Терри Пратчетт

Вещие сестрички

Terry Pratchett

Wyrd Sisters

Copyright © Terry and Lyn Pratchett, 1988

© Музыкантова Е. В., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

(С участием трех ведьм, а также королей, кинжалов, корон, бурь, гномов, котов, призраков, привидений, орангутангов, разбойников, демонов, лесов, наследников, шутов, пыток, троллей, сценических механизмов, всеобщей радости и суеты сует)

Ветер завывал. Молнии беспорядочно вонзались в землю, точно нож неопытного убийцы. Гром перекатывался туда-сюда по темным, исхлестанным дождем холмам.

Ночь была темна, как внутренности кошки. Говорят, в такие ночи боги играют людьми, двигая их, точно пешки, на шахматной доске судьбы. В сердцевине бушующей стихии, среди мокрых кустов дрока, словно безумный огонек в глазу хорька, вспыхнуло пламя и озарило три согбенные фигуры. Котел забурлил, и жуткий потусторонний голос взвизгнул:

– Когда мы снова соберемся, все втроем?

Повисла пауза.

Наконец другой, куда более обыденный, ответил:

– Ну, я могу в следующий вторник.

* * *

Сквозь бездонные глубины пространства плывет звездная черепаха Великий А'Туин; на спине ее стоят четыре слона, что держат на своих плечах вес Плоского мира. Крохотные солнце и луна витают вокруг, времена года сменяют друг друга, но орбита настолько сложна, что слону приходится периодически поднимать ногу, чтобы пропустить солнце, – такого, пожалуй, во всей мультивселенной не сыщешь.

Почему так – возможно, навсегда останется загадкой. Наверное, однажды Творцу наскучило как обычно возиться с аксиальным наклоном, альбедо и скоростями вращения и он решил в кои веки раз немного повеселиться.

Можно было бы предположить, что боги подобного мира в шахматы не играют, и это действительно так. На самом деле никакие боги в них не играют – не хватает воображения. Боги предпочитают простые жестокие игры, где не достигаешь Превосходства, а падаешь прямиком в Забвение. Ключом для понимания всех религий является простая истина: в представлении богов развлечение неразрывно связано с такими малоприятными штуками, как Змеи и заботливо смазанные маслом Лестницы.

Ткань Плоского мира сцепляет магия – магия, которую производит вращение самого мироздания. Она вытягивается из базовой структуры точно нити шелка и латает раны, нанесенные реальностью.

В основном магия оседает в Овцепикских горах, что тянутся от ледяных земель у Пупа по длинному архипелагу до самых теплых морей, которые бесконечно льют свои воды через Край прямо в космос.

Сырая магия, потрескивая, незримо перескакивает с пика на пик и поднимается из самых недр в горы. Именно Овцепики в основном снабжают мир волшебниками и ведьмами. Здесь листья на деревьях трепещут даже в безветрие, а скалы по вечерам отправляются погулять.

Иногда даже земля кажется живой…

* * *

А иногда живым кажется небо.

Шторм и правда разошелся не на шутку. То был его звездный час. Он годами болтался по провинциям, подрабатывая шквалом, набираясь опыта, заводя полезные связи и временами налетая на ничего не подозревающих пастухов или корчуя небольшие дубы. Ныне же прореха в погоде дала ему шанс проявить себя во всей красе, чем он и занимался в надежде, что его приметит один из крупных циклонов.

Шторм был хорош. Он продемонстрировал исключительные эффективность и страсть, и критики согласились, что если он еще и научится греметь как следует, то в ближайшие годы станет настоящим явлением.

Укутанные туманом леса бурно зааплодировали, роняя с веток листья.

В такие ночи, как уже было сказано ранее, боги играют не в шахматы, а с судьбами смертных и тронами королей. Важно помнить, что боги всегда норовят сжульничать под самый конец…

А по неровному лесному тракту стремглав летела карета, подскакивая на выступающих из земли корнях деревьев. Кучер гнал коня, и отчаянные щелчки кнута вторили раскатам грома над головой.

Позади, буквально наступая на пятки, мчались вдогонку трое скрытых капюшонами всадников.

В такие ночи творятся злые дела. Нет, добрые, конечно, тоже. Но в основном все-таки злые.

* * *

В такие ночи ведьмы выбираются на гулянки.

Ну не совсем гулянки. Пищу они не любят, вода тоже какая-то подозрительная, да и шаманы вечно норовят занять все шезлонги. Но сегодня полная луна грудью пробивалась сквозь рваные облака, а ветер переливался шепотками и всевозможными оттенками магии.

На своей полянке в лесу ведьмы вели следующий разговор.

– Во вторник я сижу с ребенком, – сказала та, которая обходилась без шляпы, зато имела такие густые светлые кудри, что они запросто заменили бы ей шлем. – С младшеньким нашего Джейсона. Вот пятница у меня свободна. Поторопись с чаем, милочка. Умираю от жажды.

Младшая из троицы испустила тяжкий вздох и налила кипяток из котла в чайник.

Третья ведьма доброжелательно потрепала ее по руке.

– У тебя очень недурно вышло. Только поработай над визгом еще немного. Не так ли, нянюш-ка Ягг?

– Как по мне, визг очень даже годный, – поспешно заявила нянюшка. – Смотрю, тетушка Вемпер, покойся она с миром, изрядно поработала над твоим прищуром.

– Прищур хорош, – заверила матушка Ветровоск.

Младшая ведьма, которую звали Маграт Чесногк, существенно приободрилась. Она буквально благоговела перед матушкой. Все в Овцепиках знали: госпожа Ветровоск редко относится к чему-либо одобрительно. И если уж она сказала, что прищур хорош, то Маграт, вероятно, при желании смогла бы заглянуть в собственные ноздри.

В отличие от волшебников, обожающих сложные иерархии, ведьмы не слишком жалуют структурный подход по отношению к карьерному росту. Каждая сама решает, брать или не брать ученицу, чтобы передать ей перед смертью свой участок. Ведьмы по натуре не особо любят общаться – по крайней мере с другими ведьмами, – и у них совершенно точно нет лидеров.

Матушка Ветровоск была самым уважаемым из их несуществующих лидеров.

Во время чаепития руки Маграт слегка дрожали. Конечно, все это очень приятно, но как-то боязно начинать карьеру деревенской ведьмы, когда с одной стороны у тебя матушка, а по другую сторону леса нянюшка Ягг. Собственно, именно Маграт предложила созвать местный шабаш. Как-то получалось более… оккультно, что ли. К ее вящему изумлению, товарки согласились – ну или, по крайней мере, не слишком возражали.

– Шабашка? – переспросила нянюшка Ягг. – С чего нам отправляться на шабашку?

– Она про шабаш, Гита, – пояснила матушка Ветровоск. – Помнишь, сборища, как в старые добрые времена.

– С танцами? – с надеждой поинтересовалась нянюшка Ягг.

– Никаких танцев, – предупредила матушка. – Плясок я не потерплю. И не вздумайте петь или вообще излишне перевозбуждаться из-за всяких глупостей вроде помад и тому подобной чуши.

– Все равно приятно на улицу выйти, – счастливо заметила нянюшка.

Запрет на танцы Маграт расстроил, зато она порадовалась, что не сболтнула еще пару идей, что крутились на языке. Маграт покопалась в свертке, который притащила с собой. Это был ее первый шабаш, и она твердо намеревалась сделать все как надо.

– Кто-нибудь хочет булочку?

Матушка внимательно осмотрела угощение, прежде чем откусить. Маграт изобразила на каждой булочке летучую мышь. Глазами служили ягоды смородины.

* * *

Карета с треском проломилась сквозь деревья на краю леса, налетела на камень, несколько секунд балансировала на двух колесах, затем выровнялась вопреки всем законам физики и понеслась дальше. Но теперь, вверх по склону, она ехала все медленнее.

Мужчина, встав на козлах на манер возницы, откинул волосы с глаз и всмотрелся во мглу. Здесь, у подножия Овцепиков, никто не жил, но впереди маячил огонек. Боги всемилостивые, огонек!

Стрела вонзилась в крышу позади кучера.

* * *

А тем временем король Веренс, владыка Ланкра, совершил удивительное открытие.

Как и большинство людей – по крайней мере то большинство, что еще не успело разменять седьмой десяток, – Веренс не слишком терзался мыслями на тему «что случается с тобой, когда ты умираешь». Как и большинство людей с начала времен, он полагал, что в итоге оно все само как-то уладится.

И, как большинство людей с начала времен, ныне был мертв.

На самом деле он с кинжалом в спине лежал у подножия одной из собственных лестниц в Ланкрском замке.

Веренс сел и с удивлением обнаружил: если то, что он воспринимал как себя, приняло вертикальное положение, то вот то, что весьма походило на его тело, осталось валяться на полу.

А тело-то очень даже неплохое, решил монарх, впервые увидев его со стороны. Следовало признать, он всегда был к нему привязан, хотя теперь ситуация, похоже, изменилась.

Большое, мускулистое. Веренс хорошо о нем заботился. Позволил ему отрастить усы и длинные летящие локоны. Старательно выполнял полезные упражнения на свежем воздухе и ел много красного мяса. А теперь, когда тело пришлось бы очень кстати, оно его бросило. Или выбросило.

Вдобавок ко всему рядом маячила какая-то высокая тощая фигура. По большей части ее скрывал черный балахон с капюшоном, но торчащая из складок рука, что сжимала большую косу, была костлявой.

Когда ты мертв, кое-кого можно опознать на уровне инстинктов.

– ПРИВЕТ.

Веренс выпрямился во весь рост – вернее, выпрямился бы, кабы та часть короля, к которой относилось слово «рост», не лежала бревном на полу, устремив взгляд туда, чему подходило лишь слово «небытие».

– Я король, между прочим.

– БЫЛ, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО.

– Что? – рявкнул Веренс.

– Я ГОВОРЮ – БЫЛ. ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ «ПРОШЕДШЕЕ ВРЕМЯ». СКОРО ПРИВЫКНЕШЬ.

Незнакомец побарабанил костлявыми пальцами по ручке косы. Его явно что-то расстраивало.

Если на то пошло, я тоже недоволен, подумал Веренс. Многочисленные прямые намеки на его нынешнее состояние пробились даже сквозь безрассудную храбрость, коей так славился монарх при жизни. До него дошло, что в каком бы королевстве он сейчас ни находился, его уже явно нельзя было назвать правителем.

– Ты Смерть, приятель? – отважился спросить Веренс.

– У МЕНЯ МНОГО ИМЕН.

– И какое ты предпочитаешь на данный момент? – с большим почтением поинтересовался Веренс. Вокруг сновали люди; вообще-то некоторые сновали сквозь беседующих, точно призраки.

– А, так это был Флем, – рассеянно заметил король, глядя на человека, что с прямо-таки неприличной радостью наблюдал за происходящим с вершины лестницы. – Отец предупреждал никогда не поворачиваться к нему спиной. Почему я не злюсь?

– ГЛАНДЫ, – коротко ответил Смерть. – АДРЕНАЛИН И ВСЕ ТАКОЕ. И ЭМОЦИИ. У ТЕБЯ ИХ БОЛЬШЕ НЕТ. ОСТАЛИСЬ ЛИШЬ МЫСЛИ.

Похоже, рослый гость пришел к какому-то решению.

– СЛУЧАЙ ОЧЕНЬ НЕСТАНДАРТНЫЙ, – произнес он словно бы про себя. – ОДНАКО КТО Я ТАКОЙ, ЧТОБЫ СПОРИТЬ?

– Действительно, кто.

– ЧТО?

– Говорю – действительно, кто.

– ЗАТКНИСЬ.

Смерть склонил череп набок, словно прислушиваясь к некоему внутреннему голосу. Капюшон спал, и покойный король заметил, что Смерть в точности похож на отполированный скелет, кроме одной особенности: его глазницы сияли небесно-голубым огнем. Однако Веренс не испугался; не только потому, что трудно бояться чего-либо, когда те органы, с помощью которых положено бояться, лежат в нескольких ярдах поодаль, просто король никогда в жизни ничего не пугался и не собирался начинать теперь. Отчасти в подобной слепой храбрости можно было винить отсутствие у монарха воображения, но вдобавок он относился к тем редким личностям, что полностью сосредоточены на данном моменте времени.

Большинство людей не такие. Их жизнь – что-то вроде неясного пятна вокруг точки, где находится их тело: они предвкушают будущее или цепляются за прошлое. Обычно люди настолько заняты размышлениями, как же все обернется дальше, что осознают настоящее, лишь когда оно уже позади. Большинство людей таковы. Они приучаются бояться, потому что на подсознательном уровне чуют, что будет дальше. Ведь это уже с ними происходит.

Но Веренс всегда жил лишь настоящим. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Смерть вздохнул.

– ТАК ПОНИМАЮ, НИКТО НИЧЕГО ТЕБЕ НЕ СКАЗАЛ?

– Что-что?

– НИКАКИХ ДУРНЫХ ПРЕДЧУВСТВИЙ? СТРАННЫХ СНОВ? МОЖЕТ, КАКОЙ-НИБУДЬ СТАРЫЙ ЧОКНУТЫЙ ПРОРИЦАТЕЛЬ ЧТО-то КРИЧАЛ ТЕБЕ НА УЛИЦЕ?

– О чем? Что я умру?

– ПОХОЖЕ, НИКТО. СЛИШКОМ МНОГО Я ОТ НИХ ЖДУ, – кисло произнес Смерть. – ОНИ ВСЕ СБРОСИЛИ НА МЕНЯ.

– Кто? – озадаченно спросил Веренс.

– РОК. СУДЬБА. ВСЕ ПРОЧИЕ. – Смерть положил руку королю на плечо. – ТУТ ТАКОЕ ДЕЛО… БОЮСЬ, ТЕБЕ СУЖДЕНО СТАТЬ ПРИЗРАКОМ.

– О. – Веренс посмотрел на свое… туловище. Оно казалось довольно плотным. А потом кто-то прошел сквозь него.

– СИЛЬНО НЕ РАССТРАИВАЙСЯ.

Веренс наблюдал, как его окоченевший труп почтительно тащат прочь из холла.

– Попытаюсь, – сказал он.

– ВОТ И МОЛОДЕЦ.

– Только вряд ли я справлюсь со всей этой ерундой с саванами и цепями, – заметил король. – Мне обязательно бродить по округе и стонать?

Смерть пожал плечами.

– А ТЫ ХОЧЕШЬ?

– Нет.

– ТОГДА НА ТВОЕМ МЕСТЕ Я БЫ НЕ УТРУЖДАЛСЯ. – Смерть вынул из недр темного балахона песочные часы и пристально в них вгляделся. – А ТЕПЕРЬ МНЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОРА, – заявил он, развернулся, закинул косу на плечо и зашагал прочь из холла прямо сквозь стену.

– Что? Эй, погоди! – заорал Веренс и кинулся следом.

Смерть даже не оглянулся. Веренс прошел за ним через стену – по ощущениям примерно как сквозь туман.

– И все? – требовательно спросил король. – В смысле, долго мне оставаться призраком? Почему я вообще призрак? Ты не можешь так меня бросить. – Он остановился и воздел внушительный, пусть и слегка прозрачный палец. – Стой! Я приказываю!

Смерть мрачно покачал головой и прошел через следующую стену. Король поспешил за ним со всем достоинством, какое только смог изобразить, и обнаружил, что Смерть уже возится с подпругой большого белого коня, стоящего на зубчатой стене. На морде лошади висела сумка для сена.

– Ты не можешь так меня бросить! – повторил король пред лицом очевидного.

Смерть повернулся к нему.

– МОГУ. ВИДИШЬ ЛИ, ТЫ НЕУПОКОЕННЫЙ. ПРИЗРАКИ ОБИТАЮТ В МИРЕ МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ. ЭТО НЕ МОЯ ЗОНА ОТВЕТСТВЕННОСТИ. – Он похлопал короля по плечу. – НЕ ВОЛНУЙСЯ. ЭТО НЕ НАВЕЧНО.

– Хорошо.

– ХОТЯ ПО ОЩУЩЕНИЯМ МОЖЕТ ПОКАЗАТЬСЯ ВЕЧНОСТЬЮ.

– И долго мне ходить призраком?

– ПОКА НЕ ВЫПОЛНИШЬ СВОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ, ПОЛАГАЮ.

– А как я узнаю, в чем оно заключается? – в отчаянии спросил король.

– ТУТ НИЧЕМ НЕ МОГУ ПОМОЧЬ, ИЗВИНИ.

– Но как мне тогда выяснить?

– НАСКОЛЬКО ПОНИМАЮ, ТАКИЕ ВЕЩИ САМИ СОБОЙ СТАНОВЯТСЯ ОЧЕВИДНЫ, – ответил Смерть и вскочил в седло.

– А до тех пор мне суждено скитаться по этому месту. – Король Веренс оглядел продуваемую насквозь стену. – В полном одиночестве. Кто-нибудь сможет меня видеть?

– А, ДА, ЛЮДИ СО СПОСОБНОСТЯМИ. БЛИЗКИЕ РОДИЧИ. И КОШКИ, РАЗУМЕЕТСЯ.

– Ненавижу кошек.

Лицо Смерти стало чуть напряженнее, если такое вообще возможно. Голубые глазницы на миг вспыхнули алым.

– ЯСНО, – протянул он тоном, который четко говорил: раз не любишь кошек, то уж тем более не достоин смерти. – ТАК ПОНИМАЮ, ТЫ ПРЕДПОЧИТАЕШЬ БОЛЬШИХ ПСОВ.

– Вообще-то да. – Король тоскливо посмотрел на полосу рассвета. Его псы. Он и правда по ним скучал. А похоже, грядет отличный денек для охоты.

Интересно, призраки охотятся? Скорее всего нет, решил он. А еще не едят и не пьют, что совсем уж грустно. Король обожал шумные пирушки и крякнул[1] немало пинт доброго эля. И дурного тоже, если на то пошло. Разницу он обычно узнавал только по своему самочувствию на следующее утро.

Король уныло пнул камень и мрачно заметил, что нога прошла насквозь. Никакой псовой или соколиной охоты, питья, кутежей, никаких пирушек… Оказывается, плотские удовольствия без плоти мало доступны. Внезапно жизнь утратила весь смысл. Тот факт, что король уже не жил, совсем не добавил ему радости.

– НЕКОТОРЫМ НРАВИТСЯ БЫТЬ ПРИЗРАКАМИ, – сообщил Смерть.

– Хм? – мрачно переспросил Веренс.

– НЕ ТАК УЖ ЭТО ПАРШИВО, НАСКОЛЬКО Я ПОНИМАЮ. СМОЖЕШЬ УВИДЕТЬ, КАК ВЫРАСТУТ ТВОИ ПОТОМКИ. ЭЙ! ЧТО-то НЕ ТАК?

Но Веренс уже ушел сквозь стену.

– НУ ЧТО ТЫ, НЕ СТОИТ ОБРАЩАТЬ НА МЕНЯ ВНИМАНИЕ, – обиженно буркнул Смерть. Затем осмотрелся взглядом, способным пронзить пространство, время и души людей, и заметил оползень в Клатче, ураган в Очудноземье и чуму в Гергене.

– ДЕЛА, ДЕЛА, – пробормотал он и пришпорил коня, послав того в небо.

Веренс бежал сквозь стены собственного замка. Ноги едва касались земли – на самом деле иногда не касались ее вовсе.

Как истинный король, он привык обращаться со слугами так, словно их нет. Бежать сквозь них призраком было почти то же самое. Разве что они не пытались посторониться.

Веренс домчался до детской, увидел взломанную дверь, разбросанные простыни…

И услышал стук копыт. Он подбежал к окну: его собственный конь на всем скаку пронесся сквозь открытые ворота, унося за собой карету. Несколько секунд спустя следом ринулись трое всадников. Звук копыт эхом прозвенел по булыжникам и стих.

Король с досадой ударил по подоконнику, и кулак на несколько дюймов ушел в камень.

Затем Веренс выпрыгнул наружу, едва обратив внимание на высоту падения, и наполовину полетел, наполовину побежал через двор на конюшню.

Буквально двадцать секунд спустя он выяснил, что в длинный список всего, чего не могут призраки, следует добавить невозможность ездить верхом. Нет, в седло-то он забрался, ну или по крайней мере уселся в воздух над ним, но когда лошадь наконец рванула вперед, до смерти напуганная странными вещами, что творились прямо у нее за ушами, Веренс остался висеть в пяти футах над землей.

Он попытался бежать и уже было добрался до ворот, как воздух вдруг сгустился до плотности дегтя.

– Нельзя, – донесся откуда-то скрипучий голос. – Ты должен оставаться там, где тебя убили. В этом суть призраков. Уж мне поверь, я точно знаю.

* * *

Матушка Ветровоск замерла, не донеся до рта вторую булочку.

– Что-то приближается, – сказала колдунья.

– Вы это знаете, потому что пальцы покалывает? – с надеждой спросила Маграт. Свои познания о ведьмовской науке она в основном почерпнула из книг.

– Я это знаю, потому что слышу, – ответила матушка и, вскинув брови, переглянулась с нянюшкой Ягг. Старая тетушка Вемпер была отличной ведьмой, на свой манер, но слишком уж с причудами. Слишком много цветочков, романтических бредней и тому подобного.

Случайные вспышки молний озаряли вересковую пустошь, что тянулась до самого леса; дождь лился на нагретую летним солнцем почву, наполняя воздух туманными призраками.

– Это что, копыта стучат? – спросила нянюшка Ягг. – Вообще-то в такое время никто бы сюда не сунулся.

Маграт робко огляделась. То здесь, то там на болоте высились большие каменные глыбы. Никто уже не помнил, откуда они взялись, но поговаривали, что исполины ведут свою, весьма активную и скрытую от посторонних глаз жизнь. Маграт поежилась и заставила себя спросить:

– Тут есть чего бояться?

– Нас, – мрачно припечатала матушка Ветровоск.

Стук копыт становился все ближе и все медленнее. Наконец сквозь заросли дрока пробилась карета; к упряжи тянулись бессильно обвисшие поводья. Возница спрыгнул с козел, подбежал к двери, вытащил наружу большой сверток и бросился по сырому торфу к троице ведьм.

Где-то на полпути незваный гость резко остановился и в ужасе уставился на матушку Ветровоск.

– Все хорошо, – прошептала она, и ее шепот разнесся над гулом шторма так же ясно, как звон колокола.

Матушка сделала несколько шагов вперед. Пришедшаяся очень кстати вспышка молнии позволила ей ясно рассмотреть глаза мужчины. Они таили в себе характерную сосредоточенность, говорящую тем, кто владел Знанием, что их обладатель более не видит этот мир.

В последней судороге несчастный сунул сверток в руки матушки и рухнул лицом вниз. Из спины его торчало оперение стрелы.

Три силуэта вошли в круг света костра. Матушка увидела другую пару глаз, ледяных, как отроги преисподней.

Их обладатель отбросил в сторону арбалет и вытащил меч. Под намокшим плащом мелькнула кольчуга.

Незнакомец не стал вычурно размахивать клинком. Глаза, что не отрывались от лица матушки, были глазами человека, который не разменивается на пустые эффекты. Который точно знает, для чего предназначены мечи. Он протянул руку:

– Отдай это мне.

Матушка сдвинула в сторону одеяло и уставилась на крохотное личико спящего ребенка.

Затем подняла голову и из принципа отрезала:

– Нет.

Солдат перевел взгляд на Маграт и нянюшку Ягг, что по неподвижности сравнялись с каменными глыбами болота.

– Вы ведьмы?

Матушка кивнула. Молния обрушилась с неба, и куст в сотне ярдов поодаль распустился огненным цветком. Двое солдат позади главного что-то пробормотали, но он лишь улыбнулся и поднял закованную в броню руку.

– А ведьмы умеют превращать свою кожу в сталь?

– Насколько я знаю, нет, – спокойно ответила матушка. – Можешь сам проверить.

Один из солдат шагнул вперед и осторожно коснулся руки главного.

– Сэр, при всем уважении, это не самая хорошая затея…

– Молчать.

– Но ведь крайне дурной знак…

– Мне что, повторить приказ?

– Сэр… – Солдат в бессильном ужасе глянул на ведьму.

Главный ухмыльнулся матушке, но та и бровью не повела.

– Твоя деревенская магия для дураков, мать ночи. Я могу сразить тебя на месте.

– Так срази, – предложила матушка, глядя куда-то ему за плечо. – Если так велит тебе сердце, ударь так сильно, как только осмелишься.

Мужчина поднял меч. Молния расколола камень в нескольких ярдах поодаль, наполнив воздух дымом и вонью горелого кремния.

– Промазала, – самодовольно заявил главный и, судя по напрягшимся мышцам, приготовился обрушить меч на ведьму.

Но внезапно лицо мужчины исказило крайнее удивление. Он склонил голову набок и открыл рот, словно бы передумал. Меч выпал из его руки и вонзился в торф. Затем мужчина выдохнул и очень мягко сложился кучей у ног матушки.

Она слегка ткнула его носком туфли и прошептала:

– А может, ты просто не понял, куда я целюсь. Вот уж правда мать ночи!

Солдат, что пытался остановить своего командира, в ужасе уставился на окровавленный кинжал в своей руке и попятился прочь.

– Я-я-я не мог. Ему не следовало. Это… это неправильно, – запинаясь пробормотал он.

– Ты из здешних краев, юноша? – поинтересовалась матушка.

Солдат рухнул на колени.

– Бешеный Волк, мэм. – Оглянулся на павшего капитана и взвыл: – Они меня теперь казнят!

– Но ты поступил так, как, по-твоему, было правильно.

– Я не затем пошел в солдаты, чтобы просто убивать людей направо и налево.

– Верно. На твоем месте я бы подалась в моряки, – задумчиво протянула матушка. – Да, морская карьера. И начала бы как можно скорее. На самом деле прямо сейчас. Беги, парень. Беги в море, где тебя не выследят. Тебя ждет долгая и успешная жизнь, обещаю. – Она миг помолчала, затем добавила: – По крайней мере, уж подольше, чем если продолжишь ошиваться по округе.

Солдат заставил себя встать, бросил на нее взгляд, полный благодарности и благоговения, и удрал в туман.

– Ну а теперь, возможно, кто-нибудь удосужится объяснить нам, в чем дело? – спросила матушка, поворачиваясь к третьему человеку.

Вернее, туда, где он был.

Где-то вдалеке загрохотали копыта, а потом повисла тишина.

Нянюшка Ягг подковыляла поближе.

– Я могу его поймать, – вызвалась она. – Что скажешь?

Матушка покачала головой, села на камень и посмотрела на ребенка у себя на руках. Мальчик, не больше двух лет от роду, практически нагой, не считая одеяла. Ведьма автоматически покачала его, глядя в никуда.

Нянюшка Ягг осмотрела два трупа с видом человека, для которого случившиеся под носом убийства отнюдь не что-то из ряда вон выходящее.

– Может, они бандиты, – с дрожью в голосе предположила Маграт.

Нянюшка покачала головой.

– Странное дело, – заметила она. – У обоих на одежде одинаковые нашивки. Два медведя на черно-золотом фоне. Кто-нибудь в курсе, что это значит?

– Это герб короля Веренса, – ответила Маграт.

– А он кто? – спросила матушка Ветровоск.

– Тот, кто управляет нашей страной, – пояснила Маграт.

– А, – отмахнулась матушка, словно данная информация едва ли стоила ее внимания.

– Солдаты одного короля сражаются друг с другом. Бессмыслица какая-то, – сказала нянюшка Ягг. – Маграт, осмотри возницу.

Младшая ведьма обыскала тело и обнаружила мешок. Открыла его, и какой-то предмет со стуком упал на торф.

Шторм уже укатился на другую сторону гор, и водянистая луна размазывала кашицу света по влажной вересковой пустоши. Этот самый свет отразился на том, что, без сомнения, являлось крайне важным предметом.

– Это корона, – сказала Маграт. – Видите, вся в зубцах.

– Ох, – только и сказала матушка.

Дитя что-то загулило во сне. Матушка Ветровоск не любила заглядывать в будущее, но прямо сейчас у нее возникло ощущение, что будущее само пристально глядит на нее.

И ей вот совсем не понравилось его выражение.

* * *

А вот король Веренс смотрел назад – и практически с тем же самым эффектом.

– Ты меня видишь? – спросил он.

– О да. И весьма ясно, – заверил новоприбывший.

Брови Веренса сошлись на переносице. Жизнь призрака, похоже, требовала куда больше ментальных усилий, чем жизнь человека; правитель вполне безбедно протянул сорок лет, напрягая мозг не более пары раз в день, – но теперь ему постоянно приходилось думать.

– А. Ты тоже призрак.

– Точно подмечено.

– Так ты же голову под мышкой держишь, – пояснил Веренс, крайне довольный собой. – Она-то и навела меня на мысль.

– Тебя это не смущает? Если что, я могу надеть ее обратно, – услужливо предложил старый призрак и протянул руку: – Рад знакомству. Я Кампот, король Ланкра.

– Веренс. Аналогично. – Веренс всмотрелся в черты старого короля и прибавил: – Как-то не припомню твоего портрета в Большой галерее…

– О, они все написаны намного позже моего времени, – отмахнулся Кампот.

– И долго ты уже здесь обитаешь?

Кампот потер нос своей головы.

– Где-то тысячу лет, – гордо сообщил он. – Во плоти и без нее.

– Тысячу лет!

– Собственно, я и построил этот замок. Как раз закончил отделку, когда мой племянник отрубил мне голову во сне. Передать не могу, насколько это меня расстроило.

– Но… тысяча лет… – слабым голосом повторил Веренс.

Кампот взял его за руку.

– Быть призраком не так уж плохо, – заверил он и повел все еще пребывающего в ступоре короля через двор. – Во многих отношениях даже лучше, чем быть живым.

– Тогда это очень уж странные отношения! – огрызнулся Веренс. – Мне нравилось быть живым!

Кампот успокаивающе улыбнулся.

– Ты скоро привыкнешь.

– Не хочу я привыкать!

– У тебя очень сильное морфогеническое поле, – сообщил Кампот. – Уж поверь, я в этом дока. Да. Весьма сильное, должен заметить.

– И что это значит?

– Никогда не умел жонглировать словами, – признался Кампот. – Куда легче просто грохнуть человека чем-нибудь тяжелым… В общем, суть в следующем – насколько ты был полон жизни. Ну, при этой самой жизни. Пожалуй, это можно назвать… животной энергией. Да, именно так. Животная энергия. Чем ее больше, тем сильнее ты остаешься собой в виде призрака. По моим прикидкам, при жизни ты буквально излучал энергию.

Веренс невольно почувствовал себя польщенным.

– Я всегда старался чем-нибудь себя занять. – Они прошли сквозь стену в Большой зал, ныне пустой. Вид столов на подмостках вызвал у короля автоматическую реакцию.

– А как мы позавтракаем?

Кампот явно удивился вопросу.

– Никак. Мы призраки.

– Но я голоден!

– Нет. Это просто твое воображение.

Из кухни донесся грохот посуды. Повара уже встали и, за неимением иных указаний, принялись готовить обычные для того времени суток блюда. Знакомый аромат витал под темной аркой.

Веренс принюхался.

– Сосиски, – мечтательно протянул он. – Бекон. Яйца. Копченая рыба. – Король посмотрел на Кампота и шепотом закончил: – Черный пудинг.

– У тебя же нет желудка, – напомнил старый призрак. – Это все в голове. Сила привычки. Ты просто думаешь, что голоден.

– Я думаю, что просто умираю от голода.

– Ты все равно не можешь ничего коснуться, – мягко пояснил Кампот. – Вообще ничего.

Веренс аккуратно опустился на скамью, чтобы не провалиться сквозь нее, и уронил голову на руки. Он слышал, что смерть скверная штука. Просто не сознавал, насколько именно.

Ему хотелось отомстить. Хотелось вырваться за пределы внезапно опостылевшего замка и найти своего сына. А пуще хотелось прямо сейчас умять тарелку почек, и вот это больше всего пугало правителя.

* * *

Влажный рассвет затопил просторы, взобрался на зубцы Ланкрского замка, штурмом взял крепость и наконец просочился в окно комнаты наверху.

Герцог Флем мрачно разглядывал мокрый лес. Как же много деревьев! В принципе он ничего не имел против них как таковых, просто вид настоящей стены из стволов действовал крайне удручающе. Постоянно тянуло их пересчитать.

– Воистину, любовь моя, – сказал он.

Сторонним наблюдателям герцог напоминал какую-то ящерицу, вроде тех, что обитают на вулканических островах, шевелятся раз в сутки, имеют рудиментарный третий глаз и моргают раз в месяц. Сам он считал себя цивилизованным человеком, которому куда больше подходит сухой воздух и яркое солнце – да и вообще нормально организованный климат.

С другой стороны, размышлял герцог, пожалуй, хорошо быть деревом. У деревьев нет ушей, это он знал наверняка. А еще они умудряются существовать без благословенных уз брака. Дуб-самец – ведь так? надо уточнить термин, – так вот, дуб-самец просто роняет пыльцу, ту переносит ветер, и вся головная боль с желудями (если только на дубах не растут яблоки… нет, все-таки желуди) проходит без его участия…

– Да, мое сокровище.

Да уж, хорошо эти деревья устроились. Герцог недовольно глянул на лесную чащу. Эгоистичные ублюдки.

– Конечно, моя дорогая.

– Что? – переспросила герцогиня.

Герцог замялся, судорожно пытаясь припомнить, о чем же вела монолог жена последние пять минут. Что-то о том, что он лишь наполовину мужчина и… не в состоянии выполнить свое предназначение? А еще она точно жаловалась на холод в замке. Да, вот оно. Что ж, в кои веки раз чертовы деревья принесут хоть какую-то пользу.

– Я велю срубить их и доставить прямо сюда, дорогая, – заверил Флем.

Леди буквально лишилась дара речи. Крайне примечательное событие, надо отметить. Герцогиня была крупной и внушительной женщиной, навевающей мысли о галеоне, идущем на вас на всех парусах; впечатление лишь усиливалось святой верой дамы, что красный ей к лицу. Увы, цвет не столько оттенял лик мадам, сколько соответствовал ему.

Герцог часто шутил, как же ему повезло в браке. Кабы не амбиции благоверной, сидеть бы ему обычным местным лордиком, у кого из развлечений лишь охота, выпивка да право сеньора[2].

Вместо этого он ныне стоял в шаге от трона и вскоре мог стать властителем всего, на что падал его взгляд.

А взгляд падал лишь на деревья. Флем вздохнул.

– Что срубить? – ледяным тоном переспросила леди Флем.

– Деревья, – пояснил герцог.

– А они-то тут при чем?

– Ну… их так много, – с чувством ответил он.

– Не переводи разговор на другую тему!

– Прости, милая.

– Я говорила, как ты мог настолько сглупить и дать им удрать? Твердила же, тот слуга слишком преданный. Нельзя верить подобным людям.

– Да, дорогая.

– Полагаю, ты даже случайно не догадался послать кого-то за ними вдогонку?

– Бенцена, дорогая. И пару солдат.

– О. – Герцогиня замолчала. Бенцен был капитаном личной стражи герцога и по части убийств мог сделать честь даже взбесившемуся мангусту. Леди и сама бы его предпочла. Она ощутила минутное раздражение, что не удалось попрекнуть мужа выбором, но тут же нашла новый повод.

– Его вообще не пришлось бы посылать, если бы ты меня послушал. Но нет, никогда…

– Что никогда, мое сокровище?

Герцог зевнул. Ночь выдалась долгой. Раскаты грома добавили ненужного драматизма, а еще пришлось пачкать руки со всеми этими ножами.

Как уже упоминалось, герцог Флем стоял в шаге от трона. Упомянутый шаг случился на вершине лестницы, что вела в Большой зал, и с которой король Веренс скатился в потемках, чтобы, вопреки всем законам вероятности, приземлиться на собственный же кинжал.

Впрочем, лекарь провозгласил смерть совершенно естественной. Бенцен посетил доброго доктора и объяснил, что болезнь излишне распущенного языка приводит к таким осложнениям, как полет с лестницы с кинжалом в спине.

На самом деле несколько слегка тугоухих стражников короля уже пали жертвой сей хвори. При дворе случилась небольшая эпидемия.

Герцога передернуло. Некоторые детали прошлой ночи были одновременно туманными и ужасными.

Он попытался себя заверить, что ныне все неприятности позади, а королевство у него в кармане. Не особо большое, судя по всему, заросшее деревьями, но все-таки королевство. И корона.

Если бы только удалось ее найти.

Ланкрский замок был построен на скале архитектором, который явно слышал о Горменгасте, но не располагал подобным бюджетом. Тем не менее он сделал все возможное, соорудив эдакий торт за полцены из турелей, цокольных этажей, опор, зубцов, горгулий, башен, дворов, крепостей и подземелий; на самом деле собрал практически все, что нужно замку, кроме, пожалуй, нормального фундамента и раствора, который не размоет первым же дождем.

Ланкр стоял на головокружительной высоте над бурлящими водами одноименной реки, что зловеще грохотала тысячью футов ниже. То и дело от замка что-то отваливалось и падало в ее волны.

Каким бы небольшим ни казался замок, в нем имелась тысяча мест, где можно спрятать корону.

Герцогиня вышла, чтобы найти себе новую жертву, и оставила лорда Флема мрачно смотреть в окно. Начался дождь.

Словно по сигналу раздался громовой стук в дверь замка. Это серьезно встревожило привратника, который как раз сидел на теплой кухне и резался в «дуркер» с поваром и шутом.

Привратник недовольно заворчал и встал.

– Кто-то стучит снаружи.

– Снаружи чего? – уточнил шут.

– Снаружи двери, идиот.

Шут обеспокоенно посмотрел на привратника.

– А зачем стучать не в саму дверь, а снаружи? – подозрительно переспросил он. – Это что-то из зена?

Пока привратник, ворча, поплелся в сторону ворот, повар добавил в банк еще фартинг и остро посмотрел поверх карт на шута.

– Что еще за зен?

Дурак как раз перебирал карты под звон своих колокольчиков и рассеянно ответил:

– Ой, это обосновавшееся в Клатче ответвление Сумтинской философской системы, известное своей простой аскезой и продвижением идей личного спокойствия и целостности, которые достигаются путем медитации и дыхательных техник; главный аспект заключается в том, чтобы задавать бессмысленные вопросы с целью расширить границы восприятия.

– Чего-чего? – подозрительно переспросил повар. Бедняга и так находился на грани. Пока он нес завтрак в Большой зал, ему то и дело казалось, будто что-то пытается вырвать поднос из рук. И словно бы этого было мало, новый герцог отправил его назад за… Повар поежился. Овсянкой! И яйцом всмятку! Повар был слишком стар для такого рода вещей. И привык трудиться по-своему. Он был поваром в лучших феодальных традициях. Если тебе нельзя сунуть в рот яблоко и запечь, ты недостоин того, чтобы подавать тебя на стол.

Шут замер с картой в руке, подавил панику и быстро нашелся с ответом.

– Ох, дяденька, – пискнул он, – да у тебя вопросов поболе, чем желудей на вернедубе.

Повар расслабился.

– Ну и ладно, – подытожил он, хотя и не совсем довольный. Заради спокойствия шут сдал ему следующие три кона.

Привратник же тем временем отпер задвижное окошко на воротах.

– Кто там снаружи барабанит? – проворчал он.

Вымокший до нитки перепуганный солдат замялся.

– Снаружи? Снаружи чего?

– Если тоже собираешься дурить, то и стой там до вечера, – спокойно предложил привратник.

– Нет! Мне срочно надо к герцогу! – крикнул солдат. – Там ведьмы!

Привратник уже хотел ляпнуть что-то вроде «в это время года?» или «вот бы и мне поразмяться», но осекся, разглядев лицо солдата. То было выражение человека, кому предстало нечто из мира духов. Взгляд того, кто узрел вещи, не предназначенные праведному мужу…

– Ведьмы? – переспросил лорд Флем.

– Ведьмы! – вскрикнула герцогиня.

– Ведьмы! – повторил с ноткой надежды голос столь же неуловимый, как ветерок в замочной скважине.

Те, кто может видеть призраков…

* * *

– Мы лезем не свое дело, – заявила матушка Ветровоск. – И ничего хорошего из этого не выйдет.

– Но это так романтично, – с придыханием протянула Маграт.

– Ути-пути, – загулила нянюшка Ягг.

– В любом случае ты убила того ужасного человека! – напомнила Маграт.

– Не убивала я его. Просто подтолкнула… ход событий. – Матушка нахмурилась. – Он все уважение растерял. А когда люди теряют уважение к другим, жди беды.

– Крибле-крабле-бумс!

– Возница доставил ребенка сюда, чтобы спасти! – крикнула Маграт. – Доверил малыша нам! Это же очевидно! Это судьба!

– А, очевидно, – повторила матушка. – Да уж, очевиднее некуда. Загвоздка в одном: очевидное не значит истинное.

Она взвесила корону в руках. Венец был очень внушительным, и не только в плане фунтов и унций.

– Да, но суть… – начала Маграт.

– Суть в том, – перебила матушка, – что сюда за ним явятся люди. Серьезные люди. С серьезными намерениями. Вроде того, чтобы обрушить стены и выжечь землю. И…

– А кто это у нас такой милый, а?

– И, Гита, я уверена, мы все станем намного счастливее, если ты прекратишь сюсюкать! – не выдержала матушка, чувствуя, как сдают нервы. Они всегда сдавали, когда госпожа Ветровоск в чем-то сомневалась. Вдобавок ведьмы успели вернуться в хижину Маграт, и декор изрядно раздражал матушку. Младшая ведьма верила в эльфов, мудрость Природы, целительные свойства красок, смену времен года и кучу других вещей, которыми госпожа Ветровоск даже голову себе забивать не желала.

– Не смей мне указывать, как обращаться с ребенком, – мягко упрекнула нянюшка Ягг. – Не то я со своими пятнадцатью не научилась?

– Я лишь говорю, что нам надо все хорошенько взвесить, – пояснила матушка.

Две другие ведьмы какое-то время молча на нее смотрели.

– И что? – наконец не выдержала Маграт.

Матушка побарабанила пальцами по краю короны и нахмурилась.

– Во-первых, заберем его отсюда. – Она вскинула руку. – Нет, Гита, я верю, твоя хижина идеальна и все такое, но здесь небезопасно. Ребенка нужно увезти, далеко-далеко, туда, где никто не знает, кто он. И еще остается это. – Она перебросила корону из руки в руку.

– О, ну с ней все просто, – заверила Маграт. – В смысле, просто спрячем ее под камнем или где-то еще. Пустяки. Вещь спрятать куда легче ребенка.

– Увы, – возразила матушка. – В стране полно младенцев, и все они примерно на одно лицо, а вот корона штука редкая. Вдобавок такие предметы достаточно несложно найти. Они вроде как взывают к умам людей. Сунь ее под камень – недели не пройдет, как кто-нибудь случайно на нее наткнется. Помяни мое слово.

– Это верно, – с готовностью подхватила нянюшка Ягг. – Сто раз бросишь заколдованное кольцо в самые глубины океана, вернешься домой, решишь приготовить рыбу на ужин – и где оно оказывается?

Ведьмы невольно задумались.

– Да не было со мной такого ни разу, – раздраженно отрезала матушка. – И с тобой тоже. В любом случае парень, когда вырастет, захочет ее себе. Корона его по праву. Правители придают огромное значение своим венцам. Серьезно, Гита, иногда ты как завернешь…

– Я приготовлю еще чаю? – вызвалась Маграт и исчезла на судомойне.

Две старшие ведьмы уселись за стол друг напротив друга в вежливом и напряженном молчании. Наконец нянюшка Ягг сказала:

– А она симпатично дом оформила, да? Цветы и все такое. Что это там на стене?

– Сигилы, – кисло ответила матушка. – Или что-то вроде того.

– Мило, – вежливо заметила нянюшка Ягг. – И все эти одеяния, палочки…

– Новомодные штучки, – фыркнула матушка Ветровоск. – Когда я была девицей, мы довольствовались куском воска и парой булавок. Сами свои заклинания создавали.

– С тех пор много воды утекло, – мудро заметила нянюшка Ягг и покачала дитя.

Госпожа Ветровоск шмыгнула носом. Нянюшка трижды сходила замуж, и теперь племя ее детей и внуков рассеялось по всему королевству. Разумеется, ведьмам не запрещалось создавать семью. Матушка признавала этот факт, пусть и неохотно. Очень неохотно. Она снова неодобрительно шмыгнула – и весьма зря.

– Что за запах?

– Ох, пожалуй, пойду к Маграт, спрошу, нет ли у нее чистых тряпок, – сообщила нянюшка, аккуратно перекладывая ребенка.

И вот так госпожа Ветровоск осталась одна. Ей стало неловко, как любому человеку в чужой комнате. Сразу захотелось встать и отправиться рассматривать книги на полке над сервантом или проверить камин на наличие пыли. Матушка все крутила корону в руках. Венец по-прежнему казался больше и тяжелее, чем был на самом деле.

Госпожа Ветровоск заметила над каминной полкой зеркало и снова посмотрела на корону. Какое искушение. Венец практически просился его примерить. Почему бы нет? Убедившись, что свидетелей нет, матушка одним движением сдернула шляпу и нацепила корону на голову.

Похоже, впору. Госпожа Ветровоск гордо выпрямилась и властно простерла руку в сторону очага.

– Очень хорошо, за дело. – Затем высокомерно уставилась на старинные часы. – Голову ему с плеч! – приказала она и мрачно улыбнулась.

Внезапно матушка застыла. В ушах ее зазвенели крики, грохот лошадиных копыт, смертельный шепот стрел и влажное чавканье, с которым наконечник пики входит в плоть. Залпы один за другим эхом прокатывались в черепе. Меч рубил по щиту, или другому мечу, или кости. Годы пронеслись перед глазами за долю секунды. Иногда она лежала среди мертвецов, иногда свисала с ветки дерева; но неизменно чьи-то руки поднимали ее и водружали обратно на бархатную подушку…

Госпожа Ветровоск очень осторожно сняла корону с головы – не без труда, вещь явно не желала покидать свое место – и положила на стол.

– Так вот что значит быть королем, – тихо заметила матушка. – И почему они все так этого жаждут?

– Сахару не желаете? – спросила из-за спины Маграт.

– Надо родиться глупцом, чтобы возмечтать стать королем.

– Простите, что?

Матушка обернулась.

– Не заметила, как ты вошла. Что ты сказала?

– Сахар в чай добавить?

– Да, три ложки, – поспешно попросила матушка.

Одной из немногих горестей в жизни госпожи Ветровоск было то, что, невзирая на все усилия, она достигла пика карьеры с лицом, похожим на румяное яблочко, и полным комплектом зубов. Никакие чары не могли заставить бородавку укорениться на ее симпатичной, пусть и немного вытянутой физиономии, а злоупотребление сахаром дарило лишь неиссякаемую энергию. Колдун, к которому матушка обратилась за советом, объяснил, что виной всему ее метаболизм. По крайней мере, это позволило госпоже Ветровоск ощущать легкое превосходство над подругой, ибо та, похоже, этим самым метаболизмом не обладала вовсе.

Маграт послушно насыпала три полные ложки с горкой, с тоской размышляя, что было бы приятно, кабы время от времени ее хоть кто-нибудь догадывался благодарить.

Внезапно молодая ведьма ощутила на себе пристальный взгляд короны.

– Тоже это чувствуешь? – спросила матушка. – Я же говорила. Короны взывают к людям!

– Жуть какая.

– Нет, нет. Просто такова уж она есть, корона. Ничего не может с собой поделать.

– Но это магия!

– Такова уж корона, – повторила госпожа Ветровоск.

– Она пытается заставить меня ее примерить, – сказала Маграт, уже протягивая руку к вещи.

– Да.

– Но я должна быть стойкой.

– Я тоже так думаю, – заверила матушка с внезапно одеревеневшим лицом. – Чем там Гита занята?

– Подмывает ребенка в раковине, – рассеянно ответила Маграт. – Но как нам тогда спрятать такую вещь? Зарыть где-то очень глубоко?

– И ее выкопает барсук, – устало предсказала матушка. – Или случайный золотоискатель. Или вокруг нее прорастут корни дерева, дерево повалит бурей, кто-нибудь наткнется на ствол, подберет корону…

– Если только он не такой же стойкий, как мы, – отметила Маграт.

– Разумеется, – поддакнула матушка, разглядывая свои ногти. – Хотя главная трудность с коронами не в том, как их надеть, а как их снять.

Маграт взяла венец и повертела в руках.

– Вообще-то не сильно он похож на корону.

– Так понимаю, ты много их перевидала, – заметила госпожа Ветровоск. – И конечно, стала экспертом.

– Вообще-то немало. Обычно на них больше драгоценных камней и такие кусочки ткани посередине, – уперлась Маграт. – А эта невзрачная какая-то…

– Маграт Чесногк!

– Но ведь правда. Когда я училась у тетушки Вемпер…

– Земляейпухом.

– …земляейпухом, она брала меня с собой в Захребетье или Ланкр всякий раз, как в город приезжали бродячие актеры. Очень уж любила смотреть, как разыгрывают представления. Так вот, у актеров среди реквизита корон больше, чем у дурака махорки, хотя… тетушка говорила, что они из жести и бумаги. А драгоценные камни – просто стекляшки. Но право, выглядели те короны куда внушительнее, чем эта. Не странно ли?

– А подделки часто убедительнее оригиналов, это все знают, – ответила матушка. – Но я бы не стала поощрять подобное ремесло. Кого они там разыгрывают в своих коронах?

– Ты не знаешь, что такое театр? – переспросила Маграт.

Госпожа Ветровоск, которая в жизни бы не призналась, что чего-то не знает, тут же заверила:

– Знаю. Это ж ваши новомодные штуки, не так ли?

– Тетушка Вемпер говорила, что театр – зеркало жизни, – продолжила Маграт. – Повторяла, что игра всегда поднимает ей настроение.

– Конечно, – подхватила матушка Ветровоск. – Чего ж не радоваться приличной игре. Эти игруны-то хорошие люди?

– Думаю, да.

– И бродят по стране, говоришь? – задумчиво повторила матушка, глядя на дверь судомойной.

– Повсюду. Я слышала, сейчас в Ланкре как раз остановилась одна труппа. Сама, конечно, не видела. – Маграт опустила глаза. – Негоже женщине в одиночку ходить в такие места.

Госпожа Ветровоск кивнула. Она глубоко одобряла подобные правила, разумеется, до тех пор, пока их не пытались применить к ней самой.

Матушка побарабанила пальцами по скатерти Маграт.

– Точно. Почему бы нет? Ступай скажи Гите, чтобы хорошенько укутала ребенка. Давненько я не видала хорошей игры в театр.

* * *

Маграт, как обычно, пребывала в восторженном состоянии. Театр представлял собой всего лишь несколько кусков разрисованной мешковины, деревянные доски на бочках и полдюжины скамеек на площади. Но в то же время умудрялся превращаться в Замок, Другую часть замка, Там же, только позднее, Поле боя – а ныне и вовсе изображал Дорогу за городом. И все было бы идеально, кабы не госпожа Ветровоск.

Несколько раз глянув на оркестрик из трех человек в попытках определить, кто же там кого разыгрывает, старая ведьма наконец обратила внимание на сцену. И постепенно Маграт стало ясно, что некоторые фундаментальные аспекты театра матушка пока не уловила.

В настоящий момент госпожа Ветровоск буквально кипела от ярости.

– Он же его убил, – прошипела она. – Почему никто и бровью не ведет? Он его убил! Прямо у всех на глазах!

Маграт отчаянно вцепилась в руку коллеги, не давая той вскочить.

– Все в порядке, – шепотом заверила молодая ведьма. – Он не умер.

– Я тебе что, лгунья какая? – огрызнулась госпожа Ветровоск. – Я ж сама видела!

– Матушка, это все не по-настоящему, понимаете?

Госпожа Ветровоск немного поутихла, но продолжала ворчать себе под нос. Ее мучило нехорошее подозрение, что из нее пытаются сделать дуру.

На сцене завернутый в простыню мужчина как раз с чувством декламировал монолог. Матушка послушала несколько минут, затем пихнула Маграт в бок.

– Чего это он там?

– Говорит, как жалеет о смерти того человека, – пояснила молодая ведьма и поспешно сменила тему: – А тут куча корон, не так ли?

Но матушку так легко было не отвлечь.

– Так чего ж он тогда его убил?

– Все немного сложно… – вяло попыталась оправдаться Маграт.

– Стыд какой! – возмутилась матушка. – А тот мертвый бедолага так и валяется неприкаянный!

Маграт умоляюще посмотрела на нянюшку Ягг, но та жевала яблоко и буравила сцену взглядом ученого-исследователя.

– Я думаю, – медленно сказала нянюшка, – это все не взаправду. Глянь, он еще дышит.

Остальная публика к этому моменту уже решила, что комментарии ведьм – это часть представления, и дружно уставилась на «труп». Тот покраснел.

– И на башмаки его посмотри, – критически продолжила нянюшка. – Настоящий король со стыда бы сгорел в таких ходить.

«Труп» попытался незаметно спрятать ноги за картонный куст.

Матушка, каким-то неясным образом ощутив, что одержала небольшую победу над поставщиками неправды и подделок, выудила из сумки яблоко и со свежим интересом продолжила следить за представлением. Маграт немного успокоилась и попыталась насладиться игрой. Как оказалось, роскошь длилась недолго. Добровольное погружение в иллюзии в очередной раз прервал голос:

– А сейчас чего происходит?

Маграт вздохнула.

– Ну тот человек думает, что вот тот принц, а на самом деле это дочь короля, одетая мужчиной.

Матушка смерила лицедея долгим взглядом.

– Так он и есть мужчина. Просто соломенный парик напялил и говорит писклявым голосом.

Маграт поежилась. Она знала кое-какие условности театра и вот конкретно эту обсуждать боялась. Ибо у матушки Ветровоск имелись определенные Взгляды.

– Да, – заюлила молодая ведьма, – но понимаете, это же театр. Все женские роли играют мужчины.

– Почему?

– Женщинам не разрешается выступать на сцене, – тонким голоском выдавила Маграт и зажмурилась.

Однако никакого взрыва с места слева не последовало. Маграт рискнула посмотреть в ту сторону.

Матушка мусолила все тот же кусочек яблока, не сводя глаз со сцены.

– Не нагнетай, Эсме, – сказала нянюшка, которая также знала про Взгляды госпожи Ветровоск. – Вполне себе разумное правило. Думаю, я его понимаю.

Кто-то похлопал матушку по плечу и сказал:

– Мадам, вы не могли бы снять свою шляпу?

Госпожа Ветровоск медленно развернулась, словно по воле неких скрытых механизмов, и пронзила невежу ослепительным взглядом мощностью в сто киловатт. Мужчина тут же съежился и сгорбился на своем месте.

– Нет, – припечатала матушка, не отрывая от него глаз.

Мужчина прикинул шансы на успех и ответил:

– Хорошо.

Госпожа Ветровоск повернулась обратно и кивнула актерам, что аж прервались, засмотревшись на зрелище.

– Чего пялитесь? – проворчала она. – Давайте дальше.

Нянюшка Ягг передала ей кулек.

– Мятную конфету хочешь?

В самодельном театре вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь робкими голосами актеров, что то и дело косились на напряженную фигуру госпожи Ветровоск, и звуком бесконечно перекатывающихся в двух ртах мятных конфет.

– Тот человек им что-то шепчет! – внезапно взвизгнула матушка, да так, что один из лицедеев выронил деревянный меч.

– Это суфлер, – пояснила Маграт. – Подсказывает им, что говорить.

– А они что, сами не могут?

– Похоже, что-то их все время отвлекает, – едко ответила Маграт.

Матушка пихнула нянюшку Ягг.

– Что сейчас происходит? В честь чего собрались все эти короли и подданные?

– Так понимаю, у них пир, – авторитетно заявила нянюшка. – В честь покойного короля, ну того, в паршивых башмаках. Кстати, если приглядишься, он сейчас притворяется солдатом. Все произносят речи, каким славным парнем он был, и гадают, кто же его прикончил.

– Серьезно? – мрачно переспросила госпожа Ветровоск.

Окинула взглядом актеров, выискивая убийцу.

Приняла какое-то решение.

И встала.

Черная шаль развевалась вокруг нее, точно крылья ангела мщения, что спустился в наш мир, дабы избавить его от всяческой глупости, притворства и позора. Матушка словно даже стала выше ростом. Она ткнула обвиняющим перстом в убийцу и триумфально воскликнула:

– Он это сделал! Мы все видели! Заколол его кинжалом!

По окончании выступления довольные зрители шеренгами потянулись на выход. В целом пьеса показалась им удачной, хотя иной раз за сюжетом было непросто уследить. Зато похохотали от души, когда все короли дернули врассыпную под вопли вскочившей дамы в черном. Уже один этот момент оправдывал цену билета.

Три ведьмы в одиночестве уселись на краю сцены.

– И как только всех этих королей и лордов уговорили прийти сюда и кривляться? – ни разу не смутившись, спросила матушка. – Я-то думала, они занятые люди. Правят там чем-то и все такое.

– Нет, – устало ответила Маграт. – Похоже, вы так ничего и не разглядели.

– Так сейчас гляну в самую суть, – рявкнула матушка, прошла в глубь сцены и отдернула дерюжный занавес. – Ты! Ты же помер!

Незадачливый бывший труп, что как раз ради успокоения нервов жевал бутерброд с ветчиной, навзничь грохнулся со стула.

Госпожа Ветровоск пнула куст, и башмак прошел прямо сквозь него.

– Видите? – обратилась она к миру до странного довольным тоном. – Все обман! Просто краска, палки и бумага сзади.

– Милые дамы, я могу вам чем-нибудь помочь? – спросил насыщенный, чудный, медово-коричный голос. Каждый дифтонг восхитительно перекатывался на языке обладателя. Если бы у Творца мультивселенной был голос, то именно такой. Подобный голос имел лишь один недостаток – к примеру, уголь с ним не купить. Заказанный им уголь превратился бы в бриллианты.

И похоже, принадлежал сей голос крупному пузатому мужчине с огромными усами. Переплетения розовых сосудов на его щеках смахивали на карту крупного города, а нос без труда затерялся бы в миске с клубникой. Незнакомец носил потертый камзол и дырявые чулки, но с таким апломбом, будто обычно одевался в бархат и меха, да вот незадача, как раз отдал их в чистку. В одной руке мужчина держал полотенце, которым явно стирал грим, – остатки краски все еще искажали его черты.

– О, а я тебя знаю, – подала голос матушка. – Ты же того беднягу убил. – Затем искоса зыркнула на Маграт и ворчливо прибавила: – По крайней мере, так оно выглядело.

– Я так рад. Всегда приятно встретить истинного ценителя. Ольвин Витоллер, к вашим услугам. Импресарио этой кучки бродяг, – представился мужчина и, сдернув свою побитую молью шляпу, согнулся в глубоком поклоне – впрочем, походило это не столько на проявление вежливости, сколько на упражнение из области продвинутой топологии.

Шляпа выписала ряд замысловатых дуг и наконец остановилась наверху воздетой к небу руки. Одна из ног тем временем отодвинулась в сторону. Остальное тело учтиво обмякло так, что голова оказалась где-то на уровне колен госпожи Ветровоск.

– Ну-ну, – промямлила матушка, чувствуя, что одежда почему-то стала немного теснее и жарче.

– Мне вы тоже очень понравились, – сообщила нянюшка Ягг. – Так здорово на них всех орали. Я бы приняла вас за короля.

– Надеюсь, мы не слишком помешали, – повинилась Маграт.

– Моя дорогая леди, могу ли я прежде заметить, какое счастье простому фигляру узнать, что его публика способна видеть дух за невзрачной маской грима?

– Думаю, да. Вы можете говорить что угодно, господин Витоллер, – заверила матушка.

Он вновь надел шляпу, и они с госпожой Ветровоск смерили друг друга долгими оценивающими взглядами как два профессионала своего дела. Витоллер сдался первым и постарался сделать вид, что вовсе не соревновался.

– А теперь позвольте узнать, чем я обязан визиту трех столь очаровательных дам?

И вот так он выиграл. Матушка только рот раскрыла. Она в жизни не претендовала на что-то значительнее «симпатичной» и «заметной». Это нянюшка по отсутствию зубов могла соперничать с новорожденным и имела лицо столь же сморщенное, как изюм. Про Маграт в лучшем случае можно было сказать, что она в достаточной мере невзрачна, а по формам напоминает гладильную доску с парой горошин, пусть даже голова у нее набита всякими романтическими бреднями. Матушка ощутила воздействие какой-то магии, причем совершенно непривычной.

Всему виной был голос Витоллера. Одна манера произношения волшебным образом преображала любые его слова.

«Только глянь на нас, прихорашиваемся, как две монашки», – одернула себя матушка, перестала приглаживать свой железобетонный пучок и выразительно прокашлялась.

– Мы хотели бы поговорить с вами, господин Витоллер. – Указала на актеров, что разбирали декорации и старались держаться подальше от нее, и добавила заговорщическим шепотом: – Наедине.

– Ну конечно, дорогая леди. В настоящий момент я снимаю комнату в уважаемом питейном заведении.

Ведьмы огляделись. Наконец Маграт рискнула предположить:

– Вы про тот паб?

