезе. Сивилла, которая видела тетю Терезу до этого только два раза, поняла, почему люди путают их с Терезой и почему отец иногда по ошибке называет ее этим именем.

О своей матери Уиллард рассказывал более спокойным и тихим, чем обычно, голосом, чуть ли не благоговейно. Говоря об отце и о брате отца, Томе, он возвышал голос, почти вещал, и вновь становился тише, когда дело касалось Роджера и Терезы. Уиллард всегда испытывал смешанные чувства к сестре и брату — Роджер умер в возрасте пятидесяти шести лет, и Уилларду было тяжело как вспоминать о них, так и пытаться их забыть.

Будучи более сильной личностью, чем Роджер и Тереза, Уиллард сумел создать вокруг себя защитную оболочку против домашних помех, но в некоторых отношениях его нельзя было назвать мягким. Молчаливый, но упрямый, он зачастую умел настоять на своем. Столкнувшись с тем, что у его жены и дочери возникли эмоциональные проблемы, Уиллард отрицал влияние собственной наследственности на болезнь дочери. Его отец был грубым хамом, а Тереза — эксцентричной, но особых эмоциональных расстройств, как убедил себя Уиллард, у них не было. Наблюдая за потомством четверых братьев своего отца, он должен был признать, что их клану присущи некоторые странности, но тут же приписал эти странности семействам, с которыми породнились его дядюшки.

Например, его дядя Томас, землевладелец и богач, был женат пять раз, причем трех жен он похоронил, а одна сбежала от него. Во всем виноваты жены, а не дядя Том, думал Уиллард. Первая жена Тома сошла с ума, потеряла все волосы и ногти, стала белой, как алебастр, и умерла от общего паралича. Бернард, сын от этого брака, в детстве был своенравен; став взрослым, был очень ленив, но, несмотря на это, стал изобретателем. Первая фраза, с которой его сын, Бернард-младший, обратился к матери, была: «Я убью тебя».

Поговаривали, что именно его поведение и убило ее. Позже Бернарда-младшего госпитализировали с диагнозом «шизофрения».

Фрэнсис Дорсетт, жена второго дяди Уилларда, Фредерика, и Кэрол, дочь от этого брака, страдали маниакально-депрессивным психозом и были подвержены приступам буйства и депрессии. Но поскольку заболевание это, как известно, передается по наследству, Уиллард с чистой совестью мог утверждать, что Кэрол унаследовала этот ген от матери, а не от Дорсеттов. Поскольку Фрэнсис и Кэрол без конца госпитализировались и выписывались и нередко посещали семейство Уилларда, пребывая на свободе, Уиллард часто спрашивал Сивиллу, не боится ли она стать такой, как тетя Фрэнсис и кузина Кэрол. Затем, как будто вред еще не был нанесен, он напоминал ей: «Не стоит беспокоиться. Они не из Дорсеттов».

Вся эта семейная история была, конечно, известна Сивилле. Что еще важнее, она понимала нужды и страхи своего отца. Поэтому, ожидая в Нью-Йорке письма из Детройта, она боялась двух вещей: того, что он не приедет, и того, что он приедет. Ночь за ночью, вновь и вновь в течение всего периода напряженного ожидания, Сивилла видела сон:

Она ходит по какому-то огромному дому в поисках отца, или в том же самом доме он ищет ее, или они ищут друг друга. Она проходит комнату за комнатой в бесполезных поисках, зная, что ее отец где-то здесь, но одновременно понимая, что она не сможет найти его.

— Вы должны в этом сне сказать отцу, что вы его ищете, — посоветовала доктор Уилбур во время сеанса анализа. — Сон этот символизирует сексуальное влечение к нему, поскольку он соблазняет вас и в то же время отказывается удовлетворить желание.

Сивилла признала, что испытывала сексуальные чувства к отцу, когда он беседовал с ней о сексе. «Есть в сексе некоторые вещи, на которые у меня пока нет ответа, — говорил он, к примеру, в период свиданий с Фридой. — Вы, молодые люди, знаете о сексе гораздо больше, чем знали мы в свое время».

Доктору было ясно, что Уиллард сексуально стимулировал Сивиллу не только когда она стала взрослой, но и когда она была ребенком — и постоянной демонстрацией первичной сцены, и своим отказом в физических контактах с ней после того, как она стала, по его словам, «слишком большой».

В другом сне:

Мужчины преследуют ее с сексуальными намерениями. Ее отца здесь нет, и он не может спасти ее. Преследование продолжается, а спасения нет.

Долгое время пребывая в ожидании, что отец вступится за нее, придет ей на помощь, Сивилла и теперь ждала этого. И по мере того, как шли дни, а ответ на письмо не приходил, она запутывалась в паутине амбивалентных чувств. Эти чувства были бы проще, если бы Уиллард являл собой типичный пример отвергающего отца. Однако у Сивиллы были с ним тесные взаимоотношения, в которых он, как правило, предавал ее из-за своей пассивности, но которые укреплялись благодаря эдипову комплексу и близости их вкусов.

Когда художественный критик из Сент-Пола, штат Миннесота, уверил Уилларда в том, что Сивилла действительно талантливый живописец, он был горд за нее. Он даже сам стал изготовлять рамы для ее картин и вешать их на стену. Когда отец и дочь вместе разглядывали какую-нибудь картину, казалось, будто ее разглядывают два глаза одного человека. Между ними существовали взаимные узы привязанности, ставшие еще крепче в результате двух событий, случившихся в раннем детстве.

Во-первых, когда Сивилле было всего шесть недель, она заболела воспалением среднего уха. Никто не мог сказать, что с ней происходит, но успокаивалась она только на руках у отца. По случайности всякий раз, взяв ее на руки, он садился рядом с кухонной плитой. Тепло, которое ассоциировалось с отцом, успокаивало ее, — так началось это влечение к отцу.

Во-вторых, из-за того, что Сивилла не могла идентифицировать себя с матерью, истязавшей ее и заставлявшей испытывать чувство стыда, она все более и более склонялась к тому, чтобы идентифицировать себя с отцом. Ей нужен был хоть кто-то, и она убедила себя в том, что отец — это та фигура, на которую она может положиться, тем более что она была похожа не на Андерсонов, а на Дорсеттов.

Таким образом, на сознательном уровне Сивилла всегда защищала образ своего отца, хотя временами этот образ не казался несокрушимой крепостью.

«В колледже, — писала Сивилла в дневнике в свой выпускной год, — у меня были соседи по комнате, друзья по классу, старшая медсестра и наставник. Мой наставник, доктор Термин, был толстым и веселым. У него были усы. Он был теплый. Он был как отец, которого у меня никогда не было. У него всегда находилось время поговорить со мной. Это было так непривычно».

А когда доктор Уилбур прямо спросила Сивиллу: «Любит ли вас ваш отец?» — Сивилла нашла подходящий ответ: «Полагаю, что любит».

Итак, ожидание ответа Уилларда Дорсетта затягивалось.

Часть 3

Распад

18. Сопоставление и перепроверка

В 4 часа дня 4 мая 1957 года Уиллард Дорсетт вошел в приемную доктора Уилбур — уверенный в себе, самодовольный, собранный, равнодушный и неприступный человек, не чувствовавший за собой никакой вины.

Десятью минутами позже его доспехи начали трещать и он почувствовал себя неуверенно. Сидя в небольшом зеленом кресле в кабинете для консультаций, он осторожно вытирал лоб свеженакрахмаленным платком, начиная осознавать, что вопросы, которые задает доктор Уилбур, вовсе не те, к которым он готовился. Он ожидал вопросов, касающихся Сивиллы — тридцатичетырехлетней женщины, одиноко живущей в Нью-Йорке и старающейся излечиться. Вместо этого доктор возвращала его в Уиллоу-Корнерс, к временам его брака с Хэтти. Этот год, проведенный с Фридой, был хорошим годом: удалось покрыть дымкой забвения не только события в Уиллоу-Корнерсе, но и происходившее в Омахе и в Канзас-Сити. И вот теперь доктор безжалостно, сантиметр за сантиметром, развеивала эту завесу.

Тревога Уилларда усиливалась сознанием того, что он беседует с доктором Уилбур, с которой в последние месяцы они много переписывались по поводу финансового состояния Сивиллы. Он с трудом заставил себя приехать. Теперь, когда он оказался здесь, ему приходилось то и дело убеждаться в том, что это совсем не та женщина, которую он знал в Омахе.

Причины этой перемены были ему, конечно, непонятны. Тогда, в Омахе, она еще не была психоаналитиком, а психоанализ придает огромное значение факторам, которые в детстве определяют дальнейшее развитие человека. В Омахе доктор не знала, что у Сивиллы множественное расщепление личности, и не владела тем огромным количеством информации, которую дали ей Сивилла и другие «я», — информации, которая обвиняла Хэтти и обличала Уилларда как пособника, косвенно виновного в заболевании Сивиллы. Как раз в основном для того, чтобы подтвердить правду о Хэтти и о роли Уилларда в возникновении заболевания, доктор и настояла на этой встрече.

Была у нее и другая цель. Все более неудовлетворительный, уклончивый тон писем Уилларда, его небрежное отношение к финансовой и психологической поддержке Сивиллы возмущали психоаналитика его дочери. Какую бы роль ни играл он в прошлом, доктор Уилбур была твердо убеждена, что сейчас он выдает себя.

Будучи психоаналитиком, доктор Уилбур воздерживалась от суждений о прошлом, но, будучи другом Сивиллы, она решилась подтолкнуть Уилларда к тому, чтобы он взял на себя больше ответственности как отец. Таким образом, она рассматривала эту беседу и как средство подтверждения исходной вины родителей, и как противоборство с отцом, который в данное время отказывает в поддержке дочери. Доктор решила не затрудняться с выбором слов и не избегать в своих высказываниях обвиняющего тона, который при данных обстоятельствах был вполне естественным. Принимая во внимание личность Уилларда Дорсетта, было ясно, что единственным способом подтвердить предположения доктора является наступательная тактика.

— Мистер Дорсетт, — спросила доктор, — почему вы всегда перекладывали всю заботу о Сивилле и ее воспитании на свою жену?

Уиллард Дорсетт был не из тех людей, которые занимаются самоанализом или обращают внимание на настроение окружающих. В Уиллоу-Корнерсе он был занят делом от зари до зари. Он не вдавался в детали домашней жизни и считал, что от него нельзя и требовать этого. Что же мог он ответить на вопрос доктора, касающийся этих деталей — таких далеких, таких забытых?

Почему он всегда передоверял Хэтти все заботы по уходу за Сивиллой и по ее воспитанию? Уиллард только пожал плечами в ответ. Вопрос явно показался ему не относящимся к делу. Это все равно что спрашивать мясника, почему он продает мясо, или фермера — почему он сажает кукурузу. Всякая мать обязана воспитывать своих детей.

Замечал ли он странности в поведении Хэтти? Уиллард дернулся в кресле и насторожился. Когда он наконец заговорил, то сказал следующее:

— Первая миссис Дорсетт была чудесной женщиной, умной и талантливой.

Он замолчал.

— И? — спросила доктор.

Уиллард разволновался:

— Ну, у нас была куча неприятностей. Финансовых и прочих. Это тяжело отразилось на Хэтти. Временами она была сложным человеком.

— Просто сложным? — спросила доктор.

— Вообще-то, она была нервной.

— Просто нервной?

Он потер лоб, сменил позу:

— У нее иногда были плохие периоды.

— Правда ли, что она была в плохом состоянии на ферме, когда Сивилле было шесть лет?

Уиллард отвел взгляд и нехотя признал:

— Да.

— Правда ли, что когда она вышла из депрессии, то съехала с холма на санках Сивиллы?

— Да, — произнес он, скривившись. — Сивилла, наверное, сказала вам, что это был высокий холм. Детское воображение, знаете ли. На самом деле холм был не особенно высоким. — Его попытки уклониться от признания истины были почти комичны.

— Но ваша жена съехала по этому холму — большому или маленькому — на детских санках и с хохотом? Как вы объяснили себе ее поведение в данном случае? — Доктор загоняла его в ловушку признания. — Допустимо ли было, мистер Дорсетт, полностью доверять воспитание вашего ребенка этой странной, нервозной женщине, у которой отмечались, по вашим словам, плохие периоды?

Избегая прямого ответа, он рассеянно пробормотал:

— Хэтти была странной.

— Она была не просто странной, мистер Дорсетт. Она была не просто нервной, если то, что мне рассказывали, правда.

Под воздействием потока воспоминаний комната начала кружиться. Каждое воспоминание, всплывающее из похороненного прошлого, вновь пробуждало тупую ноющую боль в руках Уилларда — последствия неврита, от которого он страдал после потери всего своего состояния.

— Знаете, — стал объяснять Уиллард, — Хэтти и Сивилла никогда не дружили. Я думал, что мать с дочкой должны быть близкими людьми, и их споры меня огорчали. Когда они начинали пикироваться друг с другом, я обычно говорил: «Хэтти, может, ты немножко отдохнешь или пощелкаешь орехи?» Я надеялся, что у Хэтти и Сивиллы со временем все наладится.

— Это происходило, когда Сивилла была уже подростком, — напомнила доктор отцу. — А вот в то время, когда она была еще совсем ребенком, не случались ли кое-какие вещи, которые нельзя было уладить щелканьем орешков?

— Вы, должно быть, знаете что-то, чего не знаю я, — ответил он уклончиво, сосредоточенно разглядывая свои ногти.

Доктор спросила, осознавал ли он, что в детстве Сивилла перенесла невероятное количество травм. Уиллард тут же с раздражением откликнулся:

— Конечно, с ней случались неприятности, как со всяким ребенком.

Запомнил ли он какой-нибудь из этих случаев?

— Нет, навряд ли.

Знал ли он, что у Сивиллы было вывихнуто плечо, повреждена гортань?

— Ну да, — ответил он, поджимая свои тонкие губы.

Как это происходило?

Уиллард не ответил, но пробежавшая по его лицу судорога выдала его внутреннее напряжение. Наконец он с волнением произнес:

— Я никогда не видел, чтобы Хэтти поднимала руку на Сивиллу.

А помнит ли он об ожогах на руках дочери, о синяках под глазами?

— Да, — медленно ответил Уиллард, — теперь, когда вы говорите об этом, я начинаю припоминать. — Он еще больше разволновался и добавил: — В конце концов, я не видел, как все это происходило. Наверняка все это случалось, когда меня не было дома.

Помнит ли он про бусину, попавшую в нос Сивиллы? Оправдываясь, он ответил:

— Сивилла сама засунула бусину в нос. Вы же знаете, как это бывает у детей. Вечно суют себе что-нибудь в нос или в ухо. Миссис Дорсетт пришлось отвести Сивиллу к доктору Куинонесу. Он достал бусину.

Тогда доктор резко спросила:

— То есть так вам это изложила жена?

Уиллард Дорсетт сжал руки, чтобы придать своим словам больше убедительности:

— Да, так мне сказала Хэтти. У меня не было причин ей не верить.

— А что говорила ваша жена по поводу гортани и плеча? Она не сказала, что Сивилла сама себе повредила гортань и вывихнула плечо? — напирала доктор Уилбур.

Уиллард понимал, что от него ждут ответа, но тянул время, обдумывая вопрос.

— Знаете, — наконец заговорил он, — я не могу припомнить в точности, что тогда сказала Хэтти. Но она всегда говорила, что Сивилла очень часто падает. Теперь, когда вы меня спросили, я вдруг понял, что никогда не задумывался над тем, как все это происходило. Неведение — вот в чем моя ошибка.

Зернохранилище над столярной мастерской? Он закрыл глаза, словно желая спрятаться от нахлынувшего ужаса, и вновь открыл их, набравшись смелости выслушать вопрос до конца. Да, этот случай он запомнил хорошо.

— Думали ли вы о том, каким образом Сивилла могла забраться туда да еще и отодвинуть лестницу?

Уиллард знал, что такое невозможно, но его спасала версия, подсказанная Хэтти. Он сказал доктору:

— Это сделал местный хулиган.

— В самом деле? — спросила доктор.

— Ну, — медленно ответил Уиллард, — парень сказал, что ничего об этом не знает.

— Кто же был виноват? — настаивала доктор.

Невозмутимость Уилларда Дорсетта рассыпалась в прах, и он обмяк в кресле. Его голос, и прежде негромкий и глуховатый, был едва слышен, когда он пробормотал:

— Не Хэтти?

Это был важный момент. Подобно моллюску, Уиллард Дорсетт всегда прятался в свою раковину, погружаясь в собственное море личных забот. Он решительно следовал этим удобным ему путем, отказываясь глядеть по сторонам. Теперь этот моллюск, выхваченный из родного моря, вертелся в кипятке и раковина его лопалась. Все эти долгие годы пассивного неведения, нежелания что-то знать в один момент обернулись неожиданным прозрением, и Уиллард Дорсетт инстинктивно, под воздействием нахлынувших воспоминаний понял, что именно Хэтти сунула Сивиллу в зернохранилище; именно Хэтти была виновницей того, что у дочери была повреждена гортань, вывихнуто плечо, появлялись ожоги, застряла в носу бусина.

— Не Хэтти? — с той же пугающей невыразительностью повторил Уиллард, на этот раз уже для того, чтобы убедить самого себя. — О Господь милосердный, не Хэтти! — Его голова опустилась. Он молился.

— Хэтти, — ответила доктор Уилбур. — Если Сивилла рассказывала мне правду.

Уиллард не знал, что еще сказать. Он уставился на зеленые шторы, потом перевел взгляд на доктора. Затем снова закрыл глаза, но сразу открыл их, когда доктор заговорила:

— Мистер Дорсетт, Сивилла рассказывает, что по утрам в те годы происходило много чего.

То, что представало перед ним сейчас, разрушило его мир, который он запоздало пытался обрести с Фридой, предав забвению воспоминания об Уиллоу-Корнерсе, Омахе и Канзас-Сити.

— Рано утром… — говорила доктор, перечисляя утренние ритуальные пытки, и Уиллард внутренне содрогался. Когда она упомянула крючок для застегивания башмаков, он вновь опустил голову. Это был момент озарения.

— Вот почему Сивилла так кричала тогда в субботу, — пробормотал он, — когда мы пытались застегнуть ей белые башмачки.

Затем, продолжая думать о страдальческих криках ребенка, которому вид этого крючка напоминал о страшной боли, Уиллард сказал, что услышанное им лежит за границами его понимания. Он добавил, что подолгу отсутствовал дома и не мог знать о том, что там происходит. Он неспособен представить себе, как могли происходить такие вещи.

Как вулкан извергает расплавленную лаву, так Уиллард все повторял и повторял:

— Я не знаю. Откуда я мог знать, если мне никто не рассказывал? Я верил Хэтти.

Потом он добавил, то ли оправдываясь, то ли исповедуясь:

— Хэтти меня так ошеломляла, что я и не думал…

— Послушайте, мистер Дорсетт, — перебила его доктор, — вы можете мне сказать, действительно ли все то, о чем рассказала мне Сивилла, имело место? Есть шрамы и внутренние повреждения, которые заставляют верить ей.

«Какой ужасный момент я переживаю!» — подумал Уиллард, доставая платок из жилетного кармана своего серого фланелевого костюма и вытирая обильный пот, выступивший на лбу. Сохранившиеся в его воспоминаниях зернохранилище и крючок для обуви были неоспоримыми свидетельствами. Он снова слышал пронзительный вопль дочери, увидевшей безобидный крючок. Шрамы и травмы тоже были доказательством. Уиллард аккуратно сложил платок и сунул его обратно в карман. Затем он прямо взглянул на доктора, впервые по-настоящему поняв все, что происходило.

— Доктор, — сказал он негромко, — я уверен, что воспоминания Сивиллы правдивы во всех отношениях. Я не знал о происходящем, но теперь, оглядываясь назад, я припоминаю большинство этих физических травм. Были такие случаи, после которых Сивилле приходилось лежать в постели и ее бабушка — моя мать — ухаживала за ней. С бабушкой Сивилла чувствовала себя прекрасно. — Он ненадолго умолк, осознавая сказанное, затем вновь заговорил: — Я не ведал о происходящем, но, зная Хэтти, я понимаю, что она была вполне способна на такое. — И добавил с бесстрастной объективностью: — Я уверен не только в том, что это было возможно, но и в том, что это происходило.

Это был поворотный момент, вроде того, который в классической греческой драматургии называется peripeteia, — момент, когда действие драмы принимает новый, неожиданный, катастрофический поворот, когда все оборачивается иначе. Будучи свидетелем, подтверждающим истинность показаний Сивиллы об этих издевательствах, которые доктор Уилбур уже с полным основанием считала исходной причиной расщепления личности, Уиллард Дорсетт считал себя и обвиняемым. Его заявление о том, что Хэтти была вполне способна на все инкриминируемые ей злодеяния, равнялось признанию того, что, не защищая собственную дочь от гибельно опасной матери, он становился сообщником этих страшных деяний. Именно это и подозревала доктор Уилбур.

Неоспоримым становился и тот факт, что жестокое поведение этого не страдающего неврозами отца (доктор была убеждена в том, что он не является невротиком), заключавшееся в нежелании вмешиваться, в постоянном уходе от домашних проблем, увеличивало жестокую тиранию со стороны матери, которая заставила Сивиллу искать психоневротическое убежище от невыносимой реальности ее детства. Мать, безусловно, была главной причиной того, что у Сивиллы возникло множественное расщепление, но отец, виновный не в действии, а в бездействии, являлся важным дополнительным фактором. Да, это мать выстроила ловушку для Сивиллы, но именно отец — хотя сама Сивилла отказывалась до конца признать это — заставил ее почувствовать, что из ловушки нет выхода.

Доктор сказала лишь:

— Мистер Дорсетт, вы только что признались мне, что считаете мать Сивиллы вполне способной творить жестокости, о которых мы говорили. В таком случае, возвращаясь к первому вопросу, позвольте поинтересоваться, почему вы допустили, чтобы она воспитывала вашу дочь?

Уиллард не знал, отвечать ли на этот вопрос или воздержаться от самообвинений, из которых, несомненно, состоял бы его ответ.

— Знаете, — ответил он, тщательно взвешивая каждое слово, — это ведь дело матери — воспитывать ребенка. — Раковина вновь захлопнулась.

— Даже если эта мать — явная шизофреничка, мистер Дорсетт? Даже если эта мать-шизофреничка по меньшей мере в трех случаях была близка к тому, чтобы убить своего ребенка?

Он ответил в замешательстве:

— Я делал все, что мог.

Затем он рассказал доктору Уилбур о том, как возил Хэтти к психиатру в клинику Майо в Рочестере. Врач диагностировал у Хэтти шизофрению и сказал, что, хотя нет необходимости ее госпитализировать, все же следует проводить лечение на дому.

— Хэтти была у этого врача только однажды, — заметил Уиллард. — Она отказалась идти туда еще раз, потому что, по ее словам, этот врач только таращился на нее.

Услышанное и обрадовало и озаботило доктора Уилбур. Диагноз психиатра подтверждал ее собственное предположение. В этом свете сведения о жестокостях обретали дополнительную достоверность, поскольку вписывались в стереотип шизофренического поведения. Вкупе с высказываниями Уилларда Дорсетта это означало, что подтверждение, которого так искала доктор, получено. Больше не нужно было размышлять о том, что, хотя различные «я» Сивиллы рассказывали о жестокости Хэтти одинаково, сами по себе эти рассказы еще не являлись доказательствами. Вновь и вновь доктор отвергала их на основании того, что все эти «я» принадлежали подсознанию Сивиллы и что, хотя сознание часто может не знать о происходящем в подсознании, подсознание воспринимает все происходящее в сознании. Таким образом, все, что поведали другие личности, могло быть просто эхом Сивиллы, эхом ее фантазий на тему пыток, ее представлений о воображаемых жестокостях или даже деформаций памяти. Шрамы и травмы были, конечно, объективными данными, но существовала некоторая, пусть даже минимальная, возможность того, что она нанесла их себе сама. Но теперь нужда в дальнейшем расследовании отпадала. В достоверности рассказанного не было сомнений.

Посещение Хэтти Дорсетт психиатра в клинике Майо, похоже, подтверждало, что Уиллард Дорсетт сознательно отдал свою дочь в руки диагностированной шизофренички. В свое оправдание Уиллард Дорсетт сказал только:

— Она была ее матерью. Я и представить себе не мог, чтобы мать могла навредить ребенку.

Это было отзвуком долголетнего стереотипа, или, что еще ужаснее, это напоминало то, как немцы, наблюдавшие массовые убийства евреев в концентрационных лагерях, утверждали потом, что они и понятия об этом не имели.

Подобная аналогия была тем более уместна, что сама Сивилла идентифицировала себя с евреями в нацистских концентрационных лагерях. Она видела свою мать как Гитлера, как палача, а себя — как еврея, подвергаемого пыткам. Часто Сивилле снилось, что она — узник концлагеря и что ее охранник — женщина с седыми волосами, порожденный сном образ ее матери. Эти мысли и сны приобретали убедительность благодаря тому, что Сивилла принадлежала к религиозной группе, считавшей себя меньшинством, и самозваные диктаторы этой группы, выступая с церковной кафедры, цитировали слова пророков, содержащиеся в Книгах Даниила и Откровения, — о злом человеке, который поднимется и завоюет этот мир. И действительно, когда Сивилла возобновила свое существование после двух лет правления Пегги Лу, выяснилось, что злой человек лишил свободы миллионы людей точно так же, как ее мать лишила свободы ее одну.

Неприязнь, которую доктор Уилбур питала к Уилларду Дорсетту из-за нарушения его финансовых обязательств перед Сивиллой, превратилась в откровенный гнев. По убеждению доктора Уилбур, Уиллард Дорсетт ничего не знал только потому, что не желал знать. Сначала она считала, что он похож на тех отцов, с которыми ей приходилось сталкиваться в других случаях: отстраненный, пассивный, предпочитающий не замечать фактов, которые могут расстроить его, слишком мягкий для того, чтобы справиться с женщиной, на которой женат, достигающий цели в своем бизнесе, но бесполезный в собственном доме. Это было распространенной бедой многих американских мужчин — синдром излишне властной матери и пассивного отца, зачастую лежащий в основе семейных конфликтов.

Однако теперь доктор считала, что, хотя все вышеперечисленное относилось и к Уилларду Дорсетту, решающим фактором было то, что он не предпринял никаких действий в отношении опаснейшей из всех матерей, о которых когда-нибудь доводилось слышать доктору.

Из того, что в ходе анализа стало известно о поведении Уилларда, доктор знала, что он не оказывал Сивилле достаточного внимания, не проявлял к ней участия. Именно об этом недостатке участия доктор безжалостно напоминала вновь и вновь.

Замечая, что Сивилла эмоционально обеспокоена, Уиллард — так ему сказала доктор — реагировал таким образом, будто ему не хотелось об этом знать. Он никогда не расспрашивал о том, что ее волнует, когда они были наедине и Сивилла свободно могла довериться ему. Зато он расспрашивал ее в присутствии Хэтти или в такие минуты, когда времени для разговора явно не хватало. Он задавал вопросы Сивилле в те нечастые моменты, когда они оставались вдвоем, пока она заполняла для него бухгалтерские книги, или в хозяйственном магазине в кратких перерывах между обслуживанием покупателей.

Вместо того чтобы добраться до сути проблем, угнетающих его дочь, он взваливал на нее собственные заботы. Его беспокоил грядущий конец света — опасность столь реальная для него, что он бросил колледж, решив посвятить оставшееся ему время (он никогда не уточнял, сколько именно этого времени осталось) не жизни в кампусе, а «реальному миру». И когда Сивилла проявляла симптомы депрессии, он уклонялся от реальной проблемы, спрашивая: «Ты беспокоишься из-за конца света?» Он боялся, что Сивилла станет такой, как его родственники, не выходившие из психиатрических лечебниц, поэтому, когда Сивилла демонстрировала тревожность, он проецировал на нее свои собственные тревоги, расспрашивая, не боится ли она стать такой же, как они.

Он прибегал к временным мерам и доморощенным панацеям — к примеру, использовал для лечения эмоционального расстройства гитару, в то время как доктор Куинонес рекомендовал обратиться к психиатру. Когда Сивилла жаловалась на то, что у нее возникает чувство нереальности происходящего, он, гримасничая, высмеивал ее или говорил: «Доктор Куинонес сделает тебе пару укольчиков, и все будет в порядке». Кроме того, Уиллард Дорсетт часто не придавал значения тревогам Сивиллы, считая их воображаемыми. Короче говоря, используя целый набор стратегий отрицания, отец просмотрел, не обратил внимания, отказался признать главную проблему, которая по-настоящему тревожила его дочь.

По-настоящему тревожила? Доктор спросила отца: казалось ли ему когда-нибудь поведение Сивиллы странным?

Да, Уиллард мог припомнить эпизоды, когда Сивилла была как будто не в себе, да и вообще порой трудно было сказать, как она выглядит «в себе», потому что Сивилла вела себя непостоянно. У нее очень часто менялось настроение, и она могла казаться разными людьми. Сивилла была не в себе в пятом классе, когда умерла ее бабушка (тогда Сивилла забыла таблицу умножения, которую до этого прекрасно знала), и в шестом классе (тогда Уилларда вызвали в школу, потому что Сивилла вышла из класса в раздевалку и там разговаривала каким-то не своим голосом). Были также периоды, припомнил отец, когда они с Сивиллой давали концерт в клубе и она вдруг забывала мелодию, которую до этого знала наизусть.

По словам Уилларда, Сивилла была не в себе и в Омахе, после того как ее отослали домой из колледжа: она прыгала по мебели, восклицая: «Прочь с дороги! Я могу вас зашибить!» Ее поведение, сказал он, было в это время настолько странным, что им пришлось запереть все двери и спрятать ключи. Не знал он также, что предпринимать, когда Сивилла время от времени исчезала из дома.

— Я не знаю, что я делал неправильно, — сказал он, — но наверняка такое было. Я старался быть хорошим отцом.

Перечисление того, что именно он делал неправильно, заняло бы у доктора Уилбур очень много времени. Вдобавок к тому, что уже было упомянуто, доктор утверждала, что он с недоверием относился ко всему окружающему и его сомнения вызывали у Сивиллы ложные страхи. Он принимал решения относительно нее, не посоветовавшись с ней, и многократно обманывал и предавал ее доверие. Примером предательства, совершенного в ее детские годы, мог служить случай, когда ей нужно было удалять миндалины. Не предупредив Сивиллу о том, что именно ей предстоит, отец заманил ее в дом доктора Куинонеса (где на верхнем этаже была операционная) под тем предлогом, что она проведет весь день, играя с детьми Куинонеса. Эта чистой воды ложь привела к тому, что Сивилла очень испугалась и начала отбиваться, когда к ее лицу поднесли маску с эфиром. Тогда отец стал держать ее за ноги. Она продолжала отбиваться в продолжение всей операции — и так же поступала впоследствии, когда в ее сознании возникала какая-либо ассоциация с этим предательством.

Этот отец, которого никоим образом нельзя было назвать отвергающим отцом и который действительно поддерживал определенные отношения с дочерью, часто заставлял Сивиллу ощущать себя отверженной — в особенности когда не позволил ей присутствовать на отпевании бабушки.

— Я сделал это лишь ради того, чтобы охранить Сивиллу от лишних переживаний, — объяснил Уиллард.

— Но, — возразила доктор, — самым тяжелым переживанием для Сивиллы было ощущение того, что вы отвергли ее, что не позволили ей выразить свое горе.

Муки и чувство отверженности Сивилла испытала также, когда ей было тринадцать лет и Уиллард, устав от жалоб Хэтти на то, что ей приходится жить под одной крышей с его отцом, заговорил о том, что снимет что-нибудь для Хэтти и Сивиллы и они пока поживут там, а Уиллард останется со своим отцом в их старом доме. Он объяснил ей тогда, что девочкам положено жить при матери.

Уиллард Дорсетт, по утверждению доктора, обескуражил дочь, не разрешив ей сдать экстерном переводные экзамены (несмотря на то что ее коэффициент умственного развития был 170 и ей нечего было делать в одном классе с менее развитыми детьми), опасаясь того, что она, как он выразился, «станет важничать».

Когда доктор Уилбур обвинила Уилларда в том, что он из религиозных соображений хотел разрушить дружбу Сивиллы с Денни Мартином, которая оказывала на девочку целительное воздействие и могла бы впоследствии перерасти в брачный союз, отец оскорбился.

— Я не хотел, чтобы Сивилла водилась с этим мальчишкой, ради ее же собственного блага, — сказал Уиллард. — Я всего лишь делал то, что считал правильным. Я не хотел, чтобы она вышла замуж за иноверца, и если бы она была постарше, то сама согласилась бы со мной. — Он добавил: — В общем-то позже она согласилась с этой философией: когда мужчина, с которым она знакомилась, придерживался иных религиозных убеждений, она немедленно разрывала с ним. Сивилла была благочестива.

Доктору пришлось подавить в себе желание разъяснить Уилларду Дорсетту, в чем он поступал «неправильно», поскольку такие объяснения совершенно оттолкнули бы его. В случае с Денни Мартином доктор хотела бы объяснить Уилларду, что он принес счастье дочери на алтарь своих ограниченных религиозных убеждений. Доктор хотела бы спросить: «Как вы полагаете, что пыталась сказать вам дочь, забираясь в вашу постель и протискиваясь между вами и вашей женой, когда вы проводили половое сношение? Почему вы были столь лицемерны, проповедуя благопристойность и в то же время считая вполне моральным и нормальным в течение девяти лет заниматься сексом в присутствии дочери? И почему, так сильно заботясь о том, что дочь в два с половиной года стала „слишком большой“, чтобы сидеть у вас на коленях, и „слишком большой“ для всех тех маленьких процедур, которые давали ей почувствовать, что у нее есть живой, полноценный отец, — почему позже вы соблазняли ее словесно?» Это словесное соблазнение выражалось в том, что, ухаживая за Фридой, Уиллард частенько делал Сивилле замечания вроде: «Вы, молодые люди, знаете о сексе настолько больше нас, что ты наверняка могла бы научить меня многому».

Но точно так же, как доктор Уилбур сдерживала в присутствии этого скромного пуританина желание закурить или выругаться, она удержалась и от вопросов, которые могли бы бросить вызов его пуританству.

— Я старался быть хорошим отцом, — повторял Уиллард Дорсетт, пожимая доктору руку по окончании их встречи, которая продлилась два часа. Его слова, однако, потеряли прежний оттенок уверенности, а невидимая броня дала многочисленные трещины. Из двери кабинета вышел явно потрясенный человек.

Испытывая необходимость в самозащите, стараясь овладеть собой и отгородиться от прошлого, протянувшего к нему свои щупальца, он по возвращении в Батлер-холл позвонил Фриде, с помощью которой мог сохранить связь с настоящим временем. В этом разговоре он, разумеется, не упомянул о неприятной встрече, хотя встреча эта дала некоторые конкретные результаты. Никогда более до конца его жизни не случалось так, чтобы первого числа каждого месяца Сивилла не получила бы от своего отца чек.

Вскоре после того, как Уиллард завершил свой разговор с Фридой, зазвонил местный телефон и ему сообщили:

— Ваша дочь с подругой ожидают вас.

— Да-да, я тоже их ждал, — ответил он. — Скажите им, что я сейчас спущусь.

В холле Сивилла, одетая в голубой габардиновый костюм и в красную блузку, ждала его в компании Тедди Ривз. Неожиданно она расправила плечи, начала насвистывать какой-то мотивчик и беспечной походкой отошла от Тедди. Подойдя к Уилларду, который шел навстречу ей, Сивилла сказала твердым и ясным голосом:

— Почему ты никогда не берешь меня на футбольный матч?

Момент был жутковатый, и Уиллард сразу вспомнил тот вечер, когда он услышал, как кто-то заколачивает гвозди в его столярной мастерской в Уиллоу-Корнерсе. Удивившись, кто бы это мог быть в такой час, он решил выяснить. В мастерской он увидел стройную фигурку в синем джинсовом комбинезоне, перехваченном поясом, и в красном шерстяном свитере. Уиллард не видел лица, поскольку человек стоял к нему спиной. Однако на его оклик человек обернулся. Сейчас, в холле Батлер-холла, Сивилла выглядела точно так же, как тогда.

— Папа, — повторила она, когда они поймали такси, чтобы ехать на концерт в Карнеги-холл, — почему ты никогда не берешь меня на футбол?

Тедди Ривз понимала, что Сивилла превратилась в кого-то другого, но не знала, в кого именно. А ошеломленный отец не знал, что, не взяв дочь на какой-то футбольный матч, он расстроил сына.

19. Мальчики

Четвертого мая 1957 года, в тот самый момент, когда Уиллард Дорсетт входил в кабинет доктора Уилбур, Сивилла Дорсетт вставляла ключ в замок квартиры на Морнингсайд-драйв. Когда дверь открылась, она в изумлении уставилась на главное помещение квартиры — комнату размером девять на пять метров. Между восьмью часами утра и данным моментом, то есть за восемь часов, комната совершенно преобразилась в результате появления того, что выглядело как какая-то большая стена.

Запах свежей краски, ударивший в ноздри Сивиллы, подтверждал не только недавнее происхождение стены, но и ее реальность. Красная краска, испачкавшая ее пальцы, когда она коснулась этой необъяснимой стены, стала еще одним подтверждением ее реальности. Но стена была не совсем такой, какой казалась на первый взгляд. Присмотревшись, Сивилла поняла, что эта стена — точнее, перегородка — достигает всего двух с половиной метров высоты.

Квартира эта, которая первоначально представляла собой столовую старого особняка, отличалась элегантностью и излишествами в виде двух кухонек, но никак не обеспечивала уединенности. Тедди Ривз спала в меньшей из двух кухонек; Сивилла спала в той части длинной комнаты, где стоял камин, который топили дровами. В домашнем обиходе Дорсетт — Ривз угол этот назывался «гостиной». Чтобы пробраться к себе, Тедди вынуждена была проходить мимо кровати Сивиллы. Это было очень неудобно, но Сивилла и Тедди никак не могли найти удовлетворительное решение проблемы.

Перегородка, разделившая комнату пополам и прикрывшая ту ее часть, где спала Сивилла, полностью защищала постель Сивиллы от чужих глаз. Теперь Тедди могла пройти прямо в свою «комнату». Но хотя Сивилла была очень довольна тем, что нашлось решение, представлявшееся как fait accompli[9], ее все же встревожило таинственное появление этой стены, защищающей ее уединение.

Тревога ее усиливалась и оттого, что событие произошло в течение одного из фрагментированных дней — с длительными периодами потерянного времени. Даже вынимая ключ из замка, закрывая дверь и проходя к перегородке, она ощущала сильное внутреннее движение — «вмешательство других», как она привыкла называть это явление. Этакий своеобразный беззвучный гвалт.

Однако перегородка была крепкой и сделанной хотя и на скорую руку, но умело, достойно двух поколений Дорсеттов-плотников, отца и деда, подумала она. Стоило бы показать ее отцу перед тем, как он вернется в Детройт.

Она услышала, как Тедди вставляет ключ в замок.

— Пахнет краской! — воскликнула Тедди и остановилась как вкопанная, уставившись на перегородку. — Чудесная перегородочка. Почему ты не сказала, что собираешься соорудить ее?

— Я ее не делала, — ответила Сивилла.

Но, произнося эти слова, она уже знала, что не может быть уверена в слове «я». Несомненно, гвозди, обнаруженные ее нервно блуждающими пальцами в кармане синих слаксов, которые она носила весь день, принадлежали плотнику, построившему перегородку. Плотнику из семейства Дорсеттов?

На следующий день кабинет доктора Уилбур, который вчера представлял собой импровизированный трибунал, превратился в исповедальню. Какая-то личность прошествовала к кушетке, села и призналась:

— Это сделано мной.

— Что сделано? — спросила доктор.

— Перегородка, конечно же. Вбивать гвозди я поручил Майку, но всю серьезную работу делал сам. Вики и Пегги Лу в основном занимались проектированием и измерениями да немножко красили. Нужно доверять девушкам то, что можно им доверить.

В данное время доктор Уилбур не слишком много могла извлечь из имени Майк или из снисходительного комплимента в адрес девушек. Зато на нее произвело огромное впечатление то, что эти альтернативные «я» перевели устремления Сивиллы к уединению в конструктивное решение, которого бодрствующее «я» не сумело найти. Пока сознание колебалось, подсознание действовало.

Внимание доктора вновь быстро переключилось на текущую ситуацию, поскольку она осознала, что пациент — какое-то «я», с которым доктор до сих пор не встречалась, — очень пристально смотрит на нее.

— Меня зовут Майк. Я хотел бы кое о чем вас спросить, — объявил голос, отличавшийся от того, который рассказывал о перегородке.

— О чем? — спросила доктор.

— Как это получилось?

— Что получилось?

— Что мы отличаемся.

— Отличаетесь? — переспросила доктор.

— Ну, — пояснил Майк, — остальные ведь девушки. Но я парень, как и Сид.

— Вы живете в теле женщины, — напомнила доктор Майку.

— Вовсе нет, — уверенно возразил Майк.

— Это просто так выглядит, — добавил Сид с той же уверенностью.

Критический момент прошел. Утвердив свое мужское начало, ребята стали наперебой рассказывать о том, кто они и чем занимаются. Судя по их описанию, у Сида была светлая кожа, темные волосы и голубые глаза; у Майка кожа была оливковой, волосы темными, а глаза карими. Сид получил свое имя от инициалов Сивиллы — Сивилла Изабел Дорсетт. Имя Майка происходило сразу из двух источников — от отца и деда. Оно появилось потому, что Уиллард называл свою дочь Майком каждый раз, когда она надевала рабочий комбинезон, и окончательно устоялось потому, что любимым выражением дедушки было «ради любви к Майку»[10].

Майк и Сид рассказали о концерте, который они посещали с папой накануне, о том, как они помогают Сивилле с резьбой по дереву и скульптурой. Они рассказали о своей коллекции марок и о жизни в квартире Дорсетт — Ривз.

Сид, который сделал перегородку, выполнял для Сивиллы и ремонтные работы.

— Я чиню то, что сломалось, исправляю то, что нужно исправить, — объяснил Сид доктору Уилбур. — Сивилла никогда не знает, кто этим занимается. — Широкая улыбка осветила его лицо. — Знаете что, — сказал он, — я собираюсь раздобыть полдюжины ящиков из-под яблок и соорудить для Сивиллы книжный шкаф.

Нью-Йорк, жаловались ребята, почти не давал им возможности заниматься спортом, которым они увлекались в Уиллоу-Корнерсе, где, одевшись в свои синие джинсовые комбинезоны и в красные свитера, они целыми часами катались на роликовых коньках или бросали мяч в стену дома Дорсеттов. В Уиллоу-Корнерсе они, по их словам, наблюдали строительное чудо в исполнении подчиненных отца. Больше всего Майку и Сиду нравилось забираться на длинные веревочные качели и раскачивать их так, чтобы при движении вперед можно было достать до своего дома, а при движении назад — до соседского.

— Вот это было здорово! — сказал Майк.

— Посмотрели бы вы на нас тогда! — сказал Сид.

Жизнь в Уиллоу-Корнерсе шла, конечно, не безоблачно.

Символом разочарований был мегафон, которым другие ребята из школы пользовались во время спортивных соревнований, создавая шум на трибунах.

— Мы с Сидом никогда не пользовались мегафоном, — с сожалением сообщил доктору Майк, — потому что мы никогда не ходили на соревнования. Наш папа не брал нас.

Даже во время этой первой встречи с доктором Уилбур появились подсказки, которые помогли прояснить начальные слова Майка «Как так получилось?».

— Я похож на своего папу, — сообщил Сид. — Он строитель. Я тоже строитель. И ничуть не хуже, чем он.

Майк заметил:

— Дед был сильный, и я сильный. Он умел с одного удара загонять гвозди, и я умею ничуть не хуже, чем он. Он был крупный, и я могу быть крупным. Я не какой-нибудь сморчок.

Говоря это, Майк выпятил грудь, демонстрируя свои мужские качества. Наблюдая за этой пантомимой, доктор Уилбур осознала, что, хотя самая первая реплика принадлежала Сиду, в кабинет вошел именно Майк. Доктор поняла также, что брошенные намеки, подобно брошенным в воду камешкам, дают рябь в ответ на первый вопрос Майка. Она предположила, что Сид является идентификацией с отцом, а Майк — с дедушкой Дорсеттом.

Майк и Сид, которые были мальчиками в двадцатые и тридцатые годы в Уиллоу-Корнерсе, оставались мальчиками в конце пятидесятых годов в Нью-Йорке. Им была дана вечная молодость. Молодость с постоянным, хотя и неисполнимым обещанием того, что они станут взрослыми.

Когда они шли к двери, доктор была поражена тем, что они носили синие слаксы — нью-йоркский эквивалент синего комбинезона из Уиллоу-Корнерса.

Стать взрослыми для Майка и Сида, которые оставались мальчиками уже больше двадцати лет, имело конкретное значение: превратиться в мужчину. Через несколько недель они поделились остротой этого стремления с доктором Уилбур.

— В гараже было так темно, — сообщил доктору Уилбур Майк. — Чувствовалось, как пахнет опилками, стружками. В общем, хорошо пахло. Этот запах, он чистый. Там стояла такая длинная скамья с ящиком внизу, а в нем — книги, которые детям нельзя смотреть. Знаете, что еще было в том ящике? Женские хвостики.

Под «хвостиками» имелись в виду рыжие косы, память о молодости Хэтти.

— В этом ящике был грех, — заявил Майк. — Грех.

Когда он поднял на доктора глаза, в них горели озорные огоньки.

— Хотите, я вам кое-что скажу? — спросил он. — Я для смеху прикрепил себе эти косички. Я стал выглядеть как девчонка. Мне это не понравилось. — В его глазах мелькнуло что-то неуловимое. — Вы представляете, когда я приделал себе эти хвостики, я стал выглядеть как девчонка!

Майк ожидал, что доктор разделит его изумление, но поскольку она молчала, он доверительно продолжил:

— Мне не понравилось быть похожим на девчонку. Я не хочу быть неженкой и делать всякие грязные вещи, как наша мать. Я отцепил эти хвостики.

— Ваша мать не была хорошей девушкой, — ответила доктор. — Она была грязной девчонкой, это верно. Но знаешь, Майк, очень немногие девушки похожи на твою мать. Можно быть девушкой, но при этом не быть, как ты говоришь, грязной.

— Все равно я рад, что я не девчонка, — убежденно ответил он.

— А что ты имеешь против девушек?

— Никто их не любит. Вообще никто.

— Я люблю девушек.

— Ну, есть, конечно, хорошие девушки, — широко улыбнулся Майк. — Мне нравится Вики, да и Пегги Лу тоже о’кей. Но я рад, что я — парень.

— Ты говоришь, что ты парень, но сложен ты не так, как твой отец, верно?

Наступило молчание — молчание, которое наконец нарушил не Майк, а Сид.

— Почти так, — ответил Сид.

— Как это «почти»? — спросила доктор.

— Руки, ноги и все прочее, — объяснил Сид.

— Да, Сид, руки и ноги — это верно. Но чем ты отличаешься от своего отца?

— Я не знаю, — ответил Сид.

— Есть что-нибудь, чем ты отличаешься от отца?

— Я не знаю.

— Так есть?

— Я же сказал, что не знаю, — сердито повторил Сид.

— А как ты сам считаешь? Как по-твоему, чем ты отличаешься от своего отца?

— Ну, — неуверенно признал Сид, — этого у меня не было, но будет. Когда я вырасту, это у меня отрастет.

— Сид, у тебя этого не было с рождения, в отличие от других маленьких мальчиков. Эта разница останется навсегда.