* * *

В Большом зале Ланкрского замка было холодно и неуютно, а мочевой пузырь нового камергера здоровее не становился. Слуга стоял и извивался под взглядом леди Флем.

– О да, – заверил он. – У нас их много. Множество.

– И люди ничего не предпринимают? – спросила герцогиня.

Камергер удивленно моргнул.

– Простите?

– Люди их терпят?

– Конечно, – радостно сообщил камергер. – Считается добрым знаком, если у вас в деревне живет ведьма. Уж поверьте.

– Почему?

Камергер замялся. Последний раз он обращался к ведьме за помощью из-за некоторых проблем с прямой кишкой, что превратили посещения уборной в ежедневную пытку. Благодаря горшочку с мазью жизнь страдальца стала куда легче.

– Они помогают разрешить разные жизненные трудности.

– Там, откуда я родом, мы ведьм не терпим, – твердо отрезала герцогиня. – И здесь им хозяйничать не позволим. Предоставишь нам их адреса.

– Адреса, миледи?

– Где они живут. Так понимаю, уж сборщикам налогов эта информация известна?

– А, – несчастно протянул камергер.

Герцог подался вперед на троне:

– Они же платят налоги?

– Ну не совсем платят, милорд…

Повисло молчание. Наконец герцог не выдержал:

– Продолжай.

– В смысле, совсем не платят. Мы никогда не требовали, да и старый король не думал… В общем, они не платят.

Герцог накрыл рукой ладонь супруги.

– Понятно, – холодно сказал он. – Очень хорошо. Ступай.

Камергер с облегчением отвесил короткий поклон и, пятясь, покинул зал.

– Ну и ну! – воскликнула герцогиня.

– Согласен.

– Это вот так ваша семья управляла королевством? Да ты просто обязан был убить своего кузена, хотя бы в интересах рода. Слабые не заслуживают жизни.

Герцог поежился. Теперь жена до конца дней будет напоминать о случившемся. В целом Флем не возражал против убийств, особенно если просто отдавал приказ, а выполняли его другие. Но убийство родича положительно торчало у него как нож поперек горла или – как он припомнил точнее – в печени.

– Именно так, – выдавил герцог. – Разумеется, следует помнить, что в стране множество ведьм, и будет непросто найти тех трех, с болота.

– Это не имеет значения.

– Конечно.

– И возьми дело в свои руки.

– Да, любовь моя.

Взять дело в свои руки. Он и так уже влип в это по уши. Стоило закрыть глаза, как в памяти возникала картина: тело короля летит вниз по лестнице. Не почудился ли Флему тяжелый вздох в темном углу? Нет, они с женой остались одни. Взять дело в свои руки! Да он их еле отмыл. Ему казалось, что если смыть с рук кровь, то вроде как ничего и не было. И Флем тер и тер ладони, пока не закричал от боли.

* * *

В общественных заведениях матушка чувствовала себя неуютно; вот и теперь с деревянной спиной сидела за стаканчиком портвейна, отгородившись им словно щитом от всех соблазнов мира.

А вот нянюшка Ягг охотно допивала уже третью рюмку. Госпожа Ветровоск недовольно подумала, что такими темпами все закончится обычными для подруги танцами на столе, задиранием юбок и распеванием «До зада ежа никому не добраться».

Стол был усыпан медными монетами. Витоллер с женой сидели друг напротив друга и наперегонки подсчитывали выручку.

Матушка присмотрелась к госпоже Витоллер, когда та выхватила фартинг из-под пальцев мужа. Явно неглупая дама, да и мужем заправляет, как овчарка любимым ягненком. Госпожа Ветровоск имела лишь общее представление о перипетиях супружеской жизни, примерно как астроном о далеких планетах и других мирах, однако уже сообразила, что супруга Витоллера обладает неисчерпаемыми запасами терпения, исключительными организаторскими способностями и ловкими руками.

– Госпожа Витоллер, могу я позволить себе вольность и спросить: ваш брак принес плоды?

Пара воззрилась на матушку.

– Она имеет в виду… – начала нянюшка Ягг.

– Нет, я поняла, – тихо перебила госпожа Витоллер. – Нет. Когда-то у нас была девочка.

Словно небольшое облако повисло над столом. Пару секунд Витоллер казался почти обычного сложения и намного старше возрастом. Он уставился на горку монет перед собой.

– Дело в том, что у нас есть ребенок, – пояснила госпожа Ветровоск, указывая на дитя в руках нянюшки. – И ему нужен дом.

Витоллеры посмотрели на малыша. Затем импресарио вздохнул.

– Актерская жизнь не для детей. Вечные переезды. Вечно новый город. Никакой возможности учиться – а говорят, в наши дни это важно. – Но взгляда не отвел.

– А почему ему вдруг понадобился дом? – спросила госпожа Витоллер.

– У него нет собственного, – пояснила матушка. – По крайней мере, такого, где ему были бы рады.

Молчание затянулось. Наконец госпожа Витоллер спросила:

– А вы просите об этом, потому что являетесь ему…

– Крестными, – быстро ответила нянюшка Ягг. Матушка слегка опешила – ей и в голову не пришло, что потребуется объяснение.

Витоллер рассеянно играл монетами. Жена потянулась через стол и коснулась его руки. Между супругами слово произошел некий безмолвный разговор. Матушка отвела взгляд. За свою жизнь она научилась читать лица людей, но иногда – вот в такие моменты – предпочитала этим не заниматься.

– Увы, у нас туговато с деньгами… – начал Витоллер.

– Но в целом хватит, – твердо договорила его жена.

– Да. Думаю, хватит. Мы с радостью о нем позаботимся.

Матушка кивнула и закопалась в самые глубины своего плаща. Выудив небольшой кожаный мешочек, она бросила его на стол. Внутри было много серебра и даже несколько золотых монеток.

– Этого хватит на… – она поискала нужные слова, – …пеленки, распашонки и все такое?

– На сто раз да с лихвой, – слабо промямлил Витоллер. – Чего ж вы сразу не сказали?

– Если б мне пришлось вас покупать, вы бы того не стоили.

– Но вы же нас вообще не знаете! – воскликнула госпожа Витоллер.

– Верно, – спокойно подтвердила матушка. – Разумеется, мы хотели бы получать весточки о малыше. Отправляйте нам письма и все такое. Однако о нашем разговоре молчок, ясно? Ради блага ребенка.

Госпожа Витоллер посмотрела на двух старших женщин.

– Тут же не все чисто, да? За вашей просьбой кроется нечто большее?

Матушка поколебалась, но затем кивнула.

– И нам лучше не знать, что именно?

Еще кивок.

Несколько актеров вошли в зал, нарушив атмосферу. Есть у лицедеев дурная привычка заполнять собой все пространство.

Матушка поднялась на ноги.

– Прошу меня извинить, дела.

– Как его зовут? – спросил Витоллер.

– Том, – без запинки ответила госпожа Ветровоск.

– Джон, – одновременно с ней сказала нянюшка. Две ведьмы обменялись взглядами. Матушка победила.

– Томджон, – постановила она и вышла прочь.

Снаружи матушка встретила запыхавшуюся Маграт.

– Я нашла коробку, где они держат все короны и прочий хлам, – отчиталась юная ведьма. – Сунула нашу в самый низ, как вы и велели.

– Хорошо.

– Наша-то совсем невзрачная рядом с остальными!

– Занятная ирония, не так ли? Тебя никто не видел?

– Нет, все были слишком заняты, но… – Маграт осеклась и покраснела.

– Выкладывай, девочка.

– Сразу после этого подошел какой-то мужчина и ущипнул меня за попу. – Маграт стала цвета свеклы и прикрыла рот рукой.

– Серьезно? А потом что?

– Потом… потом…

– Ну?

– Он сказал… сказал…

– Да что ж он там сказал?

– «Привет, красотка, что делаешь сегодня вечером?»

Матушка какое-то время размышляла над услышанным, а потом спросила:

– А тетушка Вемпер редко выбиралась из дома, да?

– У нее нога болела, – ответила Маграт.

– Но она же научила тебя повивальному делу?

– А, да. Им я частенько занималась.

– Но… – Госпожа Ветровоск помялась, ступая на непривычную территорию. – Она никогда не говорила о том, что предшествует деторождению?

– Простите?

– Ну знаешь, про мужчин и все такое, – намекнула матушка, уже слегка отчаиваясь.

Маграт, похоже, тема привела на грань паники.

– А что с ними такое?

Матушке за свою жизнь приходилось делать много чего непривычного, и пасовать перед трудностями она не любила. Но на сей раз предпочла отступить.

– Думаю, тебе стоит перемолвиться об этом с нянюшкой Ягг. Да поскорее, – беспомощно заключила она.

Из окна паба донесся взрыв смеха, звон стаканов, и тонкий голос завел:

– …с жирафом, если встать на стул. Но вот с ежом…

– Только не сейчас, – предупредила матушка Маграт, стараясь не прислушиваться к песне.

* * *

Труппа отправилась в путь за несколько часов до заката; четыре повозки вперевалочку двинулись в сторону долины Сто и крупных городов. В Ланкре существовал закон, согласно которому всем фиглярам, шарлатанам и прочим потенциальным мошенникам предписывалось до заката убраться за стены города; впрочем, данное постановление никого особо не задевало, так как настоящих стен город не имел, да и никто не возражал, если люди тайком прошмыгивали обратно с наступлением темноты. Главное – соблюсти внешние приличия.

Ведьмы наблюдали за отъездом из хижины Маграт с помощью древнего зеленого хрустального шара нянюшки Ягг.

– Пора бы тебе научиться вызывать изображения со звуком, – проворчала матушка и потрясла шар, отчего по картинке пошла рябь.

– В этих повозках все такое странное, – заметила Маграт. – Весь их… реквизит! Бумажные деревья, всевозможные костюмы и, – она взмахнула руками, – огромное полотно с нарисованными на нем храмами и домами. Красота.

Госпожа Ветровоск только хмыкнула.

– Правда же удивительно, как эти люди в секунду становятся королями и вельможами? Почти магия.

– Маграт Чесногк, ты что такое говоришь? Это же просто краски и бумага, любому ясно.

Маграт было открыла рот, но прокрутила в голове примерный сценарий дальнейшего спора и решила промолчать.

– А где нянюшка? – спросила она.

– Лежит на лужайке. Ей немного нездоровится. – Словно в подтверждение, снаружи донесся голос нянюшки Ягг, во всю глотку распевавшей, как именно ей нездоровится.

Маграт вздохнула.

– Знаете, а были б мы на самом деле крестными, нам бы полагалось преподнести ребенку три дара. Такова традиция.

– О чем ты, девочка?

– Три добрые ведьмы должны одарить ребенка тремя талантами. Ну знаете, вроде красоты, мудрости и счастья. Так полагалось в старые времена, – надавила Маграт.

– А, ты про имбирные домики и все такое, – отмахнулась матушка. – Прялки, тыквы, уколы пальцев о шипы роз? Никогда подобным не занималась.

Она задумчиво протерла шар.

– Да, но… – начала Маграт, но осеклась под взглядом матушки.

Ох уж эта Маграт. Витает среди своих тыкв. Готова всем стать доброй крестной за пару булавок. Но со светлой душой. Любит всяких пушистых зверьков и с ума сойдет от волнения, если птенец выпадет из гнезда.

– Ладно, чтоб тебе спокойнее жилось, – пробормотала матушка, к собственному удивлению, и взмахнула руками над изображением удаляющихся повозок. – Что там надо, богатство, красоту?

– Всего за деньги не купишь, да и если он пошел в отца, то с внешностью ему уже повезло, – внезапно посерьезнев, принялась рассуждать Маграт. – Может, мудрость? Что скажете?

– Мудрости ему придется набираться самому, – ответила матушка.

– Острый взор? Хороший голос? – С лужайки донесся надтреснутый, но полный воодушевления голос нянюшки Ягг, орущей в ночное небо: «У посоха волшебника есть шишка на конце».

– Нет, это не настолько важно, – громко заявила матушка. – Задействуй головологию. Не цепляйся за красоту и богатство. Это все пустяки. – Затем повернулась назад к шару и махнула рукой: – Сходи, пожалуй, за нянюшкой, раз уж нас должно быть трое.

Нянюшку привели и объяснили ей происходящее.

– Три подарка? – невнятно переспросила она. – С юных лет этим не занималась. Как сейчас помню… что ты делаешь?

Маграт металась по комнате, зажигая свечи.

– Ой, ну надо же создать магическую атмосферу!

Матушка пожала плечами, но воздержалась от комментариев даже пред лицом большого искушения. У каждой ведьмы свои причуды, а собрание все-таки проходило в доме Маграт.

– И чего мы ему подарим? – спросила нянюшка.

– Вот мы как раз и прикидывали, – сказала госпожа Ветровоск.

– О, я знаю, чего б он захотел, – заявила нянюшка и озвучила свою версию. Повисла глубокая потрясенная тишина.

– Не представляю, какая от этого может быть польза, – наконец обрела голос Маграт. – Ему же, наоборот, неудобно будет по жизни – ходить, сидеть и все такое.

– Еще спасибо нам скажет, когда подрастет, попомни мое слово, – заверила нянюшка. – Как любил сказывать мой первый муж…

– По традиции положено дарить нечто менее физиологическое, – перебила матушка, зыркнув на нянюшку Ягг. – Не смей все портить, Гита. И чего ты вечно…

– По крайней мере, я могу сказать, что… – начала нянюшка.

Обе резко понизили голоса, а потом повисло долгое напряженное молчание.

– Мне кажется, – преувеличенно-радостно сказала Маграт, – что, наверное, лучше нам разойтись по домам и каждой поступить по-своему. Отдельно друг от друга. День был долгий, все устали.

– Хорошая мысль, – твердо постановила матушка и встала. – Идем, нянюшка Ягг, – рявкнула она. – День был долгий, все устали.

Маграт слышала, как они препирались, шагая прочь по тропинке.

Молодая ведьма грустно села среди цветных свечей, сжимая бутылочку чрезвычайно тауматургического ладана, которую заказала в лавке магических принадлежностей в далеком Анк-Морпорке. Ей не терпелось опробовать средство. Вот бы люди иногда были чуточку добрее, подумала Маграт.

Посмотрела на шар.

Что ж, можно начинать.

– Пусть он с легкостью заводит друзей, – прошептала она. Не бог весть какой дар, но сама Маграт никогда им не обладала.

Нянюшка Ягг, сидя в одиночестве у себя на кухне с огромным котом на коленях, налила себе стаканчик на сон грядущий и попыталась припомнить семнадцатый куплет из песни про ежика. Вроде бы что-то про коз, но не точно. Время стирало ее память.

Ведьма отсалютовала стаканом невидимому гостю.

– Чертовски хорошая память – вот что ему не помешает. Пусть помнит каждое слово.

Госпожа Ветровоск, идя в одиночку сквозь полночный лес, поплотнее закуталась в шаль и задумалась. День был долгий и весьма утомительный. А хуже всего – пресловутый театр. Люди, что притворяются кем-то другим, ненастоящие события, кусты, сквозь которые можно спокойно просунуть ногу… Матушка предпочитала иметь четкое представление о вещах, а это представление совершенно сбило ее с толку. Мир будто все время менялся.

А ведь не должен меняться так сильно. Это ставит в тупик.

Матушка поспешно двинулась сквозь тьму четким шагом человека, уверенного, что в такую влажную и ветреную ночь в лесу точно кроется нечто странное и пугающее.

– Пусть он станет тем, кем захочет, – пожелала она. – Самая заветная мечта любого человека в этом мире.

Как и большинство людей, ведьмы не сфокусированы на времени. Разница лишь в том, что они смутно сознают это и используют в своих целях. Ведьмы дорожат прошлым, ибо отчасти все еще живут в нем, а еще могут видеть тени, которые отбрасывает перед ними будущее.

Матушка как раз видела тень такого будущего, и оно таило в себе звон клинков.

* * *

Все началось на следующее утро, в пять часов. Четверо людей въехали в лес неподалеку от хижины матушки, спешились за пределами слышимости и очень осторожно пошли сквозь туман.

Их сержант с опаской отнесся к приказу. Он сам был уроженцем Овцепиков и не особо представлял, как арестовывать ведьму. Уж явно она такому повороту не обрадуется. А тогда и ему станет нерадостно.

Прочие солдаты также были местными. Они по пятам следовали за командиром, готовые спрятаться за ним при первом же появлении чего-то более неожиданного, чем обычное дерево.

Хижина госпожи Ветровоск торчала в клубах тумана, точно огромный гриб. Непослушный садик шевелился даже при полном штиле. Там росли травы, которых больше в горах нигде не встретишь; их корни и семена, прежде чем оказаться здесь, преодолели пять тысяч миль по землям Плоского мира, и сержант мог поклясться, что пара цветов обернулась при его появлении. Бедняга поежился.

– Что теперь, сержант?

– Мы… мы рассредоточимся. Да. Рассредоточимся. Именно.

Они осторожно двинулись через папоротник. Сержант скрючился за удобным бревном и сказал:

– Так. Очень хорошо. Общий принцип вы уловили. А теперь снова рассредоточимся, только уже каждый поодиночке.

Солдаты немного поворчали, но послушно исчезли в тумане. Сержант дал им пару минут занять позиции.

– Так. Теперь мы… – громко начал он и осекся.

Стоит ли так кричать? Пожалуй, не стоит.

Сержант встал, снял шлем в знак уважения, бочком подошел по мокрой траве к задней двери и тихонько постучал.

Выждав пару секунд, нахлобучил шлем обратно и со словами «какая жалость, никого нет дома» пошел прочь.

Дверь открылась. Очень медленно и со всем возможным скрипом. Простая запущенность не смогла бы сотворить подобный эффект – нет, тут требовалась долгая и вдумчивая работа, а также горячая вода. Сержант остановился и медленно обернулся, стараясь задействовать в процессе как можно меньше мышц.

Проем зиял пустотой, что вызвало у сержанта смешанные чувства. По его опыту, двери не отворялись сами по себе.

Он нервно прочистил горло.

– Какой у тебя кашель нехороший, – произнес ему прямо на ухо голос матушки Ветровоск. – Правильно сделал, что пришел ко мне.

Сержант глянул на нее с выражением полубезумной благодарности и булькнул:

– Ага.

* * *

– Что она сделала? – переспросил герцог.

Сержант старательно пялился куда-то правее трона.

– Дала мне чашку чая, сир.

– А твои люди?

– Их тоже угостила.

Герцог поднялся и обнял закрытые ржавой кольчугой плечи сержанта. У правителя было плохое настроение. Половину ночи он намывал руки. Ему все чудилось, будто кто-то шепчет ему на ухо. Овсяная каша на завтрак оказалась слишком соленой и почему-то запеченной с яблоком, а у повара на кухне случилась истерика. В общем, герцог пребывал в чрезвычайно дурном расположении духа, однако сохранял внешнюю учтивость. Флем был из тех людей, что, выходя из себя, становятся все милее и милее, пока не достигнут точки, когда фразой «большое вам спасибо» могут сразить не хуже гильотины.

– Сержант, – начал он, медленно ведя слугу по залу.

– Да, сир?

– Я подозреваю, что не слишком ясно выразился, отдавая тебе приказ, – сказал герцог вкрадчивым тоном.

– Сир?

– Вероятно, я ввел тебя в заблуждение. Хотел сказать «приведите мне ведьму, если понадобится – то в кандалах», а на самом деле почему-то поручил сходить попить с ней чаю. В этом загвоздка?

Сержант наморщил лоб. До сих пор сарказм ни разу не посещал его жизнь. Все прежние эпизоды, когда сержант чем-то раздражал людей, обычно заканчивались банальными криками и погромами.

– Нет, сир.

– Тогда позволь узнать, почему же ты не сделал, как я приказал?

– Сир?

– Так понимаю, она тебя зачаровала? Я кое-что выяснил об этих ведьмах, – сказал герцог, который всю прошлую ночь, пока забинтованные руки не начали трястись, штудировал самые примечательные труды по означенному вопросу[3]. – Полагаю, она сбила тебя с толку обещаниями неземного наслаждения? Показала, – герцог содрогнулся, – запретные прелести и соблазны, о коих смертным и помыслить негоже, открыла демонические тайны, что унесли тебя к самым потаенным глубинам человеческих желаний?

Герцог рухнул на скамью у окна и принялся обмахиваться платком.

– Сир, вы в порядке? – осведомился сержант.

– Что? Да, совершенно.

– Просто вы так покраснели.

– Не меняй тему, слуга, – рявкнул герцог, немного придя в себя. – Признай – она предложила тебе гедонистические и безнравственные наслаждения, известные лишь тем, кто поднаторел в плотских искусствах?

Сержант встал по стойке «смирно».

– Нет, сир, – заверил он от всего сердца. – Она предложила мне булочку.

– Булочку?

– Да, сир. Со смородиной.

Флем застыл, отчаянно пытаясь обрести внутренний покой. Наконец он смог выдавить:

– И как на это отреагировали твои люди?

– Им тоже дали по булочке. Всем, кроме юного Роджера, ему нельзя есть ягоды из-за проблем со здоровьем.

Герцог обмяк и прикрыл глаза ладонью. «А ведь я был рожден править на равнинах, где нет холмов, нет этой чертовой погоды, а люди не сделаны из глины. Он же сейчас точно мне расскажет, что досталось этому самому Роджеру».

– Ему дали бисквит, сир.

Герцог уставился на деревья. Он был зол. Крайне зол. Но двадцать лет брака с леди Флем научили его не просто владеть собой, но и контролировать инстинкты, и лишь дрогнувшая мышца на лице могла выдать напряженную умственную работу. Кроме того, из темных глубин подсознания всплыла совершенно неуместная эмоция. Любопытство, точно акула, выставило плавник на поверхность.

Герцог уже пятьдесят лет умудрялся жить, не испытывая любопытства. Не слишком уместная черта для аристократа. Уверенность куда полезнее. Тем не менее сейчас герцогу пришло в голову, что и от любопытства может быть польза.

Сержант стоял посреди зала с бесстрастным видом человека, что ждет приказа и готов ждать его до тех пор, пока не окажется в другом месте в силу континентального дрейфа. Он много лет находился на не слишком обременительной службе у королей Ланкра, и это начинало сказываться. Если тело в основном еще могло вытягиваться по струнке, то живот слушался лишь гравитацию.

Взгляд герцога упал на шута, что примостился у трона на своем стульчике. Сгорбленная фигурка смущенно вскинулась и звякнула колокольцами.

Герцог принял решение. Как он уже обнаружил, путь к прогрессу заключается в поиске слабых мест. Прогнав мысль, что таковые места включают в себя королевские почки на темной лестнице, правитель взял себя в руки.

…руки. Он все тер их и тер, но, похоже, без толку. Даже спустился в темницы и одолжил у палачей одну из проволочных щеток. Тоже не помогло. Даже хуже стало. Чем больше герцог тер руки, тем больше на них выступала кровь. Он боялся, что сойдет с ума…

Герцог подавил тревожные мысли. Слабые места. Точно. Вот шут как раз казался целиком и полностью слабым местом.

– Можешь идти, сержант.

– Сир, – отозвался тот и промаршировал к выходу.

– Шут?

– Чегось вам помолвить, сир? – нервно спросил дурак и ударил по струнам своей чертовой мандолины.

Герцог сел на трон.

– Меня и так уже помолвили, двадцать лет назад. Дай мне совет.

– Ей-ей, дяденька…

– Никакой я тебе не дяденька. Такого родича я бы точно не забыл, – заверил лорд Флем и наклонился так, что оказался нос к носу с удивленным шутом. – Еще раз ляпнешь свои «дяденьку», «ей-ей» или «помолвку» – накажу.

Шут беззвучно пошевелил губами, затем спросил:

– А «звиняйте» можно?

Герцог знал, когда дать поблажку.

– «Звиняйте» я переживу. И ты тоже. Но никаких уловок. – Он ободряюще улыбнулся. – Давно ты в шутах, парень?

– Звиняйте, любезный…

– Про любезного не надо, – перебил герцог, подняв руку.

– Звиняйте, лю…дей наших повелитель, – быстро выкрутился шут и нервно сглотнул. – Да всю жизнь. Уж семнадцать лет как свой пузырь на палке ношу. А до меня служил мой отец. И дядька мой вместе с ним. А до них – мой дед. А его…

– То есть все мужчины твоего рода шуты?

– Семейная традиция, сир. Звиняйте.

Герцог снова улыбнулся, но шут был слишком взволнован и не подметил, сколько зубов обнажил властитель.

– Ты же из здешних мест, не так ли? – спросил Флем.

– Ей… да, сир.

– И знаешь местные поверья и все такое?

– Полагаю, так, сир. Звиняйте.

– Хорошо. Где ты спишь, шут?

– На конюшне, сир.

– Отныне можешь спать в коридоре у моих покоев, – благосклонно разрешил герцог.

– Ого!

– А теперь, – вкрадчиво сказал герцог, роняя слова, точно капли патоки вокруг пудинга, – расскажи мне о ведьмах…

* * *

Той ночью шут улегся на твердых каменных плитах в продуваемом всеми ветрами коридоре над Большим залом. И это вместо теплой соломы конюшен!

– Глупость какая, – сказал он себе. – Ей-ей, невозможная глупость!

Шут провалился в подобие дремы, где какая-то неясная фигура все пыталась привлечь к себе внимание, и лишь краем уха улавливал голоса супружеской пары по ту сторону двери.

– Ладно, так действительно меньше дует, – неохотно признала герцогиня.

Ее супруг откинулся в кресле и улыбнулся жене.

– Ну? – спросила она. – Где ведьмы?

– Похоже, камергер прав, дорогая. Ведьмы зачаровали местное население. Сержант вернулся с пустыми руками.

Руками… Герцог усилием воли прогнал назойливую мысль.

– Ну так казни его, – живо предложила герцогиня. – В назидание остальным.

– Боюсь, с такой практикой мы в итоге останемся с одним-единственным солдатом, которому придется перерезать собственнную глотку себе же в назидание. Кстати говоря… как-то слуг во дворце стало меньше. Ты знаешь, обычно я не вмешиваюсь…

– Вот и не вмешивайся, – отрезала герцогиня. – Я сама заправляю домом. И не терплю мягкотелости.

– Уверен, тебе лучше знать, но…

– Так что с ведьмами? Будешь просто стоять в сторонке, пока ростки грядущих проблем не укоренятся? Позволишь этим колдуньям одержать верх? Что с короной?

– Без сомнения, канула на дно реки, – пожал плечами герцог.

– А ребенок? Его отдали ведьмам? Они приносят в жертву людей?

– Похоже, нет, – ответил герцог. Герцогиню новость несколько расстроила.

– Эти ведьмы определенно зачаровывают людей, – заметил герцог.

– Естественно…

– Нет, не заклинаниями. Их уважают. Они врачуют людей. Как-то странно. Жители гор одновременно опасаются такого соседства и гордятся им. Похоже, выступить против ведьм не так уж просто.

– Я начинаю думать, что они и тебя зачаровать успели, – мрачно сказала герцогиня.

На самом деле герцог был заинтригован. Власть всегда имела для него некую темную притягательность – почему он, собственно, и женился на герцогине. Правитель уставился в очаг.

– А тебе и правда нравится, – заметила его супруга, опознав зловещую улыбку на губах мужа. – Чувство опасности. Помню, как мы только поженились; все эти затеи с плеткой…

Она щелкнула пальцами перед остекленевшими глазами герцога. Он выпрямился.

– Вовсе нет!

– Так что ты намерен делать?

– Ждать.

– Ждать?

– Ждать и наблюдать. Терпение – добродетель. – Герцог откинулся на спинку кресла. Улыбка на его устах застыла, точно ящерица, способная высидеть на камне миллион лет и не шелохнуться. А затем под глазом задергалась мышца. Сквозь повязки на руках герцога просачивалась кровь.

* * *

И вновь полная луна оседлала облака.

Госпожа Ветровоск подоила и покормила коз, выгребла золу из камина, набросила на зеркало покрывало и достала из угла метлу. Вышла, заперла за собой дверь и повесила ключ на гвоздь в уборной.

Этого было вполне достаточно. Лишь раз за всю историю Овцепиков вор вломился в дом ведьмы. Упомянутая ведьма отплатила ему страшной карой[4].

Матушка села на метлу и пробормотала заклинание, впрочем, без особого энтузиазма. После пары бесплодных попыток спешилась, повозилась с веревками и повторила слова. Подозрительный огонек вспыхнул на конце метлы и быстро погас.

– Вот зараза, – выругалась матушка себе под нос.

И осторожно огляделась – никто не заметил? Свидетелем оказался лишь вышедший на охоту барсук. Зверь высунул морду на топот и увидел, как матушка бежит по тропинке, давая разгон непокорному средству передвижения. Наконец магия сработала; ведьма успела неуклюже запрыгнуть на метлу и взмыла в ночное небо с грацией подстреленной утки.

Из вышины донеслись приглушенные ругательства в адрес всех гномов-механиков, вместе взятых.

Большинство ведьм предпочитало жить в уединенных хижинах с традиционной изогнутой каминной трубой и поросшей травой крышей. Госпожа Ветровоск одобряла такой подход: что толку быть ведьмой, если твое ремесло нельзя определить с первого же взгляда?

Нянюшку Ягг не особо заботило, знают про нее люди или нет, и уж совсем мало ее беспокоили их мысли. Она жила в новеньком, забитом безделушками коттедже посреди самого Ланкра, в сердце собственной империи. Многочисленные дочки и невестки, точно солдаты на караул, ходили к ней готовить и убираться. Все поверхности были заставлены украшениями, привезенными членами семьи из далеких земель. Сыновья и внуки следили, чтобы дрова были наколоты, крыша обшита дранкой, камин вычищен, бар полон, а кисет у кресла-качалки всегда набит табаком. Над очагом висела огромная табличка с выжженной на ней надписью «Мать». Еще ни одному тирану в мировой истории не удавалось достичь столь полного повиновения.

Нянюшка Ягг держала огромного кота, одноглазого серого оборванца по кличке Грибо, что проводил время за сном, едой и пополнением и без того обширной кошачьей популяции, не гнушавшейся кровосмесительством. Заслышав, как на заднем дворе неуклюже приземлилась матушка Ветровоск, кот открыл желтый глаз, больше напоминающий окно в ад, безошибочно определил в гостье заядлую кошконенавистницу и беззвучно ретировался под кресло.

Маграт уже чопорно сидела у камина.

Одно из немногих непреодолимых магических правил гласило, что практикующие ведьмы не могут менять свой внешний вид. Их тела развивают что-то вроде инерции и неуклонно возвращаются к первоначальному облику. Однако Маграт не оставляла попыток преобразиться. Каждое утро ее волосы становились длинными, густыми и светлыми, но к вечеру упорно превращались в привычное гнездо. Чтобы смягчить эффект, молодая ведьма пыталась вплести в них фиалки и первоцвет, однако результат не отвечал ее ожиданиям. Создавалось впечатление, что на голову Маграт упал горшок с цветами.

– Добрый вечер, – поздоровалась матушка.

– Да озарит луна ваш путь, – вежливо ответила Маграт. – Какая приятная встреча. Да воссияют звезды на…

– Здоров! – крикнула нянюшка Ягг, и Маграт поморщилась.

Госпожа Ветровоск села и принялась вынимать шпильки, которыми крепила высокую шляпу к своему пучку. Как вдруг до нее дошло, что не так с молодой ведьмой.

– Маграт!

Та подскочила и прижала узловатые руки к чопорному подолу своего платья.

– Да? – отозвалась она дрожащим голосом.

– Что там у тебя на коленях?

– Мой фамильяр, – попыталась защититься Маграт.

– А с жабой что случилось?

– Сбежала, – пробормотала Маграт. – Все равно она мне не очень нравилась.

Матушка вздохнула. Маграт уже давно и безуспешно искала себе подходящего фамильяра, но невзирая на ее любовь и заботу, все они выказывали какой-нибудь критический изъян – например, норовили укусить, попасть под ноги или, в крайних случаях, обнаружить способность к метаморфозам.

– Пятнадцатый за этот год, – прикинула матушка. – Не считая того коня. И кто на сей раз?

– Камень, – хмыкнула нянюшка Ягг.

– Ну хоть имеет шанс задержаться, – сказала госпожа Ветровоск.

Камень вдруг вытянул небольшую голову на шее и одарил ведьму слегка озадаченным взглядом.

– Это черепаха, – поправила Маграт. – Я купила ее на рынке в Овцекряжье. Как заверил продавец, она ужасно старая и ей известно множество тайн.

– О, я его знаю, – оживилась матушка. – Он продает золотых рыбок, а они потом тускнеют пару дней спустя.

– Так или иначе, я хочу назвать ее Быстроножкой, – тепло сообщила Маграт. – И назову, раз хочу.

– Ладно, ладно, хорошо, – отмахнулась матушка. – Как дела, сестры? С нашей последней встречи прошло два месяца.

– А следовало бы видеться каждое новолуние и без отговорок, – твердо заметила Маграт.

– Так на него выпала свадьба младшего сына нашего Грэйма, как я могла пропустить! – возразила нянюшка Ягг.

– А я всю ночь просидела с больной козой, – быстро подхватила матушка.

– Ага, – с сомнением кивнула Маграт и порылась в сумке. – Ладно, если собираемся начать, давайте зажжем свечи.

Старшие ведьмы обменялись полными тоски взглядами.

– Но наша Трейси мне такую красивую лампу прислала, – невинно заявила нянюшка Ягг. – Да и всегда можно в камине пошурудить.

– У меня прекрасное ночное зрение, Маграт, – твердо сообщила госпожа Ветровоск. – Ты опять начиталась своих книжек. Этих, как их… гримеров.

– Гримуаров…

– И пол не смей разрисовывать, – предупредила нянюшка Ягг. – Нашей Дрин последний раз несколько дней пришлось отмывать эти… как их…

– Руны, – подсказала Маграт и умоляюще глянула на ведьм. – Ну хоть одну свечку-то зажечь можно?

– Ладно, – чуть смягчилась нянюшка. – Если тебе легче станет. Но только одну. Да смотри, приличную, белую. Никаких финтифлюшек.

Маграт вздохнула и поняла, что остальное содержимое сумки лучше не упоминать.

– Надо еще кого-нибудь приглашать. Что это за шабаш из трех ведьм?

– Я не знала, что мы по-прежнему собираемся на шабаш, мне никто не сказал, – фыркнула матушка. – В любом случае по эту сторону гор живет только старая мамаша Дипбаж, но она уже не выходит.

– Но множество девушек из моей деревни… – начала Маграт. – Они могут оказаться… ну знаете… восприимчивыми.

– Ты прекрасно знаешь, что так дело не делается, – недовольно ответила матушка. – Не люди приходят и обнаруживают в себе дар, дар сам их находит.

– Да, да, простите, – повинилась Маграт.

– Ладно уж, – слегка смягчилась госпожа Ветровоск. Сама она умение извиняться так и не осилила, однако ценила его в других людях.

– Что там новый герцог? – спросила нянюшка в попытке развеять атмосферу.

Госпожа Ветровоск села прямее.

– Спалил несколько домов в Дурном Заде. Из-за налогов.

– Какой ужас, – ахнула Маграт.

– Старый король Веренс тоже это практиковал, – заметила нянюшка. – Крайне вспыльчивый был мужчина.

– Он хотя бы давал людям сперва выйти из этих самых домов, – не согласилась матушка.

– Ага, – подхватила нянюшка, что всегда славилась заядлой роялисткой. – Какое благородство. Даже давал людям деньги на восстановление жилищ. Если вспоминал, конечно.

– А на каждую Ночь Всех Пустых выдавал олений бок, – с тоской вспомнила матушка.

– Точно. Оченно ведьм чтил, – поддакнула нянюшка Ягг. – Если охотился на людей и встречал меня в лесу, всегда снимал шлем и справлялся о моем здоровье. А на следующий день присылал дворецкого с парой бутылок. Истинный король.

– Но охотиться на людей как-то не очень правильно, – заметила Маграт.

– В целом да, – согласилась матушка. – Однако он гонялся лишь за теми, кто совсем уж набедокурил. Говорил, им самим это приятно. И всегда отпускал, если прежде хорошенько за ними набегается.

– А еще с ним это чудище лохматое носилось… – припомнила нянюшка Ягг.

Атмосфера в доме заметно изменилась. Стало теплее, темнее; уголки коттеджа наполнили тени безмолвного заговора.

– А его право сеньора, – совсем унеслась мыслями прочь матушка.

– Требует постоянной практики, – кивнула нянюшка, глядя в огонь.

– Но на следующий день всегда присылал экономку с мешком серебра и корзиной вещей для свадьбы, – сказала госпожа Ветровоск. – Многие пары так получили хороший задел для новой жизни.

– И не пары тоже, – согласилась нянюшка.

– Истинный король, – повторила матушка.

– А вы о чем говорите? – подозрительно спросила Маграт. – Он что, кого-то содержал?

Обе ведьмы наконец вынырнули из глубин омута памяти. Матушка пожала плечами.

– Должна заметить, – строго начала Маграт, – для тех, кто с такой тоской поминает старого короля, вы как-то не особо переживаете, что его убили. В смысле, умер он при очень подозрительных обстоятельствах.

– Таковы уж короли, – ответила матушка. – Они приходят и уходят, хорошие и плохие. Его отец, например, отравил своего предшественника.

– Старый Фаргум, – припомнила нянюшка Ягг. – У него еще такая большая рыжая борода была. И весьма изящные манеры.

– Вот только нельзя говорить, что Флем убил короля, – предупредила Маграт.

– Почему? – удивилась матушка.

– Да он на днях уже казнил несколько людей в Ланкре за подобные разговоры. Заявил, мол, они распускали злые слухи. Предупредил, что инакомыслящих отправит в темницу, но ненадолго. Сказал, что Веренс умер от естественных причин.

– Так смерть от руки преемника – самая естественная вещь для короля, – заметила матушка. – Не понимаю, чего он так стесняется. Когда убили старого Фаргума, его голову насадили на пику, развели большой костер, и весь дворец неделю не просыхал.

– Помню, – подхватила нянюшка. – Протащили его голову по всем деревням в доказательство, что он помер. Весьма убедительно получилось. Особенно для него самого. Он улыбался. Думаю, так старик и хотел уйти.

– Похоже, за этим Флемом придется приглядывать, – решила матушка. – Он вроде чуть поумнее. Для короля это плохое качество. И не думаю, что он слыхал об уважении.

– Ко мне на прошлой неделе приходил человек, спрашивал, не хочу ли я заплатить налоги, – сообщила Маграт. – Я отказалась.

– И ко мне заглядывал, – отозвалась нянюшка Ягг. – Но Джейсон и Уэйн вышли и разъяснили ему, что это не наша забота.

– Такой невысокий человечек, лысый и в черном плаще? – задумчиво уточнила матушка.

– Да, – хором ответили обе товарки.

– Ошивался у меня в малиннике, – сказала госпожа Ветровоск. – Только я вышла узнать, чего ему надо, припустил прочь.

– Ну вообще-то я дала ему пару пенсов, – призналась Маграт. – Он сказал, его палачу на пытки отдадут, если не заставит ведьм платить налоги…

* * *

Лорд Флем с опаской посмотрел на лежащие на колене две монетки.

Затем на сборщика.

– Ну?

Тот прокашлялся.

– Видите ли, сир… Я объяснил, что нам нужно содержать армию и все такое, они спросили зачем, я сказал из-за бандитов и все такое, а они ответили, что бандиты их не трогают.

– А строительные работы?

– Да. Точно. Я напомнил, что нам надо строить и поддерживать в рабочем состоянии мосты и все такое.

– И?

– Они сказали, что по мостам не ходят.

– А, – понимающе протянул герцог. – Они не могут пересечь водный поток.

– Не сказал бы, сир. Как по мне, ведьмы могут пересечь все, что им вздумается.

– Больше ничего не сказали?

Сборщик рассеянно помял подол одежды.

– Ну… я упомянул, как налоги помогают поддерживать общественный порядок…

– И?

– Сказали, пусть король сам у себя порядок наводит. А потом посмотрели на меня.

– Как именно? – переспросил герцог, подперев ладонью подбородок. Рассказ его определенно увлек.

– Сложно описать, – признался сборщик. Он старался избегать взгляда лорда Флема, иначе возникало смутное ощущение, будто плитки пола разлетаются во все стороны прямо из-под ног и уже покрывают несколько лишних акров. Пристальное внимание повелителя было так же приятно сборщику, как булавка коллекционера – редкой бабочке.

– Постарайся, – предложил герцог.

Сборщик покраснел.

– Ну… не очень дружелюбно.

Этот эпизод лишний раз доказывал, что сборщик гораздо лучше управлялся с цифрами, чем со словами. Если бы смущение, страх, плохая память и полное отсутствие воображения не вступили бы против него в сговор, бедняга сказал бы примерно следующее: «Когда я был маленьким и жил у тети, она наказала мне не трогать сметану и все такое. Убрала ее на верхнюю полку в кладовку, а я все равно взял табуретку и полез, когда тетя отлучилась из дома. Она вернулась, а я не заметил; я никак не мог как следует ухватить миску, и та разбилась об пол. Тетя открыла дверь и посмотрела на меня: вот такой же точно взгляд получился у ведьм. Но хуже всего то, что они об этом сходстве знали».

– Недружелюбно, – повторил герцог.

– Да, сир.

Герцог побарабанил пальцами левой руки по подлокотнику трона. Сборщик снова откашлялся.

– Вы… вы же не отправите меня назад к ним?

– А? – переспросил герцог и раздраженно отмахнулся. – Нет, нет. Вовсе нет. Просто заскочи сейчас к палачу, спроси, не сможет ли он тебя пристроить.

Сборщик благодарно глянул на правителя и поклонился.

– Да, сир. Сию минуту. Благодарю, сир. Вы так…

– Да, да, – рассеянно перебил лорд Флем. – Ступай. – И остался один в огромном зале.

Снова шел дождь. Время от времени отваливался очередной кусок штукатурки и разбивался о пол. Стены с хрустом оседали все сильнее. В воздухе пахло, как в старом погребе.

Боги, как же он ненавидел это королевство.

Такое крохотное, всего сорок миль в длину и, может, десять в ширину. Практически целиком суровые горы с льдисто-зелеными склонами и острыми пиками или густые дремучие леса. В таком королевстве в принципе не должно быть проблем!

А вот чего герцог уразуметь не мог, так это ощущение глубины ландшафта. Словно в нем заключалось слишком много географии.

Флем встал и прошел к балкону, откуда открывался непревзойденный вид на деревья. И зеленые исполины посмотрели на него в ответ.

Герцог буквально кожей ощущал недовольство. Странно, ведь народ не возражал против его правления. Они вообще редко против чего возражали. Веренс по-своему пользовался популярностью. На похороны собралось немало людей: Флем припомнил их торжественные лица. Неглупые. Совсем неглупые. Просто деловые, словно дела королей их не сильно занимали.

Это молчаливое безразличие раздражало герцога почти так же сильно, как деревья. Старый добрый бунт пришелся бы очень кстати. Можно было бы поймать и повесить кого-нибудь, нагнать грамотный драматизм, столь важный для правильного развития государства. Ведь как заведено на равнинах? Если ты кого-то пнул, тебя пнут в ответ. А здесь? Замахнешься на кого-то, а он просто отойдет в сторону и терпеливо дождется, когда ты промажешь. Как можно войти в историю, правя такими людьми? Да их подавить можно не больше, чем продавить матрас.

Он поднял налоги и сжег пару деревень, просто чтобы показать всем, с кем они теперь имеют дело. Вот только никто особо не проникся.

А теперь еще эти ведьмы. Мысли о них не давали герцогу покоя.

– Шут!

Дурак, что мирно дремал за троном, в ужасе проснулся.

– Да!

– Иди сюда!

Шут несчастно прозвякал куда было велено.

– Скажи, здесь всегда льет дождь?

– Помолвите, дяденька…

– Отвечай на вопрос, – перебил лорд Флем с железным терпением.

– Иногда прекращается, сир. Уступает черед снегу. А иногда случаются настоящие оргулярные туманы.

– Оргулярные? – рассеянно переспросил герцог.

Шут не смог сдержаться и в ужасе услышал, как слова сами вырвались изо рта:

– Густые, милорд. От латинского «оргулум», что значит «суп, бульон».

Но герцог не слушал. По его опыту, болтовня подданных не стоила внимания.

– Мне скучно, шут.

– Так позвольте развлечь вас веселыми остротами и легкими шутками.

– Валяй.

Шут облизал пересохшие губы. Он не ожидал такого поворота событий. Королю Веренсу хватало просто пнуть его или запустить бутылку в голову. Истинный король.

– Я жду. Рассмеши меня.

И шут отважился.

– Что ж, любезный, – проквакал он, – ответь: в каком месте закормленная лошадь родня горящей свечке?

Герцог нахмурился. Шут решил не испытывать судьбу и не тянуть с ответом.

– А в таком: первая заплыла, а вторая оплыла! – сообщил он и, раз уж это было частью шутки, слегка постучал Флема по голове своим пузырем на палке и брякнул на мандолине.

Указательный палец герцога отбил стаккато по подлокотнику трона.

– И что дальше?

– Эм, да, собственно, ничего, – признался шут и прибавил: – Мой дед считал эту шутку одной из своих лучших.

– Подозреваю, рассказывал он ее иначе, – ответил герцог и встал. – Зови моего егеря. Отправляемся на охоту. И ты с нами.

– Но милорд, я не умею ездить верхом!

Впервые за утро герцог улыбнулся.

– Точно! Дадим тебе лошадь, на которой невозможно ездить. Ха. Ха.

Он посмотрел на свои повязки. «А потом пошлю за оружейником. Пусть даст мне напильник».

* * *

Прошел год. Дни терпеливо сменяли друг друга. По правде говоря, в самом начале мультивселенной они пытались протиснуться все разом, но ничего не получалось.

Томджон сидел под шатким столом Хьюэла и наблюдал, как отец расхаживает туда-сюда между фургонами, размахивает рукой и что-то говорит. Витоллер всегда вторил речи жестами – завяжите руку ему за спину, и бедняга тут же онемеет.

– Ладно, – рассуждал он, – как насчет «Невесты короля»?

– Уже играли, в прошлом году, – раздался голос Хьюэла.

– Хорошо. Тогда покажем им «Малло, тирана Клатча», – решил Витоллер. Его гортань тут же перестроилась, и голос превратился в рокот, что мог сотрясать стекла на другой стороне городской площади. – В крови же к вам явился я и по праву крови, никому не одолеть эти стены крови…

– И его играли, в позапрошлом, – спокойно сообщил Хьюэл. – Да и все равно люди наелись королями досыта. Им подавай что-нибудь веселое.

– Моими королями они еще не наелись, – заявил Витоллер. – Дорогой мой, люди приходят в театр не за смехом, они приходят за Опытом, Уроком, Чудом…

– Как раз таки за смехом, – бесцветным голосом возразил Хьюэл. – Взгляни.

Раздался шелест бумаги, а потом скрип прутьев, когда Витоллер присел на бутафорскую корзину.

– «Сыновья-волшебники, или Развлеки себя сам», – прочел импресарио.

Хьюэл вытянул ноги под столом, наткнулся на Томджона и за ухо вытащил мальчишку из укрытия.

– Что это? – переспросил Витоллер. – Колдуны? Демоны? Бесы? Торговцы?

– Лично мне больше всего нравится четвертая сцена второго акта, – сообщил Хьюэл, отправляя Томджона к коробкам с реквизитом. – Где комик моет посуду вместе с двумя служанками.

– А какие-нибудь сцены смерти есть? – с надеждой спросил Витоллер.

– Не-ет. Но могу прочесть юмористический монолог из третьего акта.

– Юмористический монолог!

– Ладно, там в последнем акте можно вставить что-нибудь серьезное, – поспешно прибавил Хьюэл. – Сегодня набросаю, без проблем.

– И непременно сделай, чтобы кто-нибудь кого-нибудь заколол, – велел импресарио, поднимаясь на ноги. – Подлое убийство всегда идет на ура.

И ушел, чтобы поторопить рабочих с установкой сцены.

Хьюэл вздохнул и взялся за перо. Где-то за холщовыми стенами скрывался городок Вислопес, что невероятным образом примостился на почти отвесных стенах каньона. В Овцепиках имелось предостаточно плоскостей. Вот только почти все они были вертикальными.

Хьюэлу Овцепики не нравились – что странно, ведь гномы жили здесь испокон века, а сам он как раз и относился к этому народу. Но беднягу давным-давно изгнали – за клаустрофобию, а пуще того за тягу мечтать наяву. Местный король гномов решил, что такое свойство не подходит работнику, чья обязанность не только замахиваться киркой, но и не забывать ею бить. Поэтому сородичи снабдили Хьюэла весьма скудным мешочком золота, наилучшими пожеланиями и твердой рукой спровадили куда подальше.

По воле судьбы в тех краях как раз выступала бродячая трупа Витоллера, и гном выкроил один медяк, чтобы посмотреть «Дракона равнин». Все представление он просидел с каменным лицом, ушел к себе, а наутро постучал в дверь фургона импресарио, держа первую версию «Короля под горой». Пьеса вышла не очень, но Витоллеру хватило прозорливости разглядеть в лохматой башке незнакомца незаурядный запас воображения, поэтому, когда труппа вновь снялась с места, одному из артистов пришлось бежать, чтобы поспевать за остальными…

Частицы чистого вдохновения без устали летают по вселенной. Время от времени одна из них поражает восприимчивый ум, который затем открывает цепочку ДНК, или пишет сонату для флейты, или изобретает способ заставить лампочки изнашиваться в два раза быстрее. Но это редкость, в основном такие частицы пропадают впустую. Большинство людей проживают свои жизни, так ни разу и не ощутив прилив вдохновения.

Некоторым приходится еще тяжелее. На них вдохновение обрушивается всей своей массой.

Одним из таких неудачников и был Хьюэл. В его небольшом крепком черепе, созданном эволюцией с расчетом разве что на устойчивость к ударам топора, курсировало столько воображения, что хватило бы на полную историю театрального искусства.

Он облизнул кончик пера и застенчиво оглянулся. Никто не обращал на него внимания. Гном осторожно поднял «Волшебников» и выудил другую пачку бумаги.

Еще одна халтурка. Каждая страница была буквально полита потом, а слова расползались по рукописи в обрамлении клякс, вычерков и убористых примечаний. Хьюэл минуту смотрел на них, провалившись в мир, где была только следующая пустая страница и сотни голосов, что кричали в голове, наполняли сны.

А затем принялся писать.

Избавившись от строгого надзора гнома, Томджон откинул крышку коробки с реквизитом и с природной методичностью ребенка начал перебирать короны.

Высунув язык от усердия, Хьюэл строчил и строчил; его перо летало над испещренной чернилами бумагой. Он нашел место и для судьбоносной любви, и для комических могильщиков, и для короля-горбуна. Вот только котов и роликовые коньки пока не удавалось пристроить…

Уловив какой-то звук, гном поднял голову.

– Уймись, парень, – сказал он. – Да она у тебя на ушах висит. Положи на место.

* * *

Диск плавно вкатился в зиму.

Зима в Овцепиках – это совсем не волшебный заснеженный мир, где каждая веточка словно облита застывшим сахаром. Зима в Овцепиках на подобное не разменивалась; то были врата прямиком в первозданный холод, что существовал еще до сотворения мира. Зима в Овцепиках – это несколько ярдов снега, когда деревья становятся просто неясными зеленоватыми фигурами, закутанными в сугробы. Зима означает ленивый ветер, что не трудится огибать людей, а дует прямиком через них. Население Овцепиков в принципе не расценивало зиму как нечто приятное, зато у них имелось аж восемнадцать разных слов для обозначения снега[5].

Голодный и несчастный призрак короля Веренса бродил по крепостным стенам, вглядывался в любимые леса и ждал, когда же ему улыбнется удача.

То была зима предзнаменований. Ночью по холодному небу проносились кометы. Днем над землей плыли облака, сильно смахивающие на китов и драконов. В Захребетье кошка родила двуглавого котенка, но раз уж Грибо, благодаря своим неустанным трудам, являлся отцом практически всех котят на протяжении последних тридцати поколений, вероятно, на этом не стоило заострять внимание.

Тем не менее в Дурном Заду петух снес яйцо и был вынужден отвечать на некоторые весьма неловкие личные вопросы. В Ланкре мужик клялся, мол, другой мужик ему рассказывал, что своими глазами видел, как дерево снялось с места и пошло погулять. Потом выпал град из креветок. В небе мелькали странные огни. Гуси ходили задом наперед. А над всем этим сияли огромные полотнища холодного огня, называемые Aurora Coriolis, «центральное сияние», чьи ледяные искры озаряли и расцвечивали полночные снега.

Впрочем, все это было вполне в духе Овцепиков. Уж коли они лежали поперек вертикального магического потока Диска, словно брошенный на рельсы железный брусок, то насыщались магией так, что им приходилось регулярно разряжаться в окружающее пространство. Люди просыпались посреди ночи, бормотали: «А, еще одно чертово предзнаменование» – и проваливались обратно в сон.

Пришла Ночь Всех Пустых, отмечая начало следующего года. И, с пугающей неожиданностью, ничего не произошло.

Облака рассеялись, снег был глубоким и хрустел, точно ледяной сахар.

Замерзший лес молчал и пах жестью. С небес не падало ничего, кроме редких свежих порций снега.

Странник мог пройти все болота от Захребетья до Ланкра и не увидеть ни единого блуждающего огонька, безголовой собаки, бродячего дерева, призрачного возницы или кометы. Разумеется, после такого шока бедняге приходилось заходить в таверну и пропускать стаканчик ради успокоения нервов.

Стоицизм овцепикцев, выкованный годами сопротивления магическому хаосу, оказался бессилен пред лицом столь внезапной перемены. Это как шум, который замечаешь, только когда он прекратится.

Матушка Ветровоск тоже почуяла странность, лежа под грудой стеганых одеял в своей промерзшей спальне. Ночь Всех Пустых была единственным праздником в долгом году на Диске, когда ведьмы традиционно оставались дома. Матушка рано отправилась на боковую в компании мешка яблок и каменной грелки. Но что-то пробудило ее от дремы.

Обычный человек уже на цыпочках спускался бы вниз, предположительно вооружившись кочергой. Матушка же просто обхватила колени и отпустила свой разум на волю.

Нет, дело не в доме. Она чувствовала маленькие, быстрые мысли мышей и размытые сознания коз, что мирно испускали газы в пристройке. Острый ум парящей над крышами охотящейся совы отличался от них резкостью и настороженностью.

Госпожа Ветровоск сосредоточилась сильнее и уловила насекомых в кровле и древоточца в балке. Ничего примечательного.

Она сжалась и позволила себе углубиться в лес. Тот молчал; лишь изредка тишину нарушал приглушенный звук сползшего с веток снежного пласта. Даже посреди зимы лес был полон жизни: она дремала в норах или замирала среди деревьев.

Все как обычно. Матушка потянулась дальше, к дальним болотам и тайным тропам, где волки безмолвными тенями бегали по замерзшей снежной корке. Их разумы были остры, как ножи. Еще дальше… но на снежных полях не обнаружилось никого, кроме дурностаев[6].

Все было как надо – вот только в корне неправильно. В лесу что-то таилось – что-то живое, одновременно юное и древнее и…

Матушка покрутила ощущение в голове. Да. Точно. Что-то несчастное. Потерянное. И…

С чувствами никогда не бывает просто, матушка это знала. Сними верхний слой – и обнаружишь под ним…

Что-то, что если вскоре не избавится от ощущения тоски и потери, то весьма рассердится.

И матушка Ветровоск все равно не могла точно определить его местонахождение. Она чувствовала крошечные умы куколок под покрытым инеем перегноем. Чувствовала земляных червей, что спустились ниже уровня промерзания почвы. Даже нашла несколько людей, а это сложнее всего: людские разумы вечно прогоняют через себя столько мыслей разом, что их локализовывать – словно пытаться туман к стенке прибить.

Здесь ничего. Здесь тоже. Ощущение будто было везде и нигде конкретно. Матушка дошла до предела, до самых крохотных существ королевства, и ничего не нашла.

Госпожа Ветровоск села в кровати, зажгла свечу, потянулась за яблоком и воззрилась на стену.

Ей не нравилось проигрывать. Там что-то было, оно впитывало магию, росло, полнилось жизнью, окутывало своим присутствием домик – а матушка не могла его найти.

Сточив яблоко до огрызка, госпожа Ветровоск аккуратно примостила его на подсвечник. Затем задула свечу.

Холодный бархат ночи вернулся в комнату.

Матушка отважилась на еще одну, последнюю попытку. Может, она не туда смотрела…

Мгновение спустя ведьма оказалась на полу, накрыв голову подушкой.

А ей-то казалось, оно маленькое…

* * *

Ланкрский замок содрогнулся. Не слишком сильно, но в том и не было нужды: с такой конструкцией его мог расшатать и легкий ветерок. Небольшая башенка торжественно улетела в глубины туманного каньона.

Шут лежал на плитах и беспокойно ворочался. Он ценил оказанную ему честь – если, конечно, то была честь, – но сон в коридоре упорно навевал воспоминания о Шутовских Дел Гильдии, в чьих суровых серых стенах прошли семь лет его тягостного обучения. Здешний пол был лишь чуть мягче тамошних кроватей.

Рыцарские доспехи в паре шагов дальше по коридору слегка звенели. Пика вибрировала в железной перчатке, пока не прорезала воздух, точно вспугнутая летучая мышь, и не грохнулась о плиты рядом с ухом шута.

Тот подскочил и понял, что все еще дрожит. И пол тоже.

В покоях лорда Флема со старых пологов хлынули каскады пыли. Сам властитель пробудился ото сна, где огромное чудище бродило вокруг замка, и в ужасе решил, что так на самом деле и происходит.

Со стены слетел портрет какого-то давно умершего короля, и герцог закричал.

Шут ворвался в комнату, пытаясь удержать равновесие на полу, что ныне вздымался, точно морские волны. Герцог кубарем свалился с кровати и схватил слугу за камзол.

– Что происходит? – прошипел Флем. – Это что, землетрясение?

– У нас их не бывает, милорд, – ответил шут, а в следующий миг его сбил с ног подъехавший по ковру шезлонг.

Герцог кинулся к окну и посмотрел на озаренный лунным светом лес. Деревья в белых шапках содрогались при полном безветрии.

Кусок штукатурки грохнулся на пол. Лорд Флем развернулся и на сей раз аж приподнял шута над землей.

Одним из даров судьбы, коими герцог старательно пренебрегал, являлся дар незнания. Флему нравилось думать, будто он всегда в курсе событий. Блестящая непредсказуемость жизни его совершенно не привлекала.

– Это все ведьмы, да? – прорычал он, и его левая щека задергалась, точно вынутая из воды рыба. – Они там, снаружи? Накладывают на замок чары?

– Звиняйте, дяденька… – начал шут.

– Они заправляют этой страной?

– Нет, милорд, они никогда…

– Да кто тебя спрашивает?!

Шут дрожал от страха в идеальной противофазе по отношению к замку, поэтому казалось, что лишь он один и стоит неподвижно.

– Э… так вы сами и спросили, милорд.

– Ты что, пререкаешься со мной?

– Нет, милорд!

– А по-моему, да. Ты с ними в сговоре?

– Милорд! – потрясенно воскликнул шут.

– Вы все сговорились, все! – рявкнул герцог. – Все вы! Сборище зачинщиков!

Он отшвырнул шута прочь, распахнул высокие окна, высунулся в морозную ночь и обвел взглядом спящее королевство.

– Слышите меня? Я король! – заорал Флем.

Тряска прекратилась, отчего герцог едва не упал. Однако он быстро выправился и смахнул штукатурку со своей ночной рубахи.

– То-то же.

Но стало лишь хуже. Теперь лес его слушал. Каждое слово герцога втягивалось в огромный вакуум тишины.

Там что-то таилось. Он это чувствовал. Этому «чему-то» хватило сил сотрясти замок, и теперь оно смотрело на герцога, слушало его.

Флем осторожно попятился, нащупал створку, закрыл окно и поспешно задернул занавески.

– Я король, – тихо повторил он, а затем посмотрел на шута. У того возникло подозрение, что от него чего-то ждут.

«Этот человек мой повелитель и господин, – подумал шут. – Я ел его хлеб – ну или что там мне доставалось. В Гильдии всегда твердили, что шут обязан служить своему хозяину до последнего вздоха, даже если все прочие его оставят. В горе и в радости. Каждому правителю нужен свой шут. Я должен хранить верность. Даже если он явно псих, я его шут до тех пор, пока один из нас не умрет».

К своему ужасу, шут осознал, что герцог всхлипывает.

Слуга покопался в рукаве и выудил оттуда довольно грязный красно-желтый платок, украшенный колокольчиками. Герцог благодарно принял его и высморкался. Как вдруг отдернул руку и уставился на платок с безумной подозрительностью.

– Это что, кинжал в моей ладони?

– Гм. Нет, милорд. Это мой платок, видите? Присмотритесь, заметите разницу. У платка не так много острых краев.

– Добрый шут, – невнятно произнес герцог.

Точно свихнулся, подумал шут. Совсем с резьбы слетел. Скоро им самим можно будет бутылки открывать вместо штопора.