Сид задумался.

— Ну, — сказал он в конце концов, — я иногда делал вид, что я девчонка. Когда я делал это, женщина с седыми волосами смеялась. Никто не смеется, когда я парень, а значит, я и есть парень.

— То, чем ты притворялся, было реальностью, Сид, — медленно сказала доктор. — Ты похож на своего отца и можешь быть похож на него в мыслях и чувствах, в том, как ты смотришь на мир. Разница между полами меньше, чем привыкли считать люди, даже специалисты. Но ты никогда не станешь таким, как твой отец, в сексуальном отношении. У твоего отца есть пенис, а у тебя нет. У него нет влагалища, а у тебя есть. Так почему же ты предполагаешь, что можешь считать себя в точности таким, как он, если это не так?

— Но я такой же.

— Твой отец был мальчиком, который потом стал мужчиной.

— То же самое будет с Майком и со мной, когда мы станем постарше. У нас будет все, что есть у нашего папы. Папе приходится бриться. Нам тоже придется бриться. Папа…

— Но это женское тело…

— Доктор, я хочу кое-что сказать. — Это был Майк, говоривший твердым, уверенным тоном и явно желавший отстранить Сида и взять ситуацию в свои руки. — Если бы я поднатужился достаточно сильно, я мог бы высунуть эту штуку.

— Но ты уже пробовал, — указала доктор, тщательно взвешивая каждое слово, — и ничего не выдавил.

— Все равно я мог бы. — Уверенность тона Майка сопровождалась уверенным выражением лица.

— Если бы ты мог, то сделал бы, — настаивала доктор.

— Это вы просто так говорите, — ответил Майк с широкой заразительной улыбкой.

— Нет, я не просто так говорю. Это правда как в отношении тебя, так и в отношении Сида, — напомнила доктор своим пациентам. — Мальчики в теле девушки не вырастают в мужчин.

Не переубежденный, Майк спросил:

— Если я сделаю девушке ребенка, это будет мой ребенок?

— Майк, — твердо ответила доктор, — я не могу ответить «да», поскольку это невозможно. В теле, в котором вы живете, есть мочеиспускательный канал, яичники, влагалище. Все эти органы столь же своеобразны, столь же драгоценны, как пенис у мужчины. Без этих женских органов, так же как без мужских, было бы невозможно продолжение человеческого рода. Для того чтобы получился ребенок, нужны и женские и мужские органы. Так вот, в этом теле — в твоем теле, Майк, — есть пара яичников, где находятся яйцеклетки…

— Мне не нужны эти сопливые девчоночьи органы, — прервал ее Майк, — и у меня их нет. Нет, потому что я парень.

— Майк, у тебя есть только половина того, что нужно для создания ребенка, причем не та половина, которой ты, по твоему мнению, обладаешь. Все эти части тела — и женские и мужские — важны как для мужчин, так и для женщин. Но ни один из этих органов не важнее, чем остальные. Ни один из них не является грязным. Тебе это понятно?

— Я устроен так же, как мой папа, как был устроен дедушка, — запротестовал Майк. — Я могу сделать какой-нибудь девушке ребенка, если захочу. Сколько раз мне говорить вам, что если я хорошенько поднатужусь, то смогу выдавить это наружу?

— Так почему бы тебе не попробовать?

— Я попробую, когда стану старше.

— Майк, у тебя нет пениса и двух маленьких мешочков — яичек, которые висят ниже пениса и содержат мужские клетки. Без них невозможно сделать кому-нибудь ребенка.

— Никогда? — спросил Майк. — Никогда? — Его тон, впервые с тех пор, как он представился доктору, стал печальным и подавленным.

— Да, никогда.

Он ответил с тоскливой настойчивостью:

— Но я хочу. Я хочу. Я должен!

Майк Дорсетт не мог смириться с некоторыми особыми фактами своей жизни.

В ходе анализа выяснилось, что Майк в этой паре более агрессивен, а Сид более склонен к размышлениям. Это вполне совпадало с их идентификацией: Майка — с его дедушкой, а Сида — с отцом.

Сивилла идентифицировала себя не с матерью, которую она боялась и стыдилась, а с мужчинами своей семьи. Отец предал Сивиллу, но, за исключением одного случая, когда она помешала их половому акту с Хэтти, ни разу не ударил ее и вообще не навредил ей физически. Поскольку ей нужен был хоть кто-то, на кого можно было положиться, она сделала этой фигурой своего отца. Идентификация происходила более естественно, потому что Сивилла была похожа на отца.

Ее отец был строителем и плотником — она стала строителем и плотником, диссоциировав мужскую личность. Вот каким был генезис Сида, построившего эту перегородку.

Дедушка Дорсетт был агрессивен и фанатичен. Он возбуждал в Сивилле страх, гнев и ненависть. Сивилла нашла средство справиться с дедушкой и с этими эмоциями, выделив еще одну мужскую личность по имени Майк. В Майке Сивилла обрела агрессора, способного справиться с агрессией дедушки. Сивилла боялась и стыдилась дедушки. Майк отражал чувства Сивиллы, но в то же время идентифицировался с агрессором — точнее, стал этим агрессором.

— Как могла Сивилла уживаться со своим дедушкой? — сказал Майк доктору в конце мая 1957 года. — Он всегда был рядом и всегда был прав. С ним можно было справиться, либо подлизываясь к нему, либо уподобившись ему. Я ему уподобился.

Сид и Майк возникли как личности сильные и не невротичные. Насколько могла судить доктор, они не ощущали страха, тревоги, подавленности и даже беспричинной печали. Впрочем, Сид, более созерцательный, чем Майк, часто испытывал смешанное чувство любви, страха и ненависти по отношению к отцу и деду. Майк хранил полное молчание по поводу своей матери. Хотя он свободно рассказывал о дедушке и отце, о «девчонках», как он называл Вики, обеих Пегги, Марсию, Ванессу, Мэри, Рути и других, которые еще не появлялись в ходе анализа, он всегда отказывался говорить о самой Сивилле.

И Майк, и Сид были способны на гнев, но гнев более контролируемый, менее яростный, чем у Пегги Лу, хотя, как выяснилось, и связанный с Пегги Лу. Доктор Уилбур определила, что Майк и Сид были потомками Пегги Лу, частью фамильного древа, не связанной с генетической наследственностью, боковой ветвью эмоционального функционирования, защитных маневров, благодаря которым возникали альтернативные «я».

Как вдохновитель Майка и Сида, Пегги Лу делегировала им часть своих эмоций. Любопытно, но в то время, как Сивилла теряла эмоции, оценки, черты, отдавая их порождаемым ею личностям, Пегги Лу, создавая «потомство второго порядка», в том числе Майка и Сида, не теряла ничего из того, что передавала им. То, что Майк был плодом желаний Пегги Лу, стало ясно в беседе доктора Уилбур и Вики.

— Пегги Лу, — сказала Вики, — злится на свой пол, потому что ее мать отказалась рассказать ей про половые отношения. Иногда Пегги Лу заявляла, что она мальчик и что ее зовут Майк. Всякий раз, когда она начинала считать себя мальчиком, она надевала синий рабочий комбинезон и красный свитер и бралась за инструменты. Она играла в игры, в которые играют мальчишки, и старалась делать все, что делают мальчишки. А потом она начинала беситься от злости, потому что знала, что на самом деле она не мальчик. Даже сегодня ее злит то, что она девушка. Это доводит ее до безумия, потому что она хочет детей и хочет вступить в брак, когда станет взрослой. Она хочет быть мужчиной. Она хочет быть тем самым мужчиной, за которого выйдет замуж, когда вырастет.

Идентифицирующиеся с Уиллардом и Обри Дорсеттами эмоциональные потомки Пегги Лу, Майк и Сид — мальчики в теле женщины — тоже были мифологическими фигурами, компенсирующим ответом на миф о женской грешности, особенно популярный в мрачном мирке Уиллоу-Корнерса.

Хотя Майк и Сид олицетворяли антифеминистский тезис о том, будто женщины всю жизнь втайне желают быть мужчинами, завидуя обладателям пениса настолько, что в идентификации с ним доходят до самоуничижения, чувства мальчиков объяснялись влиянием окружающей обстановки и противоречили генетическим, медицинским и психологическим фактам. Эти мальчики без пенисов были, возможно, воплощением женского протеста не столько против женственности как таковой, сколько против отношения к женщине в отсталом обществе Уиллоу-Корнерса. Более того, этот протест, ясно выраженный в словах Майка: «Я не хочу быть грязной девчонкой, как наша мать», был протестом против извращенного отношения к сексу, созданного матерью. Отвращение к женственному, каким оно представало в образе матери, отвращение, усиленное пуританизмом отца, Сивилла распространила и на собственную женственность, на собственное тело, над которым издевалась ее мать.

— Так вот, в этом теле — в твоем теле, Майк, — говорила доктор Уилбур, — есть пара яичников, где находятся яйцеклетки.

А Майк отвечал:

— Мне они не нужны.

Майк и Сид были автономными личностями с собственными эмоциями. Настойчивое желание Майка «сделать девушке ребенка» было выражением этой автономности. Но хотя оба они, отрицая, что тело, в котором они живут, чуждо их желаниям, думали и действовали как свободные личности, свобода эта была ограниченной, неуверенной. Более того, анализ угрожал их свободе, поскольку, считая представления мальчиков о себе серьезным осложнением случая, и без того перегруженного иными осложнениями, заводящими терапию в тупик, доктор Уилбур решила как можно быстрее влить Майка и Сида в женскую личность, которую они столь решительно отвергали.

Первый вопрос Майка: «Как это получилось?» — породил ответ, связанный с их вторичным происхождением. Возможно, существовало некое тонкое объяснение и в том факте, что подсознание, к которому, подобно другим альтернативным «я», принадлежали Майк и Сид, не проводит тех половых разграничений, которые возникают в социальном обществе.

Уникальность, которая ранее состояла в том, что у Сивиллы развилось большее количество альтернативных «я», чем отмечалось во всех предыдущих случаях расщепления личности, теперь заключалась и в том, что расщепление личности пересекло границы половой дифференциации, создав личности противоположного пола. Неизвестны случаи расщепления личности у мужчин с созданием женских «я». Сивилла Дорсетт была единственной из женщин, у которой в число альтернативных «я» входили и мужчины[11].

20. Голос ортодоксии

После появления Майка и Сида анализ вдруг начал соскальзывать на опасную дорожку религиозного конфликта. Змий обвил кушетку.

— Я хочу, чтобы вы были свободны, — сказала доктор Уилбур Сивилле в сентябре 1957 года. — Свободны не только от своей матери и от амбивалентных чувств к отцу, но и от религиозных конфликтов и деформаций, которые разрывают вас.

Сивилла действительно хотела быть свободной, но она боялась, что анализ может лишить ее религии. Более того, страх этот усиливался осознанием того, что помощь, которой она всегда ожидала от Бога, приходила теперь от Фрейда. Не готовая принять такой вывод, пусть и сделанный самостоятельно, она задумывалась, могут ли быть одновременно правы и Фрейд и ее церковь. Сомнения эти в свою очередь усиливали ощущение того, что она загнана в ловушку, встревожена, находится в замешательстве.

Желая освободиться от религиозных деформаций, преследовавших и разрывавших ее, и в то же время желая сохранить свои основные убеждения, она понимала, что проблема сводится к тому, чтобы найти спасение в Боге, одновременно лишив его всех принадлежащих ему атрибутов. Это означало — вырваться из пут окружающей ее в детстве обстановки, когда религия была вездесуща, Армагеддон был темой застольных разговоров, а конец света — пугающей реальностью. Еще там была угроза, содержащаяся в пророчествах дедушки о семи последних казнях Господних, о неизбежной войне с Китаем и о том, что приход католиков к власти будет означать конец рода людского. Конец, который к тому же подготовлен, вещал ее дедушка, вероломной, святотатственной теорией эволюции, выдвинутой Дарвином.

Этот склеп в соборе религиозных терзаний Сивиллы занимали также различные символические фигуры из прошлого, которые протягивали в настоящее свои хватающие руки. Одной из этих фигур был не кто иной, как сам Сатана — змий, который прокрался через все детство Сивиллы как живое полнокровное существо. Страшась, что он подползет к ней ночью, она боялась, что, несмотря на все свои усилия, не сможет помешать ему «овладеть» ею.

В этом склепе терзаний был и ангел с огнем и мечом, который, изгнав Адама и Еву из сада Эдемского, потому что они были «плохие», угрожал выгнать Сивиллу из дома, потому что она тоже «плохая».

Таким образом, чем больше анализ подталкивал Сивиллу к тому, чтобы она ставила под вопрос свое религиозное наследие, требовавшее сверхжестокого соблюдения правил, тем более преследуемой, разрываемой на части она становилась. Но даже внешне протестуя, внутренне она соглашалась с буквой ортодоксии.

Голос этой ортодоксии звучал в кабинете для консультаций в тот прохладный сентябрьский день. Сивилла сидела на кушетке рядом с доктором. Дискуссия переходила от необходимости свободы в настоящем к отсутствию свободы, навязанному в прошлом.

— Я понимала причины, по которым нельзя курить, танцевать и ходить в гости на дни рождения по субботам, — объясняла Сивилла. — Но внутренне я протестовала. Потом некоторое время не протестовала. Затем протесты опять возобновились. А теперь я снова стараюсь не протестовать.

— Почему вы стараетесь не протестовать сейчас? — с тревогой спросила доктор.

Сивилла молчала.

— Хорошо, — решила не настаивать доктор. — Так по какой причине нельзя было ходить на дни рождения по субботам?

— Потому что в Библии говорится, что не следует ублажать себя в субботний день. В этот день вы должны размышлять о Боге, а не заниматься мирскими делами. — Она произнесла это с уверенностью, но сразу добавила, словно оправдываясь: — Мне не хочется разговаривать об этом.

— Разве не говорит Библия, — напомнила ей доктор, — о шести днях, посвященных работе, и о седьмом дне, посвященном отдыху? Разве какая-нибудь вечеринка не может быть частью отдыха седьмого дня, о котором говорится в Библии?

— Можно устроить вечеринку в любой другой день, — не задумываясь, ответила Сивилла, — но не в субботу, потому что в этот день от восхода до заката следует блюсти умеренность. Так нам велел Бог.

Доктор предложила поправку:

— Так, по словам библейских пророков, велел нам Бог. Давайте не путать разные вещи.

— Бог говорил их устами, — убежденно возразила Сивилла.

— Возможно, — не стала спорить доктор.

— Библия написана по вдохновению Божию, — твердо заявила Сивилла. — Это не просто какая-то книжка, которую кто-то написал.

— Пророки были людьми, и мы не можем быть абсолютно, целиком и полностью уверены в том, что они нигде и ни в чем не ошиблись.

— Бог, — возразила Сивилла, — не позволил бы им делать ошибки.

— О, Он постоянно допускает, чтобы люди делали ошибки! — В голосе доктора прозвучала нотка иронии.

— Да, — согласилась Сивилла. Потом выражение ее лица стало напряженным, и она добавила: — Но не в таких важных вопросах, как передача Его Законов множеству грядущих поколений людей.

— Является ли любовь к ближнему частью почитания Бога? — спросила доктор.

— Да, является, — уверенно ответила Сивилла. — Но именно частью. Господь сказал: «Возлюби ближнего как самого себя».

— А если у кого-то из соседей день рождения пришелся на субботу, — спросила доктор, — можно ли лишить его возможности отпраздновать этот день?

— Да, — подтвердила Сивилла. — Господь сказал, что Он прежде всего.

— Разве мы не почитаем Господа, празднуя свой день рождения?

— Нет.

— Хорошо, — настаивала доктор, — вы празднуете Рождество, день рождения Христа?

— Наша церковь не празднует. Очень хорошо сознавать и помнить, что Он когда-то родился, но нужно иметь в виду, что произошло это не в тот конкретный день, двадцать пятого декабря.

— Уместно ли относиться с уважением к дню, когда мы родились, если мы являемся детьми Божьими?

Сивилла ответила сурово:

— Но не обязательно устраивать вечеринку, объедаться, вопить и творить тому подобные вещи по субботам. Следует соблюдать многие правила, если собираешься идти путем Господним. Это вовсе не легко. Святой Иоанн Креститель сказал: «Я боролся, и тяжко боролся».

На некоторое время наступило молчание. Затем с прямотой, рассчитанной на то, чтобы оживить подавляемые сомнения Сивиллы — сомнения, выражаемые некоторыми из ее других «я», — доктор Уилбур сказала:

— Хорошо. Есть момент, которого я совершенно не понимаю относительно вашей религии: одна из вещей, за которую человек боролся в течение веков, — это его свобода.

— Вполне возможно. Но никто не хочет быть свободным от Бога.

Последнее слово осталось за неколебимой Сивиллой.

Несколько дней спустя Пегги Лу и Пегги Энн продемонстрировали смесь гнева и страха, когда доктор Уилбур заговорила с ними о религии.

— Там все запутано, — сказала Пегги Лу, выступая и за себя, и за Пегги Энн. — Об этом бесполезно говорить. Там все закручено кругами. — Расхаживая по кабинету, Пегги Лу вдруг остановилась. — Вроде бы это все только для того, чтоб ты не расстраивалась. Вроде бы чтоб помочь тебе. Но мне это никогда не помогало. Это никогда не помогало Пегги Энн и вообще никому из нас. — Пламя протеста было неукротимо, однако церковь все еще стояла. Но Пегги Лу, продолжая мерить шагами пол, все-таки добралась до тупика, резко бросив: — Мне хотелось бы разорвать эту церковь на куски!

Ванесса влетела в кабинет через несколько дней после обличительной речи Пегги Лу. Хотя Ванесса была не совсем готова «разорвать эту церковь на куски», но она выразила презрение как в отношении запретов церкви, так и в отношении ее прихожан.

— Я неверующая, — сказала Ванесса, изящно откинув голову, — но если бы и была ею, эти люди из церкви Уиллоу-Корнерса отвергли бы меня. Они были фанатичны, несправедливы, иррациональны и лживы. Просто не понимаю, как они решались называть себя христианами. — Губы Ванессы сложились в презрительную улыбку. — Все эти вещи, которые приходилось делать для того, чтобы быть праведным, — фыркнула она. — Ирония состояла в том, что вещи, которые тебе хотелось делать, вовсе не были неправильными. Но в субботу от тебя требовалось просто сидеть. Это, конечно, было пустой тратой времени, мой дорогой Ватсон.

Она умолкла и взглянула доктору в глаза:

— И должна признаться, доктор, я не понимала смысла Божьей любви. Мать всегда пыталась внушить мне, что Бог есть любовь, а я не могла понять, что такое любовь. Но я точно знала, что не хотела бы, чтобы Бог был похож на мою мать.

— Понимаю, — откликнулась доктор.

— Мать говорила, что любит меня, но если это называлось любовью…

— То вы не хотели любви…

— А от меня ожидали стремления к Богу…

— Вы боялись…

— Потому что я не представляла, что этот Бог и его любовь собираются сделать со мной, — пояснила Ванесса.

— Конечно, — согласилась доктор. — Поэтому вы боялись.

Еще до того, как Ванесса покинула кабинет, на сцене появилась Марсия с несколькими собственными вариациями на заданную тему. Религиозная и в то же время недовольная религиозными запретами, рождавшими в ней ощущение отчужденности и лишавшими ее возможности свободно развиваться, она задумчиво глядела на доктора.

— Все, что можно было остальным, мне запрещалось. Самое худшее то, что, даже когда я стала взрослой, я все равно знала, что не могу делать этих вещей — танцевать, ходить в кино, носить украшения. Вы можете себе представить, доктор Уилбур, я ни разу не была в кино до того, как переехала жить в Нью-Йорк? — доверительно сообщила она, иронически, почти комически пожимая плечами.

Марсия слабо улыбнулась.

— Оглядываясь в прошлое, — продолжала она, — я понимаю, насколько я была загнана в угол всеми этими разговорами про конец света. Это было событие, которого следовало ожидать, а после него должна была наступить лучшая жизнь. Я была вынуждена верить в это. Но в глубине души я желала, чтобы этого не произошло, потому что мне хотелось сделать так много, и казалось, конец света наступит раньше, чем у меня появится возможность все сделать. Думать так было нехорошо, и меня охватывали смешанные чувства — примерно такие же, которые я испытываю сейчас, когда понимаю, что ничего нельзя изменить.

Майк и Сид, которые тоже вступили в эпоху аналитических религиозных дебатов, провозгласили веру в Бога, но презрение к религиозным ритуалам и лицемерию. Что им особенно не нравилось, так это дедушкины пророчества по поводу Армагеддона и проклятия в адрес эволюции. Их обоих, и особенно Майка, больше интересовала возможность повоевать с дедушкой и защитить от него Сивиллу, а заодно и себя, чем ложность или истинность его высказываний.

Рути, которая была совсем крошкой и с которой доктор Уилбур беседовала лишь в связи с пресловутой первичной сценой, говорила о бунте в церковной песочнице.

— Мы совали руки в песочницу, — говорила Рути. — Песочек был мягкий. Мы его пропускали сквозь пальцы. Нам нравился этот песок, нравилось что-нибудь ставить в него. Потом мы были уже большие, чтобы слушать про этого ангела, в которого совсем не верили. Мы могли бы встать в субботу утром и играть. Мы думали, что про нас забудут, но они не забыли. Мы говорили: «Не хочу уходить! Не хочу уходить!» Папа только смотрел. Мама сказала, что нам сперва надо вырасти. Если у папы была одета белая рубашка, а мама пекла пирожки, то мы знали, что будет песочница. И когда мы увидели белую рубашку и пирожки, мы заболели, нам пришлось лечь в кровать, и мама и папа пошли в церковь без нас.

Из всех «я» Сивиллы именно для Мэри, являвшейся хранительницей домашнего очага, религия имела наибольшее значение. Мэри, отвергавшая доктрины, ритуалы и вычурный символизм веры, усвоила непоколебимые религиозные убеждения от бабушки Дорсетт.

— Я молюсь Богу, — рассказала доктору Мэри, — но не хожу в церковь. Я стараюсь быть честной, правдивой и терпеливой, стараюсь вести жизнь доброго христианина. Я верю в принцип «живи и давай жить другим». Это приносит мне успокоение.

Однако по мере продолжения дискуссии о религии доктор Уилбур стала замечать, что Мэри теряет свою невозмутимость. В то время как Сивилла боялась того, что психоанализ может лишить ее религии, Мэри опасалась, что тот же анализ может выявить несостоятельность ее религиозности. И в какой-то момент чувство безысходности, которое эта вера вызывала во всех «я», но особенно в обеих Пегги, накрыло и ошеломило Мэри. Подавленная, тихая, Мэри сообщила доктору Уилбур:

— Я чувствую себя в ловушке здесь, в этих стенах. Пегги Лу принесла мне картинку, на которой изображена церковь, не имеющая дверей. Я узник этого здания без дверей. Оно как будто имеет форму купола и сложено из блоков прессованного снега.

По мере того как продолжался анализ, религиозные конфликты все чаще и чаще всплывали на поверхность. Нельзя было бы просто сказать, что, пока Сивилла, бодрствующее «я», представляющее сознательное, вела себя конформно, остальные «я», относящиеся к сфере подсознательного, бунтовали. На самом же деле, хотя Сивилла проявляла вполне определенную конформность, а Пегги — бунтарство, но и конформность и бунтарство в различной степени проявляли все «я», многие из которых были в свою очередь разделены в рамках собственной, индивидуальной автономности.

Все эти «я» имели независимые религиозные убеждения и взгляды. Все, за исключением обеих Пегги, верили в Бога, и для всех церковь казалась ловушкой. Под давлением конфронтации с религией, которая возникла в ходе анализа, у Мэри появлялось желание умереть, а у Пегги — убежать. Марсия и Ванесса расстались с некоторыми старыми ограничениями и начали, не без помощи доктора Уилбур, отделять Бога от церкви, от прихожан и от церковных запретов. Начав ощущать себя более свободно, Ванесса купила пару красных сережек, очень подходивших к ее волосам, а Марсия начала по субботам ходить в кино. Кроме того, Марсия решилась хотя бы в качестве эксперимента закурить и сделать глоточек шерри.

Вики, которая играла роль наблюдателя, не раскрывавшего своих убеждений (ведь она была всего лишь гостем в церкви Дорсеттов), беспокоилась за Марсию и Ванессу.

— В том, что они сделали до сих пор, нет ничего плохого, — сказала Вики доктору Уилбур, — но они выставляют свою новую свободу напоказ. Отстраняясь от остальных, они осложнят впоследствии интеграцию.

— Вы правы, Вики, — согласилась доктор Уилбур. — Но возможно, интеграция будет включать в себя принятие остальными позиции Марсии и Ванессы.

Вики пожала плечами. Потом она пристально посмотрела на доктора и выразила беспокойство по поводу перемен в самой Сивилле.

— Сивилла, — сообщила Вики, — не осознавала своих взаимоотношений с Богом до тех пор, пока не узнала обо всех нас. Видите ли, доктор Уилбур, она всегда полагала, что ее особое состояние является чем-то дурным. Маленькой девочкой она считала, что это какая-то форма наказания, проделки Сатаны. Когда вы рассказали ей про нас, старое ощущение греховности вернулось, хотя теперь она не так уверена насчет Сатаны. Сивилла часто задумывается, — продолжала Вики, — не прогневила ли она чем-нибудь Бога. Кроме того, она не уверена, всегда ли праведны мотивы ее поступков. Она беспокоится, что слова — все эти разговоры, которые здесь ведутся, — поначалу принесут облегчение, но потом заставят взглянуть правде в глаза. — Вики задумчиво оперлась подбородком на руку. — Сивилла боится, что если она начнет выздоравливать, то случится что-то ужасное. Как будто змий собирается вновь добраться до нее, хотя змий этот потерял свое имя.

К Рождеству Сивилла стала ощущать беспокойство по поводу курса зоологии и эволюции, который слушала в Колумбийском университете. Вместе с доктором Уилбур она перечитывала отрывки из «Происхождения видов» и «Происхождения человека» Дарвина. Сивилле было трудно примириться с тем, что телесная структура человека носит следы происхождения от низших животных форм.

— Мы — дети Божии, — настаивала Сивилла. — В конце концов, эволюция — всего лишь гипотеза.

Вопрос об эволюции заставил Майка сказать: «Вот видите, дедушка был не прав», а Мэри заметить: «Не важно, каким было наше происхождение, важно то, как мы строим свою жизнь». Пегги Лу фыркнула: «Животные имеют такую свободу, какой мы в нашей церкви никогда не имели», а вооружившаяся с недавних пор скептицизмом Ванесса съязвила: «Какое облегчение не быть творением Божьим в обязательном порядке».

Анализ перешел от религии в Уиллоу-Корнерсе к религии в Омахе, где змий из детства стал менее грозным. В Омахе прихожане были лучше образованными, менее косными, более гуманистично настроенными, чем в Уиллоу-Корнерсе. Пастор Уэбер, священник и проповедник, признавал в Сивилле художника и понимал, какое подавляющее воздействие оказывает на нее — изолированного, единственного ребенка в семье, не чувствующего смягчающего влияния других молодых людей, — слишком буквальная интерпретация их веры. Пастор Уэбер выводил Сивиллу из изоляции в центр внимания.

«…И посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади».

Голос пастора Уэбера, звучный, вибрирующий, гремел в церкви в Омахе во время воскресной всенощной.

«И первое животное было подобно льву… и… имело по шести крыл вокруг…»

Аудитория из пятисот человек переводила взгляды с проповедника на помост, стоявший тремя метрами выше его, на мольберт с плотной бумагой для рисования, простиравшийся во всю ширину церкви. Следуя за лучами ярких ламп, освещавших помост, прихожане сосредоточивали внимание на хрупкой женской фигурке в голубом шифоновом платье с маленьким белым передником — на Сивилле.

Сивилла, легкая, воздушная в этих потоках света — «ангельская», как описал ее один из наблюдателей, — быстрыми штрихами оживляла на бумаге этого льва с орлиными крыльями. Аудитория, затаив дыхание, наблюдала за ней.

По мере того как проповедник рассказывал о втором звере, похожем на медведя, с тремя клыками во рту, а потом о третьем звере, подобном барсу, но о четырех головах, на спине у которого четыре птичьих крыла, — звери эти, один за другим, появлялись на бумаге.

Продолжая иллюстрировать Писание, переводя слова проповедника в картины, Сивилла рисовала четвертого зверя, страшного и ужасного, весьма сильного, с железными зубами и десятью рогами.

«Я смотрел на эти рога, и вот, вышел между ними еще небольшой рог…»

«Даниил считает, — объяснял проповедник аудитории, — что начали мы хорошо, что человек был сотворен совершенным, а потом произошла дегенерация. Мы не происходим от животных — мы опускаемся к животным, становимся подобными им».

Фигуры, перестав быть живыми, превратились в абстрактную иллюстрацию к положениям проповедника.

«Человек стал столь грешным, — предупреждал голос проповедника, — что Господу пришлось создать специального зверя для того, чтобы описать это грешное порождение».

На бумаге, тремя метрами выше проповедника, мазки черного мелка творили абстракцию вспыхнувшего Божьего гнева.

В течение трех воскресений подряд легкая фигурка с твердой рукой стояла на этом помосте. Прихожане были заворожены происходящим. Родители Сивиллы откровенно гордились дочерью. Пастор Уэбер был доволен тем, что Сивилла Дорсетт сумела наглядно проиллюстрировать его философию.

Но сама Сивилла, рассматривая свои рисунки по окончании этих воскресных ночных представлений, удивлялась тому, как это могло получиться, что на бумаге отразилось нечто большее, чем то, что она рисовала.

21. Гроздья гнева

Истинная важность этого грандиозного действа в церкви в Омахе, происходившего давным-давно, но восстановленного в ходе анализа, заключалась в том, что на помосте Сивилла находилась не одна. Звери, выходившие из моря на рисовальную бумагу, наносились на нее в большей степени другими «я», чем самой Сивиллой. Значительную часть рисунков делали Майк и Сид. Еще более знаменательным был тот факт, что среди «я», находившихся на помосте, были пятеро, с которыми доктор Уилбур еще не встречалась: Марджори, Элен, Сивилла Энн, Клара и Нэнси Лу Энн.

Марджори была маленькой гибкой брюнеткой со светлой кожей и вздернутым носом. У Элен были каштановые волосы, карие глаза, прямой нос и тонкие губы. Сивилла Энн была бледной долговязой девушкой с пепельными волосами, серыми глазами, овальным лицом и прямым носом.

Из этих троих лишь Марджори отличалась безмятежностью. Элен была откровенно боязлива, Сивилла Энн — апатична вплоть до неврастении.

Марджори была живой и смешливой. Ей нравилось очень многое: вечеринки и театры, ярмарки и путешествия, а особенно — интеллектуальные соревновательные игры, от которых Сивилла почти всегда уклонялась. Марджори без колебаний выражала раздражение или беспокойство, но никогда не проявляла чувство гнева. Что еще более примечательно, Марджори Дорсетт не только не испытывала депрессии в настоящем, но, судя по всему, не переживала ее и в прошлом. Какой-то особый иммунитет позволил ей без потерь пережить события в Уиллоу-Корнерсе.

Марджори доставляло удовольствие отпускать острые шуточки и поддразнивать собеседников. К примеру, в ответ на вопрос, знает ли она кого-нибудь из других «я», она приподняла брови, округлила глаза и пошутила:

— Я ни за что не расскажу! — Секундой позже она уже улыбалась. — Но возможно, ответ на вопрос — да. — Затем она загадочно добавила: — Мне нравится помогать этим другим людям. Они смеются или плачут, и я часто слышу, как они бормочут возле меня, сблизив головы. Сплошное жужжание, и так было всегда — с тех пор, как появилась я.

Марджори Дорсетт никогда не произносила имя Сивиллы. Ссылаясь на личность, носившую это имя, Марджори прибегала к выражению «вы знаете кто».

Доктор Уилбур не могла понять, почему Марджори, которая не рисовала и не интересовалась ни живописью, ни религией, оказалась вместе с Сивиллой на помосте в церкви в Омахе.

Элен, при всей неуверенности своего поведения, тем не менее была тщеславна, решив «стать кем-то, действовать по собственному усмотрению, стать такой, чтобы вы, доктор Уилбур, мною гордились».

При упоминании о Хэтти спокойно сидевшая на кушетке Элен вдруг вскочила, опустилась на четвереньки и спряталась под стол. Она обхватила себя руками, втянула голову в плечи и сжалась в комок. Ее глаза расширились от ужаса, зубы отчетливо стучали.

— Элен? — осторожно спросила доктор, положив руку на плечо пациентки.

— Она здесь, в этой комнате, — вскрикнула Элен, задрожав еще сильнее. — За шторами.

— Кто?

— Моя мать.

— Здесь нет никого, Элен, кроме тебя и меня.

— Я не хочу больше видеть свою мать.

— Ты никогда не увидишь ее.

— Никогда? — Зубы ее перестали стучать, и из глаз исчезло выражение ужаса.

Когда доктор помогла пациентке выбраться из-под стола и встать, Элен заметила неожиданно трезвым тоном, покончив со всплывшим из детства ужасом:

— У меня свело мышцы.

Как и в случае с Марджори, Элен, которая никогда не рисовала и не питала особой склонности к религии, похоже, занимала на этом помосте какое-то анахроническое место.

Сивилла Энн просочилась в кабинет. С доктором она не говорила, а шепталась. После того как они представились друг другу, Сивилла Энн молча сидела, глядя в пространство. Складывалось впечатление, будто она хочет стушеваться, говоря всем своим поведением: «Я не достойна занимать здесь место. Извините меня за то, что я вообще живу».

Более того, когда Сивилла Энн выходила на первый план, само тело претерпевало заметные изменения. Оно в буквальном смысле слова становилось меньше. Во время ее первого появления, когда тело вот так съежилось, хороший серый костюм, надетый на Сивиллу Энн, как будто обвис. На других «я» этот костюм сидел прекрасно. На Сивилле Энн он висел как мешок. Казалось, Сивилла Энн прячется в обвисающих складках этого растянувшегося серого костюма.

После продолжительного боязливого молчания раздалась наконец мерная монотонная речь. Сивилла Энн сказала доктору Уилбур:

— Мне приходится заставлять себя даже двигать глазными яблоками. Так хорошо просто смотреть в никуда.

Эта хрупкая личность, как позже выяснила доктор Уилбур, редко ела, мало спала и вообще проявляла лишь незначительный интерес к окружающей жизни. Часто она говорила: «Я ничего не ощущаю». Когда настроение у нее становилось получше, она любила ходить по библиотекам и музеям, предпочитала музыку живописи. В очень редких случаях, когда она сама бралась за кисть, неизбежно рождалась какая-нибудь угрюмая композиция с одинокими персонажами, лица которых были либо чем-то прикрыты, либо отвернуты от зрителя. На помосте церкви в Омахе именно она придавала этим бестиям мрачный вид.

Характерно, что Сивилла Энн начинала командовать телом, когда «всего становилось слишком много». Однако ее выступления на первый план были скорее реакцией на данную ситуацию, чем попыткой справиться с ней; из всех «я» в наиболее глубокой депрессии находилась именно Сивилла Энн, способная часами неподвижно сидеть в молчании, как пеликан на пианино в доме Дорсеттов в Уиллоу-Корнерсе.

Собравшись уходить после своего первого визита к доктору Уилбур, Сивилла Энн встала и медленно, еле волоча ноги, двинулась к двери.

— Это так тяжело, — слабым голосом сказала она, — ставить одну ногу впереди другой, и мне все время приходится следить за этим, иначе я остановлюсь.

Отметив значительную пассивность и слабость Сивиллы Энн, доктор Уилбур диагностировала у нее неврастению — тип невроза, который возникает из-за эмоциональных конфликтов и для которого характерны переутомление, депрессия, чувство тревоги и (нередко) локализованные боли без видимых объективных причин. Доктор Уилбур была также уверена в том, что Сивилла Энн представляет собой идентификацию с Хэтти Дорсетт, пребывающей в кататоническом состоянии на ферме.

Клара, которая оказалась в кабинете доктора в рождественские каникулы 1957 года, во время разбора эпизода с помостом в церкви, молча продолжала следить за диалогами о религии, которые продолжались весь конец декабря этого года и первые месяцы года 1958-го. В марте она представилась доктору Уилбур, дав о себе такую информацию:

— Мне двадцать три года. У меня никогда не было матери. Я просто существую.

Далее она разъяснила свою религиозную роль в конгломерате «я» Дорсеттов.

— Я знаю о религии больше, чем все остальные, — заявила Клара Дорсетт. — Я была в песочнице вместе с Рути, в церковной школе — с Сивиллой и остальными. Религия для меня так же важна, как она важна для Мэри, а иногда мне кажется, что для меня она даже важнее. Я воистину верую в Бога, в то, что Библия есть Откровение, идущее от Него, и верую в существование Сатаны, который есть Его противоположность.

Внезапно кабинет стал похож на чашу, в которой собраны гроздья гнева. Клара меряла комнату шагами, бросая страстные обвинения:

— У Сивиллы достойный сожаления характер. Честно сказать, отвратительный. Беда с ней в том, что она вбила себе в голову идею, будто собирается что-то сделать. Ничего у нее не получится!

— Похоже, вам не нравится Сивилла, — сказала доктор.

— Не нравится, — резко ответила Клара.

Одно «я» против другого в разрывающейся на части женщине.

— Но почему? — спросила доктор.

— А почему она должна мне нравиться? — возмущенно ответила Клара. — Она не дает мне делать единственное, чего мне хочется.

— Чего же вам хочется? — спросила доктор.

— О, да ничего особенного, — пояснила Клара. — Мне бы хотелось продолжать учиться, а она стоит у меня на пути.

— И что бы вам хотелось изучать?

— Музыку и английский. А в особенности историю и науки, связанные с медициной, — химию и зоологию, — ответила Клара.

— Именно это изучает Сивилла, — не замедлила указать доктор.

— Ничем она не занимается, — презрительно сказала Клара. — Возникает какая-то огромная стальная стена, и она просто не может заниматься. Вообще ничего не может делать. Это не всегда было так. Но сейчас это именно так.

— А почему, Клара? — спросила доктор, чтобы выяснить, насколько хорошо на самом деле эта новенькая знает Сивиллу.

— Гнев, — авторитетно заявила Клара.

— У меня есть хорошие сверла для того, чтобы пробить эту стену гнева, — заверила ее доктор. — Вы мне поможете в этом, Клара?

— А зачем это мне? — Дух противоречия стал еще более отчетливым. — Что хорошего она сделала для меня?

— В таком случае, — хитро предложила доктор, — помогите мне проделать в этой стене глазок — не ради Сивиллы, а ради вас.

— Ради меня? — Клара недоуменно пожала плечами. — Боюсь, доктор, я не вижу никакой связи между нами.

— Клара, неужели вы не понимаете, что, если мы с вами вместе поможем Сивилле выздороветь, она больше не будет мешать вам делать то, что вам нравится? — Голос доктора становился все более настойчивым. — Неужели вы не понимаете, что, помогая Сивилле, вы будете помогать себе?

— Знаете, — заколебалась Клара, — Сивилла все равно так далека от всего. Я не могла бы добраться до нее, если бы даже попыталась.

— Попытайтесь, Клара! — В голосе доктора звучала уже не просьба, а мольба. — Ради себя же самой, Клара, — тихо сказала доктор. — Завтра утром, когда Сивилла проснется, я хочу, чтобы вы все, девушки, кое-что сделали.

— И мальчики тоже? — спросила Клара.

— Да, вы все, — ответила доктор.

— Что именно? — допытывалась Клара. — Пойти в церковь? Ведь завтра суббота.

— Нет, я не прошу вас идти в церковь, — решительно ответила доктор. — Просто поспите подольше, а потом скажите Сивилле, что причина, по которой она не может делать все то, что ей хотелось бы, состоит в том, что ей мешают осложнения, вызванные ее болезнью.

Клара, которая во время этого диалога продолжала расхаживать, резко остановилась.

— Но, доктор, — запротестовала она, — вы сказали Сивилле, что она сможет учиться, несмотря на болезнь, хотя анализ отнимает у нее массу времени.

— Да, — пояснила доктор, — я и в самом деле так говорила. Но это было до того, как я поняла, с каким количеством боли придется столкнуться. В то время я считала, что основной травмой было горе из-за смерти бабушки, что именно поэтому Сивилла диссоциировала в другие «я». И я думала, что рана все еще свежа, потому что Сивилла, отсутствовавшая два года, не имела возможности погоревать и наплакаться. Я не знала тогда, сколько других тяжелых переживаний выпало на ее долю и насколько сложны причины ее болезни.

— Знаете, — доверительно ответила Клара, — Сивилла беспокоится по поводу того, что потеряла несколько лет, и боится, что вы узнаете об этом.

— Это смешно, — удивленно возразила доктор. — Сивилла ведь знает, что мне известно о потерянных годах.

— Она продолжает оживлять прошлое, — сообщила Клара. — Она все еще думает, что ее мать как-то навредит ей. — Клара помолчала, потом добавила: — Я рада, что у меня никогда не было матери.

Доктор оставила последний комментарий без внимания, сказав только:

— Мы постараемся освободить Сивиллу от прошлого.

— Да, она хочет освободиться, — с готовностью подтвердила Клара. — Она хочет забыть обо всем и не сталкиваться ни с чем из прошлого.

— Ей придется столкнуться со всем этим для того, чтобы освободиться от него, — ответила доктор. — Но она способна это сделать. У нее есть упорство и есть смелость. Они есть у каждой из вас.

— Смелость? — саркастически переспросила Клара. — Она ни на что не способна. Она ни с чем не может справиться. И вы называете это смелостью?

— У нее большие способности, и она одарена во многих областях, — убежденно ответила доктор. — Когда мы разрушим стену гнева, она сможет реализовать себя.

Клара печально покачала головой:

— Нет такого инструмента, которым можно было бы это сделать.

— Мой инструмент способен сделать это, но при одном условии.

— Условии? — Клара была озадачена.

— Мы сможем обрушить эту стену, Клара, — твердо сказала доктор, — если вы все будете работать вместе со мной.

Клара посмотрела на нее с еще большим удивлением.

— Завтра, — продолжала доктор, — когда вы заговорите с Сивиллой о сегодняшнем сеансе, начните рассказывать ей о тех вещах, о которых вы знаете.

— О вещах? О каких? — неуверенно спросила Клара.

— О том, что вы знаете, чувствуете, помните… — терпеливо пояснила доктор.

— Я помню очень многое о церкви, — сообщила Клара. — Все происшествия в церкви Уиллоу-Корнерса стоят передо мной как наяву.

— Расскажите о них Сивилле.

— А что толку? — пожала плечами Клара. — Сивилла не умеет слушать. Понимаете, все дело в этой большой стене.

— Мы собираемся разрушить стену, — ответила доктор. — Все вместе, действуя дружно. — Доктор пристально взглянула на Клару. — Тогда Сивилла обретет способность делать то, чего вы хотели бы от нее. Она больше не будет мешать вашему ученью.

— Я все равно не хочу помогать ей, — упрямо ответила Клара. — Зачем мне это?

— Тогда почему бы вам не объединиться с остальными? — настаивала доктор Уилбур. — Вы сможете делать все, от чего получают удовольствие они. Вы можете заниматься этим вместе.

Клара встала и вновь начала расхаживать по кабинету. Потом она с кислой улыбкой обратилась к доктору.

— Вы в жизни не видели такого сборища индивидуалистов, — сказала она. — Все они хотят делать все по-своему.

— Попробуйте! — возобновила доктор свои уговоры.

Клара рассмеялась:

— Слышали бы вы, как мы ссоримся. А я их и сейчас ощущаю. Обе Пегги так просто кипят.

— Клара, послушайте. — Доктор подошла к пациентке. — То, о чем я прошу вас, нужно сделать ради вашего же блага. Ради всех вас. Я уже говорила об этом с некоторыми другими. Все вы должны работать вместе. Все вы должны попробовать установить контакт с Сивиллой. Это, Клара, единственный способ убедить Сивиллу поступать так, чтобы это не мешало вашей собственной самореализации. Неужели вы не понимаете, каковы ставки? Может, вы все-таки попытаетесь понять?

Комната наполнилась угрозой, когда Клара ответила:

— Сивилле не следует жить!

На следующий день в кабинете доктора Уилбур оказалась Нэнси Лу Энн Болдуин. Шум уличного движения казался Нэнси ужасным отзвуком взрывов, поскольку она жила на переднем краю страха.

— Я не люблю, когда что-то взрывается, — заметила Нэнси. — Всегда что-то взрывается. Когда ты маленький и мать бросает в тебя кубики, то это для тебя все равно что бомба; предметы бьют тебя, ты теряешься, у тебя начинает кружиться голова и вокруг появляются маленькие точечки. И шум, ужасный грохот, который хуже бомбы, когда ты маленький. Самое ужасное во всем этом то, что мать не умерла.

— Ваша мать похоронена в Канзас-Сити. Сейчас нет никаких взрывов, которые могли бы повредить вам. — Уверения доктора звучали как заклинание.

— Не понимаю, откуда вы это знаете, — запротестовала Нэнси. — Мать может быть похоронена в Канзас-Сити, но все равно взрываться в моем мозгу. Кроме того, я могла бы назвать много всяких других взрывов, и я не понимаю, как бы вам удалось предотвратить их. Вы не можете удержать газовую горелку или плиту от взрыва.

— В вашем доме нет газовой плиты. — Доктор пыталась успокоить страх Нэнси при помощи реалистических, практических замечаний.

Губы Нэнси дрогнули в короткой усмешке, и она дурашливо ответила:

— Ну, она, наверное, здорово пшикает, когда взрывается. — Страх вернулся к ней, и она добавила: — Но нельзя удержать от взрыва весь мир. Вот тогда пшикнет по-настоящему.

— Мир не собирается взрываться, Нэнси, — сказала доктор Уилбур.

— Зачем же тогда строят убежища по программе гражданской обороны? — тут же парировала Нэнси. — Почему везде видны знаки конца? Сатана разрушит этот мир, а Бог заново отстроит его, сделав совершенным, так что больше не будет греха. Во время последней войны — Армагеддона — все будет разрушено, как написано в Пророчествах.

— Это время еще не наступило. — Доктор Уилбур была полна решимости освободить Нэнси от ее навязчивых идей.

— Перед концом света, как учат нас Пророчества, — продолжала Нэнси, не обращая внимания на то, что ее прервали, — реки пересохнут и станут подобны крови. Пророчества говорят нам также, что перед концом к власти придут католики, которые будут контролировать правительство и сознание людей. На наших глазах происходит именно это. Каждый день мы читаем о загрязненных реках. Эти загрязнения и есть та «кровь», о которой говорят Пророчества. А поскольку долго без воды не проживешь, все мы умрем, как говорится в Пророчествах. Пророчество о католиках тоже сбылось. Католики начали давно — с постройки школ и колледжей. Но до тысяча девятьсот тридцать шестого или тридцать девятого года — я точно не знаю — они не могли сделать больше. Во всяком случае, они не могли сделать больше до тех пор, пока Ватикан не признали свободным государством с правом высказываться. И вот с этого времени католики стали более могущественными. Настанет время, доктор Уилбур, когда, если вы не будете почитать их священников, кардиналов и пап, вам будет житься, как евреям при нацистах. Католики собираются захватывать все больше и больше власти. И если бы у нас было хоть немного соображения, мы бы не позволили никакому католику баллотироваться в президенты. Если они доберутся до власти, то захватят контроль над образованием. Католический комиссар по образованию для них даже важнее, чем президент. Они знают, что, контролируя детей, смогут контролировать и родителей. Они не упустят ни единого шанса, чтобы поработить нас.

Нэнси тревожно металась по комнате. Обернувшись к доктору, она заявила:

— Я никогда не стану католичкой. Я никогда-никогда не буду делать то, что они мне прикажут, и я боюсь того, что они станут творить. Я не хочу, чтобы меня бросили в тюрьму. Но все равно не буду делать то, что они потребуют от меня.

Скрытые симптомы истерии вышли наружу. Мощное крещендо сильных эмоций заполнило небольшое помещение подобно звукам большого оркестра. Нэнси без сил упала на кушетку.

— Доктор, — она с трудом шевелила языком, — иногда я так боюсь всего этого, что мне хочется умереть прямо на месте.

Доктор Уилбур тихо и спокойно ответила:

— Зачем вам умирать? Слишком многое пришлось бы оставить здесь. Хороших людей. Интересные занятия. Музыку, живопись, природу. — И добавила многозначительно: — Возможность объединиться с Сивиллой и обрести себя.

Настроение пациентки резко сменилось. Вместо страха появился гнев и инстинкт самосохранения.

— Зачем вы загоняете меня в угол? — спросила Нэнси.

— Дорогая моя, я не загоняю вас в угол, — успокаивающим тоном ответила доктор. — Я просто пытаюсь заставить вас понять, что нет причин умирать.

— Нет причин? — задумчиво переспросила Нэнси. — Есть причины личные, есть и общественные.

— Каковы же личные причины? — тихо спросила доктор, прекрасно сознавая, что, несмотря на все предыдущие бурные высказывания, первый настоящий контакт с Нэнси возникает только сейчас.

— О, — ответила Нэнси, — все мы стараемся заставить Сивиллу что-то делать, и ни у кого ничего не получается. Существование, связанное с Сивиллой, — это постоянное разочарование. Поэтому я сержусь и боюсь. А иногда мне хочется свернуться как младенцу и снять с себя всю ответственность. Но вообще я очень близка с обеими Пегги, а вы знаете, как они относятся к Сивилле. Сивилла все время заставляет Пегги Лу кипеть.

Неожиданно снова расслабившись, Нэнси пояснила:

— Я так близка с обеими Пегги, что взяла у них вторые имена. Но они пользуются фамилией Дорсетт. Я — нет. Я — Нэнси Лу Энн Болдуин. Мисс Болдуин была учительницей, которой воображала себя Сивилла в то время, когда появилась я.

— А какие другие личные вопросы беспокоят вас, Нэнси? — поинтересовалась доктор. — Что бы вы хотели делать, но не можете?

— Ходить на ногах, которые не подгибаются, — прозвучал удивительный ответ. — Мне хочется бывать в разных местах, заниматься разными делами. Вы же понимаете, что с Сивиллой это не получится.

— Мы можем устроить так, что получится, — пообещала доктор.

— Боюсь, все же не получится, — резко ответила Нэнси. — Но как раз сейчас меня больше беспокоят общественные проблемы. — В ее глазах вновь появилось выражение страха. — Эти католики проскользнут, когда от них меньше всего ожидаешь. Они захватят нас врасплох.

— Меня они не захватят, потому что я их не боюсь, и верю я не так, как вы. Я верю…

— Времени осталось совсем немного, — истерично заговорила Нэнси. Потом повторила уже тише: — Я бы хотела умереть, но Бог не позволяет мне. Вы понимаете, мне самой пришлось бы делать это, а самоубийство — это так же неправильно, как следовать указаниям католиков. И в том и в другом случае я предала бы свою душу дьяволу.

— Послушайте, Нэнси…

Доктор пыталась сбить этот настрой, представив иную точку зрения, но Нэнси оборвала ее:

— А я не желаю, чтобы дьявол победил!

— Нэнси, — ответила доктор, решив радикально сменить тему, — если бы вы и Клара, да и некоторые другие, а в особенности Марсия, присоединились к Сивилле…

— У Клары те же самые проблемы с религией, что и у меня, — вновь прервала ее Нэнси. — Ее беспокоит то же, что и меня. Я уверена, что вчера она рассказала вам то же самое, что…

На этот раз доктор оборвала свою собеседницу.

— Если вы и Клара поможете Сивилле стать сильной и начать делать то, что ей хотелось бы делать, — многозначительно заявила доктор, — появится еще один человек, способный поддерживать демократию, которую католики, по вашему мнению, могут у нас отобрать.

Погруженная в собственные мысли, Нэнси ответила не совсем впопад:

— Всегда нужно быть готовым к дню, когда католики уничтожат нашу демократию. Нужно следить за этим!

— Нэнси, — продолжала доктор твердым, настойчивым голосом, — Господь дал нам мозги для того, чтобы мы пользовались ими…

— Конечно. — Нэнси снова не дослушала до конца. — А кроме того, Он дал нам Пророчества, чтобы мы знали, как воспользоваться своими мозгами для подготовки к борьбе против захвата власти католиками.

— Послушайте, Нэнси… — вновь начала доктор.

— Он это сделал! — страстно воскликнула Нэнси.

— Господь дал нам разум для пользы дела, — повторила доктор Уилбур. — Не следует транжирить его на необоснованные беспокойства.

Нэнси запротестовала:

— Но Он велел отвратиться от сил тьмы и обратиться к силам света, что значит — следовать за Ним.

— Сейчас в нашей стране обеспечена свобода религии и свобода убеждений, — напомнила доктор Уилбур.

— Это себя не оправдало, — ответила Нэнси.

— Поскольку правление нашей страны есть правление народа, — продолжила доктор, — и вы и я являемся такими же частями системы правления, как все остальные, и…

— Все это я знаю, — резко прервала Нэнси.

— Так это значит, — уточнила доктор, — что если вы так боитесь потерять нашу демократию, то вам с Кларой следует присоединиться к Сивилле, и тогда Сивилла сможет делать все, что в ее силах, для того, чтобы помочь другим людям отвернуться от сил тьмы.

— Простите меня, доктор Уилбур, — вмешался в разговор голос, не принадлежащий Нэнси. — По-моему, я должна кое-что сказать.

Доктор хорошо знала этот голос.

— Слушаю вас, Вики.

— Вы, конечно, извините меня за эти слова, поскольку, как вам известно, я высказываюсь только в тех случаях, когда это совершенно необходимо. Но мне кажется, что вы совершаете ошибку, разговаривая с Нэнси таким образом. Видите ли, у Сивиллы те же самые страхи и тревоги, что у Нэнси и Клары. На самом деле, хотя Марсия считает, что она порвала с религией, у нее тоже есть эти страхи.

— Неужели?

— И я пытаюсь помочь Нэнси, Кларе, Марсии и Сивилле. Дело пошло к улучшению. Как-то раз вы мне сказали: «Вики, почему бы вам не помочь Сивилле?» — и я с тех пор этим занимаюсь. Но если Нэнси и Клара сейчас воссоединятся с Сивиллой, оставив при себе свои страхи, эти страхи прибавятся к тем, которые Сивилла уже испытывает. Боюсь, для нее одной их станет слишком много. Это одна из причин, по которым я перестала поощрять Нэнси и Клару к сближению с Сивиллой. Зачем сближать их, если они не принесут нам дополнительной силы? Они цепляются за ложные идеи: не только излишне озабочены религией, но еще и охвачены депрессией и идеей самоубийства — в большей степени, чем они признаются, и в значительно большей степени, чем они рассказывали здесь. Я не хочу, чтобы они нагружали всем этим Сивиллу, поскольку не уверена, что даже я смогла бы такое выдержать, несмотря на свой сильный характер. Больше я ничего не скажу. Просто считаю, что в данный момент нет смысла пытаться сблизить Нэнси и Клару с Сивиллой.

— Это действительно было бы ошибкой, Вики, — сообщила доктор Уилбур своей добровольной помощнице, — если бы я не собиралась как-то повлиять на тревоги Нэнси и Клары. Но я твердо намерена сделать это. Теперь, если Нэнси позволит мне поговорить с ней подольше, мне кажется, я сумею кое-что поправить.

— Хорошо, — ответила Вики, — я сейчас дам вернуться Нэнси. Но не забывайте о моем предупреждении, доктор Уилбур. Это не просто предупреждение — это предостережение.

Анализируя факт появления пяти новых «я», доктор Уилбур мысленно вернулась к моменту, когда после первого знакомства с Вики она взялась за литературу о расщеплении личности. Еще тогда она предположила, что случай с Сивиллой более сложен, чем случаи Кристин Бошан и Дорис Фишер. Теперь она знала, что случай с Сивиллой Дорсетт, начало которому положила не просто травма, но целый комплекс травм, был наиболее сложным из всех когда-либо отмечавшихся.

Множественные корни болезни Сивиллы: шизофреничная мать, которой помогал и попустительствовал отстраненный, пассивный отец, наивное и лживое окружение, истерия, порожденная фундаменталистскими религиозными убеждениями, конкретно представленными дедушкой Дорсеттом, — рассматривались и интерпретировались доктором. Однако она до сих пор не знала, когда произошла первая диссоциация, хотя ей было известно, что не все «я» возникли во время этой первой диссоциации и что все «я», которые до сих пор представились, уже существовали к тому времени, как Сивилле исполнилось двенадцать лет. Появятся ли еще какие-то «я», кроме тех четырнадцати, которые уже выявлены, доктор затруднялась определить.

Хотя данные о психических расстройствах по обеим родительским линиям говорили о наличии генетического фактора, доктор Уилбур была уверена, что болезнь возникла в результате воздействия окружения. Доктор Уилбур знала, что для излечения болезни проводимый анализ должен вскрыть конкретные случаи злоупотреблений со стороны окружающих.

Все эти «я», как теперь убедилась доктор, были не конфликтующими частями какого-то единого «я», борющимися за собственную идентичность, а скорее средствами защиты от нестерпимого окружения, вызывавшего детские травмы. Сознание и тело Сивиллы были во власти этих «других» — не каких-то вторгшихся духов, не взявшихся невесть откуда пришельцев, но выделившихся частей исходной детской личности. Каждое «я» было моложе Сивиллы, и их возраст соответствовал времени конкретной травмы, с которой данному «я» пришлось иметь дело.

С открытием пяти новых «я» стратегия лечения оставалась прежней — вскрыть и проанализировать эти травмы, тем самым сделав ненужной борьбу против каждой конкретной травмы, а значит, и конкретное «я», которое боролось с ней. Интеграция должна была совершаться путем склонения различных «я» к тому, чтобы они вернули Сивилле — истощенному бодрствующему «я» — те убеждения и стили поведения, которые они похитили у исходной Сивиллы. Они должны были вернуть знания, опыт и воспоминания, приобретенные ими в той трети жизни «тотальной Сивиллы», в которой существовали они, а не Сивилла Дорсетт.

Постепенное продвижение к исходным травмам было теперь отчетливо обозначено — продвижение, в ходе которого каждое «я» должно быть проанализировано как «личность», имеющая собственные неотъемлемые права. В конечном итоге, естественно, все они должны быть интегрированы с бодрствующей Сивиллой. Однако интеграция оставалась пока отдаленной целью, еще более отдаляющейся из-за осложняющего дело появления новых «я». Слабые проблески интеграции оказались недолговечными.

Кроме того, доктор Уилбур трезво оценивала риск, с которым придется столкнуться. Сам по себе акт прямого рассмотрения скрытой травмы, усиливая страдания, может оказать на пациента отрицательное воздействие. Не было никакой уверенности в том, что вскрытие корней травмы приведет к частичной интеграции «я», защищавшегося от нее. Личность Сивиллы может продолжать расщепляться в результате той самой терапии, которая должна исцелить ее. Но болезнь оказалась настолько серьезной, а необходимость интеграции — столь жгучей, что в новой нарастающей волне борьбы был оправдан любой возможный риск.

22. Часы постижимые

Пегги Лу и Пегги Энн, Вики и Мэри, Марсия и Ванесса, Майк и Сид, Марджори и Рути, Элен и Сивилла Энн, Клара и Нэнси. Эти четырнадцать альтернативных «я» входили в кабинет доктора Уилбур и выходили из него — каждое со своими эмоциями, оценками, вкусами, талантами, амбициями, желаниями, стилем поведения, речевыми стереотипами, процессом мышления и представлением о собственном телесном облике. Двенадцать из этих «я» были женского пола, а двое — мужского. Все они были моложе Сивиллы.

Каждое «я» отличалось от других «я» и от Сивиллы; каждое знало о существовании Сивиллы и других «я». Однако сама Сивилла — и в этом заключалась самая большая ирония судьбы — не знала о существовании остальных, пока доктор Уилбур не рассказала ей о них. Ирония эта усиливалась тем фактом, что даже после того, как доктор ознакомила Сивиллу с истинным положением вещей, Сивилла отказывалась встретиться с другими «я», вернее, с их магнитофонными записями; отказывалась сблизиться с ними, принять их. В конце 1957 и начале 1958 года имена Пегги Лу, Пегги Энн, Вики, Марсия, Ванесса, Мэри, Майк, Сид, Марджори, Рути, Элен, Сивилла Энн, Клара и Нэнси оставались для Сивиллы всего лишь явлениями, известными ей только со слов доктора Уилбур. С ними встречалась доктор Уилбур, но не Сивилла. Сивилла верила доктору, однако с эмпирической точки зрения эти «я» оставались для нее нереальными.

Реальным для Сивиллы — как и прежде, до того как ее состояние было определено диагнозом «множественное расщепление личности», — продолжал оставаться тот факт, что она теряет время. В конце 1957 и начале 1958 года Сивилла все еще обещала себе, что больше никогда не потеряет время, и в этом обещании взрослого человека, как когда-то в обещании ребенка, звучала нотка: «Я буду хорошей, я перестану быть плохой». Если же, несмотря на это обещание, она вновь теряла время, то попросту вновь принимала решение, что в дальнейшем это не должно повториться. Лишь когда проходил длительный период без потерянных интервалов времени, она ощущала, что ей становится лучше.

Таким периодом были ноябрь и декабрь 1957 года. За этот период Сивилла ни разу не испытывала страданий по поводу того, что возникла какая-то странная ситуация, в которую она попала неизвестно как. И Сивилла, и доктор Уилбур надеялись, что они достигли земли обетованной в интеграции.

Однако земля обетованная исчезла утром 3 января 1958 года, когда доктор Уилбур в назначенный час открыла дверь приемной, чтобы встретить Дорсетт. Там никого не было. И лишь через пять дней утренняя почта принесла весть о возможном месте пребывания Сивиллы.

Письмо, адресованное доктору Уилбур по ее старому адресу — 607, «Медикал артс билдинг», угол 17-й и Додж-стрит, Омаха, штат Небраска — и пересланное оттуда, содержало подсказку. В этом письме, написанном детскими каракулями на фирменной почтовой бумаге отеля «Бродвуд» в Филадельфии и датированном 2 января 1946 года, сообщалось:

Дорогая доктор Уилбур,

Вы сказали, что поможете мне. Вы сказали, что любите меня. Вы сказали, что я хорошая. Почему же вы мне не помогаете?

Пегги Энн Дорсетт

Прошло четырнадцать лет с тех пор, как доктор Уилбур покинула Омаху, и письмо за подписью Пегги Энн свидетельствовало о крайнем замешательстве. Сам тон письма был недовольным, в нем чувствовались разочарование и неудовлетворенность тем, каким образом проходит анализ. Почтовый штемпель Филадельфии еще больше огорчил доктора. Надежды, которые она разделяла с Сивиллой в ноябре и декабре, рухнули.

Бездействие со стороны доктора было более недопустимо, хотя именно такую позицию она собиралась занять, когда 3 января на очередной сеанс не явилась ни сама Сивилла, ни кто-нибудь из остальных «я», — этой линии поведения доктор придерживалась ранее во время подобных эпизодов. Доктор всегда опасалась, что какие-либо действия запустят цепочку событий, в результате которых имя Сивиллы появится в полицейских досье, что может привести ее в психиатрическую лечебницу. Полная решимости защитить свою пациентку от такого варианта развития событий, доктор вновь не стала уведомлять полицию.

Несмотря на то что с момента, когда Пегги Энн отослала письмо из Филадельфии, прошло уже пять дней, доктор решила попробовать позвонить в отель «Бродвуд». Она колебалась только потому, что не знала, о ком наводить справки. В отеле могло быть зарегистрировано имя Пегги Энн Дорсетт или Пегги Энн Болдуин, поскольку Пегги Энн называла себя и так и этак. Могло там фигурировать и имя Сивиллы Дорсетт, которое по совету Вики часто использовали остальные личности. Вообще говоря, Сивилла могла зарегистрироваться под любым из пятнадцати имен своих «я». А мог появиться и какой-нибудь новичок. Доктор Уилбур не знала, следует ли ожидать появления иных «я».

— Говорит отель «Бродвуд». Доброе утро.

На линии была служба регистрации отеля.

— Доброе утро, — сказала доктор. — Скажите, пожалуйста, у вас зарегистрирована некая мисс Дорсетт?

— Номер тысяча сто тринадцать, — ответил клерк. — Подождите минутку, пожалуйста.

— Нет, не беспокойте ее, — сказала доктор, неожиданно решив подстраховаться. Не зная, с какой именно из мисс Дорсетт ей придется столкнуться, она быстро приняла решение. — Свяжите меня, пожалуйста, с вашей заведующей хозяйством.

Доктор рассудила, что будет лучше не разговаривать с Пегги Энн, когда та находится в смятении.

— Я врач, — пояснила доктор Уилбур через несколько секунд. — Одна из моих пациенток, мисс Дорсетт из номера тысяча сто тринадцать, не очень хорошо себя чувствует. Не будете ли вы добры заглянуть к ней и дать мне знать, как она там? Прошу вас не рассказывать ей о том, что я звонила вам.

Доктор дала свой номер телефона заведующей хозяйством отеля, пообещала оплатить ответ по телефону и стала ждать.

Спустя пятнадцать минут ей позвонили из отеля.

— Доктор Уилбур?

— Да.

— Это миссис Траут из отеля «Бродвуд» в Калифорнии.

— Да. Как она?

— Прекрасно, доктор, прекрасно. Бледненькая и худая, но в полном порядке. Она очень мило смотрится в своей пижамке в оранжевую и зеленую полосочку. Она сидела за ночным столиком и что-то рисовала карандашом на нашей почтовой бумаге.

— Мисс Дорсетт что-нибудь сказала? — спросила доктор Уилбур.

— Немногое. Она только сказала, что скоро пойдет прогуляться, чтобы сделать кое-какие наброски. «Лучше не ходите, — посоветовала я ей. — Не та сейчас погода, чтобы разгуливать по улице. Бюро погоды предсказывает ужасную метель». Она сказала, что еще посмотрит. Она была бледной, но не показалась мне больной, доктор. Правда, не показалась.

Доктор Уилбур выждала несколько минут, а потом решилась позвонить в «Бродвуд», чтобы убедить Пегги Лу вернуться домой: хотя письмо было написано Пегги Энн, миссис Траут явно разговаривала с Пегги Лу. Именно Пегги Лу работала в технике карандаша. Именно Пегги Лу могла бы приобрести пижаму, которую описала миссис Траут. Казалось вполне вероятно, что Пегги Лу и Пегги Энн предприняли это путешествие совместно, как они частенько делали: Пегги Лу — в качестве защитницы Сивиллы от гнева, и Пегги Энн — в качестве ее защитницы от страхов.

Однако когда доктор позвонила в номер 1113, там никого не оказалось. Позже, когда ей удалось разыскать миссис Траут, которой пришлось взять на себя обязанности дежурного, потому что клерк опоздал из-за метели, та сообщила ей:

— Мисс Дорсетт вышла на улицу в такую метель! Я упрашивала ее не выходить, потому что обещали плохую погоду. Но она сказала, что сама о себе позаботится.

В 10.15 вечера доктору, вновь попытавшейся связаться с номером 1113, сообщили, что мисс Дорсетт выписалась из отеля.

Доктору оставалось только надеяться, что Сивилла станет собой и благополучно вернется, или что вернется очередная альтернативная личность, или даже что Вики сумеет каким-то образом позвонить доктору, как она делала во время некоторых других выпадений из реальности, переживаемых Сивиллой в ходе анализа. Но звонка не было.

На следующее утро, выйдя в приемную, чтобы положить на столик свежие журналы, доктор обнаружила там стройную фигурку Сивиллы Дорсетт. Не зная, с какой личностью она имеет дело, доктор обратилась к ней, не называя имени:

— Входите.

Некоторое время пациентка удрученно молчала.

— Это опять случилось, — наконец сказала она с тоской. — Рассказывать вам об этом еще тяжелее, чем я думала.

— Сивилла? — спросила доктор.

— Сивилла. Я пришла в себя на какой-то улице в Филадельфии, в ужасном районе складов. Это было еще хуже, чем во время других случаев. Настоящий кошмар. И это после того, как мы уже решили, что такое больше не повторится. Ах, доктор, мне так стыдно.

— Успокойтесь, а потом начинайте рассказывать, — посоветовала доктор.

— Я всегда обещаю себе, что такое больше не случится, что я начну все заново. Но на этот раз я действительно надеялась. Сколько раз уже мне приходилось начинать все заново?

— Я не знаю, сколько раз, — ответила доктор. — Не пора ли бросить эти попытки? Они не приведут ни к чему хорошему. Зачем начинать все заново? Почему не начать с той точки, в которой вы находитесь?

— Мне неизвестно, что делается от моего имени, — пробормотала Сивилла. — Может быть, какое-нибудь хулиганство. Или даже убийство.

— Сивилла, — твердо сказала доктор, — я уже не раз говорила, что никто из других ваших «я» не нарушает ваших этических норм.

— Да, вы говорили, — встревоженно подтвердила Сивилла, — но откуда вы это знаете? Какая тут может быть уверенность?

— Сивилла, — рискнула предложить доктор, наверное уже в сотый раз за эти три года, — я хотела бы, чтобы вы выслушали магнитозаписи высказываний других «я».

Сивилла решительно помотала головой:

— Нет. Единственное, что я хотела бы услышать об этих «других», как вы их называете, так это то, что их больше не существует.

— Это придаст вам уверенности, — настаивала доктор. — Когда Пегги будут рассказывать мне о Филадельфии, почему бы не записать их рассказ на магнитофон? Потом вы сами прослушали бы его.

— Пегги? — в замешательстве переспросила Сивилла. — Вы знаете, что там были именно они? Откуда вам это известно?

— Пегги Энн написала мне из «Бродвуда».

— Из «Бродвуда»? — спросила пораженная Сивилла. — Вы знаете, что я была там?

— Вы оказались в Филадельфии, потому что туда вас затащили Пегги. Они — часть вас самой, часть, которую вы не контролируете. Но когда мы сведем вас вместе, положение дел изменится.

— Филадельфия доказывает, что мне не становится лучше, — убитым голосом произнесла Сивилла. — Я никогда не поправлюсь.

— Вы знаете, что я хочу помочь вам, — мягко сказала доктор. — Вы знаете, что мне известно об этих проблемах уже более трех лет, и знаете, что они неразрывно связаны с вашей болезнью.

— Да, — насторожилась Сивилла. — Вы говорили мне это много раз.

— И когда вы воспринимаете это как-то по-иному, — твердо сказала доктор, — то совершенно напрасно становитесь подозрительной и пугливой.

— Но не странной? — пробормотала Сивилла.

— Нет, совсем не странной.

— Приятной?

Доктор ответила на эту мольбу об одобрении искренними эмоциями, отражавшими ее растущую близость с пациенткой:

— Да, Сивилла. Очень приятной. Вы мне нравитесь, и даже не представляете, насколько сильно.

Из глаз Сивиллы полились слезы — слезы, которых в течение первых полутора лет анализа она не могла из себя выдавить. Она тихо спросила:

— Вы все еще считаете, что я могу поправиться?

— Всей душой верю в это, Сивилла. Об этом говорит и весь мой ум, и весь мой опыт психоаналитика.

Узкая ладонь Сивиллы скользнула в руку доктора Уилбур, и доктор с пациенткой сели рядом на кушетку.

— Тогда почему мне становится хуже? — сдавленным голосом спросила Сивилла.

— Чем дальше продвигается анализ, — ответила доктор, — тем ближе вы подбираетесь к сути конфликта. Чем ближе вы подбираетесь к сути конфликта, тем больше встречаетесь с противодействием и с самим конфликтом.

— Но я ни с чем не встречаюсь, — горько заметила Сивилла. — Я убегаю.

— Это не вы, бодрствующая Сивилла, представляющая сознательный компонент личности, стремитесь убежать, а те, другие, относящиеся к подсознанию, — объяснила доктор.

Сивилла задумчиво ответила:

— Вы называете их подсознанием и говорите, что они — часть меня. Но в то же время вы говорите, что они могут увести меня куда пожелают. Ах, доктор, я боюсь, ужасно боюсь. Я не смогу привыкнуть к такому затруднительному положению вещей. Эти «другие» направляют меня, владеют мной, разрушают меня.

— Но это не одержимость, Сивилла, — подчеркнула доктор. — Не какое-то вторжение извне. Это состояние возникает изнутри и объясняется не сверхъестественным, а как раз очень естественным образом.

— Мне оно не кажется очень естественным, — быстро ответила Сивилла.

— Естественным не в том смысле, что это присуще большинству людей, — уточнила доктор, — а в том, что все можно объяснить условиями вашего окружения. Все эти личности моложе вас, и этому есть причина. Когда ваша мать говорила: «У тебя всего так много», она создавала определенную деформацию, поскольку у вас не было как раз того, без чего нельзя повзрослеть. В результате вы не могли расти, оставаясь единой личностью. Вам приходилось оставлять за собой свои кусочки и частички. Вы не осознавали, что делаете это. Вы не знали о существовании других «я». Вы до сих пор не встречались с ними, до сих пор отказываетесь выслушать записи их высказываний и, значит, в прямом смысле слова не знакомы с ними. Вы все еще не готовы принять их, разве что как некую интеллектуальную головоломку.

Губы Сивиллы жалобно скривились.

— Я еще не выяснила в точности возраст всех этих «я», но некоторые из них — маленькие девочки, разгуливающие в теле взрослой женщины, — продолжала доктор Уилбур. — Когда Пегги убежали в Филадельфию, они убегали от вашей матери. Они отрицают, что ваша мать является их матерью, но отрицание это поверхностно. В них глубоко впечатаны страх и гнев против вашей матери. Страх и гнев заставляют их убегать, разрывать путы ловушки, которую расставила для них ваша мать. А поскольку обе Пегги и некоторые другие являются маленькими девочками, в определенном смысле они и вас делают маленькой девочкой.

— То есть не только безумная, — с горькой иронией бросила Сивилла, — но и незрелая?

Доктор обняла Сивиллу и убежденно заговорила:

— Никто, кроме вас самой, никогда не называл вас безумной, и я хочу, чтобы вы выбросили это слово из своего словаря и не применяли его по отношению к себе. Ваша мать мешала вашему взрослению. Вы не поддались ей полностью, поскольку в вас был крепкий стержень, позволявший отделить свою жизнь от ее жизни. И когда вы обнаружили, что ваша мать действует вам во зло, вы нашли способ делать то, что вам хотелось бы делать, — хотя при этом появлялись осколки и обломки из прошлого, формирующие другие «я», что делало вас непохожей на других людей и заставляло бояться себя.

Доктор пристально посмотрела на Сивиллу:

— Да, вы больны, но не шизофренией. Шизофреничкой была ваша мать. Ее восприятие мира полностью отличалось от вашего. Вы мне как-то сказали, что она не могла окинуть взором здание в целом, а видела его только частями; что, когда вы слушали оперу «Гензель и Гретель», она видела только леденцы на двери, но не саму дверь или декорации в целом. Вы способны видеть целое. Да, у вас отмечается фрагментация, но это не фрагментация шизофренички. Ваша фрагментация — результат внутренней диссоциации, а не фрагментированного восприятия внешнего мира. И не вздумайте больше называть себя безумной. Вы достаточно нормальны, если выжили в камере пыток, в которую вас загнала мать, и добились в жизни столь многого после такого ужасного детства, которое тянуло вас назад. А теперь расскажите о своих переживаниях в Филадельфии. Вам нужно выговориться.

Когда Сивилла рассказала о том, как с ее точки зрения выглядел период со второго по седьмое января 1958 года, проведенный в Филадельфии, доктор решила, что хорошо было бы выяснить у Пегги Энн и Пегги Лу, каков их взгляд на эту историю. Однако на данной стадии анализа было невозможно вызвать Пегги. Доктору оставалось только ожидать их спонтанного появления. Это произошло лишь через месяц.

Между тем Сивилла вернулась к занятиям. Но она продолжала жить в страхе из-за того, что могло случиться или даже случилось в Филадельфии. Она не принимала и не могла принять уверения доктора Уилбур в том, что эти существа внутри ее не способны на зло. С тех пор как начался анализ, они увозили ее не только в Филадельфию, но и в Элизабет, Трентон, Алтуну и даже в Сан-Франциско. Куда они отвозили ее до начала анализа, она зачастую просто не знала. Эти «другие» распоряжались ее кошельком, ее телом, действуя вопреки ее воле. О том, что натворили «другие», она всегда узнавала только после происшедшего. И всегда боялась, что произошло нечто гораздо более ужасное, чем рассказала ей доктор Уилбур.

Даже если «другие» не делали ничего плохого в юридическом или криминальном смысле, их действия постоянно вступали в противоречие с тем, что намеревалась предпринять Сивилла, заставляя ее изменять и перестраивать свои планы, — эти «другие» были победителями, выступавшими в свете прожектора ее отчаяния.

Затем, спустя месяц после возвращения Сивиллы из Филадельфии, настал день, когда доктор сказала:

— Я записала высказывания Пегги Лу и Пегги Энн на магнитофон. Когда вы услышите, чем они занимались в Филадельфии, вам станет значительно легче.

Доктор произнесла это как бы между прочим, сильно сомневаясь, что после всех упорных, настойчивых отказов слушать «других» Сивилла вдруг согласится. Основной проблемой было заставить ее просто послушать.

Зрачки Сивиллы расширились от страха.

— Итак? — спросила доктор.

Сивилла молчала.

— Это может стать поворотным пунктом всего анализа.

— Не понимаю, каким образом, — еле слышно ответила Сивилла: у нее сдавило горло.

— Лишь познакомившись с «другими», вы сможете заставить их стать частью себя, сделать их переживания своими переживаниями, их воспоминания — своими воспоминаниями.

— Я не хочу участвовать в этом. Доктор, зачем вы меня терзаете?

— Если бы речь шла о соматическом заболевании, — объяснила доктор, — вы бы не стали рвать рецепт на лекарство, способное помочь вам преодолеть кризис и выздороветь.

— Неуместная аналогия, — упрямо сказала Сивилла.

— Более уместная, чем вам кажется, — возразила доктор. — Эти иные «я» являются не вашей болезнью, а ее симптомами. Они завладевают вами, ошеломляют вас, мешают вашим намерениям и устремлениям. Только став ближе с «другими», вы сможете сделать шаг к более нормальной жизни.

На губах Сивиллы заиграла ироничная улыбка.

— Это звучит так просто, — заметила она, — но мы с вами знаем, доктор, что все совсем не так просто.

— Никто и не говорит, что просто, — ответила доктор. — Но я уверяю вас в том, что выздоровление станет гораздо более сложной задачей, если вы не согласитесь узнать — и принять — этих «других».

— Случай в Филадельфии доказал мне, что я никогда не поправлюсь, — мрачно произнесла Сивилла.

Она встала с кресла, подошла к окну и стала рассеянно смотреть в него.

— Сивилла, — окликнула ее доктор, — сопротивление не принесет вам пользы.

Сивилла повернулась к ней:

— Опять это неприятное слово.

— Все пациенты оказывают сопротивление, — заверила ее доктор.

— Но я не просто пациент, — ответила Сивилла, усмехнувшись. — Я — пациенты. — Ударение на последнем слоге прозвучало с пугающей интонацией. — По крайней мере, вы мне так говорите. И предполагается, что я буду слушать их и смиряться с тем фактом, что я урод.

— Сивилла, Сивилла, — возразила доктор, — вы искажаете истину. Эти «другие» являются частью вас самой. Личность любого из нас состоит из разных составляющих. Ненормальность вашей ситуации заключается не в наличии такого разделения, но в диссоциации, амнезии и в ужасных травмах, которые стали причиной возникновения «других».

— Какой-то эвфемизм, — печально ответила Сивилла. — Под «другими» вы имеете в виду других людей. Я не хочу знакомиться с ними. Зачем мне это?

— Я уже объясняла зачем, — настаивала доктор. — Объясню еще раз. Выслушивание их действительно принесет пользу. Это решающий шаг к выздоровлению.

Сивилла молчала, и доктор поняла, что задача оказалась еще труднее, чем представлялось.

— Рано или поздно это должно произойти, — вновь начала доктор. — Так почему не сейчас? В конце концов, вы дали мне разрешение вести звукозаписи. Они предназначены не только для меня.

— Я боюсь, — призналась Сивилла.

По ее телу пробежала дрожь.

— Прослушивание уменьшит ваши страхи.

— Да неужели то, что я послушаю, остановит мои выпадения из реальности? — с отчаянием вопросила Сивилла.

— В конечном итоге — да, — решительно ответила доктор. — Чем лучше вы будете узнавать другие «я», тем ближе мы подойдем к вашей интеграции в единое целое.

Сивилла упала в кресло и исподлобья посмотрела на доктора. Зрачки ее глаз расширились еще больше. Она вцепилась в кресло и, полностью осознавая возможные последствия своего решения, пробормотала:

— Хорошо, я согласна.

Доктор встала со стула, стоявшего у изголовья кушетки, сунула руку в ящик стола и, держа в одной руке бобину с лентой, а другую руку положив на магнитофон, взглянула на Сивиллу:

— Можно запустить эту ленту?

На миг повисло молчание. Потом Сивилла кивнула.

Доктор пощелкала клавишами магнитофона. Бобины закрутились. Сивилла, которая теперь сидела съежившись на краешке кушетки, думала: «Эти колеса катятся на меня».

Голос с ленты произнес: «Я услышала звон стекла в химической лаборатории. Это напомнило мне про Лулу и про блюдо для пикулей. Я просто должна была побежать к двери вместе с Сивиллой».

— Голос моей матери! — вскрикнула Сивилла. — Откуда вы раздобыли голос моей матери?

Она бросилась к окну. На мгновение доктору показалось, что Сивилла превратилась в Пегги Лу, но, когда голос с ленты произнес: «Я побежала к двери вместе с Сивиллой и пошла с ней к лифту», Сивилла повторила своим собственным голосом, без каких-то физических изменений, которые говорили бы о присутствии Пегги Лу:

— Это голос моей матери. Выключите его, я не выдержу. Вы сведете меня с ума. Я не готова.

Доктор выключила магнитофон. Сивилла отвернулась от окна, вновь уселась в кресло и уставилась в пространство.

— Это голос не вашей матери, — тихо сказала доктор. — Это голос Пегги Лу. Разрешите, я еще раз включу, чтобы вы удостоверились?

И хотя Сивилла ничего не ответила, доктор вновь привела ленту в движение.

Голос Пегги Лу произнес: «Я чувствовала, как Сивилла прижимает к себе нашу папку на молнии. Она сходила с ума, потому что лифт не приходил. Тогда выступила я. Это я вошла в лифт. Да, я!»

— Что все это значит? — в отчаянии спросила Сивилла. — Выключите эту штуковину. — Доктор послушно выключила магнитофон. — «Наша папка на молнии», — пробормотала Сивилла, начиная расхаживать по кабинету. — Она считает, что владеет имуществом наравне со мной. Ах, доктор Уилбур, доктор Уилбур, что же мне делать?

— Давайте просто послушаем, — предложила доктор, и бобины вновь стали вращаться, принося пугающие откровения вместе со словами Пегги Лу, льющимися в комнату.

«Я ушла из лаборатории, — говорила Пегги Лу, — потому что не хотела, чтобы меня ругали за то, что я разбила эту посудину. Я ее не разбивала. Но ведь я ничего не разбивала и тогда, когда Лулу сказала, что я это сделала. В тот раз меня наказали. Да, наказали. Это было нечестно».

— Выключите, выключите эту штуковину, — взмолилась Сивилла.

В наступившей тишине Сивилла, ошеломленная ощущением нереальности происходящего, стала тихо вспоминать:

— Я уже много лет и не думала об этом блюде для пикулей, а теперь вспомнила. Да, мать действительно наказала меня, хотя разбила его Лулу. Но откуда эта Пегги Лу знает про блюдо?

— Пегги Лу является частью вас. Она защищала вас от гнева, который вы ощущали в связи с несправедливым наказанием, — ответила доктор.

— Я не просила ее защищать меня. Я не хочу иметь с ней ничего общего, — резко сказала Сивилла.

— Сивилла, — предупредила доктор, — вы проявляете такое сопротивление, что это не принесет вам ничего хорошего.

— Опять это неприятное слово. — Сивилла попыталась улыбнуться, но без особого успеха.

— Именно из-за блюда для пикулей, — объяснила доктор Уилбур, — Пегги Лу носится с идеей битья стекол.

— Знаете, лучше бы она остановилась, — раздраженно ответила Сивилла. — Ведь за стекла, которые бьет Пегги Лу, приходится платить мне. Эта Пегги Лу мне не по карману.

— Когда мы устраним травму, связанную с блюдом для пикулей, Пегги Лу прекратит это делать. Когда вы будете способны проявлять гнев самостоятельно, Пегги Лу станет с вами единым целым. Вы готовы продолжить?

Доктор включила магнитофон. Вновь раздался голос Пегги Лу: «В химической лаборатории как-то странно пахло. Я сразу вспомнила старую аптеку в Уиллоу-Корнерсе, где я жила. Это там нас нашла мать Сивиллы, как раз после того, как мы переехали назад с фермы. Я тогда ужасно взбесилась. Я вааще хотела убежать».

— Остановите. Пожалуйста, остановите! — прозвучала отчаянная мольба.

Доктор послушно выключила магнитофон, и в наступившей тишине Сивилла прошептала:

— Старая аптека. Я ее помню. Старый доктор Тейлор. Музыка. Чудесная музыка.

Погрузившись в воспоминания, Сивилла немного успокоилась. Воспользовавшись этим моментом покоя, доктор пояснила:

— Вот видите, у вас с Пегги Лу есть общие воспоминания. Кроме того, у нее есть воспоминания, о которых вы не имеете понятия, на которые у вас амнезия. Когда все эти воспоминания вернутся, мы сделаем большой шаг к объединению вас в одно целое.

Доктор включила магнитофон, и Пегги Лу продолжила: «Когда я ехала в подземке, а потом на поезде в Филадельфию, я все думала, что Сивилла не хочет делать то, о чем я ее прошу. Мне были нужны деньги на принадлежности для рисования. А она сказала, что нам нужно оплатить лабораторные занятия. Мне, конечно, нравится химия, но меня бесит, что Сивилла столько просиживает за этими формулами. Ей бы не пришлось столько сидеть, если бы я помогла ей с умножением. Я-то его учила в школе, а она — нет. Я бы могла ей помочь, если бы захотела, но я не хочу. Я хочу делать то, что мне нравится. Про все это я и думала, когда ехала в Филадельфию. Мы уже давно никуда не ездили. А я от этого схожу с ума. Точно схожу. Понимаете, я люблю путешествовать, а Сивилла никогда никуда не ездит. Поэтому я поехала в Филадельфию, чтобы проветриться».

На этот раз доктор сама выключила магнитофон.

— Это все? — спросила Сивилла.

— Нет, но давайте сделаем небольшую паузу, — ответила доктор.

Впервые за время сегодняшнего сеанса Сивилла казалась более спокойной, способной реагировать не чувствами, а разумом.

— Мне нужно все это переварить, — тихо сказала она. — Что там насчет формул?

— Видите ли, Сивилла, — стала объяснять доктор, — именно Пегги Лу ходила в школу с третьего по пятый класс. Я рассказывала вам, что именно она выучила таблицу умножения. Вот причина ваших затруднений с арифметикой. Если мы сумеем свести Пегги Лу и вас в какой-то точке, где она передаст вам имеющиеся у нее знания, вы больше не будете испытывать этих затруднений. Мы должны сломать стену между вами. Как раз это я и имею в виду, говоря о движении к интеграции.

— Понимаю, — согласилась Сивилла. — Это приведет к тому, что вы называли точной фокусировкой.

Вновь был включен магнитофон, и вновь Сивилла слушала Пегги Лу, которая говорила:

«Ну, я подумала, что поселюсь в „Бродвуде“, порисую, поделаю наброски и вообще развлекусь. Но когда я туда приехала, то посмотрела, что у меня с собой, и вижу, что есть только папка на молнии. В регистрации я сказала, что багаж прибудет на следующий день, и они мне поверили. Потом я пошла с посыльным в номер 1113. Номер мне понравился, потому что там очень высокие потолки и кремовые стены, а из окна чудесный вид. И сама комната очень теплая и очень тихая. Когда посыльный вышел, я заперла дверь на замок и положила папку, перчатки и шарф на комод. Но пальто не сняла. Я долго стояла у окна. Потом я поняла, что у меня нет пижамы. Это было здорово, потому что можно было пойти по магазинам и развлечься. Я хотела купить самую дикую пижаму, какая только найдется, — такую, чтобы Сивилла не спала всю ночь и чтобы ее мать сказала: „У тебя абсолютно нет вкуса. Культурные и воспитанные люди не одеваются крикливо“.

В общем, я села в подземку и поехала в магазин „Мейфлауэр“ на Уэйн-авеню, купила пижаму в яркую полоску, так что все было очень здорово. Со мной была Пегги Энн».

— Пижама. Перчатки. Красный шарф. Папка на молнии, — повторяла как эхо Сивилла, с напряженным лицом припоминая пугающие события.

Голос Пегги Лу продолжал:

«Я вернулась в отель, в свой номер, постирала кое-что из одежды, приняла ванну, вымыла голову, влезла в свою прекрасную пижаму, включила телевизор и подпевала ему. Телевизор — хороший приятель. Потом я легла в постель. Поздно вечером люди в соседнем номере включили радио так громко, что я проснулась и не могла больше уснуть. Ух, как я бесилась! В конце концов я встала и выглянула в окно. Через дорогу была католическая школа для мальчиков и старое здание, в котором раньше располагалась „Филадельфия морнинг рекорд“. Станция подземки была у самого отеля. Вдалеке я видела красные и зеленые огни на мосту. Я долго смотрела в окно, а потом наконец радио смолкло, и я опять легла в постель.

Когда я проснулась, ночной туман исчез и светило солнце. Я всегда радуюсь солнцу, поэтому я долго стояла у окна и разглядывала отблески солнца на зданиях и на мосту. Около моста была какая-то большая церковь с очень высоким тонким шпилем, темневшая на фоне подернутых дымкой зданий на другом берегу реки. Мне очень понравился этот вид, и, одеваясь, я несколько раз возвращалась к окну, чтобы посмотреть на него. Потом я позвонила и заказала плотный завтрак, ведь Сивилла никогда не кормит нас вволю. Официант был очень милый, и мы с ним подружились. Я ела, сидя в кресле у окна, и бросала крошки на карниз. За крошками подлетали голуби и другие птицы. Я поделилась своим какао и тостом с птичками. Я решила, что, пока живу в этом номере, буду делать это каждый день.

Потом я вышла и стала гулять по улицам. Отойдя не очень далеко, я увидела старое здание из темно-красного кирпича. Я поднялась по ступенькам и вошла в Академию изящных искусств. Там была выставка литографий. Они были черно-белые, как мои рисунки, и я стала их рассматривать. Потом поднялась по лестнице, чтобы посмотреть, что находится в галереях наверху. Я провела в этом музее много времени и познакомилась с одним из охранников. Мы говорили с ним о живописи и отлично поладили друг с другом.

И еще полдня я провела в „Бетси Росс Хауз“ — это музей при Медицинской школе. Там я видела мозг мужчины сорока восьми лет, которого ранило пулей в голову, и мозг тридцативосьмилетней женщины, которая умерла от удара. Еще там было много младенцев в стеклянных банках. Эти банки страшно интересные. Вообще, в Филадельфии очень интересно.

И на улице, и в отеле я много времени провела за эскизами. Мне понравилось рисовать на бумаге для писем. Бумага эта в отеле бесплатная, так что мне не нужно было покупать ее. Поэтому я рисовала сколько хотела и изобразила одинокую женщину на утесе. Я сделала ее в черных тонах и осталась довольна.

Я была счастлива в Филадельфии. Ходила, куда хотела, рисовала, спала по десять часов, а часа три-четыре в день проводила за едой. Я и до этого несколько раз чувствовала себя так же и знала, что никто не будет указывать мне, чем я должна заниматься. А потом наступил день, когда я попала в метель. Ветер дул мне в спину, и везде вокруг был снег. У меня не было ни бот, ни перчаток, от холода заболели уши. Пальто на мне было не очень теплое. Когда я повернула назад, ветер стал дуть мне в лицо. Женщина, которая заходила в номер отеля и спрашивала, как у меня дела, предупреждала, чтобы я не выходила, и мне надо было ее послушаться. А я не послушалась. Но когда ветер начал хлестать меня, я потеряла уверенность в себе. Мне хотелось разбить одно из окон в некрасивом здании, мимо которого я проходила. Я остановилась и положила руку на стекло. Оно было гладкое и холодное. Когда я прикоснулась к нему, мне показалось, что кто-то очень тихо говорит: „Да ведь ты не хочешь бить это стекло. Ты говорила, что больше не будешь“. Я сразу обернулась и думала увидеть вас, доктор, а вас там не было. Но были вы там или не были, я уже не хотела бить это стекло, потому что больше не сердилась. Я замерзла, очень замерзла. И подумала: отдам-ка я это тело Сивилле. Я была тогда слишком усталая, чтобы все обдумать, но, наверное, можно было поступить как-то по-другому».

Щелчок возвестил об окончании записи. В комнате повисло молчание.

— Красные и зеленые огни на мосту, — пробормотала Сивилла скорее для себя, чем для доктора. — Большая церковь с очень высоким тонким шпилем. Я их не заметила. Папка с молнией, перчатки, красный шарф, пижама. Официант, женщина-регистратор. Мои предположения оказались верны, хотя я и не встречалась с Пегги Лу. — Повернувшись к доктору, Сивилла с полным самообладанием заметила: — Пегги Лу кормит птичек, как святой Франциск Ассизский.

— Вот видите, — сказала доктор, — Пегги Лу вовсе не чудовище.

— Да, похоже, у нее весьма развито эстетическое чувство, — согласилась Сивилла. — Рисунок женщины на утесе очень хорош. Вы говорили, она всегда рисует в черно-белых тонах.

— Она видит весь мир черно-белым. Для Пегги Лу не существует оттенков серого, — пояснила доктор.

— «Отдать Сивилле это тело!» — повторила Сивилла. — Что за странное высказывание! Как будто мое тело принадлежит ей!

— Видите ли, Сивилла, этот отчет о поездке в Филадельфию, показывающий, до какой степени альтернативная личность владеет переданным ей телом, позволяет нам понять динамику расщепленной личности. Очевидно, что измученная метелью Пегги Лу вернула тело вам, поскольку сама предпочла не находиться в нем.

— У нее был выбор? — с некоторой завистью спросила Сивилла.

— О да, — ответила доктор. — Как только данное альтернативное «я» отыгрывает эмоции, которые в конкретный момент вызвали его к существованию, никаких причин продолжать функционировать у этого «я» не остается. Филадельфия была для Пегги Лу способом отыграть в настоящем то, что вы вместе с ней подавляли в прошлом. Поступая в течение пяти дней так, как ей нравится, она разрядила ту злость и враждебные чувства, которые проснулись в химической лаборатории. Когда вы не в состоянии вынести подобные чувства, за вас это делает Пегги Лу.