– Встань на колени, шут мой.

Дурак послушался. Герцог возложил замотанную в грязную повязку ладонь ему на плечо.

– Ты мне предан, шут? Тебе можно доверять?

– Я поклялся следовать за моим господином до самой смерти, – хрипло ответил шут.

Герцог склонил искаженное безумием лицо ближе, и слуга заглянул в налитые кровью глаза.

– Я не хотел, – признался Флем заговорщическим шепотом. – Они меня вынудили. Я не хотел…

Дверь распахнулась. Внушительная фигура герцогини заполнила проем. На самом деле они с дверью были примерно одного размера.

– Лионель! – рявкнула леди.

Шут завороженно наблюдал за метаморфозой герцога. Безумный алый огонек исчез, словно его всосало внутрь, и сменился привычным твердым взглядом голубых глаз. И все же это не означало, что Флем вновь обрел душевное здоровье. Даже его холодная расчетливость была своего рода безумием. Разум герцога работал как часы – и как часы регулярно выстреливал кукушкой.

Лорд Флем спокойно поднял взгляд.

– Да, дорогая?

– Что это сейчас было?

– Полагаю, ведьмы, – ответил герцог.

– Не думаю… – начал шут, но лорд Флем не просто заткнул его взглядом, а прямо-таки пригвоздил к стене.

– Немудрено, ты же идиот, – отметила герцогиня.

– Шут, миледи.

– И это тоже, – прибавила она и повернулась обратно к мужу. – Итак, – мрачно улыбнулась леди, – они по-прежнему тебя побеждают?

– Чем мне сражаться с магией? – пожал плечами герцог.

– Словами, – не подумав, ляпнул шут и тут же пожалел об этом. Супруги дружно уставились на него.

– Что? – переспросила герцогиня.

Шут, растерявшись, уронил свою мандолину.

– В… в Гильдии нас учили, что слова обладают даже большей силой, чем магия.

– Дурак! – воскликнул герцог. – Слова – это просто слова. Короткие наборы звуков. Палки и камни могут сломать мне кости… – Он помолчал, смакуя мысль. – Но от слов какой вред?

– Милорд, некоторые слова умеют ранить, – возразил шут. – Например, «лжец», «узурпатор», «убийца».

Герцог отдернулся и стиснул подлокотники трона.

– Впрочем, то все пустые слова, – поспешно заверил шут. – Но они могут распространяться, как огонь в подлеске, а в итоге вырваться и спалить…

– Верно! Верно! – закричал герцог. – Я их слышу, без умолку! – Он подался вперед и зашипел: – Это все ведьмы!

– Н-ну так им можно ответить своими словами, – продолжил шут. – Слова могут одолеть даже ведьм.

– Это какие? – задумчиво поинтересовалась герцогиня.

– Карга. Сглаз. Выжившая из ума старуха, – пожал плечами шут.

Герцогиня вскинула густую бровь.

– А ты не совсем идиот. Ты имеешь в виду слухи.

– Именно, миледи. – Шут закатил глаза. И во что он только ввязался?

– Это все ведьмы, – прошептал герцог, ни к кому в частности не обращаясь. – Мы должны сказать миру о ведьмах. Они – зло. Это из-за них кровь никак не смывается. Даже наждачка не помогает.

* * *

Когда случился очередной толчок, матушка Ветровоск как раз спешила по узкой обледеневшей лесной тропинке. Ком снега соскользнул с дерева и плюхнулся ведьме на шляпу.

Все шло наперекосяк, и она это знала. Не говоря уже о… том, что затаилось в лесу, но ведьме выйти из дома в Ночь Всех Пустых? Неслыханно. Поперек всех традиций. Никто не знал, откуда пошел обычай, но суть не в этом.

Она вышла на пустошь и зашагала по хрусткому вереску, с которого ветер сдул снег. Над горизонтом висела серповидная луна, и ее бледное сияние освещало возвышающиеся впереди горы. Там был другой мир, куда даже ведьмы редко заглядывали; пейзаж, оставшийся после морозного рождения мира, сплошь зеленый лед, острые склоны и глубокие потайные долины. Пейзаж, не предназначенный для людей – не более враждебный, чем кирпич или облако, но ужасно, ужасно безразличный.

Вот только на сей раз он наблюдал за ведьмой. Разум, подобного которому она еще не встречала, сосредоточился на матушке. Она посмотрела на ледяные склоны, наполовину ожидая увидеть гигантскую тень, заслоняющую звезды.

– Кто ты? – крикнула госпожа Ветровоск. – Чего тебе надо?

Ее голос эхом поскакал по камням. Где-то высоко в горах раздался приглушенный гул сошедшей лавины.

На краю болота, где летом среди кустов словно дурочки метались куропатки, торчал камень. Он стоял примерно на границе владений двух ведьм, хотя, конечно, никто не трудился официально проводить межевание.

Камень был размером с высокого мужчину, его поверхность отливала голубым. Считалось, будто исполин обладал исключительными магическими свойствами, хотя иных примеров для сравнения не имелось и замерить показатели не представлялось возможным. Если кто-нибудь начинал пристально вглядываться в камень, тот мгновенно отворачивался. Самый застенчивый монолит из известных человечеству.

А еще это была одна из точек выплеска магии, что скапливалась в Овцепиках. Земля вокруг на несколько ярдов оголилась, и от ее поверхности поднимался дымок.

Камень бочком отполз прочь и настороженно выглянул из-за дерева на незваную гостью.

Матушка прождала минут десять. Наконец прибежала Маграт, прямиком из Безумного Горностая, деревушки, чьи добрые обитатели лечили массажем ушей и цветочной гомеопатией решительно все хвори, кроме разве что обезглавливания[7].

Молодая ведьма совсем запыхалась; она явно выскочила из постели и успела лишь накинуть шаль поверх очень тонкой ночной рубашки, которую можно было бы счесть весьма провокационной, кабы Маграт имела, чем провоцировать.

– Вы тоже это почувствовали? – спросила она.

Матушка кивнула и спросила:

– Где Гита?

Обе ведьмы посмотрели в сторону Ланкра, сияющего огнями в снежной мгле.

* * *

Праздник был в разгаре. Свет лился на улицы. Люди нескончаемым потоком входили в дом нянюшки Ягг и выходили из него. Изнутри то и дело доносился взрыв смеха, звон разбившегося стекла и детское хныканье. Похоже, внушительное семейство решило собраться в полном составе. Обе ведьмы в нерешительности замерли на улице.

– Как думаете, мы можем войти? – несмело спросила Маграт. – Нас ведь не звали. Да и бутылки мы не принесли.

– Судя по звукам, бутылок там и без нас предостаточно, – неодобрительно отозвалась матушка Ветровоск.

Какой-то мужчина нетвердым шагом вышел из дверей и налетел на старшую ведьму.

– Счастливой Ночи Всех Пустых, миссис, – пожелал он, всмотрелся в ее лицо и тут же протрезвел.

– Мисс, – рявкнула матушка.

– Ой, простите, пожалуйста…

Матушка царственно проплыла мимо него и велела:

– Идем, Маграт.

Шум внутри буквально бил по ушам. Нянюшка Ягг обошла традицию, пригласив к себе всю деревню, и воздух в помещении уже был за гранью приемлемого уровня загрязненности. Матушка направилась сквозь людское море на звук надтреснутого голоса, объяснявшего миру, почему же из всего многообразия фауны самый удачливый – это ежик.

Нянюшка Ягг сидела в кресле у огня, держа в одной руке кружку, а другой – с сигарой – дирижируя припевом. Ведьма заулыбалась при виде лица матушки.

– О, привет, старая кастрюля! – взвизгнула нянюшка, перекрывая гул. – Все-таки вылезла из своей берлоги? Выпей стаканчик. Нет, два. Привет, Маграт. Бери стул, гони этого подлеца.

Грибо, что свернулся клубком у камина и прищуренным желтым глазом наблюдал за разгулом, недовольно дернул хвостом.

Матушка со всем достоинством опустилась на стул.

– Мы ненадолго, – заявила она и смерила взглядом Маграт, что уже тянулась к чаше с орешками. – Вижу, ты занята. Мы просто зашли узнать, не заметила ли ты… чего. Сегодня. Немного раньше.

Нянюшка Ягг наморщила лоб.

– Старшенький Даррона приболел. Нахлебался пива из отцовской кружки.

– Если только ему совсем худо не стало, то вряд ли я о нем, – возразила матушка. Затем нарисовала в воздухе сложный оккультный знак, на который нянюшка не потрудилась обратить внимание.

– Еще на столе кто-то пытался сплясать. Плюхнулся прямо в тыквенный соус Рита. Мы так славно посмеялись.

Матушка многозначительно поиграла бровями и приложила палец к носу.

– Я имела в виду вещи иного рода, – мрачно намекнула она.

Нянюшка воззрилась на подругу и предположила:

– У тебя что-то с глазом приключилось, Эсме?

Матушка Ветровоск вздохнула.

– Прямо сейчас происходит крайне тревожное нарастание магии, – громко произнесла она.

Зал резко стих. Все уставились на ведьм – кроме старшего сына Даррена, что воспользовался случаем продолжить эксперименты с алкоголем. Затем, так же внезапно, дюжины бесед продолжились как ни в чем не бывало.

– Думаю, лучше нам выйти и обсудить все в более уединенном месте, – предложила матушка сквозь успокаивающий гам.

В итоге они собрались в прачечной, где госпожа Ветровоск и попыталась объяснить, с каким разумом столкнулась.

– Оно где-то там, в горах и дальних лесах. И оно очень большое.

– Думаю, оно кого-то ищет, – подхватила Маграт. – Мне пришел на ум большой пес. Ну знаете, брошенный. Растерянный.

Матушка мысленно взвесила описание товарки. Вообще-то, если так подумать…

– Да, – подтвердила она. – Что-то вроде того. Большой пес.

– Встревоженный, – сказала Маграт.

– Ищущий, – уточнила матушка.

– И он все больше сердится, – подытожила Маграт.

– Да, – кивнула матушка, не сводя глаз с нянюшки Ягг.

– Может, тролль, – предположила та. – Слушайте, я там лучшую часть пинты оставила…

– Разум тролля я опознать могу, Гита, – перебила госпожа Ветровоск. Она не повысила голос, наоборот. И то, как тихо матушка произнесла фразу, взволновало нянюшку Ягг.

– Поговаривают, у Пупа живут огромные тролли, – медленно сказала она. – Ледяные великаны, большие, волосатые, обитают в снегах. Но вы же не про них, да?

– Нет.

– Ох.

Маграт поежилась. Она напомнила себе, что ведьма целиком и полностью владеет своим телом, а вот те мурашки, которые сейчас бегают под ночной рубашкой, – это просто плод воображения. К сожалению, Маграт обладала исключительным воображением.

Нянюшка Ягг вздохнула.

– Тогда лучше посмотреть, – постановила она и сняла крышку с котла.

Нянюшка Ягг никогда не пользовалась прачечной, так как всю стирку выполняли ее невестки, племя серолицых тихих женщин, чьи имена она даже не трудилась запомнить. Поэтому эта комната стала местом хранения высушенных старых луковиц, сгоревших котлов и банок с прокисшим осиным вареньем. Уже десять лет под медным котлом не разжигали огонь. Кирпичи топки крошились, местами даже пророс папоротник. Вода под крышкой была чернильно-черной, а сам котел, по слухам, не имел дна; внукам нянюшки Ягг рассказывали, что в его глубинах прячутся древние чудовища, живущие там испокон веков. Нянюшка считала, что небольшая порция бессмысленного ужаса является неотъемлемой частью магии детства.

Летом же она использовала прачечную в качестве погреба для охлаждения пива.

– Придется. Думаю, нам стоит взяться за руки, – предложила нянюшка. – Маграт, проверь, не забыли ли мы запереть замок.

– Что ты собираешься делать? – уточнила матушка. Раз уж они были на территории нянюшки Ягг, выбор способа всецело оставался за ней.

– Я всегда говорю, что хороший Вызов еще ни разу никому не повредил, – ответила нянюшка. – Правда, давненько я его не делала.

Госпожа Ветровоск нахмурилась.

– Ой, но ведь у вас ничего не получится, – воскликнула Маграт. – Не здесь. Нужен котел и заколдованный меч. И октограмма. И специи. И еще куча всего.

Старшие ведьмы переглянулись.

– Не суди ее строго, – попросила матушка. – Это все ее гримеры виноваты. – Затем повернулась к Маграт: – Ничего такого не надо. Достаточно старой доброй головологии. – И оглядела древнюю прачечную. – Используй то, что под рукой.

Она взяла выцветшую медную мешалку и задумчиво взвесила ее в руке.

– Мы заклинаем и укрощаем тебя этой… острой и грозной мешалкой, – практически без запинки начала матушка.

Вода в котле покрылась легкой рябью.

– Узри, как мы рассыпаем в твою честь, – Маграт вздохнула, – просроченную стиральную соду и окаменевшие мыльные хлопья. Серьезно, нянюшка, я не думаю…

– Тихо! Твой черед, Гита.

– Я призываю и сковываю тебя облезшей щеткой Искусства и стиральной доской Защиты, – закончила нянюшка, взмахнув указанными предметами. От доски отвалилось приспособление для отжима.

– Ну честно, это все мило, – жалобно прошептала Маграт, – но совсем не по правилам.

– Послушай меня, девочка, – обратилась к ней госпожа Ветровоск. – В работе с демонами неважно, как выглядят вещи. Важно, какими свойствами ты их наделяешь. Продолжай.

Маграт попыталась представить, что вот этот побелевший кусок щелочного мыла – редчайший фимиам или какой-нибудь там бальзам из далекого Клатча. Ей пришлось серьезно постараться. Одним богам известно, какой демон отзовется на такой призыв.

Матушке тоже было немного не по себе. Демонов она не боялась, вовсе нет, просто вся эта возня с заклинаниями и инвентарем нехорошо попахивала волшебством. Что толку льстить тварям, будто они чего-то там значат? Демон и так явится без лишних церемоний, только позови.

Но протокол гласил, что выбор за хозяйкой дома, а нянюшка любила демонов, ведь все они были мужского пола – по крайней мере, так казалось с виду.

Поэтому в данный момент матушка поочередно то умасливала, то угрожала потустороннему миру двухфутовой беленой палкой, сама поражаясь собственной смелости.

Вода слегка забурлила, затихла, а потом вдруг с легким хлопком на поверхность высунулась голова. Маграт выронила мыло.

Голова была симпатичной, разве что с немного холодными глазами и клювом вместо носа, но тем не менее обладала жесткой красотой. В этом не было ничего удивительного; раз уж демон только проектировал свой образ в эту реальность, то, конечно, расстарался. Он медленно повернулся, точно сверкающая в лунном свете черная статуя.

– Ну?

– Кто ты? – дерзко спросила матушка.

Голова повернулась к ней.

– Мое имя не для твоего языка, женщина.

– Это мне судить, – отрезала матушка и добавила: – И я тебе не женщина.

– Хорошо. Меня зовут ВксртХлтл-жвлпклц, – самодовольно ответил демон.

– Где ты был, когда раздавали гласные, – за дверями протоптался? – спросила нянюшка.

– Что ж, ВксртХлтл-жвлпклц, – обратилась матушка, запнувшись лишь на миг, – полагаю, ты задаешься вопросом, зачем мы тебя позвали.

– Стоп, вы не это должны говорить, – возразил демон. – Вы должны…

– Заткнись. Предупреждаю, у нас есть меч Искусства и октограмма Защиты.

– Да пожалуйста. Как по мне, больше похоже на стиральную доску и медную мешалку, – фыркнул демон.

Матушка искоса глянула в сторону. В углу прачечной лежали дрова, а перед ними возвышались тяжелые козлы. Не сводя глаз с демона, госпожа Ветровоск ударила мешалкой по толстому бревну.

Повисшее гробовое молчание нарушил лишь стук двух идеально ровных половинок козел, что немного покачались на месте, а потом плавно присоединились к дровам.

Демон и бровью не повел.

– Можете задать три вопроса, – сообщил он.

– В королевстве происходит что-то странное? – спросила матушка.

Тварь, похоже, задумалась.

– И не смей врать, – встряла Маграт. – Иначе познакомишься со щеткой.

– В смысле страннее, чем обычно?

– Давай быстрее, у меня ноги мерзнут, – поторопила нянюшка.

– Нет. Ничего странного.

– Но мы почувствовали… – начала Маграт.

– Тихо, тихо, – остановила ее матушка и пожевала губы. Говорить с демонами – что расспрашивать гениев или профессоров по философии. Не задашь предельно четкий вопрос, и они с удовольствием дадут тебе совершенно верный и совершенно не относящийся к делу ответ.

– В королевстве происходит что-нибудь, чего прежде не бывало? – попробовала она.

– Нет.

По традиции можно было задать всего три вопроса. Госпожа Ветровоск попыталась сформулировать такой, какой не получилось бы «случайно» понять иначе. А потом решила не мудрить.

– Какого черта происходит? – спросила она. – И не смей увиливать, иначе сварю.

Демон замялся. Такой подход явно был ему в новинку.

– Маграт, подтолкни мне то полено, – попросила матушка.

– Я протестую против такого обращения, – неуверенно вякнул демон.

– Ну а у нас нет времени стоять и лясы с тобой точить всю ночь, – отрезала матушка. – Это волшебники любят словами жонглировать, нам еще предстоит другую рыбку зажарить.

– Или сварить, – подхватила нянюшка Ягг.

– Слушайте, – уже натурально взвыл демон, – нам не полагается вот так вываливать информацию. Все-таки правила есть, знаете ли.

– Маграт, там вроде старое масло в банке на полке осталось, – подсказала нянюшка Ягг.

– Если я просто вам скажу… – начал демон.

– Да? – ободряюще переспросила матушка.

– Вы же никому не растреплете? – взмолился он.

– Ни словечка, – пообещала госпожа Ветровоск.

– Рот на замке, – подтвердила Маграт.

– В королевстве ничего нового, но земля пробудилась.

– В каком смысле? – спросила матушка.

– Она недовольна. Хочет такого короля, который бы о ней заботился.

– Как… – заикнулась Маграт, но матушка жестом велела ей замолчать.

– Ты же не про людей сейчас, да? – уточнила она. Блестящая голова покачалась. – Я так и думала.

– Что… – начала нянюшка. Госпожа Ветровоск приложила палец к ее губам.

Затем развернулась и подошла к окну прачечной: пыльному, заплетенному паутиной кладбищу, усеянному выцветшими крыльями бабочек и останками прошлогодних мух. Слабое свечение, озарявшее затянутые инеем стекла, намекало, что, вопреки здравому смыслу, новый день все-таки решил настать.

– Ты можешь сказать нам почему? – спросила матушка, не оборачиваясь. Она перебрала разумы всей страны…

И до сих пор находилась под впечатлением.

– Я же простой демон. Что я могу знать? Только что происходит, а не почему или как.

– Ясно.

– Можно я уже пойду?

– А?

– Ну пожалуйста.

Матушка встряхнулась.

– А. Да. Проваливай, – рассеянно сказала она. – Спасибо.

Голова не двинулась. Так и торчала на месте, словно портье, который только что затащил на десятый этаж пятнадцать чемоданов, показал всем, где ванная, взбил подушки и поправил все занавески, какие только можно.

– Может, изгоните меня как следует? – спросил демон, раз уж никто не уловил намека.

– Что? – снова вынырнула из размышлений матушка.

– Мне было бы приятнее, если б меня изгнали по всем правилам. «Проваливай» звучит как-то… скудно, – сообщила голова.

– А. Раз ты так настаиваешь. Маграт!

– Да? – подпрыгнула та.

Матушка кинула ей медную мешалку.

– Окажешь честь?

Маграт поймала мешалку за ту часть, которую госпожа Ветровоск вроде бы представила ручкой, и улыбнулась.

– Конечно. Сейчас. Так. Гм. Уйди же, бес, обратно в темные глубины…

Голова довольно улыбнулась. Такое обращение ей явно больше пришлось по душе.

Она растаяла в котле, точно воск в пламени, напоследок бросив презрительное «Проваааливай…», практически потерявшееся в водовороте.

* * *

Когда розовые лучи рассвета пролились на снег, матушка Ветровоск вошла в свою хижину.

Козы отчего-то беспокоились у себя в пристройке. Скворцы под крышей бормотали и стучали условными зубами. Мышь пищала за кухонным буфетом.

Матушка налила себе чашку чая, подметив, что каждый звук на кухне кажется немного громче обычного. Когда она уронила ложку в раковину, раздался такой звон, будто кто-то ударил молотом в колокол.

Госпожа Ветровоск всегда ощущала дискомфорт после совместного использования магии или, по ее собственным словам, становилась не в ладу сама с собой. Ведьма как неприкаянная бродила по дому, ища, чем бы заняться, находила, а потом бросала дело на полпути. Сейчас она мерила шагами холодные плиты.

В такие моменты разум находит себе крайне странные применения, лишь бы не выполнять свое прямое предназначение, сиречь – думать. Сторонний наблюдатель поразился бы той самоотверженности, с которой матушка поочередно кидалась то мыть подставку для чайника, то выкорчевывать древние орехи из миски с фруктами, которая стояла на комоде, то выуживать с помощью чайной ложки окаменелые корочки хлеба из трещин между каменными плитами.

У животных есть разумы. У людей есть разумы, хотя вот людские – штука весьма неясная и туманная. Даже у насекомых имелись разумы, похожие на крохотные точки света во тьме неразумия.

Матушка считала себя практически экспертом по разумам. И всегда верила, что у таких вещей, как страны, их нет.

Страны ведь не живые, бога ради. Страна – это просто…

Постойте. Постойте… Мысль украдкой пробралась в голову матушки и робко попыталась привлечь ее внимание.

Было одно условие, при котором эти мрачные леса претендовали бы на звание разумных. Матушка села, сжимая древнюю корку хлеба, и пристально посмотрела в камин. Ее мысленный взор потянулся сквозь очаг, наружу, через заснеженные коридоры деревьев. Точно. Ей как-то раньше и в голову не приходило. Конечно, лес – это общий разум, слепленный из множества мелких: растений, птиц, медведей, даже медлительных величественных разумов самих деревьев…

Матушка опустилась в свое кресло-качалку, и то стало раскачиваться само по себе.

Она часто думала о лесе как об эдаком растянувшемся во весь рост животном, но лишь в меттерфорическом плане, как выразились бы волшебники; летом оно дремало и мурлыкало голосами шмелей, осенью ревело и завывало бурями, а зимой сворачивалось в клубок и засыпало. Матушка вдруг осознала: лес не только собрание других существ, но и существо само по себе. Живое – просто не в том плане, как можно назвать живой землеройку.

И куда медлительнее.

Это должно быть важным моментом. Как часто у леса бьется сердце? Один удар в год, наверное. Да, по идее так. Лес ждал яркого солнышка и более долгих дней, чтобы одним могучим систолическим толчком – таким могучим, что человеку и не услышать, – протолкнуть миллионы галлонов сока вверх по стволам прямиком в небо.

И вот тут матушка закусила губу.

Ей только что пришло на ум слово «систолический», а оно явно не входило в ее вокабуляр.

Кто-то обосновался у нее в голове.

Точнее, что-то.

Она ли думала все эти вещи или их думали через нее?

Матушка уставилась в пол, стараясь удержать мысли при себе, но ее разум разглядывали так же непринужденно, как если бы он бултыхался в стеклянном сосуде.

Матушка Ветровоск встала на ноги и отдернула занавески.

Они стояли там, на том месте, что в теплое время года служило ей газоном. И каждый смотрел прямо на ведьму.

Несколько минут спустя передняя дверь хижины открылась. Само по себе уже событие: как и большинство овцепикцев, матушка пользовалась преимущественно задней. Лишь трижды в жизни ты пользовался парадным входом, причем каждый раз тебя несли.

Поэтому гостям пришлось приложить существенные усилия – подергать и потолкать неуступчивую створку внутрь. На снег у порога посыпались кусочки облупившейся краски. Наконец, где-то на полпути дверь застряла.

Матушка неловко протиснулась в щель и вышла на доселе нетронутый снег.

Она специально нарядилась в свою высокую шляпу и длинный черный плащ, которые всегда надевала, когда хотела четко дать понять окружающим: перед ними ведьма.

В снегу стоял наполовину заметенный кухонный стул. Летом он приходился весьма кстати, если требовалось выполнять какую-нибудь работу по дому и одновременно приглядывать за дорогой. Матушка вытащила его, отряхнула и решительно уселась, расставив колени, вызывающе скрестив руки и вздернув подбородок.

Солнце уже встало, но его лучи в это утро после Ночи Всех Пустых оставались розовыми и косыми. Они подсвечивали огромное облако пара, что висело над собравшимися существами. Те не трогались с места, хотя время от времени кто-нибудь топал копытом или почесывался.

Матушка уловила какое-то движение. Она прежде не заметила, но оказывается, птицы так густо облепили деревья, что те словно бы досрочно покрылись странными коричневыми и черными листьями.

Тот клочок, где летом росли травы, заняли волки. Они сидели прямо или развалясь и высунув языки. За ними примостилась группа медведей, а рядом – стадо оленей. В меттерфорических загончиках собрались стайки кроликов, ласок, дурностаев, барсуков, лис и прочих разнообразных существ, которые все вместе назывались лестным народцем, несмотря на то, что проводили жизнь в кровавой атмосфере охоты, только одни выступали в роли хищников, другие – жертв, одни убивали, а другие погибали от когтя, копыта или зубов.

Эта разношерстная толпа расположилась на снегу, начисто забыв о своих обычных кулинарных взаимоотношениях, и пыталась переглядеть матушку.

А она поняла две вещи. Первое – ей сейчас предстал довольно точный срез лесной жизни.

Вторую она не могла не озвучить.

– Я не знаю, что это за чары. Но вы ничего не добьетесь – когда они ослабнут, кое-кому из вас, меховых придурков, придется убираться восвояси.

Никто не пошевелился. Никто не издал ни звука – кроме пожилого барсука, что не выдержал и со смущенной мордой испражнился.

– Слушайте, – снова обратилась к ним матушка. – Я-то чем могу вам помочь? Толку ко мне приходить. Он новый повелитель. Это его королевство. Я не могу вмешиваться. Не имею права вмешиваться, так как не могу лезть в дела власть имущих. Все должно само разрешиться, к добру или к худу. Таков основной закон магии. Нельзя ходить и заклинать людей что-то делать, иначе придется все время колдовать, больше и больше. – Она откинулась на стуле, тихо благословляя традицию, запрещающую тем, кто обладает Мастерством и Мудростью, восходить на трон. Матушка до сих пор помнила ощущения от короны на голове, пусть и надела ее всего на несколько секунд.

Нет, на умных ребят короны влияли плохо; лучше уж оставить заботы по царствованию тем, кому приходилось изрядно напрячься и нахмурить брови, чтобы подумать. Забавно, но такие личности справлялись куда ловчее.

– Люди сами должны все распутать. Дело известное, – прибавила госпожа Ветровоск.

Один из крупных оленей смерил ее особенно сомневающимся взглядом.

– Ну да, он убил предыдущего короля, – признала ведьма. – Так у них это в порядке вещей, разве нет? Кому, как не вам, это знать. Выживают сильнейшие. Вы даже не понимаете, что значит наследник, небось думаете, это такая разновидность кроликов. – Она постучала пальцами по колену. – Да и в любом случае вас-то старый король не сильно жаловал. Вечно ездил на охоту и все такое.

Три сотни пар темных глаз буравили матушку.

– И нечего на меня так смотреть, – снова начала она. – Не могу я бегать разбираться с королями только потому, что они вам не нравятся. И чем это закончится? Для меня ничем хорошим.

Матушка постаралась не обращать внимания на взгляд одного особенно косоглазого горностая.

– Да, звучит эгоистично. Так в том и суть ведьм! Доброго дня, счастливо оставаться.

Она влетела назад в дом и попыталась захлопнуть дверь. Получилось не с первого раза, что несколько смазало эффект.

Наконец матушка задернула занавески, вернулась в кресло и принялась яростно раскачиваться.

– В том и суть. Не могу я вмешиваться. Никак не могу.

* * *

Фургоны медленно катились по извилистым дорогам к очередному городку, чье название артисты никак не могли припомнить. Зимнее солнце низко висело над влажными капустными полями равнин Сто, а скрип колес в туманной тишине казался непривычно громким.

Хьюэл сидел в последнем фургоне, свесив через борт короткие ножки.

Витоллер доверил ему обучение Томджона.

– Ты лучше в этом разбираешься, – сказал импресарио и с присущим ему тактом прибавил: – Вдобавок вы примерно одного роста.

Гном старался изо всех сил, но ничего не получалось.

– Яблоко, – повторил он, показывая малышу фрукт.

Томджон лишь ухмыльнулся. Ему почти сравнялось три года, но он до сих пор не вымолвил ни единого понятного окружающим слова. Хьюэл уже начал подозревать ведьм в нехорошем.

– Но он вроде вполне смышленый, – подала голос госпожа Витоллер, что сидела внутри фургона и штопала кольчугу. – Понимает, что есть что. Выполняет что говорят. Еще бы сам говорить научился, – тихо заключила она, потрепав малыша по щеке.

Хьюэл вручил яблоко Томджону, и тот с серьезным видом принял угощение.

– Как по мне, ведьмы сыграли с вами шутку, миссис, – заявил гном. – Ну знаете, подменыши и все такое. Они частенько этим промышляли. Моя прапрабабка сказывала, что и нашему племени однажды досталось. Раз феи подменили гнома на человека. Мы и понятия не имели, пока он не вытянулся и не стал биться обо все головой. Говорят…

Сей плод, гласят, пленяет взор,

Как чудо мира. А по мне

Верней похож на сердце человека.

Увы, под гладкой алой кожурой

Таиться может червь и прочие изъяны.

Как бы тебя наружность ярко ни слепила —

Ты надкуси, узришь, насколько

внутренность прогнила.

Оба взрослых развернулись и уставились на Томджона. Мальчишка кивнул им и продолжил жевать яблоко.

– Это же монолог Червя из «Тирана», – прошептал Хьюэл. Обычное красноречие временно покинуло гнома. – Да чтоб меня.

– Но он же в точности копирует…

– Я за Витоллером, – сказал Хьюэл, спрыгнул с борта и побежал по замерзшей грязи в начало вереницы. Импресарио что-то фальшиво насвистывал – и да, опять разгуливал.

– Чего тебе, б'зугда-зьяра[8], – весело крикнул он.

– Идем скорее! Он говорит!

– Говорит?

Хьюэл аж подпрыгивал от волнения.

– Он цитирует! – воскликнул гном. – Идем же! Он говорит совсем как…

– Я? – переспросил Витоллер несколько минут спустя, когда фургоны отогнали в рощицу голых деревьев на обочине. – Я что, правда так говорю?

– Да, – хором откликнулась труппа.

Юный Вилликинс, что специализировался на женских ролях, слегка ткнул Томджона, который стоял на перевернутой бочке посреди поляны.

– Эй, парень, а знаешь мой монолог из «Развлеки себя сам»?

Томджон кивнул.

– Нет, говорю вам, нет, не умер тот, кто здесь лежит под камнем. Ведь если б только Смерть мог услыхать…

Взрослые сидели в благоговейном молчании, пока туман катил свои бесконечные волны по влажным полям, а красный шар солнца плыл по небу. К тому моменту, когда мальчик закончил монолог, по лицу Хьюэла вовсю струились жаркие слезы.

– Клянусь всеми богами, а я, видать, был в ударе, когда это сочинял. – И гном шумно высморкался.

– Я что, правда так говорю? – уточнил побледневший Вилликинс.

Витоллер мягко потрепал его по плечу.

– Умел бы ты так, малыш, не торчал бы по уши в грязи посреди богом забытого поля да не заваривал бы чай из мороженой капусты. – И хлопнул в ладоши. – Хватит, хватит, – заявил импресарио. Дыхание облачками пара вырывалось из его рта в морозном воздухе. – Ну-ка все за работу. Нам надо попасть за стены Сто Лат к закату.

Когда очнувшиеся актеры, ворча, потянулись обратно к фургонам, Витоллер поманил гнома и обнял того за плечи – вернее, вокруг макушки.

– Ну? Говорят, вы доки по части магии. Как ты это провернул?

– Да он все время у сцены крутится, хозяин. Разумеется, понахватался, – уклончиво ответил Хьюэл.

Витоллер склонился к гному.

– Ты сам-то в это веришь?

– Я верю, что услышал голос, который взял мои дрянные стихи, облагородил их и запустил мне через уши прямиком в сердце, – просто ответил Хьюэл. – Верю, что этот голос проник за неуклюжую оболочку слов и озвучил то, что я и задумывал, просто не имел таланта выразить. Кто знает подобные чары? – Гном бесстрастно посмотрел в лицо Витоллера. – Может, он унаследовал это от своего отца.

– Но…

– И кто знает, на что способны ведьмы? – прибавил гном.

Госпожа Витоллер вложила свою ладонь в руку мужа, а когда тот вскочил, смущенный и сердитый, мягко поцеловала его в шею.

– Не изводи себя. Разве это не чудесно? Твой сын произнес первое слово.

* * *

Настала весна, а бывший король Веренс все еще не мог свыкнуться со своим нынешним существованием. Он бесконечно бродил по замку, ища лазейку, как бы вырваться из плена древних камней.

А заодно старался держаться подальше от других призраков.

Кампот в целом мог составить приятную компанию, хоть и немного утомительную. А вот при виде Близнецов, малышей, что, держась за руки, бродили по полночным коридорам, Веренс мгновенно улепетывал прочь. Их крохотные призраки служили памятью деянию настолько черному, что оно считалось ужасным даже по стандартным меркам цареубийств.

Еще был Троглодит Скиталец, довольно блеклый пещерный житель в меховой набедренной повязке, который болтался в замке просто потому, что тот стоял на его погребальном кургане. Карета с кричащей женщиной то и дело без видимых причин проносилась через прачечную. Что до кухни…

Однажды Веренс не выдержал и, невзирая на советы старого Кампота, полетел следом за манящими ароматами в огромную жаркую пещеру, что служила одновременно кухней и скотобойней. Забавно, Веренс с детства сюда не заглядывал. Отчего-то короли и кухни между собой не ладили.

Там оказалось полно призраков.

Но не человеческих. Даже не проточеловеческих.

Олени. Волы. Кролики, фазаны, куропатки, овцы и свиньи. Даже несколько круглых, противных на вид желеобразных штук, что, похоже, являлись призраками устриц. Все они так плотно набивали помещение, что смешивались между собой, превращая кухню в безмолвный кошмар из полупрозрачных зубов, меха и рогов. Несколько призраков заметили Веренса и издали странный звук – далекий, металлический и неприятно режущий ухо. Повар с помощниками, пребывая в блаженном неведении, спокойно бродили сквозь привидений, готовя вегетарианские сосиски.

Веренс выдержал полминуты, а потом сбежал, жалея, что не обладает желудком и нельзя сунуть два пальца в рот и извергнуть все, что съел за последние сорок лет.

Искать утешения король отправился на конюшни, где его любимые охотничьи собаки каждый раз принимались скулить, царапать дверь и вообще беспокойно реагировать на осязаемое, но невидимое присутствие хозяина.

Сейчас же он блуждал – что за мерзкое слово! – в Большой галерее; давно почившие короли взирали на него со стен из пыльных теней. Веренс воспринимал бы их куда доброжелательнее, кабы регулярно не сталкивался с оригиналами в разных частях замка.

Король наметил себе две цели в посмертии. Первая – выбраться из дворца и найти сына; вторая – отомстить вероломному герцогу. Но не убить! Даже если бы Веренс исхитрился найти способ, вечность в обществе этого хихикающего идиота представлялась совсем уж страшной перспективой.

Веренс сел под портретом королевы Бемерии (670–722), чья суровая краса понравилась бы ему больше, если бы только сегодня утром он не увидел, как дама проходит сквозь стену.

Сам король старался избегать подобного способа передвижения. Все-таки мужчина должен помнить о достоинстве.

Внезапно он почувствовал чей-то взгляд.

И повернул голову.

В дверях, медленно моргая, сидел кот. Пятнистый, серый и очень толстый…

Нет. Очень большой. Его шкуру так испещряли шрамы, что он больше походил на кулак с налепленными на него обрывками шерсти. Уши представляли собой два перфорированных огрызка, единственный глаз – желтую щель, источающую легкую недоброжелательность. Разглядывая короля, кот изобразил хвостом серию вопросительных знаков.

Грибо прослышал, что леди Флем держит у себя белую кошечку, и явился лично засвидетельствовать свое почтение.

Веренс никогда еще не видел животное с такой ярко выраженной склонностью к разбойничьей жизни. И не рискнул сопротивляться, когда кот вперевалку приблизился и принялся тереться о ноги, грохоча, словно водопад.

– Ну-ну, – рассеянно ответил король и попытался почесать его за обрубками ушей. Было так приятно обнаружить, что тебя видит кто-то помимо других призраков. Вдобавок Веренс не мог отделаться от чувства, что Грибо не совсем обычный кот. Большинство дворцовых кошек были либо избалованными домоседами, либо лопоухими завсегдатаями кухни или конюшен, похожими на тех крыс, которыми питались. Этот же кот определенно гулял сам по себе. Разумеется, все коты производят такое впечатление, но вместо бессмысленного животного эгоцентризма, который часто принимают за скрытую мудрость, Грибо излучал подлинный ум. А еще запах, способный сшибить стену и привести в чувство дохлую лису.

Только один тип личностей стал бы держать у себя подобное создание.

Король попытался сесть на корточки, но вместо этого слегка провалился в пол. Веренс сосредоточился и заставил себя всплыть наверх. Стоит только позволить себе освоиться в бесплотном мире, и пути назад не будет.

Видеть призраков могут лишь близкие родственники или люди со способностями, как сказал Смерть. В замке ни тех, ни других почти не наблюдалось. Под первую категорию подходил герцог, но неизлечимый эгоизм делал его таким же восприимчивым, как морковка. Что до второй, к ней получалось отнести разве что повара и шута, но повар в основном рыдал в кладовке – ему больше не разрешали запекать что-либо страшнее пастернака, а шут уже превратился в такой комок нервов, что Веренс оставил попытки до него достучаться.

Оставались ведьмы. Если уж они не люди со способностями, тогда сам Веренс просто порыв ветра. Нужно как-то доставить ведьму в замок. А затем…

Король придумал план. Нет, даже не так – План. Несколько месяцев над ним трудился. Все равно, кроме раздумий, заняться было решительно нечем, тут Смерть оказался прав. У призраков оставались лишь мысли, и, хотя мысли в целом всегда были чужды королю, отсутствие физического тела, способного отвлечь хозяина всякими глупостями, фактически дало Веренсу возможность насладиться радостями умственной деятельности. У него никогда раньше не было Плана или, по крайней мере, такого плана, который заходил бы дальше формулировки «Давайте найдем что-нибудь и убьем его». А теперь прямо перед королем сидела и умывалась ключевая фигура означенного Плана.

– Кис-кис-кис, – позвал Веренс. Грибо пронзил его полным презрения желтым взглядом. – Кот, – поспешно поправился король и попятился, маня за собой животное.

На миг показалось, что кот не послушается, но затем, к вящему облегчению монарха, Грибо встал, зевнул и неспешно двинулся следом. Ему нечасто доводилось видеть призраков, и этот высокий бородатый мужчина с прозрачным туловищем вызвал у кота смутный интерес.

Король провел его по пыльному боковому коридору к тесной комнате, заполненной осыпающимися гобеленами и портретами давно умерших королей. Грибо критически осмотрел помещение и сел посреди пыльного пола, выжидающе глядя на короля.

– Тут полно мышей и всякой всячины, – начал Веренс. – Через разбитое окно захлестывает дождь, так что вода тоже есть. А на гобеленах можно спать. Прости, – прибавил король и повернулся к двери.

Вот над чем он трудился все эти месяцы. Веренс как при жизни неизменно заботился о своем теле, так и после смерти постарался не терять форму. Было так легко распустить себя и расплыться по краям; некоторые призраки в замке вообще превратились в бледные сгустки. Но Веренс обладал железной волей, регулярно выполнял физические упражнения – ладно, усиленно о них думал – и обзавелся призрачными мускулами. Месяцы качания эктоплазмы привели к тому, что король теперь был в лучшем состоянии, чем когда-либо, разве что мертвым.

Он начал с малого, с пылинок. Первый заход чуть не прикончил Веренса[9], но он выстоял и перешел на песчинки, а затем – на сушеный горошек; король все еще не решался соваться на кухню, но развлекался тем, что регулярно подбрасывал лишнюю щепотку соли в еду Флема, пока не взял себя в руки и не вспомнил, что отравление никому чести не делает, даже если речь идет об отравлении подонка.

Теперь король всем телом навалился на дверь, каждым микрограммом стараясь стать как можно тяжелее. Пот самовнушения капал с его носа и исчезал, не долетая до пола. Грибо с интересом наблюдал, как призрачные мускулы перекатываются по рукам короля, точно спаривающиеся футбольные мячи.

Наконец дверь сдвинулась с места, заскрипела, разогналась и с глухим стуком захлопнулась. Защелка упала на место.

Лучше бы таким усилиям не пропасть впустую, сказал себе Веренс. Ему самому ни за что не отпереть замок. Зато ведьма наверняка придет искать своего кота, не так ли?

* * *

А в холмах за замком шут лежал на животе и смотрел в глубины небольшого озера. Пара форелей пялилась на него в ответ.

Разум твердил бедняге, что где-то на Диске непременно должен быть человек еще несчастнее его. Интересно, кто же.

Он не хотел становиться шутом, но даже если бы хотел, какая разница? С тех пор как сбежал отец, родные вообще его не слушали.

И уж явно мнением внука не интересовался дед. Первое воспоминание: как тот стоит над душой, заставляет зубрить шутки наизусть, а каждый рефрен вбивает ударом ремня. Ремень был толстым, кожаным, и то, что его украшали колокольчики, особо ситуацию не исправляло.

Дед официально изобрел семь новых шуток. Четыре года подряд брал почетный колпак с бубецами, гран-при на конкурсе Конченых идиотов в Анк-Морпорке, чего еще никому не удавалось, и считался предположительно самым остроумным человеком из всех живущих. Надо отдать ему должное, он немало для того потрудился.

Шут с содроганием вспомнил, как в возрасте шести лет робко подошел к старику после ужина и попытался рассказать анекдот собственного сочинения. Про утку.

Эта дерзость повлекла за собой самую крупную порку в жизни бедняги, да такую, что даже тогда старому шуту пришлось попотеть.

– Заруби на носу, парень, – нараспев говорил дед, отмечая конец каждого предложения звонким ударом, – нет ничего серьезнее, чем шутовство. Отныне и впредь, – старик прервался, чтобы сменить руку, – ты никогда не произнесешь шутки, если ее не одобрила Гильдия. Кто ты такой, решать, что смешно, а что нет? Ха! Оставь грубое хихиканье неучам; то смех невеж. Никогда. Никогда. Никогда больше я не поймаю тебя за шуткосложением.

После этого провинившегося заставили вызубрить триста восемьдесят три одобренных Гильдией остроты, а затем, словно этого было мало, еще и глоссарий – гораздо толще и гораздо сложнее.

Потом будущего шута отправили в Анк. Там, в голых суровых стенах, он обнаружил, что есть книги помимо тяжелого, обитого медью «Чудовищно Смешного Талмуда». Шуту открылся целый круглый мир, полный странных мест и людей, что делали интересные вещи, например…

Пели. Шут услышал, как кто-то поет.

Он осторожно поднял голову, вздрогнул, когда на шапке звякнули колокольчики, и поспешно схватился за ненавистный головной убор.

А пение все не прекращалось. Шут выглянул из-за зарослей таволги, что дарили ему идеальное укрытие.

Избытком таланта певица не страдала и знала, похоже, только слово «ля», зато старалась от души. Создавалось впечатление, что девушка верила: люди просто обязаны издавать «ляляля» при определенных обстоятельствах, и была решительно настроена оправдать ожидания мира.

Шут рискнул высунуться чуть дальше и впервые увидел Маграт.

Она бросила танцевать на вытянутом лугу и теперь пыталась вплести в волосы маргаритки – впрочем, без особого успеха.

Шут затаил дыхание. Долгими ночами на твердых плитах он мечтал о женщине вроде нее. Хотя, если так подумать, не совсем; пощедрее одаренной в области груди, не с таким красным и острым носом и с более струящимися волосами. Однако либидо шута четко видело разницу между невозможным и относительно достижимым и быстренько внесло пару поправок в схему.

Маграт собирала цветы и говорила с ними. Шут прислушался.

– Вот шерстистая горечавочка. А вот паточное цитварное семя, от воспаления ушей…

Даже нянюшка Ягг с ее весьма оптимистичным отношением к жизни затруднилась бы сказать хоть что-то комплиментарное о вокале Маграт. Но для слуха шута он был что ангельское пение.

– …и пятилистная ложная мандрагора, прекрасное средство от воспаления мочевого пузыря. О, а это стариковский лягушечник. От запоров.

Под мелодичный перезвон колокольчиков шут робко поднялся на ноги. Маграт же показалось, что луг, доселе не таящий в себе ничего опаснее облачков голубых бабочек и нескольких занятых пчел, внезапно изверг большого красно-желтого демона. Да еще с тремя рогами.

И вот теперь этот демон стоял и беззвучно разевал рот.

Голосок в глубине души подсказывал Маграт, что в таких обстоятельствах уместнее всего бежать прочь, точно пугливая газель.

Но тут вмешался здравый смысл. Даже в самые оптимистичные моменты Маграт не сравнивала себя с газелью, пугливой или нет. Кроме того, прибавил разум, главный недостаток бегства в том, что так же можно легко удрать от преследователя!

– Э… – промямлило незваное явление.

Нездравый смысл, коего Маграт все же хватало, вопреки подозрениям матушки Ветровоск, отметил, что демоны редко появляются под жалкий звон колокольчиков и еще реже смущенно стоят столбом.

– Привет, – поздоровалась она.

Разум шута также усердно работал. Его начала охватывать паника.

Маграт предпочитала не носить традиционную остроконечную шляпу, как старшие товарки, но все же придерживалась одного из фундаментальных законов ведьмовства: нет смысла быть ведьмой, если люди с первого взгляда не могут определить твое ремесло. В случае Маграт это означало ношение кучи серебряных украшений в виде октограмм, летучих мышей, пауков, драконов и прочих символов повседневного мистицизма; она еще бы ногти в черный выкрасила, если бы не сомневалась, что выдержит неминуемый презрительный взгляд матушки.

До шута дошло, что он спугнул ведьму.

– Ой, – воскликнул дурак, развернулся и побежал прочь.

– Не… – начала Маграт, но шут уже несся по лесной тропинке, что вела обратно к замку.

Ведьма уставилась на свой увядающий букет. Провела пальцами по волосам, и с них осыпался дождь лепестков.

Маграт показалось, что судьба подкинула ей какой-то важный момент, но тот ускользнул из ее рук так же ловко, как смазанная жиром свинья в узком переулке.

Ведьме ужасно захотелось выругаться. Она знала множество подходящих выражений. Тетушка Вемпер отличалась в этом плане крайней изобретательностью; даже лесные твари старались стрелой пролететь мимо ее хижины.

Увы, Маграт никак не могла подыскать такое, что в полной мере отразило бы ее чувства.

– Вот мудак, – наконец выдала она.

* * *

Снова настало полнолуние. Все три ведьмы рано – что весьма необычно – явились к магическому обелиску; бедняга так смутился, что ушел и спрятался в кустах дрока.

– Грибо уже пару дней дома не появлялся, – сообщила нянюшка Ягг сразу по прибытии. – На него не похоже. Нигде не могу найти.

– Кошки сами могут о себе позаботиться, – отмахнулась матушка Ветровоск. – А вот страны – нет. Мне надо вам кое-что сообщить. Разожги огонь, Маграт.

– Мм?

– Я сказала, разожги огонь.

– Мм? А. Да.

Под взглядами старших товарок Маграт принялась как во сне бродить по торфянику и рассеянно дергать сухой утесник. Молодая ведьма явно витала мыслями где-то далеко.

– Она сегодня на себя не похожа, – заметила нянюшка Ягг.

– Точно. Видимо, исправляется, – постановила матушка и села на камень. – Вообще-то ей следовало разжечь костер еще до нашего появления, это ее работа.

– Она хотела как лучше, – предположила нянюшка Ягг, задумчиво изучая спину Маграт.

– Я тоже по юности хотела как лучше, но это не спасало меня от острого языка тетушки Фильтер. Каждая молодая ведьма должна выдержать испытательный срок. Нам с тобой похуже приходилось. Глянь на нее, даже остроконечную шляпу не носит. И вот как посторонние поймут?

– Ты вроде о чем-то хотела рассказать, Эсме? – напомнила нянюшка.

Матушка Ветровоск мрачно кивнула:

– Ко мне вчера приходили.

– Ко мне тоже.

Невзирая на тревоги, данное сообщение слегка раздосадовало матушку.

– Кто же? – спросила она.

– Мэр Ланкра и кучка зажиточных купцов. Они недовольны королем. Им нужен король, которому они могут доверять.

– Я бы гроша не дала за короля, которому доверяют купцы, – отметила матушка.

– Так-то да, но в повышениях налогов и убийствах тоже ничего хорошего нет. Этого нового сержанта хлебом не корми – дай пожечь дома. Старый Веренс тоже так делал, но… понимаешь…

– Знаю, знаю. Слишком уж увлекается парень, – согласилась матушка. – Прямо всерьез работает. А людям нравится думать, что их ценят.

– Этот Флем ненавидит королевство, – продолжила нянюшка. – Все так говорят. Сказывают, когда люди к нему пошли, он просто пялился на них, хихикал, потирал руки и морщился.

Матушка почесала подбородок.

– Вот старый король – тот просто накричит да и вышвырнет из замка просителей. Говорил, что у него на болтовню с лавочниками времени нет, – прибавила она с одобрительной ноткой.

– Но он всегда вел себя очень милостиво. И…

– Королевство обеспокоено, – перебила матушка.

– Ну да, я ж и говорю.

– Я не про людей. Про королевство.

Матушка рассказала о недавнем визите. Нянюшка Ягг пару раз прервала ее краткими вопросами. Ей и в голову не пришло сомневаться в словах подруги. Госпожа Ветровоск никогда ничего не выдумывала.

– Да уж, – подытожила нянюшка.

– Вот и я о том же.

– Подумать только.

– Ага.

– И что сделали животные?

– Ушли. Оно их привело, оно же их и распустило.

– Никто никого не съел?

– Не видела.

– Занятно.

– Да уж.

Нянюшка Ягг посмотрела на заходящее солнце.

– Не припомню, чтобы королевства частенько такое проворачивали. Ты сама видела в театре. Короли всю дорогу друг дружку убивают. Королевства просто приспосабливаются. Чего вдруг наше так разобиделось?

– Оно тут уже давно, – ответила матушка.

– Так все давно, – возразила нянюшка и прибавила с апломбом вечного студента: – Все страны находятся там, куда их изначально расставили. Это называется географией.

– Это справедливо в отношении земли. А страна и королевство – не одно и то же. Королевство состоит из всяческого рода вещей. Идей. Верности. Воспоминаний. Они существуют вместе и создают некое подобие жизни. Не физической, скорее живую идею. Сотканную из всего, что дышит, и из всех мыслей. И из мыслей предыдущих поколений.

Маграт снова возникла рядом и словно в трансе принялась укладывать костер.

– Так посмотрю, ты много об этом думала, – заметила нянюшка очень медленно и осторожно. – То есть это королевство хочет себе короля по-лучше?

– Нет! То есть да. Слушай, – подалась вперед матушка, – у королевства же иные понятия «нравится/не нравится», чем у людей?

– Наверное, – предположила нянюшка, откинувшись назад.

– Ему все равно, хороший человек или плохой. Думаю, оно даже распознать это не может, вот как ты не можешь на взгляд определить, какой муравей хороший, а какой нет. Но королевство рассчитывает, что король будет о нем заботиться.

– Да, но… – недовольным голосом начала нянюшка. Ее начинал слегка пугать блеск в глазах матушки Ветровоск. – Куча народа перебила друг друга, чтобы сесть на трон Ланкра. Уж чего они только не творили.

– Неважно! Неважно! – замахала руками матушка и принялась загибать пальцы: – Сама смотри. Во-первых, короли убивали друг друга в рамках судьбы, а значит, это не считается. Во-вторых, они сражались за королевство. Вот что важно. А этот новый король просто хочет власти. Он ненавидит королевство.

– Примерно как с собакой, – вставила Маграт.

Матушка уже хотела дать ей достойный отпор, но смягчилась.

– Верно. Собаке все равно, хороший ее хозяин или плохой, лишь бы к ней относился нормально.

– Хорошо, – подытожила нянюшка. – Никто и ничто не любит Флема. И что мы будем с этим делать?

– Ничего. Ты же знаешь, нам нельзя вмешиваться.

– Ты спасла ребенка, – напомнила нянюшка.

– Это не вмешательство!

– Думай как хочешь, но возможно, однажды он вернется. Опять-таки, судьба. А еще ты настояла, чтобы мы спрятали корону. Она тоже вернется, попомни мое слово. Поспеши с чаем, Маграт.

– А с купцами что делать будешь? – спросила матушка.

– Я велела им разбираться самим. Стоит нам только задействовать магию – и конца-края этому не будет. Сама знаешь.

– Точно, – подтвердила матушка, хоть и не без тоски в голосе.

– Хотя скажу честно, – продолжила нянюшка Ягг, – им мой ответ не понравился. Все что-то бормотали, уходя.

– А вы не знаете шута, что живет в замке? – внезапно выпалила Маграт.

– Мелкий такой, с бегающими глазками? – уточнила нянюшка, радуясь, что разговор свернул на более безопасную тему.

– Не такой уж мелкий, – возразила Маграт. – Вы, случайно, не знаете, как его зовут?

– Так шутом и зовут, – ответила матушка. – Что за ремесло для мужчины? Бегать да колокольчиками звенеть.

– Его мать была из Ведунсов, что живут за Черностекольным трактом, – сообщила нянюшка Ягг, о чьих познаниях в области генеалогии Ланкра ходили легенды. – Настоящая красотка. Много сердец разбила. Я слышала, там с ней еще какой-то скандал был. Впрочем, матушка права. Как ни крути, шут есть шут.

– А ты чего вдруг заинтересовалась, Маграт? – заподозрила неладное матушка Ветровоск.

– Ой… да одна из подружек в деревне спрашивала, – ответила Маграт, краснея до самых ушей.

Нянюшка прочистила горло и ухмыльнулась госпоже Ветровоск, но та недовольно фыркнула.

– Что ж, по крайней мере, работа у него постоянная, – сказала нянюшка Ягг.

– Ага. Мужик, который дни напролет звенит колокольчиками. Никому б такого мужа не пожелала.

– Зато всегда известно, где он, – возразила нянюшка, откровенно наслаждаясь спором. – Достаточно прислушаться.

– Нельзя верить мужчине с рогами на башке, – отрезала матушка.

Маграт встала и собралась с духом (причем некоторым частицам пришлось проделать изрядный путь).

– Вы просто пара глупых старух, – тихо заявила она. – А я иду домой.

И, не проронив больше ни слова, развернулась и промаршировала по тропинке в свою деревню.

Старшие ведьмы переглянулись.

– Да уж! – сказала нянюшка.

– Она просто сегодня книг своих перечитала, вот мозги и закипели, – отмахнулась матушка Ветровоск. – Не ты же ее на мысль навела?

– Это на какую?

– Ты знаешь, на какую.

Нянюшка встала.

– Понять не могу, с чего девушка должна всю жизнь одна куковать только потому, что ты так решила. Не заводи люди детей, откуда б мы с тобой взялись?

– Из твоих детей ни одна ведьмой не стала, – напомнила матушка, тоже поднимаясь на ноги.

– Но могла бы, – возразила нянюшка.

– Да позволь ты им решать самим, а не поощряй бросаться на мужчин.

– Они симпатичные девочки. Нельзя идти поперек природы. Ты сама бы знала, если бы хоть раз…

– Если бы я хоть раз – что? – тихо переспросила матушка Ветровоск.

Товарки в потрясенном молчании уставились друг на друга. Обе чувствовали напряжение, что просачивалось в тела из самой земли, горячую неуемную потребность дойти до конца, любой ценой.

– Я помню, ты и в молодости была ужасной задавалой, – угрюмо сказала нянюшка.

– Ну я хотя бы большую часть времени проводила в вертикальном положении, – парировала матушка Ветровоск. – А вот твое поведение было… отвратительным. И все так думали.

– А тебе откуда знать? – рявкнула нянюшка Ягг.

– Да вся деревня судачила.

– Так и о тебе тоже! Ледышкой прозывали. Что, не знала? – фыркнула нянюшка.

– Не стану марать губы, повторяя, как называли тебя!

– Да ладно! – взвизгнула нянюшка. – Что ж, позволь сказать тебе, святая женщина…

– Не смей говорить со мной таким тоном! И никакая я не женщина…

– Вот именно!

Повисла еще одна пауза, пока ведьмы стояли нос к носу, однако эта пауза была на порядок горячее в плане враждебности; в ее пламени можно было спокойно зажарить индейку. Никто больше не кричал. Нет, все стало намного хуже. Ведьмы перешли на тихие угрожающие голоса.

– Зря я послушала Маграт, – прорычала матушка. – Вся эта затея с шабашем курам на смех. Собираются вообще не те люди.

– Очень рада, что мы наконец выговорились. Прояснили, кто о ком какого мнения, – прошипела нянюшка Ягг, а затем опустила взгляд. – И вы на моей территории, мадам.

– Мадам?!

Где-то вдалеке загрохотал гром. Извечный ланкрский шторм после путешествия по предгорьям решил на одну ночь заскочить в горы. Последние лучи заката пробивались сквозь облака, и крупные капли воды начали стучать по остроконечным шляпам ведьм.

– Трачу тут время на ерунду, – рявкнула матушка, вся дрожа. – У меня есть дела и поважнее.

– У меня тоже.

– Доброй ночи.

– И тебе.

Ведьмы развернулись спиной друг к другу и зашагали сквозь ливень.

* * *

Полночный дождь барабанил по задернутым окнам Маграт, пока она целеустремленно перебирала книги тетушки Вемпер, в которых имелись сведения о том, что, за неимением лучшего определения, можно было назвать природной магией.

Старуха с удовольствием собирала подобные вещи и, что самое необычное, кое-что писала сама; как правило, ведьмы не сильно жалуют грамотность. А вот она том за томом заполняла своим бисерным почерком, скрупулезно описывая результаты упорных экспериментов в прикладной магии. Тетушку Вемпер на самом деле можно было назвать ведьмой-исследователем[10].

Маграт искала любовные заклинания. Каждый раз, закрывая глаза, она видела красно-желтую фигуру. Что-то же надо было с этим делать.

Ведьма захлопнула книгу и сверилась с записями. Сперва нужно узнать имя объекта. Тут достаточно старого трюка с яблочной кожурой. Просто чистишь яблоко, снимая кожицу одной лентой, а потом кидаешь ее за плечо. В какое слово свернется – то и есть имя суженого. Миллионы девушек пробовали этот способ и неминуемо терпели крах, если, конечно, их возлюбленного не звали Сгсгс. А все потому, что не использовали недозрелый плод сорта «закатное чудо», сорванный за три минуты до полудня в первый день осенних заморозков, и не срезали кожуру левой рукой серебряным ножом с лезвием шириной меньше половины дюйма. Тетушка Вемпер провела множество опытов и вывела совершенно четкую формулу. Маграт всегда держала у себя пару таких яблок и ножей на крайний случай – и похоже, этот крайний случай настал.

Она глубоко вздохнула и бросила кожуру через плечо.

Медленно обернулась.

Я ведьма, напомнила себе Маграт. Это просто очередное заклинание. Нечего бояться. Соберись, девушка. Женщина.

Она посмотрела вниз и закусила костяшки от волнения и смущения.

– Кто бы мог подумать? – произнесла Маграт вслух.

Сработало.

С трепещущим сердцем она повернулась обратно к записям. Что там дальше? Ах да – на рассвете собрать семена папоротника в шелковый платок. Тетушка Вемпер оставила две страницы подробных ботанических инструкций, и если их тщательно соблюсти, получишь любовное зелье, которое потом нужно хранить в плотно закрытой банке на дне ведра с ледяной водой.

Маграт открыла заднюю дверь. Буря миновала, но первые серые лучи нового дня тонули в унылой мороси. Все равно за рассвет считается, решила Маграт.

Ежевика хватала ее за платье, намокшие волосы прилипали к голове, но ведьма упорно шла в мокрый лес.

Деревья затряслись даже при полном безветрии.

* * *

Нянюшка Ягг тоже встала ни свет ни заря. Все равно не смогла уснуть, да и волновалась за Грибо. Кот был одной из немногих слабостей в ее жизни. Пусть головой нянюшка понимала, что он толстый ушлый вонючий ходок, все равно видела в нем тот пушистый комочек, коим Грибо был несколько десятилетий назад. То, что однажды «комочек» загнал на дерево волчицу и всерьез изумил медведицу, что мирно выкапывала корни, не мешало нянюшке Ягг волноваться, как бы любимец не угодил в беду. Все королевство свято верило, что остановить Грибо способно лишь прямое попадание метеорита. Нянюшка задействовала крупицу элементарной магии, чтобы выследить питомца, хотя с этой задачей мог справиться любой, кто обладал обонянием. След провел ведьму по влажным улицам прямиком к распахнутым воротам замка.

Кивнув стражникам, нянюшка прошла внутрь. Те и не подумали ее остановить – ведьмы, как пасечники и большие гориллы, всегда шли куда хотели. Да и в любом случае пожилая женщина, колотящая ложкой по миске, не сильно походила на главу вражеских сил.

Жизнь стражи в Ланкрском замке была невыносимо скучна. Один из солдат, привалившись к копью, подумал: вот бы работа стала немножко поинтереснее. Вскоре он поймет, что с желаниями надо обходиться осторожнее. Другой же солдат вытянулся и отдал честь.

– Доброе утро, мам.

– Доброе утро, Шон, – поздоровалась нянюшка и прошествовала через внутренний двор.

Как и все порядочные ведьмы, нянюшка Ягг испытывала отвращение к парадным дверям, поэтому обошла замок и проникла в него через кухни. Пара служанок поприветствовали ее книксеном, равно как и главная экономка, в которой нянюшка смутно опознала одну из своих невесток, хотя имя так и не вспомнила.

Вот как случилось, что, выйдя из своих покоев, лорд Флем увидел шагающую к нему по коридору ведьму. А в характере ее занятий сомневаться не приходилось. Гостья была ведьмой, от кончика шляпы до башмаков. И шла прямо к нему.

* * *

Маграт беспомощно съехала по склону. Она промокла до нитки и вся перепачкалась в грязи. Почему-то, подумала ведьма с горечью, когда читаешь обо всех этих заклинаниях, то представляешь, как проводишь их в славный солнечный денек поздней весной. А еще Маграт забыла проверить, какой чертов сорт чертового папоротника ей, черт подери, нужен.

Дерево окатило ее целым дождем капель. Маграт откинула мокрые волосы с глаз и тяжело опустилась на упавший ствол, обросший большими гроздьями бледных грибов странного вида.

А все так чудесно начиналось. Она возлагала на шабаш столько надежд. Негоже ведьме держаться особняком, мало ли что в голову полезет. Маграт мечтала, как они будут сидеть под огромной луной и вести мудрые беседы о естественных энергиях, а может, даже попробуют один из старинных танцев, упоминавшихся в некоторых книгах тетушки Вемпер. Не обязательно нагишом – или облаченными в небо, как это изящно называлось, – Маграт не испытывала лишних иллюзий касаемо собственного тела, и старшие ведьмы, похоже, придерживались строгих правил; в любом случае это не являлось необходимым условием. Книги гласили, что ведьмы в старые времена иногда плясали по очереди. Маграт всегда гадала, в чем же причина такого обычая. Может, им просто всем разом места не хватало?

Чего она не ожидала, так это пары тяжелых на подъем старух, которые и в лучшие-то времена едва вспоминали о вежливости и упорно не желали вникать в суть вещей. О нет, они хорошо обошлись с ребенком – на свой манер, – но Маграт не могла отделаться от чувства, что если ведьма с кем-то добра, то исключительно из глубоко личных, корыстных соображений.

А когда они решили поколдовать? Да старшие уделили процессу не больше почтения, чем обычным домашним хлопотам! Еще они не носили оккультные украшения, а вот Маграт в них очень верила.

Все пошло не так. «А я пошла домой».

Она встала, оправила мокрое платье, направилась через туманный лес…

…и услышала, как кто-то бежит. Несется со всех ног, не заботясь о производимом шуме. Треск ломаемых сучьев перекрывало какое-то странное глухое бряцание. Маграт спряталась за куст падуба и осторожно выглянула сквозь листья.

То был Шон, младший из сыновей нянюшки Ягг, а бряцала его кольчуга, на несколько размеров больше необходимого. Ланкр не относился к богатым королевствам, и броня дворцовой стражи переходила по наследству от одного поколения другому, причем частенько по воле жребия. В своей кольчуге Шон походил на закованную в броню ищейку.

Ведьма заступила ему путь.

– А, это вы, миз Маграт? – спросил Шон, поднимая прикрывающий глаза щиток. – Мама в беде!

– Что с ней случилось?

– Он ее под замок посадил! Якобы она пришла его отравить! А я не могу спуститься в темницы, там везде новые стражники! Говорят, ее в цепи заковали, – Шон нахмурился, – а это не к добру. Вы ж знаете, какая она, если выйдет из себя. Нам всем крышка, миз.

– Куда ты бежишь?

– За нашим Джейсоном, Уэйном, Дарроном…

– Погоди минутку.

– Ох, миз Маграт, как думаете, они рискнут ее пытать? Вы ж знаете, как она ругаться начинает, когда сердится…

– Дай подумать, – попросила Маграт.

– Он поставил на ворота свою личную охрану и все такое…

– Шон, ты не мог бы заткнуться на минуту?

– Когда наш Джейсон узнает, то задаст герцогу добрую трепку, миз. Говорит, уже давно пора.

Старший сын нянюшки Ягг обладал телосложением – и, как всегда считала Маграт, мозгами – стада волов. Однако при всей толстокожести вряд ли мог пережить залп стрел.

– Не говори ему пока, – задумчиво попросила она. – Должен быть иной выход…

– Тогда я пойду и найду матушку Ветровоск, – предложил Шон, подпрыгивая на месте. – Она-то знает, что делать, она же ведьма.

Маграт застыла как вкопанная. Если она до этого считала, будто сердится, то теперь натурально пришла в ярость. Ведьма и так вымокла, продрогла, проголодалась, а тут еще этот парень… В былые времена Маграт бы уже разрыдалась.

– Ой, – сообразил Шон. – Гм. Я не хотел. Ой. Э… – И попятился.

– Если увидишь матушку Ветровоск, – медленно произнесла Маграт, чеканя каждое слово, – передай ей, я сама все улажу. А теперь скройся с глаз, пока я не превратила тебя в лягушку. Все равно ты на нее похож.

Развернулась, подхватила юбки и быстрее ветра рванула в свою хижину.

* * *

Лорд Флем был из тех людей, что по натуре любят позлорадствовать, и неплохо с этим справлялся.

– Удобно устроились? – поинтересовался он.

Нянюшка Ягг обдумала вопрос.

– В смысле если не считать колодок? – уточнила она.

– Я глух к твоим жалким мольбам, – провозгласил герцог. – Я презираю твои дьявольские уловки. Хочу, чтобы ты знала: тебя будут пытать.

Похоже, слова не возымели должного эффекта. Нянюшка оглядывала темницу с вежливым интересом туриста.

– А затем тебя сожгут на костре, – прибавила герцогиня.

– Хорошо, – кивнула нянюшка.

– Хорошо?!

– Да тут же холодрыжник настоящий, хоть погреюсь. А что там за большой шкаф с шипами?

Герцог аж затрясся.

– Ага! Теперь-то дошло? Это, моя дорогая леди, «железная дева». Новейшее изобретение. И сколько бы ты ни…

– А внутрь заглянуть можно?

– Твои мольбы пропадут втуне… – Герцог осекся. У него опять начался тик.

Герцогиня склонилась, и ее большое красное лицо оказалось в дюйме от носа нянюшки.

– Глумишься, да, – прошипела леди, – погоди, скоро улыбочка-то у тебя станет кривой!

– Да она у меня и так не сильно ровная, – заметила нянюшка.

Герцогиня любовно погладила инструменты на подносе.

– Поглядим, – пообещала она, беря пару клещей.

– И не надейся, что твое племя придет тебе на выручку, – подхватил герцог, который, несмотря на холод, обливался потом. – Ключи от этой темницы только у нас. Ха. Ха. Твоя участь послужит уроком тем, кто распускает обо мне зловредные слухи. И не смей говорить, будто невиновна! Я все время слышу голоса, они шепчут ложь…

Герцогиня жестко схватила мужа за руку.

– Довольно, – хрипло приказала она. – Идем, Лионель. Пусть поразмыслит над своей участью.

– …лица… подлая ложь… меня вообще там не было, когда он упал… и каша, такая соленая… – бормотал герцог, шатаясь на ходу.

Дверь за ними захлопнулась. Ключ повернулся в скважине, и запоры встали на место.

Нянюшка осталась одна в полумраке. Мигающий факел высоко на стене лишь нагонял жути. Странные металлические штуковины, не имеющие иной цели, кроме как разрушение человеческого тела, отбрасывали неприятные тени. Нянюшка Ягг пошевелилась в своих оковах.

– Ладно. Я тебя вижу. Ты кто?

Король Веренс вышел вперед.

– Я видела, как ты кривлялся у него за спиной, – сообщила нянюшка. – Еле сама сдержалась.

– Я не кривлялся, женщина. Я грозно хмурился.

Нянюшка прищурилась:

– О, а я тебя знаю. Ты ж помер.

– Предпочитаю выражение «отошел в мир иной».

– Я бы поклонилась[11], да уж прости, цепи мешают. Ты здесь кота, случайно, не видел?

– Видел. Он в комнате наверху, спит.

Нянюшка расслабилась.

– Тогда все в порядке, а то я уж начала волноваться. – Она снова осмотрелась. – А что это там за большая кровать?

– Дыба, – ответил король и объяснил ее применение. Нянюшка кивнула.

– А он изобретательный парень, – заметила она.

– Похоже, мадам, я несу ответственность за ваше нынешнее положение, – признался Веренс, садясь на или, по крайней мере, над удобно подвернувшейся наковальней. – Я хотел привлечь сюда ведьму.

– Так понимаю, замки ты вскрыть не можешь?

– Боюсь, пока это вне моих возможностей… но, – призрак обвел жестом темницу, нянюшку и оковы, – конечно же, для ведьмы все это не более чем…

– Твердое железо, – подсказала нянюшка. – Это ты можешь сквозь него пройти, я – нет.

– Как-то я не сообразил, – покаялся Веренс. – Думал, ведьмы колдуют как дышат.

– Молодой человек, вы меня вынуждаете просить вас заткнуться.

– Мадам! Я король!

– А еще мертвый, так что на твоем месте я бы придержала язык. Посиди тихонько, как хороший мальчик.

Вопреки всем инстинктам, король невольно подчинился. С таким тоном пререкаться не получалось. Веренс слышал его годами, еще начиная с детской. Не съешь все до последней крошки – отправишься прямиком в кровать…

Нянюшка Ягг пошевелилась в своих кандалах. Оставалось надеяться, подмога поторопится.

– Э… – неловко протянул король. – Думаю, я тут должен вам кое-что объяснить…

* * *

– Спасибо, – сказала матушка Ветровоск и, раз уж Шон явно ждал продолжения, прибавила: – Ты был хорошим мальчиком.

– Спасибо, г'жа. Э… г'жа?

– Что-то еще?

Шон смущенно помял подол своей кольчуги.

– Это ж неправда, что про маму говорят, да, г'жа? Ничего она не насылает порчу направо и налево. Ну разве что на мясника Дэвисса? И на старого Кексхлеба, когда тот кота пнул. Но это ж не настоящие проклятия, правда, г'жа?

– Перестань называть меня г'жа.

– Хорошо, г'жа.

– Это вот такое люди болтают?

– Да, г'жа.

– Иногда твоя мама огорчает людей.

Шон перепрыгнул с одной ноги на другую.

– Да, г'жа, но они и о вас всякие гадости говорят за глаза, г'жа.

Матушка напряглась.

– Это какие?

– Не хотелось бы повторять, г'жа.

– Какие?

Шон прикинул, как быть дальше. Особо много вариантов не наблюдалось.

– Да враки всякие, г'жа, – сказал он, сразу обозначая свое отношение к сплетням. – Чего только не болтают. Например, что старый Веренс был плохим королем, а вы помогли ему взойти на трон; что в прошлом году это вы такую плохую зиму накликали; что корова старика Нинонета перестала доиться с тех пор, как вы на нее посмотрели. Сплошные враки, г'жа, – преданно заключил Шон.

– Ясно.

Матушка захлопнула дверь перед его раскрасневшимся лицом, задумчиво постояла, а затем вернулась в кресло-качалку.

– Ясно, – повторила она позже. Еще позже прибавила: – Ну да, она старая чокнутая карга, но нельзя же позволять людям ходить и наговаривать на ведьм напраслину. Потеряешь уважение – у тебя вообще ничего не останется. И не помню я, чтоб смотрела на корову старика Нинонета. Кто это вообще такой?

Она встала, сняла с крючка за дверью островерхую шляпу и, глядя в зеркало, резкими движениями закрепила ее шпильками. Одна за другой они садились на положенные места, столь же неотвратимые, как гнев Божий.

Матушка на миг исчезла в пристройке и вернулась с плащом, что в моменты простоя служил подстилкой заболевшим козам.

Некогда он был черным бархатным, теперь же просто черным. Матушка аккуратно накинула его на плечи и закрепила потускневшей серебряной брошью.

Ни один самурай, ни один странствующий рыцарь в истории еще не собирался на бой с большим тщанием.

Наконец матушка Ветровоск выпрямилась, оценила свое темное отражение в зеркале, растянула губы в скупой одобрительной улыбке и вышла через заднюю дверь.

Грозную атмосферу лишь слегка испортил топот, с которым ведьма принялась бегать снаружи, разгоняя метлу.

* * *

Маграт тоже разглядывала себя в зеркало.

Она откопала вырвиглазно-зеленое платье, одновременно облегающее и подчеркивающее – если бы еще было что облегать и подчеркивать (Маграт сунула за пазуху пару свернутых в трубочки чулок, чтобы смягчить наиболее очевидные недостатки). Попыталась еще заколдовать волосы, но те привычно упорствовали, а поскольку уже пробило два часа пополудни, голова начала принимать обычный вид одуванчика.

Еще Маграт попыталась накраситься. Назвать результат безоговорочным успехом не получалось, впрочем, практики у ведьмы было маловато. Маграт начала задаваться вопросом, не переборщила ли она с тенями.

Шею, пальцы, руки и все между ними покрывало такое количество серебра, что хватило бы на полноценный обеденный сервиз. Поверх же Маграт накинула черный плащ с подкладкой из красного шелка.

При определенном освещении и с тщательно выверенного ракурса получилось вполне сносно. Украсило ли ведьму хоть что-то из вышеперечисленного – вопрос спорный, но все же трепещущее сердце Маграт покрыл легкий налет уверенности.

Она выпрямилась, покрутилась туда-сюда. Гроздья амулетов, магических украшений и оккультных браслетов на различных частях тела дружно загремели – любой враг, чтобы не опознать в ней ведьму, должен быть не только слепым, но еще и глухим.

Маграт повернулась к рабочему столу и осмотрела то, что довольно скромно – и только вдали от ушей матушки Ветровоск – называла своими Рабочими Инструментами. Нож с белой ручкой, для приготовления волшебных ингредиентов. Нож с черной ручкой, используемый непосредственно в самих магических ритуалах; Маграт вырезала на его рукоятке так много рун, что он в любой миг мог расколоться пополам. Несомненно сильные предметы, но…

Маграт огорченно покачала головой, прошла к кухонному буфету и взяла хлебный нож. Что-то ей подсказывало, что в такие времена лучшего друга девушке не найти.

* * *

– Итак, мой черед загадывать, – сказала нянюшка Ягг. – Начинается на «п».

Призрак короля устало обвел взглядом темницу.

– Плоскогубцы? – предположил он.

– Нет.

– Пальцедавы?

– Какое интересное название. А что это?

– Такие тиски для больших пальцев. Вон, посмотри.

– Нет, не они.

– «Груша страданий»? – отчаялся король.

– Это уже на «г», и я не знаю, что это такое, – возразила нянюшка Ягг. Король услужливо показал приспособление на подносе и объяснил способ применения. – Точно нет.

– Раскаленный пыточный сапог?

– Как-то уж очень хорошо ты в них разбираешься, – резко заметила нянюшка. – Точно сам не использовал при жизни?

– Ни в коем случае, нянюшка, – заверил король.

– Мальчики, которые говорят неправду, попадают в плохое место, – предупредила нянюшка.

– Честно-честно, леди Флем большинство из них сама принесла, – поспешно открестился король; его положение и так было весьма сомнительным, безо всяких плохих мест.

Нянюшка фыркнула.

– Ладно, – слегка смягчилась она. – Я загадывала «пассатижи».

– Но пассатижи ведь просто другое название плоскогу… – начал король, но вовремя остановился. Всю свою взрослую жизнь он не боялся ни человека, ни зверя, ни их обоих, вместе взятых, но голос нянюшки воскресил старые воспоминания о школьной комнате и детской, о жизни под надзором строгих дам в длинных платьях и о детской еде – в основном серого и коричневого цвета. Тогда она казалась совершенно неудобоваримой, но теперь сошла бы за чистую амброзию.

– Пять-ноль в мою пользу, – счастливо объявила нянюшка.

– Они скоро вернутся, – предупредил король. – Вы уверены, что с вами все будет в порядке?

– Если и нет, чем ты-то мне поможешь?

Раздался звук отодвигаемого запора.

* * *

У замка уже собралась толпа, когда метла госпожи Ветровоск, неуклюже вихляя, спустилась к земле. Заметив новоприбывшую, люди притихли и расступились, давая путь. Матушка несла под мышкой корзину яблок.

– У них там ведьма в темнице, – прошептал кто-то госпоже Ветровоск. – Говорят, ее вовсю пытают!

– Чушь, – отрезала она. – Быть такого не может. Полагаю, нянюшка Ягг просто заскочила дать королю пару советов или что-то в этом духе.

– Говорят, Джейсон Ягг пошел собирать братьев, – испуганно сообщила какая-то торговка.

– А вам всем я от души советую разойтись восвояси, – сказала матушка. – Похоже, случилось недопонимание. Все знают, что ведьму против воли удержать нельзя.

– Ну на сей раз далеко зашло, – встрял крестьянин. – Поджоги, налоги – а теперь еще это. Все вы, ведьмы, виноваты. Пора вас остановить. Я свои права знаю.

– Это какие? – уточнила матушка.

– Подстилки, попойки, треп, объедки, драки, ор и угар, – отчеканил крестьянин. – Каждый второй год сбор желудей и право пускать козу на общий выпас на две трети туловища. Правда, выпас герцог спалил. Жаль, хорошая коза была.

– Такой знаток, как ты, далеко пойдет, – заметила матушка. – Но вот прямо сейчас пойди-ка ты домой.

Затем развернулась и посмотрела на ворота. Их сторожили двое весьма нервных солдат. Госпожа Ветровоск прошествовала к ним и пригвоздила одного из служивых взглядом.

– Я безобидная старушка, яблоки продаю, – представилась она тоном, более уместным военачальнику на средней руки поле битвы. – Пусти меня, милый. – Последние слова вообще прозвучали как звон стали.

– Никто не войдет в замок, – ответил один из солдат. – Приказ герцога.

Матушка пожала плечами. Насколько она знала, трюк с торговкой яблоками сработал лишь раз за всю историю ведьмовства, но традиция есть традиция.

– Я тебя знаю, Чемпетт Польди. Помнится, я хоронила твоего деда – и помогла тебе появиться на свет. – Госпожа Ветровоск обвела взглядом толпу. Та слегка отпрянула, а ведьма повернулась назад к исполненному ужаса солдату. Склонившись чуть ближе, матушка прибавила: – Я стала первой, кто дал тебе по заднице в этой юдоли скорби, и, клянусь богами, рискнешь перейти мне дорогу – я же стану последней.

С тихим звоном копье выпало из онемевших пальцев стража. Госпожа Ветровоск ободряюще потрепала трясущегося беднягу по плечу.

– Не переживай. Скушай яблочко.

Но только шагнула мимо, как путь ей преградило второе копье. Матушка с интересом подняла глаза.

Второй солдат был не местным, а городским наемником, из тех, что влились в ряды истощившейся за последние годы армии. Лицо его сплошь испещряли шрамы. Несколько из них сложились в то, что, видимо, задумывалось как ухмылка.

– Так это и есть хваленая ведьминская магия? Фу ты, всего лишь. Может, этих деревенских дураков ты и напугаешь, женщина, но меня нет.

– Полагаю, такому большому сильному парню надо что-то посущественнее, – согласилась матушка и потянулась к своей шляпе.

– И не смей угрожать. – Страж смотрел прямо перед собой и слегка покачивался на пятках. – Вечно вы, старухи, к словам цепляетесь. Как говорится, нечего передергивать.

– Да кто ж спорит, – поддакнула матушка, отводя копье в сторону.

– Эй, я кому сказал… – начал страж и схватил ведьму за плечо. Матушка практически неуловимо взмахнула рукой, и солдат вдруг со стоном отпрянул, сжимая собственную.

Госпожа Ветровоск воткнула шпильку обратно в шляпу и припустила в замок.

* * *

– Начнем с Демонстрации Орудий, – заявила герцогиня, с вожделением глядя на инструменты.

– Да я их уже все рассмотрела, – отозвалась нянюшка. – По крайней мере те, чьи названия начинаются с «п», «с», «и», «т» и «в».

– Тогда давай проверим, надолго ли хватит твоей невозмутимости. Разжигай жаровню, Флем, – рявкнула герцогиня.

– Разжигай жаровню, шут, – передал герцог.

Шут двигался как сомнамбула. Он такого поворота не ожидал и как-то совсем не включал в повестку своего дня пытки людей. Бедняга и так не был расположен хладнокровно причинять боль пожилым дамам, а уж делать больно ведьмам – хладнокровно там или нет – вообще не рассматривал как какое-то удовольствие. Слова он хозяевам посоветовал использовать. Наверное, все эти палки да камни рассудок помутили.

– Мне это не нравится, – едва различимо прошептал шут.

– Славно, – отозвалась нянюшка Ягг, что отличалась исключительным слухом. – Я запомню, что ты был не рад.

– Что такое? – резко переспросил герцог.

– Ничего, – ответила нянюшка. – А мы долго провозимся? А то я не завтракала.

Шут чиркнул спичкой. Рядом случилось едва заметное колебание воздуха, и огонь погас. Шут выругался и повторил попытку. На сей раз его трясущиеся руки почти донесли пламя до жаровни, но оно вдруг взметнулось и погасло.

– Поспеши! – велела герцогиня, раскладывая инструменты на подносе.

– Да что-то зажигаться не хочет… – пробормотал шут. Очередная спичка испустила неверный огонек… и потухла.

Герцог выхватил коробок из трясущихся пальцев слуги и отвесил тому пощечину унизанной перстнями рукой.

– Меня что, никто слушаться не желает? – заорал правитель. – Слизняк малодушный! Дай сюда!

Шут попятился. Кто-то невидимый словно нашептывал ему на ухо, но слуга не мог разобрать ни слова.

– Пошел прочь, – прошипел герцог, – и смотри, чтобы нас не беспокоили!

Шут запнулся о нижнюю ступеньку, развернулся и, бросив последний умоляющий взгляд на нянюшку, стремглав вылетел за дверь, чуть подпрыгивая в силу привычки.

– Огонь не главная составляющая, он просто штрих, – сказала герцогиня. – А теперь, женщина, ты готова сознаться?

– В чем? – спросила нянюшка.

– Известно в чем. В измене. Наведении злых чар. Укрывательстве врагов короля. Похищении короны…

Что-то звякнуло, и все посмотрели на пол. Заляпанный кровью кинжал упал со скамьи, словно кто-то пытался его взять, но не хватило сил. Нянюшка услышала, как призрак короля тихо выругался себе под нос. Пусть и призрачный нос.

– …и распускании ложных слухов, – закончила герцогиня.

– …соль в моей пище… – нервно пробормотал герцог, глядя на свои замотанные ладони. Ему все чудилось, будто в темнице не три, а четыре человека.

– Если признаешься, то закончишь жизнь на столбе. Тебя сожгут, – пояснила герцогиня. – И пожалуйста, обойдись на сей раз без своих шуточек.

– А какие слухи-то?

Герцог закрыл глаза, но образы никуда не делись.

– О причине случайной смерти покойного короля Веренса, – хрипло прошептал он. Воздух снова колыхнулся.

Нянюшка села и склонила голову набок, будто слушала только ей ведомый голос. Вот только герцог был уверен, что тоже что-то слышит – не совсем голос, скорее подобие далекого завывания ветра.

– Я никакой лжи не знаю, – заявила нянюшка. – Ты его заколол, самолично, кинжалом. Все случилось наверху лестницы. – Она помолчала, кивнула и прибавила: – У тех доспехов, что с пикой, прямо там. Ты сказал: «Если уж надо это сделать, так лучше сделать быстро» или что-то в таком роде. Потом выхватил собственный кинжал короля, тот самый, что сейчас лежит на полу, из ножен и…

– Ложь! Никто же не видел. Мы все сделали… нечего там было видеть! Я что-то услышал в темноте, но там никого не было! Невозможно, чтобы кто-то что-то увидел! – завопил герцог. Жена бросила на него хмурый взгляд.

– Заткнись, Лионель! В этих четырех стенах можно особо не притворяться.

– Кто ей рассказал? Ты?

– И уймись. Никто ей не рассказывал. Она ведьма, бога ради, они сами все чуют. Как там… яснозрение?

– Ясновидение, – поправила нянюшка.

– Коим ты недолго будешь обладать, дорогая моя, если не признаешься, кто помимо тебя в курсе, и не поможешь нам еще в ряде вопросов, – мрачно пообещала герцогиня. – А ты поможешь, поверь. Я крайне сноровиста в своем деле.

Нянюшка Ягг обвела взглядом темницу. В ней становилось тесновато. Король Веренс излучал такую живую ярость, что почти проявился, и отчаянно пытался ухватить нож. Но теперь позади него толпились другие – неясные изломанные тени, не столько призраки, сколько воспоминания, запечатленные в самих стенах помещения чистыми болью и ужасом.

– Моим собственным кинжалом! Вот ублюдок! Убили меня моим кинжалом! – беззвучно воскликнул Веренс, воздев прозрачные руки и призывая весь мир преисподней стать свидетелем своего окончательного унижения. – О, дай мне сил…

– Ага, – сказала нянюшка. – Попытка не пытка.

– А теперь мы начнем, – объявила герцогиня.

* * *

– Что? – переспросил страж.

– Я говорю, – повторила Маграт, – что пришла продать свои красивые яблочки. Ты что, не слушал?

– У нас же тут вроде не рынок. – Солдат ужасно нервничал; его коллегу только что отправили в лазарет. А сам он не затем устраивался на работу.

И вдруг его осенило.

– Ты же не ведьма, часом? – уточнил солдат, неловко крутя пику.

– Конечно, нет. Разве я похожа на ведьму?

Страж оглядел ее оккультные браслеты, плащ с подкладкой, дрожащие руки и лицо. Вот лицо вызывало больше всего опасений. Маграт щедро припудрилась, в надежде придать себе интересную бледность, и от души накрасила глаза тушью. Это сочетание наводило стража на мысль, будто он смотрит на двух раздавленных в сахарнице мух. Бедняга поймал себя на том, что хочет сотворить знамение против дурного макияжа.

– Точно, – неуверенно произнес он. Мозг с трудом перемалывал мысли. Незваная гостья точно ведьма. Последнее время шли упорные слухи, что встреча с ведьмами вредна для здоровья. Ему велели не пускать ведьм в замок, но вот про торговок яблоками никто ничего не говорил. Торговки не беда, это ведьмы беда. И вообще, эта ведьма заявила, что торгует яблоками, – а кто он такой, чтобы ставить под сомнение слово ведьмы?

Обрадованный собственной логикой, солдат шагнул в сторону и широким жестом пригласил гостью в замок:

– Проходи, торговка яблоками.

– Спасибо, – просияла Маграт. – Яблоко не хочешь?

– Нет, спасибо. Я еще не доел то, что мне дала другая ведьма. – Страж закатил глаза. – Не ведьма. Не ведьма, торговка яблоками. Торговка. Она должна знать.

– И давно она тут прошла?

– Да несколько минут назад…

Матушка не заблудилась. Госпожа Ветровоск вообще была не из тех, кто хоть в чем-либо заблуждается. Просто в данный конкретный момент она точно знала, где находится сама, но не совсем понимала расположение всего остального. Сейчас ее снова занесло на кухню, отчего случился нервный срыв у повара, который и так безуспешно пытался зажарить сельдерей. То, что люди то и дело пытались купить у нее яблок, настроения матушке не улучшало.

* * *

Маграт забрела в Большой зал. В это время суток здесь обнаружилась лишь пара стражей, что играли в кости. Оба носили форму личной стражи Флема и тут же бросили партию, завидев гостью.

– Так-так, – с вожделением протянул один. – Пришла составить нам компанию, а, милашка?[12]

– Я ищу темницы, – ответила Маграт, для которой слова «сексуальное домогательство» были лишь набором звуков.

– Ну надо же, – отозвался один солдат, подмигивая другому. – Пожалуй, мы тебя туда проводим. – Они встали по обе стороны от Маграт; об их подбородки можно было зажигать спички, а из глоток несло прокисшим пивом. Тревожные звоночки задребезжали в голове ведьмы, пробиваясь сквозь ее железную уверенность, что плохие вещи случаются только с плохими людьми.

Солдаты повели Маграт по лабиринту лестниц и сырых коридоров, пока сама она лихорадочно придумывала вежливый способ избавиться от компании.

– Должна вас предупредить: вопреки внешнему впечатлению, я не простая торговка яблоками.

– Надо же.

– На самом деле я ведьма.

Признание не возымело ожидаемого эффекта. Стражи переглянулись.

– Вот же свезло, – заметил один. – Всегда хотел узнать, каково это – поцеловать ведьму. А то поговаривают, потом в лягушку можно превратиться.

Второй подтолкнул товарища локтем.

– Судя по твоей роже, – начал он полным предвкушения тоном человека, свято верующего, что сейчас скажет невероятно остроумную вещь, – ты уже с какой-то ведьмой пообжимался.

Под взрыв грубого хохота обиженный стражник припечатал Маграт к стене и склонился так близко, что она вынуждена была в подробностях изучить его ноздри.

– Слушай-ка сюда, милашка. Ты не первая ведьма, что сюда попала, – если уж ты и правда ведьма, – но тебе может посчастливиться выбраться наружу. Если будешь с нами приветливой, улавливаешь?

Где-то неподалеку раздался короткий пронзительный крик.

– Видала? – продолжил страж. – Это вот ведьме объясняют по-плохому. А ты можешь облегчить нам всем жизнь. На самом деле тебе повезло, что на нас наткнулась.

Внезапно он перестал ее лапать.

– Это еще что? – спросил страж побледневшую Маграт. – Нож? Нож?! А дело-то принимает серьезный оборот – ты как считаешь, а, Хрон?

– Свяжи ее и рот ей заткни, – поспешно предложил Хрон. – Не сможет болтать да руками размахивать – значит, и колдовать не сможет…

– А ну, убрали от нее руки!

Вся троица уставилась на возникшего в коридоре шута. Его бубенцы аж дребезжали от ярости.

– Отпустите ее, сейчас же! – заорал он. – Или я на вас донесу!

– Ой, донесет он на нас, – протянул Хрон. – И кто станет тебя, болвана желтушного, слушать?

– Мы тут ведьму арестовали, – подхватил второй страж. – Так что проваливай, звени где-нибудь в другом месте. – И повернулся обратно к Маграт. – Люблю я девочек с норовом.

Вообще-то насчет норова он ошибался.

Черпая смелость в бескрайнем гневе, шут безрассудно двинул им навстречу.

– Я сказал, отпустите ее, – повторил он.

Хрон вытащил меч и подмигнул своему напарнику.

И тут Маграт ударила. Инстинктивно, безо всякого плана, зато вес многочисленных колец и браслетов отлично усилил инерцию; рука описала дугу и врезалась в челюсть захватчика. Тот дважды крутнулся вокруг себя, после чего, тихо охнув, кучей осел на пол. На щеке красовался отпечаток нескольких случайно подвернувшихся оккультных символов.

Хрон уставился на напарника, затем на Маграт. Поднял меч – но в этот самый миг шут кинулся на солдата, и оба кубарем покатились по полу. Как большинство невысоких людей, шут полагался на первоначальный безумный рывок, а вот что делать дальше – не представлял. И возможно, ему пришлось бы худо, кабы Хрон внезапно не обнаружил, что к его шее прижимается хлебный нож.

– Отпусти его, – велела Маграт, откидывая волосы с глаз.

Страж напрягся.

– Гадаешь, хватит ли мне духу тебе глотку перерезать? – выдохнула запыхавшаяся ведьма. – Я тоже не знаю. Представляешь, как мы повеселимся, выясняя правду?

Свободной рукой она ухватила шута за ворот и рывком поставила на ноги.

– Где кричали? – спросила Маграт, не отводя глаз от стража.

– Вот там. Они посадили ее в пыточную, а мне это не понравилось, слишком уж далеко все зашло, я не смог в этом участвовать, отправился искать подмогу…

– И нашел меня, – закончила Маграт. – Ты, – обратилась она к Хрону, – лежи здесь. Или беги прочь, мне плевать. Но за нами идти не смей.

Солдат кивнул и проводил их взглядом по коридору.

– Дверь заперта, – сказал шут. – Внутри какие-то звуки, но дверь заперта.

– Ну так это темница, разве нет?

– В темнице не запираются изнутри!

Створка и правда не двигалась с места. По ту сторону воцарилась тишина – гнетущая, тяжелая тишина, что просачивалась сквозь трещины наружу и пугала больше любых криков.

Пока Маграт изучала грубую поверхность двери, шут от нетерпения перепрыгивал с ноги на ногу.

– Ты правда ведьма? – спросил он. – Они, конечно, тебя так назвали, но… Ты не похожа на ведьму, ты очень… то есть… – И покраснел. – Не старуха и все такое, а совершенная красавица… – Его голос становился все тише и наконец вовсе смолк.

«Я полностью владею ситуацией, – сказала себе Маграт. – Никогда не знала, что на такое способна, но я мыслю совершенно четко».

И совершенно четко осознала, что набивная грудь сползла к талии, голова, судя по ощущениям, превратилась в гнездо весьма неопрятных птиц, а тени покинули положенное место куда раньше задуманного. Платье порвалось в нескольких местах, ноги покрыли царапины, руки – синяки, однако, по совершенно необъяснимой причине, Маграт была вне себя от счастья.

– Думаю, тебе лучше отойти, Веренс, – сказала она. – Не уверена, как все пойдет.

Шут резко втянул воздух.

– Откуда ты знаешь мое имя?

Маграт смерила дверь оценивающим взглядом. Дубовая, многовековая, однако под окаменевшей от времени поверхностью чувствовалась небольшая слабина. При обычных обстоятельствах на сражение с подобной преградой потребовался бы целый день подготовки и множество экзотических ингредиентов. По крайней мере, Маграт всегда так думала. Теперь же она готова была поступиться своими принципами.

Раз уж допустимо вызвать демона в лохани для стирки, то и все остальное тоже возможно.

До Маграт наконец дошли слова шута.

– А… кажется, услышала, как кто-то тебя так звал, – неопределенно ответила она.

– Вряд ли, я никогда его не упоминал, – возразил шут. – В смысле, среди герцогов оно не в ходу. А все моя матушка. Видимо, решила назвать меня в честь короля. Дед же сказал, что я не имею права носить такое имя, и наказал не разбалтывать…

Маграт кивнула, рассматривая темный коридор взглядом профессионала.

Место не получалось назвать многообещающим. Старые дубовые доски все это время были здесь, в темноте, вдали от смены времен года…

С другой стороны… Госпожа Ветровоск любила говорить, что все деревья, по сути, есть одно. Маграт казалось, что она поняла фразу, хоть и не представляла точно, как такое возможно. Сейчас на земле царила весна. Призрак жизни, что все еще прятался в дереве, должен был это знать. А если забыл, так надо ему напомнить.

Маграт снова прижала ладони к двери, зажмурилась и попыталась мысленно потянуться сквозь камень, за пределы замка, в тонкую черную почву гор, в воздух, в солнечный свет…

Шут же просто видел, что ведьма замерла на месте как вкопанная. Вдруг ее волосы плавно встали дыбом, и в коридоре запахло прелой листвой.

А затем, без предупреждения, из Маграт вырвался поток силы, с которым даже хлипкая поганка пробила бы тротуар на шесть дюймов вглубь, а угорь перелетел бы через тысячи миль грозного океана прямиком в нужный пруд в горной долине. И весь этот поток ушел в дверь.

Ведьма осторожно отступила. Голова туманилась, отчаянно хотелось зарыться пальцами ног в каменный пол и пустить зеленые побеги. Шут подхватил Маграт и сам едва не рухнул от отдачи.

Ведьма обмякла в его слегка трясущихся руках. Получилось! И без всяких дополнительных средств! Вот бы остальные товарки видели…

– Не подходи к ней близко, – промямлила она. – Похоже, я прилично… в нее вложилась.

Шут все еще сжимал в объятиях ее костлявое тело и от потрясения не мог проронить ни слова, однако ответ Маграт все же получила.

– Да уж, вложилась, – сказала матушка Ветровоск, выходя из теней. – Я сама никогда бы о таком варианте не подумала.

Маграт воззрилась на старшую ведьму.

– И вы все это время тут стояли?

– Только последние несколько минут. – Матушка посмотрела на дверь. – А неплохая техника, только дерево слишком старое. И, насколько понимаю, закаленное в огне. Вдобавок куча гвоздей и прочих железяк понатыкана. Вряд ли сработает. На твоем месте я бы попытала счастья с камнями, но…

Тихий хлопок прервал ее речь.

Затем еще и еще – целая очередь хлопков, словно лопалась в печи партия меренг.

Дверь за спиной матушки медленно, но неуклонно покрывалась листьями.

Госпожа Ветровоск пару секунд понаблюдала за процессом, а потом встретила полный ужаса взгляд Маграт.

– Бежим!

Обе ведьмы подхватили шута и рванули в укрытие под сень столь удачно расположенного контрфорса.

Дверь предупреждающе заскрипела. Несколько досок изогнулись в растительной агонии, а потом принялись плеваться гвоздями. Те вылетали, словно шипы из раны, рикошетом отбивая осколки от каменной кладки. Шут пригнулся; кусок запора просвистел над его головой и врезался в противоположную стену.

Нижние части досок пустили белесые корни, те поползли по сырому полу и ввинтились в ближайшую же трещину. Следы от сучков набухли, лопнули и заново выпустили ветви, что уперлись в кладку дверного проема и принялись ее разрушать. Все это время стоял низкий гул – то клетки дерева пытались обуздать хлынувший в них поток сырой энергии.

– Будь я на твоем месте, – продолжила матушка Ветровоск, когда потолок дальше по коридору угрожающе прогнулся, – поступила бы иначе. Нет-нет, я не с упреком, – заверила она, увидев, что Маграт приготовилась к отпору. – Поступок вполне разумный. Просто, как по мне, ты слегка перестаралась, вот и все.

– Извините, – подал голос шут.

– Я с камнями не работаю, – ответила Маграт.

– Да, на камень надо еще руку набить…

– Извините.

Обе ведьмы уставились на шута, и бедняга невольно попятился.

– Вы разве не спасать кого-то пришли? – напомнил он.

– А, да, – спохватилась матушка. – Идем, Маграт. Лучше проверить, что она там затеяла.

– Оттуда крики неслись, – вставил шут, который не мог отделаться от чувства, что ведьмы как-то уж слишком несерьезно относятся к происходящему.

– Еще бы, – кивнула матушка, отпихивая его в сторону и перешагивая через извивающийся корень. – Вздумай кто-нибудь запереть в темнице меня – точно были бы крики.

Внутри темницы стояла завеса пыли, и лишь в свете одного из факелов Маграт разглядела в дальнем углу две скорчившиеся фигуры. Обстановка по большей части беспорядочно разлетелась по помещению; ни одну ее составляющую язык не поворачивался отнести к предметам удобства. Нянюшка Ягг невозмутимо сидела в каких-то колодках.

– Чего-то вы не торопились, – заметила она. – Не поможете выбраться? А то у меня уже судороги.

Еще в комнате был кинжал.

Он медленно вращался прямо в воздухе, сверкая каждый раз, как пламя падало на поверхность лезвия.

– Мой собственный кинжал! – воскликнул призрак короля, хотя услышали его только ведьмы. – Все это время я понятия не имел! Моим собственным кинжалом! Они прикончили меня моим же чертовым кинжалом!

Размахивая оружием, он сделал еще шаг к правящей чете. Слабое бульканье слетело с губ герцога, радуясь, что наконец вырвалось наружу.

– А он неплохо справляется, – заметила нянюшка, пока Маграт помогала ей освободиться.

– Это же старый король? Они его видят?

– Похоже, нет.

Король Веренс слегка покачнулся под весом клинка. Он уже был слишком стар для таких призрачных штучек, все же подобная деятельность для полтергейстов помоложе…

– Погодите, вот только ухвачусь покрепче… Ох, чтоб тебя…

Кинжал выпал из неверной хватки призрака и со звоном приземлился на пол. Матушка Ветровоск живо сориентировалась и быстро прижала его ногой.

– Не дело мертвецам убивать живых, – заявила она. – Чего доброго, создашь этот… как его… прецедент. И станет вас больше, чем нас.

Герцогиня первой оправилась от ужаса. То ножи летают, то двери сами по себе взрываются, а теперь еще какие-то посторонние женщины раскомандовались в ее собственных темницах. Герцогиня не знала, как именно реагировать на сверхъестественные события, но касаемо бытовых имела весьма твердые убеждения.

Ее рот распахнулся, словно алые врата преисподней.

– Стража! – завопила леди, а потом заметила маячащего у двери слугу. – Шут! Бегом за стражей!

– Стража занята. А мы уже уходим, – ответила матушка. – Который из вас герцог?

Сгорбленный Флем посмотрел на нее испещренными розовыми прожилками глазами. Тонкая струйка слюны стекла из угла его рта, и герцог захихикал.

Матушка склонилась поближе. Что-то уставилось на нее в ответ из глубины этих слезящихся глаз.

– Не собираюсь ничего долго объяснять, – тихо сказала она, – но тебе лучше убраться из этой страны. Отрекайся от престола, или как там это правильно делается.

– Это в чью же пользу? – ледяным тоном поинтересовалась герцогиня. – Ведьмы?

– Нет, – ответил герцог.

– Что ты сказал?

Флем выпрямился, отряхнул с одежды пыль и посмотрел матушке прямо в лицо. Холод в его взгляде стал отчетливее.

– Я сказал нет, – повторил он. – Думаешь, меня напугать жалкими фокусами? Я король по праву завоевания, и тебе это не изменить. Вот так, ведьма.

Герцог подошел ближе.

Матушка посмотрела на него. Ни с чем подобным ей сталкиваться еще не приходилось. Флем определенно повредился рассудком, но в сердце этого безумия затаилась до жути хладнокровная расчетливость, точно ледяное ядро звезды в центре огня. Госпоже Ветровоск казалось, что под налетом власти кроется слабый человечек, но ситуация оказалась куда сложнее. Где-то в глубине сознания, за горизонтом рационального, чистая сила помешательства спрессовала его безумие в нечто, превосходящее по твердости даже алмаз.

– Если победишь меня магией, она и станет править, – заявил герцог. – А ты не можешь этого допустить. Любой король, что взойдет на трон с твоей помощью, окажется в твоей же власти. И не просто в ней, а скорее под нею. А чем магия управляет, то она разрушает. И тебя разрушит. Сама знаешь. Ха. Ха.

Он приблизился, и матушка так сжала кулаки, что костяшки побелели.

– Ты можешь меня сразить, – продолжил герцог. – Вероятно, даже найдешь мне замену. Но это должен быть настоящий дурак, ведь ему придется править под твоим присмотром. Оплошает – тут же расстанется с жизнью. Спорь сколько угодно, но он будет знать, что сидит на своем месте с твоего позволения. А такому королю грош цена. Разве не так?

Матушка отвела взгляд. Другие ведьмы попятились, готовясь пригнуться.

– Ну? Разве не так?

– Да, – признала госпожа Ветровоск. – Так…

– Да.

– …но кое-кто может оспорить твои права, – медленно сказала матушка.

– Кто, ребенок? Пусть приходит, когда подрастет. Юноша с мечом в руке ищет свою судьбу. – Герцог фыркнул. – Очень романтично. Но до тех пор у меня куча времени, чтобы подготовиться к встрече. Пусть попытает счастья.

Кулак короля Веренса мелькнул в воздухе, но увы, удара не случилось.

Флем согнулся, оказавшись нос к носу с матушкой.

– Проваливайте к своим котлам, вещие сестрички, – тихо велел он.

* * *

Госпожа Ветровоск огромной разъяренной летучей мышью неслась по коридорам Ланкрского замка, а издевательский смех герцога все еще звенел у нее в ушах.

– Наслала бы на него фурункулы, – заметила нянюшка Ягг. – Геморрой как раз бы подошел. И все в рамках дозволенного. Занимать трон не мешает, просто править пришлось бы стоя. Да и посмеялись бы от души. Смех – он всегда к месту. Собственно, геморрой тоже.

Матушка ничего не ответила. Излучай бы ярость тепло, шляпа ведьмы давно бы уже занялась пламенем.

– Хотя да, пожалуй, характер бы у него еще больше испортился, – продолжила нянюшка, переходя на бег, чтобы поспеть за подругой. – С зубной болью то же самое. – И украдкой взглянула на искаженное лицо матушки. – Не переживай. Ничего они мне сделать не успели. Но все равно спасибо.

– Я за тебя и не волнуюсь, Гита Ягг! – рявкнула матушка. – Я пришла только потому, что Маграт распереживалась. Если на то пошло, если ведьма не способна себя защитить, то не след ей называться ведьмой.

– Кстати, Маграт отлично справилась с деревом.

Невзирая на глухую ярость, матушка все же снизошла до кивка.

– Она быстро учится. – Затем оглядела коридор и склонилась к уху нянюшки Ягг. – Не стала там говорить, чтобы они особо не радовались, но вообще-то он нас одолел.

– Погоди, – протянула нянюшка. – Вот мой Джейсон и еще пара крепких ребят скоро…

– Ты видела их стражников. Они не такие, как прежние. Грубее.

– Мы можем слегка помочь нашим парням…

– Не сработает. Люди сами должны все разрешить.

– Как скажешь, Эсме, – кротко отозвалась нянюшка Ягг.

– Вот так и говорю. Магия не для того, чтобы править кем-то, а чтобы управляли ею самой.

Нянюшка кивнула, а затем, вспомнив обещание, подхватила с пола туннеля один из обломков.

– Я уж думал, позабыла, – сказал призрак короля ей на ухо.

А дальше по коридору шут скакал следом за Маграт.

– Мы еще увидимся?

– Ну… не знаю, – ответила ведьма, а сердце ее пело от восторга.

– Давай сегодня? – предложил шут.

– Ой, нет, сегодня у меня куча дел. – На самом деле Маграт намеревалась всего лишь провести пару часов в компании чашки горячего молока и записей тетушки Вемпер по экспериментальной астрологии, но инстинкт подсказывал, что поклонника надо немножко помучить, чтобы распалить его интерес.

– Тогда завтра вечером? – настаивал шут.

– Я собиралась голову помыть.

– Могу выкроить вечер пятницы.

– Видишь ли, мы обычно как раз по ночам и трудимся…

– Тогда днем.

Маграт поколебалась. Может, не стоит слишком уж слушать инстинкты?

– Ну…

– Значит, днем и увидимся. Хорошо? – отчаянно спросил поклонник.

– Шут! – загремел в коридоре голос герцогини, и лицо бедняги исказил ужас.

– Мне пора. Встретимся на лугу, ладно? Я надену что-нибудь такое, чтобы ты меня узнала. Договорились?

– Договорились, – эхом отозвалась Маграт, зачарованная его настойчивостью. Затем развернулась и припустила за товарками.

Снаружи замка царил настоящий хаос. Толпа, что ошивалась там по прибытии матушки, значительно разрослась, миновала уже не охраняемые ворота и окружила крепость. Гражданское неповиновение было чем-то новеньким для Ланкра, но его обитатели успели освоить некоторые из наиболее элементарных приемов, а именно потрясания граблями и серпами, гримасы и грозные вопли, хотя несколько граждан, которые не совсем поняли смысл затеи, махали флагами и выкрикивали приветствия. Продвинутые студенты уже прикидывали, какие постройки внутри замковых стен легче всего поджечь. Буквально из ниоткуда материализовались лавочники[13] и принялись бойко торговать горячими мясными пирогами и сосисками в тесте. По всем признакам, вскоре кто-то должен был что-то куда-то бросить.

Три ведьмы стояли на вершине лестницы, что вела к главным дверям замка, и разглядывали море лиц.

– Ой, это же наш Джейсон, – обрадовалась нянюшка. – И Уэйн, и Дэррон, и Кев, и Трев, и Нев…

– Я их всех запомню, – пообещал лорд Флем, проталкиваясь вперед и кладя руки на плечи гостьям. – Видите моих лучников, там, на стенах?

– Вижу, – мрачно ответила матушка.

– Тогда улыбайтесь и машите, – велел герцог. – Пусть люди знают, что все хорошо. В конце концов, разве вы не по государственным делам ко мне явились? – Он склонился ближе к госпоже Ветровоск. – Да, ты много чего можешь сделать, но итог-то все равно один. – Затем выпрямился и добавил жизнерадостным тоном: – Вы не думайте, я человек не жестокий. Может, если вы убедите людей успокоиться, я даже как-то смягчу свои методы правления. Но, конечно, ничего обещать не буду.

Матушка промолчала.

– Улыбайтесь и машите, – скомандовал герцог.

Госпожа Ветровоск невнятно повела рукой и на миг изобразила на лице нечто, не имеющее никакого отношения к радости. Затем нахмурилась и пихнула локтем нянюшку Ягг – уж та-то махала и скалилась как помешанная.

– Не стоит так увлекаться, – прошипела матушка.

– Но там же наш Рил, наша Шарлин и их малышня, – возразила нянюшка Ягг. – Эгей!

– А ну заткнись, глупая ты карга! – рявкнула матушка. – И соберись уже!

– Вот и славненько, – подытожил герцог и сам воздел руки. Вернее, одну руку. Вторая все еще болела. Вчера ночью он опять попробовал отчистить ее теркой, но не помогло. – Люди Ланкра, – провозгласил Флем, – не бойтесь! Я ваш друг. Ваш защитник от ведьм! Они согласились оставить вас в покое!

Матушка уставилась на него и сказала себе: да он же один из этих маньяков с расстройствами. Впадает то в одно состояние, то в другое. Такой убьет, а через минуту спросит, как ты себя чувствуешь.

Задумавшись, она вдруг поймала на себе его выжидательный взгляд.

– Что?

– Я объявил, что сейчас уважаемая матушка Ветровоск скажет пару слов, ха-ха, – повторил он.

– Так и объявил?

– Да!

– Это ты слишком далеко зашел.

– Ай да я! – радостно захихикал герцог.

Госпожа Ветровоск повернулась к притихшей толпе и сказала:

– Ступайте по домам.

Повисла куда более длинная пауза.

– И все? – переспросил герцог.

– Да.

– А как насчет клятв в вечной верности?

– Каких таких клятв? Гита, да хватит уже махать!

– Прости.

– А теперь и нам домой пора, – заключила матушка.

– Но ведь у нас все так славно получалось, – надулся герцог.

– Идем, Гита, – холодно велела госпожа Ветровоск. – А куда подевалась Маграт?

Младшая ведьма виновато вскинула голову – слишком увлеклась беседой с шутом, хотя беседа была из тех, где оба человека в основном разглядывают землю и ковыряют ногти. Настоящая любовь на девяносто процентов состоит из ужасного смущения.

– Мы уходим, – сообщила матушка.

– В пятницу днем, не забудь, – прошептал шут.

– Если смогу, – ответила Маграт.

Нянюшка Ягг хитро глянула на парочку.

Три ведьмы во главе с матушкой спустились по ступеням и двинулись сквозь толпу. Несколько ухмыляющихся стражников поймали взгляд госпожи Ветровоск, о чем незамедлительно пожалели, однако тут и там слышались едва приглушенные смешки. Матушка буквально пролетела ворота, мост и углубилась в город. Она так ходила, как большинство не бегало.

За их спиной послышался смех герцога, что в очередной раз достиг высшей точки на качелях своего безумия и теперь опять стремительно летел в бездну отчаяния.

Госпожа Ветровоск не остановилась, пока не покинула пределы города и не попала под гостеприимную сень леса. Лишь там она свернула с дороги, рухнула на поваленное дерево и спрятала лицо в ладонях.

Две другие ведьмы осторожно приблизились. Маграт сочувственно похлопала матушку по спине.

– Не отчаивайтесь. Мы считаем, вы отлично держались.

– Я не отчаиваюсь, я думаю, – отрезала госпожа Ветровоск. – Подите прочь.

Нянюшка посмотрела на Маграт и выразительно вскинула брови. Обе ведьмы отошли на почтительное расстояние – хотя, учитывая, в каком настроении пребывала матушка, тут и переезда в другую вселенную не хватило бы – и устроились на поросшем мхом камне.

– Вы в порядке? – осведомилась Маграт. – Они вам ничего не сделали?

– Даже пальцем не тронули, – заверила нянюшка Ягг, шмыгнула носом и прибавила: – Никакие они не правители. Вот старый король Грюнвельд, например, не стал бы тратить время на пустые запугивания и размахивания предметами. Тебя бы с самого начала избили, загнали иглы под ногти и никаких церемоний. Уж точно не стали бы бегать вокруг со зловещим смехом. Настоящий король был. И весьма любезный.

– Герцог обещал вас сжечь.

– Дозволила бы я ему. А у тебя, как посмотрю, появился поклонник?

– Простите? – переспросила Маграт.

– Тот юноша с колокольчиками. И лицом как у обиженного спаниеля.

– А, вы про него. – Маграт залилась краской под слоем пудры. – Да ничего особенного. Просто мужчина. Просто ходит за мной.

– Похоже, нелегко ему придется, – мудро заметила нянюшка.

– Вдобавок он такой невысокий. И все время подпрыгивает, – пожаловалась Маграт.

– Ты внимательно к нему присмотрелась? – спросила старая ведьма.

– Вы о чем?

– Похоже, нет. Он весьма смышленый малый, этот шут. Вполне мог бы стать актером.

– Что вы имеете в виду?

– В следующий раз посмотри на него как ведьма, а не как женщина, – посоветовала нянюшка и заговорщически пихнула Маграт. – А славно у тебя с дверью получилось. Быстро учишься. Надеюсь, ты замолвила ему словечко за Грибо.

– Пообещал выпустить сразу, как получится.

Госпожа Ветровоск вдруг фыркнула.

– Вы слышали хихиканье в толпе? Кто-то хихикал!

Нянюшка Ягг присела рядом с подругой:

– И пара человек показывала на нас пальцем. Я точно видела.

– Нельзя такое допускать!

Маграт примостилась на другом конце бревна.

– Есть же еще ведьмы, множество ведьм дальше в Овцепиках. Может, они выручат? – предложила она.

Старшие товарки потрясенно на нее уставились.

– Не думаю, что нам стоит заходить так далеко, – фыркнула матушка. – Помощи просить – подумать только!

– Очень плохая затея, – подтвердила нянюшка Ягг.

– Но вы же просили о помощи демона, – напомнила Маграт.

– Нет, не просили, – возразила госпожа Ветровоск.

– Точно. Не просили.

– Мы приказали ему сотрудничать.

– Верно.

Матушка вытянула ноги и посмотрела на башмаки. Это были славные крепкие башмаки, подбитые гвоздями с большими головками. Даже не верилось, что их сделал сапожник, казалось, кто-то просто положил подошвы на землю и выстроил на них обувь.

– В смысле, живет одна ведьма в Скундском лесу, сестра… чего-то-там… да как же ее… ну у нее еще сын в моряки сбежал. Гита, ты ж наверняка знаешь, она еще вечно фыркает и спинки кресел бежит закрывать, как только тебе пора садиться?…

– Гродль, – подсказала нянюшка Ягг. – Чая не выпьет, коли мизинчик не оттопырит, да еще гнусавит всю дорогу.

– Да. Вегно. Я после той истогии с виселицей больше ни газу до газговога с ней не опускалась. Гродль только позови, непременно сюда прибежит, все оботрет, обнюхает и станет нас учить, как дела делать. Ага. Помощи просить. Хороши бы мы были, если б все время на сторону обращались.

– А еще в Скундсе деревья норовят с тобой поболтать и гуляют по ночам, – вставила нянюшка. – Даже разрешения не спрашивают. Ужасная дисциплина.

– Зато у нас тут отличная? – поинтересовалась Маграт.

Матушка подчеркнуто встала и возвестила:

– Я отправляюсь домой.

«Есть тысячи причин, почему магия не управляет миром, и имя им – ведьмы и волшебники», – подумала Маграт, плетясь за товарками по дороге.

Вероятно, так природа старалась себя защитить. Всякий, кто имел хоть толику таланта, столь же охотно шел на контакт, как медведица с зубной болью. Таким образом, опасная мощь благополучно рассеивалась за счет мелких стычек и соперничества. Ну и не стоит забывать о разнице в стилях: если волшебники предпочитали убивать друг друга в сырых коридорах, то ведьмы без затей резали врагов на улицах. И каждый был сосредоточен строго на себе любимом, точно волчок. Если и помогали людям, то сугубо ради своего же блага. Честное слово, прямо как большие дети!

Все, кроме меня, самодовольно подумала Маграт.

– А она сильно расстроилась, – заметила она нянюшке Ягг.

– В том-то и проблема: чем больше используешь магию, тем меньше хочется к ней прибегать. Она все чаще мешает. Когда ты только начинала и выучила у тетушки Вемпер – земляейпухом – первые заклинания, наверняка же постоянно их использовала?

– Конечно. Как все.

– Ясное дело, – кивнула нянюшка. – Но по мере того, как осваиваешь Ремесло, понимаешь, что самая сложная магия та, которой не пользуешься вовсе.

Маграт осторожно обдумала слова товарки.

– Это что-то из зена?

– Без понятия. Я никаких зенов отродясь не видала.

– Там, в подземельях, матушка что-то такое мне сказала… мол, попробуй камни. Мне это показалось довольно сложным.

– Просто тетушка Вемпер не особо любила возиться с камнями. На самом деле ничего сложного. Надо просто обратиться к их памяти. Чтоб они вспомнили прежние деньки, когда были горячими и шустрыми. – Нянюшка Ягг вдруг осеклась и схватилась за карман, но, нащупав там камень, снова расслабилась. – Чуть не позабыла, – повинилась она, доставая трофей, – можешь выходить.

В ярких лучах солнца нежданный гость был едва различим, буквально легкое колебание воздуха под сенью деревьев. Король Веренс моргнул – успел отвыкнуть от дневного света.

– Эсме, – позвала нянюшка, – тут кое-кто хочет с тобой поговорить.

Матушка медленно обернулась и прищурилась.

– Я видела тебя в темнице, – заметила она призраку. – Ты кто?

– Веренс, король Ланкра, – поклонился тот. – Имею ли я честь говорить с госпожой Ветровоск, матриархом ведьм?

Мы уже отмечали: то, что Веренс являлся потомком длинной династии королей, не делало его по определению дураком; вдобавок год умственной деятельности, не нарушаемой развлечениями плоти, поистине творит чудеса. Матушка Ветровоск считала себя совершенно неуязвимой к лести, однако король умело применил столько, что хватило бы на приличных размеров страну. Поклон так вообще был особенно удачным штрихом.

Уголок рта матушки едва заметно дрогнул. Она коротко кивнула в ответ, не зная точно, что же означает слово «матриарх».

– Она самая. И можешь встать, – величественно добавила госпожа Ветровоск.

Король Веренс остался стоять на коленях в паре дюймов от поверхности земли.

– Я молю об услуге, – поспешно заявил он.

– Постой, а как ты вообще из замка-то выбрался? – спохватилась матушка.

– С помощью уважаемой нянюшки Ягг, – пояснил король. – Догадался, что раз я привязан к камням Ланкра, то смогу отправиться вслед за ними. Боюсь, пришлось прибегнуть к небольшой уловке. В данный момент я обитаюсь под ее передником.

– Не ты первый, – автоматически отозвалась госпожа Ветровоск.

– Эсме!

– И я молю вас, матушка Ветровоск, восстановить на троне моего сына.

– Восстановить?

– Вы знаете, о чем я. Он же в добром здравии?

Матушка кивнула.

– Последний раз, когда мы на него смотрели, он ел яблоко.

– Его судьба стать королем Ланкра!

– Ага. Только судьба вещь ненадежная, – заметила матушка.

– Вы не поможете?

Госпожа Ветровоск явно была не в своей тарелке.

– Придется же вмешаться, а лезть в политику – гиблое дело. Стоит лишь начать – и уже не остановишься. Таковы основы магии. А с основами шутить нельзя.

– Так вы не поможете?

– Ну… однажды, когда твой паренек подрастет…

– Где он сейчас? – холодно поинтересовался король.

Ведьмы старательно избегали взглядов друг друга.

– Мы выслали его из страны, подальше от опасности, – неловко сказала матушка.

– Доверили очень хорошей семье, – торопливо вставила нянюшка Ягг.