Итак, в Уиллоу-Корнерсе и Элдервилле Пегги Лу была беглецом, который никуда не убежал. Побег удался ей лишь в Филадельфии, тремя десятилетиями позже. Ее мать, которую Пегги Лу отказывалась признавать своей, но от которой ей вечно хотелось сбежать, была тем самым ключом из прошлого, раскрывшим двери в настоящее.

Когда в химической лаборатории разбилось стекло, этот звук вызвал к жизни два эпизода из прошлого. В старой аптеке Уиллоу-Корнерса Сивилла положила локоть на прилавок. Бутылочка с каким-то патентованным средством упала на пол, и тогда раздался обвиняющий голос Хэтти: «Ты разбила ее». В кухне Андерсонов в Элдервилле кузина Лулу обвинила Сивиллу в том, что та разбила блюдо для пикулей, которое на самом деле разбила сама Лулу. И вновь обвинение матери Сивиллы: «Это ты разбила».

В лаборатории, так же как в старой аптеке и в кухне Андерсонов, у Сивиллы загудела голова и комната как будто закружилась вокруг нее. Во всех трех случаях эмоции и физиологические реакции совпадали.

На следующий день Сивилла прослушала запись Пегги Энн. Любопытно, что Пегги Энн была свободна от речевой манерности Пегги Лу и от ее словечек.

«Я шла к углу 17-й и Додж-стрит, — говорила Пегги Энн, — чтобы выяснить, куда подевалась доктор Уилбур. Я прошла несколько кварталов и не видела ни одной таблички с номером улицы, поэтому повернулась и пошла в другую сторону, чтобы найти улицу с номерами. Мне казалось, что если я смогу найти 16-ю улицу, главную улицу Омахи, то найду и 17-ю. Я шла-шла, очень устала и замерзла, но никаких улиц с номерами найти не могла. Я начала сердиться, возбуждаться и почувствовала желание разбить какое-нибудь окно. „Но ты ведь не хочешь бить стекло, — услышала я. — Ты сказала, что больше не будешь“. Я обернулась, чтобы посмотреть, кто это говорит со мной. Мне захотелось поговорить с этой женщиной, и я стала искать ее на улице, но никак не могла найти. Мне снова стало грустно и одиноко. Я хотела найти единственного человека, который мне нравится. Потом я вспомнила, что больше всех мне нравится доктор Уилбур и что я ищу ее. Я хотела поговорить с ней про руки, музыку и ящики. Не знаю, что именно насчет них, но помню, что хотела поговорить про это. И еще я хотела спросить ее, почему мне не становится лучше, хотя она и обещала. Мне было страшно».

«Доктор Уилбур рядом с тобой», — послышался из магнитофона голос доктора.

«Доктор Уилбур ушла», — возразила Пегги Энн.

«Разве ты не видишь, что я — доктор Уилбур?»

«Доктор Уилбур ушла и оставила нас без помощи».

«Где ты была, когда доктор Уилбур бросила вас?»

«В Омахе».

«Где ты сейчас?»

«В Омахе».

Лента закончилась. Доктору показалось любопытным, что Пегги Энн взяла на себя бремя разбитого стекла, которое на самом деле принадлежало Пегги Лу. Но в конце концов, эти два «я» были так тесно связаны друг с другом, что часто разделяли одни и те же переживания и даже воспринимали эмоции напарницы как собственные. Гнев и страх, демонстрируемые обеими Пегги, были неразделимы.

Потом доктор повернулась к Сивилле, которая во время монолога Пегги Энн сидела молча.

— Она украла у меня прошлое, — произнесла наконец Сивилла. — Они обе это сделали — и Пегги Лу, и Пегги Энн.

Доктор убежденно ответила:

— Прошлое перестанет вас беспокоить, когда мы начнем продвигаться к интеграции. Вас не будут пугать руки матери. Мы разрешим ваши конфликты, и воры вернут вам то, что украли.

Потом доктор объяснила, что Пегги Энн была запуганной, полной страхов частью Сивиллы и что она принесла эти страхи домой из Филадельфии.

— Но Пегги Энн даже не знает, что она была в Филадельфии, — задумчиво сказала Сивилла. — Какая же у нее, должно быть, неразбериха в душе, если возникло нечто подобное.

— Что ж, — ответила доктор, — у меня есть записи и других «я». Может быть, мы начнем прослушивать их завтра?

— Вы говорите, что их четырнадцать, не считая меня. Это затянется надолго. — Сменив тему, Сивилла повторила то, что привело ее в ужас во время предыдущего сеанса: — У Пегги Лу голос моей матери.

— Это любопытно, — заметила доктор. — Знаете, Пегги Лу утверждает, что ваша мать не была ее матерью.

— Пегги Лу имеет все преимущества, — задумчиво ответила Сивилла. — Она может отрицать то, с чем мне постоянно приходится сталкиваться. — Давно подавляемое любопытство внезапно нашло свой выход. — Откуда же она взялась? Как она возникла? Вопросы, вопросы, вопросы… А ответов нет.

— Есть множество ответов, до которых мы еще не добрались, — призналась доктор.

Неожиданно Сивилла заявила не слишком миролюбивым тоном:

— Знаете, я не собираюсь тратить много времени на этих «других». Из-за них я чувствую себя несчастной, поэтому ничем им не обязана.

Доктор напомнила Сивилле:

— Знание лучше незнания. Как я уже говорила прежде, для вас очень важно вспомнить — и принять как свои собственные — те события, которые происходили с четырнадцатью другими «я». Как свои собственные, Сивилла, потому что они — часть вас. Осознание этого станет одним из первых шагов к выздоровлению.

23. Уходящий белый халат

На следующее утро Сивилла проснулась переполненная впечатлением от сновидения, которое и заставило ее пробудиться.

В этом сне она и ее родители должны были внезапно покинуть город, поскольку оставаться в нем означало бы полную катастрофу. В порыве вдохновения Сивилла решила отвезти своих родителей в другой город, чтобы осмотреть дом, в котором они могли бы жить в безопасности. Она была очень горда тем, что смогла представить отца владельцам дома и доказать ему, что действительно знает этих людей. Это было похоже на то чувство удовлетворения, которое она пережила, когда отец подтвердил все, что она рассказывала ранее доктору Уилбур.

И вот она стояла в большой гостиной этого дома в другом городе, лицом к лицу с детьми этих людей — семь пар близнецов и еще один ребенок, выстроившиеся в ряд. У четырех пар близнецов были темные волосы, у трех других пар — светлые. У одиночки, стоявшей в сторонке от других, волосы были такие же, как у самой Сивиллы.

— Ты не познакомишь меня со своими братьями и сестрами? — спросила Сивилла одного из детей постарше.

Неожиданно родители со своими пятнадцатью детьми начали выезжать из дома, а Сивилла со своими родителями стала въезжать в него. Когда Сивилла поняла, что знакомство с этими выстроенными попарно детьми не удалось, она проснулась.

Но то был сон. В реальной жизни Сивилла продолжала решительно противиться знакомству с этими парами детей — Марсией и Ванессой, Майком и Сидом, Рути и Марджори, Пегги Лу и Пегги Энн… Сопротивление было настолько решительным, что доктору Уилбур пришлось обсудить вопрос со своей «коллегой».

— Вики, — доверительно сказала доктор через неделю после того, как Сивилла прослушала ленту с рассказом Пегги, — я сообщила Сивилле о вас и об остальных. Похоже, это не принесло особой пользы. Я не могу заставить Сивиллу смириться с вашим существованием. Не могу заставить ее вспомнить события, которые происходили с вами.

— Боюсь, что не в моих силах предложить какое-либо решение, — ответила Вики. — Но наверное, вам поможет, если я немножко расскажу о том, как выглядит совместная жизнь с «другими».

Доктор кивнула.

— Я нахожусь в центре, — объяснила Вики, — а Сивилла располагается справа от меня. Сивилла все время повернута к нам спиной.

— Понимаю, — ответила доктор. — Но скажите, Вики, есть ли какая-то связь между Сивиллой и всеми остальными?

Вики некоторое время размышляла, а потом ответила:

— Да, в глубине, настолько глубоко, что Сивилла даже не помнит об этом. Она не хочет помнить, потому что это больно.

— И она отбрасывает все, что ее ранит, отделяется от этого, передает другим? — предположила доктор.

— Вероятно, можно сказать и так, — задумчиво сказала Вики. — Видите ли, я цельная личность, а Сивилла — нет. Только не говорите ей. Это ее тревожит. Это часть ее комплекса.

Доктор Уилбур попыталась понять, что скрывается за словами Вики. Содержание этого заявления казалось очевидным: Сивилла — неполноценная личность, а Вики — более полная. Но было здесь и еще что-то.

— Знаете, Вики, — медленно произнесла доктор, — вы только что сказали очень важную вещь. Вы сказали, что Сивилла не является цельной личностью, поскольку части ее переданы другим «я». Я правильно поняла?

— Правильно, — ответила Вики.

— Должно быть, за эти годы происходило множество диссоциаций, вызвавших появление «других»?

— Верно, — подтвердила Вики.

— Эти диссоциации были вызваны травмами и стали результатом нестерпимой реальности, от которой каждое из этих «я» вынуждено было защищать Сивиллу.

— Пока вы все излагаете совершенно точно, — согласилась Вики.

— Однако, — продолжила доктор, — я часто размышляла над тем, с чего все это началось. Ведь было же какое-то время до первой диссоциации, когда Сивилла оставалась цельной личностью.

— Как это произошло? — задумчиво произнесла Вики. — Кто возник первым? Пожалуй, я. Вам поможет, если я расскажу о своем первом появлении?

— Вы имеете в виду шестой класс? После того, как Денни Мартин покинул Сивиллу? — уточнила доктор.

— Тогда я впервые решила выйти на сцену как активная личность. Но это было не первое мое появление.

— Расскажите мне про самый первый раз, — попросила доктор.

— Я существовала задолго до того, как Сивилла пошла в шестой класс, — стала рассказывать Вики. — Когда я впервые появилась, нам было три с половиной года.

Доктор Уилбур внимательно слушала это примечательное повествование.

— В начале сентября тысяча девятьсот двадцать шестого года мы ехали вместе с родителями Сивиллы по ухабистой дороге. Мы направлялись из Уиллоу-Корнерса в Рочестер, штат Миннесота. Миннесота — другой штат, и мы были приятно возбуждены этим путешествием.

Автомобиль остановился перед зданием из красного кирпича. Мистер Дорсетт поехал обратно в Уиллоу-Корнерс. Миссис Дорсетт повела нас в больницу Святой Марии. Там доктор поставил диагноз — фолликулярный тонзиллит, но это было не все. Он не мог понять, почему мы такие истощенные, хотя живем в благополучной семье. Ах, видели бы вы лицо миссис Дорсетт, когда доктор сказал ей, что следует получше кормить дочь. Но мы-то с вами знаем, что причиной всему этому были клизмы и слабительные после еды.

Нам понравилось в больнице Святой Марии. Доктор был высокий и молодой. Приходя в нашу палату, он всегда поднимал нас на руки, обнимал и спрашивал: «Ну, как сегодня дела у моей большой девочки?» Он смотрел наше горло, а потом давал нам посмотреть свое горло.

Доктор смеялся, и мы тоже смеялись. Нам нравилось быть с ним.

Когда он держал нас на руках, мы заметили, что одна из его запонок разболталась. Мы сказали ему, что поправим ее.

«А ты думаешь, что сможешь?» — спросил он.

«Я знаю, что смогу, — твердо ответили мы, — потому что я вставляю запонки папе каждую субботу».

«Ладно, моя сладкая», — сказал доктор и посадил нас на кровать.

Никто никогда не называл нас до этого сладкой.

Потом мы укрепили запонку и просунули ее в маленькую дырочку на манжете рубашки.

«Просто чудесно», — сказал доктор.

Когда он выходил из нашей палаты, мы думали, что он скоро вернется. Но когда он вернулся, то не стал смотреть у нас горло, не стал брать нас на руки. Он просто улыбнулся и сказал:

«У меня для тебя хорошие новости. Ты отправляешься домой».

Мы обняли его за шею, заглянули ему в лицо и спросили:

«А вы хотели бы иметь маленькую девочку?»

Ему понравилось, как мы застегнули ему запонку. Мы были уверены, что он захочет, чтобы мы делали это всегда. Мы ждали, что он скажет: «Да, я хочу маленькую девочку».

Но он этого не сказал. Он ничего не сказал. Он просто отвернулся от нас, и мы увидели, как белый халат движется к двери. Белый халат исчез в никуда. Спасения опять не было.

Вики сделала паузу. Завороженная ее повествованием, доктор Уилбур молчала. Вики объяснила:

— Когда мы попали в больницу, я была частью Сивиллы, но в тот момент, когда доктор покинул нас, я больше не была ее частью. Когда белый халат исчезал в дверях, мы перестали быть единым целым. Я стала собой.

Доктор Уилбур не удивилась тому, что первая диссоциация произошла так рано. Имелось довольно большое количество данных, которые позволяли предположить такую возможность. Ранее анализ показал, что во время одного из визитов в дом Андерсонов в Элдервилле, когда Сивилле было четыре года, она превратилась в Марсию. Задолго до рассказа об эпизоде в больнице Святой Марии Вики говорила: «Когда я появилась, Сивилла была еще совсем маленькой девочкой». И при реконструкции сильных переживаний по поводу потери двух лет между третьим и пятым классами Сивилла ясно дала понять, что это не первая диссоциация.

На той же неделе доктор Уилбур заговорила с пациенткой о событиях, рассказанных Вики. Поначалу у Сивиллы не появлялось никаких воспоминаний. Потом она вдруг вспомнила:

— Я сидела на ковре на террасе дома в Уиллоу-Корнерсе. Мне было четырнадцать лет. Что-то там такое было связано с тем, что вы сейчас рассказали мне. — После паузы она добавила: — Сидя там, я вдруг начала думать про белый халат врача, удаляющийся от меня. Я поняла, что ничего не помню после этого. После этого ничего не было. Я помнила, как родители отвозили меня в больницу в погожий сентябрьский день, но не могла припомнить, как я вернулась в Уиллоу-Корнерс. Следующее, что я помнила после того, как уходил доктор, — это то, что я нахожусь на террасе и на мне надето какое-то незнакомое платье. Когда я спросила мать, откуда взялось это платье, она ответила: «Ты прекрасно знаешь, что его сшила миссис Энгл». Но я этого не знала. С тех пор всякий раз, когда я чего-то боялась и никто не мог помочь мне, я видела, как белый халат удаляется от меня.

Позже во время того же сеанса Пегги Лу рассказала, что боится белого из-за «белого халата, который оставил нас без помощи».

— Нас? — спросила доктор Уилбур. — Ты была в больнице Святой Марии?

— Я попала туда как часть Сивиллы, — ответила Пегги Лу. — Но когда этот белый халат бросил нас, я стала собой. Ну, не совсем. Пегги Энн и я были тогда единым целым. Нас звали Пегги Луизиана.

Когда спустя несколько дней вернулась Вики, анализ вновь обратился к той первой диссоциации. Вики сообщила доктору Уилбур:

— Сивилла покинула больницу в Рочестере, став другой — напуганной, подавленной, отстраненной. — Улыбнувшись, Вики добавила: — Обе Пегги и я помним, как мы покидали больницу и возвращались домой, но сама Сивилла не помнит.

— Да, она говорила мне об этом, — тихо ответила доктор.

Хотя из Рочестера в Уиллоу-Корнерс вместе с родителями ехала вроде бы та девочка, которую продолжали называть Сивиллой, на самом деле в автомобиле находились двое других детей. Вики и Пегги Луизиана стали автономными альтернативными «я». И с этого момента Сивилла многого не видела, многое было скрыто от нее и оставалось скрытым в течение тридцати девяти лет.

Когда тот врач разрушил ее надежды на спасение извне, спасение пришло изнутри. Исходный ребенок — Сивилла — прекратил свое существование.

Вновь появившиеся поделили между собой все то, что потеряла новая Сивилла. Пегги Луизиана взяла себе всю напористость и враждебность исходной личности, весь ее гнев. Той, которая позже стала называть себя Вики, досталась от исходного ребенка большая часть уравновешенности, уверенности, способности общаться с миром. В Вики также сконцентрировалась преемственность воспоминаний и способность видеть жизнь целиком.

Однако наблюдавшая, записывавшая, запоминавшая Вики на данной стадии бездействовала. В тот сентябрьский день Хэтти и Уиллард привезли домой Пегги Луизиану.

Исходная Сивилла была активным ребенком, умевшим в двухлетнем возрасте открывать дверь. Однако в результате всех притеснений она стала застенчивой и нелюдимой. Вернувшаяся из Рочестера Пегги стала проявлять активное поведение, подавленное и утерянное в исходной Сивилле. Пегги лазала по заборам, играла в пятнашки и вообще вела себя как чертенок. «Больница пошла ей на пользу, — сказал Уиллард Хэтти. — Она стала лучше».

Доктор Уилбур понимала, что значительная часть личности исходной Сивиллы — большая доля ее либидо и многие из ее навыков и стереотипов поведения — была передана другим «я», возникшим в результате этой первой диссоциации. То, что осталось как Сивилла, представляло собой истощенную личность, чей первоначальный страх перед матерью распространился на всех остальных людей. Движимая страхом, эта истощенная личность решила никогда больше не идти на риск эмоционального контакта с другими человеческими существами. Это бодрствующее «я», лишенное эмоций, было «я» ограбленным, но одновременно и «я» охраняемым с помощью мощной встроенной защиты против тех самых сил, которые ее разделили. Не желая возвращаться домой из больницы, маленькая Сивилла не вернулась домой. Она послала двух внутренних защитников в качестве своих полномочных представителей.

Для Сивиллы, бодрствующего «я», это стало началом периодов забвения, периодов времени, украденных теми, кто явился защитить ее.

Первые защитники — Пегги и Вики — позже создали собственное потомство. Это было весьма специфичное «фамильное древо», генеалогия психологического функционирования, эмоционального наследования. В 1935 году, в возрасте двенадцати лет, девочка, известная под именем Сивиллы, уже заключала в себе все четырнадцать «я», выявленных до сих пор в ходе анализа.

Доктор Уилбур установила, что линия Вики состояла из Марсии, которая появилась в 1927 году, Мэри (1933), Ванессы (1935) и Сивиллы Энн, точная дата возникновения которой неизвестна. Линия Пегги состояла из Пегги Энн, в которую превратилась исходная Пегги, Пегги Лу, появившейся в 1926 году, Сида, который возник в 1928 году, и Майка, который появился позже в том же году.

Кроме того, доктору стало ясно, что в то время, как Сивилла потеряла все, чем были наделены Вики и исходная Пегги, Вики и Пегги не теряли тех качеств, которые передавали своим наследникам. Те чувства, характеристики, навыки и стереотипы поведения, которые влили жизнь в их потомство, Вики и Пегги воспринимали как собственные.

Рути, Элен, Марджори и Клара — отметила доктор — происходили не от Вики или Пегги, но прямо от изначальной Сивиллы. У этих четверых не было наследников.

На следующий день доктор Уилбур, сидя в своем кабинете, вспоминала тот вечер четыре года назад, когда она впервые отправилась в библиотеку Медицинской академии, чтобы почитать о расщеплении личности. С того самого вечера она старалась выяснить время первой диссоциации и суть исходной травмы, которая заставила Сивиллу разделиться на множество «я». Теперь доктор Уилбур знала, что первая диссоциация имела место в больнице Святой Марии, когда Сивилле было три с половиной года, и что произошла она не после одной-единственной травмы, а в результате целой серии травм, нанесенных Хэтти Дорсетт, главным источником зла, чему способствовали действия (и бездействие) Уилларда Дорсетта, который не смог обеспечить безопасность дочери. Эти травмы усиливались из-за религиозной зависимости Сивиллы, создаваемой, в частности, ее дедом, страдавшим религиозной истерией.

Истерики процветают в примитивной социальной среде и еще более процветают в среде, где пылают огонь и сера фундаменталистской веры.

Теперь доктору Уилбур удалось связать с этими травмирующими событиями детства постоянные страхи, которые Сивилла и Пегги Лу демонстрировали на начальной стадии анализа. Страх близости с людьми, отчетливо заметный в первые дни анализа, был продолжением страха близости с матерью. Руки, которых боялась пациентка, были руками матери — инструментами пыток. Страх перед музыкой имел множественные корни: привязывание Сивиллы к пианино, на котором играла Хэтти; одержимость музыкой у Хэтти, не замечавшей присутствия Сивиллы; непрерывные помехи со стороны Хэтти, когда Сивилла сама пыталась играть; предрассудки Хэтти и Уилларда относительно музыки; использование Уиллардом гитары для решения психологических проблем Сивиллы, в соединении с его настойчивостью относительно того, что она будет учиться играть именно на гитаре, а не на скрипке.

Окончательно выяснилось происхождение бурных вспышек гнева, подавляемых Сивиллой, но свободно демонстрируемых Пегги Лу. Понятно было и то, почему Вики, выдумавшая свою собственную любящую мать путем дополнения любящей матери из воображаемого мира Сивиллы, являлась невротическим решением детской дилеммы. Ощущение загнанности в ловушку, отмечавшееся с самого начала анализа, тоже оказалось наследием прошлого — с его стремлением освободиться от синдрома контроля, неволи, капкана и пыток и с его ощущением религиозной несвободы.

Стало очевидно, что для восстановления исходной личности необходимо будет сначала объединить четырнадцать альтернативных «я», которые начали свое существование конструктивно, но впоследствии стали вести себя весьма деструктивно по отношению друг к другу и к самой Сивилле.

Доктор достала одно из эссе, которые Сивилла писала для нее в качестве необходимой терапевтической процедуры. В этом эссе, написанном сразу же после эпизода в Филадельфии, обнаруживались смятение и отчаяние из-за того, что земля обетованная интеграции, еще недавно столь близкая, вновь стала недостижимой.

Там говорилось:

«Мне нужно кое-что рассказать, а я не уверена, что смогу сделать это в прямом разговоре, да и в любом случае мне надо сначала высказаться до конца, потому что не хочу говорить об этом часами, когда в действительности мне нужны ваша помощь и какое-то понимание с моей стороны. Мне нужно знать, с чем я борюсь. Филадельфия — это настоящий удар. Перед этим я наконец-то начала верить в то, что с потерянным временем покончено навсегда. Раньше у меня бывали сомнения, потому что некоторое время все бывало в порядке, а потом это случалось вновь. Но после того, как целых два месяца все шло гладко, понимаете?.. И вы из-за меня расстроились. Теперь я опять связана по рукам и ногам, как раньше. Это такое огромное напряжение и отчаяние. Я просто не могу найти покоя, вот и все. Но ничто не имеет для меня такого значения, как ответ на вопрос: „Почему“? Вы говорили много такого, что снова и снова вертится у меня в мозгу. Вы говорили о моих страхах. Никакой страх НЕ МОЖЕТ БЫТЬ хуже того, что я переживаю последние несколько дней. Я в тупике. Я читала в книгах Фенихеля и Александера про причины, вызывающие тот или иной симптом, а потом сама все это прочувствовала. Но я нигде не прочитала, ЧТО С ЭТИМ ДЕЛАТЬ. Я готова бороться, готова смириться, готова к чему угодно, но как я могу заставить то, что внутри меня, понять и принять то, что я слышу извне? Из того, что вы говорили, я поняла, что именно это мне и нужно сделать. Я пробовала раз за разом, но это, видимо, невозможно. От этого я только впадаю в панику. Все дело в этих ужасных симптомах. Мне пришлось два раза ложиться, прежде чем я написала это. Я понимаю, что вся моя энергия уходит на это напряжение, но понимать — не значит иметь возможность изменить. Единственное, что действительно помогает, так это когда мы вместе с вами разбираем какую-нибудь проблему или воспоминание. Тогда мне становится на некоторое время легче — но потом начинается еще что-то. Я не знаю, что делать. Иногда я думаю: а стоит ли пытаться? Никакого выхода нет. Интеграция? Это всего лишь мираж. Наверно, легче добраться до настоящего миража, чем до нашей цели. Сложность в том, что я никогда не смогу убедить вас в моей неполноценности и никчемности. Сможем ли мы когда-нибудь хотя бы поговорить об этом? Когда же наконец я войду в ваш кабинет, будучи „собой“? Когда я буду принимать решения „сама“? ВЫХОДА НЕТ».

24. Суицид

«Проснулась собой», «оставалась собой» — таковы были маленькие победы фрагментированного существования Сивиллы, поскольку после почти четырех лет, которые прошли с начала анализа, она продолжала оставаться жертвой того же архетипического события, воспроизводящегося в тех же самых ритуальных формах. Сивилла, можно сказать, жила в скобках. Вне этих скобок находилась примерно треть ее жизни.

Когда она просыпалась в облике кого-то другого или превращалась в этого другого позже, Тедди Ривз, отметив случившееся превращение и воспринимая его как рутинный аспект совместной жизни с Дорсетт, сообщала о происшедшем Сивилле.

В течение одной недели — той самой, во время которой удалось вскрыть момент первой диссоциации, — Тедди информировала Сивиллу несколько раз:

— Здесь был Майк, минут пятнадцать, за завтраком. Я спросила его, что он любит рисовать. Он ответил, что автомобили, поезда и автобусы.

— В три часа ночи здесь была Ванесса. «Я переоденусь и уйду, — сказала она. — У меня занятия. Так написано в расписании, которое я составила утром». Я велела ей лечь обратно в постель.

(Сивилла по этому поводу заметила: «Возможно, Ванесса мне ближе всех из них. Обычно она продолжает заботиться о том, что было начато по моей инициативе. Это я составила такое расписание занятий».)

— В два часа появилась Мэри и попыталась уговорить меня поехать с ней в какой-то другой город. Когда я сказала: «Не сейчас», она так разрыдалась, словно у нее сердце рвалось на части.

(Сивилла заметила: «Мэри выплакивает те слезы, которые не могу пролить я».)

То, что Тедди сообщала на словах, Капри, кошка Сивиллы, демонстрировала своим поведением. «Приходя в себя», Сивилла научилась безошибочно выяснять по поведению кошки, какое из ее других «я» присутствовало до этого. С Мэри Капри была тихой, ласковой, любила залезать на руки, чтобы ее гладили. С Марсией кошка довольно урчала и терлась мордой о ее лицо.

А вот в присутствии Пегги Лу Капри нервничала и поведение ее полностью менялось. Инстинктивно чувствуя появление Пегги Лу, кошка бегала по всей квартире, время от времени прыгая на колени или плечо Пегги Лу. «Милая моя старушка», — говорила Пегги Лу, прижимая к себе животное чуть сильнее, чем следовало бы. Но Капри не возражала против этого. Кошка, которая без колебаний могла поцарапать кого угодно, никогда не трогала Пегги Лу.

— Возможно, — съязвила Сивилла, — у Капри тоже расщепление личности.

Хотя это ироничное замечание и соответствовало фактам невеселого существования Сивиллы, оно не могло скрыть другого факта: ее сознательная жизнь, после поездки в Филадельфию вновь ставшая серией разрозненных эпизодов, начинала все больше пугать ее.

Если в состоянии бодрствования Сивилла дистанцировалась от своих чувств, то во сне она приближалась к истинному пониманию себя, поскольку спящая Сивилла находилась в полной власти подсознания. В сновидениях Сивилла была ближе к интеграции, чем в какое-либо иное время. Принцип «проспись и забудь» к ней не относился. Бодрствовать — значило забывать; спать — значило вспоминать. Сновидения возвращали ее к исходным событиям, вызвавшим расщепление, к событиям, которые в состоянии бодрствования воспроизводились в ее альтернативных «я».

В течение той недели, когда Сивилла узнала, что у нее с трех с половиной лет существует несколько личностей, ей, к примеру, снилось, что она едет в поезде дальнего следования до самой последней станции. Поезд внезапно останавливается. Нехотя встав со скамьи, она идет в конец вагона, чтобы выглянуть в заднее окно и выяснить причину задержки.

Она наблюдает процесс строительства какой-то огромной платформы на мощных выступающих опорах. Ясно, что поезд не сможет продолжать путь, пока эта платформа, которую строит ее отец, не будет завершена.

Необъяснимым образом Сивилла оказывается уже не в поезде, а на каком-то складе. Выглядывая из окна склада, она замечает что-то желто-белое, пытающееся переползти через порог и выбраться наружу. Это котенок.

Сивилла наблюдает, как это маленькое трогательное существо трется носиком о порог, как будто в поисках пищи. Движения у него неуверенные, запинающиеся. Она думает: может быть, он парализован? Потом она понимает, что он умирает от голода.

В нескольких метрах от котенка ее ждет ужасное зрелище — обезглавленное тело кошки, его матери. Голова валяется в нескольких сантиметрах от тела. Неподалеку лежат, тесно прижавшись друг к другу, еще три котенка. Поначалу Сивилла не замечает их, но они, судя по всему, еще ближе к голодной смерти, чем первый котенок.

«Я заберу их домой», — думает Сивилла и выбегает из склада на улицу. Может быть, Капри полюбит их, и они станут счастливым семейством.

Но прежде всего Сивилла должна избавиться от кошки-матери. Брезгливо ухватив вначале голову, а потом тело, она бросает их в реку, протекающую рядом со складом. Но останки падают неподалеку от берега, где совсем мелко. И Сивилла ругает себя за то, что не забросила расчлененную кошку-мать подальше, так как эти куски наверняка прибьет обратно к берегу.

Подавив свой страх, Сивилла переносит внимание на группу из трех котят. Она наклоняется, чтобы поднять их, — и в изумлении видит, что под ними лежат еще три котенка, которых она до сих пор не замечала.

Неизвестно откуда появляется покрывало в белую и розовую полоску, похожее на то, которым застелена ее постель. Положив покрывало на дно какого-то ящика и бормоча: «Ах вы, бедные киски», Сивилла кладет котят на покрывало. Она направляется к дому в поисках человека, который мог бы посоветовать ей, как лучше ухаживать за котятами, — и просыпается.

Потрясенная сновидением, продемонстрировавшим подсознательные устремления, не проникшие пока в ее сознательную жизнь, Сивилла ужаснулась, угнетаемая чувством вины. Для нее значение этого сна было угрожающим.

Сивилла рассматривала поезд как жизнь, движущуюся к некой цели и остановленную новостройкой (анализ), что означало необходимость вернуться назад (проследить события детства), для того чтобы стать единым целым. Разные степени истощенности котят символизировали годы, в течение которых Сивилла пыталась нормально жить и работать, обнаружив в итоге, что добралась до последней станции (опять этот поезд) в попытках поддержать видимость нормальности.

Эти котята символизировали и саму Сивиллу. То, что их было много, означало признание ею своего расщепления. Первый котенок, пытавшийся выползти на свободу, являл собой саму Сивиллу. Другие котята, формировавшие отдельные группы, были другими ее «я». Первая группа символизировала выявление в ходе анализа (и появление в жизни) Вики и двух Пегги, а вторая группа — более позднее появление иных «я», скрытых глубже.

Некоторые из котят, как и некоторые «я», были слабее других. «Некоторые, например Вики, Пегги, Марсия, Ванесса, Мэри, Майк и Сид, активны, — сказала доктор Уилбур. — Другие, как, скажем, Сивилла Энн, пассивны. Все они могут быть сильными или слабыми в зависимости от того, какую эмоцию в данный момент нужно защищать». Доктор Уилбур, конечно, была той самой безымянной фигурой из сна, которая знала, как ухаживать за котятами.

Акт спасения котят казался Сивилле не актом личной заботы с ее стороны, но, подобно поезду, аналогией психоанализа, который пытается спасти и ее, и всех «котят» из ее все еще таинственной «семьи».

Сивилла встала с постели и начала одеваться, стараясь отрешиться от понимания того, что попытка избавиться от их (ее) мертвой матери, прежде чем нести котят домой, означает только одно: лишь освободившись от своей матери, она может поправиться, стать сильной, настоящей «семьей». Этот эвфемизм Сивилла использовала для обозначения интегрированной, единой личности.

Когда Сивилла вошла в кухню и принялась готовить завтрак, она отбросила мысли о сновидении, так и не заметив, что ее интерпретация упустила один важный факт: строительством нового предприятия, заблокировавшего продвижение поезда (свободное течение жизни) и трактуемого ею как анализ, в этом сновидении занимался ее отец. Голодающих котят можно было бы интерпретировать и как репрезентацию сексуального голода. Те события, которые лишили Сивиллу нормального детства, лишили ее и нормальной женской жизни.

Что еще более важно, Сивилла не отметила в связи с этим сновидением собственных эмоций, связанных с избавлением от матери-кошки. С деловитой точностью, но без отвращения она бросила свою мать в реку и расстроилась, лишь когда возникла опасность того, что ее прибьет к берегу.

Несколькими часами позже, во время сеанса с доктором Уилбур, Сивилла говорила о своих «я», которых символизировали котята из сновидения.

— Я столько преодолела, чтобы оказаться в Нью-Йорке, — жаловалась Сивилла, — а они завладели ходом анализа. Они стали вашими друзьями, они путешествуют, знакомятся с людьми, с которыми хотела бы познакомиться я сама. А меня оставляют в стороне.

Отвергая разъяснения доктора Уилбур, Сивилла не позволяла ей выступить в защиту этих личностей, и особенно Вики. Когда доктор указала, что, предъявляя претензии своим другим «я», Сивилла уходит от сути проблемы и что такой уход в психоанализе известен как «сопротивление», Сивилла попыталась обратить все в шутку.

— Я знаю, что должна снисходительно относиться к этому неприятному слову, — говорила Сивилла. — Не нужно мне напоминать. Но эта Вики, которую вы так обожаете, — настоящая болтушка. Я ничего не могу сохранить в тайне. Она немедленно выкладывает вам все. А если не она, то влезает кто-нибудь из этих, со Среднего Запада. Они не дают мне покоя, не оставляют свободы, личной жизни.

— Вики пытается помочь вам, — возразила доктор.

Сивилла ответила со всем возможным спокойствием:

— Я предпочла бы обойтись без ее помощи. — Затем она повторила то, что говорила уже не раз: — И мне не по карману эта Пегги Лу. — Обратившись к своим текущим финансовым делам, Сивилла пояснила: — Я приехала в Нью-Йорк, имея пять тысяч долларов сбережений. Три тысячи были истрачены на оплату анализа и покупку некоторых вещей, которые я не смогла бы приобрести на деньги, которые посылает мне отец. Но еще две тысячи из пяти ушли на оплату того, что разбивала Пегги Лу.

Неприязнь, которую Сивилла питала к Пегги Лу из-за разбитых стекол и посуды, усиливалась другими проявлениями деструктивности этого «я».

— Вчера вечером, — продолжала Сивилла, — я обнаружила, что уничтожены мои эскизы углем. Тедди сказала, что это сделала Пегги Лу. Что случилось с Пегги Лу? Вы говорили, что она работает в черно-белой технике. Ей что, перестало нравиться черно-белое? Или же ей не нравлюсь я? Если так, то наши чувства взаимны.

После окончания сеанса Сивилла отправилась на занятия. Когда она выходила из химической лаборатории, Генри, который сидел на занятиях рядом с ней и которого она знала по другим лекциям, пошел за ней к лифту.

У них было много общего. Оба родом со Среднего Запада; оба любили музыку и книги; оба занимались на подготовительных медицинских курсах (защитив степень магистра искусств, Сивилла строила планы на будущее, включавшие и детскую психиатрию, и живопись). Хотя Генри был на восемь лет младше Сивиллы, она выглядела такой юной, что казалась гораздо моложе его.

Генри проводил Сивиллу до дому. Они дошли до старинного здания, где она жила, и остановились поболтать. Не желая расставаться, Генри предложил ей свои конспекты лекций, которые она пропустила, когда была в Филадельфии.

— Я пролистаю их вместе с вами, — вызвался он.

Сивилла пригласила его зайти.

Они занимались вместе, внешне не проявляя взаимной заинтересованности. Генри предпочел бы выпить пива, но согласился на охлажденный чай, поданный с печеньем, которое, по словам Тедди, испекла Мэри. Сивилла наслаждалась этими двумя часами полной внутренней цельности.

Когда Генри уходил и они остановились в приоткрытых дверях, настроение изменилось. Перестав быть просто коллегой по учебе, Генри осторожно положил руку на плечо Сивиллы и нежно взглянул ей в глаза.

— Я хочу пригласить вас на танцы в среду вечером, — тихо сказал он.

Сивилла запаниковала. Ответив «нет», она резко отстранилась от Генри.

— Неужели я вам ни капельки не нравлюсь? — спросил он.

— Конечно нравитесь, — медленно ответила она.

— Так в чем же дело?

— Я ни с кем не хочу встречаться, — твердо сказала она.

— Вы слишком милы для этого, — запротестовал Генри. — Вы многим нравитесь, и вам не следует так себя вести. С вами приятно общаться. Я был бы рад провести с вами время.

Сивилла решительно помотала головой.

— Нет и нет, — повторила она.

— А как насчет того, чтобы поужинать? — спросил Генри.

— Нет, — ответила она. — Генри, пожалуйста, не настаивайте. Мы еще встретимся в лаборатории. Я ценю вашу дружбу, но не давите на меня.

— Но почему? Я не понимаю, — не отступал он.

Повисла неловкая пауза. Потом Генри спросил:

— В чем дело?

В последовавшей за этим тишине Сивилла ощутила внутреннее давление, вмешательство «этих других», как она их называла. Давление ощущалось, но значение его было непонятно. Сивилла не знала, что Вики думает: «Он очень мил. Не понимаю, почему она не хочет встречаться с ним», а Пегги Лу фыркает: «Это на нее похоже. Она никогда не сделает для меня ничего приятного».

— Сивилла, — сказал Генри, пытаясь ее обнять, — вы мне нравитесь. Нравитесь уже давно. Почему мы не можем встречаться?

Высвободившись из его объятий, Сивилла потянулась к дверной ручке, давая понять, что Генри пора уходить.

— Вы уверены? — спросил он.

— Совершенно уверена, — ответила она.

В холле послышались чьи-то шаги. Генри повернулся посмотреть, кто идет, и в это время Сивилла захлопнула дверь и закрыла замок. Чувства, которые она испытывала в этот момент, напоминали тот эпизод из сновидения, когда, положив котят на покрывало, она закрыла ящик. В сновидении она проделала в ящике дырочки, чтобы дать доступ воздуху, но «ящик», который она столь решительно закрыла сейчас, был лишен вентиляции.

Она стояла по эту сторону двери, которую захлопнула сама, тридцатипятилетняя старая дева, исключенная из рядов замужних женщин, третья лишняя за их обеденными столами. Изолированная, одинокая, общающаяся только с Тедди, она ощущала себя отрезанной от мира. Да и Тедди, несмотря на ее преданность и терпеливое понимание странной ситуации их совместного проживания, сильно беспокоила Сивиллу.

Когда Сивилла выпадала из реальности, находясь в своей квартире, или приходила домой в облике одного из альтернативных «я», свидетелем этого была Тедди. Более того, Тедди выстроила отдельную систему взаимоотношений с каждым из «я». Сознание этого усугубляло тревогу Сивиллы и придавало ее одиночеству пугающее новое измерение.

Генри. Дружба с мужчиной. В перспективе он мог бы стать отцом ребенка, которого Сивилла так страстно желала, но, видимо, не могла родить. Всякий раз, когда в ее жизни появлялся мужчина, детей от него она хотела еще больше, чем самого его. А влечение к Генри, хотя и глубоко скрытое, все-таки существовало.

Танцы? Она не может ходить на танцы. Ее религия не позволяет это. Но даже если бы на ее пути не стояла религия, она не могла бы пойти на танцы.

Почему бы не поужинать вместе? Потому что одно потянет за собой другое. Если она допустит развитие отношений с Генри, он лучше узнает ее и тогда все раскроется. И он отвергнет ее. Сивилла понимала, что должна защитить себя от такой возможности. Никакой близости с мужчиной до тех пор, пока она не поправится. Поправится? Сивилла вздрогнула. Поправится ли она когда-нибудь?

Каминные часы пробили восемь. Тедди не будет еще два часа. Сивилла вышла из дому. Она шла, и ей казалось, что городские строения тянутся к востоку до бесконечности. Она продолжала идти на запад.

Жизнь остановилась, пока она шла по этому пути. Ей по-прежнему нужно было овладеть целым миром. До сих пор анализ отбрасывал ее назад, а не вел вперед. Надежды стать врачом постоянно рушились из-за провалов в памяти, происходивших на занятиях, и амбиции постоянно снижались. Сивилла не могла бесконечно совершать попытки, которые проваливаются.

Она с трудом переносила само бодрствование, зная, что в состоянии бодрствования в любой момент может появиться какое-то другое «я». Даже если этого не происходило, она ощущала постоянное внутреннее давление, вмешательство со стороны «других». Она чувствовала себя одинокой, бесполезной, бесплодной. Убежденная в том, что никогда не поправится, Сивилла предавалась самообвинениям и сожалениям.

Уверенная, что жизнь ее остановилась, пока она прослеживала дорожку, приведшую только к боли и страданиям, Сивилла чувствовала, что в самом деле добралась до конечной станции. Она не хотела так жить.

Она дошла до Гудзона, коричневато-зеленого и глубокого, и представила, как медленно погружается в эти воды. Смерть принесет ей облегчение.

Сивилла подошла ближе к реке, но прежде, чем она добралась до берега, ее тело развернулось, подчиняясь воле «других». Тело, которое стала контролировать Вики, нашло телефонную будку в одном из жилых домов на Риверсайд-драйв. Набрав номер, Вики твердо и ясно произнесла:

— Доктор Уилбур, Сивилла собиралась броситься в Гудзон, но я ей не позволила.

Часть 4

Восстановление

25. Начиная вспоминать

Поначалу Сивилла сомневалась в том, что применение какого-то лекарства может привести к решающим сдвигам. Однако когда несколько сеансов электрошоковой терапии, проведенных по ее просьбе после попытки самоубийства, принесли ей относительное спокойствие и существенные изменения в восприятии мира, она доверилась доктору Уилбур и согласилась на применение пентотала натрия.

Сама доктор предложила применение пентотала не без колебаний, поскольку считала, что в случае Сивиллы наиболее подходящей методикой является чистый психоанализ. Однако опасность новой попытки суицида привела к необходимости снять — хотя бы в какой-то степени и при этом в короткий срок — чувство сильной тревожности и депрессии. По своему опыту доктор Уилбур знала, что эмоциональное освобождение, происходящее в результате сознательного вызывания (при помощи пентотала) болезненных переживаний, ранее подавлявшихся из-за их нестерпимости, — весьма полезное средство. Разряжая и снимая остроту болезненных эмоций, пентотал часто приводил к углублению понимания сути проблемы.

Первое внутривенное введение пентотала заметно снизило у Сивиллы тревожность. В сеансах, которые проводились в течение 56–70 часов после введения пентотала, Сивилла ощутила свободу, которой прежде никогда не испытывала. Пентотал (барбитурат, обладающий анестезирующим и снотворным действием) вызывал у Сивиллы совершенно новое для нее ощущение прекрасного самочувствия. На следующий день после инъекции она всегда пребывала в эйфории, которая была вызвана не только тем, что барбитурат снимал тревожность, но и эмоциональным освобождением от тяжелой травмы. Пентотал выводил на поверхность глубоко скрываемую жгучую ненависть к матери. Хотя Сивилла пока не могла принять наличие этой ненависти, сам факт того, что это чувство всплыло на поверхность, давал шансы на последующий успех.

Свободу, которую Сивилла испытала благодаря пентоталу, чувствовали и другие «я». У них наконец-то появилась возможность и существовать, и разговаривать. Вики обладала всей суммой воспоминаний, как своих собственных, так и тех, которые принадлежали «другим», включая Сивиллу. У остальных четырнадцати личностей были свои собственные воспоминания, а также некоторые из тех, что принадлежали альтернативным «я» и Сивилле.

И лишь Сивилла не имела воспоминаний, принадлежащих другим. Но по мере того, как пентотал высвобождал забытые фрагменты прошлого, воспоминания из жизненного опыта других «я» и воспоминания о забытых событиях из жизни самой Сивиллы начали просачиваться в ее сознание.

Память возвращалась не вдруг. После инъекции пентотала доктор Уилбур представляла Сивилле глубоко похороненные воспоминания, вернувшиеся во время пентоталового «сна» и исчезавшие после пробуждения.

— Ах, я совсем забыла об этом, — замечала Сивилла, выслушивая пересказ конкретного эпизода. Сохраняя воспоминание в течение некоторого времени, она могла вновь потерять его. В таких случаях доктору приходилось делать все новые и новые попытки, пока постепенно воспоминания, всплывавшие под действием пентотала, не становились воспоминаниями в состоянии бодрствования.

Размышляя о новой ситуации, Сивилла представляла себе, будто от ее ног разбегаются пешеходные дорожки, уходящие за границы тягостного настоящего и еще более пугающего прошлого. Эти дорожки вели к земле обетованной, обещавшей либо освобождение от «других», либо воссоединение с ними. Ни Сивилла, ни доктор Уилбур не знали, в какую из этих двух форм выльется выздоровление.

Кроме того, Сивилла впервые стала испытывать эмоции, которые до сих пор были присущи только другим «я». Начиная осознавать, что послужило причиной ее диссоциации, пациентка теперь понимала не только умом, но и сердцем то самое «когда я сержусь, я не могу существовать». Гнев, разумеется, был привилегией Пегги Лу.

У самой Сивиллы складывалось впечатление, что медленно затухает тот терзающий конфликт, который привел ее к Гудзону — и увел от него. Более озабоченная теперь проблемой «кто я?», она сообщила доктору: «Пентотал дает мне возможность почувствовать себя „собой“». Тем не менее, хотя конфликт был приглушен, он не исчез. В данное время барбитурат давал ей ощущение освобождения, и одновременно с этим испытываемое ею практически всю жизнь ощущение нереальности происходящего постепенно заменялось ощущением устойчивости. Всегда отстранявшая от себя собственные эмоции, теперь она становилась ближе к ним.

Продвигаясь вперед подобно паруснику, несущемуся по волнам, Сивилла стала воспринимать еженедельный прием пентотала как попутный ветер. Дополнительное удовлетворение приносило то, что после пентоталовых инъекций доктор Уилбур посещала Сивиллу на дому. Чувствуя себя более живой, более восприимчивой, Сивилла произвела в квартире перестановку, сделав помещение более привлекательным для гостьи-доктора. Уколы в вену, иногда невозможность найти новую вену после нескольких месяцев инъекций, зачастую гематома на месте инъекции, изредка охватывающее пациентку ощущение холода, икота («Это выглядит так, будто я пьяна, — сказала Вики. — А кроме того, я получаю лечение, хотя и не больна») — без этих физических неудобств было не обойтись. Однако все это ничего не значило по сравнению с тем ярким новым светом, который приносил с собой пентотал. Благодаря пентоталу натрия Сивилла даже поправилась на семь килограмм.

Нирвана? Нет. Возникающая эйфория быстро спадала, иногда разрушаемая пробуждающимися воспоминаниями о пережитом в детстве ужасе. Воспоминаниями, которые Сивилла так тщательно подавляла.

— Ваша мать загнала вас в ловушку, и получается, что вы сами держали себя в ней, — говорила доктор Уилбур. — Но постепенно вы избавляетесь от своей матери.

Сивилла уже совершила это в своем сновидении о матери-кошке, но ее ужасала неестественность такого желания.