– Какой именно? Надеюсь, не простолюдинам? – спросил король.

– Вовсе нет, – твердо заверила госпожа Ветровоск, пока перед ее глазами мелькнул образ Витоллера. – Они совсем не простые. Даже очень непростые.

И умоляюще посмотрела на Маграт.

– Они Трагики, – сообщила та, излучая такое одобрение, что король невольно кивнул.

– А. Хорошо.

– Правда, что ли? – прошептала нянюшка Ягг. – А с виду не скажешь.

– Не знаешь – так хоть промолчи, Гита Ягг, – фыркнула матушка и повернулась обратно к призраку: – Простите, ваше величество. Вот такая уж она у нас. Даже не знает, где эта самая Трагиция расположена.

– Так или иначе, надеюсь, они сведущи в военном искусстве и смогут обучить мальчика, – заявил Веренс. – Я этого Флема знаю. За десять лет он окопается здесь, как жаба на камне. – Король перевел взгляд с одной ведьмы на другую. – Какое же королевство достанется моему сыну? Я слышу, во что оно уже превращается. Неужели вы сможете просто смотреть, как с годами все становится дрянным и полным злобы? – Призрак поблек. – Помните, добрые сестрички, страна и король одно, – прошелестел он на прощание и исчез.

Неловкое молчание нарушила Маграт, которая не выдержала и шумно высморкалась.

– В каком смысле одно? – переспросила нянюшка Ягг.

– Мы должны что-то сделать, – сдавленным от эмоций голосом сказала Маграт. – Правила, не правила – плевать!

– Это все весьма тревожно, – тихо заметила матушка.

– Да, но что вы собираетесь делать?

– Поразмыслить. Все хорошенько обдумать.

– Да вы и так уже год думаете, – не выдержала Маграт.

– Нет, вы мне скажите, в каком смысле «одно»? – не унималась нянюшка Ягг.

– Нельзя просто идти на поводу эмоций, – заявила госпожа Ветровоск. – Нужно…

Внезапно на городской тракт со стороны Ланкра, громыхая и подскакивая, вырулила повозка. Матушка не обратила на нее никакого внимания.

– …осторожно все взвесить.

– Вы не знаете, как быть? – спросила Маграт.

– Глупости. Я…

– Матушка, повозка приближается.

Госпожа Ветровоск лишь пожала плечами.

– Вы, молодежь, не понимаете… – начала она.

Ведьмы никогда не забивали себе голову элементарными правилами безопасности на дороге. Весь транспорт, что передвигался по дорогам Ланкра, либо их огибал, либо, если первый случай не представлялся возможным, дожидался, когда же ведьма соизволит отойти в сторону. Госпожа Ветровоск с детства знала это правило – а теперь от неминуемой смерти ее спасла только хорошая реакция Маграт. Молодая ведьма вовремя сориентировалась и оттолкнула товарку в канаву.

Канава оказалась весьма примечательной. В ней водились юркие штопорообразные существа, прямые потомки тех, что варились в изначальном супе творения. Любой, кто счел бы ее скучной, мог бы провести занимательные полчаса в компании мощного микроскопа. А еще там росла крапива – в нее-то и угодила госпожа Ветровоск.

Вне себя от ярости, она выпуталась из сорняков и восстала из канавы, точно Венера из моря, только постарше и не в пене, а в ряске.

– Т-т-т… – начала она, указывая дрожащим пальцем вслед исчезнувшей повозке.

– Парнишка Нешели с Чирикнильного тракта, – сообщила нянюшка Ягг из ближайшего куста. – У них вся семья ненормальная. Еще бы, все-таки его мамаша Хубла.

– Он на нас наехал! – возопила госпожа Ветровоск.

– Вы могли отойти с его дороги, – заметила Маграт.

– Отойти с его дороги?! Мы ведьмы! Это люди с нашего пути убираются! – Матушка с хлюпаньем выбралась на тракт, все еще тыча в сторону повозки. – Хоки клянусь, он у меня пожалеет, что на свет родился…

– Помнится, тогда он был весьма крупным ребенком, – вставил куст. – Знатно его матушка в родах намучилась.

– Со мной еще никто так не обращался, никогда, – не успокаивалась матушка, натянутая точно тетива. – Я ему покажу, как на нас наезжать, словно… словно мы обычные люди!

– Чего показывать, он уже знает, – отмахнулась Маграт. – Не поможете мне достать нянюшку из куста?

– Превращу его…

– Просто нас больше не уважают, – перебила нянюшка Ягг, из которой Маграт как раз выдергивала колючки. – Похоже, это и значит, что король и страна – одно.

– Мы ведьмы! – завопила госпожа Ветровоск в небо, потрясая кулаками.

– Да, да, – ответила Маграт. – Хранительницы гармонии и баланса во вселенной и все такое. Думаю, нянюшке на сегодня уже хватит.

– Что же со мной сотворили? – вопросила матушка с таким пафосом, что сделал бы честь даже Витоллеру.

– Собственно, ничего, – подсказала Маграт.

– Выставили на посмешище! На моих дорогах! В моей стране! – закричала матушка. – Довольно с меня! Я не стану терпеть подобное обращение еще десять лет! Даже дня терпеть не стану!

Деревья вокруг задрожали, а пыль с дороги взметнулась неверными извивающимися тенями и попыталась убраться подальше. Госпожа Ветровоск простерла длинную руку, увенчанную длинным же кривым ногтем, и с его кончика сорвалась вспышка октаринового пламени.

Повозка, которая была уже в полумиле от ведьм, разом лишилась всех четырех колес.

– Ну что, посадил он ведьму в темницу? – крикнула матушка деревьям.

Нянюшка Ягг с трудом поднялась на ноги.

– Лучше нам ее остановить, – прошептала она Маграт. Обе ведьмы кинулась к матушке и вынудили ту опустить руки.

– Я им покажу, на что способна ведьма! – разорялась госпожа Ветровоск.

– Да, да, конечно, – приговаривала нянюшка Ягг, – только давай не сейчас и не таким образом, а?

– Вещие сестрички, ты погляди! – не унималась матушка. – Да я ему…

– Подержи ее минутку, Маграт, – попросила нянюшка и закатала рукав, – с многоопытными ведьмами иногда надо вот так. – И закатила такую пощечину госпоже Ветровоск, что и ее, и Маграт аж приподняло над землей. Пожалуй, именно на такой эффектной ноте миру и должен был прийти конец.

Повисло гробовое молчание. Наконец матушка произнесла:

– Спасибо. – Оправила свое платье в попытке вновь обрести достоинство и прибавила: – Однако я не шутила. Встретимся сегодня у камня и сделаем что должно. Кхм. – Перепроверила булавки в шляпе и неверным шагом направилась к дому.

– А как же правило не вмешиваться в политику? – спросила Маграт, глядя ей вслед.

Нянюшка Ягг безуспешно пыталась размять онемевшие пальцы.

– Клянусь Хоки, у нее челюсть что твоя наковальня… что ты там говоришь?

– Говорю, как же правило не вмешиваться в политику?

– А. – Нянюшка взяла молодую товарку под руку. – Видишь ли, когда учишься Ремеслу, узнаешь, что есть и другое правило. И вот его Эсме соблюдает всю жизнь.

– Какое?

– Если уж нарушаешь правила, то гуляй от души, – ответила нянюшка и обнажила пустые десны. Почему-то вышло страшнее, чем оскаль она зубы.

* * *

Герцог с улыбкой смотрел на лес.

– Получается. Люди ополчились на ведьм. Как ты это провернул, шут?

– Отпустил пару острот, дядюшка, да пару слухов. На благодатную почву упали. Все уважают ведьм – да только почти никому они не по нраву.

А сам подумал: в пятницу днем. Надо захватить цветы. И надеть лучший костюм, тот, с серебряными колокольчиками. Божечки.

– Очень недурно. Если так пойдет и дальше, шут, дарую тебе рыцарство.

На сей случай у дурака имелась шутка номер 302, и как профессионал, он не имел права упустить такой момент.

– Помолвите, дяденька, – устало начал шут, игнорируя гримасу на лице герцога, – рыцарство – оно ж почти царство, неужто мне и корону на ушах таскать? А ежель вы станете набирать рыцарей из дураков…

– Да, да, хорошо, – перебил лорд Флем. На самом деле ему уже стало намного лучше. Каша ныне вечером не страдала избытком соли, а замок наконец опустел. Никаких больше едва слышных голосов.

Герцог устроился на троне и впервые почувствовал себя удобно…

Герцогиня села рядом, подперла подбородок рукой и внимательно уставилась на слугу, изрядно того нервируя. Если с Флемом все было понятно – просто дождись, пока его безумие не войдет в жизнерадостную фазу, – то вот супруга правителя откровенно пугала шута.

– Похоже, слова и правда обладают исключительной силой, – заметила она.

– Воистину, леди.

– Должно быть, ты долго обучался ими владеть.

Дурак кивнул. Сила слов помогла ему выдержать ад обучения в Гильдии. Волшебники и ведьмы использовали их как инструменты для достижения цели, шут же выяснил, что слова имеют вес сами по себе.

– Слова могут изменить мир, – произнес он.

Герцогиня прищурилась.

– Ты это уже говорил, однако мне по-прежнему не верится. Мир меняют сильные люди. Сильные люди и их деяния. А что слова? Они как марципан на торте. Для тебя, конечно, слова важны, ведь ты слаб и ничем иным не обладаешь.

– Ваша милость не правы.

Пухлая рука герцогини нетерпеливо забарабанила по подлокотнику ее трона.

– Лучше тебе обосновать свое замечание.

– Леди, герцог желает вырубить лес, так?

– Деревья разговаривают со мной, – прошептал Флем. – Стоит отправиться куда-то верхом, только и слышу, что их шепот. Они распускают обо мне лживые слухи!

Герцогиня с шутом переглянулись.

– Однако эта инициатива вызвала ярое сопротивление, – продолжил шут.

– Что?

– Людям она не понравилась.

– Да кому какое дело? – взорвалась герцогиня. – Мы здесь власть! Они сделают, как мы им прикажем, иначе их всех казнят без всякой жалости!

Шут поклонился, подпрыгнул и примирительно замахал руками.

– Но, любовь моя, у нас тогда людей не останется, – пробормотал герцог.

– Не надо никого казнить! – отчаянно вмешался шут. – Совсем не надо! Вместо этого, – он секунду пожевал губы, – начните далекоидущий и амбициозный план по расширению сельскохозяйственной промышленности, обеспечению долгосрочной занятости на лесопилках, открытию новых пахотных земель и уменьшению масштабов бандитизма.

На сей раз опешил даже герцог.

– И как я это проверну? – спросил он.

– Вырубите лес.

– Но ты же сам сказал…

– Заткнись, Флем, – велела герцогиня и окинула шута еще одним долгим задумчивым взглядом. – А под каким предлогом можно снести дома неугодных людей?

– Градостроительная расчистка, – ответил шут.

– Я собиралась их спалить.

– Оздоровительная градостроительная расчистка, – тут же поправился шут.

– И посыпать землю солью.

– Помолвьте, это уже тянет на оздоровительную градостроительную расчистку и программу по улучшению окружающей среды. Можно будет пару деревьев посадить.

– Никаких деревьев! – заорал Флем.

– Да вы не переживайте, они все равно не выживут. Главное – посадить.

– Еще я хотела поднять налоги, – сказала герцогиня.

– Ей-ей, дядюшка…

– Я тебе не дядюшка.

– Тетушка? – предположил шут.

– Нет.

– Ей-ей… звиняйте… вам же нужны финансы для столь амбициозных планов.

– Чего? – переспросил герцог, опять потеряв нить разговора.

– Он говорит, что на вырубку деревьев нужны деньги, – перевела герцогиня и улыбнулась шуту. Впервые она смотрела на него не как на отвратительного мелкого таракана. Ладно, как на таракана, но все же по-иному. Будто говорила: хороший тараканчик, усвоил урок.

– Занятно, – сказала герцогиня. – Но могут ли твои слова изменить прошлое?

Шут задумался.

– Пожалуй, это еще проще. Что такое прошлое? Воспоминания людей, а воспоминания состоят из слов. Кто знает, как вел себя король, что жил тысячу лет назад? О тех временах остались только истории. Ну и пьесы, разумеется.

– А, да, я однажды видел пьесу, – вклинился Флем. – Актеры такие нелепые в этих своих лосинах. Все время орали. Но людям понравилось.

– Хочешь сказать, история – это то, что рассказывают люди? – уточнила герцогиня.

Шут оглядел тронный зал и нашел портрет короля Грюнберри Доброго (906–967).

– Вот он правда был добрым? Кто теперь знает? И в чем именно добрым? Однако он останется Грюнберри Добрым до скончания веков.

Герцог со сверкающими глазами подался вперед на своем троне.

– Я хочу прославиться как хороший правитель. Хочу, чтобы люди меня любили. Чтобы поминали потом добрым словом.

– А вот допустим, – продолжила герцогиня, – что имеются другие спорные вопросы. Некие… неясные пятна в истории.

– Я ничего не делал, – быстро заверил герцог. – Он поскользнулся и упал. Именно. Поскользнулся и упал. Меня вообще там не было. Он сам на меня напал. Это была самооборона. Именно. Он поскользнулся и упал на собственный кинжал в ходе самообороны. А я ничего об этом не помню, – едва слышно закончил Флем, потирая свою рабочую руку, хотя чем дальше, тем меньше она заслуживала свое название.

– Тихо, муж, – велела герцогиня. – Я знаю, что ты этого не делал. Меня же с тобой не было, как ты можешь припомнить. И вовсе не я подала тебе кинжал. – Герцога снова передернуло. – Итак, шут, – вернулась к теме леди Флем, – я надеюсь, что некоторые вопросы будут правильно освещены.

– Это какие, что вас там не было? – легкомысленно уточнил дурак.

Слова и правда обладали властью; одним из их качеств было умение вылетать изо рта хозяина прежде, чем он успеет подумать. И будь они похожи на маленьких ягнят, шут бы сейчас наблюдал, как милахи сгорают в пламени взгляда герцогини.

– Где не было? – переспросила она.

– Нигде, – поспешно ответил шут.

– Дурак! Все где-то да находятся.

– Я хотел сказать, вы были где угодно, но не наверху лестницы.

– Какой лестницы?

– Любой, – сказал шут, который уже начал обливаться потом. – Я смутно припоминаю, что вовсе вас там не видел!

Леди долго смотрела на слугу.

– Вот и запомни это хорошенько, – приказала она и потерла подбородок. Раздался ощутимый скрежет. – Говоришь, реальность – просто слова. Значит, слова и есть реальность. Но как слова могут стать историей?

– Та пьеса была очень хорошей, – мечтательно протянул герцог. – Актеры дрались, но никто не умер по-настоящему. И некоторые произносили весьма неплохие речи.

Со стороны герцогини снова донесся скрежет.

– Шут?

– Да, миледи?

– Можешь написать пьесу? Такую, что пойдет по свету, которую будут помнить еще долго после того, как стихнут слухи?

– Нет, миледи. Тут нужен особый талант.

– Но ты ж его сумеешь найти?

– Да, такие люди есть.

– Вот и найди нам мастера, – пробормотал Флем. – Лучшего. Найди лучшего. Правда непременно вскроется. Найди мастера.

* * *

Шторм отдыхал. Не сильно хотел, но отдыхал. Последние две недели он подменял знаменитый антициклон над Круговым морем, каждый день болтался на холодном фронте и радовался любой возможности выкорчевать какое-нибудь дерево или закинуть фермерский дом в ближайший изумрудный город. Но бесконечно это длиться не могло.

Шторм утешал себя, что даже легендарные ураганы прошлого – например, Великий Шторм 1789 года или ураган Зельда с ее потрясающим дождем из лягушек – тоже пережидали вынужденный застой на определенном этапе своей карьеры. Такова уж традиция.

Вдобавок он славно поразмялся в долинах, обрушив на миллионы жителей снег и лютый холод. Теперь заняться было решительно нечем, разве что вереск на болотах тормошить – что ж, нужно отнестись к этому философски. Будь он человеком, сидел бы сейчас шторм в картонном колпаке в какой-нибудь забегаловке да убивал бы время, поедая гамбургеры.

В настоящее же время он наблюдал, как три фигуры медленно пробираются по пустоши, решительно сходясь у проплешины, где торчал камень – вернее, обычно торчал, сейчас паршивец куда-то подевался.

Опознав в гостьях старых знакомых и специалисток, шторм поприветствовал их совершенно неуместным в это время раскатом грома, впрочем, его усилия прошли незамеченными.

– Чертов камень пропал, – сказала госпожа Ветровоск. – Что ж, тут полно других.

Ее лицо можно было назвать бледным, даже художественно бледным – если, конечно, картину писал бы некий весьма склонный к неврозам мастер. Матушка выглядела так, словно собралась на дело. Причем на плохое дело.

– Разводи огонь, Маграт, – привычно велела она.

– Неплохо бы сейчас по чашечке чая пропустить, – нараспев произнесла нянюшка Ягг, точно мантру, и покопалась в складках своей шали. – С добавкой. – И выудила небольшую бутылку сидра.

– Алкоголь ненадежен и развращает душу, – чопорно заметила Маграт.

– Никакой выпивки, – отрезала матушка, – нам надо мыслить трезво, Гита.

– По капле в чашку – это не выпивка, а лекарство, – возразила та. – Здесь жуткий сквозняк, сестрички.

– Хорошо, – сдалась госпожа Ветровоск, – но только по капле.

Они молча выпили. Наконец матушка сказала:

– Что ж, Маграт. Ты у нас все знаешь про шабаши. Давай по правилам. Что там надо делать дальше?

Маграт замялась. Ей не очень хотелось предлагать потанцевать нагишом.

– Надо спеть во славу полной луны.

– Луна не полная, – заметила матушка. – Она… как там… набухающая.

– Растущая, – услужливо подсказала нянюшка Ягг.

– Думаю, имеется в виду прославление полной луны в целом как явления, – предположила Маграт. – А потом нужно открыть сознание. Боюсь, без полнолуния все-таки не обойтись. Фаза играет очень важную роль.

Матушка смерила ее долгим оценивающим взглядом.

– Это вот такие сейчас правила ведьмовства?

– Я только часть процитировала, их намного больше.

Госпожа Ветровоск вздохнула.

– Что ж, каждому свое. Будь я неладна, если позволю какому-то сияющему шару решать за меня, что делать.

– Точно, ну его, – подхватила нянюшка. – Давайте уже кого-нибудь проклянем.

* * *

Шут осторожно крался по ночным коридорам. Он тоже не стал полагаться на удачу. Маграт дала ему примерные координаты местонахождения Грибо, и прежде чем отправиться на дело, шут разжился в оружейной парой перчаток и чем-то вроде металлической мантильи.

Дойдя до кладовой, он аккуратно отпер задвижку, толкнул дверь и поспешно отскочил к стене.

В коридоре стало чуть мрачнее, когда более насыщенная тьма вылилась из комнаты и смешалась со здешней.

Однако, кроме этого, ничего примечательного не произошло. Никто не зашипел, не вылетел из дверей полным ненависти меховым комом. Шут расслабился и вошел внутрь.

Грибо упал ему на голову.

Это был долгий день. Комната вовсе не отвечала представлениям кота о насыщенной жизни. Единственным светлым пятном стало обнаружение под утро колонии мышей, что поколениями пожирали бесценные гобелены с запечатленной на них историей Ланкра. Грызуны как раз добрались до короля Иддьота (709–745), умершего страшной смертью, когда их постигла не менее печальная участь. Затем Грибо поточил когти о бюст единственного в династии вампира, королевы Другулы Колосажательницы (1514–1553, 1553–1557, 1557–1562, 1562–1567 и 1568–1573). Справил нужду на портрет неизвестного монарха, в результате чего полотно принялось растворяться. Теперь же Грибо изнывал от скуки – а еще очень злился.

Он запустил когти в те места, где, по его прикидкам, располагались уши шута, однако не добился ничего, кроме металлического скрежета.

– Это кто у нас тут такой хороший? – заворковал шут. – Кис-кис-киса.

Грибо несколько опешил. На его памяти такое обращение он слышал только от нянюшки Ягг, все же прочие обходились выражением «ахтыжирнаятварь». Грибо осторожно свесился вниз, заинтригованный новым опытом.

Шут же увидел, как в поле зрения медленно возникла перевернутая голова кота, взирающая на него с нехорошим интересом.

– Хочешь домой, а, киса? – с надеждой спросил шут. – Смотри, дверь открыта.

Грибо крепче вонзил когти в его голову. Итак, он нашел друга.

Шут пожал плечами, осторожно развернулся и выбрался из комнаты. Прошел через весь дворец, во двор, обогнул сторожку и миновал главные ворота, аккуратно кивнув стражникам.

– Сейчас мужик прошел с котом на голове, – заметил один из них после паузы.

– Не видел, кто?

– Да вроде шут.

Снова повисло молчание. Второй страж перехватил алебарду другой рукой.

– Гнилая у нас работенка. Но кто-то ж должен ее делать.

* * *

– Никого мы проклинать не будем, – твердо постановила госпожа Ветровоск. – Какой смысл, если они даже не поймут, что произошло.

– Поймут, если послать им утыканную булавками куклу.

– Нет, Гита.

– Да всего-то и надо, что раздобыть пару их ногтей, – с энтузиазмом настаивала нянюшка.

– Нет.

– Ну или волосы. Если что, у меня булавки при себе.

– Нет.

– Проклятия есть морально нечестивый поступок, который очень плохо отражается на карме, – вставила Маграт.

– Ну вы как хотите, а я все равно его прокляну, – ответила нянюшка Ягг. – Хотя бы просто на словах. Я ж могла помереть в той темнице.

– Мы не будем его проклинать, – повторила матушка. – Мы его заменим. Куда ты дела старого короля?

– Я оставила камень на кухонном столе, надоел, сил нет, – отмахнулась нянюшка.

– С чего бы? – удивилась Маграт. – Для призрака он вроде очень приятный.

– Он-то да. Дело в остальных.

– Остальных?

– «Вынесите камень из замка, нянюшка, чтобы я мог за ним последовать… Тут так невыносимо скучно, госпожа Ягг, хоть об стенку убейся, простите мой клатчский…» Вот я и сжалилась. Хотя чуяла же, они нас подслушивают. И конечно же, всей толпой тоже решили устроить себе каникулы. Ничего не имею против призраков, особенно королевских, – почтительно прибавила нянюшка, – но в моем коттедже им не место. То какая-то тетка в карете орет в прачечной как оглашенная, то пара ребятишек торчит в кладовой, то безголовый мужик повсюду шатается, то кто-то вопит под умывальником – а еще какой-то волосатый коротышка бродит по дому с потерянным видом. Это все неправильно.

– Ну и хорошо, что его тут нет, – ответила матушка. – Еще мужчины под ногами не путались.

– Он не мужчина, он призрак, – поправила Маграт.

– Не будем вдаваться в детали, – холодно отрезала госпожа Ветровоск.

– Но вы не сможете вернуть прежнего короля на трон, – заметила Маграт. – Призраки не правят. На них же корону не надеть, постоянно будет проваливаться насквозь.

– Мы собираемся посадить на смену его сына, – ответила матушка. – Законное наследование.

– Слушайте, мы уже это обсуждали, – отмахнулась нянюшка Ягг. – Лет через пятнадцать, возможно, но…

– Сегодня, – перебила матушка.

– Ребенок на троне? Да он пяти минут не протянет.

– Не ребенок, – тихо возразила госпожа Ветровоск. – Взрослый. Помнишь Алиссию Недоумку?

Повисла тишина. Затем нянюшка Ягг села и прошептала:

– Да ладно. Ты серьезно собираешься это попробовать?

– Собираюсь.

– Да ладно, – едва слышно повторила нянюшка и прибавила: – Ты хорошенько подумала?

– Да.

– Эсме, послушай. Черная Алиссия была одной из лучших. В смысле, ты очень хороша в головологии, размышлениях и всем таком прочем, но Алиссия… она ж колдовала как дышала.

– Хочешь сказать, я так не могу?

– Извините, – встряла Маграт.

– Нет, нет. Конечно, нет, – пошла на попятную нянюшка, не обращая внимания на младшую товарку.

– Именно.

– Только… Алиссия была – как там король выразился? – матьегоархиведьмой.

– Матриархом, – поправила госпожа Ветровоск.

– Извините, – громче повторила Маграт. – Кто вообще такая Черная Алиссия? И, – быстро прибавила она, – не смейте опять переглядываться и разговаривать так, будто меня тут вовсе нет. В нашем шабаше три ведьмы, помните?

– Она жила еще до тебя, – пояснила нянюшка Ягг. – На самом деле даже до меня. Обиталась в Скундском лесу. Очень сильная ведьма.

– Если верить слухам, – вставила матушка.

– Однажды превратила тыкву в карету, – продолжила нянюшка Ягг.

– Показуха чистой воды, – фыркнула госпожа Ветровоск. – Что за радость явиться на бал, воняя, как тыквенный пирог. А еще вся эта кутерьма с хрустальной туфелькой? Опасная шутка, как по мне.

– Но пик ее карьеры случился, – продолжила нянюшка, будто ее и не прерывали, – когда она на сто лет погрузила в сон целый замок, пока… Не помню, что там было. Шипы роз или веретено? Вроде какая-то принцесса потрогала… нет, принц. Точно.

– Принц ее потрогал? – неуверенно переспросила Маграт.

– Нет… чтобы снять чары, ему пришлось поцеловать принцессу. Очень романтичная была эта Черная Алиссия. Вечно какую-нибудь такую штучку в свои заклятия добавляла. Обожала сводить девушек к лягушками.

– А чего ж ее звали Черная Алиссия?

– Ногти не чистила, – ответила матушка.

– И зубы, – поддакнула нянюшка Ягг. – Любила сладости. Жила в настоящем пряничном домике. В итоге пара детишек спалила беднягу в ее же печи. Просто кошмар.

– Значит, вы собираетесь погрузить замок в сон? – уточнила Маграт.

– Да никакой замок она не усыпляла, – ответила матушка и прибавила, поглядывая на подругу: – Это старушечьи россказни. Алиссия просто немного ускорила время. На самом деле это не так сложно, как думают люди. Все постоянно этим занимаются. Время – оно как резина. Захотел – потянул, захотел – сжал.

Маграт хотела уже возразить, что подобное отношение неправильное, что каждая секунда длится ровно секунду, такова работа времени…

А потом припомнила, как то недели вихрем пролетали мимо, то дни, казалось, тянулись вечность. Отдельные минуты походили на часы, а иные часы мчались так быстро, что Маграт вовсе их не замечала…

– Но это же все людское восприятие, разве нет?

– Разумеется, – кивнула матушка. – Все на него завязано. Какая разница-то?

– В любом случае сотня лет – это перебор, – заметила нянюшка Ягг.

– Мне нравится число пятнадцать, – заявила госпожа Ветровоск. – В сумме получится, что парню как раз восемнадцать стукнет. Сотворим заклинание, отловим нашего принца, чтобы он уже встретил свою судьбу, и все снова будет хорошо и правильно.

Маграт не стала это комментировать. Легко говорить о судьбе, но вот когда дело касается живых настоящих людей – она редко идет на уступки. Нянюшка Ягг откинулась назад и щедро плеснула еще сидра в свой чай.

– А может неплохо получиться, – заметила она. – Целых пятнадцать лет тишины и покоя. Если все правильно помню, после того, как скажешь заклинание, тебе придется облететь замок на метле до первых петухов.

– Не совсем, – возразила матушка. – Так мы ничего не добьемся. Все это время Флем просидит на троне. Королевство испортится. Нет, я собиралась сдвинуть его целиком. – И просияла.

– Весь Ланкр? – переспросила нянюшка.

– Да.

– На пятнадцать лет вперед?

– Да.

Нянюшка Ягг смерила взглядом метлу госпожи Ветровоск. Штука-то хорошая, крепкая, разве что иногда заводится с трудом. Но у всякой вещи есть свои пределы.

– Не получится. Все королевство ты на ней не облетишь. Это ж придется подниматься до Пудренного пика, а потом спускаться обратно – до Гробоемного перевала. Магии не хватит.

– Я уже об этом подумала, – заверила матушка и снова просияла. Вышло пугающе.

Она объяснила свой план. Тот оказался ужасным.

Минуту спустя ведьмы кинулись каждая выполнять свое поручение, и болото опустело. Долгое время царила тишина, нарушаемая лишь писком летучих мышей и шелестом ветра в вереске.

Затем в ближайшем торфянике что-то забулькало. Увенчанный короной из сфагнового мха, голубоватый камень медленно всплыл на поверхность и с видом глубокого недоверия осмотрел пейзаж.

* * *

Грибо от души наслаждался происходящим. Сперва он решил, что новый друг несет его в хижину Маграт, но по непонятной причине тот в темноте свернул с дорожки и побрел прямиком в лес. Причем в сторону одного из самых любимых мест Грибо. Это была заболоченная местность, богатая на скрытые выбоины и маленькие болотца, затянутые туманом даже в хорошую погоду. Грибо часто приходил сюда в смутной надежде подловить какого-нибудь отдыхающего волка.

– Я-то думал, коты сами умеют находить дорогу домой, – пробормотал шут и выругался.

Проще всего было доставить чертову животину нянюшке Ягг, чей дом располагался всего в нескольких улицах от замка, практически в тени каменного великана. Однако шуту взбрело в голову продемонстрировать трофей Маграт. Ну как впечатлится? Ведьмы очень кошек уважают. Пригласит в дом на чашку чая и…

Шут угодил ногой в очередную лужу. Под башмаком что-то зашевелилось. Шут вскрикнул, отшатнулся – и наступил на какой-то набухший гриб.

– Так, слушай, кот, спускайся уже, а? Сам иди домой, а я пойду следом. Кошки хорошо видят в темноте и умеют находить жилища, – с надеждой прибавил шут и потянулся за Грибо.

Тот, в качестве дружеского предупреждения, вонзил когти спасителю в руку. К вящему удивлению Грибо, толку от них против кольчуги не было.

– Хороший котик, – проворковал шут, спуская шельмеца на землю. – Давай, ищи дорогу домой. К себе, ко мне, куда угодно.

Ухмылка постепенно сползла с морды Грибо. Он превратился в обычного кота, хотя и остался таким же пугающим.

Чтобы скрыть свое разочарование, Грибо потянулся и зевнул. Зови его хорошим, не зови – оправдывать эту характеристику в одном из своих излюбленных охотничьих угодий кот явно не собирался. Он исчез в зарослях.

Шут вгляделся во тьму. Он вдруг понял, что хоть и всегда любил леса, но любовь эта была скорее теоретической. То есть приятно знать, что где-то стоят деревья, однако воображаемые с реальными имели мало общего. Например, в настоящем лесу можно было потеряться. В воображаемом же росли преимущественно дубы и гораздо меньше колючей ежевики. Еще выдуманный как-то обычно всегда представлялся в свете дня, на деревьях не чудились злобные лица, а их ветви не смахивали на длинные кривые руки. Нет, воображаемый лес гордо вздымался в небо. А вот большинство здешних деревьев походило на растительных карликов, подпорки для плюща и клетки для грибов.

Шут смутно припомнил, что по тому, с какой стороны ствола растет мох, можно определить, где расположен Пуп. Быстрая проверка ближайшего дерева показала, что, вопреки всем законам географии, Пуп располагается повсюду.

Грибо испарился.

Шут вздохнул, стянул с себя кольчугу и, тихо позвякивая, двинулся в ночь в поисках твердой земли. В данную минуту она имела особую привлекательность. Та почва, по которой он ныне шел, подрагивала, а шут сомневался, положено ли ей это вообще.

* * *

Маграт, верхом на метле, зависла в нескольких сотнях футов над границами королевства, расположенными по вращению Диска, и принялась разглядывать море тумана. То здесь, то там выглядывали верхушки деревьев, точно покрытые водорослями утесы во время прилива. Над головой плыла набухающая – вернее, растущая – луна, хотя даже приличный серп смотрелся бы лучше. Уместнее.

Маграт поежилась и задалась вопросом, где же сейчас госпожа Ветровоск.

В небесах Ланкра метлу старой ведьмы хорошо знали и боялись. Матушка, в силу природной подозрительности, довольно поздно одолела искусство полета, зато уж потом приклеилась к древку, как трупная муха к рыбной голове. Проблема заключалась в том, что если госпожа Ветровоск куда-то собиралась, то без затей гнала по прямой из пункта А в пункт Б, совершенно не учитывая, что у прочих летунов тоже есть свои права. В итоге под нее пришлось перестроить миграционные маршруты целого континента. Благодаря высокой способности к эволюции местные пернатые за поколение быстро переучились летать лапами вверх, чтобы постоянно следить за небесами.

Матушка свято верила: все обязано убираться с ее пути, включая прочих ведьм, излишне высокие деревья и даже некоторые горы.

Она так запугала живущих на склонах гномов, что те, в страхе за свои жизни, поспешно убрались поглубже. Нередко зазевавшаяся птица успевала снестись прямо в воздухе, когда на нее из ниоткуда выруливала госпожа Ветровоск, грозно хмурясь поверх древка.

Надеюсь, она ни в кого не врезалась, подумала Маграт.

Полночный бриз мягко крутил ее в воздухе, точно флюгер. Маграт поежилась и прищурилась, вглядываясь в залитые лунным светом Овцепики, чьи стылые утесы и покрытые зеленым льдом отроги не признавали власть ни королей, ни картографов. Ланкр открывался миру только со стороны Края; остальные его границы были зазубренными, как волчья пасть, однако куда более непроходимыми. Отсюда можно было увидеть все королевство…

Вдруг наверху послышался треск, порыв ветра закружил Маграт, а искаженный эффектом Доплера голос взвизгнул:

– Не спи, девочка!

Она сжала древко коленями и послала метлу вверх.

Лишь несколько минут спустя Маграт сумела нагнать госпожу Ветровоск. Та, дабы снизить сопротивление ветра, практически распласталась на своей метле. Темные вершины деревьев неслись где-то далеко внизу. Маграт поравнялась с матушкой, и та повернулась, придерживая рукой шляпу.

– Чего возишься? – рявкнула госпожа Ветровоск. – У меня тут магии на пару минут полета осталось. Давай. – И протянула руку. Маграт последовала ее примеру. Метлы мотались и сталкивались в воздушных потоках друг друга. Пальцы ведьм соприкоснулись.

Руку Маграт закололо, ее прошил поток энергии[14]. Метла госпожи Ветровоск дернулась вперед.

– Оставьте хоть немножко! – взмолилась Маграт. – Мне же еще приземляться!

– Так садись, – крикнула матушка, перекрывая завывания ветра.

– Я имела в виду нормально приземляться!

– Ты ведьма или кто? Кстати, какао принесла? Я тут замерзаю!

Маграт отчаянно закивала и свободной рукой передала матушке плетеную сумку.

– Хорошо. Отлично сработано, – заявила госпожа Ветровоск. – Увидимся у Ланкрского моста. – И выпустила Маграт.

Ту подхватил порыв дикого ветра. Маграт изо всех сил вцепилась в ручку метлы, что ныне, как и опасалась хозяйка, обладала аэродинамическими свойствами полена. И уж точно не могла нести на себе вес взрослой женщины. Гравитация неумолимо манила их к земле.

Пикируя над крышей леса, Маграт задумалась. Пожалуй, есть что-то хорошее в том, как госпожа Ветровоск решительно отказывается обращать внимание на чужие проблемы. По глубокому убеждению старой ведьмы, люди вполне были способны решить их сами.

Настал черед заклятия Изменения.

Маграт сосредоточилась.

Что ж, похоже, сработало.

С точки зрения обычного человека, ничего не произошло. Маграт же попросту скорректировала мыслительные процессы: из ошеломленной и слегка напуганной женщины, неумолимо летящей навстречу негостеприимной земле, она превратилась в оптимистичную и позитивно мыслящую женщину, которая владеет собой, несет полную ответственность за свою жизнь, знает, откуда несется, хотя вот куда, к сожалению, изменить не может. Но почувствовала Маграт себя намного лучше.

Она пришпорила метлу; та краткой вспышкой выплюнула из себя остатки магии и принялась хаотично вилять на подлете к деревьям. Когда же прутья пропахали борозду в полночной листве, Маграт сжалась, вознесла молитву о благополучном приземлении любому лесному богу, какому не лень было слушать, и покорилась судьбе.

На Диске насчитывают порядка трех сотен главных богов, но теологи каждую неделю обнаруживают все новых и новых. Помимо мелких божеств камней, дерева и воды за Овцепики отвечают двое: Хоки, наполовину человек, наполовину лягушка, известный своим паршивым чувством юмора (его изгнали из Дунманифестина после того, как он в шутку подсунул Слепому Ио, главе богов, взрывающуюся елку); и Херн Преследуемый, запуганный покровитель всех мелких пушистых существ, чья участь – окончить земной путь с кратким придушенным писком…

Любой из них мог приписать себе лавры за небольшое чудо, когда в лесу, полном холодных камней, заостренных пней и колючих кустов, Маграт плюхнулась на что-то мягкое.

* * *

Матушка тем временем летела к горам, закрывая второй этап пути. Она выпила прискорбно остывшее какао и, согласно правилам заботы об окружающей среде, выбросила пустую бутылку в подвернувшееся высокогорное озеро.

Оказалось, что перекус в понимании Маграт представляет собой два сэндвича с обрезанными корками с яйцом и кресс-салатом. Каждый был заботливо украшен листиком петрушки, как заметила матушка, прежде чем их смахнул ветер. Госпожа Ветровоск некоторое время разглядывала угощение, но потом все же съела.

Впереди замаячила расселина, все еще задушенная зимним снегом. Как крошечная искра в темноте, точка света на фоне огромных Овцепиков, матушка влетела в лабиринт гор.

* * *

Маграт села и принялась рассеянно выпутывать из волос сучок. В нескольких ярдах поодаль в сопровождении дождя из листьев рухнула метла.

Стон и какое-то звяканье заставили ведьму вглядеться во тьму. Неясная фигура стояла на четвереньках и тщетно пыталась что-то найти.

– Я на тебя упала? – спросила Маграт.

– Ну кто-то точно на меня упал, – ответил шут.

Они подползли друг к другу.

– Ты?

– Ты!

– Что ты тут делаешь?

– Ей-ей, просто гулял, – заверил шут. – Куча народу гуляет по лесам. В смысле, обычное дело, ничего оригинального. Может, заурядное развлечение, но мне всегда нравилось.

– Я тебя не зашибла?

– Ну пара бубенцов уже никогда не будет прежней.

Шут снова пошарил в листве и наконец нащупал свой ненавистный колпак. Тот глухо брякнул.

– Все, конец ему пришел, – возвестил шут, однако все равно натянул злосчастный убор. Вроде бы успокоившись, прибавил: – Дождь с неба падал, град тоже, даже камни случались. Рыб и лягушек приносило. А вот женщины до этого дня сверху не сыпались. Это единичный случай или еще повторится?

– У тебя ужасно твердая голова, – пожаловалась Маграт, вставая на ноги.

– Скромность не позволяет мне комментировать это утверждение, – заявил шут, но опомнился и быстро договорил: – Звиняй.

Они уставились друг на дружку, лихорадочно соображая.

Маграт вспомнила совет нянюшки как следует приглядеться к кавалеру. «Ну вот смотрю я на него. Да ровно такой же, как прежде. Унылый худой коротышка в дурацком наряде, практически горбун».

Внезапно, так же как облако становится галеоном или китом в глазах наблюдателя, Маграт поняла: а шут совсем не коротышка. По меньшей мере среднего роста, он прикидывался невысоким – горбился, ковылял и в целом передвигался в каком-то полуприсяде, отчего казалось, будто шут подпрыгивает.

Интересно, что еще заметила Гита Ягг?

Шут потер руку и послал Маграт кривую улыбку.

– Так понимаю, ты не знаешь, где мы?

– Ведьмы никогда не теряются, – твердо ответила Маграт. – Хотя могут временно сбиться с пути. Думаю, Ланкр в той стороне. Если позволишь, я пойду найду холм.

– Чтобы понять, где ты?

– Чтобы понять, какое сейчас время. Сегодня тут витает много магии.

– Правда? Тогда позволь тебя проводить, – по-рыцарски вызвался шут, с опаской оценив лесную тьму, что отделяла его от замка. – Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

* * *

Несясь по непроторенному лабиринту гор, матушка низко пригнулась к метле и принялась вилять из стороны в сторону в надежде, что это окажет влияние на управление, которое, как ни странно, становилось все хуже. Снег позади нее взмывал и закручивался в загадочные фигуры. Белые, покрытые коркой волны, всю зиму простоявшие над обледеневшими долинами, задрожали, а потом медленно и безмолвно осели вниз. Гул сошедшей лавины лишь подчеркнул полет госпожи Ветровоск.

Она оглянулась на пейзаж, таящий в себе смертельную красоту, и почувствовала, как он тоже смотрит на незваную гостью, примерно как сонный человек наблюдает за комаром. «Интересно, понял ли, что я затеяла?» Матушка задалась вопросом, не обойдутся ли горы с ней помягче, но тут же отругала себя за такую глупость. Нет, земля так не действует. Она ни с кем не торгуется. Много дает – и много же забирает. Пес всегда больнее всех кусает ветеринара.

Госпожа Ветровоск так низко пролетела над последней вершиной, что черпнула снега в башмак, а затем направила метлу в долину.

Туман, который в горах почти не рассеивается, снова сгустился, но на сей раз решил дать бой и повис перед матушкой толстой серебристой завесой. Ведьма застонала.

Где-то посреди этого киселя парила нянюшка Ягг, то и дело прихлебывая из фляжки «противовирусное».

Шляпа и серо-стальные волосы госпожи Ветровоск промокли, с башмаков срывались кусочки льда – но тут она услышала приглушенный голос, радостно объясняющий небу, что у ежа, в отличие от прочих млекопитающих, забот существенно меньше. Точно сокол, заметивший в траве пушистого зверька, точно блуждающий штамм межзвездного гриппа, который только что увидел, как мимо проплывает милая голубая планета, матушка развернула метлу и стрелой вонзилась в удушающие волны.

– Давай! – так закричала она, опьянев от скорости и восторга, что проходивший пятьюстами футами ниже волк решил сегодня отказаться от ужина. – Сейчас же, Гита Ягг!

Нянюшка с явной неохотой схватила подругу за руку, и обе метлы взмыли в чистое звездное небо.

Диск, как обычно, производил такое впечатление, что Творец специально задумал любоваться на него сверху. Серебристые и белые шапки облаков тянулись к Краю, где вращение мира затягивало их в гигантские водовороты. Пробитая крыша тумана столбами белого пара тянулась вслед за ускоряющимися метлами, и вздумай боги понаблюдать за полетом – а они определенно наблюдали, – увидели бы четкую борозду на небе.

Поднявшись на тысячу футов в морозном воздухе, две ведьмы опять принялись препираться.

– Идиотская затея, – простонала нянюшка. – Всегда не любила высоту.

– Принесла что-нибудь выпить?

– Конечно, спрашиваешь.

– Ну и?

– Ну и выпила, – ответила нянюшка. – Сама посуди, торчать там в моем-то возрасте. Джейсона удар хватит.

Матушка стиснула зубы.

– Ладно, давай подзарядимся. У меня магия кончается. Удивительно, как… – Конец фразы превратился в крик; без всякого предупреждения метла госпожи Ветровоск пронзила облака и скрылась из виду.

* * *

Шут и Маграт сидели на бревне на небольшом выступе, откуда открывался вид на город. На самом деле до огней Ланкра было рукой подать, но торопиться с расставаниями никто не хотел.

Воздух потрескивал от невысказанных мыслей и диких предположений.

– Ты давно в шутах ходишь? – вежливо поинтересовалась Маграт и покраснела в темноте. В нынешней атмосфере вопрос показался ужасно грубым.

– Всю жизнь, – горько ответил шут. – Даже зубы в колыбели точил о бубенцы.

– Так понимаю, ваше ремесло передается от отца к сыну?

– Я мало видел отца. Он уехал ко двору Щеботана, когда я был совсем маленьким. Они с дедом из-за чего-то повздорили. Иногда папа приезжает повидать маму.

– Как ужасно.

Шут с печальным звоном пожал плечами. Он смутно помнил отца невысоким дружелюбным человечком с глазами, похожими на пару устриц. Судя по всему, такой подвиг, как встреча со взрослым сыном, был противен его природе. Память шута до сих пор хранила злой перезвон двух пар бубенцов, а в ней и без того плохих сцен хватало.

– И все-таки, – продолжила Маграт дрожащим от неуверенности тонким голосом, – мне кажется, это счастливая участь – веселить людей.

Не дождавшись ответа, она повернулась к шуту. Его лицо напоминало камень. Словно позабыв о ее присутствии, он открыл рот и заговорил низким голосом.

О Шутовских Дел и Баламутства Гильдии, что в Анк-Морпорке.

Большинство посетителей поначалу принимали ее за факультет Гильдии Убийц, чьи куда более симпатичные здания находились по соседству (у наемников-то всегда деньги водились). Иногда юные шуты, сидя за зубрежкой в промозглых комнатах, которые не согревало даже летнее солнце, слышали, как юные убийцы играют за стеной, и отчаянно им завидовали. И это при том, что к концу семестра количество звонких голосов существенно сокращалось (убийцы также практиковали естественный отбор).

На самом деле сквозь высокие глухие стены проникали всевозможные звуки, и юные шуты, исподтишка расспрашивая слуг, складывали впечатление о городе. Там были таверны и парки. Целый шумный мир, в котором студенты и ученики различных Гильдий и Колледжей играли полноценную роль: подшучивали над ним, бегали по нему, кричали либо бросались его частями. Там был смех, который плевать хотел на Пять каденций или Двенадцать перегибов. И – хотя эту новость студенты отваживались обсуждать только в общежитиях по ночам – откровенно несанкционированный юмор, вольный фристайл, без отсылок на «Чудовищно Смешной Талмуд», Совет или кого-либо еще.

Там, за пятнистыми каменными стенами, люди шутили, не считаясь с распоряжениями Высочайших Мастеров Смеха.

Это знание отрезвляло. Не в прямом смысле, алкоголь в Гильдии не пили. Но если бы пили, точно бы протрезвели.

Более строгого места, чем Гильдия, не существовало.

Шут с горечью поведал о могучем краснолицем брате Озорнуксе, о вечерах изучения Невинных Колкостей, о долгих промозглых утрах в гимнастическом зале, где отрабатывались Восемнадцать Способов Забавно Грохнуться и оттачивалась траектория полета тортов с кремом. И жонглирование. О жонглирование! Это искусство преподавал брат Шалун, человек с душой не мягче вываренного сапога. Он дико злился на шута, но вовсе не из-за паршивой сноровки. Хороший шут и должен постоянно все ронять, особенно если жонглировать предстоит такими традиционно забавными предметами, как торты, горящие факелы или крайне острые ножи. Брат Шалун орал, мол, шут плохо жонглирует, потому что не умеет жонглировать хорошо.

– А тебе не хотелось стать кем-то другим? – спросила Маграт.

– Кем? – уточнил шут. – Я не представлял, куда еще могу податься.

В последний год обучения студентов все-таки выпускали в город, но только с целым рядом суровых ограничений. Уныло ковыляя по улицам, шут впервые увидел волшебников, что с достоинством плыли по своим делам. Увидел уцелевших убийц, пустых смешливых юнцов, одетых в черный шелк, столь же опасных, как их скрытые под нарядами кинжалы. Жрецов в фантастических облачениях, которые лишь слегка портили длинные резиновые фартуки, обязательный элемент парадного костюма. Каждое ремесло имело свое внешнее отображение. Впервые в жизни шут понял, что его униформа была тщательно разработана с одной-единственной целью – выставить владельца совершеннейшим идиотом.

Даже после этого он все равно продолжил держаться за свою работу. Так и продержался всю жизнь.

А держался он за нее, потому что иными талантами не обладал, да и дед в противном случае с него бы шкуру живьем спустил. Шут заучивал остроты до звона в ушах, вставал раньше всех и жонглировал, пока не начинало ломить руки. Он так отточил свое знание комического вокабуляра, что понять его теперь могли лишь Высочайшие Мастера. С непроницаемым угрюмым упорством шут ковылял и кривлялся, пока не закончил Гильдию в статусе лучшего ученика и не получил Почетный Пузырь, который, впрочем, утопил в уборной по возвращении домой.

Маграт молчала.

– А как ты стала ведьмой? – спросил шут.

– Что?

– В смысле, у вас тоже школы какие-то есть?

– О нет. Тетушка Вемпер однажды заявилась в деревню, выстроила всех девушек и остановилась на мне. Понимаешь, не человек выбирает Ремесло, оно само выбирает.

– Ясно. Но когда именно ты становишься настоящей ведьмой?

– Когда прочие начинают обращаться с тобой подобающим образом, – вздохнула Маграт. – Если начинают, – прибавила она. – Я думала, что-то изменится после того заклинания в коридоре. Все-таки хорошо получилось.

– Ей-ей, прям обряд посвящения, – невольно выпалил шут. Маграт непонимающе на него посмотрела, и он закашлялся. – Другие – это ты про тех двух пожилых дам? – спросил шут, вновь серьезнея.

– Да.

– Весьма суровые леди, как я понял.

– Весьма, – с чувством подтвердила Маграт.

– Интересно, не пересекались ли они когда-либо с моим дедом.

Маграт уставилась на свои башмаки.

– На самом деле они довольно милые, – признала она. – Просто когда ты ведьма, то не думаешь о других. В смысле думаешь, но не особо заботишься об их чувствах, если ты понимаешь, о чем я, а ты не поймешь, если не подумаешь. – И снова уставилась на ноги.

– Ты не такая, – заметил шут.

– Слушай, брось ты этого герцога, – отчаянно взмолилась Маграт. – Сам ведь знаешь, какой он. Пытает людей, поджигает их дома и все такое.

– Я его шут. Долг шута – хранить верность хозяину до самой его смерти. Боюсь, такова традиция. А традиции – штука важная.

– Но тебе ведь даже не нравится твое ремесло!

– Я его ненавижу. Увы, ничего не поделаешь. Если уж мне суждено быть шутом, я с честью выполню долг.

– Идиотизм, – заявила Маграт.

– Призвание.

Шут подсел поближе к ведьме и осторожно спросил:

– Если я тебя поцелую, то превращусь в лягушку?

Маграт снова посмотрела на башмаки. Смущенные столь пристальным вниманием, те уползли под платье.

Она ощутила по обе стороны от себя тени Гиты Ягг и Эсме Ветровоск. Призрак матушки строго воззрился на Маграт и напомнил:

– Ведьма всегда владеет ситуацией.

– А иногда ситуация ею, – подсказал призрак нянюшки, разулыбался и пожал плечами.

– Давай выясним, – предложила сама Маграт.

Это был самый впечатляющий поцелуй за всю историю прелюдий.

* * *

Как и говорила госпожа Ветровоск, время – субстанция относительная. Годы обучения в Гильдии показались шуту вечностью, а часы с Маграт на холме – парой минут. А высоко над Ланкром пригоршня секунд, точно ириска, растянулась в несколько ужасных часов.

– Лед! – закричала матушка. – Метла обледенела!

Нянюшка Ягг неслась рядом, безуспешно пытаясь подстроиться под брыкающийся транспорт подруги. Октариновые искры с треском побежали по замерзшим прутьям, укорачивая их на свое усмотрение. Нянюшка сгребла юбку госпожи Ветровоск.

– Я ж предупреждала, что у тебя метла уже старая! Нет, сначала промчалась через сырой туман, а потом рванула в холодный воздух, дура!

– Отцепись от меня, Гита Ягг!

– Хватайся за мою, ты горишь сзади!

Они пробили дно очередного облака и дружно закричали, когда из ниоткуда выскочила поросшая кустарником земля и понеслась им прямо навстречу.

Однако в итоге как-то с ними разминулась.

Нянюшка Ягг посмотрела вниз, в черноту, на дне которой бурлил едва различимый белый поток. Ведьмы летели вдоль Ланкрского ущелья.

От матушкиной метлы шел сизый дымок, однако хозяйка продолжала за нее цепляться и решительно вела вперед.

– Какого черта ты творишь? – заорала нянюшка.

– Я могу следовать по течению реки, – ответила госпожа Ветровоск, перекрикивая треск пламени. – Не волнуйся!

– Живо залезай ко мне, слышала? Все кончено, ты не сможешь…

Позади матушки случился небольшой взрыв; несколько пригоршень горящих прутьев полетели в гулкие недра ущелья. Пострадавшая метла дернулась, новая вспышка сорвала еще одно крепление; нянюшка отчаянно схватила подругу.

Пылающая метла вырвалась на свободу, закрутилась в воздухе и ушла в пике, рассыпая искры и издавая скрежет, словно мокрым пальцем вели по ободку бокала.

Нянюшка вверх тормашками повисла на своем помеле, на вытянутых руках удерживая госпожу Ветровоск. Ведьмы посмотрели друг на дружку и закричали:

– Я тебя не затащу!

– Ну а я сама не вскарабкаюсь. Вспомни свой возраст, Гита!

Нянюшка обдумала предложение. И разжала руки.

Три брака и бурная молодость подарили нянюшке Ягг такие мышцы бедер, что ими можно было кокосовые орехи колоть. Борясь с перегрузкой, она вывернула метлу в петлю.

Госпожа Ветровоск камнем летела вниз, одной рукой придерживая шляпу, другой – не давая гравитации узреть ее исподнее. Нянюшка послала метлу вниз, разогнав ту до скрипа, ухватила подругу за талию, выровняла древко в обычное положение и устало обмякла.

– Никогда так больше не делай, Гита Ягг, – нарушила повисшее молчание матушка.

– Не буду, обещаю.

– Теперь поворачивай. Нам надо к Ланкрскому мосту, помнишь?

Нянюшка повиновалась, чиркнув метлой по стенам ущелья.

– Туда еще лететь и лететь.

– Я все равно закончу заклинание, – уперлась матушка. – До конца ночи куча времени.

– Не такая уж куча.

– Ведьма не знает, что такое поражение, Гита.

Они снова взмыли в чистый воздух. Горизонт золотистой лентой тянулся вдали, рассвет медленно занимался, расползаясь по Диску и лопатой сгребая остатки ночи.

– Эсме? – наконец окликнула подругу нянюшка.

– Что?

– Поражение – это когда у тебя что-то не получилось.

Несколько секунд они летели в ледяном молчании.

– Я выразилась… как его там… фигурально, – пояснила матушка.

– А. Ну ладно. Так бы и сказала.

Полоса света становилась все больше, все ярче. Искра сомнения вспыхнула в разуме госпожи Ветровоск и растерялась, оказавшись в совершенно незнакомом для себя месте.

– Интересно, сколько в Ланкре петухов? – тихо спросила матушка.

– Опять выражаешься?

– Нет, просто любопытно.

Нянюшка Ягг откинулась назад. Тридцать два петуха. Она точно знала, потому что прошлой – этой – ночью оставила Джейсону строгие указания. У нее было пятнадцать взрослых детей и бесчисленное количество внуков и правнуков, а у них в свою очередь оставался весь вечер, чтобы занять позиции. Все должно получиться.

– Слыхала? – вдруг спросила матушка. – Там, в стороне Захребетья?

Нянюшка с невинным видом оглядела туманный пейзаж. В столь ранний час звуки отлично разносились по округе.

– Что именно?

– Да вроде заквохтал кто-то?

– Нет.

Матушка развернулась.

– О! Вот сейчас я точно услышала. Что-то вроде «кукарекхх».

– Чудится тебе, Эсме, – сказала нянюшка, улыбаясь небесам. – Ланкрский мост прямо по курсу.

– Опять! Вон там! Точно кто-то крикнул!

– Птички лесные просыпаются. Эсме, гляди, всего полмили осталось.

Матушка вперилась взглядом в затылок коллеги.

– Что-то неладное происходит.

– Да все в порядке.

– У тебя плечи трясутся!

– Ну так шаль где-то посеяла, вот и замерзла. Смотри, мы на месте.

Борясь с подозрительностью, матушка посмотрела вперед. Она непременно докопается до правды. Когда у нее будет время.

Под ними проплывали влажные бревна главной связующей нити Ланкра с остальным миром. С куриной фермы в полумиле отсюда донесся хор придушенных криков и какой-то глухой стук.

– А это? Это что было? – потребовала ответа матушка.

– Птичий грипп. Осторожно, иду на снижение.

– Ты что, смеешься надо мной?

– Нет, я за тебя радуюсь, Эсме. Все-таки ты войдешь в историю.

Они спланировали к опорам моста. Госпожа Ветровоск осторожно встала на грязную доску, оправила платье и словно бы невзначай обронила:

– Да, вроде того.

– Все признают, что это даже лучше, чем у Черной Алиссии, – не унималась нянюшка.

– Ну кто-то что-то да скажет, – отозвалась матушка, перегнулась через парапет, глянула на пенящийся внизу поток, а затем перевела взгляд на далекий утес, где торчал Ланкрский замок. – Думаешь, правда говорить будут?

– Попомни мое слово.

– Хм.

– Только ты работу все-таки закончи.

Госпожа Ветровоск кивнула, встала лицом к рассвету, воздела вверх руки и завершила заклинание.

* * *

Почти невозможно передать словами внезапный скачок на пятнадцать лет и два месяца вперед.

Картинками куда проще. Изобрази календарь с кучей облетающих листков, или часы с бешено крутящимися стрелками, или как деревья за секунду зеленеют и дают плоды…

Ну вы поняли. Солнце, что проносится по небу огненным метеоритом, дни и ночи, сменяющие друг друга, точно в паршивом калейдоскопе, манекены в витринах, переодевающиеся быстрее, чем стриптизерша, которой надо обслужить пять пабов за один обеденный перерыв.

Множество способов, и все же ни один из них не потребовался, ибо, по сути, ничего такого не произошло.

Солнце действительно немного дернулось в сторону, деревья вдоль ущелья стали повыше, и нянюшка почувствовала себя так, будто на нее село что-то очень тяжелое, расплющило, а потом снова отпустило.

А все потому, что королевство не пронеслось сквозь время в нормальном смысле слова, точно в ускоренной съемке, а обогнуло его. Такой способ аккуратнее, существенно проще и избавляет от необходимости искать лабораторию напротив магазина одежды[15], где уже шестьдесят лет в окне торчит один и тот же манекен. Иначе говоря – от самой трудоемкой и дорогостоящей части затеи.

* * *

Поцелуй продлился больше пятнадцати лет.

Даже лягушки так не умеют.

Шут отстранился и озадаченно уставился на Маграт остекленевшим взглядом.

– Тебе не показалось, что мир будто сдвинулся?

Ведьма оглянулась через плечо на лес.

– Похоже, у нее получилось.

– Что получилось?

– Ничего. Ничего особенного, – неловко ответила Маграт.

– Может, еще попробуем? Думаю, на этот раз справимся лучше.

Маграт кивнула.

Этот поцелуй продлился всего пятнадцать секунд. Но по ощущениям – куда дольше.

* * *

Толчок прокатился по замку, сотрясая тарелку с кашей и не давая герцогу порадоваться, что соли в ней как раз.

Его ощутили призраки, что ныне теснились в доме нянюшки Ягг, словно команда по регби в телефонной будке.

Его ощутили в каждом курятнике Ланкра и наконец-таки разжали хватку. Тридцать два побагровевших петуха набрали воздуха в грудь и заорали как одержимые, но поздно, слишком поздно…

* * *

– Я все еще подозреваю, что ты что-то провернула, – сказала госпожа Ветровоск.

– Выпей еще чаю, – любезно предложила нянюшка Ягг.

– Не смей мне больше ничего туда подливать, – тускло огрызнулась матушка. – Именно от алкоголя меня вчера и понесло. Никогда бы сама не осмелилась. Стыд какой.

– Черная Алиссия и рядом с тобой не стояла, – ободряюще заверила нянюшка. – В смысле ну да, у нее сто лет было, так она всего один замок переместила. Замок-то каждый дурак перекинуть может.

Хмурое лицо матушки слегка дрогнуло.

– Еще у нее там все сорняками заросло, – чопорно добавила она.

– Точно.

– Вы провернули исключительную работу, – похвалил король Веренс. – Мы все так считаем. А уж мы-то в своем измерении из первых рядов наблюдали.

– Верно, ваша милость, исключительную, – поддакнула нянюшка Ягг, обернулась и оглядела толпу призраков. Не всем из них повезло сесть на – или частично в-кухонный стол. – Так, а ну брысь обратно в пристройку! Ишь ты, обнаглели! Все, кроме малышей, они могут остаться, – прибавила она. – Бедняжки.

– Боюсь, они просто не нарадуются, что вырвались из замка, – пояснил король.

Госпожа Ветровоск зевнула.

– Ладно, теперь надо найти парня. Это следующий шаг.

– Поищем сразу после обеда.

– Обеда?

– Ага, я курицу приготовила, – отмахнулась нянюшка. – Ты устала, а грамотные поиски дело долгое.

– Он будет в Анк-Морпорке, попомни мое слово, – заверила матушка. – Все в итоге там оказываются. Оттуда и начнем смотреть. Когда в деле замешана судьба, нет нужды бегать за человеком, просто сиди в Анк-Морпорке и жди его.

Нянюшка просияла.

– Наш Карен женился на тамошней трактирщице. Я еще не видела их малыша. Махнем туда – накормят забесплатно и все такое?

– Не надо нам никуда ехать. Суть в том, что он должен прийти сюда. Тот город сущая канава.

* * *

– Это же пять сотен миль пути! – воскликнула Маграт. – Тебя не будет целую вечность!

– Ничего не могу поделать, – ответил шут. – Герцог дал мне особое поручение. Я его доверенное лицо.

– Ха! Так понимаю, он желает нанять еще солдат?

– Нет, вовсе нет. Все не настолько плохо. – Шут замялся. Он показал Флему, как может ранить слово. Это же лучше, чем ножевая рана, верно? Поездка поможет выиграть время. Разве в подобных обстоятельствах так не лучше для всех?

– Ты не должен ехать! Ты не хочешь ехать!

– Какая разница, чего я хочу. Я поклялся хранить ему верность…

– Да, да, до самой своей смерти. Но ты даже не веришь в это! Сам же рассказывал, как ненавидел Гильдию и все с ней связанное!

– Да. Тем не менее я должен повиноваться. Я дал слово.

Маграт едва не топнула ногой, но не стала падать так низко.

– Мы только узнали друг друга! – закричала она. – Ты просто жалок!

Шут прищурился.

– Я буду жалок, если нарушу слово. Может, я поступаю опрометчиво. Извини. Вернусь через несколько недель.

– Ты не понимаешь, что я прошу тебя его не слушать?

– Говорю же, извини. Мы еще увидимся перед отъездом?

– Я собираюсь мыть волосы, – напряженно ответила Маграт.

– Когда?

– Всегда!

* * *

Хьюэл ущипнул себя за переносицу и устало сощурился на закапанный воском лист бумаги.

Пьеса упорно не желала сочиняться.

Гном уже пристроил падающий канделябр, нашел место злодею, который носил маску, дабы скрыть свое уродство, и переписал один из юмористических моментов, чтобы оставить намек, мол, герой родился в котомке. Хьюэл опять застрял на паяцах. Каждый раз, как он о них думал, они представали перед ним иначе. Обычно гном по традиции вводил в действие пару, но теперь буквально напрашивался третий – и вот этому подлецу никак не удавалось придумать ни единой смешной реплики!

Перо неохотно ползло по листу бумаги, пытаясь уловить струящиеся в сонном мозгу голоса, которые в этот момент казались такими забавными.

Обливаясь потом, гном от напряжения высунул кончик языка.

«Вот тебе моя наука, – написал он. – Наука невелика, но далеко заведет дурака. Вот и иди, не задерживайся. Не могешь уехать в повозке, езжай в полвозки. А коли неудобно в полвозке, то и другую половину прихвати. Говоришь, ты милок? Так вот тебе мелок…»

Хьюэл в ужасе уставился на слова. На странице они казались сущей бессмыслицей, однако в голове зритель от души хохотал над ними…

Гном макнул перо в чернильницу и вновь погнался за эхом.

«Второй паяц: Ступай-ступай, хозяин.

Третий паяц (сигналит пузырем на палке): Буум. Буум».

Хьюэл сдался. Да, это смешно, точно смешно, в своих мечтах он уже слышал, как публика веселится, глядя представление. Но диалог казался незаконченным. Пока незаконченным. Может, его и вовсе не выйдет дошлифовать. Как ту затею с двумя паяцами, толстым и тонким… «Ох и крутую же кашу ты заварил, Стэнли…» Представляя диалог, гном смеялся до колик, остальные актеры удивленно поглядывали на чудака, но в его мечтах сценка была просто невероятной.

Хьюэл отложил перо и потер глаза. Наверное, уже почти полночь. Извечная привычка – и ворчание Витоллера – требовала экономить свечи, хотя теперь труппа могла позволить себе питаться этими свечами три раза в день.

Гул часов разнесся над городом. Стражники объявили, что наступила полночь и, вопреки досужим слухам, все спокойно. Большинство даже успело договорить эту фразу, прежде чем их ограбили.

Хьюэл распахнул ставни и посмотрел на Анк-Морпорк.

Так и тянуло сказать, что в это время года город особенно хорош, но на самом деле сейчас он был особенно типичен.

Река Анк, клоака половины континента, на окраине была уже довольно широкой и заиленной и не столько текла, сколько смердела. Из-за вековых скоплений грязи русло стало выше, чем нужно, и теперь, когда снег таял, многие бедные районы со стороны Морпорка заливало, если это слово применимо к жидкости, которую можно собрать сетью. Подобные вещи происходили каждый год и привели бы к хаосу в канализационных системах, но благо город ими особо не располагал. Его жители просто держали на заднем дворе ялик и периодически достраивали к дому еще один этаж.

Зато Анк-Морпорк считался самым здоровым городом. Мало какому микробу удавалось здесь выжить.

Хьюэл посмотрел на своего рода туманное море. Здания выглядывали из него, словно остатки песчаных замков, накрытые приливом. Фонари и освещенные окна создавали занятный узор на его переливчатой радужной поверхности, но был и еще один огонь, куда ближе, и вот он особенно привлекал внимание гнома.

Чуть выше уровня реки на небольшом клочке земли, купленном Витоллером за какие-то сумасшедшие деньги, росло здание. Росло с каждым днем, точно гриб, – Хьюэл видел факелы, горящие вдоль строительных лесов. Наемные мастера и даже некоторые актеры отказывались прерывать работу из-за такой банальности, как ночная тень.

Новые постройки вообще редко появлялись в Морпорке, но это здание было новинкой само по себе.

«Дискум».

Витоллер поначалу не принял затею, но юный Томджон не отступал. А все знали – если парень что-то себе в голову вобьет, то и реку вспять повернуть сможет.

– Но мы же всегда кочевали с места на место, – говорил импресарио с отчаянием человека, понимающего, что в итоге проиграет спор. – Как дальше быть, если придется остановиться во цвете лет?

– Кочевая жизнь не добавляет тебе здоровья, – твердо отрезал Томджон. – Холодные ночи, морозные утра. Да и моложе ты не становишься. Лучше мы где-то осядем, и пусть люди сами к нам приходят. А они придут. Ты же видел, какие мы толпы собираем. Пьесы Хьюэла заходят на ура.

– Не сами пьесы, а то, как их исполняют, – поправил гном.

– Не представляю, как смогу торчать у огня в натопленной комнате и спать на пуховых перинах. Бред какой-то, – проворчал Витоллер, но увидел выражение лица жены и сдался.

Теперь надо было строить сам театр. Повернуть реку вспять – детская шалость по сравнению с тем, чтобы вытряхнуть из Витоллера деньги, но в те дни труппа очень прилично зарабатывала. Они не знали провалов с тех пор, как Томджон смог носить жабо и произносить больше двух слов подряд, не сорвав голоса.

Хьюэл и Витоллер смотрели, как возводят первые балки деревянного каркаса.

– Запирать дух театра в клетку – против законов природы, – пожаловался импресарио, опираясь на палку. – Тюрьма его убьет.

– Не знаю, – несмело отозвался гном. Томджон отлично все продумал и, прежде чем пойти к отцу, целый вечер рассказывал о своих планах Хьюэлу. Теперь голова гнома буквально шла кругом. Он представлял, как будет менять декорации, играть с фоном, использовать крылья, с помощью грандиозных механизмов спускать с небес богов и поднимать из преисподней демонов. Хьюэл мог возражать против нового театра не больше, чем мартышка митинговать против банановой плантации.

– У чертовой махины даже названия нет, – сказал Витоллер. – Будь моя воля, стоять бы ей «Золотой шахтой», учитывая, во сколько она мне обходится. Хотелось бы знать, где мы возьмем деньги.

На самом деле они перепробовали кучу вариантов, но ни один Томджону не понравился.

– Имя должно быть всеобъемлющим, – сказал он. – Потому что весь мир будет внутри, на сцене театра.

Хьюэл предложил, зная, что произносит абсолютно верную вещь:

– «Дискум».

И вот «Дискум» был почти готов, а гном все еще не дописал новую пьесу.

Он захлопнул окно, побрел обратно к столу, взял перо и подтянул новый лист бумаги. Вдруг Хьюэла осенило. В глазах богов мир и был одной большой сценой…

Гном принялся писать.

«Диск – это театр, а женщины, мужчины в нем актеры». Затем допустил роковую ошибку, остановившись, отчего состав его мыслей свернул на совершенно другой путь.

Хьюэл глянул на написанное и прибавил: «Но кроме продавцов попкорна».

Подумал, зачеркнул, попробовал снова: «Весь Диск – театр, в нем женщины, мужчины – все актеры».

Да, так чуть получше.

Гном поразмыслил и добросовестно продолжил: «У них свои есть выходы, уходы».

Дальше работа застопорилась. Время, время, нужно побольше времени…

В соседней комнате послышался приглушенный крик и глухой стук. Хьюэл бросил перо и осторожно открыл дверь.

Белый как полотно Томджон сидел на постели. Увидев гнома, он расслабился.

– Хьюэл.

– Что стряслось, парень? Кошмар привиделся?

– Да просто ужас! Я снова их видел! На минуту даже подумал…

Хьюэл, что рассеянно собирал по комнате разбросанные Томджоном вещи, замер. Гном очень серьезно относился к снам. Именно в них он черпал свои идеи.

– Что ты увидел?

– Будто… будто я внутри чего-то вроде шара, а на меня пялятся три страшные тетки.

– Правда?

– Ага. Хором воскликнули «славься…», запнулись, начали спорить, как меня зовут, потом сказали, мол, ладно, он отныне будет королем. Одна уточнила, от какой такой ныни. Другая ответила: «Просто отныне, девочка, так полагается говорить в подобных обстоятельствах, ты уж напрягись». Принялись меня разглядывать. Одна из старших обозвала меня заморышем, мол, всему виной иноземная еда. Младшая вздохнула: «Нянюшка, я вам уже сказала, что Трагиции нет в природе». Они поспорили, тут первая старшая и говорит: «А он вроде нас слышит, вон, повернулся на звук». Вторая отвечает: «Эсме, эта штука звук не передает». Снова поспорили, потом все затянул туман… и я проснулся, – неловко закончил Томджон. – Жуткий был сон. Шар все увеличивал, поэтому, когда они наклонялись, я видел одни глаза и ноздри.

Хьюэл примостился на краешек узкой кровати:

– Забавная штука эти сны.

– Этот как раз никакой не забавный.

– Нет… Прошлой ночью мне приснился странный человечек с кривыми ногами и в небольшой черной шляпе. Шагал по дороге так, будто у него полные башмаки воды.

Томджон вежливо кивнул.

– Ага. И что дальше?

– Собственно, все. И больше ничего. Крутил еще какую-то тросточку, так странно…

Голос гнома стих. На лице Томджона появилось выражение вежливой и слегка снисходительной озадаченности, которое Хьюэл хорошо знал и побаивался.

– В общем, забавно было, – заключил гном больше для себя. Он знал, что другие никогда не разделят его чувств. Если в сцене нет торта с кремом, чего ж в ней смешного?

Томджон свесил ноги с кровати и потянулся за штанами.

– Не хочу больше спать. Который час?

– Чуть за полночь, – ответил Хьюэл. – И ты знаешь, как твой отец отзывается о тех, кто поздно ложится.

– А я не ложусь, я рано встаю. Рано вставать очень полезно для здоровья. Еще я приму весьма полезный напиток. Можешь пойти со мной, – прибавил Томджон, – заодно присмотришь.

Хьюэл с сомнением поглядел на парня.

– Ты знаешь, что говорит твой отец о выпивке.

– Знаю. Что постоянно напивался в молодости. Что мог всю ночь крякать эль, а потом пойти домой в пять утра, разбивая по дороге стекла. Что был крепким малым, не чета нынешним слабакам, те вообще пить не умеют. – Томджон посмотрел в зеркало и оправил дублет. – Знаешь, Хьюэл, я так думаю, ответственность за свое поведение приходит с возрастом. Как варикоз.

Гном только вздохнул. Об умении Томджона запоминать все неосторожно ляпнутые истории ходили легенды.

– Ладно. Один стакан. И где-нибудь в пристойном месте.

– Конечно, – пообещал Томджон и поправил шляпу с пером. – Кстати, а как именно можно крякать эль?

– Это значит пить, но по большей части расплескивать, – пояснил гном.

Как вода Анка была гуще и населеннее обычной речной, так и воздух в «Залатанном барабане» был спертее нормального и напоминал сухой туман.

Эта удушливая атмосфера выплеснулась на улицу, когда на глазах Томджона и Хьюэла какой-то мужик стремительно покинул помещение через черный ход и не коснулся земли, пока не врезался в стену на противоположной стороне улицы.

Из помещения вышел огромный тролль, нанятый владельцами с целью поддержания порядка, вытащил еще пару обмякших тел, уложил на брусчатку и пнул по чувствительным местам.

– А шумное местечко, не так ли? – спросил Томджон.

– Похоже на то, – ответил гном и поежился. Он ненавидел таверны. Люди то и дело норовили поставить кружки ему на голову.

Парочка быстро прошмыгнула внутрь, а тролль поднял одно бессознательное тело за ногу и постучал маковкой по булыжникам в попытках вытряхнуть что-нибудь ценное.

Пить в «Барабане» было что нырять в болоте, вот только в болоте аллигаторы не станут сперва обчищать ваши карманы. Две сотни глаз проводили новоприбывших к бару, сотня ртов застыла посреди питья, ругани или мольбы, девяносто девять бровей сошлись на переносицах от усилий определить, подпадают гости под категорию А (те, кого надо бояться) или под категорию Б (те, кого можно запугивать).

Томджон точно король прошествовал сквозь толпу, а затем постучал по стойке со всей надменностью молодости. Такой подход вряд ли гарантировал выживание в «Залатанном барабане».

– Две пинты лучшего эля, хозяин, – велел парень. Бармен настолько опешил, что послушно наполнил первую кружку прежде, чем стихло эхо слов заказчика.

Хьюэл поднял голову. Справа от него сидел огромный мужчина в одежде, на пошив которой ушло несколько шкур крупных быков, и с таким количеством цепей, что хватило бы пришвартовать военный корабль. Лицо, похожее на поросшую волосами строительную площадку, уставилось на гнома сверху вниз.

– Твою мать. Да это ж чертово садовое украшение.

Хьюэл похолодел. Как истинные космополиты, жители Морпорка обращались с нечеловеческими расами легко и непринужденно, то есть били по голове кирпичом и бросали в реку. Естественно, это не относилось к троллям, ведь очень трудно выражать расизм по отношению к способным прокусить стены тварям семи футов ростом, по крайней мере сколько-либо продолжительное время. Но люди высотой три фута самой судьбой были предназначены для дискриминации.

Гигант потыкал Хьюэла в макушку.

– Где твоя удочка, садовый?

Бармен пихнул кружки по заляпанной стойке.

– Вот ваш заказ, – ехидно сообщил он. – Одна пинта и еще полпинты.

Томджон хотел что-то сказать, но Хьюэл больно ткнул его в колено. Оставь, не связывайся, проваливаем, да побыстрее, только так…

– А колпак свой куда дел? – продолжил допытываться бородач.

Зал стих. Похоже, настало время развлечения.

– Я спрашиваю, где твой колпак, дубина?

Бармен схватил утыканную гвоздями палку, которую на всякий случай держал под прилавком.

– Э…

– Я не с тобой разговариваю, с садовым.

Гигант взял остатки своей выпивки и аккуратно вылил их на голову молчащего гнома.

– Ноги моей здесь больше не будет, – проворчал хам, когда даже это действие не возымело никакого эффекта. – Ладно тут обезьяны пьют, но пигмеи…

Тишина в зале приобрела совсем иной окрас. Скрип медленно отодвигаемого стула показался в ней столь же зловещим, как скрежет ножа. Все взгляды устремились в другой конец помещения, где сидел единственный клиент «Залатанного барабана», подходивший под категорию В.

То, что Томджон поначалу принял за старый, брошенный на стойку мешок, вытянуло руки и… еще одни руки, только это уже были ноги. Печальное сморщенное лицо повернулось к говорящему, столь же меланхоличное, как дымка эволюции. Существо раздвинуло забавные губы, обнажив совсем не забавные клыки.

– Э… – повторил бармен и сам испугался своего голоса. – Ты же не это хотел сказать? Ну, про обезьян? Ты ж пошутил?

– Что это такое? – шепотом спросил Томджон.

– Похоже, орангутанг, – ответил Хьюэл. – Обезьяна.

– Да какая разница, мартышка – она мартышка и есть, – заявил бородач, и самые разумные посетители таверны бочком двинули в сторону двери. – Что с того? Но вот эти чертовы садовые статуи…

Кулак Хьюэла впечатался в тело хама где-то на уровне паха.

Гномы славятся как грозные бойцы. Собственно, любая раса трехфутовых людей, обожающих топоры и воспринимающих битву как чемпионат по рубке деревьев, очень быстро обрела бы известность. Увы, годы обращения с пером вместо молота несколько поубавили силы Хьюэла. Здоровяк с воплем выхватил меч, и встретил бы гном свой конец, кабы пара тонких волосатых рук не выдернула оружие у нападавшего и шутя не согнула бы клинок пополам[16].

Когда великан зарычал и обернулся, конечность, покрытая рыжим мехом и похожая на связанные вместе метлы, выписала сложную дугу и ударила его в челюсть так сильно, что он на несколько дюймов поднялся в воздух и приземлился на стол.

Этот стол задел соседний, перевернул пару скамеек – и импульса оказалось достаточно, чтобы завязалась хорошая, пусть и запоздалая ночная драка, тем более что здоровяк явился сюда не один, а с друзьями. Орангутанг задумчиво взял с полки бутылку и грохнул ее об стойку. Никто не рисковал с ним связываться, предпочитая колошматить любого, кто попадется под руку, что полностью соответствовало этикету пьяных потасовок.

Хьюэл нырнул под стол и затащил за собой Томджона. Парнишка с огромным интересом наблюдал за происходящим.

– Так вот что такое бесчинство. Всегда хотел узнать.

– Пора проваливать, – твердо сказал гном. – Пока в неприятности не влезли.

Какое-то тело с глухим стуком приземлилось на их стол, звякнуло разбитое стекло.

– Как считаешь, это прям бесчинство или просто веселуха? – улыбаясь, спросил Томджон.

– Парень, да оно в любую минуту в душегубство перерастет!

Томджон кивнул и ринулся прямиком в гущу событий. Хьюэл услышал, как приятель чем-то хлопнул по стойке, привлекая всеобщее внимание. Бедный гном схватился за голову.

– Я ж не это имел…

Призыв к тишине был настолько редким явлением посреди драки, что Томджон добился своего. А затем наполнил эту тишину словами.

Полный уверенности и совершенной притягательности голос парня зазвенел над толпой:

– Братья! И пусть мне каждый станет братом на эту ночь…

Хьюэл изогнул шею, стараясь рассмотреть приятеля. Томджон стоял на стуле, воздев руку на манер оратора. Драчуны вокруг застыли на замахе и повернулись на звук.

Внизу, на уровне столешницы, гном шевелил губами, повторяя слово в слово знакомую речь. Затем отважился высунуться еще раз.

Люди выпрямились, пришли в себя, оправили одежду и виновато переглянулись. Некоторые буквально вытянулись по стойке «смирно».

Даже Хьюэл ощутил то же бурление в крови, что годы назад при написании этих строк. Он тогда полночи убил. Витоллер объявил, что нужно растянуть третий акт «Короля Анка» еще на пять минут.

– Накорябай что-нибудь высокопарное, – попросил импресарио. – Ну, знаешь, с огоньком. Чтоб наших гостей за полпенни до печенок пробрало. А мы как раз успеем сменить декорации.

В то время гном не слишком гордился своей работой. Он сильно подозревал, что знаменитая битва при Морпорке – это история, как две тысячи людей сгинули на болотах в холодный промозглый день, порубив друг друга ржавыми мечами. Какие слова покойный король Анка сказал бы своей кучке потрепанных бойцов, которые знали, что у них ни численного преимущества, ни выигрышной позиции, ни грамотного командования? Пожалуй, что-то острое, горячее, как глоток бренди для умирающего; ни логики, ни объяснений, одни слова, что проникли бы в усталый мозг и подняли бы человека на ноги за яйца.

Теперь Хьюэл воочию узрел эффект этой речи.

Ему казалось, что стены исчезли, что он стоит на болоте, вокруг витает холодный туман, а удушающую тишину нарушает лишь нетерпеливый крик стервятников…

И этот голос.

Хьюэл написал слова, они принадлежали ему, ни один полусумасшедший король никогда не произносил ничего подобного. Гном написал их, чтобы заполнить паузу, пока замок, сделанный из натянутой на раму раскрашенной мешковины, заталкивают за кулису, а этот голос взял угольную пыль слов и наполнил помещение бриллиантами.

«Я их написал, – подумал Хьюэл. – Но они принадлежат не мне. Ему».

Взгляните только на этих людей. Никто из них не страдал патриотизмом, но если бы Томджон попросил, вся орава пьяниц сегодня же пошла штурмом на дворец патриция. И скорее всего, успешно.

Оставалось надеяться, что талант парня никогда не применят во зло…

Когда растаял последний звук, раскаленное эхо слов отозвалось в разуме каждого существа в таверне. Хьюэл встряхнулся, выбрался из убежища и ткнул Томджона в колено.

– Идем, дурак, – прошипел гном. – Пока они не очнулись.

Крепко схватил парня за руку, бросил щедрые чаевые ошеломленному бармену и поспешил на выход. Остановился Хьюэл лишь в квартале от места событий.

– Я ведь неплохо там справлялся, – заметил Томджон.

– Да уж.

Парень потер ладони.

– Так. Куда дальше?

– Дальше?

– День еще не кончился!

– Кончился. Уже новый настал, – поспешно заверил гном.

– Ну я пока не собираюсь домой. Есть тут какое-нибудь местечко подружелюбнее? Мы даже ничего толком не выпили.

Хьюэл вздохнул.

– Троллья таверна, – постановил Томджон. – Я про них слыхал. Они там, в Тенях[17]. Хочу посмотреть троллью таверну.

– Они только для троллей. Вместо выпивки – жидкая лава, вместо музыки – рок, а вместо закуски – галька со вкусом сыра.

– Тогда гномьи бары?

– Тебе не понравится, – с жаром заверил Хьюэл. – Да и не пролезешь ты туда.

– Что, прямо страшные норы?

– Ну сам посуди – сколько ты смог бы петь про золото?

– «Оно желтое, звенит и покупки нам сулит», – сымпровизировал Томджон, пока они пробирались сквозь толпу на Площади Разбитых Лун. – Получается, секунды четыре.

– Именно. А вот пять часов кряду – это чересчур. – Хьюэл мрачно пнул камушек. Во время последней вылазки в город он заглянул в пару гномьих баров и ничего хорошего там не нашел. По какой-то необъяснимой причине его собратья-иммигранты, которые дома максимум ковырялись в железной шахте и гонялись за мелким зверьем, в городе надевали кольчуги, расхаживали с топорами на поясе и придумывали себе имена вроде Дуболома Вырвиглаза. Что до выпивки – тут городским гномам не было равных. Иногда они умудрялись вообще все расплескать мимо рта.

– Да и в любом случае ты слишком разошелся, – прибавил Хьюэл. – На самом деле слова там такие: золото, золото, золото, золото, золото, золото.

– А припев?

– Золото, золото, золото, золото, золото, – ответил Хьюэл.

– Похоже, ты одно «золото» забыл.

– Что поделать, плохим гномом я уродился.

– Хочешь сказать – выродился, садовое украшение, – поддел Томджон.

Хьюэл шумно втянул воздух.

– Прости, – поспешно извинился Томджон, – Просто отец…

– Мы с твоим отцом сто лет знакомы. Прошли и радость, и горе, причем горя значительно больше. Еще до твоего рож… В общем, тяжелые времена были, – неловко докончил гном. – Я к чему клоню. Некоторые вещи надо сначала заслужить.

– Да, прости.

– Понимаешь… – Хьюэл замер у входа в темный переулок. – Ты ничего не слышал?

Они прищурились, в очередной раз выдавая, что не местные. Жители Морпорка никогда не смотрят в темные переулки, если услышали странные звуки. И не кидаются на помощь, завидев четыре сражающиеся фигуры, по крайней мере, не на помощь тому, кто явно проигрывает. Не кричат «эй!» и уж точно не удивляются, когда нападавшие, вместо того чтобы виновато сбежать, эффектно протягивают им визитку.

– Что это? – спросил Томджон.

– Паяц! Они отмутузили паяца! – воскликнул Хьюэл.

– «Грабежная лицензия»? – прочитал Томджон, разворачиваясь к свету.

– Она самая, – ответил главарь. – Только не рассчитывайте, что мы и вами займемся, у нас рабочий день кончился.

– Агась, – подхватил напарник. – Как его… квоту выбрали.

– Но вы же его отпинали!

– Чуть-чуть совсем. И не всерьез.

– Просто ногами потыкали, – согласился третий вор.

– Все по-честному. Сам взял и напрыгнул на кулак Рона. Верно?

– Точно. Есть же чудаки.

– Ах вы, бессердечные… – завелся Хьюэл, но Томджон предупреждающе положил руку на голову гнома, а сам перевернул визитку. Надпись на обороте гласила:

Дж. Г. «Мягкоступ» Боггис и Племянники

Ограбления по найму «Старая контора»

(осн-на в 1789 г.)

Все типы краж, мошенничество

Очистка домов. Работа круглосуточно.

Беремся за все.

ОЦЕНИМ ВАС ПО ДОСТОИНСТВУ

– Похоже, все в порядке, – неохотно признал Томджон.

Хьюэл, что как раз помогал избитому бедняге встать, замер.

– В порядке?! Грабить человека в порядке вещей?

– Да не боись, мы ему квитанцию оставим, – заверил Боггис. – Вообще ему повезло, что на нас наткнулся. Некоторые новички просто жуть как беспределят[18].

– Ковбои несчастные, – согласился племянник.

– Сколько вы украли? – спросил Томджон.

Боггис открыл кошель, который уже сунул за свой пояс, и побледнел.

– Твою мать.

Племянники сгрудились вокруг него.

– Вот же невезуха.

– Второй раз за год, дядя.

Боггис уставился на жертву.

– Откуда мне было знать? В смысле я ж не знал! Гляньте на него, вот сами сколько подумали бы получить? Пару медяков, так? Да мы вообще бы на него не позарились, кабы не конец смены. Вот так окажешь человеку услугу – и сам же попадешь.

– Так сколько у него было? – переспросил Томджон.

– Не меньше сотни серебряных долларов, – простонал Боггис, помахивая кошельком. – Это не моя лига. Не мой разряд. Нельзя мне столько брать. Для таких краж полагается состоять в Гильдии Законников. Тут куда больше моей квоты.

– Так верни деньги хозяину, – предложил Томджон.

– Но я уже выписал квитанцию!

– На них эти, как их… номера, во, – пояснил младший из племянников. – Гильдия нас проверяет…

Хьюэл схватил Томджона за руку.

– Вы нас не извините? – сказал он расстроенному вору и утащил приятеля в другой конец переулка. – Так, ладно. Кто из нас чокнулся? Они? Я? Ты?

Томджон объяснил местную систему.

– И это законно?

– До определенной степени. Потрясающе, правда? Мне человек в пабе рассказал.

– Но вот он украл слишком много?

– Получается, да. Похоже, Гильдия очень строго следит за соблюдением правил.

Висящий между ними пострадавший застонал и тихо звякнул.

– Пригляди за ним, – попросил Томджон. – Я сейчас все улажу. – И вернулся к весьма обеспокоенным ворам. – Мой клиент согласен разрешить ситуацию, если вы вернете ему деньги.

– Та-ак, – осторожно протянул Боггис, словно ему объясняли новую теорию появления вселенной. – Но что ж делать с квитанцией? Надо все оформить: время, место, подпись…

– Мой клиент готов согласиться, что вы ограбили его, скажем, на пять медяков.

– Ничего подобного! – крикнул шут, придя в себя.

– Два медяка добычи плюс три за потраченное время и расходы на…

– Амортизацию дубинки, – подсказал Боггис.

– Именно.

– Справедливо. Очень справедливо. – Боггис глянул поверх головы Томджона на шута, что уже окончательно оклемался и был весьма зол. – Очень справедливо, – громко повторил вор. – Вот это дело. Премного обязан. – И снова посмотрел на собеседника. – А вам, сэр, ничего не надо? Только скажите. У нас в этом сезоне новое предложение, тяжкие телесные. Практически безболезненно, ничего и не почуете.

– Царапинки не останется, – подхватил старший племянник. – Конечность на ваше усмотрение.

– Думаю, меня и так неплохо обслуживают, – уклончиво ответил Томджон.

– Что ж. Тогда ладно. Без проблем.

– Остается только решить, – прибавил Томджон, когда воры уже повернулись уходить, – вопрос оплаты юридических услуг.

* * *

Бледная серость оставшегося от ночи огрызка текла по Анк-Морпорку. Томджон с Хьюэлом сидели в своем доме за столом и считали монеты.

– Три серебряных доллара и восемнадцать медяков чистой выгоды, – сообщил Томджон.

– Это было потрясающе, – протянул шут. – Как они вызвались сходить домой и принести еще денег после твоей речи о правах человека. – И приложил к шишке еще мази. – Младший даже расплакался. Потрясающе.

– Ничего, пройдет, – сказал Хьюэл.

– А ты ведь гном?

Хьюэл не стал отрицать очевидное.

– А ты, судя по всему, шут.

– Да. По бубенцам понял? – устало спросил шут, потирая ребра.

– И по ним тоже. – Томджон скривился и тихонько пнул гнома под столом.

– Что ж, очень вам благодарен, – заявил шут, поднялся на ноги и поморщился. – Хотелось бы делом доказать свое почтение. Тут неподалеку найдется открытая таверна?

Томджон присоединился к нему у окна и указал на улицу.

– Видишь все эти вывески?

– Да. Ого, их тут сотни.

– Точно. А видишь такую, сине-белую, в самом конце?

– Вроде да.

– Насколько знаю, она единственная, что хоть иногда закрывается.

– Тогда позвольте вас угостить. Это меньшее, чем я могу отблагодарить за помощь, – нервно сказал шут. – Твой малорослый приятель тоже наверняка не откажется крякнуть.

Хьюэл ухватился за край стола и приготовился обрушиться на невежу.

Но передумал.

Поглядел на две фигуры с открытым ртом и закрыл его.

– Что-то случилось? – уточнил Томджон.

Хьюэл оглянулся. Это была долгая ночь.

– Тебе показалось, – пробормотал он. – И да, выпить не откажусь. Крякну от души. – В самом деле, чего упрямиться, спросил себя гном. – Даже спою, – прибавил он.

* * *

– Че там дальш?

– Врде «золото».

– А.

Хьюэл неуверенно посмотрел в свою кружку. Опьянение бессовестно оборвало поток вдохновения.

– Ты прпустил еще одно «золото», – прибавил он.

– Где? – спросил Томджон, что сидел в колпаке шута.

Хьюэл задумался и попытался сконцентрироваться.

– Гд-то м-между «золотом» и «золотом», – ответил он и снова заглянул в кружку. Та была пугающе пуста. – Счас припомню, – снова напрягся гном, а потом наконец оставил бесплодные попытки. – Сдается, мне надо еще кружку.

– Мой черед, – заявил шут. – Хахаха. Мой червяк. Хахаха. – Попытался встать и стукнулся головой о потолок.

Дюжина рук мгновенно крепче стиснула топоры в полумраке зала. Та часть Хьюэла, которая была трезвее и с ужасом наблюдала за пьяной, вынудила его помахать хмурым рожам, что сквозь дымку пялились на их троицу.

– Все нрмально, – заявил гном бару в целом. – Он нечайно. У него оч смешное имя. Как идиот, только шут. Оч смешной шут из этого, как его…

– Ланкра, – подсказал шут и тяжело сел на стойку.

– Точно. Прямо вот из… ну и название, точно какая-то болячка. Не умеет он себя вести. Не знает гномов.

– Хахаха, – отозвался шут, хватаясь за голову. – Там, откуда я родом, их с гулькин нос. Ну вы поняли.

Кто-то похлопал Хьюэла по плечу. Он обернулся и уставился в грубое заросшее лицо под железным шлемом. Гном-чужак многозначительно поигрывал своим топором.

– Ты б сказал своему другу поменьше шутить, – предложил он. – Иначе скоро будет развлекать демонов в преисподней!

Хьюэл сощурился, разглядывая собрата сквозь дымку алкоголя.

– Ты кто такой?

– Башнелом Громодав, – представился гном, ударив себя в закрытую кольчугой грудь. – И я велю…

Хьюэл присмотрелся внимательнее.

– Эй, а я тебя знаю! Ты ж держишь косметическую фабрику на Бедокурной улице. Я еще у тебя на прошлой неделе кучу грима покупал…

Лицо Громодава исказил ужас; гном в панике наклонился к Хьюэлу и зашипел:

– Тихо, тихо ты!

– Точно, фирмы «Эльфийские парфюмы и помады», – радостно докончил Хьюэл.

– Отличный грим, – поддакнул Томджон, пытаясь удержаться на узкой скамейке. – Особенно номер девятнадцать, трупно-зеленый. Отец клянется, что лучше не видал. Высший класс.

Громодав неловко взвесил свой топор.

– Э… ну… да. Спасибо. Заметьте, только лучшие ингредиенты.

– Им нарезаешь? – невинно спросил Хьюэл, кивая на топор. – Или у тебя сегодня выходной?

Брови Громодава снова сошлись, точно тараканы на совещании.

– А вы, часом, не из театра?

– Из него, – подтвердил Томджон. – Бродячие артисты. Уже оседлые. Хаха. А вот прям сейчас сползающие.

Внезапно загоревшись энтузиазмом, гном отложил топор и присел на скамью.

– Был у вас на прошлой неделе. Ох и закатили ж вы представление! Про парня и девушку, которую выдали за старика, а другой парень сказал ей, что первый помер. Она возьми и отравись, а тут вскрылось, что другой парень оказался тем первым, просто не мог ей признаться… – Громодав остановился и шумно высморкался. – А в конце все умерли. Такая трагедия. Честно скажу, рыдал всю дорогу домой. Девушка такая бледненькая была.

– Грим номер девятнадцать и слой пудры, – весело поведал Томджон. – Плюс немного коричневых теней на глаза.

– Чего?

– И пара свернутых носовых платков под жилетом, – прибавил Томджон.

– Что он несет? – спросил гном у, за неимением иного слова, честной компании.

Хьюэл улыбнулся своему пойлу.

– Прочти ему монолог Греталины, – предложил он.

– Сейчас.

Томджон встал, стукнулся макушкой и, в качестве компромисса, опустился на колени. Прижал руки к тому, что мог бы назвать бюстом, кабы имел иной набор хромосом, и завел:

– Лжецом я назову того, кто скажет: нынче лето…

Несколько минут все в гробовой тишине слушали юного актера. Один гном нечаянно уронил топор, и остальные сердито зашикали на невежу.

– …и тает снег. Прощай, – закончил Томджон. – Потом надо выпить из фиала, упасть за здание, а самому быстренько сбежать по лестнице, скинуть платье, натянуть камзол Второго комического стража и появиться слева. «Привет тебе, мой добрый…»

– Достаточно, – тихо перебил Хьюэл.

Несколько гномов рыдали, уткнувшись в шлемы. Все дружно шмыгали носом.

Громодав промокнул глаза кольчужным платком.

– Ничего печальнее отродясь не слышал, – признался он и вдруг уставился на Томджона. – Погодите. Он же парень. А я голову потерял от той девчонки на сцене! – Гном пихнул Хьюэла: – Он, часом, не эльф?

– Стопроцентный человек, – ответил тот. – Уж поверь, я знаю его отца.

Сам же Хьюэл в очередной раз посмотрел на шута, что сидел с открытым ртом, затем снова на Томджона.

Нет. Показалось.

– Эт актерство, – пояснил Хьюэл. – А хороший актер кого угодно изобразит.

И почувствовал, как взгляд шута буравит его короткую шею.

– Да, но выряжаться женщиной немного… – с сомнением начал Громодав.

Томджон скинул башмаки, присел так, что оказался на уровне гнома, смерил того оценивающим взглядом, а затем сложил черты лица в нужную гримасу.

Теперь рядом стояли два Громодава, только один повыше и знакомый с бритвой.

– Здорово, здорово, – произнес Томджон, точно копируя голос гнома.

Трюк вызвал оглушительный успех у местной публики, что не отличалась высокими запросами. Пока гномы собирались вокруг парочки, Хьюэл почувствовал, как кто-то тихонько коснулся его плеча.

– Вы двое из театра? – уточнил уже практически трезвый шут.

– Ага.

– Тогда я прошел пять сотен миль именно за вами.

* * *

Перенесемся в «Тем же днем, но позже», как написал бы Хьюэл в ремарках к сцене. Стук молотков, с которым «Дискум» поднимался из колыбели лесов, эхом отдавался в голове гнома.

Хьюэл точно помнил, как пил. Как гномы угощали их еще и еще, пока Томджон изображал каждого желающего. Потом они по предложению Громодава всей толпой завалились в другой бар, потом посидели еще в какой-то клатчской забегаловке – дальше все как в тумане.

Крякать Хьюэл умел не очень. Гораздо больше глотал, чем проливал.

Судя по привкусу во рту, туда еще успел испражниться какой-то страдающий недержанием ночной зверь.

– Справишься? – спросил Витоллер.

Хьюэл причмокнул, пытаясь избавиться от вкуса.

– Думаю, стоит согласиться, – сказал Томджон. – Сюжет вырисовывается довольно интересный. Злой король правит с помощью злых ведьм. Бури. Страшные лесные чащи. Истинный наследник, битва не на жизнь, а на смерть. Удар кинжала. Крики, тревога. Злой король умирает, добро торжествует. Звонят колокола.

– Можно еще устроить дождь из розовых лепестков, – предложил Витоллер. – Один мужик отдает их по себестоимости.

Оба посмотрели на Хьюэла, что барабанил пальцами по стулу. Затем они уже втроем повернулись к кошельку серебра, который вручил гному шут. Одной этой суммы уже хватало на то, чтобы достроить «Дискум», а ведь то был только задаток. Хорошая вещь – покровительство сильных мира сего.

– Возьмешься? – спросил Витоллер.

– Дело верное, – признал Хьюэл. – Только… не знаю…

– Не подумай, я не давлю, – заверил импресарио. Вся троица снова уставилась на кошель.

– Какой-то здесь подвох, – протянул Томджон. – В смысле сам шут человек достойный. Только заказ делал… как-то очень странно. Рот говорит одно, глаза другое. И словно хочет, чтоб мы поверили глазам.

– С другой стороны, – поспешно сказал Витоллер, – что такого? Главное плата.

Хьюэл поднял голову и невнятно переспросил:

– Что?

– Говорю, главное пьеса, – поправился Витоллер.

Снова повисла тишина, нарушаемая лишь барабанной дробью гнома. Кошель казался все больше. Вообще-то он уже практически заполнил комнату.

– Суть в чем… – слишком громко начал импресарио.

– Мне кажется… – начал Хьюэл.

Оба замолкли.

– Говори ты. Извини.

– Да ерунда. Лучше ты.

– Я хотел сказать, мы же и так сможем построить «Дискум», – сказал Хьюэл.

– Только стены и сцену, – поправил Витоллер. – Все остальное – нет. Никаких потайных механизмов, никаких спусков богов с небес. Никаких крутящихся платформ или вееров…

– Мы и без них управляемся, – отмахнулся гном. – Вспомни старые деньки. У нас и было-то всего, что пара досок да раскрашенный холст. Зато хватало смекалки. Понадобится ветер, как-нибудь выкрутимся. – Он снова побарабанил пальцами и тихо добавил: – Только машина для волн все-таки нужна. Хоть самая небольшая. Я думал изобразить кораблекрушение, где…

– Извини, – покачал головой Витоллер.

– Но к нам же народ толпой валит! – воскликнул Томджон.

– Конечно, парень, конечно. Только платят медяками, а рабочим нужно серебро. Если хотим жить в роскоши… достойно, – быстро поправился импресарио, – надо было родиться плотниками. – Он неловко помялся. – Я и так должен Христофразу больше, чем следовало бы…

Собеседники потрясенно уставились на Витоллера.

– Это ж тот тролль, что людям конечности отрывает! – воскликнул Томджон.

– И много ты ему должен? – спросил Хьюэл.

– Все в порядке, – заверил их импресарио. – Проценты я закрываю. Более-менее.

– Это ясно, но что он хочет?

– Руку и ногу.

Гном и парень пришли в ужас.

– Но как ты вообще с ним…

– Я сделал это ради вас двоих! Томджон заслуживает нормальной сцены, нечего ему гробить здоровье, ночуя в фургонах и скитаясь без дома, а тебе, приятель, нужно место с приличным оборудованием, вроде твоих люков… вееров и всего такого прочего. Вы сами ко мне пришли. Я и подумал: а ведь они правы. Что за будущее – жить на колесах, давать горстке фермеров по два представления в день и ходить по кругу с протянутой шляпой? Надо где-то обосноваться, чтобы публика могла удобно разместиться, выступать перед теми, кто не бросает картошку на сцену. Была не была, решил я. Просто хотел, чтобы вы…

– Ладно, ладно! – закричал Хьюэл. – Я все напишу!

– А я сыграю, – подхватил Томджон.

– Заметьте, я вас не заставлял, – сказал Витоллер. – Вы сами решили.

Хьюэл хмуро уставился на стол. В затее и правда имелись перспективы. Три ведьмы – просто отлично. Две было бы мало, четыре – много. Пусть вмешиваются в судьбы человечества и все такое. Напустить побольше дыма, подсветить сцену зеленым. С тремя ведьмами можно развернуться. Удивительно, как еще никто не додумался их ввести.

– Так сказать шуту, что мы беремся? – переспросил Витоллер, накрыв ладонью кошель.

Хорошая буря тоже лишней не бывает. Можно еще призраков нагнать, а то Витоллер вырезал их из «Развлеки себя сам», мол, муслин – дорогое удовольствие. Наверное, Смерть тоже подойдет. Юный Смерди отлично справится с этой ролью, только лицо выбелить да обувь на платформе раздобыть…

– Откуда он там родом? – уточнил гном.

– Овцепики, – ответил импресарио. – Какое-то мелкое королевство, о котором никто не слышал. Звучит как название инфекции.

– Туда несколько месяцев добираться.

– А я бы все равно пошел, – вставил Томджон. – Все-таки я там родился.

Витоллер уставился на потолок, Хьюэл – в пол, лишь бы не смотреть друг на друга.

– Ты же сам говорил, – настаивал парень, – Мол, я появился на свет, когда вы кочевали в горах.

– Да, только я не помню, где именно, – сказал Витоллер. – Все эти горные селенья на одно лицо. Мы больше перетаскивали фургоны через реки и толкали их в гору, чем стояли на сцене.

– Я бы прихватил с собой молодых ребят, погастролировали бы там летом, – продолжил Томджон. – Показали бы весь наш «золотой фонд» и вернулись к Масленице. Ты можешь оставаться здесь, присмотришь за строительством. К большому открытию непременно буду. – Он улыбнулся отцу и застенчиво добавил: – Ребятам бы пошло на пользу. Сам всегда говоришь, что нынешняя молодежь настоящей актерской жизни не нюхала.

– Хьюэлу еще надо пьесу сочинить, – напомнил Витоллер.

Гном молчал и невидящим взором смотрел в никуда. Наконец одна рука покопалась в дублете, выудила пачку бумаги, исчезла в районе пояса и извлекла на свет небольшую чернильницу и пучок перьев.

Не глядя на собеседников, Хьюэл разгладил лист на столе, открыл чернильницу, окунул туда перо, застыл с ним, точно хищник, высматривающий добычу, а потом принялся писать.

Витоллер кивнул Томджону, и оба на цыпочках вышли из комнаты.

Где-то днем они принесли гному поднос с едой и новую пачку бумаги.

К полднику поднос остался нетронутым. Бумага исчезла.

Несколько часов спустя проходивший мимо актер доложил, как слышал внутри вопль «Ничего не получается! Все не так!», а потом что-то полетело через всю комнату.

К ужину до Витоллера донесся крик, что нужно больше свечей и свежих перьев.

Томджон попытался лечь пораньше, но сон то и дело прерывали муки творчества в соседней комнате. Хьюэл бормотал что-то про балконы и нужны ли миру машины для создания волн. А так тишину нарушал только настойчивый скрип пера.

Наконец Томджон задремал.

– Ну что, на сей раз у нас все готово?

– Да, матушка.

– Разожги огонь, Маграт.

– Да, матушка.

– Давайте поглядим…

– Я тут все записала, матушка.

– Большое спасибо, девочка, читать я умею. Итак. «Собрались вокруг котла, в недра бросить все пора…» Это что такое?

– Наш Джейсон вчера забил свинью. Эсме.

– Как по мне, отличная требуха, Гита. Если я что-то понимаю, тут на пару добрых обедов хватит.

– Матушка, пожалуйста.

– Я к чему: в Клатче куча голодающих, они б уж точно нос воротить не стали… ладно, ладно. «Чечевица и пшеница в том котле пускай томится»? А жаба куда подевалась?

– Матушка, пожалуйста. Вы все дело тормозите. Знаете же, тетушка Вемпер была против ненужной жестокости. Растительный белок подходящая замена животному.

– Так понимаю, тритона и болотного ужа тоже ждать не стоит?

– Нет, матушка.

– Где тигриная требуха?

– Вот она.

– Это что за дерьмо, простите мой клатчский?

– Тигриная требуха. Вейн купил ее у заезжего торговца.

– Уверена?

– Вейн специально уточнил, Эсме.

– А по мне так самая обычная требуха. Ладно. «Два кусочка, волоски; жги, огонь, котел, бур…» Маграт, почему котел не бурлит?

Дрожа от страха, Томджон проснулся. В комнате было темно. Пара звезд за окном пробилась сквозь пелену тумана. Изредка пересвистывались разбойники и грабители, отправляясь по своим совершенно законным делам.

В соседнем помещении царила тишина, но в щель под дверью сочился свет.

Томджон лег обратно в кровать.

Шут по ту сторону разбухшей реки тоже не спал. Он остановился в Гильдии, не по собственной воле, просто герцог не выделил ему денег на путевые расходы. В любом случае сон не шел. Промозглые стены навевали слишком много воспоминаний. А если прислушаться, можно было различить приглушенные рыдания и всхлипы – то студенты в общежитии с ужасом представляли себе будущую жизнь.

Шут попытался взбить каменно-твердую подушку и провалился в беспокойный сон.

– «Густой и липкий». А вот насколько густой и липкий?

– Тетушка Вемпер советовала бросить кусочек в чашку с холодной водой, как карамель.

– Какая жалость, что мы не подумали захватить чашку, Маграт.

– Эсме, хватит уже торговаться, ночь на исходе.

– Главное, не вини меня, если что-то пойдет не так. Чего дальше… «Шерсть примата…» У кого шерсть примата? Спасибо, Гита, хотя она больше смахивает на кошачью, но неважно. «Шерсть примата, мандрагора…» Если это настоящая мандрагора, то я очень удивлена. «Сок моркови, тапок ворох». Составитель-то шутник был…

– Быстрее!

– Ладно, ладно. «Крик совы, свет светляка. Вскипяти – и жди пока».

– Слушай, Эсме, а неплохо получилось.

– Ты что, свихнулась, это ж не для питья!

Томджон резко сел на кровати. Снова они, те же лица, те же сварливые голоса, искаженные пространством и помехами.

Свежий утренний свет лился на город, но даже глядя в окно, Томджон все еще слышал далекое эхо голосов, похожее на затихающий гром…

– В тапки я совсем не верю.

– Все равно жидковато вышло. Может, добавим кукурузной муки?

– Уже неважно. Либо он придет, либо нет…

Томджон встал и сполоснул лицо в умывальнике.

Тишина волнами катила из комнаты Хьюэла. Томджон натянул одежду и открыл дверь.

Внутри будто метель прошла; крупные тяжелые хлопья усеивали самые неожиданные уголки помещения. Посреди комнаты за своим низким столиком сидел Хьюэл, приспособив вместо подушки груду бумаг, и вовсю храпел.

Томджон на цыпочках прокрался мимо, наугад подобрал скомканный лист, расправил его и прочел:

КОРОЛЬ: Я просто повешу корону здесь, на куст. Вы же расскажете мне, если кто-нибудь попробует ее взять?

ЗРИТЕЛИ: Да!

КОРОЛЬ: Вот бы еще коня моего найти…

(Первый убийца выглядывает из-за камня)

ЗРИТЕЛИ: Сзади!

(Первый убийца прячется.)

КОРОЛЬ: Пытаетесь разыграть старого короля? Ах вы, дрянные…

Дальше текст был яростно зачеркан и стояла большая клякса. Томджон бросил этот лист и взял другой.

КОРОЛЬ: То что, утка нож кинжал позади рядом впереди передо мной, клюв эфес чей тычет мне в ладонь?

ПЕРВЫЙ УБИЙЦА: О нет, о нет! Клянусь, что нет.

ВТОРОЙ УБИЙЦА: О да, о да! Да, так и есть.

Судя по заломам на бумаге, этот лист швырнули в стену со всей силы. Хьюэл однажды объяснил Томджону свою теорию о частицах вдохновения. Похоже, тут вчера пронесся целый шквал.

Зачарованный кухней творческого процесса, Томджон поднял третий забракованный лист:

КОРОЛЕВА: Ах, что еще за шум? Как бы супруг мой не вернулся! Быстрее в шкаф, сиди там, жди сигнала!

УБИЙЦА: Служанка забрала мои ботинки!

СЛУЖАНКА (открывая дверь): Архиепископ к вам, о госпожа.

СВЯЩЕННИК (под кроватью): Вот влип!

(Суета сует.)

Томджон рассеянно задумался, что же это за штуковина такая. Хьюэл неизменно включал ее в каждый спектакль, но упорно отказывался про нее говорить. Кто там и что куда сует?

Он подошел к столу, с величайшей осторожностью выудил пачку бумаги из-под головы спящего гнома и аккуратно подсунул настоящую подушку.

Титульный лист гласил:

Веренс Флем Страшдество божков Ночь ножей кинжалов королей

написано Хьюэлом из труппы Витоллера

комедия трагедия в восьми пяти шести трех девяти актах

Действующие лица:

Флем, хороший король

Веренс, плохой король

Ветревиска, злая ведьма

Гогга, еще одна злая ведьма

Маггеррата, юная сирена…

Томджон перевернул страницу.

Сцена: Мастерская художника Корабль в море Улица в Псевдополисе Проклятое болото. Входят три ведьмы…

Какое-то время парень читал пьесу, затем глянул последнюю страницу.

Мы танцуем и поем, королю здоровье шлем. (Все радуются, поют и т. д. Дождь из розовых лепестков. Звон колоколов. Боги спускаются с небес, демоны поднимаются из преисподней, много шума трещоток и т. д.) Конец.

Хьюэл всхрапнул.

В его снах боги взмывали и падали, корабли плыли по холщовым волнам, картины бежали друг за дружкой, сливаясь в одну; люди летали на проволоке, без проволоки; огромные вымышленные суда сражались друг с другом в выдуманных небесах; моря разверзались, женщин пилили напополам, тысячи бесплотных людей хихикали и болтали. Гном в отчаянии пытался поймать образы, зная, что ничто из этого не существует и никогда не будет существовать, а у него есть лишь несколько досок, холст и краски, чтобы ухватить вторгшиеся в голову манящие идеи.

Мы свободны только в своих снах. В остальное время нам нужна зарплата.

* * *

– Хорошо получилось, – похвалил Витоллер, – только призраки лишние.

– Призраков оставляем, – угрюмо ответил Хьюэл.

– Но люди всегда начинают глумиться и чем-то в них бросаться. Да и сам знаешь, какая головная боль потом пытаться выбить из одежды меловую пыль.

– Призраки нужны. Это важная драматическая составляющая.

– Ты в прошлый раз тоже так говорил.

– Ну да, и что?

– И в «Развлеки себя сам», и в «Волшебнике Анка», и во всех остальных.

– Мне нравятся призраки.

Они стояли в стороне и смотрели, как мастера-гномы собирают волновую машину. Та состояла из полудюжины длинных шпинделей, покрытых сложными холстовыми спиралями, окрашенными в оттенки синего, зеленого и белого и растягивающимися на всю ширину сцены. Бесконечные ремни и винтики тянулись к беговой дорожке в кулисах. Когда все спирали вращались одновременно, людям со слабым желудком приходилось отворачиваться.

– Морские сражения, – выдохнул Хьюэл. – Кораблекрушения. Тритоны. Пираты!

– Скрипучие подшипники, – простонал Витоллер, перенося вес на палку. – Расходы на содержание. Оплата сверхурочных.

– Весьма… занятная машина, – признал гном. – Кто ее изобрел?

– Да один чудак с улицы Искусных Умельцев, – ответил Витоллер. – Леонард Щеботанский. Так-то он художник, а этим занимается забавы ради. Говорят, несколько месяцев над ней трудился. Мне повезло ее выкупить, когда он так и не смог поднять ее в воздух.

Оба уставились на вращающуюся машину.

– Все-таки уезжаешь? – наконец спросил Витоллер.

– Да. Томджон еще немного бесшабашный парень, ему нужен советчик постарше.

– Я буду скучать, приятель, честно. Ты мне как сын. Кстати, а сколько тебе? Я никогда не спрашивал.

– Сто два.

Витоллер мрачно кивнул. Ему исполнилось шестьдесят, и его уже мучил артрит.

– Тогда получается, это я тебе в сыновья гожусь.

– Думаю, это такая замена, – несмело произнес Хьюэл. – Раз роста только половина, земной путь в два раза длиннее. А по сути проживаем мы примерно столько же, сколько люди.

Импресарио вздохнул.

– Не знаю, что буду делать без тебя и Томджона.

– Мы всего на одно лето уезжаем, куча народу остается. В основном уйдет только молодежь. Ты сам говорил, что это будет хороший опыт.

Витоллер будто сжался на сквозняке недостроенного театра, стал намного меньше обычного, точно воздушный шар через две недели после вечеринки. Он рассеянно поворошил палкой деревянную стружку.

– Мы стареем, мастер Хьюэл. Ну, я старею, а ты становишься старше, – поправился Витоллер. – Скоро и по нам прозвонит колокол.

– Ага. Не хочешь его отпускать?

– Поначалу не хотел. Сам понимаешь. А потом подумал – это судьба. Каждый раз, когда все налаживается, вмешивается судьба. Я про то, откуда он родом. Вам предстоит поехать в горы. Судьба зовет его назад. Больше мы с ним не увидимся.

– Мы всего лишь на лето…

– Не перебивай, – поднял руку Витоллер. – У меня тут приступ драматизма.

– Извини.

Палка ерошила стружку, подбрасывая ее в воздух.

– Ты знаешь, он не моя плоть и кровь.

– И все же он твой сын, – ответил Хьюэл. – Наследственность переоценивают.

– Хорошая реплика.

– Я серьезно. Погляди на меня. Я не должен был писать пьесы. Гномам грамоту-то знать не полагается. На твоем месте я бы не слишком переживал из-за судьбы. Мне она уготовила стать шахтером. Да эта судьба в половине случаев промахивается.

– Ты сам сказал, что он похож на того шута. Я, кстати, не заметил.

– Зависит от освещения.

– Может, все-таки судьба?

Хьюэл пожал плечами. Судьба странная штука, ему ли не знать. Лучше ей не верить. Зачастую ты вообще ее не замечаешь. Загонишь в угол – обернется чем-то другим: совпадением или провидением. Решишь спрятаться от нее, запрешь дверь, глядь – а она торчит у тебя за спиной. Только подумаешь, что наконец поймал паршивку за хвост, а она вильнет им и ускользнет прочь.

Хьюэл часто задействовал судьбу в своих пьесах. Как инструмент, она была даже полезнее призраков. Чем еще продвинуть сюжет, как не старым добрым предназначением? Однако не стоит заблуждаться и верить, будто можешь его разглядеть. Или управлять им…

* * *

Матушка Ветровоск недовольно прищурилась, глядя в хрустальный шар нянюшки Ягг. Строго говоря, это был не шар, а поплавок из зеленоватого стекла, очередной сувенир из дальних стран. Он искажал все, в том числе, как подозревала матушка, правду.

– Парень определенно собирается в путь. На повозке.

– Лучше бы на горячем белом жеребце, – вставила нянюшка Ягг. – С яркой попоной и все такое.

– А волшебный меч у него есть? – спросила Маграт.

Матушка Ветровоск откинулась на спинку стула.

– Вы просто позор нашего рода, – заявила она. – Одной коня подавай, другой волшебный меч. Сидят тут, шеи тянут, как пара доярок.

– Волшебный меч – очень важная штука, – возразила Маграт. – Ему непременно такой нужен. Давайте сделаем? Из метеоритного железа. У меня и заклинание подходящее есть. Надо взять немного метеоритного железа, – неуверенно начала она, – и выковать из него меч.

– Не хочу я в такие дебри лезть, – уперлась матушка. – Сначала несколько дней ждать, когда ж чертов метеорит наконец прилетит, а потом он тебе чуть руку не оторвет.

– И родимое пятно в виде клубнички, – продолжила нянюшка Ягг, словно ее и не прерывали.

Две другие ведьмы непонимающе на нее уставились.

– Родимое пятно в виде клубнички, – повторила нянюшка. – Это обязательное условие, если ты принц и едешь вернуть свой трон. По нему тебя и опознают. Я только никогда не понимала, как они определяют, что это именно клубничка.

– Еще клубники мне не хватало, – проворчала матушка, снова вглядываясь в шар.

В его потрескавшихся зеленых глубинах, воняющих протухшим лобстером, Томджон поцеловал родителей, пожал руки другим провожающим и забрался в головной фургон.

Сработало, сказала себе матушка. Иначе бы он не поехал, ведь так? А остальные – это, видимо, его добрые друзья. Смышленый парень: все-таки ему пять сотен миль предстоит одолеть, все может случиться.

В повозках наверняка мечи и доспехи.

Обнаружив в себе росток сомнения, матушка решила незамедлительно его подавить. Какие еще у парня могут быть причины сниматься с места? Мы все сделали правильно. Только некоторые ингредиенты заменили. И слова. И время было не совсем подходящее. И Гита утащила варево на съедение своему коту.

Однако парень в пути. Что есть, то есть.

– Лучше прикрой чем-нибудь шар, Эсме, – попросила нянюшка. – Я всегда боюсь, вдруг кто-то через него подсмотрит, как я купаюсь.

– Он едет, – повторила госпожа Ветровоск с таким глубоким удовлетворением, что оно могло бы пустить корни, а затем накрыла шар черным бархатным мешком.

– Ему предстоит долгий путь, – сказала нянюшка Ягг. – Времена сейчас лихие. Ну как бандиты попадутся.

– Мы будем за ним присматривать, – постановила матушка.

– Но это неправильно. Раз он будет королем, должен сам уметь побеждать врагов, – возразила Маграт.

– Мы же не хотим, чтобы он все силы по пути растратил, – чопорно сказала нянюшка. – Пусть лучше приедет свежим и отдохнувшим.

– Надеюсь, хоть тогда мы позволим ему самому все сделать, – проворчала Маграт.

Матушка, точно заправский делец, хлопнула в ладоши.

– Конечно. При условии, что он будет побеждать.

Встреча проходила в доме нянюшки Ягг. Когда на рассвете госпожа Ветровоск ушла, Маграт нашла повод задержаться, якобы чтобы помочь нянюшке убрать по дому.

– Куда же подевался принцип не вмешиваться?

– Ты про что?

– Вы знаете, про что я, нянюшка.

– Ну, это не вмешательство, – неловко ответила старая ведьма. – Так, слегка подтолкнули события.

– Вы же сами так не считаете!

Нянюшка села и нервно поиграла с краем подушки.

– Видишь ли, невмешательство хорошо тогда, когда все и так в порядке. Легко стоять в стороне, если ничего не надо делать. А мне нужно думать о семье. Джейсон уже дважды в драку ввязался из-за того, что про нас судачат люди. Шона выкинули из армии. Честно говоря, когда новый король придет, то будет изрядно нам должен.

– Но вы только на прошлой неделе говорили… – Маграт осеклась, потрясенная таким откровенным прагматизмом.

– Для магии неделя – долгий срок, – сказала нянюшка. – В нашем случае целых пятнадцать лет. В любом случае Эсме решила идти до конца, а мне не улыбается становиться у нее на пути.

– Получается, – холодно уточнила Маграт, – ваше «невмешательство» вроде обещания не плавать. Вы никогда его не нарушите, если только не окажетесь в воде.

– Лучше грести, чем тонуть.

Нянюшка потянулась к камину и взяла глиняную трубку, что смахивала на небольшую закопченную яму, и прикурила от затухающих углей. Грибо внимательно наблюдал за хозяйкой со своей подушки.

Маграт подняла с шара покров и посмотрела в зеленые глубины.

– Похоже, мне никогда ведьмовства не понять. Только думаю, что разобралась, а оно берет и меняется.

– Все мы просто люди. – Нянюшка выдула в камин облако сизого дыма. – И ведьмы, и нет.