— Я помогаю вам взрослеть, — продолжала доктор. — Вам становится лучше, и вскоре вы сумеете использовать все свои способности. — Процесс изгнания беса по имени Хэтти Дорсетт продолжался. — Ваша мать приучала вас не верить в себя. Я хочу помочь вам в себя поверить. Вернется таблица умножения. Вернется музыка. Будет положен конец страху перед игрушечными кубиками. Вы сможете сделать очень многое.

— Мне так холодно, так холодно, — отвечала Сивилла, стуча зубами.

Интеграция? До нее было еще далеко. По мере того как всплывало прошлое, появлялось все больше причин отступать от него в другие «я», защищаясь от этого прошлого. Однако в долине диссоциации появлялись первые проблески восстановления.

Один из таких проблесков случился как-то в пятницу вечером в самый разгар весны. Сидя в кровати после пробуждения от спокойного трехчасового сна, последовавшего за инъекцией пентотала натрия, Сивилла вспоминала предыдущий день, который большей частью выпал из памяти. Неожиданно в этой пустоте что-то стало прорисовываться.

Было ли это воспоминанием — непонятно. Если и было, то воспоминанием особого рода: она припомнила не то, что делала как Сивилла, но — и это было самым ошеломляющим в воспоминании — то, что она делала в качестве Мэри и Сивиллы Энн. Сивилла отчетливо ощутила две личности, каждая из которых знала о том, что делает и говорит другая. Эти две личности вместе ходили в супермаркет, закупали там продукты, а потом обсуждали стоимость покупок.

Возможно, наиболее экстраординарным для Сивиллы аспектом этих воспоминаний было осознание, что в один момент она существовала в образе Мэри, а в другой — в образе Сивиллы Энн, и во время активных действий одной личности другая находилась рядом, с ней можно было поговорить, поделиться своим мнением, выслушать ее совет.

Сивилла вспомнила, как она становилась Сивиллой Энн. В качестве Сивиллы Энн она вернулась в квартиру, и ее внезапно охватило желание отправиться куда-нибудь в путешествие. Путешествие по каким-то причинам не состоялось, но, обдумывая его, она заглядывала в кошелек, лежавший на комоде, глазами Сивиллы Энн, предполагая забрать его с собой и вернуть, как только она где-нибудь устроится. Отмечая, что на карточке, удостоверяющей личность, отпечатано имя Сивилла И. Дорсетт, Сивилла Энн думала: «Это наверняка владелица». Воспоминания о пребывании в образе Сивиллы Энн были так отчетливы, что включали в себя даже недоумение Сивиллы Энн по поводу того, кто же такая Сивилла.

Этот мимолетный взгляд в настоящее несколько недель спустя дополнился еще более глубоким переживанием прошлого.

За завтраком Тедди сказала:

— Мне очень хотелось бы узнать, что имела в виду Пегги Лу, когда говорила, что из букв складываются слова, из слов складываются предложения, а из предложений складываются абзацы.

— Ты хочешь у меня узнать, что имела в виду Пегги Лу? — откликнулась Сивилла. — У меня? Поинтересуйся у кого-нибудь другого. Ты же знаешь, как мы с Пегги Лу относимся друг к другу.

— Еще Пегги Лу что-то говорила о маленьких серых коробочках, стоящих рядами, о том, что ей нужно быть осторожной и глядеть в оба и что ей нужно убегать, — продолжала Тедди. — Я слышу об этих буквах, словах и коробочках уже несколько лет.

Сивилла задумчиво ответила:

— Я не имею об этом никакого понятия.

Но произнося это, она взглянула на пустую стену перед собой и, продолжая ощущать себя Сивиллой, в то же время почувствовала себя маленькой девочкой. Это означало не уподобляться ребенку, а быть ребенком. Потом Сивилла услышала, как ее губы произносят:

— Когда я была маленькой, мне не давали слушать сказки да и вообще любые истории, которые были «неправдой». Не разрешали мне и сочинять истории. Но я любила писать, в особенности рассказы о животных и стихи. Когда мама и папа заставили меня пообещать, что я больше не буду так делать, я изобрела способ «писать» без того, чтобы писать. Я вырезала слова и отдельные буквы из заголовков газет и складывала вырезки в маленькие серые коробочки, которые брала с собой в школу. Потом я наклеивала буквы на листы плотной бумаги, и таким образом из букв складывались слова, а из слов складывались абзацы, так что я могла писать, хотя на самом деле не писала. Ты понимаешь?

Ошеломленная Тедди напомнила подруге:

— Но ты только что говорила, что у тебя нет об этом ни малейших воспоминаний.

— У меня их и не было, — спокойно ответила Сивилла, — но теперь они появились. Понимаешь, я изобрела этот прием, когда ходила в третий и четвертый классы, после того как умерла моя бабушка.

Третий и четвертый классы после смерти бабушки? Спокойствие Сивиллы мгновенно испарилось, когда она осознала смысл произнесенного ею.

Из тумана, сгустившегося над двумя потерянными годами Сивиллы (в промежутке между девятью и одиннадцатью годами), проступили воспоминания Пегги Лу и стали принадлежать Сивилле. Воспринимая воспоминания Пегги Лу как свои собственные, бодрствующее «я» по имени Сивилла смогло воспроизвести события из детства этого альтернативного «я». И в тот же момент Сивилла осознала, что чувствовала себя сейчас не как Пегги Лу — она чувствовала себя единой с Пегги. Пентотал расчистил неиспользуемую линию связи между Сивиллой и одним из ее альтернативных «я», восстановив фрагмент потерянных лет. Сивилла, которой никогда не было десять или одиннадцать, на миг перепрыгнула в этот возраст. То, что началось как обычная болтовня за завтраком, стало важной вехой на пути восстановления исходной личности Сивиллы.

Одновременно с этим новым ощущением единства с Пегги Лу возникло совершенно новое отношение к самой Пегги Лу и к другим «я». Сивилла обрела способность отличать то, что она делала «как кто-то другой», от того, что она делала «в качестве самой себя». Сивилла, которая раньше, по определению Вики, стояла в стороне от всех, теперь приблизилась к ним.

Оценивая «других» глазами доктора Уилбур, глазами Тедди, а теперь и собственным восприятием, Сивилла не без юмора задумывалась над тем, почему, несмотря на наличие этих «мальчишек и девчонок», вуаль одиночества, нависавшая над ней, так и не приподнялась. «Давай устроим для всех нас вечеринку», — прошептала Мэри из какого-то уголка сознания. Сивилле стало смешно.

К Рождеству 1958 года Сивилла принимала наличие других «я» с известным чувством юмора, достаточным для того, чтобы включить их в свое рождественское поздравление доктору Уилбур. На серии собранных в гармошку открыток, задуманных и изготовленных самой Сивиллой, было написано:

НАШЕМУ ДОКТОРУ УИЛБУР

Множество поздравлений — от Сивиллы.

Любовь — от Вики.

Пожелание счастливых каникул — от Ванессы Гейл.

Веселого Рождества — от Мэри.

Веселых Святок — от Марсии и Майка.

Наилучшие пожелания — от Сивиллы Энн.

Счастливого Нового года — от Пегги.

Доктор Уилбур отметила, что аппликация рядом с поздравлением Пегги была выполнена из осколков стекла, что Сивилла не прислала поздравления от Клары, Нэнси, Марджори, Рути, Элен, Сида и что Пегги Лу и Пегги Энн были представлены какой-то единственной Пегги. Уже то, что Сивилла от своего многолетнего отрицания «других» перешла к тому, что разделяла с ними праздничное настроение, было в категориях психоанализа поворотным моментом.

К сожалению, для Сивиллы пентотал стал волшебным средством, а доктор Уилбур — чародейкой, способной даровать просветление. Зависимость от врача, которая развилась у Сивиллы в процессе терапии пентоталом, создала у нее ощущение того, что она любима и важна. Начиная требовать инъекций пентотала, Сивилла действовала так, будто может контролировать своего врача, а через это — контролировать Хэтти Дорсетт. Погрузившись в эту двойную зависимость, Сивилла ощущала тот же покой, который ощущала возле матери до того, как ее отняли от груди, заменив теплый человеческий сосок холодным резиновым. Впадая в эйфорию сразу по ряду пунктов, Сивилла стала относиться к пентоталу как к средству достижения экстаза и спасения.

Однако доктора Уилбур все больше тревожила ситуация с пентоталом. Доктор не считала нужным применять инъекции, ей не нравилась растущая зависимость от них у Сивиллы и то, что Сивилла использовала пентотал для разрешения своих проблем. В отличие от Сивиллы доктору было ясно, что не существует лекарства, способного снять коренные психические проблемы или конфликты. Хотя пентотал из-за его специфического воздействия оказался ценным инструментом, помогающим вскрыть похороненные воспоминания, обрести потерянное время, приблизить Сивиллу к ее альтернативным «я», тем самым уменьшая чувство неполноценности, он все же не смог обеспечить доступ к основным травмам, к базовым деформациям, созданным в первую очередь Хэтти Дорсетт и усиленным собственными защитными маневрами Сивиллы. А ведь именно от рассасывания этих травм зависело окончательное исцеление, интеграция, восстановление.

Более всего беспокоило доктора то, что, благоприятно воздействуя на Сивиллу в области свободы ощущений, пентотал в то же время угрожал возникновением самой обыкновенной наркотической зависимости. Чувствуя, что плюсы не перевешивают риск, доктор Уилбур решила прекратить этот курс терапии.

Именно потому первый уик-энд начала марта 1956 года оказался тяжелым не только для Сивиллы, но и для «всех остальных», как она называла свои альтернативные «я». Это был уик-энд с пентоталовой «ломкой».

— Что я такого сделала, что доктор Уилбур наказывает меня, отняв пентотал? — жаловалась Сивилла Тедди Ривз. — Что я такого сделала, чтобы доктор обиделась на меня?

— Доктор собирается прийти к тебе, — повторяли Пегги. — Мы это знаем точно.

Марсия, печально покачивая головой, сказала:

— Нет, доктор не придет сегодня, да и вообще никогда не придет.

Нэнси сказала:

— Кто знает… Все может быть.

— Нет, доктор Уилбур не придет, — заметила Вики. — Она не собирается отступать в вопросе с пентоталом. Решение прекратить инъекции было принято ради нашего же блага. Она сказала, что у нас развивается сильное привыкание к нему. Я ей доверяю.

Слыша, как кто-то поднимается по лестнице или проходит мимо дверей, Марсия и Ванесса, Майк и Сид, Нэнси, Сивилла Энн, Мэри и обе Пегги, чувствуя дрожь возбуждения, ждали прихода доктора Уилбур. Замирающие вдали звуки шагов были крушением их надежд.

Весь этот уик-энд обе Пегги ворчали, Мэри плакала, Нэнси, Ванесса и Марсия бушевали. Сивилла, чувствуя, как ее собственное отчаяние сливается с отчаянием «других», сказала Тедди:

— Я сделала последний стежок на этом гобелене. Больше я пальцем о палец не ударю для украшения квартиры. Что толку? Доктор Уилбур больше не придет.

А Вики сообщила Тедди:

— В общем-то тебе не следует их осуждать. Отрыв от пентотала для них — величайшая потеря, которую им довелось пережить с тех пор, как умерла их бабушка.

В понедельник в кабинете доктора Сивилла потребовала:

— Дайте мне пентотала хотя бы вечером в среду, перед экзаменом по химии, он у меня в четверг. Тогда я буду в нормальной форме и смогу сдать письменный экзамен.

— Нет, Сивилла, — отказала доктор.

— Я так рассчитывала на пентотал! — умоляла Сивилла.

— Вы сильнее, чем вам кажется. Мы найдем другие, более безопасные и эффективные средства.

— Я этого не выдержу.

— То, что вы говорите мне, Сивилла, означает, что есть некоторые вещи, которые вы не можете выдержать в облике Сивиллы. В данный момент это справедливо, но не обязательно должно оставаться так, понимаете?

— Нет, не понимаю. Вы хотите, чтобы я диссоциировалась, — раздраженно ответила Сивилла. — Если я не диссоциируюсь, вы не сможете встречаться с Вики и со всеми остальными, которые так вам нравятся.

— Сивилла, — ответила доктор, — знали бы вы, как я довольна тем, что вы вообще не употребляете алкоголь. Если бы вы употребляли его, то стали бы алкоголичкой. Связь между бутылкой и материнской грудью очень реальна. Пентотал принес вам освобождение от материнской груди, как это делает алкоголь у алкоголиков. И совершенно ясно, что у вас выработалась пагубная привычка к пентоталу. Улучшение состояния не настолько значительно, чтобы оправдывать этот риск.

Снова отвергнутая, лишенная сладкой зависимости, которую ей дарил пентотал, Сивилла чувствовала полную безнадежность. Защита, выработанная ею против признания своих базовых проблем, исчезла, и теперь она была напугана пониманием того, что, возможно, приближается к реальным причинам своей болезни.

Вместе с этим пониманием возникала удушающая ярость, которую Сивилла ощущала, когда Хэтти Дорсетт беспричинно наказывала ее. Сивилле казалось, что доктор так же всемогуща, как Хэтти, и так же несправедлива. Теперь, как и в прошлом, Сивилла считала себя наказанной, наказанной бессмысленно, жестоко и совершенно безосновательно.

Выйдя от доктора, Сивилла шла по какому-то безумному раскачивающемуся тротуару. Добравшись до дому, она приняла секонал и улеглась спать. А проснувшись, уткнулась лицом в подушку, не в силах встретить новый день.

И зачем ей встречать его? За что она боролась так тяжко и совсем одна? Выхода не существовало — в этом Сивилла была уверена.

26. Варианты будущего

В мае 1959 года некоторые «я» предприняли самостоятельные шаги к независимому будущему. Реагируя на эти атаки, Сивилла спрашивала себя, куда же она продвигается — вперед или назад — и движется ли она вообще.

В то майское утро Мэри проснулась, когда солнце заглянуло в квартиру. Она потянулась к некогда возникшей перегородке и смутно припомнила, что недавно совершила нечто такое, что делает эту перегородку ненужной.

Неожиданно перед ней, как картинки на экране, промелькнули соответствующие сцены. Дэн Стюарт, агент по торговле недвижимостью, спрашивал ее, стоящую рядом с ним на крыльце загородного дома в Кромпонде, штат Нью-Йорк:

— У вас большая семья?

— Я одинока, — прозвучал ее ответ.

Дэн широко улыбнулся:

— Тогда места здесь более чем достаточно. И много комнат для друзей. По уик-эндам вы сможете устраивать здесь роскошные вечеринки.

Уплатив то, что он назвал «задатком», Мэри выписала чек на пятьсот долларов в качестве первого платежа за этот дом, оцененный в двадцать две тысячи долларов.

Она уже хотела подписаться Мэри Люсинда Сондерс-Дорсетт, но вдруг вспомнила, что банковский счет принадлежит не ей, а Сивилле.

— Сивилла И. Дорсетт? — прочитал агент, изучая чек. — Вы не родственники Дорсеттов из Глен-Фоллза?

— Нет, — ответила она. — Я со Среднего Запада.

— Окончательное оформление сделки произойдет через пару недель, — сообщил он ей. — Я позвоню вам.

Вспомнив все это, Мэри оделась и отправилась в кухню.

— Я собираюсь упаковать вещи и уехать, — сообщила она Тедди за завтраком, — чтобы не путаться здесь под ногами.

Тедди подошла к Мэри и положила руку ей на плечо:

— Я не хочу, чтобы ты уезжала. Я хочу, чтобы ты оставалась со мной. Твое место здесь.

— Еще маленькой девочкой я всегда хотела иметь собственную комнату, — задумчиво ответила Мэри и после короткой паузы добавила: — У меня не было ее до девяти лет. Я всегда хотела уединения, но никогда его не имела. Иногда мне казалось, что меня вытесняют из дома.

Тедди оставила уговоры, но не забыла еще раз напомнить, что квартира на Морнингсайд-драйв всегда будет открыта для Мэри Люсинды Сондерс.

Оставшись одна, Мэри развела огонь в камине. Потом, устроившись у огня вместе с прикорнувшей рядом Капри, она принялась подшивать коричневато-фиолетовые шторы для спальни в загородном доме, который вскоре должен был перейти в ее собственность.

Через два дня Сивилла, стоя у почтового ящика, сунула в сумочку невскрытое письмо от отца, отметила кислой улыбкой письмо из клуба «Книги месяца», адресованное Марсии Дорсетт, а потом распечатала конверт из коричневой бумаги с обратным адресом своего банка. Ей сообщали, что она превысила свой кредит. Чек на сорок семь долларов, которым она вчера расплатилась в аптеке Хартли, не имел покрытия.

Сивилла пролистала погашенные чеки. Что за чек на пятьсот долларов? Она не выписывала чеков на такую сумму. Риэлтерская фирма «Эванс»? Никогда не слышала о такой. На более ранней стадии расщепления личности она посчитала бы появление чека, который не подписывала, какой-то загадкой, но теперь ей было ясно, что чек подписан кем-то из «других». Кем? В общем-то это было не важно. С точки зрения долларов и центов всех их звали Сивилла И. Дорсетт.

Когда Сивилле позвонил некий Дэн Стюарт и сообщил, что документы на покупку «ее» дома оформлены, она запаниковала. Поначалу доктор Уилбур ничем не могла ей помочь, только повторяла то и дело: «Как только вы поправитесь, это перестанет происходить с вами». Потом наконец доктор нашла адвоката, который, ссылаясь на «неполную вменяемость», избавил Сивиллу от обязательств, взятых Мэри. Доктор Уилбур, рассматривавшая приобретение Мэри дома как бегство от первичной сцены, считала, что его следует отнести к той же категории мотиваций, которая заставила парней построить перегородку и толкала Пегги Лу на побеги в поисках новых мест.

Желая выяснить роль «других», которые в отличие от Сивиллы знали о совершающейся сделке, доктор Уилбур обсудила дом Мэри с двумя достойными представителями — Вики и Пегги Лу. Вики сказала:

— Мэри так хотелось купить этот дом, что я решила позволить ей пройти через начальную стадию покупки. Я знала, что она не сможет довести сделку до конца. Но что плохого в том, чтобы дать ей немного помечтать? То, что она сделала, наверняка не хуже, чем взять из магазина платье, поносить его, а потом вернуть. Многие женщины именно так и поступают. Это нечестно. А в том, что сделала Мэри, не было ничего нечестного.

Пегги Лу в свою очередь объяснила:

— Я была за то, чтобы позволить Мэри купить этот дом. Я просто помогала ей выразить свои чувства, потому что так много людей жестоко обращались с Мэри. Этому мистеру Стюарту ничем не повредило бы, если бы Мэри довела дело до конца.

На вопрос доктора Уилбур:

— А кому пришлось бы платить? — последовал уверенный ответ Пегги Лу:

— Сивилле. Это ее дело — работать и заботиться о нас.

Сама Сивилла с сожалением думала о доме, который купила Мэри и от которого она отказалась. Мечта Мэри была и ее мечтой; действия Мэри были реализацией подсознательных устремлений Сивиллы.

Другие черпали свою силу в вымышленной реальности; Сивилла была этого лишена. В этом упущенном доме было множество помещений, множество преград для воспоминаний о прошлом и мыслей о грядущем. Как приятно, думала Сивилла, находиться в любимом и ухоженном доме, в доме собственном, в котором настоящая мать может собрать вокруг себя своих детей!

Пегги Лу внимательно наблюдала за тем, как Сивилла, сидя за столом в квартире на Морнингсайд-драйв, пишет:

20 июля 1959 года

Дорогая Кэрол,

я надеялась, что смогу принять твое приглашение провести несколько недель у тебя дома в Денвере. Я с таким удовольствием побыла бы с тобой и с Карлом, вспомнила бы старые времена. К тому же летом в Нью-Йорке душно, и мне очень хотелось уехать отсюда. Я зашла так далеко, что даже ознакомилась с расписанием самолетов. Но в конце концов, Кэрол, я пришла к выводу, что не могу позволить себе поездку в этом году. Слишком много у меня причин оставаться привязанной к Нью-Йорку. Прости меня. Будем с надеждой ждать другого случая.

Это письмо целиком владело мыслями Пегги Лу, когда спустя некоторое время она совершала стремительный марш-бросок по улицам, как будто пытаясь стереть свои эмоции о тротуар.

Пегги Лу рассчитывала отправиться в Денвер, и, когда Сивилла начала обзванивать авиакомпании, она сообщила доктору Уилбур: «Все мы про себя улыбаемся». И вот теперь Сивилла все испортила. «Это нечестно, нечестно», — твердила Пегги Лу, ускоряя шаг, чтобы не отстать от несущей ее ярости.

Она считала, что ее предали. В ожидании переключения светофора Пегги Лу вдруг поняла, что доехала до последней остановки и не может или, по крайней мере, не должна ехать вместе с Сивиллой. У них разные пункты назначения, разный образ жизни. «Сивилла не разделяет моих представлений, — протестовала Пегги Лу. — Она считает, что мои представления ошибочны. И именно она всем заправляет. Мне приходилось уживаться с ней, потому что иногда она делала то, что я просила. Но теперь с этим покончено. Сивилле больше нельзя доверять».

По мнению Пегги Лу, это предательство объяснялось неспособностью Сивиллы делать то, чего хочет Пегги Лу, и к тому же являлось нарушением соглашения — своего рода контракта между всеми «я», условия которого составила доктор Уилбур. Доктор упросила Пегги Лу согласиться не ездить в путешествия самостоятельно, если Сивилла пообещает возить Пегги Лу по разным местам.

«Так вот, — думала Пегги Лу, вновь ускоряя шаги, — Сивилла не выполнила свою часть обещания, а я выполнила. После Филадельфии я никуда не выезжала из города». И Пегги Лу моментально приняла решение сменить свой статус — освободиться от бытия в качестве альтернативного «я», прикованного к телу, которым руководит враждебная персона.

Великий Проект, вынашиваемый давным-давно, но полностью вырисовавшийся лишь сейчас, готов был обрушиться на Сивиллу и другие «я». Пегги Лу решила взять власть над телом в свои руки и отправиться в какое-нибудь отдаленное место, чтобы никогда не возвращаться.

В прошлом Пегги Лу приходилось сердиться просто для того, чтобы быть. Когда гнев ее истощался, возвращалась Сивилла. Раньше Пегги Лу без колебаний возвращала тело Сивилле. В дальнейшем все будет по-другому. Никогда больше это тело не будет принадлежать никому, кроме Пегги Лу.

Она точно знала, что за этим последует. Ее существование делало возможным выживание Сивиллы. Не раз случалось так, что Сивилла, ошеломленная вспышкой гнева, думала, что на ее долю будут выпадать лишь страдания, что она никогда не сможет совершить что-либо без вмешательства других «я». В такие моменты, вопрошая: «Что толку?» — Сивилла бывала близка к самоубийству. Принимая на себя управление этим гневом, Пегги Лу в полном смысле слова давала Сивилле возможность жить.

Но теперь, когда она собиралась полностью завладеть этим телом, перестать быть альтернативным «я» и стать «я» единственным, существование которого будет основано не только на гневе, — теперь все должно было перемениться. Сивилла не должна была жить.

Возбужденная предвкушением полной власти и сладким чувством мести Сивилле, Пегги Лу сознавала, что есть практические вопросы, требующие решения до того, как она начнет обустраивать свою новую жизнь. Все следовало тщательно спланировать, чтобы избежать розыска полицией или другими лицами, которые занимаются поисками пропавших людей.

Она заберет двести долларов, лежащие в ящике у Сивиллы в квартире, и немедленно покинет Нью-Йорк. Преследователи будут искать человека с документами на имя Сивиллы Дорсетт, консервативно одевающуюся школьную учительницу. Значит, Пегги Лу должна подобрать себе занятие, как можно более далекое от преподавания, и разодеться в самую яркую одежду, какую только удастся купить. Преследователи будут искать Сивиллу Дорсетт на севере и, возможно, на Среднем Западе. Значит, Пегги Лу отправится на юг.

Она повернула на 74-ю улицу и вдруг вспомнила, что до появления этих мыслей направлялась на встречу с доктором Уилбур. Пегги Лу решила сходить на сеанс. Ей хотелось в последний раз повидать доктора.

Приближаясь к офису доктора, Пегги Лу еще раз пересмотрела свои аргументы и повторила слова, которые собиралась произнести. Суть их сводилась к следующему: именно я позволяю Сивилле жить, а она для меня ничего не делает. Однако мысль о предстоящем расставании с доктором заставила Пегги Лу опечалиться.

Она подошла к зданию, в котором вот уже пять лет имела возможность свободно высказываться и самоутверждаться, и вспомнила один из снежных дней прошлой зимы, когда, пытаясь убежать от этого пугающего снега, она отправилась на Центральный вокзал, чтобы купить билет в какие-нибудь теплые края. Она пробыла на вокзале не так уж долго, когда возле нее вдруг оказалась доктор Уилбур.

Не зная о том, что во время пребывания на вокзале Сивилла на несколько минут «пришла в себя» и позвонила Тедди, а та позвонила доктору Уилбур, Пегги Лу не могла понять, как здесь очутилась доктор Уилбур. Едва заметив ее, Пегги Лу спросила:

— О, доктор Уилбур, откуда вы здесь?

Избегая прямого ответа, доктор сказала:

— Нам нужно отвезти тебя домой, в теплую постель.

И Пегги Лу, вместо того чтобы рассердиться на доктора за вмешательство в свои планы, прижалась к ней и пролепетала:

— Ах, доктор Уилбур, я так рада видеть вас.

Они вместе вышли из вокзала на стоянку такси, где Пегги стала дрожать от холода. Когда доктор укутала пациентку в свою норковую шубку, Пегги Лу еще продолжала дрожать, но теперь уже не от холода. Быть закутанной в норку оказалось необыкновенно приятно. И доктор Уилбур пообещала, что в один прекрасный день Пегги Лу получит в качестве сувенира рукав от этой норковой шубки.

Пегги Лу вошла в кабинет доктора со смешанными чувствами. Потом, внезапно ощутив себя беспомощной перед потоком ошеломивших ее эмоций, Пегги Лу рассказала доктору в мельчайших деталях о своем Великом Проекте Освобождения.

— Что я такого сделала, что ты хочешь бросить меня? — тихо спросила доктор.

В ответ Пегги Лу теснее прижалась к ней и сказала лишь:

— Ах, доктор Уилбур…

И движения и тон голоса были теми же, что и в тот далекий снежный день.

Теперь, когда Пегги Лу чувствовала себя словно в уютно раскачивающейся колыбели, ее решимость порвать с прошлым и начать свою собственную жизнь плавно перешла в пассивность. Излив свою страсть в устной декларации, Пегги Лу уже не нуждалась в реальных действиях.

Ванесса стояла перед зеркалом, в которое никогда не гляделась Сивилла. Тело, в котором жила Ванесса, было на ее вкус излишне стройным. Чуть побольше плоти, чуть побольше округлостей, чуть более пышная грудь — вот что она предпочла бы. Ее прекрасные темно-каштановые волосы, пылающие подобно ее страстям, были близки к идеалу. Ей хотелось бы приобрести новую одежду, шикарную и соблазнительную, в которой она могла бы выходить в свет. Как ей надоела эта вуаль, отгораживающая ее от мира! Она, да и все остальные, были вынуждены смотреть на мир будто сквозь дымовую завесу.

Бедняжка Сивилла, подумала Ванесса, жизнь доставляла бы ей больше удовольствия, если бы она сама не ставила себе множества ограничений, чтобы свести концы с концами. С тех пор как она переехала в Нью-Йорк, у нее не было постоянной работы. Чек отца покрывает только самые необходимые расходы. Доктор Уилбур не получает гонорара. У Сивиллы нет денег на одежду, на принадлежности для живописи, на путешествия. Мы тоже не облегчаем ей жизнь, постоянно требуя себе вещи, которые нам нравятся, и частенько тратя деньги по собственной инициативе. Не помогает и так называемая «совесть», которая заставляет Сивиллу испытывать вину после того, как она позволит себе какие-нибудь небольшие удовольствия, забыв про долги. Эта ее непреклонность, раздраженно подумала Ванесса, является прямым следствием лицемерия Уиллоу-Корнерса.

Тщательно подкрашивая губы помадой, которой Сивилла не пользовалась до сих пор, Ванесса вдруг почувствовала, что ее осенило. Сивилла ничего не зарабатывает. Пегги Лу и Марсия только тратят, не обращая внимания на просьбы Сивиллы. Ванесса в тот же миг приняла решение: добытчиком в доме станет она!

Припомнив, что в автоматической прачечной на Амстердам-авеню повесили объявление, приглашающее на работу, она подумала, что это будет идеальным вариантом. Работа, не вызывающая стрессов и не требующая умственного напряжения, не разбередит никакие старые травмы.

Спустя пару часов Ванесса получила работу в прачечной. Узнав о том, что они устроились на работу, остальные «я» выразили удовлетворение. Пегги Лу решила, что это будет очень интересно, а мальчики предчувствовали, что будут «балдеть», управляя всеми этими машинами. По мнению Вики, поступление на работу было не только экономически обосновано, но и могло стать хорошим средством терапии. Сама Сивилла согласилась, что это работа, на которую имеет смысл устраиваться. Но именно Ванесса подменяла других для выполнения несложных служебных обязанностей. Именно для нее эта работа так много значила.

Когда Сивилла И. Дорсетт получила свой первый чек в счет жалованья, Ванесса Дорсетт посетила небольшой магазин на Бродвее и приобрела два сногсшибательных, но недорогих костюма. Через доктора Уилбур Ванесса даже сумела уговорить Сивиллу сходить в театр.

Так или иначе, с середины августа до середины октября 1959 года у Сивиллы была работа, о которой позаботилась Ванесса. Однако когда работа начала мешать занятиям, которые стали более интенсивными, Сивилла с одобрения доктора Уилбур оставила ее. Из всех «я» одна лишь Ванесса не могла смириться с отказом от работы, которая обеспечивала новую одежду и смывала чувство вины и лицемерие прошлого. Для Ванессы два месяца, проведенные в прачечной, означали очищение.

Между тем Марсия знала лучший способ решения проблем, чем прачечная. Она хотела обратить в наличные свои таланты. «Я могла бы сделать так много, — размышляла она по пути к почтовому ящику, — если бы только все они не мешали мне».

С волнением она сунула ключ в замочную скважину. В данный момент два ее произведения ожидали одобрения мира. Одним из них была эстрадная песенка «Праздник для двоих», и музыка, и слова которой принадлежали Марсии. Обнаружив экземпляр этого произведения в комоде, Сивилла была разочарована. «Что скажут люди, — вопрошала она, — если я вдруг умру и в моих вещах обнаружат подобные детские глупости?» Сивилла, конечно, была против того, чтобы посылать песню издателю. Такой уж была Сивилла. Она терпела поражение, еще ничего не предприняв. Марсия отослала песню, не обращая внимания на Сивиллу.

Придет ли сегодня ответ? Если песню приобретут, Марсия сможет купить себе какие угодно краски и ей не нужно будет тратить деньги Сивиллы.

Статья для журнала «Родители» была отослана уже три недели назад. Пора бы получить ответ. Статья была озаглавлена: «Может ли мать представлять собой опасность?» Ключевые фразы из статьи запечатлелись в памяти: «Эта мать была амбивалентна. Такого рода постоянно непостоянная любовь опасна для доверчивого ребенка. Может ли любящая мать стать потенциальной причиной детского невроза? Психологи и психиатры утверждают, что это возможно».

Никаких новостей по поводу статьи или песни не было. Зато пришло письмо из книжного клуба, в котором состояла Марсия. «Если вы запишете в клуб кого-нибудь из своих друзей, — говорилось в письме, — то получите бесплатно четыре книги». Марсия решила записать свою подругу, Сивиллу И. Дорсетт.

Ее подруга возражала против того, чтобы Марсия использовала в переписке собственное имя, но Марсия настояла на своем, сообщив Сивилле через доктора Уилбур, что в настоящее время она получает больше почты, чем Сивилла. Марсия победила. Теперь на ящике кроме имен Дорсетт и Ривз красовалось: «Марсия Болдуин». «Что ж, — подумала Марсия, — я одержала маленькую победу».

Поднимаясь по лестнице в квартиру, Марсия печально размышляла о своем положении. Она была той, которая выходила на передний план, когда Сивилла одновременно чувствовала скрытый гнев и ощущала себя отверженной; той, которая брала на себя эти чувства, невыносимые для Сивиллы. «Марсия, — говорила Вики, — ощущает то же, что Сивилла, только сильнее».

«Неудивительно, — размышляла Марсия, — ведь я так близка Сивилле, что, когда она спит, я не в состоянии открыть глаза. Но я желаю быть кем-то, быть признанной личностью. Если у меня примут песню и статью, я потребую, чтобы их опубликовали под моим именем. И слава и деньги должны принадлежать мне.

То же самое и с живописью. Мой стиль настолько индивидуален, что мои работы никак не перепутаешь с работами других. И я умнее большинства из них — за исключением, быть может, Вики и Ванессы.

Само мое существование призрачно, — думала Марсия, открывая дверь в квартиру. — Когда Сивилла счастлива, она не нуждается во мне да и ни в ком из нас».

Оказавшись в квартире, Марсия почувствовала, что Тедди с ней неуютно. Марсия понимала, что Тедди боится ее депрессий и суицидальных импульсов.

Марсия направилась к своему мольберту и начала работать, используя характерное для нее разнообразие красок. Неожиданно она отошла от мольберта, подумав: «У меня есть все — и ничего; так много таланта — и столь хрупкое существование».

Как отмечала доктор Уилбур, в Марсии наблюдалось кажущееся противоречие: с одной стороны, высокий уровень продуктивности, с другой — высокий уровень деструктивности. За фасадом жизнерадостности и творческого начала таилась темная сторона, связанная с огромной потребностью в любящей матери и столь же огромным желанием ретроспективно убить ту мать, которая была у нее на самом деле. Существование Марсии проистекало из желания гибели матери, выраженного давным-давно, когда Марсия захотела, чтобы маленький ящичек стал большим. Но это пожелание смерти чередовалось в Марсии с пожеланием смерти собственной. Когда Сивилла стояла на берегу Гудзона, готовая прыгнуть в него, движущей внутренней силой была именно Марсия.

«Я хочу жить без этих травм, не задыхаясь и не плача, — думала Марсия, возвращаясь к мольберту. — Хочу ощущать принадлежность к чему-то. Хочу стать знаменитой. Вставать по утрам и чувствовать себя хорошо. Ложиться в постель вечером и засыпать или же просыпаться и открывать глаза независимо от того, спит или не спит Сивилла».

Сидя за своим столом 17 августа 1959 года, Сивилла писала доктору Уилбур:

Я не собираюсь говорить Вам, будто все в порядке. Обе мы знаем, что это не так. Но я хочу заставить Вас поверить в кое-что другое. У меня нет никакого множественного расщепления личности. У меня нет даже двойника, который мог бы помогать мне. Я — это все они. Я, по сути дела, лгала, демонстрируя их наличие. Эти диссоциации — вовсе не проблема, поскольку на самом деле их не существует, но со мной действительно не все в порядке, иначе я не прибегла бы к такому притворству. И Вы можете расспрашивать меня о моей матери. Те ужасные вещи, которые я рассказывала Вам о ней, — неправда. Моя мать была всего лишь немного нервозной. Временами она бывала легкомысленна, излишне тревожна, странна, но она действительно любила меня. Она чересчур заботилась обо мне и не спускала с меня глаз. Я не была такой очаровательной и интересной личностью, как она. Мои родители были лучше большинства родителей. У нас был хороший дом, прекрасное питание и красивая одежда. У меня было много игрушек и книг. Родители вмешивались в мои занятия музыкой и живописью, но это объяснялось отсутствием понимания, а не отсутствием заботы. У меня нет причин жаловаться на них. Не знаю, почему я выросла такой странной.

Написав это письмо, Сивилла потеряла почти два дня. «Придя в себя», она перечитала написанное до диссоциации и написала доктору Уилбур следующее:

Мне очень трудно чувствовать, думать и признавать, что я не могу сознательно контролировать все мои «я». Гораздо страшнее получать что-то сразу в готовом виде, чем верить в то, что в любой момент можно прекратить «эти глупости» (как я говорила когда-то). Когда я писала предыдущее письмо, то хотела показать Вам, что умею быть собранной и хладнокровной и что мне не нужно просить Вас выслушать меня, разъяснить мне что-то, что я вообще не нуждаюсь в Вашей помощи. Говоря Вам о том, что расщепление личности — не более чем видимость, я хотела показать (или думала, что показываю), что не нуждаюсь в Вас. Да, было бы легче, если бы это действительно было видимостью. Но единственное, в чем я виновата, так это в том, что до обращения к вам столь долго притворялась, будто все в порядке. Притворство насчет существования этих личностей привело к тому, что сейчас я потеряла почти два дня.

Тремя неделями позже Сивилла вновь подтвердила свою убежденность в существовании других «я» в письме мисс Апдайк, медсестре колледжа, в котором она когда-то училась:

После нескольких месяцев анализа я написала Вам о том, что доктор Уилбур объяснила мне суть расщепления личности и сказала, что эти «провалы», как я их всегда называла, являются провалами лишь в моей памяти. Во время них я остаюсь активной и некая «другая» личность говорит и делает за меня то, что я не способна совершить по какой-то причине — будь то страх за последствия, отсутствие уверенности в себе, недостаток денег или желание уйти от проблем, которые слишком гнетущи для того, чтобы я справилась с ними «сама».

Цель, которой я пытаюсь добиться, двойная: эти провалы, которые начались, когда мне не было и четырех лет, были периодами, во время которых я в виде одной из пятнадцати личностей, появляющихся время от времени, предпринимала какие-то действия, чтобы разрешить проблемы прошлого или настоящего. Причиной многих из них была моя мать, которая временами страдала кататонией, временами истерически смеялась, отпускала острые шуточки, танцевала на улице, слишком много и громко говорила в церкви или делала «глупости» на какой-нибудь вечеринке — иногда жестокие, а иногда совершенно непонятные. Все мы пытаемся исправить то, что было сделано и что Вы, видимо, чувствовали, испытывая антипатию к моей матери.

Мисс Апдайк, читая это письмо, вспомнила поездку домой, во время которой Сивилла, подобно хамелеону, мгновенно меняла свои обличия. Тогда это было принято мисс Апдайк за неустойчивость настроения. В какой-то момент, вспоминала мисс Апдайк, Сивилла положила ей голову на колени, но позже Сивилла отрицала это: «Я никогда не делала ничего подобного».

«Другие», которые в прошлом отвергались из-за незнания, а в настоящем — из-за стыда, вновь были допущены на уровень сознания.

27. Узники своего тела

Наблюдая за тем, как Мэри делает первые шаги к покупке дома, Пегги Лу планирует обрести полную самостоятельность, Ванесса очищает себя в прачечной, а Марсия штурмует творческую цитадель, Сивилла все более и более ощущала себя заложником этих «я», существование которых было невозможно отрицать. По мнению Сивиллы, эти действия были частью вмешательства в ее жизнь, которое она всю свою жизнь пыталась отрицать. Вики, со своей стороны, решила, что, хотя эти действия предпринимаются отдельными частями, а не единым целым, они все-таки подталкивают к выздоровлению. Она сообщила доктору Уилбур:

— Я стараюсь охранять Сивиллу от опасностей и предоставлять ей столько хороших дней, сколько позволяют другие.

В общем-то дней, свободных от постороннего вмешательства, было немного: шкафы Сивиллы, несмотря на ее ограниченные средства, продолжали наполняться одеждой, которую она не покупала; ее картины завершались в ее «отсутствие»; лекарства — поскольку все «другие» принимали свои индивидуальные дозы — постоянно иссякали раньше, чем было предписано в рецептах.

Однажды Сивилла «появилась» в квартире и обнаружила, что на один ее глаз наложена повязка и выглядит она, как циклоп. В другой раз у нее на ногах оказались коньки, на которых она ковыляла по полу гостиной.

Будучи пленницей, она часто опаздывала на деловые свидания, поскольку захватившие ее в плен умышленно прятали кошелек или нижнее белье либо ухитрялись каким-либо образом задержать ее где-нибудь, чтобы она не успела на встречу вовремя. Часто она проваливалась на экзаменах, потому что те, кто держали ее заложницей, умышленно давали неправильные ответы, или потому что конкретный тюремщик — Пегги Лу — не делился с ней важными математическими и химическими формулами.

Вмещающее в себя четырнадцать альтернативных «я», спонтанно всплывающих на поверхность, хрупкое тело Сивиллы Дорсетт, мечущееся по улицам Нью-Йорка, часто переставало ориентироваться в событиях.

Пегги Лу, прогуливавшаяся под дождем, зашла в магазин на Бродвее и взяла стеклянное блюдо, намереваясь его разбить, но Вики сказала: «Нет».

— Вы желаете приобрести это блюдо? — спросил продавец.

— Нет, — ответила Пегги Лу. — Я хочу разбить его.

— Положи блюдо на место, — приказала Вики.

Пегги Лу послушалась. Они вместе с Вики вышли из магазина, а продавец решил, что покупательница разговаривала сама с собой.

Пегги Лу и Мэри одновременно стало плохо на углу 71-й улицы и Лексингтон-авеню. Пегги Лу прислонилась к стене какого-то жилого здания.

— Что-нибудь случилось? — спросил полисмен.

— Ей плохо, — ответила Вики.

— Кому? — поинтересовался полицейский.

— Мне, — ответила Пегги Лу.

Пегги Лу и Вики, дойдя до середины Нельсон-авеню и попав между встречными транспортными потоками, вдруг остановились.

— Я собираюсь зайти в магазин подарков, — сказала Пегги Лу, устремляясь вперед.

— А я не собираюсь, — ответила Вики, разворачиваясь и направляясь к тротуару, с которого они только что сошли.

Заметив происходящее, дорожный полисмен бросил:

— Бога ради, леди, вы уж решитесь на что-нибудь одно.

В течение нескольких месяцев Сивилла раз за разом делала попытки сходить в художественную галерею, чтобы забрать свою картину, выставленную там. Всякий раз, когда она пыталась это сделать, Марсия уводила ее в какое-нибудь другое место. В конце концов картину забрала не она, а доктор Уилбур.

Марсия и Пегги Лу отвели Сивиллу в одно кафе в Нижнем Манхэттене. Сивилла «пришла в себя» без единого цента в кармане, оказавшись слишком далеко от дома, чтобы можно было добраться до него пешком. Забрав с прилавка монетку, предназначенную на чаевые, она позвонила доктору Уилбур. И вновь доктор решила ее проблемы. На следующий день Сивилла зашла в это кафе, чтобы уплатить долг.

По иронии судьбы эти захватчики считали Сивиллу не своей заложницей, а хранительницей, хозяйкой «их» тела. Все они жаловались на то, что она их плохо кормит, не угощает любимыми лакомствами — задача сложная, поскольку вкусы у них были индивидуальные.

Когда кто-то из них болел, остальные — здоровые — ощущали симптомы заболевания. После приступа колита у Сивиллы Вики жаловалась: «Смотрите, как я отощала». Когда Сивилла Энн или Нэнси Лу из-за депрессии надолго заваливались в кровать, остальным тоже приходилось пребывать в неподвижности. Мэри и Сивилла Энн страдали спазмами, что доставляло большие неприятности остальным. В холодную погоду, когда Пегги Лу бесстрашно выходила на улицу в легкой одежде, Вики протестовала: «Я так простужусь». Вики говорила: «Когда Мэри плачет, у меня болит голова».

Тюремщики одновременно являлись и узниками, так как личная жизнь Сивиллы не всегда удовлетворяла их индивидуальные запросы. Хотя некоторые люди нравились им всем, были у них и индивидуальные предпочтения, и неприятие как посторонних, так и друг друга. Много общего было у Марсии и Ванессы, у Майка и Сида, у Марджори и Рути и у двух Пегги. Хотя Мэри и Ванесса не представляли собой единую команду, они были близкими подругами.

Ванесса утверждала, что из посторонних ей нравятся все, кто не лжет. Пегги Лу разряжала свое дурное настроение на тех, кого она называла «показушниками, вроде матери Сивиллы». Вики предпочитала интеллектуальных, образованных людей. Мэри и Сивилла особенно любили детей. Мэри, демонстрируя скорее солидарность, чем автономность, заметила об одной из общих знакомых: «Она никому из нас не нравится».

Возбуждаясь от разговоров о музыке, Пегги Лу часто затыкала уши, когда другие заговаривали на эту тему. Испытывавшие скуку от женских разговоров вообще Майк и Сид преуспевали в том, что не пускали Сивиллу на какую-нибудь встречу или заметно сокращали ее.

— Я бы лучше пошел домой и принялся за новый книжный шкаф, — сообщил Сиду Майк во время одного из таких скучных визитов.

— Мне тоже нужно попечатать на машинке, так что я хочу домой, — ответил Сид.

Подытоживая, каково это — общаться с людьми, не будучи полностью свободным, Марджори сказала доктору Уилбур: «Я хожу вместе с Сивиллой к ее подругам, но они разговаривают о том, что интересно им, а не мне, — о домашних делах, о мебели, о детях. Но когда приходит Лора Хочкинс, они обсуждают концерты, и это мне нравится».

Нэнси Лу Энн больше всех «других» интересовалась политикой, что было тесно связано с реализацией библейских пророчеств. Как уже выяснилось, альтернативные личности Сивиллы имели разные религиозные убеждения и разные литературные вкусы. Разным был их словарный запас, почерк, речевые стереотипы и представления о собственной внешности. Неодинаковой была и их реакция на секс. Страх близости с людьми — результат злоупотреблений Хэтти Дорсетт — наложил отпечаток на их отношение к сексу. У Пегги Лу и Марсии этот страх превратился в ужас. В Ванессе он каким-то образом сублимировался благодаря ее joie de vivre, а в Сивилле Энн он растворился благодаря ее общей апатии.

Часто среди этих «я» неожиданно вспыхивала взаимная ревность. Пегги Лу бесило то, что Вики обладала глубокими познаниями в области старинной американской мебели. Чтобы не ударить в грязь лицом перед Вики, Пегги Лу слепла по ночам над книгами, посвященными этому предмету, зазубривая на память страницу за страницей, пока наконец не смогла с гордостью представиться экспертом по данному вопросу. Вики смотрела на это со снисходительной понимающей улыбкой.

Таланты и амбиции этих «я» были одновременно и разными и схожими. По словам Вики, Сивилла была лучше всех в области живописи. Вики часто ходила на занятия вместе с Сивиллой, а иногда — вместо нее. И Сивилла и Вики хотели бы стать врачами. На вопрос о том, стоит ли Сивилле изучать медицину, Пегги Лу ответила: «Ей трудно сосредоточиваться. Но я, если бы взялась, то смогла бы».

Эти «я» чередовались друг с другом, но одновременно и сосуществовали. Некоторым действиям Сивиллы они мешали, а другим помогали объединенными силами. Сид, например, построил перегородку. Как когда-то на помосте в Омахе, были гармоничные совместные занятия живописью. Пегги Лу, которая сама не любила писать маслом, помогала в этом занятии. Марсия с энтузиазмом говорила о какой-то абстрактной картине, которую «мы сделали все вместе».

Марсия часто ходила на лекции по химии и на лабораторные работы, которые Сивилла не могла посещать, вела конспекты, которые позже изучала Сивилла, и вписывала ее имя в список посещаемости. Подобно секретарю, заверяющему подпись босса в его отсутствие, Марсия часто ставила собственные инициалы под надписью: «Сивилла И. Дорсетт». Ни у кого из «я» не отмечалось существенного интеллектуального превосходства над другими, и все же имелась ярко выраженная разница в том, что именно они изучали, заучивали и усваивали. Хотя их возраст подвергался колебаниям, у каждого «я» был свой некий предпочтительный возраст. Различия в этом предпочтительном возрасте, в интенсивности эмоций, в степени активности или пассивности и, конечно, в травмах, против которых служило защитой каждое «я», предопределяли и различия в поведения. Эти различия были столь отчетливы, что, когда разные «я» звонили доктору Уилбур по телефону, она узнавала их не только по голосу, но и по стереотипу поведения.