– Можно я одолжу у вас шар? – внезапно спросила Маграт.

– Конечно, – ответила нянюшка и улыбнулась за спиной молодой ведьмы. – Ты, часом, со своим молодым человеком не повздорила?

– Не понимаю, о чем вы.

– Несколько недель его не видала.

– Герцог послал его… по каким-то делам. Впрочем, какая мне разница.

– Ясно. А шар бери, если нужен.

Маграт была рада вернуться домой. Ночью по болотам никто не шатался, но за последние пару месяцев ситуация явно ухудшилась. Мало того, что к ведьмам теперь в принципе относились с подозрением, так еще до нескольких людей в Ланкре, имевших какие-либо отношения с внешним миром, дошло, что а) либо куча событий решили случиться все и сразу, либо б) кто-то намухлевал со временем. Это было нелегко доказать[19], но торговцы, пришедшие по горным тропам после зимы, выглядели намного старше, чем следовало бы. Необъяснимые события мало кого удивляли в Овцепиках из-за высокого магического потенциала, но чтобы за одну ночь пролетело несколько лет – это что-то новенькое.

Маграт заперла дверь, закрыла ставни, аккуратно положила на кухонный стол зеленый шар.

И сосредоточилась…

Шут дремал под брезентом речной баржи, направляясь вверх по Анку со скоростью две мили в час. Не самый захватывающий способ передвижения, но в итоге вы окажетесь на месте.

С виду шут был здоров, но беспокойно ворочался во сне.

Интересно, каково это – когда всю жизнь делаешь то, от чего воротит? Наверное, как смерть, только хуже, ведь раз ты жив, то еще и страдаешь.

Маграт считала шута слабым, податливым и бесхарактерным человеком. Пусть уже вернется поскорее, чтобы больше никогда его не видеть!

* * *

То было долгое и жаркое лето.

Актеры никуда не торопились. Между Анк-Морпорком и Овцепиками лежало предостаточно городов. Даже Хьюэл признал, что поездка получилась веселой, а гномы очень смутно знакомы с этим словом.

«Развлеки себя сам», как обычно, шла на ура. Ученики набирались опыта. Они то и дело забывали реплики и все путали; в Сто Лат весь третий акт «Греталины и Мелиуса» пришлось играть в декорациях «Магических войн», но вроде бы никто не заметил, что величайшая любовная сцена в истории происходила посреди заливающего континент цунами. Вероятно, потому, что Греталину исполнял Томджон. Его игра настолько приковывала зрителя, что на следующей площадке – если можно так назвать арендованный на вечер амбар – Хьюэл велел парню поменяться с партнером ролями. Без разницы. Томджон по-прежнему держал аудиторию крепче, чем полноценный доспех со шлемом, даже несмотря на то, что Греталина в исполнении юного Притчуда выглядела простовато, то и дело заикалась и еще не избавилась от прыщей.

На следующий день, в какой-то безымянной деревне посреди бескрайнего моря капусты, гном позволил Томджону сыграть старика Мискина из «Развлеки себя сам», коронную роль Витоллера. Невозможно было дать ее человеку моложе сорока лет и не получить на выходе кривляку с подушкой вместо живота и нарисованными жирной краской морщинами.

Хьюэл не считал себя старым. Его отец в свои две сотни лет до сих пор давал три тонны руды в день.

Теперь гном ощутил себя древним. Глядя, как Томджон ковыляет прочь со сцены, Хьюэл на какое-то мимолетное мгновение понял, что значит быть грузным выпивохой, победителем войн, до которых больше никому нет дела, обреченно висеть над пропастью среднего возраста, боясь провалиться в древность, но держаться только одной рукой, а другой показывать Смерти неприличный жест. Разумеется, гном представлял себе это, когда писал. Но не понимал.

Увы, новая пьеса такой успех не снискала. Актеры сыграли ее несколько раз, просто проверить, как зайдет. Зрители внимательно смотрели – и шли по домам. Даже закидать ничем не трудились. Нет, они не думали, что пьеса плоха. Они вообще о ней не думали.

Но ведь в рассказе имелись все нужные ингредиенты, не так ли? Злой правитель, что получает заслуженную кару. Ведьмы вообще всегда привлекали людей. Явление Смерти особенно удалось, некоторые реплики были просто чудесными. И вот казалось бы, смешай все вместе… однако в сумме их магия растаяла, пьеса стала просто способом заполнить сцену на пару часов.

Поздно ночью, когда актеры уже спали, Хьюэл садился в один из фургонов и лихорадочно переписывал текст. Переставлял сцены, выкидывал реплики, добавлял, ввел паяца, включил еще один бой и отладил спецэффекты. Увы, все без толку. Спектакль, что вблизи выглядел какой-то изумительной запутанной картиной, торжеством впечатлений, на расстоянии становился просто размытым пятном.

Когда вдохновение особо яро накрывало гнома, он даже пытался менять стиль. Ранние пташки из числа труппы уже привыкли находить вокруг тележек забракованные версии, испещряющие траву, точно чрезвычайно грамотные грибы.

Томджон хранил одну из самых странных:

ПЕРВАЯ ВЕДЬМА: Он опаздывает.

(пауза)

ВТОРАЯ ВЕДЬМА: Он сказал, что придет.

Пауза.

ТРЕТЬЯ ВЕДЬМА: Сказал, что придет, да не пришел. Это последний тритон, специально для него сберегла. А он не пришел.

Пауза.

– Мне кажется, – сказал он позже, – тебе надо немного успокоиться. Заказ ты выполнил. Никто не просил создать шедевр на века.

– Но ведь может получиться. Может, если все сделать правильно.

– Ты уверен насчет призрака? – спросил Томджон. Судя по тону, он-то как раз сомневался в необходимости персонажа.

– С призраком все в порядке, – огрызнулся Хьюэл. – Его явление вообще лучшее, что я когда-либо писал.

– Я просто думал, подходит ли он именно этой пьесе, вот и все.

– Призрак остается. А теперь иди на сцену.

Два дня спустя, когда Овцепики уже вырисовывались на горизонте сине-белой стеной, компания подверглась нападению. Никакой особой драмы; они только что перетащили фургоны через брод и отдыхали в тени рощицы, а та внезапно разродилась грабителями.

Хьюэл обвел взглядом полдюжины грязных и ржавых клинков. Их обладатели, похоже, несколько сомневались, что же делать дальше.

– Погодите, я схожу за квитанцией… – начал гном, но Томджон пихнул спутника и прошипел:

– Они не из Гильдии. Посмотри, явно же фрилансеры.

Стоит отметить, что главарем разбойников был чернобородый заносчивый громила с красным платком, золотой серьгой и подбородком, которым можно чистить горшки. А отметить такое действительно стоило. Хьюэл решил, что деревянная нога – немного перебор, но этот человек определенно подошел к своему ремеслу ответственно.

– Итак, – начал главарь, – кто вы и есть ли у вас деньги?

– Мы актеры, – сказал Томджон.

– И это ответ на оба вопроса, – прибавил Хьюэл.

– Вы шуточки-то не шутите, – предупредил бандит. – Я в городе бывал, что такое веселье, знаю и… – Он наполовину развернулся к своим спутникам и поднял бровь, намекая, что вот сейчас будет отличная реплика. – Если не остережетесь, я и сам пару острот отпущу.

Позади повисла гробовая тишина. Главарь нетерпеливо махнул саблей, и раздался хор неуверенных смешков.

– Ладно. Мы берем все ваши деньги, ценности, еду и одежду.

– Можно я кое-что скажу? – попросил Томджон.

Остальная труппа попятилась. Хьюэл тихонько улыбнулся.

– Собираешься молить о пощаде? – уточнил бандит.

– Именно.

Хьюэл сунул руки глубоко в карманы и посмотрел на небо, насвистывая под нос и стараясь не расплыться в безумной усмешке. Он знал, что другие актеры тоже выжидающе смотрят на Томджона.

Точно, сейчас зарядит монолог из «Троллевой сказки», подумал гном.

– Что я хотел бы вам сейчас сказать, – более глубоким голосом начал парень, слегка изменил позу и драматически вскинул руку. – Слагаем цену людям мы не по сраженьям их, не по горячей жажде…

Сейчас будет как с теми ребятами, что пытались ограбить нас в Сто Лат, подумал Хьюэл. Если эти тоже в итоге решат отдать нам свои мечи – вот куда девать столько оружия? Еще так неловко, когда они плакать начинают…

Именно в этот момент мир вокруг приобрел зеленый оттенок, и гному показалось, будто он слышит чьи-то едва уловимые голоса.

– Матушка, там люди с мечами!

– …терзать сверкающим клинком творенье мира…

– Мой король никого ни о чем умолять не будет. Ну-ка, дай сюда тот кувшин, Маграт.

– …и сердце состраданья, поцелуй…

– Это же подарок моей тети.

– …алмаз алмазов и венец венцов.

Тишина. Двое бандитов беззвучно рыдали, уткнувшись в ладони.

– Все? – спросил главарь.

Впервые в жизни Томджон растерялся.

– Ну да. Э… может, вам повторить?

– Нет, речь-то ничего, – заключил бандит. – Но мне-то от нее какой толк? Я человек практичный. Выворачивай карманы. – Кончик его сабли уперся в горло Томджона. – А вы не стойте там как идиоты, – обратился главарь к остальным актерам. – Тащите денежки, иначе парню крышка.

Притчуд осторожно поднял руку.

– Чего? – рявкнул бандит.

– С-сэр, в-вы т-точно в-внимательно с-слу-шали?

– Я два раза повторять не стану! Либо я слышу звон монет, либо вы – бульканье горла!

На деле же все услышали какой-то свист в воздухе, а потом кувшин молока, что успел заледенеть в полете, упал с небес прямиком на шлем главарю.

Остальные бандиты разок глянули на результат и улепетнули.

Актеры уставились на лежащего главаря. Хьюэл ткнул башмаком кусок мороженого молока и тихо сказал:

– Так-так.

– Он вообще не проникся речью! – прошептал Томджон.

– Истинный критик, – отозвался гном. Это был сине-белый кувшин. Забавно, как в такие моменты подмечаешь мелкие детали. Предмет явно уже несколько раз разбивался, но кусочки аккуратно склеивали обратно. Кто-то по-настоящему любил этот кувшин.

– Это просто какой-то странный вихрь, – постановил Хьюэл, собирая ошметки логики.

– Но кувшины с молоком не падают просто с неба, – уперся Томджон, демонстрируя удивительную способность человека отрицать очевидное.

– До сих пор не падали. Зато я слышал, как вихрем приносило рыб, лягушек и камни, – ответил гном, приходя в себя. – Делать то же самое посуде никто не запрещал. Просто одно из загадочных явлений природы. Они тут постоянно происходят, ничего необычного.

Актеры вернулись к фургонам и поехали дальше в непривычной тишине. Юный Притчуд собрал все осколки, которые только смог найти, и осторожно сложил в ящик с реквизитом, а остаток дня провел, наблюдая за небом в надежде на прилет сахарницы.

* * *

Фургоны ползли по запыленным склонам Овцепиков, словно мошки в мутном стекле шара.

– Они как, в порядке? – спросила Маграт.

– Кружат по местности, – ответила матушка. – Может, актеры из них хорошие, но вот путешественники никудышные.

– А кувшин был хороший, – пожаловалась Маграт. – Таких сейчас больше не делают. Ты бы сказала, что задумала, вон, на полке утюг стоял.

– В жизни есть вещи поважнее молочных кувшинов.

– У горлышка такой милый узор был из маргариток…

Госпожа Ветровоск проигнорировала жалобы.

– Думаю, пора нам познакомиться с новым королем. Поближе. – И хихикнула.

– Вы хихикнули, матушка, – мрачно отметила Маграт.

– Ничего подобного! Я… хмыкнула.

– Черная Алиссия хихикала.

– Вот и следи за собой, а то кончишь как она, – подала голос нянюшка со своего места у огня. – Сама знаешь, Алиссия в итоге немного двинулась. Ударилась во всякие отравленные яблоки и все такое.

– Подумаешь, ну хмыкнула я… чуть грубовато, – отмахнулась матушка и почуяла, что слишком уж защищается. – В любом случае ничего плохого в хихиканье нет. Если хихикать в меру.

* * *

– Думаю, мы заблудились, – сказал Томджон.

Хьюэл посмотрел на пурпурную вересковую пустошь вокруг, что простиралась до самых Овцепиков. Даже в разгар лета на вершинах сияли снежные шапки. Пейзаж описуемой красоты.

Пчелы суетились или, по крайней мере, усердно притворялись занятыми в тимьяне у дорожки. Тени облаков проносились над высокогорными лугами. Висела такая большая, пустая тишина, созданная окружающей средой, в которой не просто нет людей, но они тут и не нужны.

Дорожных указателей тоже не было.

– Заблудились мы десять миль назад, – ответил Хьюэл. – Пора придумать новое слово.

– Ты сам сказал, что горы источены шахтами гномов, – напомнил Томджон. – Еще хвалился, мол, в горах гном с закрытыми глазами дорогу найдет.

– Под землей – да. Там все сводится к пластам и породам. Но не на поверхности. Тут ландшафт мешает.

– Можем выкопать тебе дыру, – предложил Томджон.

Но денек был хороший, и поскольку дорога блуждала среди клочков болота и сосен на аванпостах леса, путники решили позволить мулам брести как вздумается. Дорога, чувствовал Хюьэл, должна была куда-то их вывести.

Это географическое заблуждение сгубило немало людей. Дороги необязательно куда-то ведут, им достаточно просто где-то начинаться.

– Мы заблудились, да? – спросил Томджон после долгого молчания.

– Конечно нет.

– И где мы?

– В горах. Это тебе любая карта подтвердит.

– Надо остановиться и спросить у кого-нибудь путь.

Томджон оглядел холмистую местность. Где-то взвыл одинокий кроншнеп или, возможно, барсук – Хьюэл довольно смутно разбирался в степных тварях, по крайней мере тех, что водились выше слоя известняка. На несколько миль вокруг не было ни одного живого человека.

– И к кому же нам обратиться? – язвительно поинтересовался гном.

– К той пожилой даме в смешной шляпе, – указал Томджон. – Я уже давно за ней наблюдаю. Пригибается за куст каждый раз, как думает, что я на нее смотрю.

Хьюэл повернулся и посмотрел на ежевичный куст. Тот пошевелился.

– Эй, бабулечка, – позвал гном.

Куст высунул весьма недовольную голову.

– Это кто тут бабулечка?

– Да просто фигура речи такая, миссис… мисс…

– Мистрис, – рявкнула госпожа Ветровоск и оборонительно прибавила: – Я бедная старушка, собираю дрова. – Затем прочистила горло. – Ой. Ох и напугали вы меня, юноша, бедное мое старое сердце.

Повисла тишина. Наконец Томджон сказал:

– Извините, что?

– Что?

– Что с вашим бедным старым сердцем?

– А что с ним такое? – переспросила матушка, что не привыкла изображать старух, поэтому имела весьма ограниченный репертуар в данной области. Однако традиция гласила, что молодые наследники, ищущие свою судьбу, получают помощь от таинственных старушек, собирающих дрова, а госпожа Ветровоск не собиралась нарушать традиции.

– Да вы ж сами сказали… – начал Хьюэл.

– Неважно. Ой. Полагаю, вы направляетесь в Ланкр, – поспешила матушка сразу к сути.

– Вообще-то да, – отозвался Томджон. – Весь день кружим.

– Вы слишком далеко заехали. Вернитесь назад на две мили, затем за сосновой рощицей сверните направо.

Притчуд потянул Томджона за рукав.

– Когда в-встречаешь на дороге т-таинственную старушку, надо предложить ей р-разделить т-трапезу. Или перенести через р-реку.

– Правда?

– Иначе ж-жди б-беды.

Томджон вежливо улыбнулся матушке.

– Не желаете ли разделить с нами трапезу, ба… ста… мэм?

Госпожу Ветровоск обуяли сомнения.

– А что едим?

– Соленую свинину.

Она покачала головой.

– Благодарю, господа, – милостиво прибавила матушка. – Но меня от нее пучит. – Развернулась и двинула прямо через кусты.

– Если хотите, можем через реку перенести, – крикнул Томджон ей вслед.

– Какую реку? Мы на болоте, тут на мили вокруг ни одной реки, – возмутился гном.

– Старушкам н-надо у-угождать, – вставил Притчуд. – Тогда о-они тебе помогут.

– Наверное, надо было предложить ей подождать, пока мы не отыщем реку, – съязвил Хьюэл.

Актеры нашли нужный поворот. Дорога вела в лес, изрезанный таким же безумным количеством тропок, что и сортировочный двор, в лес, где затылком чуешь, как деревья поворачиваются тебе вслед, а небо кажется очень высоким и далеким. Несмотря на жаркую погоду, мрачный, непроницаемый туман витал среди стволов и теснился на дорожке, как будто намереваясь полностью ее уничтожить.

Вскоре актеры снова заблудились и решили, что заблудиться там, где не понимаешь, куда забрел, даже хуже, чем потеряться на открытом месте.

– Не могла та старуха рассказать все подробнее, – проворчал Хьюэл.

– Давай спросим следующую, – предложил Томджон. – Вон, гляди. – И привстал на козлах. – Эй, ста… ба…

– Скромная собирательница хвороста! – рявкнула Маграт, откинув шаль и подняв в доказательство пару веточек. Несколько часов в месте, где кроме деревьев и поговорить не с кем, не сильно улучшили ей настроение.

Притчуд пихнул Томджона. Тот кивнул и изобразил заискивающую улыбку.

– Не хотите ли разделить с нами трапезу, ста… ба… мисс? Боюсь, у нас только соленая свинина.

– Мясо крайне вредно для пищеварительной системы, – заявила Маграт. – Если бы вы увидели свои кишки, пришли бы в ужас.

– Вот уж точно, – пробормотал Хьюэл.

– Знаете ли вы, что взрослый человек постоянно носит в своем кишечнике до пяти фунтов непереваренного красного мяса? – завела Маграт, чьи печально известные и весьма информативные лекции по питанию заставляли целые семьи прятаться в подвале, пока она не уйдет. – Тогда как ядра сосны и семена подсолнечника…

– Может, вас через какую-нибудь реку перенести? – в отчаянии спросил Томджон.

– Не глупи, – отрезала Маграт. – Я скромная собирательница хвороста, ой, брожу тут, подбираю веточки, ну и иногда подсказываю заплутавшим путникам, как попасть в Ланкр.

– Так и думал, что мы до этого доберемся, – протянул Хьюэл.

– На перекрестке езжайте налево, потом сверните направо у большого камня с трещиной, вы его непременно заметите.

– Спасибо, – проворчал Хьюэл. – Ладно, не будем вас задерживать. Вам же надо еще дров набрать и все такое. – Свистнул мулам и двинул дальше, бормоча себе под нос.

Когда через час дорожка вывела их к долине с гигантскими валунами, Хьюэл аккуратно отложил поводья и скрестил руки. Томджон уставился на приятеля.

– И что, по-твоему, ты делаешь?

– Жду, – мрачно ответил гном.

– Скоро стемнеет.

– Ничего, мы ненадолго.

Наконец нянюшка Ягг сдалась и вышла из-за камня.

– У нас только свинина, ясно? – резко сказал гном. – Бери или проваливай. А теперь говори, как добраться до Ланкра?

– Сейчас прямо, у ущелья сверните налево, затем по дороге, что ведет к мосту, она приметная, не пропустите, – оттарабанила нянюшка.

– Ойкнуть забыла, – проворчал Хьюэл, беря вожжи.

– Вот черт. Точно, прости. Ой.

– И так понимаю, ты скромная собирательница хвороста.

– В точку, приятель, – весело отозвалась нянюшка. – Вот как раз хотела приступить.

Томджон пихнул гнома.

– Про реку забыл.

Хьюэл обжег парня взглядом.

– Ага. Не хотите подождать здесь, пока мы реку не найдем?

– Чтобы вас через нее перенести, – осторожно прибавил Томджон.

Нянюшка Ягг послала им ослепительную улыбку.

– Вообще-то там отличный мост, но если подвезете – не откажусь. А ну, потеснитесь.

К вящему раздражению гнома, ведьма подобрала юбки, взгромоздилась на козлы, вклинилась между Томджоном и Хьюэлом, а потом принялась ерзать, точно устричный нож в раковине, пока не заняла половину сиденья.

– Вы там что-то по свинину говорили, – напомнила она. – А горчицы к ней не найдется?

– Нет, – глухо ответил гном.

– Так-то я свинину без соусов не люблю, – продолжила светскую беседу нянюшка, – но все равно давайте.

Притчуд безмолвно протянул ей корзину с припасами всей труппы. Нянюшка подняла крышку и придирчивым взглядом оценила содержимое.

– Сыр уже пропадает, надо его поскорее съесть. А что в кожаной фляге?

– Пиво, – ответил Томджон на долю секунды раньше, чем Хьюэлу хватило ума сказать: «Вода».

– Слабенькое пойло, – сообщила нянюшка после пробы, затем нашарила в фартуке свой кошель с табаком. – Огоньку не найдется? – Пара актеров раздобыли ей спички. Нянюшка кивнула и убрала кошель обратно. – Вот и славно. А табака ни у кого нет?

Полчаса спустя фургоны с грохотом миновали Ланкрский мост, некоторые отдаленные сельскохозяйственные угодья и леса, которые составляли большую часть королевства.

– Это и все? – спросил Томджон.

– Ну не все, – ответила нянюшка, которая ожидала больше энтузиазма. – За горами еще кусок. А это равнина.

– По-вашему, это равнина?

– Ровнее некуда, – заверила нянюшка. – Зато воздух какой! А из дворца открывается отличный вид на окружающие земли.

– То есть леса.

– Тебе здесь понравится, – ободряюще заверила нянюшка.

– Какой-то ваш Ланкр маленький совсем.

Ведьма задумалась. Она почти всю жизнь не покидала пределов Ланкра и всегда считала его вполне подходящим по размеру.

– Мал золотник, да дорог. Зато все под рукой.

– Что – все?

– Да все, – сдалась нянюшка.

Хьюэл молчал. Воздух и правда был хорош. Он катился по неописуемым склонам Овцепиков, словно синусовый поток, подкрашенный скипидаром высоких лесов. Артисты миновали ворота того, что здесь, вероятно, называлось городом; гном, как истинный космополит, решил, что на равнинах Ланкр сочли бы просто скоплением домов.

– Вон трактир, – с сомнением произнес Томджон.

Хьюэл проследил за его взглядом.

– Да, – наконец сказал гном. – Похоже на то.

– Когда будем играть?

– Не знаю. Думаю, просто пошлем в замок весточку, скажем, что приехали. – Хьюэл почесал подбородок. – Шут сказал, король – или кто там правит – захочет посмотреть сценарий.

Томджон оглядел Ланкр. Вроде бы городок мирный, непохоже, что здесь актеров погонят за стены с наступлением темноты. Населения и так немного.

– Перед вами столица нашего государства, – сообщила нянюшка Ягг. – Обратите внимание на ухоженные улицы.

– Улицы? – переспросил Томджон.

– Улицу, – поправилась нянюшка. – Дома все отремонтированные, до реки можно камень добросить…

– Добросить?

– Уронить. Взгляните, все помойки аккуратные и весьма обширный…

– Мадам, мы приехали развлекать этот город, а не покупать его, – вставил гном.

– Просто хотела показать вам, какой он хороший, – пояснила нянюшка и украдкой посмотрела на Томджона.

– Мы отдаем должное вашему патриотизму, – ответил Хьюэл. – А теперь, пожалуйста, покиньте фургон. Вам еще дрова собирать. Ой.

– Премного благодарна, что предложили перекусить, – отозвалась нянюшка, спускаясь.

– А вы поели, – подхватил гном.

Томджон пихнул друга.

– Веди себя повежливее, мало ли что. – Затем повернулся к нянюшке: – Спасибо, ста… ой, она уже ушла.

* * *

– Они приехали играть в театре, – сообщила нянюшка Ягг.

К ее раздражению, госпожа Ветровоск продолжила безмятежно лущить горох на солнышке.

– Ничего сказать не хочешь? Я там шпионила, собирала информацию, а не сидела да суп варила…

– Рагу.

– Очень важное замечание, – фыркнула нянюшка.

– Что за театр?

– Они не сказали. Там что-то было про герцога.

– А ему на кой театр?

– Тоже не уточнили.

– Наверное, просто повод пробраться в замок, – со знанием дела заметила матушка. – Весьма умный ход. В фургонах ничего не видела?

– Коробки да тюки.

– В них наверняка полно оружия и брони.

Нянюшка Ягг с сомнением посмотрела на подругу.

– Не особо-то они на солдат смахивают. Ужасно юные и прыщавые.

– Умно. Полагаю, посреди представления наш король объявит свои намерения, тогда, когда все на него смотрят. Отличный план.

– Еще кое-что, – сказала нянюшка, кинув в рот горошину. – Похоже, ему тут не особо нравится.

– Что за чушь, конечно, нравится. Это у него в крови.

– Я соловьем заливалась, а он не впечатлился.

Матушка замялась.

– Наверное, в чем-то тебя заподозрил. И вообще от усталости говорить не хотел. – Она отложила миску с горохом и задумчиво посмотрела на деревья. – Кто-нибудь из твоих родных еще работает в замке?

– Ширл и Дафф помогают на кухне с тех пор, как старый повар сошел с ума.

– Хорошо. Надо перемолвиться с Маграт. Думаю, нам стоит поглядеть этот театр.

* * *

– Идеально, – сказал герцог.

– Благодарю, – отозвался Хьюэл.

– Ты настолько точно описал тот ужасный инцидент, словно сам там был. Хи. Ха.

– Тебя же там не было? – подалась вперед леди Флем, рассматривая гнома.

– Я лишь задействовал воображение, – поспешно заверил Хьюэл. Судя по взгляду герцогини, воображению сильно повезло, что его не вытащили волоком во двор и не познакомили с цепью и четверкой горячих коней.

– Совершенно точно, – повторил Флем, одной рукой листая пьесу. – Именно так, как было.

– Как будет, – резко поправила герцогиня.

Герцог глянул следующую страницу:

– О, ты здесь тоже есть. Потрясающе. Слово в слово, все как я помню. Вижу, ты и Смерть ввел.

– Неизменно удачный ход, люди уже его ждут, – объяснил Хьюэл.

– И как скоро вы ее изобразите?

– Поставим, – поправил гном. – Уже пару раз сыграли на пробу. Когда пожелаете.

«А потом мы дернем прочь, подальше от твоих глаз, напоминающих два сырых яйца, этой женщины-горы в красном платье и этого замка, который, похоже, притягивает все ветры мира. Все равно пьеса не станет вершиной моего творчества».

– Сколько мы договаривались тебе заплатить? – спросила герцогиня.

– Еще сотню серебром по сдаче работы, – ответил Хьюэл.

– Клянусь, она стоит каждого пенни! – воскликнул герцог.

Не давая леди Флем начать торги, гном быстренько покинул зал. Впрочем, он сам бы заплатил, лишь бы убраться отсюда. Золотник, ага. Боги, кому вообще может нравиться такое королевство?

* * *

Шут ждал на лугу с озером, тоскливо смотрел на небо и гадал, куда же запропастилась Маграт. Сама сказала – ждать на их месте; то, что своим его в данный момент считала еще дюжина коров, значения не имело.

Наконец ведьма явилась, в зеленом платье и весьма дурном настроении.

– Что там за ерунда с пьесой? – с ходу начала она.

Шут уныло опустился на бревно ивы.

– Ты не рада меня видеть?

– Рада. Конечно. Так насчет пьесы…

– Мой господин пожелал каким-то образом убедить народ, что он законный король Ланкра. В основном, думаю, себя самого.

– За этим ты ездил в город?

– Да.

– Отвратительно!

– Предпочитаешь вариант герцогини? – спокойно поинтересовался шут. – Она считает, что надо просто перебить недовольных. А поверь, леди Флем в этом мастерица. Поднялся бы бунт, и все равно погибло бы много народа. Такой путь легче.

– Да где ж твое мужество!

– Прошу прощения?

– Ты разве не хочешь благородно погибнуть за благое дело?

– Лучше я тихо проживу во имя него. Это вам, ведьмам, хорошо, творите что хотите, я человек подневольный.

Маграт села рядом с шутом и проиграла в голове недавний разговор.

– Разузнай все об этой пьесе, – велела матушка. – Ступай и поговори со своим звенящим другом.

– Он очень преданный. Ну как ничего не расскажет?

– Сейчас не время полумер. Если нужно, соблазни его.

– А когда ставят эту пьесу? – спросила Маграт, придвигаясь ближе.

– Ей-ей, мне нельзя тебе говорить, – ответил шут. – Герцог так и сказал, мол, не смей говорить ведьмам, что представление завтра вечером.

– Тогда, конечно, не стоит, – согласилась Маграт.

– В восемь.

– Ясно.

– Но в семь тридцать уже подадут закуски.

– Так понимаю, кто приглашен, тебе тоже говорить нельзя, – продолжила Маграт.

– Именно. Вся знать Ланкра. Ты же понимаешь, что я тебе этого не говорил?

– Конечно.

– Все-таки у тебя есть право знать, чего тебе знать не следует.

– Верно. А те ворота сзади, что ведут на кухни, по-прежнему сторожат?

– Те, где часто стражи не было?

– Ага.

– Ой, да мы теперь вообще вряд ли можем себе это позволить.

– Не знаешь, никто не будет стоять там завтра часов в восемь?

– Возможно, я сам.

– Хорошо.

Шут оттолкнул от себя влажный нос одной очень любознательной коровы.

– Герцог ждет, что вы явитесь, – прибавил он.

– Ты же сказал, что он сказал нам не говорить.

– Да. А потом заявил: «Все равно они придут, очень надеюсь». Так странно. Он, похоже, радовался, когда это говорил. Гм. Может, увидимся после представления?

– Больше он ничего не говорил?

– Что-то, мол, покажу ведьмам их будущее. Я ничего не понял. Знаешь, мне бы очень хотелось встретиться после представления. Я купил…

– Думаю, я буду мыть волосы, – неопределенно ответила Маграт. – Извини, мне пора.

– Да, но я принес тебе пода… – сказал шут вслед ее уже удаляющейся фигуре.

Когда Маграт исчезла среди деревьев, он сгорбился и посмотрел на ожерелье, туго закрученное между его нервных пальцев. Ужасно безвкусное, да, зато совершенно в духе Маграт, сплошное серебро и черепа. И обошлось в целое состояние.

Введенная в заблуждение рогатой шапкой корова лизнула шута в ухо.

«Верно говорят, – подумал бедняга, – иногда ведьмы и правда нехорошо поступают с людьми».

* * *

Настал завтрашний вечер, и ведьмы с явной неохотой окружным путем двинулись в замок.

– Если герцог нас ждет, то мне туда не хочется, – заявила матушка. – Он точно что-то задумал. Использует против нас головологию.

– Да, что-то зреет, – согласилась Маграт. – Его люди намедни сожгли три дома в нашей деревне. Он всегда так делает, когда в хорошем настроении. Этот его новый сержант скор на расправу.

– Наша Дафф рассказала, как актеры утром упражнялись, – сообщила нянюшка Ягг, что несла кулек грецких орехов и кожаную флягу, от которой исходил насыщенный и острый дух. – Орали, тыкали друг друга, потом удивлялись, кто это сделал, подолгу разговаривали сами с собой.

– Актеры, – с презрением сказала матушка. – Будто мало в мире историй, они новые придумывают.

– Так вопили, что люди сами себя не слышали, – прибавила нянюшка. Еще она несла в кармане фартука зачарованный булыжник. Покойный король собирался попасть на представление без билета.

Госпожа Ветровоск кивнула. Наверняка это все для чего-то нужно. Она понятия не имела, что задумал Томджон, но врожденное чувство драмы рисовало впечатляющие картины. Возможно, парень спрыгнет со сцены и заколет герцога. Матушка поймала себя на мысли, что от души желает подобного исхода.

– Славься, кактебятам, – тихо прошептала она, – кто станет нашим королем.

– Давайте поспешим, – поторопила нянюшка, – а то весь шерри без нас выпьют.

Шут уныло ждал внутри маленьких ворот. Когда он увидел Маграт, его лицо прояснилось, а затем застыло в выражении вежливого удивления при появлении двух других ведьм.

– Вы же никаких неприятностей не устроите? – спросил он. – Я не хочу неприятностей. Пожалуйста.

– Понятия не имею, о чем ты, – царственно отрезала матушка, проплывая мимо.

– Привет, бубенчик, – поздоровалась нянюшка Ягг, пихнув шута локтем под ребра. – Надеюсь, ты не миловался тут с нашей девочкой допоздна!

– Нянюшка! – ахнула Маграт.

Шут изобразил испуганную улыбку, которую выдают все юноши, когда назойливые пожилые женщины решают прокомментировать их личную жизнь.

Пропустив старших ведьм, шут схватил Маграт за руку.

– Я знаю, откуда самый лучший вид.

Она замялась.

– Все в порядке, – поспешно заверил шут. – Со мной тебе ничего не грозит.

– Это уж точно, – отозвалась Маграт, пытаясь рассмотреть, куда подевались остальные.

– Пьеса будет на свежем воздухе, на большом дворе. Мы прекрасно все рассмотрим из башни, и никто нас не потревожит. Я припас немного вина и все такое. – Заметив, что Маграт все еще сомневается, шут добавил: – Еще там есть бочка с водой и камин, которым иногда пользуются стражи. На случай, если решишь помыть голову.

* * *

Замок был полон людей, стоящих с тем вежливым и застенчивым видом, с которым держатся те, кто постоянно видит друг друга, но теперь встретился в необычных социальных обстоятельствах, например на корпоративе. Ведьмы прошли мимо них совершенно незамеченными и нашли места среди скамей, расставленных перед спешно собранной на главном дворе сценой.

Нянюшка Ягг помахала подруге своим кульком.

– Угоститься не хочешь?

Старейшина Ланкра протиснулся мимо нее и вежливо указал на место слева от нянюшки:

– Тут занято?

– Да.

Старейшина рассеянно посмотрел на остальные скамейки, которые быстро заполнялись, а затем обратно на явно пустое пространство перед собой. Подумал, затем с решительным выражением лица поднял свои одежды.

– Думаю, раз пьеса начинает начинаться, вашим приятелям придется поискать место где-нибудь еще, – заявил он и сел.

Секунду спустя его лицо побелело, зубы застучали. Старейшина схватился за живот и застонал[20].

– Сказала же – занято, – проворчала нянюшка, когда он бросился прочь. – Что толку спрашивать, если не собираешься слушать ответ? – Затем нагнулась к пустому месту. – Орешек хочешь?

– Нет, спасибо, – отмахнулся призрачной рукой Веренс. – Все равно они сквозь меня провалятся.

– Вниманьем, судари, почтите нашу сказку…

– Это кто? – прошипела матушка. – Что за парень в лосинах?

– Пролог, – ответила нянюшка Ягг. – Его всегда выпускают вначале, чтобы люди поняли, о чем пойдет речь.

– Ни словечка не понимаю, – пожаловалась госпожа Ветровоск. – Кто такие судари?

– Личинки такие есть, – сообщила нянюшка.

– Как мило, а? «Привет, личинки, добро пожаловать на представление!» Прямо вот с ходу настроение подняли.

На ведьм со всех сторон зашикали.

– Орехи чертовски твердые попались, – заметила нянюшка, выплевывая упрямое лакомство. – Попробую каблуком разбить.

Матушка погрузилась в нехарактерное для себя молчание и попыталась вслушаться в пролог. Театр внушал ей чувство тревоги. Он обладал собственной, незнакомой магией, которой матушка не могла управлять. Эта магия меняла мир, и вещи будто бы становились не тем, чем являются. Того хуже – она не принадлежала магам. Ею командовали обычные люди, что понятия не имели о правилах. Они меняли мир просто потому, что им так больше нравилось.

Герцог с супругой восседали на тронах прямо напротив сцены. Словно почуяв взгляд матушки, Флем наполовину обернулся, и она увидела его улыбку.

Хочу, чтоб мир был таким, как есть, подумала госпожа Ветровоск. Хочу, чтобы прошлое было таким, как было. То прошлое было куда лучше настоящего.

И представление началось.

Хьюэл выглянул из-за колонны, махнул Притчуду и Бреттсли, и те, ковыляя, вышли на свет факелов.

СТАРИК (Трухлявый пень): Чей гнев на землю пал?

СТАРУХА (Дряхлая карга): Какой кошмар…

Гном несколько секунд наблюдал за ними из кулис, беззвучно шевеля губами, затем побежал обратно в сторожку, где и застал остальных актеров все еще на последних поспешных стадиях одевания. Хьюэл издал традиционный крик ярости режиссера.

– Шевелитесь! Солдаты короля, на сцену! Ведьмы… куда подевались проклятые ведьмы?

Явились трое самых младших учеников.

– Я бородавку потерял!

– Там в котле какая-то гадость!

– У меня в парике что-то ползает!

– Тихо, тихо, – закричал Хьюэл. – К выступлению все будет готово!

– Так нам уже выступать!

Гном схватил со стола гримера кусок замазки и слепил бородавку размером с апельсин. Злосчастный парик напялили на владельца, плюнув на всю богатую внутреннюю жизнь. Котел быстро проверили и постановили, что гадость там совершенно нормальная и все с ней в порядке.

Стражник на сцене уронил меч, нагнулся за ним и выронил копье. Хьюэл закатил глаза и вознес безмолвную мольбу любому удачно подвернувшемуся богу.

Все уже шло наперекосяк. Да, репетиции выявили мелкие огрехи, но тут… За свою жизнь гном познал пару ужасных моментов, этот же грозил стать худшим. Вся труппа дергалась сильнее, чем сборище омаров. Услышав краем уха, как кто-то на сцене сбился в диалоге, Хьюэл рванул в кулису.

– Отмстить за гибель моего отца! – прошипел он и поспешил назад к трясущимся ведьмам. Гном застонал. Вот же суета сует! Предполагается, что вот это должно внушать ужас целому королевству. На решение проблемы оставалось где-то около минуты. – Так! Слушайте сюда. Кто вы такие? Злые ведьмы, да?

– Да, Хьюэл, – промямлила троица.

– Скажите мне, кто вы, – потребовал он.

– Мы злые ведьмы, Хьюэл.

– Громче!

– Мы злые ведьмы!

Хьюэл прошелся вдоль дрожащего строя, затем резко развернулся.

– И что вы делаете?

Вторая ведьма почесала свой уползающий парик.

– Насылаем проклятия? Так вроде в сценарии было…

– Я! Вас! Не слышу!

– Мы насылаем проклятия! – хором отозвались они, встав по стойке «смирно» и глядя прямо перед собой, чтобы избежать взгляда гнома.

Хьюэл прошелся обатно.

– Итак, кто вы?

– Мы ведьмы, Хьюэл!

– Какие?

– Черные твари ночи! – заорали актеры, входя в раж.

– Какие черные твари ночи?

– Злобные черные твари ночи!

– Вы коварные?

– Да!

– Вы подлые?

– Да!!

Хьюэл выпрямился во весь рост, уж сколько было.

– Кто-вы-такие?!

– Коварные, подлые, черные, злобные твари ночи!

– Именно! – Тут Хьюэла накрыло безумное вдохновение. Ткнув в сторону сцены дрожащим пальцем, он сказал: – Теперь я хочу, чтобы вы пошли туда и задали всем жару. Не ради меня. Не ради чертова капитана. – Он передвинул воображаемую сигару из одного уголка рта в другой и поправил несуществующий оловянный шлем. – А ради капрала Вальковски и его собачки.

Троица потрясенно уставилась на гнома.

В этот момент кто-то задел лист жести и разрушил атмосферу.

Хьюэл закатил глаза. Он вырос в горах, где гром прыгал с пика на пик на крыльях молний. Гном помнил бури, способные полностью изменить облик гор и расплющить целый лес. Лист жести не мог передать эту мощь, как его ни тряси.

Лишь раз, взмолился он, лишь этот раз. Пусть сейчас все будет как надо.

Хьюэл открыл глаза и посмотрел на ведьм.

– Чего вы здесь торчите?! Живо на сцену и прокляните там всех!

Троица припустила прочь. Томджон похлопал гнома по макушке.

– Хьюэл, короны нет.

– Хм? – рассеянно отозвался тот, представляя, как бы построить такие машины, чтоб гром и молнии пускали.

– Короны, говорю, нигде нет. А мне в ней выходить.

– Что значит нет, конечно есть. Большая, с красными стекляшками, очень эффектная, ты в ней еще в том городе выступал, на большой площади…

– Похоже, там мы ее и забыли.

Раздался очередной жидкий раскат грома, но даже через него Хьюэл уловил запинающийся голос на сцене. Гном кинулся в кулису.

– Душила я в младенчестве, – прошипел он и вернулся назад. – Найди другую. Покопайся в реквизите. Ты Злой король, тебе нельзя без короны. Ну же, парень, придумай что-нибудь, у тебя выход через несколько минут.

Томджон прошел обратно к коробке с реквизитом. Он вырос среди корон, больших золотых корон из дерева и гипса, усыпанных лучшим стеклом. Когда у него резались зубы, он точил их об символы власти. Но большинство корон осталось в «Дискуме». Томджон принялся вытаскивать фальшивые кинжалы, черепа, вазы, слой за слоем, и на самом дне нащупал что-то тонкое и в форме короны. Этот венец никто никогда не хотел использовать, слишком уж не по-королевски он выглядел.

Тут бы написать, что Томджон ощутил покалывание в пальцах. Может, так оно и было.

* * *

Госпожа Ветровоск сидела неподвижная как статуя и почти такая же холодная. Она вдруг с ужасом поняла, что происходит.

– Это же мы. Вокруг того дурацкого котла. Они изображают нас, Гита.

Нянюшка Ягг замерла, не донеся орех до рта, и прислушалась.

– Никогда я никого не топила! Слышала? Они сказали, будто топят корабли. Я такого не делала!

Наверху в башне Маграт ткнула шута локтем в ребра.

– Зеленые румяна? Это вот так я выгляжу? – спросила она, глядя на Третью ведьму.

– Вовсе нет, – заверил шут.

– А волосы!

Шут высунулся сквозь зубцы, словно нетерпеливая горгулья.

– Похоже, они из соломы. Причем не слишком чистой.

Он помялся, ковыряя покрытую лишайником кладку; перед отъездом шут попросил Хьюэла придумать пару реплик, которые можно сказать молодой даме, и все дорогу домой их заучивал. Что ж, сейчас или никогда.

– Надеюсь, ты не против, если я сравню тебя с погожим летним деньком. Ведь… ну, двенадцатого июня была приятная погода и… Ой. Ты уже ушла…

* * *

Томджон с напыщенным видом вышел на сцену. Король Веренс вцепился в свое сиденье, но пальцы погрузились в дерево.

– Это он? Это мой сын?

Нетронутый орех выпал из пальцев нянюшки Ягг и покатился по полу. Она кивнула.

Веренс повернул к ней осунувшееся прозрачное лицо.

– Но что он делает? Что говорит?

Нянюшка покачала головой. Король разинув рот смотрел, как Томджон, точно краб, задом наперед проковылял по сцене и завел свой открывающий монолог.

– Думаю, он изображает тебя, – сдержанно сообщила нянюшка Ягг.

– Но я никогда так не ходил! Почему у него горб на спине? Что с его ногой? – Король послушал еще немного и пришел в ужас. – И я определенно этого не делал! Этого тоже. Почему он на меня наговаривает?

Он умоляюще уставился на соседку. Та пожала плечами.

Король снял свой призрачный венец и внимательно осмотрел.

– На нем моя корона! Глядите, она! И он говорит, будто я… – Веренс послушал последнее двустишие и признал: – Ладно. Это я делал. Ну да, сжег пару домов, так все короли так поступают. Градостроительству одна польза. – Он надел венец обратно и взмолился: – Почему он все это про меня говорит?

– Это театр. Как его… зеркало жизни, – пояснила нянюшка.

Госпожа Ветровоск медленно повернулась и оглядела публику. Та затаив дыхание завороженно наблюдала за представлением. Слова волнами омывали людей. Это было реально. Даже более реально, чем сама реальность. То была история. Ненастоящая, но кому какое дело.

Матушка никогда не обращала внимания на слова, считала их чем-то иллюзорным. Как же она заблуждалась. Слова и правда были иллюзией. Неуловимые, как вода, они одновременно обладали ее силой и теперь накатывали на аудиторию, размывая основы правды и унося прочь обломки прошлого.

«Это мы там стоим, – подумала матушка. – Все знают, кто мы есть на самом деле, но важно, какими в итоге нас запомнят – тремя бормочущими старыми кошелками в остроконечных шляпах. Все, что мы делали, все, чем мы были, больше не существует».

Она взглянула на призрак короля. При жизни он был не хуже своих предшественников. Да, сжигал порой какую-нибудь хижину, но только если очень злился, и в любой момент мог одуматься. Раны, что Веренс наносил миру, можно было залечить.

«Кто бы ни написал этот Театр, он явно разбирался в магии. Даже я сама вдруг поверила, а ведь знаю, как все происходило на самом деле.

Зеркало жизни, говорите? Так вот почему все с точностью до наоборот!

Мы проиграли. Мы ничего не сможем противопоставить, не превратившись в тех самых ведьм на сцене».

Нянюшка Ягг яростно пихнула подругу.

– Ты это слышала? Одна сейчас заявила, будто мы детей в котле варим! Ну все, с меня хватит! Не стану я тут сидеть и слушать, как нас обвиняют в подобном!

Она уже хотела встать, но матушка схватила подругу за шаль и зашипела:

– Сиди тихо, а то хуже сделаешь.

– «Как замарашка родила в канаве»? – повторила нянюшка. – Так это ж про юную Милли Хипвуд. Бедняжка не посмела признаться матери, сказала, мол, пошла собирать хворост. Я всю ночь с ней просидела. Девочка родилась прехорошенькая. Это все поклеп! Почему в канаве-то?

– Слова, – произнесла матушка, наполовину про себя. – Только они и останутся. Слова.

– Какой-то мужик с трубой вышел. Ему-то что надо? А. Конец первого акта.

Слова не забудут, подумала госпожа Ветровоск. В них заключена немалая сила, уж слишком они хороши даже по меркам слов.

Снова раздался гром, но закончился каким-то стуком, будто лист жести выпал из чьих-то рук и ударился об стену.

В мире вне сцены жара накрывала людей, как подушка, выдавливая из воздуха саму жизнь. Матушка увидела, как лакей наклонился к уху герцога. Нет, Флем не сделает перерыва. Конечно, нет. Он хочет, чтобы это продолжалось.

Герцог, должно быть, почувствовал затылком жар ее взгляда. Он повернулся, высмотрел матушку в толпе и послал ей странную маленькую улыбку. Затем подтолкнул свою жену. Оба рассмеялись.

Госпожа Ветровоск часто злилась. Она считала это своим талантом. Подлинный гнев есть одна из величайших созидательных сил в мире. Однако прежде следует научиться его контролировать. Нет, не просто позволить ему течь. А тщательно накопить, создать запруду, чтобы он затопил целые долины разума, а затем, как раз когда вся структура вот-вот рухнет, открыть крошечный трубопровод в основании и пустить могучий поток гнева по турбине мести.

Матушка чувствовала под собой землю даже через несколько футов фундамента, каменные плиты, подошвы и два носка. Земля затаилась и ждала.

– Моя плоть и кровь! – воскликнул Веренс. – За что он так со мной? Я выступлю против него!

Госпожа Ветровоск мягко взяла подругу за руку:

– Идем, Гита.

* * *

Лорд Флем сидел на троне и безумно улыбался миру, который вот теперь казался совершенно правильным. Все получилось даже лучше, чем герцог смел надеяться. Он чувствовал, как прошлое тает позади него, словно лед по весне.

Поддавшись порыву, он кликнул лакея назад.

– Позови капитана стражи, вели ему найти и арестовать ведьм.

– Забыл, чем это закончилось в прошлый раз? – фыркнула герцогиня.

– Тогда мы поймали только одну. На сей раз… возьмем всю троицу. Мнение публики на нашей стороне, а вещи такого рода очень влияют на ведьм.

Леди хрустнула костяшками, показывая, что именно думает о мнении публики.

– Признай, сокровище мое, эксперимент удался.

– Похоже на то, – неохотно признала герцогиня.

– Вот и славно. Не стой тут, дубина. Передай приказ капитану, пока представление не закончилось. Ведьм следует посадить под замок.

* * *

Смерть поправил свой картонный череп перед зеркалом, подогнул капюшон до нужной формы, отступил и оценил общий эффект. Ему впервые досталась роль со словами. Он хотел сделать все правильно.

– Дрожите, мимолетные! Ибо я Смерть, против кого бессильны… э… Хьюэл, кто там против меня бессилен?

– О боги, Смерди! «Против кого бессильны двери и запоры». Неужели так сложно запом… не туда, идиоты! – Гном припустил через закулисную свалку следом за парой весьма несознательных носителей бутафории.

– Точно, – произнес Смерть, ни к кому в частности не обращаясь, затем повернулся обратно к зеркалу. – Против кого бессильны – что-то там – запоры, – неуверенно повторил он и взмахнул косой. Лезвие отвалилось. – Как считаешь, достаточно страшно? – спросил Смерди, пытаясь приладить его обратно.

Томджон, что сидел на своем горбу и пытался выпить чаю, ободряюще кивнул.

– Все в порядке, дружище. После твоего явления их даже настоящий Смерть не напугает. Только добавь в голос гулкости.

– Как это?

Томджон отставил чашку. Тени скользнули по его лицу; глаза запали, вместо губ появился оскал, кожа натянулась и побледнела.

– ПРИШЕЛ Я ЗА ТОБОЙ, ДРЯННОЙ АКТЕР. – Казалось, будто каждым слогом он вбивает гвоздь в крышку гроба. Томджон вернул лицу обычное выражение. – Примерно так.

Смерди, что распластался по противоположной стене, немного расслабился и нервно хихикнул.

– Боги, не знаю, как ты это делаешь. Честно, мне с тобой никогда не сравняться.

– Да ничего особенного. Ты беги, Хьюэл и так уже злится.

Смерди благодарно глянул на друга и побежал помогать с декорациями.

Томджон вновь глотнул чаю. Закулисный шум витал вокруг, точно туман. Однако что-то не давало парню покоя.

Хьюэл сказал, что все в пьесе хорошо, кроме самой пьесы. Томджону казалось, будто она упорно пытается принять иной вид. Его разум улавливал другие слова, слишком тихие, чтобы их разобрать. Точно чей-то разговор подслушиваешь. Томджону приходилось кричать свои реплики, лишь бы перекрыть жужжание в голове.

Что-то было не так. Когда пьеса закончена, она… ну… закончена. Ей не полагается жить собственной жизнью.

Неудивительно, что труппа то и дело забывала слова. Пьеса извивалась в их руках, стараясь измениться.

Боги, он с радостью сбежал бы из этого жуткого замка, от этого безумного герцога. Томджон огляделся, прикинул, что до начала второго акта еще есть время, и решил выйти на воздух.

Дверь поддалась под его рукой, и он вышел на зубчатую стену. Томджон прикрыл за собой створку, отсекая звуки сцены и заменяя их бархатной тишиной. За облачными прутьями томился яркий закат, но воздух был неподвижен, как мельничный пруд, и горяч, как печь. В лесу закричала какая-то ночная птица.

Томджон прошелся до другого конца стены и заглянул в глубины ущелья. Далеко внизу в вечном тумане кипел Ланкр.

Томджон развернулся и угодил в такое ледяное облако, что ахнул.

Необычный ветерок взметнул одежду. В ухе послышалось странное бормотание, как будто кто-то пытался заговорить с ним, но не мог подобрать нужную скорость. Некоторое время Томджон неподвижно стоял, затаив дыхание, а затем побежал к двери.

* * *

– Но мы не ведьмы!

– А чего ж выглядите как они? Вяжите их, ребята.

– Извините, но мы не настоящие ведьмы!

Капитан стражи переводил взгляд с одного лица на другое. Оценил заостренные шляпы, всклокоченные волосы, пахнущие влажным сеном, болезненно-зеленые лица и стадо бородавок. Его должность не предполагала долгосрочные карьерные перспективы тем, кто проявляет инициативу. Ему велели схватить трех ведьм, и эти, казалось, отвечали всем требованиям.

Капитан принципиально не ходил в театр. Еще в детстве его сильно напугало кукольное представление «Панч и Джуди», и с тех пор он старался избегать любых организованных развлечений и держался подальше от мест, где можно ожидать появления крокодилов. Весь последний час капитан мирно попивал в караульной комнате.

– Я велел связать им руки! – рявкнул он.

– Может, заодно и рты заткнуть?

– Да послушайте, мы приехали с театром…

– Точно, – поежился капитан. – Заткните их.

– Пожалуйста…

Капитан наклонился и посмотрел в три пары перепуганных глаз. Его трясло.

– Больше вам чужих сосисок не есть.

Теперь и солдаты как-то странно поглядывали на командира. Он откашлялся и взял себя в руки.

– Итак, мои театральные ведьмы. Представление закончено, пора на поклон. – И кивнул своим людям. – В цепи их.

* * *

Три другие ведьмы сидели во мраке позади сцены, безучастно глядя в темноту. Госпожа Ветровоск раздобыла копию сценария, куда время от времени вглядывалась, как будто искала идеи.

– «Суета сует и прочая суета», – неуверенно прочитала она.

– Это означает много чего плохого разом, – пояснила Маграт. – Всегда в пьесы вставляют.

– Сует чего? – переспросила нянюшка Ягг, прослушав.

– Суету, – терпеливо ответила Маграт.

– О. – Настроение нянюшки несколько улучшилось. – Это интересно.

– Заткнись, Гита, – отрезала матушка, – тебе ничего не светит. Похоже, это только для актеров. Чтоб они оправлялись после своих театров.

– Нельзя это допустить! – воскликнула Маграт. – Если так пойдет, ведьмы навсегда останутся в памяти людей старыми каргами в зеленых румянах.

– Которые вмешиваются в дела королей, чего, как известно, мы никогда не делаем, – прибавила нянюшка.

– Я не против вмешательства как такового, – отозвалась госпожа Ветровоск, подперев ладонью подбородок. – Я против дурного вмешательства.

– Еще и жестокое обращение с животными нам приплели, – пробормотала Маграт. – Глаз собаки, ухо жабы… Да никто ничего подобного не использует.

Старшие ведьмы постарались не смотреть друг на друга.

– А про канаву как вставили, – горько заметила нянюшка Ягг.

– Ведьмы совсем не такие, – продолжила Маграт. – Мы живем в гармонии с великим циклом Природы, никому не причиняем вреда. Как гадко с их стороны нас обвинять! Давайте наполним их кости расплавленным свинцом.

Товарки уставились на нее со смесью удивления и восхищения. Маграт залилась румянцем, что примечательно, не зеленым, и опустила взгляд.

– Нашла у тетушки Вемпер рецепт, – созналась она. – На самом деле ничего сложного. Надо просто взять свинца и…

– Не думаю, что это будет уместно, – осторожно сказала матушка после некоторой внутренней борьбы. – Наведет людей на неправильные мысли.

– К сожалению, ненадолго, – с тоской прибавила нянюшка Ягг.

– Нет, не стоит прибегать к таким методам, – повторила госпожа Ветровоск чуть тверже. – Никогда потом не отмоемся.

– Почему бы не изменить слова? – предложила Маграт. – Когда они снова выйдут на сцену, заколдуем их, чтоб забыли реплики, и внушим им новые.

– А ты у нас эксперт в театральных словах? – саркастично поинтересовалась матушка. – Все должно быть как надо, иначе люди заподозрят неладное.

– Да что там сложного-то, – отмахнулась нянюшка Ягг. – Я вот слушала, надо просто бубнить в такт.

Госпожа Ветровоск обдумала идею.

– Пожалуй, не все так просто. Некоторые речи очень хороши. Я их вообще не поняла.

– Нет там никаких трюков, – настаивала нянюшка. – Вдобавок половина актеров уже и без нас реплики забывают. Легкотня.

– Мы сможем вложить слова им в рот? – спросила Маграт.

Нянюшка Ягг кивнула.

– Про новые не знаю, но старые стереть из памяти сумеем.

Обе посмотрели на матушку. Та пожала плечами и заключила:

– Думаю, попытаться стоит.

– Грядущие поколения ведьм будут нам благодарны! – горячо воскликнула Маграт.

– Радость-то какая, – проворчала матушка.

– Ну наконец-то! Что вы тут сидите? Мы вас повсюду ищем!

Ведьмы обернулись и увидели пытающегося грозно нависнуть над ними гнома.

– Нас? – переспросила Маграт. – Но мы не…

– Очень даже да. Вспомните, на прошлой неделе мы решили добавить во второй акт сцену вокруг котла. Вам даже говорить ничего не надо, символизируйте оккультные силы за работой. Проще говоря, выглядите настолько гнусно, как только сможете. Ну же, ребята, идем. Пока вы неплохо справлялись. – Гном хлопнул Маграт по заду. – Отличную себе фигурку соорудил, Вильф! Но ради всех богов, засунь побольше набивки, все еще формы маловаты. Бородавки хороши, Биллем. Должен признать, – заключил гном, отходя, – вы смотритесь настолько мерзко, насколько это вообще возможно. Молодцы. Извините за парики. Теперь бегом на сцену. Занавес через минуту. Ни пуха ни пера. – Еще раз звонко хлопнул Маграт по заду, слегка отбил себе руку и побежал орать на кого-то другого.

Ни одна из ведьм не осмелилась открыть рот. Маграт и нянюшка Ягг инстинктивно повернулись к госпоже Ветровоск.

Она засопела. Она подняла голову. Она огляделась. Она посмотрела на ярко освещенную сцену позади. Она так хлопнула в ладоши, что эхо прокатилось по всему замку, а затем потерла руки.

– Что ж, кстати, – мрачно сказала матушка. – Давайте сами сыграем в этот театр.

Нянюшка недобро сощурилась вслед Хьюэлу и пообещала:

– От тебя пух и перья полетят.

* * *

Хьюэл встал в кулисе и дал отмашку, чтобы открывали занавес. И чтоб грянул гром.

Гром не грянул.

– Гром! – прошипел Хьюэл так, что половина зрителей услышала. – Ну же!

Голос из-за ближайшей колонны взмолился:

– Я упал и погнул гром. Он теперь только брякает.

Гном несколько секунд молчал, беззвучно считая про себя. Труппа наблюдала за ним как пораженная, только, увы, не громом. Наконец Хьюэл воздел к небу кулаки и заорал:

– Я хотел бурю! Всего лишь одну бурю. Даже небольшой шторм. Любой сойдет. Теперь я хочу выразиться ЯСНО! С меня ХВАТИТ! Мне нужен гром, и прямо СЕЙЧАС!

Ответивший ему удар молнии превратил пестрые тени замка в ослепительно-белые и жгуче-черные. За ним, как по сигналу, последовал раскат грома.

Такого грохота Хьюэл никогда слышал. Казалось, звук зародился в голове и пробился наружу.

Он все гремел и гремел, сотрясая каждый камень в замке. Пыль хлынула из всех щелей. Отдаленная башенка с грацией балерины оторвалась от стен и, кувыркаясь, упала в голодные глубины ущелья.

Когда гром стих, повисшая тишина показалась оглушающей.

Хьюэл посмотрел на небо. Огромные черные тучи неслись к замку, заслоняя звезды.

Шторм вернулся.

Он целую вечность оттачивал свое ремесло. Годами шатался по далеким равнинам. Часами упражнялся перед ледниками. Учился у великих штормов прошлого. Довел свое искусство до совершенства. И теперь, перед явно благодарной аудиторией, собирался показать им… бурю.

Хьюэл улыбнулся. Возможно, боги и правда его услышали. Жаль, не догадался попросить заодно хорошую ветровую машину.

Гном отчаянно замахал Томджону.

– Давай!

Тот кивнул и начал свой монолог:

– Теперь мы подчинили всех людей…

За ним, в глубине сцены, ведьмы сгрудились у котла.

– Да он же из жести, – прошипела нянюшка Ягг. – И в нем какая-то гадость плавает.

– Оказывается, огонь – просто красная бумага, – шепотом заметила Маграт. – А издалека совсем как настоящий! Смотрите, даже проткнуть можно…

– Неважно, – отрезала матушка. – Притворитесь, будто что-то делаете, а сами ждите моего сигнала.

Когда Злой Король и Добрый Герцог начали перепалку, которая должна была привести к захватывающей Дуэльной Сцене, оба поневоле заметили какую-то странную активность позади себя и случайные смешки в зале. После совершенно неуместного взрыва смеха Томджон рискнул украдкой посмотреть, что же происходит.

Одна из ведьм рвала на клочки их огонь. Вторая пыталась почистить котел. Третья сидела сложа руки и глядела на него.

– Сама земля тирана проклинает… – начал Притчуд, увидел выражение лица Томджона, проследил за его взглядом и запнулся.

– Молит меня о мести, – подсказал Томджон.

– Н-но… – заикнулся Притчуд, пытаясь невзначай указать кинжалом на происходящее.

– Я б со стыда умерла иметь такой котел, – прошептала нянюшка Ягг так громко, что услышали даже в самых далеких уголках двора. – Его ж два дня песком оттирать, не меньше.