— Доктор Уилбур, я сижу в баре с цветными фонариками. Всем здесь страшно весело, — говорил голос. — Почему я не могу выпить пива?

— Конечно можешь, Пегги Лу, — отвечала доктор.

— А мне не будет нехорошо? — внезапно меняла позицию Пегги Лу.

— Нет, — успокаивала ее доктор, — многие люди пьют пиво.

— Ну нет, — принимала решение Пегги Лу. — Я пойду домой.

Сивилла, которая одновременно являлась и узником и тюремщиком, рассчитывала на Тедди Ривз как на посредника между ней и другими «я», посредника, способного сообщать ей об их появлениях и исчезновениях, способного перекинуть мостик над пропастью, разделявшей ее «уходы» и «появления». Комментируя фрагментарное бытие Сивиллы подобно греческому хору, Тедди также разделяла интерес Сивиллы к расщеплению личности. Например, в 1957 году, когда на экраны вышел фильм «Три лика Евы», Сивилла и Тедди смотрели его вместе, потому что слышали, что в нем идет речь о расщеплении личности.

В этом фильме Ева Уайт превращалась в Еву Блэк, которая, беседуя с доктором, кокетливо опускала глаза. Тедди схватила Сивиллу за руку и шепнула:

— В точности как это делаешь ты.

Сивилла неправильно поняла ее, решив, что Тедди имеет в виду ее кокетливое поведение. Она удивленно спросила:

— Значит, именно так я веду себя с людьми?

— Нет, — ответила Тедди. — Примерно так ты выглядишь, когда превращаешься из одной в другую. На некоторое время у тебя становится какой-то пустой взгляд.

Позже Тедди сказала доктору Уилбур:

— Этот фильм прямо про Сивиллу.

— Нет, — возразила доктор. — У Сивиллы и Евы разные типы личности. Неодинаковы у них и причины расщепления личности. Но я согласна с тем, что у Сивиллы и Евы в момент их превращения бывает тот же пустой взгляд.

Несмотря на близость Сивиллы и Тедди в этих экстраординарных обстоятельствах, отношения между ними стали портиться. Тедди беспокоили назойливость Пегги Лу и депрессии Марсии. Сивилла, огорченная обеспокоенностью Тедди, чувствовала себя все более одинокой.

Однако возникшее напряжение не доходило до пика вплоть до одного из вечеров в конце лета 1957 года, когда Тедди сделала ряд резких замечаний в адрес доктора Уилбур. Наконец прозвучало такое обвинение:

— Она эксплуатирует тебя, чтобы удовлетворить личные амбиции.

— Я не желаю больше этого слушать, — гневно ответила Сивилла, вставая из-за обеденного стола.

— Ты никогда не хочешь слушать правду, — фыркнула Тедди.

Движимая вскипающим гневом, на сцену немедленно выступила Пегги Лу.

— Я ухожу, — заявила она.

— Нет, не уходишь, — уверенно ответила Тедди. — Ты никуда больше не убежишь. Я задержу тебя, нравится это тебе или нет.

— Прочь с дороги, — предупредила Пегги Лу, — или я тебя ударю.

— Не посмеешь! — воскликнула Тедди.

— Пусти, или будет хуже, — пригрозила Пегги Лу, направляясь к двери.

Когда Тедди попыталась преградить ей путь, Пегги Лу бросилась к большому панорамному окну. Тедди схватила ее за запястья и крепко сжала их. Вырвавшись, Пегги Лу на четвереньках отползла от Тедди и втиснулась под большой буфет. Несмотря на многочисленные попытки, Тедди не удалось вытащить Пегги Лу оттуда. В конце концов ей пришлось позвонить доктору Уилбур.

Прибывшая через час на место происшествия доктор присела на корточки и позвала:

— Пегги Лу!

Никакого ответа.

— Пегги Лу, это доктор Уилбур, — несколько раз повторила доктор.

— Ну да? — не поворачиваясь, пробормотала Пегги Лу, опасаясь подвоха. — Откуда вы взялись?

— Я приехала из дома, чтобы повидаться с тобой.

— А где вы живете?

Доктор описала свою квартиру и кабинет.

— Это на самом деле доктор Уилбур? — недоверчиво спросила Пегги Лу.

— Да.

— А эта девушка все еще здесь? — желала знать Пегги Лу.

— Да.

— Пусть она уйдет. Я не вылезу, пока она здесь.

Наконец доктору Уилбур удалось уговорить Пегги Лу вылезти из укрытия.

Несколькими месяцами позже «эта девушка» все-таки ушла.

— Обычно я ни с кем не сближаюсь, — печально заметила Сивилла доктору Уилбур. — Я сблизилась с вами и, возможно, с Тедди. Но вы видите, что из этого получилось.

28. Путешествие к единству

Осенью 1959 года доктор Уилбур убедилась в том, что анализ Дорсетт заходит в тупик. Улучшение шло медленно, а сопротивление оставалось сильным. Сивилла демонстрировала симптомы отчетливого улучшения в течение более или менее длительного времени, а затем одно из альтернативных «я» соскальзывало в депрессию, конфликт, травму, начинало испытывать страхи, стремиться к саморазрушению. От этого страдало лечение в целом, а отдельные достижения сменялись неудачами. Одной из очевидных неудач стало то, что Сивилле пришлось бросить учебу — слишком плохо она себя чувствовала.

Необходимо было ускорить прогресс. Требовались новые подходы. Уверенность в этом росла с каждым днем.

Доктор Уилбур вновь перечитала отчеты о сеансах гипноза, которые доктор Мортон Принс проводил с Кристин Бошан, и проконсультировалась с коллегами по поводу случая Дорсетт. Общее мнение было таково: «Продолжайте действовать в том же духе, вы все делаете правильно». Коллеги советовали двигаться по накатанной дороге. Доктор Уилбур обнаружила, что ее желание быть пионером в своей области не находит поддержки.

Взвешивая серьезность проблем, с которыми столкнулись ее пациентка и она сама, доктор Уилбур поняла, что у нее наступил профессиональный кризис.

Ее убежденность в том, что в случае с Дорсетт наиболее подходящим методом является традиционный психоанализ, оставалась непоколебимой, однако она была готова экспериментировать — в той мере, в какой это не угрожало бы пациентке или лечению в целом. Доктор сознавала, что испытывает сильную привязанность к Сивилле, не только как к пациентке, но и как к человеку.

Не подлежало сомнению, что проявления расщепления личности и физические заболевания, которыми страдала Сивилла, порождены тяжелыми переживаниями детских лет и что эту ситуацию можно решительно изменить с помощью психоанализа.

Вопрос стоял так: может ли доктор Уилбур найти способ, позволяющий ускорить процесс интеграции? Опыты с пентоталом безусловно доказывали, что симптоматика, связанная с конкретными травмами и конфликтами, может исчезать и действительно исчезает, если травма обнаружена и конфликт продемонстрирован бодрствующему «я».

Доктор Уилбур знала, что повторное обращение к пентоталу слишком опасно из-за возможности привыкания к нему. Поэтому она стала искать другие средства.

Ее пациентка была истеричкой. Со времен Шарко и Фрейда известно, что истерики легко поддаются гипнозу. Доктор Уилбур решила, как минимум, исследовать потенциал этой методики. Перед тем как стать психоаналитиком, она с успехом использовала гипноз в работе с другими пациентами. Теперь пришло время провести эксперимент с гипнозом в рамках психоанализа. Она вновь была готова стать первооткрывателем.

В конце одного из томительных и бесплодных часовых сеансов доктор Уилбур мягко сказала:

— Сивилла, когда вы впервые пришли ко мне в Нью-Йорке, то попросили пообещать, что я не буду гипнотизировать вас. Я согласилась, но в то время мне еще не было известно, с какими сложностями придется столкнуться. Теперь я уверена, что гипноз мог бы помочь нам.

Сивилла тихо ответила:

— Я не возражаю.

Итак, путешествие к единству вошло в новую, интенсивную фазу. Теперь, погруженная в атмосферу уюта, царившую в кабинете доктора, убаюканная потоком гипнотических слов, Сивилла возвращалась назад в прошлое. Остальные «я» продвигались по оси времени и назад, и вперед, — вперед для того, чтобы постепенно сравняться с Сивиллой по возрасту. Доктор Уилбур была уверена, что интеграция осуществится проще, если все «я» окажутся одного и того же возраста. Само их существование свидетельствовало о связи с травмами прошлого и о незрелости в рамках тотальной личности. И то и другое делало интеграцию невозможной.

Естественной точкой отсчета стала двухлетняя Рути.

— Как дела? — спросила доктор во время одного из первых гипнотических сеансов. — У тебя все в порядке?

— Да.

— Ты меня помнишь?

— Да.

— Когда ты меня видела в последний раз?

— Коричневое кресло.

— Правильно. Ты раньше была здесь? Когда ты здесь была?

— Один день и еще один день.

— Да. И как выглядела эта комната?

— Кресло.

— Верно. А какого цвета здесь стены?

— Зеленые.

— Совершенно верно. Знаешь, Рути, тебе два года. Разве это хорошо? Ты хочешь, чтобы тебе было три года?

— Хочу.

— Через десять минут я скажу, что времени без пяти семь. До этого времени ты вырастешь на целый год. Все будет хорошо, Рути. Ты подрастешь, а позже все остальные тоже подрастут. Ты этого хочешь?

— Да. Тогда я смогу раскрашивать.

— Ты сможешь рисовать сколько хочешь, даже цветными карандашами и мелками. А можешь помогать рисовать Сивилле.

— Правда?

— Когда она будет рисовать, ты сможешь ей помогать.

— Да.

— Ты хотела бы делать еще что-нибудь?

— Все.

— Значит, ты будешь всем помогать делать все. А теперь ты начинаешь расти, расти, расти… Ты уже никогда не будешь такой маленькой. Когда тебе станет три года, ты немножко побудешь трехлетней, а потом опять начнешь расти. Я хочу, чтобы ты выбрала какой-нибудь хороший день для того, чтобы тебе исполнилось три года. День, который тебе нравится.

— Тетя Фэй.

— Очень хорошо. Ты выбрала летний день, когда ездила к тете Фэй.

— Она была моей мамой.

— На самом деле не была. Ты любила представлять, будто она твоя мама. Это потому, что твоя мама вела себя не очень хорошо, и мы знаем про это. Мы поможем тебе вырасти, чтобы ты больше никогда не волновалась из-за мамы. Ты понимаешь, милая?

— Да.

Рути стала трехлетней, и доктор прекрасно понимала, что речь идет не о каком-то механическом процессе, не о простом внушении. Возраст мог увеличиваться лишь по мере того, как решались вопросы, связанные с конкретными травмами и конфликтами. Возрастная прогрессия использовалась как средство достижения конечной цели.

Два месяца спустя доктор сообщила Рути:

— Через десять минут тебе исполнится шесть лет, а на дворе будет весна. Я помогу тебе вырасти, чтобы ты сравнялась с другими. Через десять минут тебе станет шесть лет. Ты уже никогда не станешь младше, а потом постепенно мы сделаем тебя еще старше. Ты узнаешь, что чем старше становишься, тем больше можно делать вещей, которые тебе хочется делать, и тем меньше тех вещей, которые тебя заставляют делать другие. Ты будешь становиться старше на год, на два, на три и сама будешь выбирать для этого подходящий день.

— А папа поможет мне сделать бакалейный магазин в стогу сена?

— Значит, сейчас лето? — поинтересовалась доктор.

— Зима, — возразила Рути.

— Стог сена зимой?

— Угу. И сверху на нем снег. И ты копаешь в нем нору и кладешь туда пустые банки и коробки из-под овсянки, так что внутри стога получается магазин.

— Очень хорошо. Теперь тебе шесть лет.

— Мы сейчас живем на ферме, а на улице зима, — сказала Рути.

Это была та зима, когда Хэтти Дорсетт страдала кататонией, а Сивилла сдружилась с отцом. Рути очень нравилось на ферме; мать ей не мешала, а с отцом она была близка.

— Тебе сейчас шесть лет, и меньше уже никогда не будет. Я помогу тебе вырасти, чтобы ты сравнялась с другими, а потом и с Сивиллой. Ты хочешь этого?

— Да.

— Теперь, когда я коснусь твоего правого локтя, я попрошу поговорить со мной Майка и Сида. Сид, Майк!

— Привет.

— Привет. Ребята, вы хотели бы вырасти?

— Конечно. Мне неохота быть маленьким сосунком, — с энтузиазмом ответил Майк. — Я хочу вырасти, как папа, и делать то, что делает он.

— Отлично. Вы оба готовы начать расти. Нет ли чего-нибудь такого, что вы хотели бы мне рассказать, пока не стали старше?

Майк задал совершенно неожиданный вопрос:

— Вы думаете, что девчонки собираются убить нас?

— Думаю ли я, что девчонки собираются убить вас? — не веря своим ушам, повторила доктор.

— Да, — с тревогой ответил Майк.

— Какие девчонки? Которые девчонки? — спросила доктор, пытаясь выяснить, что на самом деле имеет в виду Майк.

— Марсия и Ванесса, — загадочно ответил Майк.

— Если они их убьют, мы ведь тоже умрем? — озабоченно поинтересовался Сид.

— Я не знаю, о ком вы говорите «они», — настаивала доктор.

— Ну, прошел слух, — объяснил Сид, — что девчонки собираются поубивать друг друга, что наступает время, когда некоторых из них не будет.

— Наступает время, — сказала доктор, подчеркивая каждое слово, — когда никто из вас не будет одиночкой. Все вы начнете действовать вместе. Но теперь я хочу вернуться к вашему вопросу. Майк и Сид, вы меня слушаете? Я хочу, чтобы вы очень ясно поняли, что я собираюсь сказать. Если бы Марсия и Ванесса умерли, вы бы тоже умерли. Так что вы должны помогать им жить и догонять Сивиллу, чтобы у них не было желания умирать.

— Но они себя так плохо чувствуют, — сказал Сид.

— Да, я знаю, — тихо ответила доктор и добавила более громко: — Но вы можете помочь им почувствовать себя лучше, подбодрить их. Никто никого не собирается убивать. А теперь вы начинаете становиться старше, старше, старше…

В ходе сеансов прогрессии возраста доктор обретала в себе уверенность, в особенности потому, что во время этого процесса происходил и настоящий анализ. Эти мальчики только что рассказали о суицидальных намерениях некоторых других «я», а также о своем страхе перед интеграцией, которая могла закончиться их смертью.

Процесс постепенного взросления продолжался до тех пор, пока к апрелю 1960 года не осталось ни одного «я» моложе восемнадцати лет. Сивилле в то время было тридцать семь лет и три месяца. Поскольку идентичность возраста была важным шагом на пути к интеграции, доктор Уилбур 21 апреля обсудила этот шаг с Вики.

— Я ошеломлена мыслью о том, что стану такой старой, — произнесла Вики.

— Но мы сделаем это, Вики?

Ответом было молчание.

Доктор на минуту задумалась. Затем она попробовала подойти к делу иначе:

— Вики, вы единственная, кто знает все обо всех. Вы являетесь хранительницей памяти, позитивной силой в комплексе Сивиллы. Разве вам не следует быть одного возраста с ней, если вы уже обладаете всеми воспоминаниями о тех годах, которые делают ее старше вас? Разве это не справедливо?

— Наверное, так. — Перспектива приближения к сорока годам явно не приводила Вики в восторг. Слегка постукивая указательным пальцем по краю стола, она заметила: — А я не говорила вам, что Сивилла хотела бы стать мной, но не знает, как это сделать?

— Если вы достигнете ее возраста, это будет легче сделать, — объяснила доктор. — Ну так как?

— Вы врач… — тихо сказала Вики.

Потом, когда пациентка уже находилась в гипнотическом состоянии, доктор Уилбур спросила:

— Все здесь?

— Да, — ответил кто-то.

— Рути? — позвала доктор.

— Да, — отозвалась восемнадцатилетняя Рути.

— Майк, — спросила доктор, — хотел бы ты стать тридцатисемилетним?

— Конечно, — ответил Майк.

— Сид?

— Разумеется, — сказал Сид.

Когда доктор задала тот же вопрос Пегги Лу, прозвучал такой ответ:

— Да, если я обязана сделать это.

— Ну, ты не обязана этого делать, — ответила доктор. — Что тебя смущает?

— Знаете, — заколебалась Пегги Лу, — я буду скучать по своим телевизионным программам.

— Тридцатисемилетние тоже смотрят телевизор, — улыбнулась доктор.

— И я не хочу все время учиться, — с опаской добавила Пегги Лу.

— Да, все время учиться никому не идет на пользу, — согласилась доктор. — Ну так этого и не нужно.

Пегги Лу дала свое согласие.

Потом доктор спросила Пегги Энн, которая ответила:

— Ну, наверное, да.

— Ты, кажется, немножко сомневаешься, — заметила доктор.

— А мне обязательно нужно будет ходить в церковь? — пожелала узнать Пегги Энн.

— Нет, не обязательно, — заверила ее доктор.

— Другие взрослые ходят.

— Сивилла взрослая, но в церковь не ходит, — напомнила доктор. — Тебе сейчас восемнадцать, и ты тоже не ходишь.

— Ладно, ладно, — согласилась Пегги Энн.

Доктор поочередно вызывала остальные «я». У Нэнси Лу Энн, у Марсии, Ванессы, Клары, Марджори, Элен и Сивиллы Энн возражений не было.

Однако Мэри запротестовала:

— Я ощущаю такую усталость…

— Если бы вам было столько лет, сколько Сивилле, — возразила доктор, — вы бы так не уставали, да и вообще чувствовали бы себя лучше, потому что получали бы помощь от остальных. Неужели вам этого не хочется?

— А вы останетесь моей подругой? — робко спросила Мэри.

— Клянусь жизнью, — с чувством ответила доктор.

— Вы меня не бросите?

— Не брошу, — пообещала доктор.

— Очень хорошо, — согласилась наконец Мэри.

— Вики, — спросила доктор, — вы готовы?

— Вы меня убедили, — откликнулась Вики.

— Все на месте? — спросила доктор.

— Да, — ответила Вики, — мы готовы.

— Итак, начинаем, — решительно объявила доктор. — Все вы начнете взрослеть. Вы будете непрерывно взрослеть. Через пятнадцать минут вам всем исполнится тридцать семь лет и три месяца, как Сивилле.

— Тридцать семь — это ужасная старость, — пробормотала Нэнси Лу Энн. — Слишком много лет, чтобы что-нибудь делать.

— Не так уж много, — возразила доктор. — Мне еще больше лет, а я занимаюсь самыми разными делами.

Затем, перейдя к внушению как лечебной процедуре, доктор Уилбур стала монотонно повторять гипнотические заклинания:

— Вы становитесь старше, старше, старше… Вы растете, растете, растете… Вам двадцать восемь, тридцать один, тридцать три… Через шесть минут всем вам станет тридцать семь лет и три месяца.

Бежали секунды, шли минуты ожидания. Доктор Уилбур не могла ощутить мощные волны перемен, воспринимаемые органами чувств пятнадцати «я» ее пациентки. По мере того как Сивилла и ее альтернативные «я» втягивались в новую фазу исцеления, в каждом сосуде и в каждом нерве организма происходили перемены. Продолжая находиться в гипнотическом сне, эти «я» ощущали некую вибрирующую волну, наполняющую их новой силой.

Пациентка выглядела спокойной. Наконец доктор объявила:

— Всем вам по тридцать семь лет и три месяца, и вы никогда не станете младше. Проснувшись, вы будете знать, что теперь всем вам по тридцать семь лет и три месяца. Все вы теперь будете одного и того же возраста.

Тогда их стал одолевать страх потери.

— Вы будете любить нас, таких старых? — жалобно спросила Пегги Лу.

— Я всегда буду любить всех вас, — прозвучало в ответ.

— И будете нашим другом, как и прежде? — спросила Марсия.

— Да, я останусь вашим другом.

— Теперь многое будет совсем иначе, — с тревогой заметила Ванесса.

— Всякий раз, когда у вас возникнет разница во мнениях, — сказала доктор, — вы сможете обсудить ее между собой. Вам не придется ссориться по этому поводу.

— Или убегать, — добавила Пегги Лу.

— У вас стало гораздо больше общего, и в том числе вещей, которые нравятся всем вам, — объяснила доктор. — Одна из причин конфликтов и отсутствия понимания между вами заключалась в очень большой разнице в возрасте. Теперь, если Марсия будет впадать в депрессию, остальные смогут подбодрить ее. Если Сивилла Энн почувствует упадок сил, остальные поделятся с ней энергией.

Марсия спросила:

— Это значит, что мы не сможем позвонить вам, если почувствуем себя нехорошо?

— Ничего подобного, — заверила ее доктор.

Она понимала причину страха, высказанного Марсией от лица всех остальных: «Не отвергнут ли меня, если я поправлюсь?» Конец лечения для этих встревоженных «я» означал потерю доктора, ставшего для них другом.

— Теперь пора просыпаться, — начала доктор свои гипнотические заклинания. — Раз — хорошенько потянулись, вы просыпаетесь. Два — потянулись, потянулись, потянулись… Сейчас можно проснуться. Три.

Сивилла открыла глаза. Они с доктором внимательно смотрели друг на друга, и в их глазах отражалась надежда. Наконец доктор заговорила:

— Как вы себя чувствуете, дорогая?

— Поспокойнее, — прошептала Сивилла, а потом добавила: — У меня будет больше свободного времени, и все смогут пользоваться им.

— Совершенно верно, — убежденно ответила доктор. — Сейчас вы пойдете домой, и впереди у вас будет хороший день. Встретимся завтра утром. — И ободряюще заметила: — Больше нет тех маленьких девочек, которые мешали вам приходить сюда вовремя.

Путем гипнотической прогрессии возраста доктор Уилбур сумела преобразовать фиксации на прошлом в жизнеспособные элементы настоящего. Она надеялась, что это станет фундаментом, на котором поднимется надстройка интеграции, способная открыть дорогу к исходной Сивилле — и восстановить ее.

29. Они — это тоже я

На следующее утро, 22 апреля 1960 года, доктор Уилбур спросила:

— Сивилла, не хотели бы вы познакомиться с остальными?

— Если вы считаете это необходимым, — прозвучал уклончивый ответ.

— Для начала я представлю вас Рути, — сказала доктор, погрузив Сивиллу в глубокий гипнотический сон. — Еще несколько месяцев назад ей было всего два года. Касаясь вашего правого локтя, я буду вызывать Рути.

Рути не откликалась. Доктор ждала. Потом голос Сивиллы тихо произнес:

— Я вижу ее.

Этот момент был исключительно важен: Сивилла впервые визуально представляла одно из своих «я». Впервые оно появилось внутри ее собственного сознания. Более того, сам способ «видения» говорил об отсутствии у Сивиллы психоза, поскольку Рути воспринималась не как парящая в пространстве, не как галлюцинаторный образ, — она была увидена лишь внутренним взором.

— Вы ее видите? — спросила доктор. — Тогда скажите, почему вы держали ее на заднем плане?

— Потому что у нее были свои понятия. Она не делала того, что я говорила.

Это любопытное утверждение выражало конфликт между директивами сознания и тем, как их выполняло подсознание.

— И что вы думаете по этому поводу? — спросила доктор.

— Я думаю, что это неправильно, — ответила Сивилла, — поскольку обстоятельства все время меняются. — Потом она добавила: — Рути протягивает ко мне руки. Мне кажется, что она хочет ко мне.

— Как вы ее оцениваете? — Голос доктора был тихим, приглушенным. — Она вам нравится? Вы хотели бы, чтобы Рути была с вами?

Сивилла затаила дыхание, затем ответила:

— Да, она мне нужна. Она принадлежит мне.

— Рути будет с вами, — ответила доктор, устанавливая связь между ними.

— Она мне нужна, — повторила Сивилла.

— Ей столько же лет, сколько вам, и она может помочь вам, — объяснила доктор.

— Мне нужна ее помощь, — признала Сивилла.

— И как вы теперь себя чувствуете? — спросила доктор.

Сивилла тихо, почти шепотом ответила:

— Более счастливой!

— А сейчас, Сивилла, — продолжила доктор, — вас ждут другие, и вы должны выбрать следующего, с кем хотели бы встретиться.

— Пусть это будет Вики, — без колебаний ответила Сивилла. — Она меня многому научила, хотя мы с ней никогда не встречались.

— Она к тому же очень помогла нам, рассказав о том, что другие не знали или не могли высказать.

Тогда Сивилла спросила:

— Вики мой друг?

В ответе доктора прозвучала глубокая убежденность:

— Ваш очень хороший друг. Сейчас я приглашу ее прийти. Вики!

— Привет, — сказала Вики.

Представление спящих «я», ныне разделявших подсознание, было простым.

— Вики, это Сивилла, — сказала доктор.

Неловкое молчание.

— Она хочет, чтобы мы дружили? — спросила Сивилла.

Доктор переадресовала вопрос Вики, от которой поступил вежливый ответ:

— Мне бы очень хотелось этого.

Провозглашение дружбы.

— Больше нет никаких помех. Теперь, девушки, вы можете действовать вместе и быть друзьями.

Неожиданно полились обильные слезы. Слезы Сивиллы. Эту одинокую девушку взволновала перспектива иметь друга внутри себя. Сквозь слезы она услышала утверждение доктора:

— Вики является частью вас. — А затем вопрос: — Сивилла, почему вы оставляли Вики на втором плане?

— Ничего подобного, — возразила Сивилла. — Когда у меня что-то не получалось, Вики делала это за меня. Я ее нигде не оставляла.

Доктор вновь заговорила:

— Вики является частью вас, причем очень привлекательной частью.

— Теперь у меня есть две подруги, — сказала Сивилла. — Они по собственной воле пришли ко мне. — И прозвучало открытое признание, декларация о воссоединении: — Они — это тоже я.

Вновь молчание. Затем Сивилла произнесла:

— Мне хочется уйти домой. Я правда хочу этого.

— Очень хорошо, — согласилась доктор. — Я объясню остальным, что вы познакомитесь с ними в другой раз. А сегодня мы больше не будем этим заниматься.

— Да, — согласилась Сивилла, — я предпочла бы встретиться с ними чуть позже.

Инстинктивно Сивилла чувствовала, что знакомство с каждым «я» подразумевает встречу с конфликтами и травмами, от которых оборонялось каждое из этих «я». Она весьма разумно рассудила, что для одного дня вполне достаточно знакомства с двумя «я».

— Отойдите в сторонку, Сивилла, и отдохните. Я хочу кое-что объяснить остальным, а потом вы сможете отправиться домой. Пегги Энн! — вызвала доктор.

— Да.

— Все понимают, почему Сивилла не стала знакомиться с вами сегодня?

Пегги Энн без колебаний ответила:

— Ну конечно же. С нами все в порядке. У нас нет особых претензий к Сивилле. Мы ей делали кое-какие неприятности. Мы с Пегги Лу увезли ее в Филадельфию, в Элизабет, в другие места. Мы кое-что ей сделали.

— А другие это понимают? — спросила доктор Уилбур.

— Мальчишки смеются, — ответила Пегги Энн. — Они считают, что это очень забавно.

— Что?

— Ну, насчет того, чтобы стать старше и познакомиться с Сивиллой. А мне кажется забавным, что мальчики теперь стали мужчинами. Тридцать семь лет — это мужчина.

— В данном случае нет, — поправила доктор. — Я надеюсь, что они станут женщиной.

Озадаченная Пегги Энн сумела только выдавить:

— Ага.

Вернувшись к исходной теме, доктор сказала:

— Нам нужно немножко подождать, пока Сивилла привыкнет к знакомству со всеми вами. Вас это устраивает?

— Конечно, — ответила Пегги Энн.

— Очень любезно с вашей стороны, — кивнула доктор. — Когда Сивилла узнает вас получше, она поймет, какие вы хорошие.

— Ах, доктор, — выпалила Пегги Энн, — я надеюсь, что Сивилла не будет расхаживать и говорить «мы» вместо «я».

— А теперь, — сказала доктор Уилбур, меняя тему разговора, — я коснусь вашего правого локтя, чтобы поговорить с Сивиллой.

— Да? — спросила Сивилла.

— Я хочу разбудить вас, — сказала доктор. — Проснувшись, вы будете знать, что вы, Вики и Рути — вместе, что вы всегда будете вместе и вам никогда не нужно будет разделяться. Сейчас вы начнете просыпаться. Раз — потянулись… Вы просыпаетесь… Два — потянулись, потянулись, потянулись… Теперь можно просыпаться. Три.

В процессе проведения любого психоанализа периоды улучшения, как правило, чередуются с периодами регрессии: каждый шаг вперед сопровождается по крайней мере одним шагом назад. После установления союза Сивиллы с Вики и Рути она продолжала противиться знакомству с другими «я». К июлю 1960 года (через месяц после заключения первого союза) это знакомство все еще не состоялось. Более того, как ясно дала понять Пегги Лу, многие старые конфликты вновь начали угнетать Сивиллу, у которой опять появились суицидальные намерения.

Превратившаяся в женщину Пегги Лу начала сеанс так:

— Я боюсь сделать какую-нибудь глупость. Меня это беспокоит.

— Да? — задумчиво спросила доктор Уилбур.

— Я так долго была маленькой девочкой, а теперь я женщина. Некоторые мои старые привычки стали неуместными.

— Я бы не очень волновалась из-за этого, — ответила доктор. — Насколько мне известно, у тебя все в порядке. Я хотела бы задать тебе один вопрос.

— Да?

— Когда Сивилла познакомилась с Рути и Вики, она почувствовала себя счастливее. Что же случилось с ее счастьем?

— Вернулись все старые ощущения, — деловито ответила Пегги Лу. — Я думала, такого больше никогда не будет.

— Она звонила мне, — призналась доктор.

— Я знаю, — ответила Пегги Лу.

— Когда она зовет меня, я всегда сомневаюсь, ехать или нет. Порой мне кажется, она чувствует себя виноватой за то, что заставила меня приехать.

— Да, это так, — согласилась Пегги Лу.

— Я не хочу разрушать ее мнение о себе, не хочу ослаблять и твою самооценку. Неужели возвращаются старые мысли о самоубийстве?

— Они стали еще сильнее, чем раньше, — озабоченно ответила Пегги. — К этому ее толкают страхи. Сейчас самые сильные ее страхи связаны с религией и учебой. Сивилла пыталась рассказать вам вчера, но не смогла.

Эти страхи оказались настолько сильными, что привели к регрессу даже после заключения союза с Вики и Рути.

— Сивилла считает, что ей всего этого не выдержать, — объяснила Пегги Лу. — Я слышала, как Вики говорила Сивилле: «Когда-нибудь ты это преодолеешь». Но Сивилла опасается, что все станет таким, как в прежние времена.

— Что именно, связанное с религией, пугает Сивиллу? Ведь Мэри продолжает защищать ее от наиболее серьезных религиозных конфликтов?

— Сивиллу страшит мысль, что в этом ничего нет, — задумчиво ответила Пегги Лу.

— Может быть, она боится обнаружить, что не хочет принадлежать к своему вероисповеданию? — спросила доктор.

— Она бы испугалась, если бы такое пришло ей в голову, — заявила Пегги Лу.

— Это напугало бы ее? — переспросила доктор.

— Для ее страхов есть причина, — пояснила Пегги Лу.

— Вот как?

— Видите ли, — продолжила Пегги Лу, — она верит в Бога и в истинность главных заповедей. Там говорится: «Не убий», то есть убить себя — значит совершить грех. Ее жизнь не принадлежит ей.

— Да?

— Это и есть тормоз, последний на пути к саморазрушению. Если его убрать… Ну, я не знаю, доктор, действительно не знаю, что будет.

— А есть еще какие-нибудь причины, которые удерживают ее от самоубийства?

— Есть несколько причин, — убежденно ответила Пегги Лу. — Одна из причин — это мы. Понимаете, теперь, когда она полюбила нас, она чувствует ответственность перед нами и не хочет нас уничтожать.

Пегги Лу всегда оказывала сильное давление, позволявшее Сивилле выживать. Но теперь она делала это по-иному. К тому же она действовала в согласии с другими «я». Теперь жизненные силы крылись не столько в действиях этих «других», сколько в новом отношении к ним Сивиллы.

— Вот так и накапливаются доказательства, — продолжала Пегги Лу. — Сивилла боится убивать себя из-за Бога, из-за нас и еще из-за вас. Она не хочет навредить вам. Она не может навредить вам и не может сделать то, что запрещает Бог. Но понимаете, если она вдруг выяснит, что нет никакого Бога, — станет одним препятствием меньше. Сивилла не боится наказания как такового. Иногда она думает, что все быстро кончится, ведь нельзя же гореть вечно. Но она боится узнать, что Бога нет и что никто не остановит ее, кроме вас и нас.

— Иными словами, Пегги, она хочет верить в Бога и в заповеди? — спросила доктор Уилбур.

— Ну, есть вещи, которые, по мнению Сивиллы, можно посчитать глупыми, — ответила Пегги Лу. — Истина в том, что она боится обнаружить, что только она одна и считает их глупыми. Если она так подумает, все может рухнуть.

— Значит, именно поэтому она избегает говорить о религии? — спросила доктор.

— И когда дела у нее шли плохо, она обычно просила Бога помочь и верила, что Он ей помогает, — продолжала Пегги Лу. — Она в это верила.

— Понятно.

— Хотя она и обращалась к Нему, дела все равно шли плохо, — скептически заметила Пегги Лу. — Но ей всегда казалось, что есть какое-то объяснение. Ей что-то удавалось доказать себе. От бесед с вами у нее все перепуталось, и она хочет с этим разобраться. Она понимает, что если не сделает этого, то ничего не получится. Я лично могу только сказать, что ей надо разобраться, во что она верит. Не знаю, что думают об этом «другие». Они просто наблюдают.

— Послушай, Пегги, а что, если ты и те «другие», которые пока еще держатся в стороне от Сивиллы, объединятся со мной, чтобы дать Сивилле возможность продвинуться вперед и все уладить?

— Что ж, я не против, — ответила Пегги Лу.

Новая Пегги Лу умела объективно оценивать Сивиллу и в то же время быть на ее стороне.

Знойное нью-йоркское лето 1960 года принесло с собой непрерывную череду жарких дней. В то время как вся общественность следила за предвыборной кампанией Кеннеди — Никсона, в случае Дорсетт произошел частный переворот.

Брови доктора Уилбур сдвинулись от изумления. Сивилла находилась в состоянии гипноза, и была вызвана Пегги Лу. И тут вместо обычного для Пегги Лу слова «Привет» доктор услышала:

— Я называю себя Сивиллой.

Судя по голосу, это была Пегги Лу, но ее заявление сбивало с толку. «Я называю себя Сивиллой»?

Внимательно глядя на спящую пациентку, доктор тихо сказала:

— Но я приглашала Пегги Лу.

— Вы не понимаете, доктор, — прозвучало в ответ. — Я Пегги Лу, и я вас слышу. Кроме того, я — Сивилла. Я еще и Вики.

Какой-то конгломерат? Как это произошло? До сих пор было достигнуто лишь объединение Сивиллы, Рути и Вики. Пегги Лу была одним из «я», все еще отстраненных от Сивиллы. Однако без всяких предисловий, по собственной инициативе Пегги Лу вошла в этот узкий внутренний круг: «Я Пегги Лу, и я вас слышу. Кроме того, я — Сивилла. Я еще и Вики».

Доктор вновь обратилась к Пегги Лу.

— Мы вас слышим, — последовал ответ. — И ваше удивление нас не удивляет. Но вы к нам привыкнете. Это то, чем мы стали.

— Вики, — позвала доктор.

— Мы — Вики.

— Сивилла, — снова позвала доктор.

— Мы — Сивилла.

Пегги Лу, Вики и Сивилла говорили одним голосом.

— Очень хорошо, — сказала тогда доктор. — Пора просыпаться. Когда вы сделаете это, вы будете ощущать покой. Вы не будете пытаться решать какую-нибудь проблему. Те «другие», которые еще не стали частью вас, сказали мне по собственной инициативе, что они стоят за вас и будут помогать вам. Проснувшись, вы не будете чувствовать себя одиноко. Вы почувствуете себя еще немного сильней, еще немного уверенней. Вы будете заниматься своим делом, не испытывая страха.

Пациентка проснулась.

— Сивилла? — спросила доктор.

— Да, — раздалось в ответ.

— Только Сивилла?

— Что за вопрос? — удивилась Сивилла. — Кто же еще? Это действительно всего лишь я, и я не готова держаться за руки со всеми этими остальными людьми.

— Как вы себя чувствуете, дорогая? — спросила доктор.

— Лучше.

— Беспокойство чуть-чуть уменьшилось? — продолжала доктор.

— Кажется, да.

— Вы считаете, что в состоянии делать то, что запланировали на сегодня?

— После обеда я собиралась обметывать петли, — ответила Сивилла.

— Сегодняшний день для всех вас должен стать удачным, — предсказала доктор Уилбур.

— Я — это только я, — настаивала Сивилла.

— Все вы — это только вы, — пророчески произнесла доктор.

Впрочем, это пророчество не излучало оптимизма относительно сроков интеграции. Случившееся во время сеанса произошло спонтанно и выглядело впечатляюще, однако доктор не знала, каково его истинное значение. По-видимому, Пегги Лу воссоединилась со спящими Сивиллой, Вики и Рути не с помощью гипноза, а самопроизвольно. Доктор не говорила: «Пегги Лу, я хочу, чтобы ты встретилась с Сивиллой». Это сама Пегги Лу сказала: «Я — Сивилла. И Вики тоже». Поскольку спонтанное слияние произошло в гипнотическом состоянии, объединилась она со спящей Сивиллой, а не с бодрствующей. Доктор решила, что наиболее разумным будет подождать и посмотреть, что произойдет дальше с этой стихийной интеграцией.

Между июлем 1960 года и началом января 1962 года продолжался анализ, в ходе которого разрешались застарелые конфликты и начинали размываться массивные отложения прошлого. Одновременно эти два с половиной года были периодом напряженного ожидания какого-то крупного события, способного сделать Сивиллу одной личностью.

30. Исцеляющая ненависть

В тот январский день 1962 года, когда Сивилла и доктор Уилбур ехали по Уэст-Сайд-хайвей на одну из ставших в последнее время частыми выездных встреч, пациентка была вялой, равнодушной. Обычно она с радостью включалась в личное общение с доктором, но в этот хмурый день депрессия приглушила энтузиазм.

Доктор предположила:

— У вас плохое настроение, потому что вы сердитесь и обращаете свой гнев против себя. Возможно, это связано с вашей матерью.

— От этого мне не легче, — раздраженно ответила Сивилла. Отвернувшись к окну, она ясно дала понять, что вопрос закрыт.

Руки доктора Уилбур лежали на руле, глаза ее следили за автомобилями, идущими впереди, но мысли были сосредоточены на непроницаемой преграде, которая до сих пор четко разделяла сознательную и подсознательную сферы Сивиллы. Практически все остальные «я», представляющие собой подсознание, энергично выразили свою ненависть к Хэтти Дорсетт, ненависть, которую Сивилла тоже проявила в сновидении о матери-кошке. Однако ни реакции других «я», ни собственное поведение в этом сновидении не просочились в сознание Сивиллы.

Теперь, когда разрыв между внутренней правдой и внешним осознанием стал очевидным, наступил, по мнению доктора Уилбур, самый подходящий момент для прямой атаки на ту удушающую силу, которая не позволяла Сивилле стать единым целым.

— Сивилла, — сказала доктор, положив ладонь на плечо Сивиллы.

— Да? — неохотно отозвалась та.

— Вы не будете возражать, если я загипнотизирую вас, чтобы выявить источник вашей депрессии?

Сивилла посмотрела на доктора с сомнением:

— Прямо здесь?

— Прямо здесь, — был решительный ответ.

На фоне гудков автомобилей и рева моторов поплыли гипнотические заклинания. Когда сознание угасло и Сивилла погрузилась в сон, она впилась ногтями в обивку сиденья и пробормотала:

— Если у тебя есть мать, ты должна любить и уважать ее.

— Но не в тех случаях, когда она не заслуживает любви или дает основания не уважать ее, — сказала доктор.

— Я хотела, чтобы она была довольна, потому что она была моей матерью, — тихим, напряженным голосом произнесла Сивилла. — Но мне это не удавалось. Она говорила, что я странная. Когда я вспоминаю о ней, мне становится душно и хочется плакать. Она привязывала меня. Было ужасно больно. Она всегда делала такие вещи… жуткие вещи…

Голос Сивиллы задрожал, она вздрогнула всем телом.

— Сивилла? — тихо окликнула ее доктор.

— Я совсем запуталась. Ничего не понимала. Держала все внутри. Черная полоса, и в ней круглая дыра. Я вижу ее сейчас.

Молчание. Низкий мучительный стон. Доктор Уилбур затаила дыхание. Она понимала, что Сивилла, подобно хирургу, нацелившему скальпель для решающего надреза, готова сделать откровенное признание, касающееся ее травмы. Сивилла заговорила громче:

— Я внушала себе, что люблю мать и только притворяюсь, будто ненавижу ее. Но это не было притворством.

Ее голос прервался. Наступил кризисный момент.

— Я действительно ненавидела ее — с тех пор, как помню себя.

Сивиллу захлестнуло чувство ненависти, она задыхалась:

— Я ненавижу ее. Всякий раз, когда она меня мучила, я мечтала схватить ее за горло. Или что-нибудь другое. Зарезать ее. Много раз я хотела ее зарезать. Ее фигурки, проткнутые гвоздями. Я никогда не делала этого дома. Иногда в школе, а иногда в хозяйственном магазине. Но мне хотелось делать это. Хотелось. Когда она умерла, я сначала подумала, что это я убила ее. Я так долго хотела этого. Я хотела убить свою мать.

Внезапно доктор Уилбур увидела, как взрыв ненависти, просачивающейся из подсознания, вторгается в сферу сознательного. Это внутреннее движение толкнуло Сивиллу вперед. Доктор Уилбур удержала ее от удара о приборную доску. Но она не могла — и не стала бы, даже если бы могла, — сдерживать этот поток ненависти, крещендо коротких отрывистых фраз:

— Я ненавижу ее. Я ненавижу эту суку. Я хочу убить свою мать. Даже если она моя мать. Я хочу, чтобы она умерла! Я ненавижу ее, вы слышите? Я ЕЕ НЕНАВИЖУ!

Сивилла ударяла кулаками по приборной доске. Обратившись внутрь себя, она извлекла наружу тот гнев, наличие которого отрицала со времени пребывания в больнице Святой Марии, когда изначальная Сивилла прекратила свое существование.

В автомобиле воцарилось молчание, нарушаемое лишь доносящимися снаружи гудками машин, визжанием шин автомобиля, у которого спустило колесо… Совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг, доктор Уилбур осознавала тот факт, что первичный корень травмы, вызвавшей исходное расщепление личности, только что был разрушен. Доктор решила разбудить пациентку.

— Похоже, я не очень хорошо думала о своей матери, — таковы были первые слова Сивиллы.

Изумленная тем, что пациентка запомнила происходившее, доктор Уилбур возразила:

— Напротив, вы думали о ней хорошо. И отчаянно хотели заставить ее полюбить себя.

Криво улыбнувшись, Сивилла ответила:

— Желание убить свою мать вряд ли можно отнести к нежным чувствам.

Еще более поразившись тому, что пациентка помнит многое из сказанного ею в состоянии гипноза, доктор поняла, что в анализе пройдена важная веха. Сивилла не только помнила то, что говорила под гипнозом, но вспомнила и приняла как свое «убийство» Майком самодельной фигурки Хэтти Дорсетт. Эти два события, дополнявшие фундаментальный факт признания ненависти к Хэтти, столь важный для выздоровления, представляли собой огромные шаги на пути к интеграции.

Впервые с тех пор, как ей исполнилось три с половиной года, Сивилла смогла проявить свой гнев. Таким образом уменьшалась потребность в других «я», которые имели дело с гневом, и теперь эти «я» частично интегрировались с Сивиллой. Теперь, когда пожелание смерти, принадлежавшее Марсии, стало желанием Сивиллы, появилась возможность сближения Марсии и Сивиллы. Но наиболее примечательным было то, что как только у Сивиллы восстановилась способность испытывать гнев, очистились пути для выхода иных эмоций. Сам акт выражения гнева по отношению к Хэтти Дорсетт сделал Сивиллу женщиной с нормальными эмоциями. Сивилла начала продвигаться от ущербности к цельности.

Хэтти Дорсетт, которая никак не умирала до тех пор, пока Сивилла не убила ее своей ненавистью на Уэст-Сайд-хайвей, перестала быть главным препятствием на пути к выздоровлению дочери.

Освобождение Сивиллы произошло почти мгновенно. Оно драматическим образом заявило о себе через несколько недель, когда она приехала с визитом к отцу в Детройт. Сивилла сидела на диване на террасе, когда Уиллард присоединился к ней. Сначала она по привычке ожидала, что он спрячется за своим «Архитектурным форумом», и когда вместо этого он сел рядом с ней, явно готовый выслушать все, что она скажет, она впервые не почувствовала препятствий к разговору с ним.

— Когда мне было шесть лет и у тебя случился неврит, — услышала она себя в потоке воспоминаний, властно нахлынувших на нее вскоре после начала разговора, — ты впервые позволил мне приблизиться к тебе.

Лицо Уилларда невольно исказилось, когда он тихо ответил:

— Я не понимал, что все было так.

— Когда в ту зиму мы уехали на ферму, — безжалостно продолжала она, — наша близость усилилась. Но как только мы уехали с фермы и ты вернулся к своей работе, а я пошла в школу, мы снова превратились в чужих людей.

Взволнованный и смущенный, Уиллард Дорсетт ответил:

— Я давал тебе все. Хороший дом, хорошую одежду, игрушки. Уроки гитары. Я делал все это, потому что заботился о тебе.

— Папа… — Сивилла сделала паузу, взвешивая слова, которые собиралась произнести; потом, опираясь на столь недавно обретенную уверенность, она приступила к сути: — Ты подарил мне гитару, хотя я хотела скрипку. Ты и сейчас не понимаешь, что действовал в безвоздушном пространстве? Что никогда не пытался общаться со мной?

Уиллард стремительным движением поднялся на ноги:

— Я чувствовал, что уроки гитары заставляют тебя нервничать, но, конечно, не понимал почему. — Он задумался. — Теперь я на многое смотрю по-другому. Мне всегда хотелось сделать, как лучше для тебя, но я не знал, как именно.

Взволнованная сознанием близости к нему и тем, что он не пытается перевалить вину на нее, потому что впервые в жизни она разговаривает с ним открыто, Сивилла решила высказать то, что таилось глубже всего.

— Папа, — сказала она, — когда я была совсем маленькой, со мной происходили нехорошие вещи…

Уиллард Дорсетт закрыл глаза, словно пытаясь остановить воспоминания дочери, которые возродили в нем чувство вины, испытанное им пять лет назад в кабинете доктора Уилбур.

— Папа, ты плохо себя чувствуешь? — встревоженно спросила Сивилла.

Открыв глаза, он отстраняющим жестом выставил вперед ладони:

— Сивилла, не говори ничего больше. Я уже старый человек. Пощади меня хотя бы из-за моего возраста, если не по другим причинам.

— Когда я была очень маленькой, папа, — вновь начала Сивилла, не обращая внимания на его просьбу, — со мной происходили ужасные вещи. Ты не остановил это.