– Молит меня о мести, – прошипел Томджон. Краем глаза он увидел в кулисе Хьюэла. Гном застыл в безмолвной ярости.

– Как они так делали, что он мигал? – спросила Маграт.

– А ну тихо, – велела матушка. – Вы людей сбиваете. – И махнула шляпой Притчуду. – Продолжайте, юноша. Не обращайте на нас внимания.

– Чего?

– Говорите, земля молит вас о мести, – в отчаянии подхватил Томджон. – И, так понимаю, небеса тоже.

Шторм услужливо швырнул молнию, и та снесла верхушку еще одной башни.

Герцог скрючился, его лицо исказил страх. Флем вытянул то, что некогда было пальцем, и выдохнул:

– Они. Это они там. Что они делают в моей пьесе? Кто решил, что они будут в моей пьесе?

Герцогиня, которая имела гораздо меньшую склонность терзаться риторическими вопросами, поманила ближайшего стража.

На сцене Томджон изнемогал под грузом сценария. Притчуд стоял столбом, но теперь еще и Хрумгридж, что в льняном парике изображал Добрую Герцогиню, также забыл слова.

– Ага, ты назвала меня злодеем, хотя один лишь я это услышал, – проскрипел Томджон. – А также позвала на помощь стражу особым и таинственным сигналом, для коего не требуется вовсе движенья уст или же языка.

Из кулисы, пятясь, вышел страж, все еще прихрамывая после пинка гнома, и уставился на госпожу Ветровоск.

– Хьюэл спрашивает, какого черта происходит, – прошипел он.

– Что ты сказал? – переспросил Томджон. – Ужель услышал я «сейчас иду, миледи»?

– Он требует прогнать посторонних!

Томджон выдвинулся на авансцену.

– Довольно болтовни. Смотри, как ловко я увернусь от твоего копья. Говорю, смотри, как ловко я увернусь от твоего копья. Копья, стражник. Ради всех святых, ты ж его в руке держишь.

Стражник послал ему застывшую, полную отчаяния улыбку.

Томджон колебался. Три других актера пристально смотрели на ведьм. Перед ним со всей неизбежностью налоговой декларации маячила битва на мечах, во время которой, судя по всему, ему придется парировать собственные удары, а в конце и вовсе себя заколоть.

Он повернулся к трем ведьмам. И открыл рот.

Впервые в жизни безупречная память подвела Томджона. Он не мог вспомнить ни слова.

Госпожа Ветровоск встала и подошла к краю сцены. Зрители затаили дыхание. Она воздела руку.

– Нет больше лжи, и фальши тоже нет, велю я Правде… вылезти на свет.

Томджон ощутил, как мороз продрал по коже. Остальные тоже очнулись.

Из глубины их пустых умов рвались новые слова; слова, красные от крови и мести, слова, что эхом звенели среди камней замка, слова, что хранились в кремнии, слова, которые хотели, чтобы их услышали, слова, которые так рвались наружу, что попытка не сказать их привела бы к перелому челюсти.

– Ты правда до сих пор его боишься? – спросил Хрумгридж. – Даже когда от эля он так пьян? Бери его кинжал, один клинок стоит между тобой и королевством.

– Не смею я, – ответил Притчуд, изумленно косясь на свои губы.

– Да кто узнает? – махнул на аудиторию Хрумгридж. Он еще никогда так хорошо не играл. – Взгляни, вокруг слепая ночь, здесь ни души. Сейчас возьмешь кинжал, завтра – корону. Ударь его, супруг.

Рука Притчуда затряслась.

– Держу, жена. Постой. Неужто предо мной кинжал?

– Конечно, идиот. Давай, сейчас. Запомни, слабым нет пощады. Скажем, мол, с лестницы упал.

– Но вдруг кто заподозрит нас в недобром?

– На что темницы нам? А пальцедавы? Держанье, муж, залог владенья, особенно коль держишь ты кинжал.

Притчуд отдернул руку.

– Я не могу! Он был со мной самою добротой!

– Так стань же ему Смертью…

* * *

Смерди слышал доносящиеся со сцены голоса. Он поправил маску, проверил в зеркале, достаточно ли смертоносно выглядит, и попытался рассмотреть сценарий в полумраке пустого закулисья.

– Дрожите, мимолетные! Ибо я Смерть, против… против…

ПРОТИВ КОГО.

– Точно, спасибо, – рассеянно поблагодарил актер. – Против меня бессильны дыни…

ДВЕРИ.

– Двери и запоры. Явился я сей… сей…

СЕЙ НОЧЬЮ КОРОЛЕЙ СОБРАТЬ СВОЙ УРОЖАЙ.

Смерди обмяк.

– У тебя в сто раз лучше получается, – простонал он. – И голос нужный, и слова все помнишь. – Актер обернулся. – А я три реплики не могу запомнить. Да… Хьюэл… меня…

Смерди застыл. Его глаза расширились и превратились в полные страха блюдца. Смерть щелкнул пальцами перед окаменевшим лицом парнишки.

– ЗАБУДЬ, – велел он, развернулся и беззвучно двинул в кулисы.

Его безглазый череп осмотрел вешалку с костюмами, хаос гримерного столика. Пустые ноздри принюхались к смешанным запахам нафталина, жира и пота.

Было здесь что-то, подумал он, что казалось почти божественным. Люди построили мир внутри мира, и первый отражал второй, как капля воды отражает окружающий пейзаж. И все же… все же…

В этом маленьком мире они старательно собрали все вещи, от которых по идее хотели бы убежать, – ненависть, страх, тиранию и тому подобное. Смерть был заинтригован. Они хотели вырваться за пределы своего разума, но каждое искусство, которое придумывали люди, наоборот, все глубже погружало их в себя. Он был очарован.

Смерть явился сюда с очень конкретной и точной целью. Затребовать одну душу. У него не было времени на пустяки. Но что, в конце концов, есть время?

Его нога случайно щелкнула по камням. Один, среди серых теней, Смерть принялся отбивать чечетку.

«НАЗАВТРА НА МОЕЙ ГРИМЕРКЕ ОНИ ПОВЕСЯТ МНЕ ЗВЕЗДУ…»

Затем опомнился, поправил косу и молча стал ждать сигнала.

Смерть еще никогда его не пропускал.

Сейчас как выйдет туда и сразит всех…

– Так стань же ему Смертью. Ну!

Смерть появился из кулис и проклацал по сцене.

– ДРОЖИТЕ, МИМОЛЕТНЫЕ, ИБО Я СМЕРТЬ, ПРОТИВ КОГО… КОГО… ПРОТИВ КОГО… – И сбился. Сбился впервые за целую вечность своего существования.

Пусть Смерть Плоского мира привык иметь дело с миллионами людей, в то же время каждая смерть была глубоко личным делом.

Смерть редко кто видел, кроме приверженцев оккультных наук и непосредственных клиентов. Человеческий мозг достаточно умен и не принимает сигналы, ужас которых может не перенести, но проблема заключалась в том, что несколько сотен человек фактически ожидали увидеть Смерть в этот момент и поэтому увидели.

Смерть медленно повернулся и уставился на сотни наблюдающих глаз.

Даже под заклятием правды Томджон живо опознал коллегу в беде и бросился на выручку.

– …бессильны… – незаметно прошипел он сквозь зубы.

Смерть послал ему полубезумную улыбку новичка.

– ЧЕГО? – переспросил он шепотом, походящим на удар небольшого свинцового молота по наковальне.

– …бессильны двери и… – ободряюще подсказал Томджон.

– ПРОТИВ КОГО БЕССИЛьНЫ ДВЕРИ… И… – в отчаянии повторил Смерть, читая по губам.

– …запоры!

– ЗАПОРЫ.

– Нет, не могу я это сделать! – взвыл Притчуд. – Меня увидят! Вон, смотри, там в коридоре кто-то наблюдает!

– Нет никого!

– Я чую взгляд!

– Дурак трусливый! Мне, что ли, самой его убить? Уже занес он ногу над ступенькой!

Лицо Притчуда исказили страх и неуверенность. Он замахнулся.

– Нет!

Крик прилетел из зрительного зала. Герцог привстал на троне, кусая истерзанные костяшки, затем кинулся вперед мимо потрясенных людей.

– Нет! Я этого не делал! Все не так было! Ты не должен говорить, что это было так! Тебя там не было! – Оглядел повернутые к нему лица и обмяк. – И меня там не было. – Флем захихикал. – Я как раз спал. Очень хорошо это помню. Кровь была на стекле, на полу, я не мог ее смыть, но это несущественные детали для расследования. Я не могу позволить обсуждение вопросов национальной безопасности. Это был просто сон, и, когда завтра я проснусь, он будет жив. Завтра этого всего не станет, потому что ничего и не произошло. Завтра можно будет сказать: я не знал. Завтра можно сказать: я не помню. Сколько шума он наделал при падении! Так грохнулся, что мертвых чуть не перебудил… кто бы мог подумать, что в нем столько крови? – К этому моменту он поднялся на сцену и ярко улыбнулся собравшейся компании. – Надеюсь, мы все выяснили. Ха. Ха.

В повисшей тишине Томджон открыл было рот сказать что-то подходящее, утешительное, но обнаружил, что сказать-то нечего.

Внезапно другая личность овладела его телом, губами и произнесла:

– Ах ты ублюдок, моим собственным кинжалом! Я знал, что это ты! Видел, как ты стоял наверху лестницы и сосал большой палец! Прикончил бы тебя на месте, да неохота целую вечность слушать твое нытье. Я, Веренс, бывший король…

– Что тут за дача свидетельских показаний? – спросила герцогиня, что стояла перед сценой в сопровождении полудюжины стражников. – Это просто клевета, – добавила она. – И измена в придачу. Бредни сумасшедших актеров.

– Я чертов король Ланкра! – закричал Томджон.

– Что делает тебя жертвой, – спокойно уточнила герцогиня. – А жертва не может говорить за обвинение. Это против правил.

Тело Томджона повернулось к Смерти.

– Ты ведь там был! Ты все видел!

– ПОДОЗРЕВАЮ, МЕНЯ СОЧТУТ НЕПОДХОДЯЩИМ СВИДЕТЕЛЕМ.

– Таким образом, доказательств нет, а нет доказательств – нет и преступления, – провозгласила герцогиня и махнула солдатам. – Вот тебе и все твои эксперименты, – сказала она мужу. – Мой подход надежнее. – Оглядела сцену и отыскала ведьм. – Арестуйте их.

– Нет, – произнес шут, выходя из кулис.

– Что ты сказал?

– Я все видел, – просто ответил шут. – Я был в Большом зале той ночью. Вы убили короля, милорд.

– Нет! – заорал герцог. – Тебя там не было! Я тебя там не видел! Я приказываю тебе не быть там!

– Что-то раньше ты такого не говорил, – заметила леди Флем.

– Да, миледи. Но должен сказать это сейчас.

Герцог сосредоточил на слуге безумный взгляд.

– Ты поклялся хранить мне верность до самой смерти, – прошипел Флем.

– Да, господин. Простите.

– Так умри.

Герцог выхватил кинжал из безвольных пальцев Притчуда, кинулся вперед и погрузил клинок в сердце шута по самую рукоятку. Маграт закричала.

Шут зашатался.

– Хвала богам, все кончено, – сказал он. Маграт пробилась сквозь актеров и прижала его к тому, что из милосердия можно назвать грудью. До шута вдруг дошло, что он ни разу в жизни не видел женскую грудь так близко, по крайней мере с младенчества. Было крайне жестоко со стороны судьбы оттянуть подобный опыт до самого смертного часа.

Шут мягко отвел руку Маграт, стянул ненавистный рогатый колпак и зашвырнул подальше. «Мне больше не надо оставаться шутом, – понял он, – помнить о клятвах и всем прочем». Этот факт вкупе с наличием рядом груди делал смерть вполне сносной штукой.

– Это не я, – заявил герцог.

«Забавно, – подумал шут, – мне даже не больно. С другой стороны, какой толк чувствовать боль, если уже умер?»

– Вы все видели, я этого не делал, – повторил герцог.

Смерть озадаченно глянул на шута, затем нырнул в недра своего балахона и выудил песочные часы с колокольчиками. Встряхнул их, и они тренькнули.

– Я не отдавал распоряжений так сделать, – спокойно сообщил герцог. Его голос доносился издалека, где, видимо, находился его разум. Собравшиеся безмолвно смотрели на Флема. Невозможно ненавидеть подобного человека, с ним просто стыдно находиться рядом. Даже шуту стало неловко, а он-то уже умер.

Смерть постучал по часам и прищурился, будто они показывали неправильное время.

– Вы все лжете, – монотонно протянул Флем. – А лгать нехорошо. – Он, будто во сне, потыкал кинжалом тех актеров, что стояли ближе всего, а потом поднял клинок. – Видите? Крови нет! Это был не я. – Затем посмотрел на герцогиню, что нависла над ним, словно красное цунами над рыбацкой деревушкой. – Это она. Она все сделала. – Заколол жену раз, другой, для верности, закололся сам и выронил кинжал.

Несколько секунд поразмыслив, Флем произнес тоном, что уже не имел общего с миром здравого смысла:

– Вы меня не получите. – Он повернулся к Смерти. – А комета? Когда принц умирает, должна пролететь комета. Я схожу посмотрю, ладно? – И ушел прочь. Зрители разразились аплодисментами.

– Признаем, он был настоящим правителем, – наконец сказала нянюшка Ягг. – Когда дело касается представлений, короли ведут себя куда страннее, чем любая из нас.

Смерть непонимающе поднес часы к черепу.

Госпожа Ветровоск подобрала кинжал и попробовала пальцем лезвие. То с тихим скрипом довольно непринужденно ушло в рукоять. Матушка передала оружие подруге.

– Вот тебе твой волшебный меч.

Маграт посмотрела на кинжал, затем обратно на шута.

– Так ты умер или нет?

– Должно быть, да, – слегка приглушенным голосом отозвался тот. – Думаю, я в раю.

– Слушай, я серьезно.

– Не знаю. Но воздух бы мне не помешал.

– Тогда ты живой.

– Да все живы, – отмахнулась матушка. – Кинжал фальшивый. Наверное, актерам настоящее оружие не доверяют.

– Конечно, они ж даже котлы чистить не умеют, – подхватила нянюшка.

– Решать, кому жить, а кому нет – мое дело, – объявила герцогиня. – Я тут власть. Мой супруг явно сошел с ума. – Она повернулась к солдатам. – И вот мой приказ…

– Давай! – прошипел король Веренс на ухо матушке. – Сейчас!

Госпожа Ветровоск очнулась.

– Молчи, женщина! – велела она. – Перед тобой истинный король Ланкра! – И хлопнула по плечу Томджона.

– Кто, он?

– Кто, я?

– Бред, – заявила герцогиня. – Он же фигляр.

– Она права, мисс, – сказал Томджон на грани паники. – Мой отец управляет театром, а не королевством.

– Он истинный король. Мы можем это доказать, – подхватила нянюшка.

– О нет, – протянула герцогиня. – Только не это. Никаких таинственным образом вернувшихся наследников трона. Стража, взять его.

Госпожа Ветровоск подняла руку. Солдаты неловко переминались с ноги на ногу.

– Она ж ведьма, да? – с опаской спросил один.

– Конечно, – ответила герцогиня.

Стражи переглянулись.

– Мы видели, как они людей в тритонов превращают.

– А потом устраивают им кораблекрушение.

– И суета сует.

– Ага.

– Надо поговорить. За ведьм по совести приплачивать надо.

– Да она что угодно с нами сотворит. Может, еще и в канаве живет?

– Не глупите, – отрезала герцогиня. – Ничего такого ведьмы не делают. Это просто страшилки для людей.

Стражник покачал головой.

– А выглядело очень даже убедительно.

– Разумеется, так и было задумано… – начала герцогиня, затем вздохнула и выхватила у стражника копье. – Сейчас покажу тебе, что там эти ведьмы могут. – Она запустила его прямо в лицо матушке.

Рука госпожи Ветровоск выстрелила с прямо-таки змеиной скоростью и перехватила копье у самой головы.

– Неужели мы дойдем до такого?

– Вам меня не напугать, вещие сестрички, – ответила герцогиня.

Матушка несколько секунд смотрела ей в глаза, а потом удивленно хмыкнула.

– А ты и правда нас не боишься…

– Думаете, я все про вас не разузнала? Ваше хваленое ведьмовство – одни только уловки да иллюзии для впечатления слабых разумов. Валяй, обрушь на меня самое страшное заклятие.

Матушка долго разглядывала герцогиню.

– Самое страшное? – переспросила она наконец. Маграт и нянюшка Ягг тихо убрались с ее пути.

Герцогиня рассмеялась.

– А ты умная тетка, отдаю тебе должное. И соображаешь быстро. Ну же, карга. Тащи сюда своих жаб и демонов, посмотрим…

Она осеклась, ее рот беззвучно хлопал, слова не шли. Губы раздвинулись в жутком оскале, глаза уставились куда-то за матушку, за мир, на что-то еще. Герцогиня вдруг закусила костяшки и издала небольшой хныкающий звук. Она замерла, как кролик, который увидел горностая и точно знает, что это последний горностай в его жизни.

– Что вы с ней сделали? – спросила Маграт. Она первая осмелилась нарушить молчание.

– Головология, – хмыкнула матушка. – На такое магия Черной Алиссии не нужна.

– Да, но что именно вы сделали?

– Никто не может стать таким, как она, если не воздвигнет в своей голове стены. Я просто их снесла. Каждый крик. Каждая мольба. Каждое угрызение совести. Каждый проблеск сознания. Все это обрушилось на нее разом. Небольшой трюк. – Матушка снисходительно улыбнулась Маграт. – Научу тебя однажды, если захочешь.

Молодая ведьма задумалась.

– Это ужасно, – решила она.

– Чушь, – с жуткой улыбкой возразила матушка. – Все мечтают узнать, что представляют собой на самом деле. Она теперь знает.

– Иногда приходится творить добро, чтобы наказать человека, – одобрительно вставила нянюшка Ягг.

– Как по мне, ничего хуже ни с кем произойти не может, – заявила Маграт, глядя, как герцогиня шатается, точно башня.

– Ради всех богов, девочка, включи воображение, – взмолилась матушка. – Если вещи намного хуже. Иглы под ногти. Всяческие клещи.

– Раскаленный нож в заднице, – подхватила нянюшка Ягг. – Причем засовывается ручкой вперед, чтобы ты себе все пальцы искромсал, пытаясь вытащить…

– Это просто худшее, на что я способна, – чопорно договорила госпожа Ветровоск. – Чистый и аккуратный подход. Ведьма и должна так поступать. Какой прок от излишнего нагнетания драмы. Магия по большей части проходит в голове. Это головология. А теперь…

С губ герцогини сорвался свист, точно кто-то выпустил из нее воздух. Она внезапно вскинула голову, открыла глаза, моргнула и сосредоточилась на матушке. Чистая ненависть исказила черты леди Флем.

– Стража! Я же велела их схватить!

Матушка только рот открыла.

– Что? Но… но я же показала тебе твою суть…

– И что, я должна переживать из-за этого? – Солдаты робко взяли госпожу Ветровоск за руки, и герцогиня склонилась вплотную к ведьме. Кустистые брови леди Флем сошлись на переносице в гримасе полного ненависти триумфа. – Ждала, что я на полу буду биться? Что ж, старуха, я увидела, кто я такая, и горжусь собой! Будь возможность, повторила бы все снова, только пожарче и подольше! Я наслаждалась тем, что делала, мне именно так и хотелось! – Она ударила себя по могучей груди. – А вы что пялитесь, идиоты? Вы такие слабые. Правда верите, что все люди в глубине души по умолчанию добренькие, да?

Толпа на сцене попятилась перед мощью ее ликования.

– Так вот, я заглянула в глубину души и знаю, что управляет людьми. Страх. Чистый исконный страх. Все вы меня боитесь, я могу заставить вас обделаться от ужаса, и теперь я…

На этой ноте нянюшка Ягг врезала герцогине котлом по затылку.

– Вот же разболталась, да? – непринужденно заметила ведьма, когда соперница рухнула к ее ногам. – Как по мне, она чересчур уж странная.

Повисло долгое неловкое молчание.

Госпожа Ветровоск откашлялась, напугала все еще держащих ее солдат яркой дружелюбной улыбкой и указала на гору плоти:

– Заберите ее отсюда и заприте где-нибудь в темнице.

Стражники очнулись, взяли герцогиню под руки и с явным трудом подняли.

– Да полегче вы с ней, – упрекнула матушка. Затем потерла руки и повернулась к Томджону, что наблюдал за происходящим разинув рот. – Соберись, – прошипела она. – Итак, друг мой, у тебя нет выбора. Ты король Ланкра.

– Но я не знаю, как быть королем!

– Мы все тебя видели, ты все правильно делал, даже кричал по делу.

– Это же просто притворство!

– Так притворяйся. Жизнь короля… – Она запнулась и щелкнула пальцами, обращаясь к Маграт. – Как называются такие штуки, их всегда сто в любой вещи?

– Проценты? – изумленно предположила Маграт.

– Они самые, – кивнула матушка. – Как по мне, жизнь короля по большей части из этих ста процентов чистое притворство. Ты справишься.

Томджон, ища поддержки, бросил взгляд в кулисы, где должен был стоять Хьюэл. Гном и правда нашелся там, только ничего не видел вокруг и яростно переписывал сценарий.

* * *

– УВЕРЯЮ, ТЫ НЕ УМЕР. УЖ МНЕ-ТО МОЖЕШЬ ПОВЕРИТЬ.

Герцог захихикал. Он где-то нашел простыню, завернулся в нее и теперь бродил по пустынным коридорам замка. Время от времени Флем испускал низкий вой.

Смерть такое поведение изрядно тревожило. Он-то привык, что люди отрицают собственную кончину, ведь она всегда приходит внезапно, и многим трудно ее принять. Но чтобы человек заявлял, будто умер, когда жив и дышит? С подобным Смерть еще не сталкивался.

– Я буду бросаться на людей, – мечтательно произнес герцог. – Буду ночи напролет громыхать костями, забираться на крышу и предсказывать, кто умрет…

– ЭТО ПРЕРОГАТИВА БАНЬШИ.

– Захочу и буду, – отрезал герцог с эхом прежней решимости. – Еще буду ходить сквозь стены, стучать по столам и капать эктоплазмой на всех, кто мне не понравится. Ха. Ха.

– НЕ ПОЛУЧИТСЯ. ЖИВЫМ НЕЛЬЗЯ БЫТЬ ПРИЗРАКАМИ. ИЗВИНИ.

Герцог предпринял безуспешную попытку пройти сквозь стену, сдался и открыл дверь, что вела на стену. Шторм немного стих, и тонкий серп луны маячил сквозь облака, точно билет в вечность.

Смерть пошел вслед за герцогом.

– Что ж, раз я не мертв, зачем ты здесь? – спросил тот, вскочил на стену и взмахнул простыней.

– ЖДУ.

– Жди вечно, костлявый! – торжествующе воскликнул герцог. – Я буду парить в сумрачном мире, найду себе цепи, чтобы греметь, я…

Он оступился, потерял равновесие, тяжело рухнул на кладку и соскользнул. Остатки правой руки попытались уцепиться за камень, но сорвались.

Смерть определенно умел находиться в нескольких местах одновременно. Только что маячил наверху и рассеянно ковырял несуществующие изъяны на своей блестящей косе – и вот уже стоит по пояс в бурлящих водах Ланкрского ущелья, скалящего свои каменные зубы, и высматривает точку, где поток коварно бежит всего в паре дюймов над слоем острой гальки.

Наконец герцог сел – прозрачная фигура в светящихся волнах.

– Я буду бродить по коридорам, ночами шептать у дверей. – Его голос становился все слабее, теряясь в неумолчном реве реки. – Буду жутко скрипеть креслами, вот увидишь.

Смерть улыбнулся.

– ДА НЕУЖЕЛИ.

Начался дождь.

* * *

Дожди в Овцепиках обладают удивительной способностью просачиваться во все щели, обычные дожди рядом с ними практически засуха. Вода потоками струилась по крышам замка, каким-то образом проникала сквозь черепицу и наполняла Большой зал теплой, неуютной влажностью[21].

В зале собралась половина населения Ланкра. Снаружи шум дождя заглушил даже далекий рев реки. Сцена промокла. Краски расплылись по холсту, одна из кулис сорвалась с опоры и грустно плюхнулась в лужу.

Внутри госпожа Ветровоск закончила свою речь.

– Корону забыла, – прошептала нянюшка Ягг.

– А, точно. Корона. Видите ту, у него на голове? Мы спрятали ее среди фальшивых, когда актеры покидали город. Никто бы не подумал искать там настоящую. Смотрите, как идеально она ему подходит.

Благодаря исключительной силе матушкиного убеждения все с ней согласились. Единственный, кто сомневался, – это сам Томджон. Он сознавал, что лишь его уши не дают короне превратиться в ожерелье.

– Представьте, что он почувствовал, когда надел ее впервые, – продолжила матушка. – Полагаю, то было ощущение экстрасенсорного покалывания.

– На самом деле… – начал Томджон, но никто его не слушал. Он пожал плечами и наклонился к Хьюэлу. Тот усердно что-то строчил. – А экстрасенсорный и неудобный – одно и то же?

Гном поднял остекленевшие глаза.

– Чего?

– Говорю, экстрасенсорный и неудобный – одно и то же?

– А? Нет. Нет, не думаю.

– А что это тогда значит?

– Не знаю. Вроде что-то продолговатое. – Взгляд Хьюэла как примагниченный вернулся к сценарию. – Не помнишь, что он там говорил про завтра? Я не успел записать…

– И нечего было вываливать всем, что я приемный, – упрекнул Томджон.

– Так уж получилось, – туманно ответил гном. – В таких вопросах лучше не врать. Теперь скажи, он действительно ее заколол или просто обвинил?

– Не хочу я быть королем! – хрипло прошептал Томджон. – Все говорят, я пошел в отца!

– Забавная штука – наследственность, – пробормотал гном. – В смысле пойди я в отца, сидел бы сейчас на глубине сотни футов, ковырял камни, а не… – Его голос стих. Хьюэл уставился на кончик пера, будто увидел там что-то невероятно увлекательное.

– А не что?

– Чего?

– Ты меня вообще слушаешь?

– Я чуял подвох, когда писал эту пьесу, знал, что-то не так… А? Да. Быть королем. Хорошая работа. На нее всегда много претендентов. Очень за тебя рад. Когда станешь королем, сможешь делать что захочешь.

Томджон оглядел лица собравшейся за столом знати. Они смотрели на него вежливо, оценивающе, точно выбирали себе телка на убой. Похолодев, Томджон понял, что, став королем, и правда сможет делать что хочет. Но непременно обязан хотеть быть королем.

– Сможешь построить собственный театр, – продолжил Хьюэл, и на миг его глаза вспыхнули. – Наделаешь столько люков, сколько душе угодно, пошьешь роскошные костюмы. Будешь каждый день давать новую пьесу. Рядом с таким «Дискум» покажется сараем.

– И кто же придет на меня смотреть? – спросил Томджон, оседая на стуле.

– Все.

– Что, каждую ночь?

– Ты ж можешь им приказать, – ответил Хьюэл, не поднимая глаз.

Так и знал, что он это скажет, подумал Томджон. Ладно, Хьюэл же не всерьез. Просто с головой ушел в свою пьесу. Гном сейчас вообще не в этом мире.

Томджон снял корону и повертел ее в руках. Металла немного, но какая же тяжелая. Насколько тяжелее она станет, если носить ее все время?

Во главе стола стоял пустой стул – видимо, для призрака его настоящего отца. Хотелось бы Томджону сказать, что при знакомстве он почувствовал что-то большее, чем леденящий холод и жужжание в ушах.

– Наверное, я смогу помочь отцу расплатиться за «Дискум».

– Было бы неплохо, – отозвался Хьюэл.

Томджон снова повертел корону и мрачно прислушался к репликам, что летали над его головой.

– Пятнадцать лет? – переспросил мэр Ланкра.

– У нас не было выбора, – ответила госпожа Ветровоск.

– То-то я смотрю, пекарь на прошлой неделе рановато закрылся.

– Нет, нет, – нетерпеливо сказала ведьма. – Это не так работает. Никто ничего не терял.

– По моим подсчетам, – возразил человек, что совмещал в Ланкре должности церковного старосты, клерка и могильщика, – мы все потеряли пятнадцать лет.

– Нет, мы их выгадали, – ответил мэр. – Совершенно очевидно. Время – оно вроде как извилистая дорога, а мы срезали напрямик через поля.

– Вовсе нет, – уперся клерк и продвинул через стол лист бумаги. – Взгляните…

Томджон позволил волнам дебатов вновь сомкнуться над ним.

Все хотели, чтобы он стал королем. Никого не волновало, чего хочет сам Томджон. Его мнение не считалось.

Да, вот оно. Никто не хотел посадить на трон именно его. Он просто подходил по параметрам.

Золото не тускнеет, по крайней мере физически, но Томджон чувствовал, что тонкая полоса металла в его руках под внешним блеском таит в себе весьма неприятные глубины. Она побывала на слишком многих беспокойных головах. Если поднести к уху, можно даже услышать крики.

Внезапно Томджон почувствовал, как на него кто-то смотрит. Взгляд буквально плавил лицо, как паяльная лампа леденец. Он поднял голову.

То была третья ведьма, самая младшая, с решительным лицом и прической вроде живой изгороди. Дамочка сидела рядом с бывшим шутом, словно ее слово обладало значительным весом.

Она разглядывала не столько лицо Томджона, сколько черты. Ее глаза путешествовали от его затылка до носа, точно пара штангенциркулей. Томджон послал ей храбрую улыбку, но ведьма не обратила внимания на его потуги. Совсем как остальные, подумал он.

Один лишь шут заметил, виновато ухмыльнулся в ответ и заговорщически помахал пальцами, мол, что мы тут забыли, два вменяемых человека? Ведьма, прищурившись, снова рассматривала Томджона, наклоняя голову то так, то эдак. Она то и дело переводила взгляд с него на шута и обратно. Затем повернулась к самой старшей ведьме, единственному человеку в душном зале, кто догадался раздобыть кружку пива, и зашептала ей на ухо.

Завязался оживленный разговор в истинно женском духе. Обычно такие ведутся на пороге дома, участники стоят, скрестив руки, и если какой-то невежа решит пройти мимо, резко замолкают и ждут, пока нарушитель не окажется вне зоны слышимости.

До Томджона дошло, что госпожа Ветровоск закончила речь и весь зал выжидающе на него смотрит.

– Да-да?

– Мы говорим, что, пожалуй, стоит провести коронацию завтра, – повторила матушка. – Нехорошо королевству простаивать без правителя. Ему не понравится.

Она поднялась, отодвинула стул, подошла и взяла Томджона за руку. Он послушно последовал за ней мимо флагштоков, вверх по ступеням трона, где ведьма положила ладони на плечи бывшего актера и мягко усадила его на потертые красные бархатные подушки.

По полу заскрежетали стулья и скамьи. Томджон в панике огляделся.

– Что происходит?

– Не волнуйся, – твердо ответила матушка. – Все хотят принести тебе клятву верности. Просто величественно кивай и спрашивай каждого, чем он занимается и нравится ли ему должность. А, и отдай им корону.

Томджон поспешно ее снял.

– Зачем?

– Они хотят ее тебе преподнести.

– Но она уже моя! – в отчаянии воскликнул Томджон.

Матушка испустила полный стоицизма вздох.

– Да только… как его… в переносном смысле. Так торжественнее.

– В смысле понарошку?

– Да, – ответила матушка, – но важнее.

Томджон вцепился в подлокотники трона.

– Найди мне Хьюэла.

– Нет, ты должен все сделать правильно. Это прецедент. Сперва встретишь…

– Я сказал, найди мне гнома. Ты меня слышала, женщина? – На сей раз Томджон выпрямился и повысил голос, однако госпожа Ветровоск величественно ответила:

– Вряд ли ты понимаешь, с кем говоришь, юноша.

Томджон привстал с трона. Он сыграл очень много королей, и большинство из них не любезно жали руки и спрашивали людей, нравится ли им их работа. Они скорее были из тех правителей, которые заставляли солдат выступать в бой в пять часов утра в промозглую погоду и все же умели убедить подданных, что это лучше, чем нежиться в постели. Томджон призвал их всех и обрушил на госпожу Ветровоск весь блеск королевской славы, гордости и высокомерия.

– Нам казалось, мы говорим с подданной. Иди и сделай как велено!

Матушка на несколько секунд застыла, решая, как быть дальше. Затем улыбнулась про себя и непринужденно ответила:

– Как пожелаете. – Ушла и притащила гнома, что так и продолжал писать.

Хьюэл коротко кивнул правителю.

– Хвати! – рявкнул Томджон. – Что мне делать дальше?

– Не знаю. Хочешь, напишу тронную речь?

– Я же сказал тебе, не хочу быть королем!

– Тогда да, с тронной речью проблемы, – согласился гном. – А ты хорошенько подумал? Король – великая роль.

– Но других тебе играть не дадут!

– Хм. Тогда просто скажи им «нет».

– И все? Сработает?

– Попытка не пытка.

Группа ланкрской знати приблизилась к трону, неся корону на подушке. Их лица выражали сдержанное уважение, приправленное толикой самодовольства. Будто готовились вручать подарок Хорошему Мальчику.

Мэр Ланкра откашлялся.

– Чтобы организовать настоящую коронацию, потребовалось бы больше времени, но мы хотели бы…

– Нет, – сказал Томджон.

Мэр осекся.

– Простите?

– Я ее не приму.

Мэр впал в ступор. Его губы зашевелились, глаза слегка затуманились. Он почувствовал, будто что-то упустил, и решил начать заново.

– Чтобы организовать настоящую коронацию…

– Ее не будет, – перебил Томджон. – Я не стану королем.

Мэр разевал рот, словно выброшенный на сушу карп.

– Хьюэл? – в отчаянии позвал Томджон. – Ты у нас мастер обращаться со словами.

– У нас проблема, – ответил гном. – Похоже, «нет» не входит в число вариантов, когда тебе предлагают корону. Думаю, «может быть» он бы еще пережил.

Томджон встал и поднял венец над головой, словно бубен.

– Слушайте меня, все вы. Благодарю за предложение, это великая честь. Но я не могу. Я носил больше корон, чем вы можете сосчитать, а единственное королевство, коим я умею править, находится за занавесом. Простите.

Воцарилось гробовое молчание. Видимо, эти слова тоже не могли донести мысль.

– Еще одна проблема, – непринужденно заметил Хьюэл. – На самом деле выбора-то у тебя нет. Видишь ли, ты правда король. Эту работу ты получил, когда появился на свет.

– Но я не справлюсь!

– Неважно. Королями не справляются, ими являются.

– Не бросай меня здесь! Тут ничего нет, одни только леса!

Томджон снова почувствовал удушающий холод и жужжание в ушах. На мгновение ему почудился тонкий, словно туман, призрак высокого печального мужчины. Тот стоял перед троном и умоляюще протягивал руки.

– Прости, – прошептал Томджон. – Мне правда жаль.

Сквозь тающую фигуру он увидел внимательно смотрящих на него ведьм.

– Единственный твой шанс, если есть другой наследник, – подал голос стоящий рядом Хьюэл. – Никаких братьев или сестер не припомнишь?

– Я вообще никого не помню! Хьюэл, я…

Между ведьмами вспыхнул еще один жаркий спор. А затем Маграт ринулась через весь зал, неумолимая, как волна, как прилив крови к голове. Госпожа Ветровоск попыталась ее удержать, но младшая ведьма просто стряхнула руку товарки и пулей подлетела к трону, таща за собой шута.

* * *

– Ау!

– Э… кто-нибудь!

– Простите, кто-нибудь нас слышит?

Замок наверху был полон шума и всеобщей радости, и не нашлось ни единой живой души, кто бы услышал вежливые отчаянные голоса, которые эхом разносились по коридорам темниц, становясь с каждым часом все вежливее и отчаяннее.

– Гм, ау? Простите? Такое дело… Биллем жутко боится крыс. Аууу!

Представим, как воображаемая камера медленно отъезжает назад в полутемные древние коридоры, мимо склизких грибов, ржавых цепей, луж, теней…

– Кто-нибудь нас слышит? Ребята, это уже чересчур. Произошла нелепая ошибка, глядите, мы же в париках…

Пусть жалобные отголоски затухают среди заплетенных паутиной углов и туннелей со снующими в них грызунами, пока не станут чем-то вроде едва уловимого шепота.

– Ау? Ау, на помощь!

Кто-то обязательно придет сюда на днях.

* * *

Немного позже Маграт спросила Хьюэла, верит ли он в долгие обязательства. Гном, что как раз помогал с погрузкой фургонов[22], на минуту отвлекся.

– Максимум на неделю, – наконец ответил он. – Включая утренние представления, разумеется.

* * *

Прошел месяц. Сырой запах ранней осени дрейфовал по бархатно-темным болотам, где водянистому свету звезд наверху вторила одна-единственная искра огня.

Камень торчал на своем обычном месте, но готов был сбежать в любой момент, если кто-нибудь покажется.

Ведьмы сидели в напряженном молчании. Этот шабаш явно не входил в сотню самых захватывающих сборищ всех времен и народов. Увидь его Мусоргский, «Ночь на лысой горе» закончилась бы уже к полудню.

Затем госпожа Ветровоск сказала:

– А неплохой был пир.

– Я так налопалась, что чуть плохо не стало, – гордо сообщила нянюшка Ягг. – А моя Ширл помогала на кухне и принесла домой кое-какие объедки.

– Ага, я слышала, – холодно ответила матушка. – Говорят, пропала половина поросенка и три бутылки игристого вина.

– Хорошо, когда дети о старших думают, – ни капли не смутившись, продолжила нянюшка. – Я и памятную чашку добыла. – И вытащила трофей. – Тут написано «Славься Веренс II Рекс». Занятно его теперь называют – Рекс. Хотя вот художник не постарался. Не припомню, чтоб у нашего Веренса ручка из уха торчала.

Повисла очередная долгая, ужасно вежливая пауза. Затем матушка сказала:

– Мы немного удивились, что ты не пришла, Маграт.

– Как-то ждали увидеть тебя во главе стола, – подхватила нянюшка Ягг. – Думали, ты уже туда перебралась.

Маграт не поднимала глаз от земли.

– Меня не пригласили, – слабо ответила она.

– А кому какое дело, – заметила матушка. – Нас вон тоже не звали. Люди не приглашают ведьм, просто знают, что если те захотят – придут. Нам скоро подыщут место, – прибавила она с некоторым удовлетворением.

– Видите ли, он очень занят, – сообщила Маграт своим ногам. – Столько всего надо уладить. Он очень умный. На самом деле.

– Весьма здравомыслящий парень, – согласилась нянюшка.

– Ладно, сегодня полнолуние, – быстро перевела тему Маграт. – Надо непременно собирать шабаш на полнолуние, невзирая на иные обязательства.

– А ты разве… – начала нянюшка, но подруга пихнула ее под ребра.

– Очень хорошо, что он столько внимания уделяет благополучию королевства, – успокаивающе произнесла матушка. – Видно, что по-настоящему уважает людей. Смею сказать, рано или поздно он все приведет в порядок. Быть королем – хлопотная работа.

– Да, – едва слышно ответила Маграт.

Повисшая тишина была почти осязаемой. Нарушила ее нянюшка, чей голос был веселым и ломким, как лед.

– А я принесла с собой бутылочку того игристого вина. На случай, если он… если… если мы решим выпить, – закончила она и помахала товаркам.

– Я не хочу, – глухо сказала Маграт.

– Выпей, девочка, – посоветовала госпожа Ветровоск. – Ночь холодная. Хоть не простынешь. – Луна выглянула из-за облака, и матушка прищурилась, глядя на младшую ведьму. – Какие-то волосы у тебя грязноватые. Такое ощущение, что ты их месяц не мыла.

Маграт ударилась в слезы.

* * *

Та же луна светила над неприметным городком Рам Нитц, в девяноста милях от Ланкра.

Томджон покинул сцену под гром аплодисментов, отыграв последний акт «Тролльей сказки». Сотня людей пойдет сегодня по домам, гадая, правда ли тролли такие плохие, как им казалось раньше. Впрочем, это не мешало публике в целом неодобрительно относиться к означенным созданиям.

Томджон сел за гримировальный столик и начал отдирать густой серый ил, благодаря которому выглядел как ходячий камень. Хьюэл похлопал приятеля по плечу.

– Отлично справился. Любовная сцена на высоте. А когда ты развернулся и зарычал на волшебника, в помещении не осталось ни одного сухого места.

– Знаю.

Хьюэл потер руки.

– Сегодня можем гульнуть в таверне. Так что если…

– Поспим в фургонах, – твердо постановил Томджон, щурясь в осколок зеркала.

– Но ты же знаешь, сколько нам дал шу… король! Можем спать на пуховых перинах до самого дома!

– Нам и соломенный матрац сойдет, – ответил Томджон. – А на деньги купим тебе богов, демонов, ветер, волны и больше люков, чем сможешь сосчитать, дорогое мое садовое украшение.

Рука Хьюэла на миг легла на плечо Томджона. Затем гном сказал:

– Ты прав, хозяин.

– Конечно, прав. Как там пьеса?

– Хм? Которая? – невинно спросил Хьюэл.

Томджон аккуратно снял брови на пластыре.

– Сам знаешь. Та самая. «Король Ланкра».

– А. Движется, движется. В ближайшие дни доделаю. – Хьюэл быстро сменил тему: – Знаешь, мы могли бы дойти до реки и отправиться домой по реке. Было бы неплохо.

– А можем отправиться по суше и заработать еще монет. Так будет еще лучше, не правда ли? – Томджон улыбнулся. – Мы сегодня собрали сто три пенса; я сосчитал зрителей во время монолога Правосудия. Почти целый серебряник, даже с учетом расходов.

– Ты настоящий сын своего отца, – сказал Хьюэл.

Томджон откинулся назад и посмотрел на себя в зеркало.

– Да. Очень на это надеюсь.

* * *

Маграт не любила кошек и ненавидела мышеловки. Она всегда считала, что должен существовать способ как-то договориться с существами вроде грызунов и поделить всю имеющуюся еду в интересах обеих сторон. Это был очень гуманный подход, то есть мыши его в принципе не учитывали, поэтому ее залитая лунным светом кухня кишела жизнью.

Когда в дверь постучали, весь пол стремглав кинулся к стенам.

Несколько секунд спустя стук повторился.

Еще пауза. На третий раз в дверь замолотили так, что она чуть с петель не слетела, и голос провозгласил:

– Откройте, именем короля!

– Не надо так кричать, – сказал второй уязвленно. – Зачем столько шума? Я тебе не приказывал. Так ты кого-нибудь напугаешь.

– Простите, сир! Такова работа, сир!

– Просто постучи еще раз. Да поспокойнее, пожалуйста.

От более спокойного стука фартук Маграт, что висел на двери, упал с крючка на пол.

– Уверен, что я не должен делать это сам?

– Негоже королю стучаться в двери всяких хижин. Лучше позвольте мне. ОТКРОЙТЕ, ИМЕНЕМ…

– Сержант!

– Простите, сир. Забылся.

– Подергай защелку.

Первый собеседник явно крайне смутился.

– Не нравится мне все это, сир, – признался невидимый сержант. – Ну как опасность какая? Если хотите знать мое мнение, я бы запалил солому на крыше.

– Запалил?

– Да, сир. Мы всегда так делаем, если не открывают. Тогда обитатели живо вылезают наружу.

– Не думаю, что это уместно, сержант. Если не возражаешь, я все-таки попробую защелку.

– Сир, вы мне сердце разбиваете.

– Что ж, прости.

– Ну можно я хотя бы двери выбью?

– Нет!

– А поджечь сортир?

– Ни в коем случае!

– Тот курятник как раз подойдет, чтобы…

– Сержант!

– Сир!

– Возвращайся в замок!

– Как, бросить вас тут одного?

– Дело весьма деликатное, сержант. Уверен, вы человек безупречных качеств, но бывают моменты, когда даже королям нужно побыть одним. Тут замешана одна молодая особа…

– А. Намек понят, сир.

– Спасибо. Помоги мне слезть с коня, пожалуйста.

– Ой, простите, сир. Как бестактно с моей стороны.

– Не стоит.

– Может, вам ее подбодрить…

– Пожалуйста, сержант, возвращайся в замок.

– Да, сир. Раз вы так решили, сир. Спасибо, сир.

– Сержант?

– Да, сир?

– Мне нужно, чтобы кто-нибудь отвез мой колпак и бубенцы назад в Гильдию в Анк-Морпорк, раз уж я ушел в отставку. Ты мне кажешься идеальным кандидатом.

– Спасибо, сир. Премного благодарен.

– Все твое, кхм, горячее желание услужить.

– Да, сир?

– Скажи, чтобы тебя поселили в одной из гостевых комнат.

– Да, сир. Спасибо, сир.

Раздался удаляющийся стук копыт. Несколько секунд спустя щелкнула задвижка, и шут крадучись вошел в дом.

Требуется немалое мужество, чтобы ночью войти на кухню ведьмы, но, пожалуй, не меньшее, чем носить фиолетовую рубашку с бархатными рукавами и зубчатыми краями. Впрочем, были и плюсы. На одежде не имелось ни единого бубенца.

Шут принес бутыль игристого вина и букет цветов. Оба подарка не слишком хорошо пережили дорогу. Он положил их на стол, а сам сел у янтарных углей очага.

Шут потер глаза. День выдался долгим. Веренс II не считал себя хорошим королем, однако он всю жизнь старался быть тем, кем не должен, и обладал исключительным упорством. Насколько он видел, ни один из предшественников подобными муками совести не страдал. Столько всего надо сделать, столько починить, столько организовать…

Вдобавок ко всему оставалась проблема с герцогиней. Отчего-то шут решил перевести ее в достойную камеру в просторной башне. Все-таки леди Флем стала вдовой, а вдов надо уважать. Однако герцогиня доброты не оценила и сочла ее слабостью. Шут ужасно боялся, что ему придется отрубить даме голову.

Нет уж в работе короля ничего веселого. Мысль оказалась настолько точной, что шут приободрился.

Затем, некоторое время спустя, уснул.

* * *

А вот герцогиня не спала. В настоящее время она была на полпути вниз по стене замка, спускалась по веревке из связанных между собой простыней. Весь предыдущий день леди терпеливо расковыривала известку вокруг решеток окна, хотя, по правде говоря, ту можно было вырвать из стены с помощью куска сыра. Каков дурак! Он дал ей столовые приборы и кучу постельного белья! Вот как поступали эти люди. Они позволяли своему страху принимать за них решения. Они боялись герцогиню, даже если считали, что та в их власти (а слабые никогда не повелевают сильными, никогда). Брось узурпаторы ее в тюрьму, она бы получила огромное удовлетворение, заставив себя пожалеть о том, что родилась на свет. Но ее окружили одеялами и заботой.

Она еще вернется. Снаружи лежал большой мир, а герцогиня умела жать на нужные рычаги и заставлять людей делать то, что ей хочется. На сей раз она не будет обременять себя мужем. Слабак! Худший из них; ему не хватило смелости стать таким же плохим, каким он был в глубине души.

Герцогиня тяжело приземлилась на мох, остановилась, чтобы отдышаться, а затем, с ножом наготове, ускользнула вдоль стен замка в лес.

Она пойдет до самой границы и проплывет там по реке или, возможно, построит плот. К утру окажется слишком далеко для погони, да и, честно говоря, она очень сомневалась, что ее будут искать.

Слабаки!

Герцогиня двигалась по лесу с удивительной скоростью. В конце концов, там имелись такие тропы, где тележка смогла бы проехать, а леди Флем неплохо ориентировалась на местности. Кроме того, все, что ей нужно было, это спускаться под гору. Как доберется до ущелья, просто пойдет за потоком.

Вокруг по-прежнему было слишком много деревьев. Дорожка никуда не делась и шла в более или менее правильном направлении, но стволы по обе стороны от нее росли гуще, чем можно было ожидать, и, когда герцогиня попыталась повернуть назад, сзади вообще не оказалось тропы. Леди Флем крутнулась, ожидая увидеть, как деревья перешагивают с места на место, но те стоически высились перед ней, твердо укоренившись во мхе.

Она не почувствовала ветра, но по верхушкам словно пронесся вздох.

– Ладно, – тихо произнесла леди Флем. – Ладно. Я все равно пройду. Я хочу пройти. Но я еще вернусь.

В этот момент перед ней открылась поляна, которой не было здесь вчера и не будет завтра, поляна, где лунный свет отражался на всевозможных рогах и клыках, сиял в сомкнутых рядах горящих глаз.

Герцогиня осознала, что если сборище слабаков еще можно презирать, то союз сильных представляет весьма насущную проблему.

Несколько секунд царила полная тишина, нарушаемая лишь слабым дыханием, а затем герцогиня ухмыльнулась, подняла нож и ринулась вперед.

Передние ряды собравшихся существ расступились, чтобы позволить ей пройти, а затем снова сомкнулись. В расправе участвовали даже кролики.

Королевство выдохнуло.

* * *

На болотах, под самой тенью пиков, могучий ночной хор природы стих. Сверчки прекратили стрекотать, совы замолчали, а у волков были другие дела.

Иная песня эхом рикошетила от скалы к скале и гремела в высоких скрытых долинах, вызывая миниатюрные лавины. Она неслась по секретным туннелям под ледниками, теряя всякий смысл, когда звенела между стенами льда.

Чтобы выяснить, что на самом деле пели, вам придется вернуться обратно к умирающему огню у стоящего камня, где перекрестные резонансы и волны противоречивого эха сошлись на маленькой пожилой женщине, которая размахивала пустой бутылкой.

– …со змеей, если приляжешь, но вот с ежиком…

– Остатки сладки, да? – спросила Маграт, пытаясь перекричать песню.

– Точно, – согласилась матушка, допивая свою чашку.

– Еще есть?

– Судя по звукам, Гита все допила.

Они сидели на ароматном вереске и смотрели на луну.

– Что ж, получили-таки мы своего короля, – сказала матушка. – Делу конец.

– Благодаря вам с нянюшкой, – ответила Маграт и икнула.

– Это почему?

– Мне бы никто не поверил, кабы вы не вступились.

– Чего ж не сказать, раз нас спросили, – отмахнулась госпожа Ветровоск.

– Да, но всем известно, ведьмы не лгут. Это важно. В смысле люди увидели бы, как они похожи, но списали на совпадение. Знаете, – покраснела Маграт, – я тут почитала про право сеньора. У тетушки Вемпер нашелся словарь.

Нянюшка Ягг прекратила петь.

– Да, – протянула матушка. – Гм.

Маграт почувствовала неловкость подруг.

– Вы же сказали правду? Они на самом деле братья?

– О да, – заверила нянюшка Ягг. – Определенно. Я была рядом с его матерью, когда твой… когда новый король появился на свет. И с королевой, когда родился Томджон. Она еще рассказала, кто же на самом деле его отец.

– Гита!

– Извини.

Вино ударило Маграт в голову, однако шестеренки в ее мозгу все равно умудрялись крутиться.

– Минутку.

– Я помню отца шута, – размеренно начала нянюшка Ягг. – Очень симпатичный молодой человек был. Не ладил со своим отцом, но иногда приезжал. Чтобы повидать старых друзей.

– Он легко сходился с людьми, – вставила матушка.

– Особенно с дамами, – согласилась нянюшка Ягг. – Силен был. Говорили, по стенам лазил – только в путь.

– Еще был очень популярен при дворе, – подхватила госпожа Ветровоск.

– О да. По крайней мере, у королевы.

– Король вечно на охоту уезжал, – продолжила матушка.

– А все это его право виновато, – кивнула нянюшка Ягг. – Вечно с ним носился. Едва ли дома ночевал.

– Минутку, – повторила Маграт.

Товарки уставились на нее.

– Да? – спросила матушка.

– Вы же сказали всем, что они братья и Веренс – старший!

– Так и есть.

– И позволили всем поверить…

Госпожа Ветровоск плотнее укуталась в шаль.

– Мы обязаны говорить правду. Но это ж не означает отвечать на вопросы честно.

– Вы утверждаете, что у короля Ланкра на самом деле не было…

– Я утверждаю, – твердо сказала матушка, – что мы получили короля не хуже прочих, у кого котелок варит…

– Даже если он не прямой наследник, – вставила нянюшка Ягг.

– …призрак старого короля упокоился с миром, была отличная коронация, и кое-кто из нас раздобыл кружки, на которые не имел права, ведь они предназначены только для детишек, и в целом все гораздо лучше, чем мы рассчитывали. Вот что я утверждаю. Не забивай себе голову всякими «должно быть» или «может быть». Важно совсем не это.

– Но он не настоящий король!

– Однако мог им стать, – ответила нянюшка.

– Но вы только что сказали…

– Кто знает? Покойная королева не слишком хорошо умела считать. В любом случае он не знает, что не королевских кровей.

– Ты же ему не скажешь? – спросила госпожа Ветровоск.

Маграт посмотрела на спрятавшуюся за облаками луну.

– Нет.

– Вот и хорошо, – подытожила матушка. – Взгляни на это с другой стороны. Всякая династия с кого-то начинается. Отчего бы не с него? Он вроде весьма серьезно настроен, чем не могли похвастать его предшественники. Вполне подходящий кандидат.

Маграт поняла, что проиграла спор. С госпожой Ветровоск вы всегда проиграете, весь вопрос – как.

– Вы обе меня удивили, правда, – призналась Маграт. – Вы же ведьмы. Должны заботиться о таких вещах, как правда, традиции, судьба. Не так ли?

– Вот тут ты ошибаешься, – ответила матушка. – Судьба действительно важна, но когда люди пытаются ей следовать, то заходят не туда. Она всегда в другой стороне.

– Гулящая девка эта судьба, – согласилась нянюшка.

Госпожа Ветровоск выразительно посмотрела на подругу.

– В конце концов, ты же не думала, что жизнь ведьмы легкая штука?

– Я учусь, – ответил Маграт. Она посмотрела через болото, где на горизонте занимался рассвет. – Наверное, мне пора. Уже светает.

– Я тоже пойду, – сказала нянюшка Ягг. – Наша Ширл вечно ворчит, если меня нет дома, когда она приходит готовить завтрак.

Матушка аккуратно затоптала остатки костра.

– Когда мы снова соберемся все втроем? Хм?

Ведьмы робко переглянулись.

– Я следующий месяц слегка занята, – повинилась нянюшка. – Дни рождения и все такое. С этой суматохой столько дел накопилось. Ну знаете. Еще и о призраках надо заботиться.

– Я думала, ты отослала их обратно в замок, – заметила матушка.

– Они не захотели уходить, – туманно ответила нянюшка Ягг. – Честно говоря, я к ним уже привыкла. По вечерам одной не сидеть. Они теперь почти не вопят.

– Мило, – сказала матушка. – А ты, Маграт?

– В это время года всегда так много работы, не находите? – ответила та.

– Точно, – вежливо согласилась госпожа Ветровоск. – Что толку постоянно связывать себя обязательствами? Давайте просто оставим вопрос открытым?

Ведьмы кивнули. А когда новый день пролился на землю, каждая, в своих заботах, пошла домой[23].

Примечания

1

Крякнуть – это то же, что «выпить», только по большей части расплескать.

2

В чем бы оно ни заключалось. Никто так и не удосужился объяснить герцогу суть. Но таковое, в представлении Флема, непременно имелось у любого средневекового лорда и требовало регулярных упражнений. Вроде дрессуры большого лохматого пса. Герцог твердо намеревался обзавестись этим самым правом и как следует им пользоваться.

3

Написанные волшебниками, что хранили целибат, и которых ближе к четырем часам утра посещали довольно забавные идеи.

4

Она ничего не делала, просто загадочно улыбалась ему каждый раз, как видела в деревне. Три недели спустя он не выдержал и покончил с жизнью; хотя скорее покончил с прошлой жизнью – прошел через весь континент, исправился и больше не возвращался домой.

5

К сожалению, все непечатные.

6

Дурностай – это небольшой черно-белый пушной зверек, широко известный благодаря своей шкурке. Их можно назвать более осторожными родичами леммингов; дурностаи бросаются вниз только с небольших камней.

7

И помогало. Лекарства ведьм практически всегда работали, независимо от того, каким образом попадали к страждущему.

8

Ужасное оскорбление для гнома, однако здесь используется в качестве ласкового обращения. Переводится как «украшение для газона».

9

Условно говоря.

10

Кто-то же должен был это сделать. Вот нужен вам глаз тритона, чудесно, но какого – обычного, в крапинку или гребнистого? И который глаз? А тапиока не подойдет? Если заменить белок, заклинание а) сработает б) не сработает или в) растопит дно котла? Любопытство тетушки Вемпер в таких вопросах было безграничным и ненасытным. Почти ненасытным. Похоже, оно наконец насытилось в ее последнем полете, когда ведьма решила проверить, выдержит ли метла, если прямо в воздухе начать выдергивать из нее прутья. Согласно показаниям небольшого черного ворона, которого она держала как бортовой регистратор, – практически с гарантией нет.

11

Ведьмы никогда не делают реверансы.

12

Никто понятия не имеет, почему мужчины норовят сказать подобные вещи. Вот теперь он в любую минуту еще прибавит, мол, ему нравятся девушки с норовом.

13

И ведь так всегда происходит. Никто не видит, как они приезжают. Самое логичное объяснение – это что в стандартный комплект франшизы входят киоск, бумажный колпак и небольшая машина времени на газе.

14

Вероятно, это была первая попытка дозаправки метлы в воздухе.

15

Намек на сюжетный ход из фильма «Машина времени» (1960). (Прим. ред.)

16

Тут может понадобиться пояснение. Библиотекарь магической библиотеки Незримого Университета, главного учебного заведения волшебников, несколькими годами ранее в результате несчастного случая в этой явно склонной к случайностям академии превратился в орангутанга и с тех пор упрямо сопротивлялся попыткам вернуть ему человеческий облик. Благодаря длинным рукам и цепким пальцам стало куда легче добираться до верхних полок, да и жизнь обезьяны в целом не отягощена всяческими душевными терзаниями. Вдобавок библиотекарь выяснил, что новое тело пусть и похоже на наполненный водой бурдюк, зато в три раза сильнее и вдвое ловчее прежнего.

17

Тени – древняя часть Анк-Морпорка, самая неприятная и опасная часть города. Неизменно очаровывает туристов.

18

Знаменитая система лицензированного криминала Анк-Морпорка многим обязана нынешнему патрицию лорду Ветинари. Он рассудил, что единственный способ контролировать город с миллионным населением – это признать различные банды и гильдии грабителей, дать им профессиональный статус, пригласить лидеров на обед, установить приемлемый уровень уличной преступности и затем привлечь лидеров гильдии к ответственности за его исполнение под страхом лишения новых гражданских прав наряду с крупными областями их шкур. Это сработало. Как выяснилось, из преступников вышли очень хорошие силы правопорядка; например, несанкционированные грабители вскоре обнаружили, что вместо ночи в камерах они теперь могут провести вечность на дне реки.

Однако существовала проблема сбора статистики по преступности, поэтому возникла сложная система составления ежегодного бюджета, списков и пособий, чтобы убедиться, что а) члены зарабатывают на достойную жизнь и б) ни один гражданин не был ограблен или подвергся нападению более согласованного количества раз. Многие предусмотрительные граждане стали договариваться о приемлемом минимуме краж, нападений и т. д., например чтобы их грабили только в начале финансового года, в уединении и комфорте собственного дома и, таким образом, могли спокойно ходить по улицам все остальное время. Реформа прошла очень мирно и эффективно, еще раз продемонстрировав, что по сравнению с патрицием Анка Макиавелли – жалкий лавочник.

19

В разных странах, городах и областях Диска разные системы летосчисления. Когда на участке в сто квадратных миль один и тот же год считается Годом Мелкой Летучей Мыши, Годом Предосудительной Обезьяны, Годом Рыскающего Облака, Годом Тучных Коров и Годом Умных Жеребцов; когда есть минимум девять разных систем, где отсчет времени ведется со дня рождения, смерти или коронации какого-либо монарха или пророка или просто от важного события (Например, в теократии За-Лунь время отсчитывают не вперед, а назад. Никто не знает почему, но, пожалуй, лучше не ворошить эту историю.); когда везде разное количество месяцев, у кого-то нет деления на недели, а кто-то и дня не признает, – в таких условиях лишь одно можно сказать наверняка: хороший секс всегда слишком быстро заканчивается. (Разумеется, это мнение разделяют все, кроме племени забинго, обитающего в Великом Нефе.)

20

Внимательный наблюдатель уже догадался: поплохело старейшине потому, что там уже сидел король. А не потому, что невежа на голубом глазу ляпнул «начинает начинаться». Хотя и за это стоило.

21

Как в Богноре.

22

Вернее, следил за погрузкой. Физическая помощь представлялась затруднительной, так как накануне гном на чем-то поскользнулся и сломал ногу.

23

Существует учение, которое утверждает, будто ведьмы и волшебники никогда не приходят домой. На самом деле ничего подобного.

Content

Терри Пратчетт
Вещие сестрички

Примечания