— Зернохранилище. Крючок для ботинок, — прошептал Уиллард. Он с мольбой взглянул прямо в глаза дочери. — Прости меня.

Сивилла тоже встала и начала расхаживать по террасе. Простить за все потерянное время, за все потерянные годы? Гнев, который она столь недавно научилась выплескивать, мешал прощению. «Пусть мертвое прошлое остается похороненным», — вертелось у нее в голове, пока она постепенно склонялась к примирению. Она была готова забыть, но не в старом смысле слова — отворачиваясь от того, что не в силах вместить в себя, а в совершенно новом — отказываясь переживать то, что минуло много лет назад.

Критический момент прошел, и внешне ее поведение изменилось. Уиллард и Сивилла начали обсуждать менее болезненные вопросы и те приятные события, которые ожидали ее во время этого визита. Но до того, как Фрида позвала их на ланч, Уиллард Дорсетт впервые в жизни поговорил с дочерью о ее выпадениях из реальности. Он спросил:

— Если бы я давал тебе больше денег, эти выпадения прекратились бы?

— Деньги никогда не помешают, — прямо ответила Сивилла, — но после тридцати шести лет таких переживаний никакие деньги не способны решить проблему. — И добавила: — Но теперь это случается реже. Я поправляюсь.

— Раз уж зашел разговор о деньгах, Сивилла, — продолжал Уиллард, — я хочу, чтобы ты знала: если что-нибудь со мной случится, ты будешь обеспечена. Этот новый дом на две семьи, который я строю, будет принадлежать тебе.

— Спасибо, папа, — сказала Сивилла, не в силах до конца поверить в заботу, которую он наконец-то проявил.

Тут Уиллард задал странный вопрос:

— Скажи, Сивилла, а кто эти люди, с которыми ты разговариваешь и которых считаешь знакомыми?

Удивленная, она внимательно смотрела на человека, который много лет прожил под одной крышей с Пегги, Вики, Марсией, Ванессой, Мэри и другими.

— Папа, ты неправильно понял то, что доктор Уилбур рассказывала об этих «других», — сказала она. — Я не беседую с ними и не считаю, что знаю их. Я и не подозревала об их существовании, пока доктор Уилбур не рассказала мне. Только сейчас я начинаю узнавать их и разговаривать с ними.

Подобное заявление не желало укладываться в голове Уилларда. Пытаясь нащупать его значение, он сумел только сказать:

— Я очень многого не могу понять о тебе, Сивилла.

Совершенно сбитый с толку, он повел ее в столовую, где их ждал приготовленный Фридой ланч.

Этой ночью, находясь в комнате для гостей в доме своего отца, Сивилла видела во сне террасу дома Дорсеттов в Уиллоу-Корнерсе. Хэтти умерла, и Сивилла срочно приехала навестить отца. Единственная оставшаяся в доме кровать — та самая большая белая железная кровать, на которой спали ее родители, — теперь стояла на террасе. Поскольку Сивилле нужно было где-то спать, а это была единственная кровать в доме, она уснула, прикорнув на ее краешке. Отец спал на другом краю. Неожиданно проснувшись, она увидела в окне лицо мужчины. Его губы шевелились. Этот незнакомец говорил кому-то невидимому: «Они спариваются».

«Не открывай глаза, папа, — сказала вслух Сивилла, разбудив его. — Тут какой-то человек подглядывает в окно. Он думает, что мы с тобой вместе спим». Заметив, что у этого обвинителя в окне есть фотоаппарат, она прикрыла ладонью глаза, чтобы ее невозможно было опознать на фотографии. «Папа, — попросила она, — дай мне, пожалуйста, стакан теплого молока, чтобы я могла заснуть». Пока ее отец молча хлопотал, она изучала лицо наблюдателя в окне, чтобы потом сделать его подробный рисунок для полиции. Она была расстроена, потому что у этого обвинителя были светлые волосы.

Осторожно просунув руки сквозь прутья изголовья кровати, она дотянулась до стоявшего на полу телефонного аппарата. «Станция, — сказала она, — свяжите меня с полицией».

Какой-то голос ответил: «Они все ушли на ночь».

«Тогда, пожалуйста, свяжите с констеблем», — настаивала Сивилла.

«Все ушли на ночь», — раздраженно повторил голос.

«Но мне нужна помощь! — закричала Сивилла. — У меня в окне какой-то мужчина».

«А ваш отец застрахован?» — поинтересовался голос.

«При чем здесь это?» — воскликнула Сивилла.

«Я могу позвонить брокеру из страховой компании, мадам, — услужливо ответил голос. — Если у вас есть номер…»

Внезапно Сивилла обнаружила, что сжимает в руке бизнес-карточки страховых компаний. Когда она стала искать на них название, обнаружилось, что печать слишком мелкая и прочитать что-либо невозможно. «Номер, пожалуйста, номер, пожалуйста», — гудело у нее в голове. «Я не могу прочитать номера, — беспомощно запротестовала она. — Эти карточки такие скользкие». Руки ее напрасно пытались удержать карточки, которые перетасовывались сами собой.

«Прошу в таком случае отменить вызов», — сказал наконец голос оператора.

«Пожалуйста, — умоляла Сивилла, — кто-то ведь должен помочь!»

Оглушительное молчание вместо ответа позволило ей осознать истину, которую она до сих пор не желала признавать: никто не собирался прогонять этого обвинителя в окне да и вообще хоть чем-то помочь ей.

Через три месяца в офис доктора Уилбур пришло письмо от Фриды Дорсетт, датированное 12 апреля 1962 года:

Врач моего мужа вызвал меня сегодня и сказал, что отец Сивиллы долго не протянет. Как я уже писала раньше, мистер Дорсетт страдает неизлечимой формой рака.

Этот врач рекомендовал мне написать Вам и сообщить, что он был бы рад побеседовать с Вами и разъяснить ситуацию, если Вы будете любезны позвонить ему. Его визитная карточка прилагается.

Ни Сивилла, ни ее отец не упоминали, планирует ли она приехать навестить его. Я никаких советов по этому поводу не давала, потому что не знаю, в состоянии ли она обойтись без вас. Похоже, они оба не сознают серьезности его болезни. Мистер Дорсетт все время говорит, что через несколько дней ему станет лучше. Врачи дают ему достаточное количество лекарств, чтобы он не чувствовал боли, но эти лекарства нарушают у него ясность мышления. Он уже больше недели не спрашивает, есть ли письма от Сивиллы, хотя всегда придавал им огромное значение. Когда в последний раз я пыталась прочесть ему одно из писем, он остановил меня.

Я была бы рада принять Сивиллу, если бы могла позаботиться о ней, но, честно говоря, это меня уже давно беспокоит. Вы знаете, что мне приходится ходить на работу и я не могу оставаться с ней днем.

Буду рада услышать от Вас советы и рекомендации.

Спустя две недели доктор Уилбур сообщила Сивилле о смерти Уилларда. Сивилла восприняла эту новость спокойно, в отличие от Мэри, которая беззаветно любила отца. Сивилла не хотела ехать на похороны, и именно ее решение взяло верх. Однако в ночь после похорон Сивилле приснился сон, будто она находится на каком-то приеме и доктор Уилбур говорит ей, что отец умер. «Он не умер, не умер», — услышала Сивилла свой собственный протест. Потом она побежала на террасу и увидела, что отец жив и лежит в постели, окруженный какими-то людьми. Она бросилась к нему и стала рядом на колени, продолжая кричать: «Он не умер, не умер».

Однако на самом деле Уиллард умер для Сивиллы гораздо более разрушительным образом, чем она могла представить. Сообщение от Фриды, что Уиллард оставил свою дочь без гроша, поставило Сивиллу перед ужасной правдой, к которой ее уже подготовили сны.

— Видите ли, Сивилла, — говорила доктор Уилбур, утешая ее, — у вас всегда был сильный эдипов комплекс по отношению к отцу, но в то же время вы всегда ненавидели его. Та, исходная Сивилла ненавидела и отца, и мать.

Ненависть эта подпитывалась воспоминанием о словах отца, которые теперь звучали издевательски: «Если со мной что-нибудь случится, ты будешь обеспечена».

Обеспечена? С прекращением субсидий от отца, оставшись без наследства, Сивилла не знала, как свести концы с концами. К счастью, у нее уже была степень магистра искусств и она успела завершить программу первичного медицинского образования с курсом химии. Так что об оплате за учебу можно было не беспокоиться. Однако оставались неоплаченными сеансы анализа — своего рода инвестиции доктора Уилбур в достижение интеграции Сивиллы. Она воспринимала это как долгосрочную ссуду с последующей выплатой. Что касалось оплаты квартиры, еды, одежды и других предметов первой необходимости, то здесь Сивилла находилась на иждивении друзей. Это она тоже рассматривала как ссуду. Кроме того, у нее были кое-какие мелкие заработки от эпизодически подворачивающихся уроков и от продажи картин. (В Уэстчестерской больнице она больше не работала.) И еще имелась временная работа в прачечной, на которую ее устроила Ванесса.

Между тем анализ, подталкиваемый импульсом гнева, который Сивилла получила возможность ощущать, давал заметные результаты. Вики эффективно объединяла разные «я», рассказывая им о прошлом и настоящем тотальной Сивиллы Дорсетт. «Эта компания, — говорила Вики доктору Уилбур, — начинает становиться дружной».

Больше не существовало двух Пегги, зато вернулась Пегги Луизиана. Эта консолидированная Пегги с юмором воспринимала перспективу воссоединения с Сивиллой. Как-то утром майского дня 1962 года одетая в свободный плащ, хитро прищурившаяся Пегги вошла в кабинет доктора, заглянула под столы и кресла и наконец торжественно объявила:

— Мы должны добраться до сути наших травм. Это потребует настоящей детективной работы, доктор Уилбур, — я хочу сказать, доктор Ватсон.

— Ну-ну, мистер Холмс, и что же мы обнаружим сегодня? — спросила доктор Уилбур.

— Кусочки головоломки, доктор Ватсон. Кусочки, которые помогут нам решить эту необычную загадку, — ответила Пегги.

В течение трех следующих дней Пегги продолжала разыгрывать роль Шерлока Холмса, активно сотрудничая в выявлении и уничтожении травм прошлого.

Потом неожиданно, как раз тогда, когда доктор Уилбур начала думать, что интеграция находится на расстоянии вытянутой руки, Мэри впала в тяжелую депрессию.

Сидевшая в кабинете доктора в начале июня 1962 года Мэри была настолько подавлена, что не могла разговаривать. На следующий день никто из «я» не явился на сеанс. Доктор Уилбур позвонила Сивилле домой, но никто не ответил. Когда наконец она смогла попасть в квартиру, то оказалось, что Мэри забилась под комод и не желает вылезать. Вытащив оттуда Мэри, доктор уложила ее в постель. На следующий день, когда опять никто не явился на сеанс, доктор Уилбур снова отправилась на квартиру Сивиллы, где разыгралась та же самая сцена. Представление это повторялось еще много раз.

В один из таких дней Мэри кипела от злости:

— Я здесь.

— Где?

— В каменном помещении без дверей и без окон, извилистом и открытом сверху, — ответила Мэри. — Мне никак не подняться наверх, чтобы выбраться. Выхода нет. Я в этих стенах как в ловушке.

Сначала доктор Уилбур подумала, что стены символизируют крушение мечты Мэри о собственном доме.

— Как выглядит это строение, Мэри? — спросила доктор.

— По форме оно похоже на эскимосское иглу, — ответила Мэри.

Припомнив их прежние дискуссии о религии, в которых Мэри говорила о том, что замкнута внутри стен, доктор спросила:

— А не может это иглу быть вашей церковью?

— Я не знаю. Не знаю, — всхлипывала Мэри.

Когда стало ясно, что этим иглу, из которого нет выхода, является религия и что иглу превратилось в препятствие, мешающее продолжать анализ, доктор Уилбур была вынуждена разрушить иглу до последнего камня. Задача включала в себя повторный анализ основного религиозного конфликта. Однако чем больше они концентрировались на религии, тем сильнее становилась депрессия Мэри. С усилением депрессии Мэри все более подавленным и склонным к суициду становилось тотальное «я». Марсия хотела прыгнуть в Гудзон. Вики, которая когда-то уберегла от подобного поступка Сивиллу, на этот раз сообщила доктору Уилбур:

— Марсия хочет прыгнуть в реку, и я думаю, что позволю ей сделать это.

— Подождите, пока я приеду, — приказала доктор Уилбур.

И хотя Вики болезненно реагировала на заразительную интенсивную депрессию Мэри, она подождала.

Этот суицидальный кошмар поддерживался объяснениями Мэри: «Даже если тебе суждено гореть вечно, больно будет только сначала» — или: «Я не боюсь, что не попаду в рай. Единственное, зачем я хотела бы попасть туда, так это чтобы быть вместе с бабушкой, но если там находится мать, то она все равно не даст мне встречаться с бабушкой». Потом, всхлипывая, Мэри рассказывала о том, что она называла «моим горестным детством», и о голых стенах церкви в Уиллоу-Корнерсе.

Пегги протестовала: «Мы хотим заниматься делом, а Мэри тянет нас назад».

Парадокс, но после освобождения Сивиллы от матери, которое произошло на Уэст-Сайд-хайвей, у некоторых альтернативных «я» все еще сохранялась сильная тяга к суициду. Доктор Уилбур всегда считала стремление Сивиллы к самоубийству выражением ненависти к матери, ненависти, обращенной против себя. Но теперь доктор предположила, что освобождение Сивиллы не коснулось Марсии, которая всегда несла на себе бремя этого стремления и которая в то же самое время, как пояснила Вики, больше всех нуждалась в матери.

Мэри, со своей стороны, не была глубоко затронута освобождением Сивиллы от матери, поскольку главной проблемой Мэри являлась не мать. Эта личность была озабочена главным образом бабушкой Дорсетт, своим отцом и фундаменталистской религией, пронизывающей их жизнь. До тех пор, пока Мэри принимала бабушкину простую веру — жить честной жизнью, — она была спокойна. Однако когда она подпадала под власть церкви и теологии, которую исповедовали ее отец и дедушка Дорсетт, она начинала нести на себе бремя религиозных пут, которое в той или иной степени разделяла большая часть альтернативных «я» и сама Сивилла. Для Мэри не могло быть ни разрешения проблемы, ни уменьшения суицидальных наклонностей до тех пор, пока не будет исчерпан религиозный конфликт.

Годы между 1962-м и 1965-м промчались на фоне этого конфликта. Год за годом Мэри оставалась в ловушке своего иглу; год за годом шла борьба между тенденциями выживания и самоубийства, между стремлением выздороветь и остаться больной. «Мы все боимся поправиться», — доверилась доктору Уилбур Марсия. Но существовал и другой страх, тонкий, неуловимый, экзистенциальный, — страх, который Майк и Сид ранее озвучили вопросом: «Нас собираются убить?»

«Я должна умереть?» — спрашивало доктора Уилбур каждое из этих «я». Для некоторых из них интеграция была синонимом смерти. Уверения доктора в том, что, став едиными с Сивиллой, индивидуальные «я» не перестанут существовать, по всей видимости, убеждали лишь отчасти. «Мне хотелось сделать еще так много, — сказала Марсии Ванесса. — Понимаешь, мне недолго осталось». Даже Сивилла, неправильно поняв слова доктора Уилбур о том, что Вики больше напоминает исходную Сивиллу, чем сама Сивилла, возбужденно заметила: «Я не хочу погибнуть и превратиться в эту болтушку».

А потом произошли два события, сделавшие землю обетованную еще более далекой.

Доктор Уилбур считала, что вскоре после возрастной прогрессии до тридцати семи лет Майк и Сид должны были интегрироваться. Казалось теоретически невозможным продолжение существования «мужчин» тридцати семи лет в женском теле. Представлялось вполне вероятным, что сохранятся только их следы в виде мужского начала, которое присутствует в каждой женщине. Однако в один прекрасный день 1964 года раздалось:

— Я — Майк, и я хочу поговорить с вами, доктор Уилбур.

— Привет, Майк, — ответила доктор.

Что ж, рассудила она, раньше ей не доводилось сталкиваться с расщеплением личности, и она не знала, чего можно ожидать в таких случаях. Так стоит ли удивляться?

— Мне хотелось бы кое-что узнать, — воинственно заявил Майк.

— Что именно?

— Сколько вы еще собираетесь тянуть с этим фарсом насчет интегрирования меня и Сида с этими женщинами?

— Но я уже давно объяснила, — напомнила доктор Уилбур своему пациенту, — что вы живете в женском теле и должны смириться с этим фактом.

— Тогда зачем вы сделали нас мужчинами? Такие вещи подобают только Богу. Это вас не беспокоит?

Майк загнал доктора в угол тем же способом, которым, как жаловались некоторые «я», она сама припирала их к стене.

— Я не делала из тебя и Сида мужчин, — ответила она наконец. — Раз вы никогда не были настоящими мальчиками, значит и сейчас не являетесь мужчинами. — Она тихо добавила: — У вас все еще нет пенисов.

— Это ложь, — сердито ответил Майк, — чистой воды ложь. Как и все остальное, пенис существует в представлении его обладателя. В моем представлении мой пенис существует. Я — мужчина среди мужчин. — Он выдержал пристальный взгляд доктора и добавил: — Я не собираюсь становиться частью женщины. Сид тоже не собирается.

Доктор решила потянуть время.

— А где Сид?

— Я здесь, — ответил Сид. — Я пришел с Майком. Он говорил за нас обоих. Теперь, когда наш отец умер, мы остались единственными мужчинами в семье, и мы не позволим никакому сопливому доктору мешать нам.

— Сид, — спросила доктор, — в чем я так провинилась, что ты разговариваешь со мной подобным тоном? Я думала, что мы друзья.

— Тогда и поступайте как друг, — ответил Майк. — Дайте нам свободу быть теми, кем мы являемся.

— Именно это я и стараюсь сделать, — возразила доктор Уилбур.

— Не пытайтесь одурачить нас словами, — бросил Сид. — Нашу интеграцию с этой толпой баб нельзя назвать свободой.

— Я достаточно побыл их заложником, — удрученно заметил Майк. — Настало время нам освободиться. Нравится вам это или нет, но мы не собираемся становиться частью женщины. Мы будем мужчинами, имеющими свои права.

— Вы такие, какие вы есть, — сказала доктор.

— Знаете, дайте-ка я вам кое-что объясню, — заявил Майк. — Вы готовите Сивиллу к самостоятельной жизни в этом мире. Вы ее во сне настраивали на то, чтобы она стала независимой женщиной и нашла в жизни свое место. Место учительницы? Может быть. Но серьезные должности в системе образования занимают мужчины. А мы с Сидом не будем помогать ей, как помогали раньше. Мы не собираемся что-нибудь строить для нее или изображать Мастера Умелые Руки в ее доме. А насчет этих глупых мечтаний стать доктором — так ей не потянуть. Все эти годы изучения естественных наук прошли неестественно и ничего ей не дали. Медицинские учебные заведения очень разборчиво принимают женщин, и подстраиваться под нее они не собираются. Этот мир остается мужским, и у женщин в нем немного шансов. Доктор, пора посмотреть правде в глаза насчет Сивиллы Дорсетт. Она женщина, а женщина не может блеснуть в этом мире.

Потом они покинули кабинет. Уже в дверях Майк выступил с ультиматумом:

— Отдайте нам нашу свободу, госпожа доктор. Этот мир принадлежит не вам, а нам.

С бунтующими Майком и Сидом, с Мэри, продолжающей сидеть в своем иглу, «распалась связь времен». И вновь доктору Уилбур нужно было набираться терпения, которого требовали предыдущие восемь лет.

На следующее утро пациенткой была сама Сивилла, укрепленная Вики, Пегги и Рути, которые были достаточно близки с ней, чтобы поддержать ее. Как и в самом начале анализа, Сивилла говорила о музыке, хотя и не то же самое.

— Я не играла на пианино с тех пор, как была ребенком, — с сожалением сказала Сивилла. — Я все позабыла. Это тревожит меня.

— Вы будете играть, — пообещала ей доктор Уилбур примерно тем же тоном, каким доктор Тейлор говорил о скрипке в старой аптеке Уиллоу-Корнерса.

— Откуда вам знать? — недоуменно спросила Сивилла.

Доктор Уилбур ответила:

— Вы, наверно, удивитесь, когда узнаете, что одно из ваших «я» прекрасно играет. Когда вы воссоединитесь с этим «я», оно вернет вам способность играть на пианино точно так же, как Пегги вернула вам способность сердиться.

Ошеломленная Сивилла с трудом улыбнулась.

— Кто? — спросила она.

— Ванесса, — ответила доктор Уилбур. — Я хочу серьезно поговорить с Ванессой и попытаться убедить ее сблизиться с вами. Она все еще довольно далека от вас. Но вскоре, Сивилла, когда вы все пятнадцать станете единым целым, все пойдет по-другому.

Помня о Мэри, Майке и Сиде, доктор надеялась, что ее оптимизм не слишком необоснован.

К марту 1964 года Майк и Сид все еще противились интеграции, но Мэри вышла из своего иглу. Во время одного из сеансов терапии она объявила:

— Вероисповедание не играет роли. Самое главное — жить жизнью доброго христианина и любить своих братьев во Христе.

Это была та самая философия, философия бабушки Дорсетт, которую Мэри демонстрировала ранее в ходе анализа и которая была временно подавлена, когда ее вероисповедание сумело поймать ее в ловушку.

С разрешением проблем Марсии и Мэри Сивилла почувствовала, что теперь она, впервые с момента переезда в Нью-Йорк, способна думать о полноценной работе.

— Ванесса считает, что у нас нет подходящей одежды для того, чтобы заново войти в этот мир, — сообщила Вики.

Доктор Уилбур отправилась с Сивиллой по магазинам и купила ей несколько предметов одежды. Подкрепленная этими покупками и уверенностью, которую возвратила ей Пегги, Сивилла, чувствуя, что ей нелегко вернуться к учительской профессии после десятилетнего перерыва, стала постоянным клиентом различных бюро по найму.

Проснувшись 8 августа в 4.45, Сивилла осознала, что у нее появилось очень определенное «ощущение Пегги». Она закрыла глаза и в течение нескольких секунд пыталась выяснить, чего же именно хочет Пегги. В сознании Сивиллы всплыли фиолетовые лодки с зелеными парусами. Когда-то на занятиях у профессора Клингера она писала нечто подобное, но комбинация фиолетового и зеленого никогда не вызывала у него энтузиазма. И тут Пегги сказала: «Смотри, на этом кораблике три розовых флага».

Сивилла встала с постели. Было пять утра — еще слишком рано, чтобы отправляться на поиски работы. Она решила дать Пегги цветные мелки и бумагу, чтобы та смогла изобразить фиолетово-зеленые лодки с розовыми флажками. Жутковатое сочетание цветов, подумала Сивилла, но почему бы не доставить удовольствие Пегги? К шести утра изображенные Пегги лодки летели под полными парусами. Пегги хотела назвать картину «Розовые флаги». Сивилла предпочла бы «Вперед под всеми парусами», но в конце концов она уступила Пегги.

Позже утром Сивилла обошла агентства, чувствуя себя спокойной и энергичной. Свое хорошее настроение она объяснила тем, что позволила Пегги порисовать. В этот день Сивилла получила работу в бюро регистрации нью-йоркского отеля «Готем».

Она проработала там неделю, и тогда Рамон Аллегро назначил ей свидание. Она согласилась. Ей с самого начала понравился Рамон — бухгалтер, который вел специальные счета в «Готеме» и вскоре должен был вернуться на родину, в Южную Америку.

Через день после их первого свидания доктор Уилбур уехала на медицинский конгресс в Цюрих, после которого она собиралась отдохнуть в Европе. Провожая доктора в аэропорт, Сивилла рассказывала о Рамоне.

— Он мне нравится, — призналась она с такой прямолинейной решимостью, которой доктор прежде никогда у нее не замечала, если речь шла о мужчинах. — Сегодня вечером он опять предложил мне встретиться.

— Он приударяет за вами, — с улыбкой сказала доктор.

— Ах вот как это называется! — удивилась Сивилла. — Я так давно не была ни на каких свиданиях, что забыла все связанное с ними.

Сивилла провожала взглядом круто набирающий высоту самолет до тех пор, пока он совсем не исчез из виду. Затем она отыскала скамейку в тени и уселась, чтобы полюбоваться открывающимся пейзажем. Она была спокойна и совсем не чувствовала одиночества, хотя рядом с ней не было доктора Уилбур. Мысли о Рамоне тоже усиливали ощущение благополучия. Может быть, это эйфория? До сих пор это слово отсутствовало в ее словаре.

Вечером, после того как Сивилла вернулась в квартиру и до того как позвонил Рамон, она продолжала ощущать присутствие доктора. Доктор Уилбур часто говорила, что так и должно быть, но раньше этого ощущения у Сивиллы не было. Однако на этот раз у нее и в самом деле появилось такое чувство. Она была очень довольна тем, что сумела рассказать доктору про Рамона. Сивилла понимала, что это чувство единства с доктором вне кабинета было важной, быть может, самой важной частью всей терапии. А теперь Рамон. Мысли о нем тоже успокаивали — мысли о мужчине, перед которым она не захлопнула дверь.

31. Рамон

Рамон Аллегро возбудил в Сивилле чувства, до сих пор совершенно чуждые ей. Всегда опасавшаяся слишком часто видеться с одним и тем же человеком — мужчиной или женщиной — из страха, что этот друг может заметить ее провалы во времени или встретиться с кем-то из других «я», отвыкшая строить планы на будущее, поскольку завтрашний день мог и не принадлежать ей, Сивилла осмелилась постоянно встречаться с Рамоном в течение этих восьми недель.

Днем она видела его лишь мимоходом, поглощенная другими заботами, но не отстраненная. По вечерам и в уик-энды они вместе ходили на концерты, в театры, посещали художественные галереи, устраивали долгие прогулки в Центральном парке, а иногда встречались в квартире на Морнингсайд-драйв. С тех пор как ушла Тедди, близкие отношения поддерживались только с двумя людьми — Лорой Хочкинс, подругой по Уиттер-холлу, и Флорой Ритой Шрайбер, подругой и профессиональным литератором, с которой Сивилла познакомилась через доктора Уилбур в 1962 году. Но в то время как Лора и Флора знали о множественном расщеплении личности Сивиллы, а Флора даже была знакома с другими «я», Рамон ничего не знал об этом состоянии Сивиллы. Таким образом, постоянно встречаясь с ним, Сивилла утверждалась в своей способности оставаться собой.

И действительно, как-то в среду вечером, готовя ужин для Рамона, Сивилла вдруг осознала, что она уже не та прежняя неполноценная личность, не способная любить и вступать в тесные взаимоотношения. Незадолго до знакомства с Рамоном она призналась Флоре, которую доктор Уилбур посвятила в историю ведущегося анализа: «Я не способна что-то чувствовать. Как можно что-то чувствовать, когда в тебе такая смесь эмоций? Я слишком поглощена ощущениями своего осложненного существования, чтобы иметь еще какие-то чувства».

Но теперь Сивилла уже не была той пустой оболочкой неопределенного «я», как в те времена, когда Стен (который предложил ей брак без секса и которому было удобно с ней просто потому, что она ничего не требовала) сначала ухаживал за ней, а потом отверг ее.

С Рамоном все было иначе. Сивиллой завладели яркие, глубокие чувства. Была ли это любовь? Чувство это оказалось для нее новым, таким же новым, как ощущение устойчивости, заменившей какое-то зыбкое парение в прошлом.

Поправилась ли она? Обрела ли она здоровье, снявшее с нее тяжкий груз и приведшее ее к тем самым метафорическим вратам, через которые она вновь вступала в этот мир?

И что лежало за этими вратами? Сивилла этого не знала. Она улавливала то, что наверняка принадлежало миру здоровых людей, но сознавала, что сама еще не включена в этот мир. В то же время, несмотря на отсутствие доктора Уилбур и на совершенно новые переживания, которые она испытывала из-за Рамона, в течение этих восьми недель она ни разу не диссоциировалась. Однако некоторые из ее альтернативных «я» продолжали существовать.

Вики сказала ей: «Рамон приятный человек, но слишком форсирует события». Пегги сказала: «Он родом из Колумбии. Как здорово! Я хотела бы съездить туда». Вики и Пегги были теперь очень близки с ней. Однако некоторые из других «я» никогда не были близки с ней, и они боролись против интеграции. Личность Сивиллы оставалась расщепленной, хотя она и скрывала этот факт от Рамона.

Продолжая готовить ужин, Сивилла призналась себе в том, что ее депрессия и суицидальные стремления не исчезли окончательно в связи с романтической эйфорией. Даже в течение этих восьми недель возникали приступы отчаяния, нежелание жить. Стремление к смерти.

Она прошла в спальню и начала переодеваться, поглядывая в зеркало. До встречи с Рамоном зеркала для нее не существовали. Решившись наконец взглянуть в зеркало, она не была разочарована увиденным. Вглядываясь в свое отражение, Сивилла поняла также, что правда о ней, которую она старалась скрыть от Рамона, была величиной переменной. Сейчас, в возрасте сорока одного года, она ждала его с нетерпением девочки-подростка. Впервые в жизни она испытывала любовь.

Ее размышления прервал звонок. В дверях стоял Рамон, держа в руках букет красных роз.

— Cara[12], — сказал он, целуя ее, — я скучал по тебе.

Прошло ровно два часа с тех пор, как они виделись на работе, и менее суток со времени их последнего свидания.

— Рамон, я тоже скучала по тебе, — ответила она.

Для Сивиллы, которая часто представляла людей, вещи и настроения в разных красках, определяла свои потерянные два года как «синие» и сотворила синеногих цыплят, — для этой Сивиллы Рамон был связан с коричневым цветом, цветом земли. Он обнял ее и прижал к себе с такой нежностью, что она, для которой когда-то было отвратительно легчайшее прикосновение, не отстранилась.

— Новая картина, cara? — воскликнул Рамон, когда его взгляд остановился на мольберте, где в черно-белых тонах была изображена какая-то склонившаяся фигура. — Автопортрет?

Сивилла смутилась. Это был портрет Сивиллы, нарисованный Пегги.

— Она выглядит всемогущей, — заметил Рамон.

Сивилла промолчала.

— Мне всегда нравилась эта, — сообщил Рамон, подойдя к абстрактной картине, состоявшей из голубых узоров на синем фоне.

На этот раз Сивилла почувствовала себя уверенней: эта картина была создана ею.

— Обрати внимание на колорит, — сказала она. — Здесь все оттенки голубого, которые связаны с любовью.

— Я никогда не представлял себе любовь голубой, — ответил Рамон.

— И небо, и море — голубые. И я всегда видела эту связь, — ответила Сивилла.

Рамон внимательно изучал картину.

— Действительно, она создает ощущение любви, — признал он. Переведя взгляд на рисунки и картины, где преобладали фигуры детей, он заметил: — Ты редко рисуешь взрослых. Может, ты объявила войну миру взрослых?

Сивилла рассмеялась.

— Не всему, — пошутила она. — Но один из моих постоянных мотивов — большой дом, перед которым в ряд стоит множество братьев и сестер. По-видимому, это связано с тем, что я была единственным ребенком в семье.

— Ты чуть ли не впервые рассказываешь мне о своем прошлом, — сказал Рамон. — После восьми недель знакомства я не знал даже об этом.

Сивиллу смутило его замечание. Тщательно скрывая истину о себе, она не распространялась и о своей биографии.

— Собственно говоря, все, что я знаю о тебе, — продолжал Рамон, — так это то, что ты примерно моего возраста и так же, как я, никогда не состояла в браке. Подозреваю, что по одной и той же причине: оба мы были слишком заняты другими вещами.

Чувство смущения обострилось. Сивилла сменила тему разговора, сказав:

— Пора доставать кастрюльки из духовки.

Сев за стол, Рамон, как истинный католик, произнес молитву. Мысли Сивиллы обратились к сильным антикатолическим настроениям Нэнси и к зависимости Мэри от антикатолической церкви. Проблема Нэнси была решена, и сама Нэнси исчезла. Решены были также религиозные конфликты Мэри. Если бы этого не произошло, подумала Сивилла, Рамон не сидел бы за этим столом.

После благодарственной молитвы Рамон сообщил:

— Сегодня утром я получил письмо от своей маленькой племянницы. Хочешь просмотреть?

— Я не умею читать по-испански, — ответила Сивилла, но с готовностью взяла письмо. — Здесь больше картинок, чем слов, — заметила она, с удовольствием рассматривая послание. — Совсем как у меня в шестилетнем возрасте.

Хотя Сивилла не встречалась с племянницей Рамона, она прониклась симпатией к девочке и двум ее братьям, о которых постоянно рассказывал Рамон. Сивилла привыкла думать о них как о детях Рамона, поскольку знала, что после смерти их матери — сестры Рамона — и ее мужа, попавших в автокатастрофу, Рамон стал оформлять усыновление детей.

С самого начала Сивиллу трогала привязанность Рамона к семье. Узнав подробности его семейной истории, она была поражена той энергией, которую он проявлял в достижении жизненных целей. Рамон, старший из девяти детей, был единственным, кто получил образование. Завоеванная стипендия позволила ему закончить католический колледж в родной Боготе. Занимаясь днем и работая вечерами, он получил диплом Школы бизнеса при Колумбийском университете. Как бухгалтер он имел ряд лестных предложений от первоклассных американских отелей.

Когда Сивилла вернула письмо Рамону, он заметил:

— Ты любишь детей.

— Как и положено школьной учительнице, — помедлив, сказала Сивилла. — Хотя прошло много лет с тех пор, как я преподавала. Понимаешь, я слишком глубоко увязла со своим собственным образованием.

Ей стало не по себе от того, что она позволила щупальцам из прошлого протянуться в настоящее.

— Тебе следовало выйти замуж, — сказал Рамон. — Из тебя получилась бы чудесная мать.

В комнате повисла тишина. Мысли Сивиллы наполнились воспоминаниями о ее детских взглядах на материнство. Она снова слышала, как говорит себе: «Когда я вырасту, у меня будет много детей. Они смогут играть друг с другом. Я буду с ними доброй. Я позволю им делать все, что они захотят. И я не буду бить их, не буду привязывать, не буду совать их в зерно. Я не буду…»

Она вспомнила, как изображала из себя мать, как заботилась о пятидесяти с лишним куклах — не считая кукол бумажных. Потом она вдруг осознала, что во время своих игр в дочки-матери никогда не представляла себя вынашивающей или рожающей ребенка. «Готовая к употреблению» семья Рамона вписывалась в рамки ее детских фантазий.

Подавая кофе, Сивилла подумала: «Я могла бы полюбить этих детей, я, у которой, видимо, никогда не будет собственных».

— В тебе все еще можно разглядеть маленькую девочку, — заметил Рамон.

Да, подумала Сивилла, эта маленькая девочка, точнее, эти маленькие девочки оставались здесь, хотя их время давно прошло.

Разговор обратился к книгам, музыке и религии.

— В свое время у меня был весьма странный набор религиозных представлений, — призналась Сивилла. — Теперь с этим покончено.

Про себя она подумала: как хорошо, что эта Нэнси с ее ярыми антикатолическими настроениями исчезла. Нэнси никогда не смирилась бы с католиком Рамоном и не позволила бы подружиться с ним. Теперь разница в убеждениях не отделяет Сивиллу от Рамона.

Рамон включил радио, чтобы послушать новости с рынка ценных бумаг. Диктор рассказывал что-то о показаниях психиатра по делу об убийстве.

— Complejos Аmericanos, — раздраженно бросил Рамон. — Люди, у которых есть реальные проблемы, не нуждаются в том, что вы называете психиатрией. Латиноамериканцы и европейцы не увлекаются этой глупой роскошью психиатрии, как делаете вы, американцы.

Молчание.

— Ты на что-то сердишься, cara? Я чем-то обидел тебя?

— О нет, Рамон.

Она взглянула на его темные волосы, на сверкающие глаза. Complejos Аmericanos. Американские комплексы? Как мало он понимает в этом! Ему никогда не понять переживания, которые осложняли ее существование.

Сивилла встала из-за стола и склонилась к камину.

— Октябрьские дни бывают холодными, — сказала она, разжигая огонь.

— Позволь помочь тебе, cara, — предложил он, вставая на колени рядом с ней.

Она думала: «Я хочу заниматься с ним любовью. Хочу иметь от него ребенка. Если бы только я могла! Но я боюсь. Восемь недель моих страхов заставили бояться и его. Мы обнимались и целовались, но это все. Я хочу большего, и я должна получить большее».

Откликаясь на ее невысказанные желания, Рамон стал ласкать ее. Она прижалась головой к его груди. Он крепко обнял ее и сказал:

— Я измерял, когда у меня была эрекция. Семнадцать сантиметров. Неплохо?

Сивилла нервно улыбнулась и вспомнила, что привыкла думать, будто любовь ранит. Что когда люди любят тебя, они бьют тебя и запихивают в тебя фонарики и бутылочки. Она тут же отбросила эти мысли как относящиеся к эре, когда она еще не могла найти примирения с прошлым.

— Cara, я хочу тебя, — страстно пробормотал Рамон.

— Нет, Рамон, — ответила она, все еще содрогаясь от желания, и высвободилась из его объятий.

Он вновь притянул ее к себе и начал торопливо расстегивать молнию на платье. Сивилла покачала головой, застегнула молнию и перебралась на диван.

— Я люблю тебя, Сивилла, — сказал он.

— Я тоже люблю тебя, Рамон. И потому я говорю «нет».

— Но я не понимаю, — запротестовал он.

— Я знаю, что ты не понимаешь, — ответила она. — Я боюсь.

— Боишься меня, Сивилла? — удивленно спросил он. — Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя. Но у меня есть основания бояться.

Рамон взглянул на нее одновременно с недоумением и нежностью. Стремясь достичь своей цели, он в то же время был готов защитить Сивиллу от ее страхов. Он тихо сказал:

— Возможно, сегодня неподходящее время.

Он надел пальто и подошел к двери.

— Завтра вечером, — сказал он. — Опера. Я позвоню тебе в шесть. Сначала мы пообедаем где-нибудь, где еще не были.

Он поцеловал кончики ее пальцев и вышел.

Когда за ним закрылась дверь, Сивилла подумала: что, если он больше не вернется? А что, если он вернется?

В следующее воскресенье Сивилла и Рамон прогуливались по Центральному парку. Камень, мимо которого они проходили, напоминал Сивилле о ее устойчивости. Голые ветви деревьев напоминали ей о сброшенной шелухе. Сказать, сколько из ее «я» успели слиться вместе, было так же трудно, как сосчитать шуршавшие под ногами листья.

— Ты тихая сегодня, mi amor[13], — заметил Рамон.

— Я размышляла об опавших листьях и о неколебимости этого камня, — ответила она.

— Моя малышка поэтична, — заметил он.

— В детстве я писала стихи, — призналась Сивилла.

Рамон предложил покататься в коляске, запряженной лошадьми.

— В конце концов, — пошутил он, — я гость в вашей стране.

Когда они тронулись с места, Рамон достал из кармана небольшую коробочку, завернутую в белую бумагу и обвязанную голубой ленточкой.

— У меня есть кое-что для тебя, — сказал он, раскрыв коробочку.

У Сивиллы захватило дух, когда он достал из коробочки кольцо с бриллиантом и рубином и надел ей на палец.

— Мы недолго будем ходить обрученными, — сказал он. — Мы сразу поженимся. Ты поедешь со мной в Боготу к моим детям. Потом мы вернемся в Штаты вместе с нашей семьей. Ты довольна?

Разрываемая противоречивыми чувствами, Сивилла молчала. Этих детей она хотела, кажется, даже больше, чем самого Рамона. Если бы она стала их матерью, она была бы добра к ним, ограждала бы их от всего того, что довелось испытать ей. Все, что еще недавно казалось совершенно недостижимым, оказалось доступным, как это кольцо, которое надел ей на палец Рамон.

— Ты ничего не говоришь, — встревоженно заметил он. — Почему ты молчишь?

Некоторое время был слышен только стук копыт.

— Мы ненадолго задержимся в Боготе, — объяснил Рамон. — Ты не успеешь почувствовать тоску по родине.

Какую тоску по родине? Она была готова отправляться прямо сейчас. Ей хотелось выйти замуж за Рамона, помогать ему растить детей.

— Мне нужен ответ прямо сейчас. У нас очень мало времени, cara, — умоляюще проговорил Рамон. — Дети не могут ждать. Им нужна мать.

Конфликтующие эмоции все еще не позволяли Сивилле хоть что-то ответить. Рамону она казалась серьезной, погруженной в раздумья. Она приоткрыла рот, словно желая что-то сказать, и вновь стиснула губы.

— С тобой все в порядке? — встревоженно спросил Рамон.

Сивилла начала дрожать. Она боялась решительно менять свою судьбу.

— Ты должна ответить «да», — настаивал Рамон. — Это «да» я вижу в твоих глазах уже много недель.

Наконец Сивилла произнесла тихим, срывающимся голосом:

— Я люблю тебя, Рамон. Я хочу выйти за тебя замуж и помогать растить твоих детей. Но я не могу.

Сбитый с толку, он воскликнул:

— Почему? Кто может помешать нам?

Сивилла молчала. Она не могла сказать ему, что, хотя не существовало мужа или любовника, который встал бы на их пути к счастью, им могли помешать другие люди. Рамон высмеял бы ее, если бы она призналась ему в том, что у нее расщепление личности. Он был таким же, как весь остальной не понимающий ее мир. Можно рассказывать людям о любых других болезнях, даже о других душевных болезнях, но эту она должна таить от всех, кроме нескольких человек.

— Твой ответ, cara?

— Дай мне время, Рамон, — попросила Сивилла.

— У нас нет времени, Сивилла. Это нужно сделать сейчас. Детям нужна мать. Я хочу, чтобы матерью им стала женщина, которую я люблю.

«Время, — с отчаянием подумала Сивилла. — Время всегда наносило мне предательские удары». Вслух же она спросила:

— Но почему мы не можем подождать?

— Неужели ты не понимаешь? Мне не присудят детей, если у меня не будет жены. И я не могу привезти их сюда жить, если у меня не будет жены-американки.

Содержание сказанного Рамоном стало вдруг пугающе ясным. Ему нужна была мать для детей, но она должна быть американкой без комплексов. Кто будет воспитывать этих детей? Не одна Сивилла, а Пегги, Марсия, Ванесса, Мэри, Майк и Сид. Рамон никогда не понял бы этого.

— Это нужно сделать сейчас, — выпалил Рамон.

Эти «другие» находили внутри ее свое место. Она выздоравливала. Однако, несмотря на то что она достигла порога, она еще не переступила его. Подарок в виде отрезка времени мог бы спасти эту любовь, но Рамон ставил ей ультиматум: сейчас или никогда.

— Выходи за меня замуж. Ты можешь остаться здесь. Я съезжу и привезу детей, — предложил Рамон.

— Рамон, это бесполезно, — в отчаянии ответила Сивилла. — Я просто не могу выйти за тебя.

— Почему, бога ради? — воскликнул он.

— Я не могу, — повторила Сивилла.

Отвернувшись, она стала смотреть в окно, борясь с чувством отчаяния. Потом она сняла кольцо, положила его в коробочку и вернула ее Рамону.

— Загадочная женщина, — сердито бросил Рамон. — Расскажи мне о причине этой таинственности, иначе я уйду. Ты никогда меня больше не увидишь. — Его гневный тон тут же сменился нежным. — Если речь идет о чем-то серьезном, о чем-то тяжелом, ты можешь рассказать мне. Я люблю тебя, Сивилла. Я выслушаю тебя.

Прежняя установка «не смей рассказывать» вновь давила на Сивиллу. Но даже не решаясь рассказать, она не бежала от правды о себе, как это бывало в прошлом. Для Рамона она действительно была загадочной женщиной, однако все эти годы анализа привели к тому, что она перестала быть загадкой для себя. Ее подсознание было открыто, прозрачно для нее, в то время как для большинства людей оно оставалось тайной за семью печатями. Ее подсознание было раскрыто для нее так, как, пожалуй, не было раскрыто ни для кого.

— Я выслушаю тебя, — настаивал Рамон.

Он так жаждал сблизиться с ней, но не был способен понять, с чем пытается сблизиться. На самом деле Рамон не смог проникнуть за тяжелую завесу одиночества, разделяющую ее и окружающий мир (хотя какое-то время Сивилле казалось, что смог). Эта завеса осталась.

Коляска остановилась. Когда Рамон помогал Сивилле выйти, она задрожала в его объятиях.

Поездка на такси прошла в молчании.

Потом Сивилла и Рамон стояли у входа в ее дом.

— Ты не передумала? — спросил он. На его лицо легла тень печали.

— Если бы я могла… — ответила Сивилла.

«Как мне вынести это? — взмолилась она про себя. — В прошлом я не умела переживать кризисы, позволяла другим действовать за меня. Но теперь я стала другой. Теперь я способна сама справляться со своими проблемами. Кроме того, я способна видеть различие между романтическими мечтами и реальностью. Рамон любит меня, но ставит определенные условия. Я люблю его и хочу этих детей. Однако он превращает время в моего старого коварного врага».

Губы и щеки Рамона побелели. Он еще больше погрустнел и стал каким-то отстраненным.

— Я не желаю тебе зла, — безучастно сказал он, — только добра. Но если ты не передумаешь и не дашь мне об этом знать, мы больше никогда не встретимся.

— Зачем нам расставаться именно так, Рамон? — спросила она.

— Это решение приняла ты, Сивилла, — холодно ответил он. — Но помни, что ты можешь и отменить его.

Лавина уже сдвинулась, но земля еще не разверзлась. Катастрофа произошла, когда Рамон бросил ей горький упрек:

— Ты отвергла не только меня, но и троих детей, о которых говорила, будто любишь их, даже не зная. Но я вновь говорю тебе: ты еще можешь изменить свое решение.

Он повернулся, прошел несколько шагов и вновь вернулся. Коробочка с кольцом легла в руку Сивиллы.

— Все равно возьми его, — сказал он. — Этот камень подходит тебе по месяцу рождения. И ты любишь красивые вещи. Возьми его в память о жизни, от которой ты отказалась. В память о твоем отказе жить этой жизнью.

Сивилла вбежала в дом.

Она отвергла Рамона так же, как много раз отвергали ее, подумала Сивилла. В три с половиной года она спросила врача в больнице: «Вам не нужна маленькая девочка?» Он отвернулся от Сивиллы точно так же, как она только что отвернулась от Рамона. Она повернулась спиной к этим троим детям, как давным-давно врач повернулся спиной к ней.

Но почти сразу Сивилла поняла, что не должна чувствовать себя виноватой за свои действия. Попытка Рамона вызвать у нее чувство вины не увенчалась успехом. Осознание этого придало ей сил.

«Не использую ли я свое расщепление личности для маскировки реальных страхов, удерживающих меня от того, чего я больше всего хочу? — спросила она себя. — И действительно ли я столь высокоморальна и благородна, что готова жертвовать собой ради защиты Рамона и его детей от моего недуга?» Но Сивилла знала, что ее собственное спасение зависит от ее стремления непременно выздороветь.

Как бы для подтверждения этого внезапного озарения Сивилла, войдя в квартиру, первым делом освободила вазу от уже засохших роз, принесенных три дня назад Рамоном.

На следующее утро Сивилла не хотела выходить на работу, но заставила себя сделать это. (Снова чувство долга, подумала она.) Однако Рамона там не было. Сивилле сказали, что он выполнил свою работу и больше ему не нужно возвращаться в отель.

Времени действительно не было. Рамон знал, что говорил.

К концу недели, убедившись, что ей слишком больно находиться там, где они были вместе с Рамоном, Сивилла рассталась с работой в отеле.

Она была уверена, что Рамон не затаил желания отомстить ей. И по своей натуре, и по воспитанию он был выше этих мелочных чувств. Вероятно, он никогда не простит ее за то, что она отвергла его любовь, но это уже совсем другое дело.

Воспоминания превратились в непрерывную пытку, поддерживая медленный огонь сожалений и огромное горе, которое не хотело отступать. Сивилла пыталась бороться с ним, старательно напоминая себе о практичности предлагаемого Рамоном брака и о связанных с этим манипуляциях. Это не мешало ей целыми днями лить слезы. Замечания других «я» еще больше расстраивали ее. Вики сказала: «Он был очень приятным человеком. Он всем нам нравился. Ты должна была рассказать ему правду». Пегги: «Он был просто потрясающий. Мы все хотели за него замуж». Ванесса не упустила случая уколоть: «Ты отвергла его, потому что внутренне, видимо, не хотела его».

На доктора Уилбур, которая вернулась вскоре после отъезда Рамона, произвела большое впечатление растущая зрелость пациентки. Письма Сивиллы информировали ее об этом: «Впервые во время вашего отсутствия я сумела постоянно оставаться собой». Психиатр, наблюдавший Сивиллу в этот период, подтвердил ее слова.

И в кабинете врача, и вне его в течение первых недель после возобновления анализа Сивилла выглядела более сильной, уверенной в себе. Она даже набрала вес, что в ее случае всегда было связано с улучшением здоровья, как физического, так и психического. Это являлось сильным психосоматическим аспектом grande hystérie Сивиллы.

Однако история с Рамоном беспокоила доктора. Упоминания о нем в письмах Сивиллы никоим образом не показывали серьезности их взаимоотношений. Доктор чувствовала, что, если бы в тот период она была здесь, эти отношения можно было бы спасти, побеседовав с Рамоном.

Однако Сивилла, демонстрируя свою новообретенную зрелость, утверждала, что из этого не получилось бы ничего хорошего, потому что Рамон не понимал эмоциональных проблем и сути психических заболеваний. А когда доктор Уилбур предложила ей написать Рамону и договориться о беседе с ним, Сивилла ответила:

— Сначала мне нужно знать, когда я поправлюсь.

— Вам уже гораздо лучше, — ответила доктор. — Вы писали, что оставались собой в мое отсутствие. Это продолжалось и после того, как вы расстались с Рамоном?

— Да, — уверенно ответила Сивилла. — «Другие» иногда разговаривали со мной, особенно в конце, но ситуацией владела именно я. — Не давая доктору освоиться с происшедшими в пациентке изменениями, Сивилла настойчиво повторила: — Вы так и не ответили на мой вопрос. Когда я стану здоровой?

— Я не знаю. Вы проявляли здоровье в своих взаимоотношениях с Рамоном. Но ваши парни продолжают противиться интеграции.

Сивилла пристально взглянула на доктора.

— Вы ответили на мой вопрос, — сказала она. — Если бы вы обещали, что я поправлюсь через месяц, через два, через три, то я написала бы Рамону и дала вам возможность объяснить ему мою ситуацию. Но время вновь предает меня.

— Если он любит вас, то все поймет, — возразила доктор. — Мы можем попробовать написать ему.

— Нет, — тихо ответила Сивилла. — Рамон — практичный человек. Он не будет дожидаться какую-то невротичку.

Выходя из кабинета доктора, Сивилла почувствовала полное одиночество. В песнях, подумала она, люди куда-то стремятся, кого-то любят, живут, танцуют, маршируют. Сивилла была оторвана от того, что любила.

Она не надеялась полюбить вновь. Однако в ее поражении был и элемент триумфа. В старые времена кризис, подобный этому, заставил бы Сивиллу диссоциироваться. Теперь же она не только осталась собой, но продолжала ощущать все большую устойчивость. Более того, переживания по поводу Рамона были настолько же реальными, насколько ирреальными были переживания прошлого. Хотя печаль терзала Сивиллу, новая реальность оказалась прекрасной. Впервые в жизни, несмотря на горе, она ощущала себя достаточно крепкой, чтобы защитить свое положение в реальном мире.

32. Единая

— Старая лоза, мертвая лоза, шипы и колючки, — говорила загипнотизированная Марсия в январе 1965 года. — Я боюсь жизни и этого мира. Боюсь входить в него. Боюсь быть отвергнутой, отторгнутой, отброшенной.

Это был естественный страх восстановления.

— Я вижу себя здоровым человеком среди здоровых людей, — заявила Ванесса. — Жизнь создана для того, чтобы жить, и я слишком долго дожидалась этого.

— По-моему, — признался Майк во время того же сеанса, — Сивилла заслуживает гораздо большего, чем ей кажется, и уж точно большего, чем казалось нам с Сидом. Люди ее любят — и Флора, и мать Флоры, и, конечно, госпожа доктор и Рамон.

— Возможно, — добавил Сид, — Сивилла сумеет делать вещи, которые хотим делать мы с Майком, но нам не позволяют. Возможно, нет ничего необычного в том, чтобы женщина строила перегородки. Может быть, она и сумеет стать такой женщиной, какой хочет, и сделать карьеру. Со способностями Майка и с моими, с нашим энтузиазмом она наверняка сможет. В общем, мы с Майком не против того, что она собирается делать. Нам нравится новая Сивилла.

Новая Сивилла? «Кто я?» — спрашивала она себя. «Кто она?» — задавала себе тот же вопрос доктор Уилбур. Потому что, хотя Сивилла еще не превратилась в цельную личность, она перестала быть всего лишь бодрствующим «я».

Единственным из Дорсеттов, кто являлся в этот период на сеансы, была новая Сивилла. Если доктор Уилбур хотела связаться с кем-нибудь из других «я», то она могла сделать это только с помощью гипноза.

Вскоре после того, как Мэри вышла из своего иглу, она объединилась с Сивиллой Энн. Ванесса, которая всегда была ближе к Сивилле, чем большинство других «я», продвинулась дальше в том же направлении. Страстное осуждение лицемерия Ванессой повлияло на обостренное восприятие Сивиллой этого явления как в прошлом, так и в настоящем, сформировав у бодрствующего «я» новые воззрения. Марсия, ранее представлявшая собой типичный страх пациентки перед выздоровлением, выздоровела, воссоединившись с Сивиллой. Воссоединение это произошло после того, как Марсия осознала, что желала смерти своей матери.

Пегги не появлялась, даже когда ее вызывали. Пегги Лу и Пегги Энн еще раньше консолидировались в одну Пегги; теперь процесс консолидации продвинулся дальше. Эти хранительницы неинтегрированного прошлого с его воспоминаниями, проникнутыми гневом и страхом, соединились с Сивиллой. Нарисовав портрет, которым восхищался Рамон, — свою самую последнюю работу, — Пегги прекратила существование в качестве самостоятельного явления. Однако ее уверенность была очень заметна в облике новой Сивиллы.

В то же время эта вновь возникающая Сивилла весьма отличалась от того образа, который рисовала себе когда-то доктор Уилбур. Поскольку Вики обладала всей суммой воспоминаний и носила в себе больше черт исходной Сивиллы, чем Сивилла бодрствующая, доктор полагала поначалу, что неплохо будет избавиться от всех остальных «я», включая бодрствующую Сивиллу, и выстроить единое «я» на основе Вики. Однако выяснилось, что Вики, подобно остальным «я», существовала с определенной целью — чтобы скрывать те чувства, которые бодрствующее, или центральное, «я» было не в силах переживать.

Таким образом, задача состояла в том, чтобы сохранить бодрствующее «я» и вернуть ему все воспоминания, эмоции, знания и стереотипы поведения, присущие другим «я», то есть восстановить врожденные способности исходного ребенка. Необходимо было также вернуть бодрствующему «я» переживания той трети жизни Сивиллы, которую прожили за нее другие «я». В этой области доктор Уилбур была первооткрывателем.

Доктор знала, что все «я» сблизились с Сивиллой. Менялась Сивилла — менялись и остальные «я». Поначалу существовало два уровня отрицания матери Сивиллы. Сивилла признавала Хэтти Дорсетт своей матерью, но отрицала ненависть к ней. Другие «я» отрицали, что ненавистная им женщина была их матерью. После того как Сивилла в момент духовного очищения в автомобиле признала свою ненависть, другие «я» согласились смириться с Хэтти и назвать ее «нашей матерью». Даже Вики, родители которой так и не приехали за ней из Франции, была вынуждена наконец признать: «Мать Сивиллы является и моей матерью».

Сивилла стала перенимать стереотипы поведения других «я». Например, Сивилла начала рисовать в черно-белых тонах, что прежде было исключительной привилегией Пегги Лу. Вообще, взаимное наложение стилей живописи стало отмечаться у всех «я». С другой стороны, хотя Пегги вернула Сивилле таблицу умножения, которую выучила в пятом классе у мисс Хендерсон, Сивилла до сих пор не вполне уверенно применяла ее.

В мае — июне 1965 года использование гипноза еще более сузилось, ограничиваясь теперь практически лишь общением с теми «я», до которых было не добраться иным путем. Дни диссоциации Сивиллы и спонтанного появления вторичных «я», похоже, ушли безвозвратно.

Сидя в своей квартире, Сивилла заполняла анкету для агентства по найму учителей, где она зарегистрировалась, надеясь получить какую-нибудь работу за пределами Нью-Йорка. Она чувствовала, что может справиться с собой без помощи доктора Уилбур, и стремилась доказать свою независимость. Сивилла стучала по клавишам пишущей машинки, и вдруг ее пальцы стали неметь. Испугавшись, она попыталась дозвониться до доктора Уилбур, но безуспешно. Тогда она позвонила Флоре. К тому времени, как Флора сняла трубку, Сивилла почувствовала, что у нее онемело все тело.

— Мне очень плохо! — закричала она в трубку. — Если со мной что-нибудь случится, продай альбом с марками и позаботься, чтобы доктор Уилбур получила гонорар за анализ.

Сивилла пыталась сказать что-то еще, но выронила трубку. Ее руки и ноги начали непроизвольно двигаться. Рванувшись вперед, она ударилась о стену, пролетела через всю комнату и даже коснулась потолка. Потом она со всего размаху грохнулась на пол.

Там Флора и нашла ее — в ужасном виде, всю в синяках и царапинах. Обретя наконец способность говорить, Сивилла победоносно заявила:

— Я за всем этим наблюдала. Я сознавала все происходящее до мельчайших подробностей.

Поднявшись на ноги, Сивилла стала выглядеть выше, чем обычно. Чей-то голос, более молодой, чем у Сивиллы, легкий, живой и веселый, произнес:

— Я — та девушка, которой хотела бы быть Сивилла. У меня светлые волосы и все время хорошее настроение.

Потом она исчезла, и вновь появилась Сивилла.

— Должно быть, я опять отключилась, — сказала она. — До сих пор? Как это может быть?

Флора сразу поняла, что появившаяся на миг блондинка не принадлежит к числу тех пятнадцати «я», с которыми она уже встречалась. Новое «я» на той стадии анализа, когда Сивилла уже почти интегрировалась? Но прежде всего следовало, конечно, уложить Сивиллу в постель, поставить на ушибы холодные компрессы и связаться с доктором Уилбур. А потом?

Вечером доктор Уилбур объяснила Флоре:

— Это было серьезное желудочно-кишечное расстройство, сопровождающееся судорогами и спазмами. Сама Сивилла постоянно сознавала, что с ней происходит.

И тогда Флора сообщила доктору о блондинке.

— Диссоциация продолжалась совсем недолго, не более минуты, — сказала Флора.

— В феврале прошлого года, — задумчиво произнесла доктор Уилбур, — я встречалась с этой блондинкой здесь, в кабинете, хотя в тот момент не поняла этого. Сивилла разговаривала со мной, а потом у нее на минуту опустели глаза, как в старое время. Затем я услышала голос, который вы описываете. Все произошло мимолетно, как вспышка.

На следующий день доктор Уилбур у себя в кабинете загипнотизировала Сивиллу. Первой появилась Мэри Энн.

— У нас был приступ, — объяснила она. — Нам есть из-за чего волноваться. Все эти люди в старой церкви в Уиллоу-Корнерсе — в пустой, безобразной церкви. Мы этих людей ненавидим.

— Вчера вечером в нашей комнате был кто-то чужой, — сказала Вики.

— Блондинка, я ее видела, — добавила Марсия. — Я не знаю, как ее зовут.

— А кто знает? — спросила Ванесса.

— Наверное, Вики, — ответила Марсия, — потому что, мне кажется, Вики знакома с ней. Кто она?

— Новая девушка, хотя и не новая, — ответила Вики.

Неожиданно заговорила новенькая — странно, неестественно, как бы произнося заученную речь.

— Я действительно не новенькая, — сказала она. — Я пребываю рядом уже девятнадцать лет. Я являюсь той девушкой, которой хотела бы стать Сивилла. Рожденная в покое, я оставалась незримой. Будучи взрослой, в то время как остальные оставались, в сущности, детьми, я не несла бремени детских травм. Я никогда не знала Хэтти и Уилларда Дорсеттов, никогда не жила в Уиллоу-Корнерсе, никогда не посещала тамошнюю церковь. Я появилась в Омахе. Мне очень нравилось в колледже, и я обожаю Нью-Йорк. Я желала бы вступить в университетский женский клуб, ходить на свидания, стать капитаном болельщиков на спортивных соревнованиях и студенческим лидером. Я люблю жизнь, и мне нравится жить. Единственное, что стояло у меня на пути, так это то, что я не имела возможности быть собой, ходить под этим солнцем и принимать этот мир таким, какой он есть. Но теперь, когда остальные готовы принять его, я буду вместе с ними. Теперь, когда остальные избавились от своих травм, я буду вместе с ними. Моя жизнерадостность даст им силы; мое восприятие жизни придаст им оптимизма; мое безоблачное прошлое даст уверенность. Я, которая никогда не была больна, буду идти рука об руку с Сивиллой в этом реальном мире здоровых людей.

— Добро пожаловать, — сказала Вики.

— У нас с тобой много общего, Виктория, — ответила блондинка, которая все еще не представилась. — В отличие от остальных, мы с тобой взлелеяны не травмами, а мечтами Сивиллы. Обе мы блондинки — единственные из всех шестнадцати. Я знаю, что в семействе матери Сивиллы было много блондинок и что ей нравился этот цвет волос. Мы с тобой блондинки, потому что Сивилла мечтала быть блондинкой.

Эта блондинка была девушкой из мечты — девушкой, которая стояла вместе с Сивиллой перед зеркалом, внутренне дрожа в ожидании взрослых переживаний, в ожидании Рамона. И если ее речь звучала несколько неестественно, то это была аффектация подростка, демонстрирующего свои новообретенные знания и уверенность в себе.

— Я пришла, чтобы освободить Сивиллу, — объявила блондинка. — Войдя в этот мир, она отбросит то, что Марсия называла мертвыми лозами, и пойдет вместе со мной под деревьями с распускающимися почками — не в зиму своей жизни, но в ее весну.

Воцарилась тишина. Доктор Уилбур пыталась заставить блондинку сказать что-нибудь еще, но вместо этого заговорила Вики:

— Эта блондинка является взрослением Сивиллы.

— Не поздновато ли? — спросила доктор Уилбур.

— Сейчас ей нужно быть вместе с Сивиллой, — ответила Вики.

— Нет ли там еще кого-нибудь? — спросила доктор, припомнив первую стадию анализа.

— С какой стати? — В голосе Вики чувствовалось, как она пожимает плечами. — Мы, правда, не ожидали появления этой блондинки, но, как она вам и сказала, она находилась рядом в течение девятнадцати лет, хотя и пассивно. Да разве могла она быть активной, если Сивилла, неся на себе все бремя детства, не становилась взрослой ни в чем, кроме чисто физических и физиологических черт? — Вики помолчала, а потом добавила: — Для Сивиллы было сложно стать нормальным взрослым человеком. Она тащила за собой огромный груз детского прошлого. Теперь, когда Сивилла избавилась от детских травм, следовало ожидать появления этого потерянного взрослого «я», возвращающегося в поисках взрослых удовольствий.

Еще не успели отзвучать слова Вики, как вновь раздался живой и в то же время высокопарный голос блондинки:

— Я держалась на заднем плане до тех пор, пока Сивилла не влюбилась. Когда я осознала, что с Рамоном ничего не получится, я выступила вперед, чтобы защитить взрослую Сивиллу от большого горя. Видите ли, рядом с Рамоном она была взрослой.

— Если Сивилла все еще желает чувствовать себя взрослой в любви, то ничто не может ей помешать, — сказала доктор. — Люди влюбляются независимо от возраста. В сорок два года она может вести себя как восемнадцатилетняя блондинка. Сивилла может интегрировать вас.

— Она это и делает, — ответила блондинка. — Я не представляю угрозы окончательному исцелению. Скорее, я заставлю колеса этого процесса вращаться быстрее.

— Вы слышите, Сивилла? — спросила доктор Уилбур.

— Слышу, — отозвалась Сивилла. — И знаю, что эта моя часть, не называющая своего имени, говорит правду.

Это желание, воплощенное в девушке из мечты, внесло новую молодость в непрожитую жизнь, в женственность, искалеченную опустошенностью и отсутствием последовательности событий.

Загадочный, пугающий и обновляющий эпизод с появлением блондинки оказался пиком болезни Сивиллы. После этого события наступили дни, когда она попросту сидела и впитывала эмоции, оценки, знания и переживания, которыми с начала июня этого года добровольно делились с ней другие «я». И пока она по-новому оценивала свое формирующееся «я», внутри ее происходила генеральная реорганизация личности. Прошлое сливалось с настоящим; личности каждого из альтернативных «я» сливались друг с другом. Возвращалось прошлое, а вместе с ним — исходное дитя по имени Сивилла. Дитя, которое не существовало в виде единого целого с трех с половиной лет. Не все одновременно выходило на сознательный уровень. Но то, что выходило, было нормальными воспоминаниями и новым ощущением времени. Через тридцать девять лет часы наконец-то перестали быть непостижимыми.

Спустя неделю после кризиса 7 июня Сивилла оживленно обсуждала с доктором Уилбур свои планы — заняться трудотерапией. Планы эти включали отъезд из Нью-Йорка.

— Старые страхи, похоже, ушли, — заметила доктор Уилбур. — Вы чудесно выглядите.

— Да, все хорошо, доктор, — улыбаясь, ответила Сивилла. — Я и думать забыла о своем последнем приступе. Но я прекрасно знаю обо всем, что происходило во время него. Это совсем не то же самое, что было в прошлом. — Потом она добавила: — Вы хотите знать про блондинку? Понимаете, я чувствую, что она со мной. Я уверена, что никогда больше не диссоциируюсь.

— Раньше вы этого не говорили, — сказала доктор, — хотя никто из «других» не появлялся уже довольно давно.

— Не говорила, потому что раньше не была в этом уверена.

— Можно выяснить, все ли воспоминания других «я» стали вашими, — предложила доктор. — Давайте попробуем.

В течение нескольких последующих сеансов гипноза доктор Уилбур сравнивала воспоминания Сивиллы и тех «я», которых все еще можно было идентифицировать.

Ни у одного из этих «я» не нашлось ни единого воспоминания, которое не принадлежало бы одновременно и Сивилле.

Более того, совершенно изменилось отношение Сивиллы к другим «я»: от первичного отрицания — через враждебность — к принятию и даже любви. Научившись любить эти части себя, она в результате превратила презрение к себе в любовь к себе. Это превращение стало еще одним важным шагом на пути к интеграции и восстановлению.

Через три недели после кризиса 7 июня доктор Уилбур загипнотизировала Сивиллу и вызвала Вики Антуанетту.

— Как дела, Вики? — спросила доктор. — Как идет прогресс у вас в глубинах?

— Вы знаете, что теперь я являюсь частью Сивиллы, — ответила Вики. — Она всегда хотела быть похожей на меня. Теперь мы стали единым целым. Раньше я говорила: «То-то или то-то случилось еще до меня». Теперь я говорю: «Это случилось уже после меня». Понимаете, я больше не свободна.

Это был последний раз, когда доктор Корнелия Б. Уилбур беседовала с Викторией Антуанеттой Шарло.

Второго сентября 1965 года доктор Уилбур записала в дневнике анализа случая Дорсетт: «Все личности слились в одну».

Тридцатого сентября в старом кирпичном доме занимались переездом. Мебель и картины Сивиллы отправлялись в Пенсильванию, где она получила работу в области трудотерапии; сама она переезжала в квартиру Флоры, чтобы прожить там две последние недели в Нью-Йорке.

В квартиру Флоры вошла новая Сивилла, новая не только для Флоры, но и для самой себя. Она не была той, которую называли бодрствующей Сивиллой, не была и кем-либо из пятнадцати остальных «я». Она была всеми ими сразу. Подобно Миранде из «Бури», она стояла на пороге открытия, чуть ли не буквально восклицая:

…О чудо!

Сколь много добрых здесь существ

И сколь прекрасно населенье:

Великолепен новый мир,

В котором есть такие люди.

Этот мир казался ей новым, потому что она сама стала новой; казался реальным, потому что впервые за всю свою взрослую жизнь она являлась цельной реальной личностью. Молча сняв пальто и разместив сумки, Сивилла опустилась в кресло и наконец заговорила:

— Я была здесь раньше — и в то же время не была.

— Которая «я»? — спросила Флора.

— «Я», которая умеет чувствовать, — ответила Сивилла. — Теперь у меня новые, реальные ощущения. Они совсем не те, что раньше.

Слова «совсем не те, что раньше» стали ключом к пониманию того, что, хотя теперь у Сивиллы были чувства, которые в течение тридцати девяти лет были спрятаны «другими», ее точка зрения все еще принадлежала бодрствующему «я».

Флора приготовила легкую закуску, и пока они ели, беседа вращалась вокруг каких-то незначительных тем. Затем, без всякой связи с последней произнесенной фразой, Сивилла заметила:

— Воспоминания делают личность эмоционально зрелой.

Несмотря на общий характер этой фразы, Флоре было ясно, что Сивилла имеет в виду себя, желая сказать: «Теперь, когда „другие“ вернули мне свои воспоминания, я получила возможность стать эмоционально зрелой; став цельной, я стала зрелой».

Хотя новая Сивилла производила впечатление более зрелого человека, внешне она, как это ни парадоксально, выглядела моложе своих сорока двух лет. Впечатление это еще больше усилилось, когда она заметила:

— Я открываю для себя вещи, которые все остальные в моем возрасте давным-давно знают.

На следующее утро за завтраком Сивилла сказала:

— Я надеялась, что наступит время, когда я буду знать обо всем, что со мной происходило. — И добавила с подкупающей искренностью: — Теперь я могу отчитаться за каждую свою минуту. Когда я просыпаюсь, то помню, что делала вчера, и могу строить планы на сегодняшний день. — Она взглянула на Флору и ее мать и пылко воскликнула: — Вы представляете, что такое иметь перед собой целый день, день, который ты можешь назвать полностью своим?

После тридцати девяти лет, в течение которых дела обстояли иначе, наконец-то каждый день принадлежал ей весь до последней минуты. Раньше со временем приходилось управляться, передавая часть его другим «я». Теперь время предоставляло возможность для самореализации.

По утрам, когда Сивилла планировала очередной день, глаза ее сияли, выдавая возбуждение, которое у любого другого человека следовало бы признать не соответствующим масштабам происходящего. Возбуждение это не ослабевало в течение всего дня, при совершении самых ординарных действий — читала ли она книгу, смотрела ли телевизор, беседовала ли.

— Я вижу имя какого-нибудь общественного деятеля в газете, — заметила она Флоре как-то вечером. — Потом слышу его же по телевидению. Потом кто-нибудь заговаривает о нем. И я всегда узнаю это имя! — На миг в ее глазах мелькнула грусть. — Бывало много раз, когда я не могла сделать этого, — в прошлом.

Два последних слова Сивилла произнесла с таким выражением, как будто вспомнила о чем-то ужасном, но давно прошедшем. Затем, желая описать, что такое изоляция, что такое отчуждение, которое испытывает человек, страдающий расщеплением личности, она пояснила:

— Раньше я могла прочитать чье-то имя в газете, но к тому времени, когда мы слышали его вновь по телевизору, частенько случалось так, что слышала это не я, а кто-то из «других». Когда оно всплывало в разговоре, в нем мог участвовать еще кто-то другой из нас. Все эти фрагменты не соединялись в единое целое. — Слово «я» здесь снова использовалось для обозначения прежней бодрствующей Сивиллы. Торжествуя, новая Сивилла добавила: — Теперь эти фрагменты складываются вместе. Мир выглядит цельным.

Выражение ее лица вдруг стало задумчивым, и она серьезно сказала, пристально глядя на Флору:

— Я понимаю, что остальным людям кажется, будто нет ничего особенного в том, чтобы посмотреть целиком телепрограмму без чьего-либо постороннего вмешательства, но для меня это просто откровение!

Продолжали находить свое выражение и иные ощущения. «Здесь спокойно, очень спокойно, — сказала она как-то вечером. — Если вдуматься, я внутренне тоже очень спокойна. Больше нет этих споров с самой собой».

В другой раз, вернувшись с Флорой и ее матерью с приема по случаю помолвки, Сивилла выставила себе высшую оценку: «Я там была все время. Именно я, Сивилла. Я помню все, что подавали на стол, и все разговоры до последнего словечка. Все целиком».

Простые вещи стали очень важными. К примеру, однажды утром Сивилла сходила за покупками и, вернувшись домой, обнаружила, что забыла купить апельсиновый сок. «Как чудесно, — весело заметила она, — быть способной что-то забывать, как все остальные люди». Более существенным, чем юмористическая самооценка, в этой фразе было выражение единства со всем человеческим родом.

Как-то раз Сивилла решила отправиться в магазин «Гимблз», чтобы купить материи на платье. Вместе с ней пошла Флора. Магазин был переполнен. У прилавка с галантереей толпилось множество народу. Продавщица начала обслуживать женщину, которая подошла позже, чем Сивилла. «Простите, но я подошла первой», — запротестовала Сивилла. Флора затаила дыхание. В прошлом столь решительные действия были невозможны для Сивиллы и могли бы исходить лишь от какого-то другого «я», как правило от Пегги Лу. Однако здесь присутствовало единственное «я» — новая, уверенная в себе Сивилла.

Тут же проявились и дальнейшие признаки успеха. Продавщица вручила Сивилле чек. Сивилла внимательно изучила его, умножая количество ярдов на стоимость ярда, чтобы посмотреть, правильно ли подбит итог. Раньше она непременно обратилась бы к сопровождающему лицу с просьбой проверить точность чека. Но теперь, обладая знаниями Пегги Лу, которые та приобрела в пятом классе у мисс Хендерсон, и пройдя постаналитическую фазу лечения, во время которой доктор Уилбур научила новую Сивиллу пользоваться знаниями, возвращенными ей остальными «я», Сивилла справилась с этой задачей самостоятельно.

В отделе одежды Сивилла решила купить коричневое платье с красной и золотой отделкой на поясе и манжетах. Выходя из магазина, она сообщила Флоре: «Коричневое платье я приобрела для Сивиллы, но эти пестрые узоры предназначены для Пегги».

На улице Флора стала ловить такси. Сивилла остановила ее, сказав: «Давайте поедем на автобусе». Помня о страхе Сивиллы перед автобусами, Флора в полной мере оценила значение этого предложения. «Можно запросто сесть на автобус и поехать куда нужно. Это совсем не сложно», — уверенно заметила Сивилла. И уже в автобусе она высказала то, о чем предпочла промолчать Флора: «Я просила других людей производить за меня арифметические подсчеты или вообще отказывалась от этого, — сказала Сивилла. — Но теперь я сама делаю подсчеты для себя. Я могу заказать то, что мне хочется, подсчитать сдачу в такси, отмерить материал на платье или на шторы, обмерять картины, чтобы заказать для них рамы, — в общем, делать все то, что не могла делать раньше». И вновь повторилось это любопытное подчеркивание слова «раньше», сопровождаемое радостью по поводу обретенной свободы.

Были, конечно, и моменты, когда Сивилла демонстрировала отблески того, что когда-то являлось другими «я». Новая Сивилла могла начать расхаживать по гостиной, приговаривая: «Я уезжаю. Я хочу построить совершенно новую жизнь. Все так здорово. Многое нужно сделать, во многих местах побывать». Флоре это напоминало о тех временах, когда Пегги Лу собиралась навеки порвать со всеми остальными.

Черточки Вики проскальзывали, когда собиралась компания и Сивилла заводила разговор о старинной американской мебели или заявляла: «Не понимаю, как люди умудряются скучать».

Блондинка, которая столь запоздало представилась и столь быстро интегрировалась, проглядывала, по-видимому, в живости и энтузиазме новой Сивиллы.

Новая Сивилла починила разбитую керамическую вазу не хуже, чем это сделали бы Майк или Сид. Приготовила ягненка в подливке по рецепту Мэри. И что самое поразительное, сыграла Ноктюрн си минор Шопена. В прошлом лишь Ванесса умела играть на пианино.

Когда Сивилла доверительно призналась Флоре: «Я стыжусь того, что была такой нетерпимой и фанатичной. Теперь я не боюсь католиков», — за ней, казалось, маячила тень Нэнси Лу Энн. А когда Сивилла добавила: «Основы моих религиозных убеждений остались теми же самыми, но произошли изменения, которые избавили меня от напрасных терзаний и представили эти убеждения в новом свете», — это было все равно что сказать: «Мэри выбралась из своего иглу».

Другие «я» как автономные независимые сущности исчезли. Но они были успешно интегрированы, и теперь уникальность каждого делала свой вклад в многообразные аспекты одной полноценной личности.

Хотя эта цельность приносила радость бытия, чувство восхищения грядущим днем, новую уверенность в отношениях с окружающим миром и сбалансированность новой зрелости и психологической молодости, отстававшей от хронологического возраста, вполне естественно, что исцеленная психика новой Сивиллы в некоторых отношениях была еще хрупкой — не вполне готовой доверять себе. Возникали моменты паники, острые, но быстро подавляемые вспышки страха перед будущим. «Я не хочу опять заболеть, — время от времени бормотала Сивилла. — Я боюсь того, что может случиться, когда день клонится к ночи». Флора убеждала ее в том, что испытывать страх перед старостью — это совершенно нормальное явление, присуще всем людям.

Наиболее болезненными были воспоминания о Рамоне. Лишь в последний вечер перед отъездом к новому месту работы Сивилла наконец сказала: «Мне следовало попросить его подождать. — И с горечью добавила: — Если бы я знала, что так быстро выздоровлю!» И женщина, которая когда-то была не способна плакать, дала волю слезам.

Во время двухнедельного пребывания Сивиллы у Флоры доктор Уилбур поддерживала контакт с ней. Ежедневно они беседовали по телефону, и несколько раз доктор приезжала пообедать. Сивилла обсуждала с ней свои новые планы. Она получила место специалиста по трудотерапии в Пенсильванской больнице для детей с эмоциональными расстройствами. Сивилла считала это промежуточным шагом, необходимым для возобновления педагогической деятельности.

В вечер ее отъезда, 15 октября 1965 года, доктор и бывшая пациентка вышли из квартиры Флоры. Две женщины, которые в течение одиннадцати лет совершали совместное путешествие, начали свои раздельные путешествия, что знаменовало для новой Сивиллы начало нового времени. Факт возникновения семнадцатого «я», вытеснившего неполноценное бодрствующее «я», служил доказательством того, что истина лежит внутри, а на поверхности — ложь. Потому что в том неполноценном «я», которое видел мир, таилась эта новая женщина, эта цельная, столь долго отвергавшаяся женщина.

Эпилог

Новое время новой сивиллы

Я, автор этой книги, выступающая в ней под именем Флоры, поддерживала с Сивиллой контакт в течение более чем семи лет после того, как она покинула мою квартиру. Ознакомившись с выдержками из ее писем ко мне, вы сможете увидеть новую Сивиллу в ее новой жизни.

4 ноября 1965 года

Мне хотелось бы, чтобы Вы увидели мой дом. Конни [доктор Уилбур] сказала, что будет дешевле купить, чем снимать, и одолжила мне денег на первый взнос. У меня очень большая комната для гостей. Это для Вас, доктора Конни и, конечно, для Лоры, понимаете? Я просто в восторге оттого, что у меня есть свой дом. Со мной живет Капри. Ее любимое место — подоконник в прихожей. Иногда я спрашиваю себя, замечает ли она, что я — это только я…

20 января 1966 года

Этой зимой я выкроила время, чтобы прочитать несколько книг. «Дружба и братство», «В поисках Амелии Эрхарт», «Папа Хэмингуэй», «Жюри возвращается» (Найзера), «Чужие деньги», «Король в замке», «Китайское зеркало», трехтомник Брюса Кэттона о Гражданской войне. Большинство этих книг, как и большинство прочитанных мною журнальных статей, посвящено событиям и людям, которые были у всех на слуху в тот период, когда нас было слишком много, чтобы я могла обращать внимание на что-либо другое. Все эти события как бы проходили стороной. Приходится многое наверстывать. Имена Элджера Хисса и Уайттекера Чемберса, к примеру, были для меня пустым звуком.

25 сентября 1966 года

Только подумать, что я живу здесь уже почти год! Это первый непрерывный год в моей жизни. Удивительно, как дни складываются в недели, а недели в месяцы, на которые я могу оглянуться и припомнить их. За это время я пропустила только один рабочий день (зимой болело ухо). Какое потрясающее ощущение — ничего не упускать! Люди считают все это само собой разумеющимся, и мне кажется, они многое теряют.

Все идет хорошо. Не очень легко, но без особых трудностей. Мне даже повысили жалованье после семи месяцев работы. Это меня удивило, потому что я этого не ожидала, так как подписывала контракт на фиксированную сумму. Однако я все еще рассчитываю вернуться к педагогической деятельности. Для этого есть хорошие возможности.

Вы спрашивали относительно частных уроков живописи, о которых я мельком упомянула, — веду ли я их или посещаю. Мне казалось, что я вам уже объясняла. Видите ли, мысленно я часто беседую с Вами, а потом забываю, было ли это в воображении или на самом деле. Это занятия по живописи маслом для взрослых. Я веду их в студии в своем собственном доме. Вот так. Это мой дом, а не просто здание, принадлежащее мне. Наконец-то Мэри и все остальные получили дом, но ни Мэри, ни этих «других» больше нет. Только я.

8 января 1967 года

Меня не перестает удивлять, как много может сделать здоровый человек. Я очень счастлива.

14 января 1967 года

Вы никогда не угадаете, какую работу я только что закончила. Это картина, которую Вы должны поместить над диваном. Не та картина, которую я начала писать для вас обеих. У меня просто руки к ней не лежали после того, как умерла ваша мама. Я не могла переживать ощущение потери, и Вы наверняка меня поймете. Так что я начала совсем другую картину. Выполнена она в технике казеина (это похоже на живопись маслом и не менее стойко), уже обрамлена и готова к вручению Вам, когда мы встретимся в Нью-Йорке. Событие это (Конни еще не упомянула о нем Вам) произойдет недельки через две и продлится всего пару дней. У нее там назначены встречи с пациентами, а я приеду, чтобы вручить картину (которая, кстати, выдержана не в духе реализма, а скорее передает настроение), встретиться с Вами и Лорой и сделать кое-какие покупки. Скоро увидимся…

8 февраля 1967 года

Спасибо за то, что выслали мне книги. Было глупо с моей стороны забыть их после того, как я их с таким трудом достала. Конечно, Конни скажет, что это мое подсознание не желало покидать Вас. Что ж, встреча была короткой, но мы всегда можем надеяться на следующую встречу. На самом деле я думала, что оставила их в такси, когда позже спохватилась, что их нет. Но у меня не было мыслей вроде того, что кто-то умышленно прячет их.

Август 1967 года

Пишу даже не письмо, а что-то вроде записочки, потому что Вы с Конни должны первыми узнать мою сенсационную — для меня, во всяком случае, — новость: вчера окончательно было решено, что с первого сентября меня назначают на должность доцента. Я просто потрясена. На собеседование приходило еще восемнадцать человек, и я была уверена, что у меня нет никаких шансов, но декан сообщил мне, что после беседы со мной они без всяких сомнений единодушно приняли такое решение. Это потешило мое «эго». Правда, я везучая? Подробности и другие новости — позже…

24 августа 1967 года

Провела уик-энд с Конни. Она сделала мне «перманент», и я сшила из белого с рисунком нейлона летнее платьице, которое она потом заставила меня подрубать. Мы вымыли и подстригли троицу наших пуделей. Они не были от этого в восторге. Мой скулил, а ее парочка пыталась покусать нас. Очень забавно. Ее цветной телевизор и стереопроигрыватель чудесны, но мы все-таки выкроили время сыграть в скребл (это наша любимая игра). Она, как обычно, победила в двух партиях из трех. Я кручусь как белка в колесе, но мне это нравится. Хотелось бы мне, чтобы вы увидели в цвету мой куст ложного апельсина. Во дворе у меня множество разных цветов…

20 ноября 1968 года

Просто чудесно, как все хорошо идет. После трех с лишним лет временами мне все еще не верится, до чего мне повезло. Я помню все и могу отчитаться за каждую минутку любого дня. Вы-то хорошо понимаете, как это здорово для меня — быть просто Сивиллой, потому что Вы знали меня в то время, когда все обстояло по-иному.

Шестого июня 1969 года Сивилла сообщила мне в письме, что приезжает в Нью-Йорк, чтобы представлять свой колледж на какой-то конференции. В этом городе, который в течение одиннадцати лет был ее фрагментированным домом, она несколько раз встречалась со мной, а также совершала прогулки в одиночку. 2 июля 1968 года в уюте собственного дома она вспоминала об этом визите: «Когда я ходила по улицам Нью-Йорка, многие полузабытые воспоминания возвращались ко мне — но без преувеличенных эмоций. Я попросту вспоминала старое время, припоминала свои прежние ощущения, но не переживала их заново. Однако при посещении знакомых мест ко мне являлись и воспоминания о том, что происходило не со мной, а с кем-нибудь из моих бывших „я“. Я нашла магазин одежды, где делала свои покупки Пегги Лу. Нашла отель, где однажды Марсия и Ванесса провели вечер. И встретилась у Метрополитен-музея с Мэриен Ладлов, которая была подругой Вики. Мэриен сразу же узнала меня. Помня ее через Вики, которая теперь стала частью меня, я поболтала с Мэриен, воспринимая ее как свою подругу».

Во всех последующих письмах продолжались восторги по поводу бытия в качестве нормального человека в мире, по которому она шла без происшествий с капризами часов. Страхи перед прошлым окончательно ушли.

Временами, конечно, появлялись какие-то нотки сожаления, как, скажем, в письме от 28 мая 1970 года:

«Я бы добилась гораздо большего, чем сейчас, если бы все те годы сложились по-иному. Однако мне кажется, что я лучше понимаю своих студентов, чем понимала бы при других обстоятельствах. Я никогда не забуду о том, что у меня было расщепление личности. Но хотя я до сих пор распознаю чувства, связанные с моими бывшими „я“, чувства эти такие же, как у других людей, — разные аспекты одной и той же личности.

А время? Время просто чудесно, поскольку оно всегда при мне. Накануне в классе произошло нечто, что, наверное, повеселит Вас. Одна из моих студенток, учительница, болела и пропустила много занятий. Заполняя листок посещаемости, она никак не могла сосчитать, сколько же времени она потеряла. „Мисс Дорсетт, — спросила она, — у вас когда-нибудь случалось так, что вы не могли отчитаться за прожитое вами время?“ Поразмыслив, я сказала по возможности беззаботно: „Да, разумеется“».

Сообщение Сивиллы заставило меня вспомнить мои непосредственные встречи с похитителями ее времени: с Пегги Лу, которая спонтанно возникла в один прекрасный день, когда я сидела за ланчем в квартире Сивиллы, и с безымянной блондинкой, а также те случаи, когда доктор Уилбур гипнотизировала Сивиллу для того, чтобы познакомить меня со всеми ее «я», спрашивая их поочередно, будут ли они сотрудничать со мной, если я возьмусь писать эту книгу. Я никогда не встречалась с Вики, но она сказала очень вежливо: «Я уже давно знаю Флору». Рути пожаловалась: «Сивилла плохо кормит нас», а Пегги Лу заметила: «Никак не могу понять, почему вы хотите написать книгу именно о Сивилле».

В то время как Сивилла вспоминала о множественном расщеплении личности как бы издалека, доктор Уилбур продолжала сталкиваться с этим явлением вплотную. За семь лет она диагностировала и лечила шесть случаев расщепления личности — пять у женщин и один у мужчины. Ни в одном из них не проводился классический психоанализ, но проводилась психотерапия и гипноз. Все они были интегрированы, хотя в одном случае возник рецидив и пришлось проводить вторичную интеграцию.

Когда доктор Уилбур знакомилась с этими шестью пациентами, им было от двенадцати до тридцати трех лет. У двух из них отмечалось по два «я»; у троих — по четыре «я»; у одного — семь «я». Все пациентки женского пола, за исключением одной, двенадцатилетней, имели высшее образование. Ни одна из них, однако, не была столь яркой и одаренной личностью, как Сивилла, и ни один из случаев не был столь сложным, как случай Сивиллы Дорсетт, вошедший в историю медицины.

У всех отмечались симптомы, следующие друг за другом предсказуемо, как симптомы кори. У всех существовало центральное, или бодрствующее, «я», соответствующее бодрствующей Сивилле, и альтернативные «я», о которых бодрствующее «я» не знало и чьи воспоминания для него не существовали. В каждом из шести случаев отмечался персонаж, напоминавший Вики, то есть знающий все обо всех «я» и служивший хранителем памяти.

Причины расщепления личности продолжают оставаться не до конца ясными, хотя в вышеупомянутых случаях, включая случай Сивиллы, имеется как минимум один общий фактор — первичная среда (нуклеарная семья[14]), ограниченная, ставящая жесткие рамки и истеричная. К примеру, школьная учительница, имевшая четыре альтернативных «я», которую доктор Уилбур лечила в больнице Медицинской школы при Университете штата Кентукки, была дочерью страстного и активного проповедника, действовавшего в горных районах. Этот фанатик-отец, так напоминающий дедушку Дорсетта, не позволял детям выходить из дома после наступления темноты, поскольку был твердо убежден: когда солнце садится, власть в горах переходит к дьяволу.

Можно с уверенностью утверждать, что истеричная окружающая среда порождает истерика; у этого истерика затем развивается расщепление личности с целью создания альтернативных «я», которые дают возможность убежать от ограничительных стандартов гнетущего окружения. Однако остается не до конца понятным, почему одна личность в такой обстановке прибегает к столь своеобразному приему, в то время как другие в аналогичной ситуации этого не делают.

Совершенно определенно можно говорить о том, что подобное бегство, предпринимаемое без ведома бодрствующего «я», помимо его сознания, является стратегией подсознания. Очевидно также, что другие «я», будучи частью этой стратегии и существуя вне сознания бодрствующего «я», функционируют как автономные единицы.

Эта автономность, наблюдавшаяся в случае Сивиллы и вновь подтвержденная прямыми наблюдениями доктора Уилбур и ее коллег, была подвергнута исследованию точными методами. Наиболее поразительным открытием стало то, что бодрствующее «я» и каждое из вторичных «я» данной расщепленной личности реагируют как разные люди.

Четыре «я» двадцатичетырехлетней пациентки, каждое из которых проходило психологический словесный ассоциативный тест, продемонстрировали совершенно разные реакции на отдельные слова и на последовательности слов. Между ними не наблюдалось никаких общих словесных ассоциаций. Несомненно, все эти четыре «я» были столь же независимы в своих реакциях, как если бы речь шла о четырех отдельных индивидуумах.

Набор психологических и неврологических тестов был предложен четырем «я» другого пациента (по имени Джона) двадцати семи лет. Реакции этих «я» были совершенно независимы друг от друга. Непохожими были даже их электроэнцефалограммы.

В исследовании, которое получило премию Общества экспериментального и клинического гипноза, эти результаты сведены в таблицы. Статья «Объективное исследование расщепленной личности», опубликованная в журнале «Архивы общей психиатрии» (апрель 1972 года) за подписями докторов медицинских наук Арнолда М. Людвига, Джеффри М. Брандсмы, Корнелии Б. Уилбур, Фернандо Бенфилда и Дугласа Х. Джеймсона, содержит таблицу с данными энцефалограммы Джоны и его вторичных «я» — Сэмми, Кинг Янга и Усоффы.

Процент определяется как среднее количество секунд доминирования данного показателя за выборку в 100 секунд.

Четыре «я» Джоны были выявлены путем объективных тестов и клинических наблюдений, однако тринадцать армейских психиатров так и не смогли установить природу его заболевания. То, что доктор Уилбур после одиннадцатилетнего изучения Сивиллы Дорсетт сумела поставить диагнозы не только Джоне, но и пятерым другим больным на протяжении семи лет, показывает (если верить закону больших чисел), что данная болезнь встречается гораздо чаще, чем это признавалось медициной. Не исключено, что многие лица, страдающие амнезией, на самом деле страдают расщеплением личности. Во всяком случае, поскольку прогноз при выявлении и правильном лечении расщепления личности весьма благоприятен, представляется очень важным дальнейшее углубление знаний в этой малоисследованной и часто игнорируемой области медицины.

Важность этого впрямую следует из заявления Фрейда, содержащегося в его «Толковании сновидений»:

«Все множество проблем сознания можно охватить лишь при анализе процесса мышления при истерии… Примеры всевозможных способов, с помощью которых какая-то мысль может быть удалена из пределов сознания или, при определенных обстоятельствах, внедрена в него, можно отыскать в рамках психоневротического феномена».

Если вы подмените «мысль» «вторичными „я“», то получите аналог семи расщепленных личностей (включая Сивиллу Дорсетт), которых излечила доктор Уилбур.

Примечания

1

от фр. мой бог.

2

Светская женщина, женщина духа (фр.).

3

С тех пор отмечены и другие случаи.

4

Т. е. построены до Гражданской войны 1861–1865 гг.

5

Блеска (фр.).

6

Дети, кухня, церковь (нем.).

7

Радости бытия (фр.).

8

Ужасный ребенок (фр.).

9

Свершившийся факт (фр.).

10

Непереводимая игра слов: английское выражение «for the love of Mike» может означать как «ради бога», так и «черт возьми».

11

После 1957 года были описаны другие случаи расщепления личности с возникновением альтернативных «я» противоположного пола.

12

Дорогая (исп.).

13

Любовь моя (исп.).

14

Семья, состоящая только из родителей и их детей.

Content

Флора Рита Шрайбер
Сивилла

Предисловие

Часть 1 Бытие

1. Непостижимые часы

2. Внутренняя война

3. Кушетка и змий

4. Другая девушка

5. Пегги Лу Болдуин

6. Виктория Антуанетта Шарло

7. Почему?

Часть 2 Становление

8. Уиллоу-Корнерс

9. Вчера, которого не было

10. Похитители времени

11. В поисках центра

12. Молчаливые свидетели

13. Ужасный смех

14. Хэтти

15. Истязаемый ребенок

16. Источник ярости Хэтти

17. Уиллард

Часть 3 Распад

18. Сопоставление и перепроверка

19. Мальчики

20. Голос ортодоксии

21. Гроздья гнева

22. Часы постижимые

23. Уходящий белый халат

24. Суицид

Часть 4 Восстановление

25. Начиная вспоминать

26. Варианты будущего

27. Узники своего тела

28. Путешествие к единству

29. Они — это тоже я

30. Исцеляющая ненависть

31. Рамон

32. Единая

Эпилог Новое время новой сивиллы

Примечания